Дворец Душ — величественное строение, расположенное посреди другой реальности. Наверное, он — единственный объект, который можно встретить в том весьма странном и доселе неизученном мире. Что там находится ещё? В том-то и дело, что ничего. Бесплотная, непостижимая пустота, поглотившая окружающее пространство. Никаких полей, лугов, садов — просто ничего, бесконечность, туман, обратной дороги из которого не существует.

Казалось бы, нам, обыкновенным людям, живущим в обычном мире, попасть в это странное местечко невозможно никоим образом, ведь, даже умирая, мы остаёмся в землях, принадлежащих исключительно нашему измерению. О попадании в другие реальности мало кто заводит речь. Если даже такое случается, подобных людей обычно не относят к разряду «нормальных», по крайней мере, таких, чьи взгляды не противоречат обыденным общественным установкам.

Но представим, что другие реальности существуют, и, скорее всего, их невероятное множество. Вот только с жизнями людей тесно связана лишь одна из них, в которой нескольким представителям человечества, на самом деле, уже довелось побывать. И это, собственно, и есть загадочное измерение, в котором находится Дворец Душ. Это место очень зловещее, но, невзирая ни на что, его таинственное великолепие способно поразить любого.

Во Дворце Душ множество комнат. В некоторых из них можно обнаружить неведомые объекты или даже каких-нибудь живых существ, однако большая часть этих помещений, как и вся реальность, наполнена лишь пустотой. Ничем не заполненное пространство, несомненно, пугает редких путников, но в то же время манит их в свои неизведанные дали, окутанные туманом бесконечности. У странников возникает желание идти дальше и, несмотря ни на что, покорить эти бескрайние просторы.

Однако для людей самой значимой является лишь одна комната Дворца Душ. Объекты, которые в ней расположены, вершат человеческие судьбы. Именно от них зависит множество людских жизней. Именно они способны порождать в мире различные изменения, влияющие на существование человечества.

Эти объекты — многочисленные Звёзды, которые, соединяясь друг с другом, образуют чудесное полотно, завораживающее любого одним только своим видом. Каждая из них представляет собой жизнь определённого человека. Если светило гаснет, человек, которому оно принадлежит, сразу же умирает.

А померкнуть Звезда может лишь потому, что на неё нападает какой-либо из монстров, представляющих собой болезни, катастрофы и всяческие несчастья. Жуткие создания поедают Звёзды, делая это или постепенно, или, если того требует их призвание, заглатывая сразу. От них ни скрыться, ни защититься. Кроме того, чудовищ необычайно много. Хотя, некоторых из них можно уничтожить, что, впрочем, сделать крайне трудно. Для этого умирающему нужно искренне желать, чтобы монстр, поедающий его Звезду, больше ни на кого не нападал. Если Души — именно так называют себя верховные правители Дворца — услышат просьбу человека, они могут помочь её осуществить, отправив его после смерти во Дворец и дав ему возможность расправиться с соответствующим монстром. При этом, стоит заметить, человек никоим образом не сможет повлиять на других существ подобного вида. Он уничтожит лишь то чудовище, которое поедало его Звезду.

Такие порядки царили во Дворце Душ всегда, ещё с древних времён. Однако всё смог изменить лишь один день. А случилось это тогда, когда Души, по-видимому, решившие провести своеобразный эксперимент, доверили Звёзды человеку. Убийца Звёзд — такое призвание Души дали властителю — получил возможность просто гасить судьбоносные светила. Однако, если Звезда меркла, умирал и её обладатель. Убийца Звёзд просто касался светила, приказывая ему погаснуть, — и Звезда растворялась в пустоте, унося вместе с собой жизнь определённого человека.

Помимо этого, повелитель жизней ещё и обрёл власть над чудовищами. По его велению монстры набрасывались на несчастные Звёзды, начиная их поедать. Несмотря на то, что у чудовищ оставалась прежняя свобода выбора, ослушиваться указаний Убийцы Звёзд они не имели права.

Тогда, помимо естественных смертей, в мире стали фиксироваться кончины, вызванные неизвестной, как поначалу считали люди, причиной; численность населения начала стремительно сокращаться.

Позже человечеству удалось каким-то образом узнать псевдоним главного виновника, но вот о способе, которым он действовал, не смог выведать никто.

Однако властвовать Убийце Звёзд удалось всего лишь три месяца. Неожиданно случилось событие, в результате которого повелитель жизней потерял все свои возможности, отправившись отбывать наказание в одной из комнат Дворца Душ.

Несмотря на то, что Убийца Звёзд властвовал недолго, он, азартный и равнодушный к чужому горю, совершил множество ужасных дел, которые, по идее, ему творить не полагалось. Он забрал огромное количество человеческих жизней, уничтожив множество Звёзд. И теперь, спустя год после свержения властителя, Звёзды, внезапно решившие пойти против всяких порядков, разъярились. Началось страшное и поистине разрушительное явление — Гнев Звёзд…

Стоял обыкновенный зимний день. Небо, тёмное и тяжёлое, было заволочено плотной завесой туч. Робкие солнечные лучи, периодически прорывая преграду, несмело заглядывали в полупустую комнату, пробегая по немногочисленной мебели. Но несмотря на это, погода оставалась пасмурной и, по-видимому, не собиралась меняться в ближайшие дни.

Одинокая девушка сидела на невзрачной, потёртой от времени кровати и шила. Каждый шов она старалась делать как можно более аккуратным, но, так как профессионалом в этом деле не являлась, периодически допускала и огрехи. Некоторые стежки выходили неровными, и особенно досадным было то, что такие оплошности обычно становились заметными лишь по окончании работы над изделием. Когда очередной наряд, казалось, уже находился в состоянии полной готовности, девушка, принимавшаяся осматривать вещь, непременно обнаруживала какие-то недостатки. Возможно, они и не выглядели слишком броскими, однако совсем не нравились начинающей швее.

Впрочем, ни о какой работе, связанной с шитьем, девушка не задумывалась. Ей пришлось полюбить это дело только потому, что другого способа обзавестись парочкой новых нарядов она не находила. Её семья жила слишком бедно. Конечно, пропитанием они себя обеспечить могли, однако что-то большее не позволяли, даже если сильно того хотели. И во всём была вина не только ограниченного бюджета, а ещё и отцовских наказов. Глава семьи запрещал жене, давно потерявшей интерес к обновкам, и дочери, у которой всё же периодически возникали мысли о новой одежде, покупать какие-либо вещи. Немногочисленные деньги мужчина забирал себе. Никто не знал, что он в конечном итоге на них приобретал, но, скорее всего, ничего действительно полезного. Ведь у него не было ни целей, ни интересов; мужчина ничего не хотел от жизни, считая её чем-то пустым и совершенно бессмысленным. Жена и дочь, в свою очередь, также разделяли его мнение.

А раньше всё было иначе. Когда-то семья Колдвелл состояла из достаточно обеспеченных, заинтересованных жизнью людей.

Роуз Колдвелл, в прошлом очень дружелюбная и открытая женщина, работала в банке. С карьерой у неё всё складывалось замечательно, да и в личной жизни проблем не намечалось. Она очень любила свою семью, стараясь проводить с ними как можно больше времени и делая всё, чтобы её муж и дочь радовались своему существованию. Также у Роуз было много друзей, большая часть из которых являлась такими же светлыми, общительными людьми, как и она сама. Они часто посещали дом Колдвеллов, периодически преподнося тем какие-нибудь приятные сюрпризы.

Помимо этого, Роуз любила животных, в особенности кошек. Несмотря на свой возраст, женщина продолжала мечтать о котёнке и очень просила мужа, чтобы тот однажды подарил ей этого милого питомца.

В свободное время женщина обычно читала, занималась рукоделием или, если у неё было подходящее настроение, посещала спортзал, чтобы подправить некоторые изъяны в фигуре. Роуз тщательно следила за собственной внешностью и выглядела весьма неплохо, даже когда не наносила на себя макияж, что, безусловно, также давало ей мотивацию к жизни и самосовершенствованию. Но несмотря на это, женщина была очень ранимой, и любое оскорбление, направленное в её сторону, могло повергнуть Роуз в глубоко подавленное состояние. В такие моменты она, казалось, становилась совершенно другим человеком, не похожим на себя. Женщина переставала интересоваться миром и событиями, которые в нём происходили. Бывало даже такое, что она, всегда тщательно следившая за собственной внешностью, запускала себя. Однако подобное обычно быстро проходило, и через несколько дней, проведённых в раздумьях, Роуз возвращалась к прежнему образу жизни. По крайней мере, так было раньше…

Томас Колдвелл, в отличие от своей мечтательной и, наверное, немного наивной жены, старался жить реальностью. Он не строил красивых грёз, однако, наслаждаясь собственной жизнью, практически не задумывался о жестокости сего мира. Мужчину устраивала его семья, работа, связанная с инженерией, жильё — а ни в чём большем он, по его мнению, особо и не нуждался. Счастливым Томас не называл себя никогда, но и среди несчастных не числился. Он любил мир, невзирая ни на что; мужчине нравилось жить, и от всего, что происходило с ним, он пытался получить какое-то удовольствие. Как и Роуз, главной жизненной ценностью Томас считал семью, которую горячо любил и ради которой порой даже шёл на жертвы. Друзей у мужчины было немного, но всеми ими он очень дорожил.

Свободное время Томас, интересовавшийся здоровым образом жизни, посвящал спортивным занятиям или каким-нибудь активным увлечениям. К примеру, одно время мужчина сильно увлекался футболом, и его семье приходилось часто посещать вместе с ним различные матчи. Также мужчина нередко водил жену и дочь на всяческие концерты, периодически проходившие в их уютном городке. И это даже не потому, что ему нравился определённый вид музыки. Томас слушал практически всё, независимо от жанра и исполнителя, и совершенно не понимал насмешек над каким-либо видом музыкального искусства. Ну и, конечно, он старался как можно больше общаться с семьёй и считал концерты одним из лучших вариантов совместного времяпровождения.

Несмотря на то, что мужчина очень любил жену и дочь, из-за его вспыльчивого характера они часто ссорились, что порой приводило к весьма неприятным последствиям. К примеру, однажды Роуз, задетая слишком резкой фразой мужа, хотела уйти из дома — по крайней мере, тон, которым она это заявила, звучал вполне серьёзно. Но, к счастью, тогда всё обошлось, а супруги помирились и вновь зажили так, как прежде.

Взяться за ум старших Колдвеллов заставила их дочь Эмма, которая жутко не любила, когда её родители ссорились. В детстве девочка обладала достаточно мягким и совершенно не упрямым характером. Но несмотря на это, Эмме порой удавалось убедить родителей, что, совершая тот или иной поступок, они ошибались.

Девочка всегда была достаточно тихой и скромной и, кроме того, искренне ненавидела конфликты. Даже если того требовала ситуация, Эмма пыталась всячески избежать ссоры, стараясь решить проблему исключительно мирным путём. В отличие от родителей, Колдвелл-младшая крайне редко демонстрировала публике свои эмоции, переживая всё в себе. Впрочем, веских поводов для стенаний раньше у неё никогда не было. Девочку всегда устраивала её достаточно спокойная, но в то же время наполненная счастливыми моментами жизнь, семья, любившая её больше всего на свете, друзья, которых у Эммы было достаточно много. Несмотря на то, что душой компании девочка себя никогда не считала, ей нередко удавалось находить людей, с которыми она чувствовала себя уютно.

Как и отец, Эмма не была мечтательницей, а наоборот, старалась жить реальностью. Но тем не менее ей нравилась собственная жизнь, и менять что-либо в ней она не желала.

Главным своим увлечением раньше Эмма считала балет, которым с огромным удовольствием занималась вместе с лучшей подругой. Также девочка любила читать, неплохо рисовала и, когда улучала свободную минуту, рукодельничала вместе с матерью, создавая милые и приятные на вид вещицы.

Невзирая на то, что Эмма не строила светлых мечтаний, её вполне можно было назвать жизнерадостной, весёлой, полной энергии. Главной жизненной ценностью девочка также считала семью, и потому она очень хотела, чтобы её родители всегда чувствовали себя счастливыми.

Но два года назад, когда Эмме было восемнадцать лет, Томас заинтересовался азартными играми. Они втянули его в разрушительный процесс, захлестнув мужчину с головой. Постепенно он, ранее стремившийся жить, потерял все цели, все интересы, полностью отдавшись в плен карточных игр. Томас играл, абсолютно не задумываясь о последствиях. И ничто: даже многочисленные уговоры, мольбы и слёзы жены — не могло его остановить. Сначала мужчина потерял работу, затем — деньги, а после — и жильё. Несмотря на это, Роуз, искренне переживавшая за дальнейшую судьбу мужа, не бросила Томаса. Она из последних сил пыталась что-то изменить, однако, поддавшись отчаянию, тоже бросила абсолютно всё, в том числе и работу, и друзей. Женщину охватила полнейшая апатия, и, потеряв интерес к жизни, она решила отдаться судьбе.

Лишившись всего, Томас наконец остановился. Колдвеллы были вынуждены отправиться в деревню и поселиться в доме его покойной матери, не отличавшемся роскошью или богатством. Томас устроился на работу сторожем, Эмма — свинаркой, а Роуз, начавшая считать дни до собственной смерти, решила оставаться дома.

Эмма Колдвелл сидела в комнате, которую ей выделили родители, шила и размышляла. У девушки был выходной, который она, как и всегда, решила посвятить себе и собственными мыслям. Эмма, жившая лишь реальностью, ни о чём не мечтала, но любила вспоминать светлое, наполненное радостными мгновениями прошлое — это её хоть немного отвлекало от серой действительности.

Казалось, в моменты, когда девушка погружалась в свои мысли, она уносилась на далёкий остров, расположенный посреди безбрежных вод, овеянных туманом времени. Эмма странствовала по тропам собственного прошлого, с грустной улыбкой вспоминая чудесные моменты, какие переполняли её жизнь прежде. Счастье, мимолётное и совершенно эфемерное, унеслось вместе с детскими годами. Оно осталось где-то очень далеко, там, куда не ходили корабли, не летали самолёты…

И вот девушка снова находилась наедине со своими невесёлыми мыслями. Вновь перед её глазами возникал расплывчатый образ миловидной девчушки с прямыми каштановыми волосами, развевающимися от порывов ветра, горящими зелёными глазами, маленьким аккуратным носом и ровными губами, играющими задорной улыбкой. Девочка смеялась, а Эмма, представляя её, лишь с грустью вздыхала. Девушка осознавала, что прошлое уже не вернуть и другой жизни у неё не будет, как бы она того ни желала.

Но вот Эмма случайно уколола палец, что заставило её невольно вернуться в настоящее.

Девушка огляделась по сторонам. Безусловно, за время, которое она провела в воспоминаниях, ничего не изменилось. Эмма по-прежнему сидела в неуютной спальне, в которой когда-то давно, в молодости, её бабушка, весьма непостоянная женщина, спала с различными мужчинами.

По причине того, что ничем другим, кроме разгульства, женщина в этих стенах не занималась, комната была обставлена достаточно скромно. Возможно, что когда-то в ней стояло чуть больше мебели, однако со временем женщина, к слову, так и не нашедшая себе постоянного мужа, перетащила аксессуары в прочие комнаты.

Теперь спальня выглядела полупустой. На стенах до сих пор оставались старые, выцветшие и местами отклеившиеся обои. Шкаф был всего лишь один, сделанный из весьма дешёвого сорта дерева, и стоял он по левую сторону от входа. Посреди помещения, рядом с кроватью, находился небольшой столик, уставленный всякими мелочами, — на нём Эмма обычно хранила швейные принадлежности. Кровать же, на которой спала девушка, располагалась около стола и, стоит заметить, была в отвратительном состоянии. Потёртая, грязная, со слегка подломившимися ножками, она отталкивала от себя одним лишь своим видом.

Но Эмме было всё равно. Девушка уже давно не чувствовала того отвращения к этому дому, которое возникло у неё при въезде. А свою личную комнату Колдвелл-младшая так и вовсе считала сродни роскоши, о какой ей, конечно, уже давно пришлось позабыть.

В очередной раз осмотрев стены, Эмма встала с кровати и, убрав швейные принадлежности, подошла к окну. Мимолётно взглянув на заснеженные окрестности и, разумеется, не обнаружив абсолютно ничего интересного, девушка решила вновь перебрать старые бабушкины наряды. Их перешиванием она, собственно, и занималась в свободное от работы время, чтобы хоть как-то скрасить свою серую и однообразную жизнь.

Но только Эмма занялась поиском нового материала, как в комнату вбежала её мать, заставив дочь отвлечься. Женщина, в последнее время выглядевшая абсолютно равнодушной, была определённо чем-то напугана, и это несколько смутило Эмму.

— Что-то случилось? — спросила девушка тихим, лишённым эмоций голосом.

— Да, кажется, я слышу голоса… Они доносятся из нашей с твоим отцом спальни. Их много, они зовут меня.

— Может, отец вернулся с работы и кого-нибудь привёл?

— Нет. Он ещё работает.

— Хорошо, я проверю, что там.

— Нет, подожди. Прислушайся. Кажется, они не только там, но и здесь… Они всюду!

На некоторое время Эмма и Роуз замолчали, прислушались к звукам. Но всё было тихо. Не слышалось абсолютно ничего, что бы могло вызвать подозрения, однако женщина, которая, казалось, действительно улавливала какие-то звуки, становилась всё более беспокойной.

— Ну что? Слышишь их? — спросила она, хватая со стола ножницы, чтобы, вероятно, обороняться от неведомого врага.

— Нет, — ответила Эмма всё тем же безэмоциональным голосом.

Девушка действительно ничего не слышала. И её, разучившуюся чему-то удивляться, не особо волновало, придумывала мать или нет. Однако какая-то искорка былого любопытства, ещё не успевшая окончательно угаснуть, вероятно, всё же зажглась в тот момент внутри Эммы.

Этот день, как и предыдущий, не отметился ничем знаменательным. Погода по-прежнему стояла пасмурная, отражая таким образом настроение людей, населявших деревню. Небо подернулось плотной завесой, состоявшей из косматых туч, а деревья, утопавшие в сугробах, расставили свои корявые ветви, загораживая проход и заставляя всякого, кто проходил мимо них, разражаться потоком возмущений. На земле в некоторых местах безжизненной массой лежал снег, сверкавший под игрой солнечных лучей, что невесомыми нитями оплетали окружающее пространство.

Эмма, настроение которой по-прежнему оставалось на нуле, неспешно двигалась вдоль одной из деревенских улочек, что располагалась неподалёку от её «любимой» работы. Необычное безлюдье не могло не радовать Эмму, ведь у неё совершенно не было желания попадаться кому-либо на глаза в таком нелицеприятном виде.

На окружающую природу девушка также не смотрела, так как интерес к ней давно угас в её иссохшей душе, а вдохновение покинуло её так же быстро, как и мимолётное счастье, в которое раньше Эмма, возможно, была способна верить. Возможно ли? Она и сама уже не понимала, но твёрдо знала, что, полагая о существовании искреннего счастья, проявляла невероятную наивность.

Мрачная красота, окружавшая девушку со всех сторон, казалась ей не более, чем обыденной картиной, какую рисовала природа, обделённая богатой фантазией. Её беспокоили только мысли о предстоящем рабочем дне, который должен был выдаться не слишком лёгким.

Работа уже давно не вызывала у Эммы отвращения. Поначалу она, конечно, пыталась её бросить, но потом, поняв, что другого выхода нет, смирилась и просто покорно работала, безукоризненно выполняя свои обязанности, как это и полагалось обыкновенной свинарке, не отличавшейся богатством. О своих бывших знакомых и мнении, которое они могли составить, встретив её в таком виде и за такой профессией, она также не думала. Контакт с ними был давно потерян, а значит, все они обратились таким же красивым и поистине недосягаемым прошлым, как и её прежняя жизнь — девушка это чётко осознавала.

Добравшись до фермы и получив указание от её кичливого хозяина — единственного богатого человека во всей деревне — Эмма спокойно принялась за неэстетичную работу. Она снова ухаживала за обрюзгшими свиньями, нагло обращавшими в её сторону свои крохотные глазки.

Этим животным было всё равно, как себя чувствовала свинарка, работая с ними. Главное — вожделенная еда, которую она держала в своих замёрзших руках. А до остального им не было никакого дела, да и быть не могло, в связи с их животным происхождением. Ими двигали лишь инстинкты.

Между тем отвратительный запах щекотал ноздри Эммы, заставляя её невольно морщиться, но, занятая работой, она старалась игнорировать такие мелочи, являвшиеся вполне естественными процессами внутри грязных свиных клеток. Дел предстояло немало, а значит, не следовало отвлекаться, а тем более, если речь шла о такой ерунде.

Время тянулось до жути медленно, привычные часы, казалось, длились гораздо дольше, чем полагалось, а работы всё не убавлялось, как ничего не менялось и вокруг. Всё те же животные, прозябавшие в тесных клетках, те же лица, лишённые жизненного огонька, те же унылые пейзажи, один вид которых навевал смертельную скуку — всё это по-прежнему состояло весьма скудное окружение молодой свинарки.

Однако Эмма не собиралась что-то менять. Её всё устраивало, а какие-либо изменения могли привести лишь к худшему, ведь папа, увлёкшийся небезынтересными играми, когда-то тоже стремился к изменениям. А чего добился?

«Лучшего уже не будет, а худшего нам не нужно», — Эмма нередко ловила себя на подобных мыслях, и каждый раз осознавала, что всё действительно так, что предположение, вступившее в роль её жизненного девиза, правдиво.

Думая так, Эмма покорно продолжала свою работу, не глядя на время, стараясь игнорировать всё, что могло её отвлечь.

Но одному человеку, появившемуся совершенно внезапно, всё же удалось прервать её интенсивный процесс. И им оказался не кто иной, как сын хозяина фермы. Этот человек, гордость и наглость которого не имела предела, безумно любил обхаживать бедных работников, бросая в их сторону разного вида колкости, обыкновенно связанные с материальным достатком. Ведь за это его никогда не наказывали, так как бедняки, которых он упорно оскорблял, попросту боялись лишиться работы, а горячо любимый отец вполне одобрял все его действия, не считая их чем-то противоестественным или неприличным.

Подобравшись к свиным клеткам, юноша, обладавший достаточно слащавой внешностью, громко окликнул Эмму, занятую напряжённой работой. Сразу отвлёкшись, та перевела взгляд в его сторону.

На нежелательном посетителе красовалась новая куртка, обшитая дорогим мехом, и шапка, явно приобретённая в недешёвом магазине. На лице юноши играла злорадная ухмылка, а его глаза горели, словно какая-то давняя мечта, какую он, возможно, лелеял с самых детских лет, внезапно стала явью.

Впрочем, последнее отчасти было правдой, так как парень просто до безумия жаждал над кем-то поглумиться, втоптав в грязь какого-нибудь кроткого бедняка. Это доставило бы ему массу удовольствия.

— Эй, ты там за всеми свиньями убрала? — крикнул он, приблизившись к свинарке и намеренно скорчив мерзкую гримасу, демонстрирующую жуткое отвращение.

— Да, — равнодушно откликнулась Эмма, которую совершенно не волновали намерения обидчика. Её уже давно не задевали никакие, даже самые серьёзные оскорбления, а неумелые шуточки, небрежно брошенные в её сторону во время работы, и подавно не вызывали у неё никакой эмоциональной отдачи.

— Молодец! А то я уже начал беспокоиться за свиней, которым приходится сидеть в грязи…

— Не беспокойся, с ними всё в порядке, — заверила его Эмма, уже было двинувшись в сторону клеток, чтобы продолжить работу. Однако юноша, заметивший, что его колкость не принесла успеха, решил попытать удачу во второй раз, вновь окликнув свинарку своим тонковатым голосом, звучавшим весьма противно:

— А я вчера так осчастливил свою девушку! Купил ей великолепное кольцо с бриллиантом, как она любит. Она просто прыгала от счастья, представляешь? Хотя, ты не представляешь. Тебе ведь таких никто не дарит. Тебе, наверное, такое даже и не снится. Верно?

— А я и не нуждаюсь в такой роскоши, — откликнулась Эмма всё тем же невозмутимым тоном, теперь обращаясь скорее к свиньям, дарившим ей свои любопытные взгляды, чем к невежливому молодому человеку, упорно пытавшемуся задеть её своими несодержательными речами.

— И вправду. Ты же — всего лишь грязная нищая, ухаживающая за свиньями. А таких красавиц, как моя девушка, еще поискать нужно. Она — королева.

Как же наивно, однако, он мыслил, полагая, что своими словами задевал одинокую свинарку, возившуюся с грязными животными. Эмме не было абсолютно никакого дела до жизни этого непорядочного юноши, а тем более — до его невероятно красивой девушки, обожавшей бриллианты. Несмотря на то, что Колдвелл, самооценка которой уже давно успела упасть до самой низкой отметки, безоговорочно соглашалась со всеми словами обидчика, её они никоим образом не оскорбляли, а всего лишь служили ей напоминанием о той чудесной жизни, что давно прошла, навеки почив в густом тумане прошлого.

В то время как другие девушки её возраста учились в престижных университетах, собирая поклонников и получая от них множество дорогих подарков, Эмма возилась в свиных клетках, довольствуясь мизерной зарплатой. Жизнь девушки рухнула, и потому ничего из того, что с ней происходило, её не беспокоило. А напрасные попытки богача раздразнить её фактами из своей жизни она воспринимала как глупые детские дразнилки — и ничего более того. Глупые и совершенно бессмысленные, как и мир, взиравший на неё со всех сторон своими витиеватыми переплетениями улиц и нескончаемой чередой неприятностей, конца которым уж и не видать.

Вернувшись домой, Эмма привела себя в порядок после грязной работы и, не став долго раздумывать, принялась за любимое занятие — переделывание бабушкиных платьев, пропитавшихся запахом затхлости.

Её мама между тем сидела в гостиной и, по-видимому, всё ещё слыша голоса, готовилась к чему-то чрезвычайно важному.

Пронзительный голос матери, неожиданно послышавшийся около самого уха Эммы, в клочья разорвал картину, которую нарисовало её воображение во время сна. Девушка открыла глаза и, оглядев комнату непонимающим взором, тщетно попыталась понять причину столь странного поведения матери. Но не вышло.

Роуз же, одолеваемая неведомой манией, шептала что-то срывающимся голосом, отчаянно пытаясь изгнать кого-то из их дома, предпринимая для этого всё, на что только она была способна, но не получая никакого результата.

— Эмма, Эмма, просыпайся, умоляю, помоги мне! Я вижу, там кто-то есть! Он зовёт меня.

— Где? — сонным голосом спросила Эмма, совершенно не вникая в смысл происходящего. В её голове, окончательно не отошедшей ото сна, всё путалось, а глаза сами собой закрывались, словно жаждя вернуть девушку в прелестный мир грёз, из которого её так бесцеремонно изгнали.

— Около шкафа. Вглядись, — практически на последнем вздохе проговорила Роуз, сжав руку дочери до такой степени, что та почувствовала лёгкую боль. Но виду не подала.

Окончательно пробудившись, Эмма вгляделась в расплывающиеся в темноте контуры предметов, уставляющих комнату, однако ничего подозрительного в этих мутных силуэтах ей обнаружить не удалось. Всё было как всегда. До жути обычно, неинтересно и бессмысленно.

— Может, тебе просто показалось? — предположила Эмма, в душе желавшая, чтобы мама покинула комнату, дав ей возможность ещё хоть немного поспать. Ведь рабочий день предстоял не из лёгких, а значит, тратить время, предназначавшееся для отдыха, на бесполезные поиски каких-то эфемерных мистических объектов было крайне глупо.

— Нет, — настолько уверенно, насколько она ещё была способна говорить, откликнулась Роуз, пытаясь справиться с подступающим приступом безрассудной паники.

— Давай включим свет.

— Не надо! — испуганно одёрнула дочь Роуз. — Мы ведь можем разбудить Томаса. Я не хочу, чтобы он это знал и видел, — на последних словах её голос как-то особенно дрогнул — казалось, женщина вот-вот расплачется.

— Хорошо, тогда я сейчас подойду к шкафу и проверю. Я не боюсь, что со мной что-то случится, ведь моё действие так же абсурдно, как и твои предположения.

Эмма, понявшая, что поспать уже не получится, рывком встала с неуютного ложа и уверенным шагом направилась к злополучному шкафу. Девушку абсолютно не пугала перспектива возможного происшествия, а значит, её не пугало ничто, и она готова была идти на любые, даже самые безрассудные с точки зрения логики поступки.

Мать, поначалу не осознавшая, на что пошла её дочь, некоторое время стояла у кровати Эммы, глядя в темноту невидящими глазами, и только потом, догадавшись, в страхе кинулась к девушке, норовя её остановить. Но уже было поздно. Эмма приблизилась к шкафу…

Некоторое время девушка просто стояла на месте, пытаясь услышать, почувствовать то, существование чего ей столь упорно доказывала мать. Но сколько она ни старалась, ей ничего выяснить не удалось, ибо всё оставалось таким же, как и в момент её пробуждения, как и в момент их прибытия в этот гадкий дом, как и в моменты, когда её бабушка приводила в эти стены своих многочисленных любовников. И лишь Роуз Колдвелл, по-прежнему что-то чувствовавшая, неотрывно смотрела в одну точку, о месте нахождения которой Эмма не имела понятия и не собиралась узнавать.

Окончательно убедившись в правильности собственных догадок, Колдвелл-младшая отошла от шкафа, вернувшись к шепчущей бессвязные фразы матери. Несмотря на то, что девушка, практически потерявшая возможность чувствовать, не испытывала абсолютно никаких эмоций, состояние мамы всё же несколько её смущало. Может, она всё это просто придумывала? Или напрасно пыталась чем-то заинтересовать себя и дочь? Впрочем, не важно. Всё равно информация, которую она доносила до дочери, не имела смысла, а значит, и разбираться в ней не следовало.

— Неужели ты и вправду ничего не слышишь? — отрешённо прошептала мать, с опаской отдаляясь от зловещего шкафа, словно малое дитя, мучившееся от проделок собственного воображения после страшной сказки на ночь.

— Нет.

— Ладно, я пойду в свою комнату и попробую уснуть. Только следи, чтобы оно не набросилось на тебя…

Сделав нерешительный шаг, женщина осторожно двинулась в сторону выхода из комнаты, затем остановилась, мимолётно кинув взгляд на шкаф, и, убедившись, что неведомое существо не погналось за ней, покинула спальню, оставив дочь в одиночестве.

Эмма, уже не испытывавшая сонливости, ненадолго углубилась в раздумья. Она решительно не понимала причину странного поведения матери, не желала её выяснять, но в то же время опасалась, как бы Роуз совсем не угодила в цепкие лапы всепоглощающего безумия. Впрочем, было ли что-то экстраординарное в сумасшествии, так близко подкравшемся к несчастной женщине? В том-то и дело, что нет… Мир давно померк в глазах Эммы, полностью лишившись как красивых, так и безобразных вещей, а значит, удивляться чему-либо не имело смысла, ибо такова судьба.

Эмма, уже не ставшая возвращаться ко сну, вновь принялась за шитьё, а по наступлении утра, оставив всё, поспешно собралась и отправилась на работу.

День выдался таким же незапоминающимся, как и многие-многие предыдущие. Бессмысленные взгляды, фальшивые лица, пустые фразы, монотонные пейзажи, поглотившие деревню, словно мутная пелена, и несчастные животные, маявшиеся в тесных клетках, — все эти вполне привычные зрелища вновь предстали глазам одинокой девушки. А часы снова тикали слишком медленно, и время, которому они безропотно подчинялись, длилось до жути долго, слишком томительно. Но Эмме, занятой делом, было всё равно.

Покончив с работой, свинарка машинально направилась в сторону того, что с неких пор считалось её домом. Снег монотонно хрустел под её ногами, искрился на промёрзлой земле и, поднимаемый ветром, закручивался в странные узоры, однако девушку это не интересовало. Главное — добраться до жилища, чтобы вновь приняться за привычное занятие, не совсем вовремя прерванное наступлением утра.

Подходя к развилке, расположенной неподалёку от её улицы, Эмма заметила, что среди сугробов, казавшихся такими же серыми на фоне тусклых окрестностей, погруженных в цепкие объятия вечера, в неестественной позе лежала какая-то фигура. И по своему виду она напоминала искалеченное человеческое тело.

Странные мысли замелькали в голове девушки, перед её глазами возник какой-то смутный, давно забытый образ, разобрать который, как и понять причину его появления, она и сама не могла. Такой странный, неясный, возможно, связанный с её прошлым, но в то же время такой знакомый… Какое-то тягучее чувство медленно наполнило её грудь, отчего сердце забилось немного чаще, однако ненадолго. Спустя несколько секунд всё снова вернулось на свои места, словно ничего и не происходило. Словно явление, с которым она столкнулась, было вполне обыденным.

Мир жесток, и в нём может произойти всё, что угодно, начиная привычными и заканчивая поистине фантастическими вещами, однако ничего из того, что в нём вершилось, не имело смысла, а значит, и обращать внимание на подобные вещи, являющиеся обыкновенным капризом судьбы, было делом бесполезным и неблагодарным.

Вот Эмма, проигнорировавшая непонятную находку, уже была почти дома. Отворив деревянную, местами прогнившую калитку, девушка зашла на территорию, неспешно прошагала к домику с выкрашенными в голубой цвет стенами и серебристой жестяной крышей, накрытой снежной шапкой, а затем, открыв дверь, протиснулась внутрь своего жилища.

Некоторое время Колдвелл стояла в тёмном коридоре, не обставленном мебелью, и с равнодушным видом прислушивалась к звукам, что раздавались в комнатах. Её внимание привлекли странные стоны боли, доносившиеся из комнаты родителей, и, несмотря на полное отсутствие интереса к происходящему, она решила послушать, чтобы понять, что там могло происходить.

За вздохами и и стонами последовала волна бурных ругательств, которые также не произвели на Эмму никакого впечатления, ибо ничего удивительного: если родители поссорились, значит, так и должно быть — никак иначе.

Проигнорировав необычные для их дома звуки, Эмма быстрыми шажками направилась в свою комнату, но, подойдя к спальне родителей, всё же не сумела сдержать себя от того, чтобы не заглянуть и не проверить, в чём заключалась причина столь бурно разразившейся ссоры.

Чуть приоткрыв дверь и кинув взгляд на середину помещения, Эмма обнаружила душераздирающую картину, от вида которой практически любому человеку стало бы не по себе. Но в душе Колдвелл не загорелось ни одной искорки, а сердце не сжалось, попав в водоворот эмоций, — она осталась такой же равнодушной, как и обычно. Как и обычно в последнее время.

Томас, громко ругаясь, наносил многочисленные удары по нежной коже беззащитной жены, стараясь причинить ей как можно больше боли, словно стремясь отомстить ей за всё, что пришлось ему пережить в последние два тяжких года.

На теле Роуз появлялись густо-фиолетовые синяки и раны, из которых тонкими струйками текла кровь. Женщина не сопротивлялась. Опрокинутая на пол и прижатая, она лежала, не смея шевелиться; лишь редкие слёзы текли из её глаз и, смешиваясь с кровью, обретали неестественный красный оттенок. Периодически Роуз издавала тихие стоны, которые звучали словно скулеж маленького щенка, оставленного на произвол судьбы нерадивыми хозяевами.

Ну вот, значит, жестокость добралась и до их дома. Она поселилась в сердце несчастного Томаса, стянув его своими тугими струнами, разгоревшись в его душе безумным пламенем, заставив его бить ту, с которой он провёл больше двадцати лет жизни, которую некогда нежно обнимал, за которую некогда был готов отдать абсолютно всё, что только у него имелось. Но время изменилось. Время всё переиначило на другой лад. Дорога судьбы повернула в другую сторону, и отныне всё потеряно. Колдвеллы обречены на вечные страдания, предотвращать которые не имело смысла, — всё равно они бы потерпели неудачу, ибо другой исход теперь невозможен. Так решила жизнь, а значит, так и должно быть, как бы больно от этого ни становилось, как бы это ни меняло атмосферу, всегда царившую в мирной и дружелюбной семье.

Эмма не бросилась к родителям, как бы это непременно сделала практически любая другая девушка её возраста. Она осталась стоять на месте, молча наблюдая за тем, как отец испещрял обмякшее тело матери многочисленными побоями и как та невыносимо страдала, не имея возможности бороться.

Эмме не было ни грустно, ни больно, ни страшно. Даже видя ужасные муки самого родного и любимого ей человека, девушка не испытывала абсолютно никаких чувств. Хотя, может, и испытывала — она не могла понять. Но она точно знала, что не стоило вмешиваться в то, что заранее предопределила беспощадная судьба, ведь это привело бы исключительно к худшему исходу.

— А, вот и ты пришла, тупица… — Завидев дочь, отец ненадолго отвлёкся от своего занятия и, с отвращением вытерев кровь жены о её изорванную одежду, привстал.

Эмма промолчала. Наверное, в тот момент на её лице отразилась и печаль, и равнодушие, не дававшее ей возможности в полной мере ощущать этот мир, — с точностью девушка не ведала. Но ей на какой-то миг показалось, что что-то внутри неё дрогнуло, и какая-то маленькая дрожащая искорка зажглась, затрепетала, но, так и не проявив себя в полной мере, бесследно угасла. И снова Колдвелл попала во власть безразличия.

— Эта тварь совсем спятила. Голоса ей какие-то слышатся! Я её ненавижу. Она не работает, сидит целыми днями дома, живёт за мой счёт и ещё смеет на что-то жаловаться. Я больше не намерен её содержать. Пусть подыхает. И я сделаю, чтобы это случилось как можно быстрее, — неестественно высоким голосом прокричал мужчина, глаза которого горели нездоровым яростным огнём.

Несмотря ни на что, голос Томаса дрожал, словно он делал что-то, что было против желания его истинной сущности, словно боялся чего-то, что могло произойти, если бы он поступил так, как требовал того настырный внутренний голос. Возможно, у него, одержимого яростью, ещё остались какие-то прежние черты, способные пробудиться в нужный момент, однако теперь всех их затмевала жгучая и неукротимая ярость, которая видна была в каждом его движении, в каждом жесте и слышна в каждом слове.

Продолжая выкрикивать ругательства, Томас вновь бросился к Роуз, отчего та, уже успевшая немного приподняться, снова ничком рухнула на холодный пол, ударившись об острый угол прикроватной тумбы. Снова ей приходилось терпеть. Терпеть молча, уже даже не смея кричать или стонать. Ведь в этом не было смысла. Помогать ей никто не собирался, как и не собиралась менять своё направление дорога судьбы.

А Эмма всё стояла неподалёку, равнодушно наблюдая за действиями отца и упорно продолжая себя убежать, что такова судьба, таково решение жизни, изменить которое — значило обречь себя на очередные муки. И перед её глазами невольно возник смутный образ, связанный с её детством. Роуз, Томас, Эмма — дружная и беззаботная семья — шли вдоль берега моря, держась за руки и с мечтательными улыбками на лицах глядя в туманную даль — туда, где тихонько таилось их неведомое будущее.

Ещё немного понаблюдав за Томасом и Роуз, Эмма покинула спальню, вернувшись в свою комнату, где не было ни драк, ни ссор, где царило спокойствие. Ей не хотелось смотреть на конфликт, разгоревшийся между родителями, несмотря на отсутствие эмоциональной отдачи. Девушка смирилась. Смирилась абсолютно со всеми горестями, которые уготовила судьба её некогда мирному и безумно счастливому семейству.

А дальше — всё как и всегда. Непримечательный вечер, приведение себя в порядок после грязной работы и спокойный сон, в который Эмма, уставшая от трудных будней, на этот раз решила погрузиться пораньше.

Утром Колдвелл поспешно встала, собралась и, даже не проведав родителей, отправилась на работу, где её поджидало очередное задание и очередное времяпровождение с ничего не ведающими животными. Грязными животными, в чьих жизнях никогда не случалось горестей, в чьих жизнях основной целью было выживание в жестоком мире.

Девушка с трудом разбирала, что она чувствовала. Вроде бы ей было абсолютно всё равно, что отец сделал с её матерью: остановился, избил до потери сознания или вовсе лишил жизни — это не столь важно. Главное, что он это сделал. Главное, что он пошёл на жестокость, несмотря на то, что Роуз для него была подобно неземному цветку, подобно сокровищу, добытому с невероятными усилиями. Но Эмму всё это не беспокоило. А может, и беспокоило — она так и не смогла разобраться, ибо для этого требовалось время, много мучительных минут, часов, а возможно, и дней…

И вот Колдвелл снова с равнодушным видом шагала на работу, медленно ступая по неглубоким сугробам, переливавшимся серебряными отблесками. Она не смотрела на природу, не любовалась однообразными монотонными пейзажами, представленными невзрачными окрестностями, укрытыми молочным морозным туманом. Глубоко погруженная в свои безрадостные мысли, она просто шла, ощущая нерушимое спокойствие, что окутывало её тело, словно мягкое невесомое покрывало.

Около одного из давно заброшенных, утонувших в снегу домов собрались люди. Они были определённо чем-то встревожены и оживлённо обсуждали нечто, по-видимому, не так давно происшедшее в этом угрюмом уголке. Нечто поистине страшное, опасное, возможно, унёсшее немало человеческих жертв…

Но Эмму это снова не взволновало. Она посмотрела на них с абсолютным равнодушием, словно надрывные голоса, которыми они говорили, были не более, чем дружеским шёпотом, а событие, вызвавшее столь бурную дискуссию, — обыкновенным сбором, на котором обсуждали какие-либо бытовые вопросы.

А ведь вчера именно неподалёку от этого неприветливого местечка лежало чьё-то бездыханное тело, изогнутое под подозрительно неестественным углом. Вчера здесь что-то случилось, и что именно, Эмма не ведала и не собиралась выяснять, ибо делать это — значило накликать очередную беду, от которых у Колдвеллов и без того не случалось просветов.

Однако работа не ждала, а потому девушка, не став задерживаться, двинулась дальше, вперёд, по узенькой дорожке, вычурно петлявшей среди сугробов. Ей совсем не хотелось, чтобы её уволили, ведь устроиться куда-то в этой деревне едва ли представлялось возможным. А жить на что-то надо было.

Вскоре Эмма добралась до работы и, получив очередное задание, незамедлительно принялась за дело.

Снова эта грязь, отвратительный запах, свиньи, маявшиеся в тесных клетках, и вечная тоска, обитавшая в каждом уголке этой мерзкой фермы. Но Эмма спокойно работала, ответственно выполняя свои обязанности, не испытывая никаких, даже негативных эмоций. Для неё это была просто работа, такая же, как, например, расчистка территории от снега или уход за растениями. Просто дело, приносившее ей хоть какой-то доход.

Как ни странно, на этот раз время пролетело достаточно быстро. Немного раньше управившись со всеми поручениями, Эмма получила разрешение отправиться домой, чего ей, на самом деле, не слишком-то хотелось.

Чувства, которые испытывала девушка, вновь сводились лишь к простой незаинтересованности происходящим. Никаких душевных порывов, никаких эмоций, желаний — она просто осознавала, что что-то происходит, но ей не было никакого дело до того, что именно, где и почему.

Снежинки падали с тяжёлого неба, подчёркивая монотонность окружающих окрестностей, белеющий ковёр, лежавший на земле, выглядел до ужаса блёклым и не представляя собой абсолютно ничего экстраординарного, ибо также являлся частью этого серого мира, наполненного вечной банальностью и сулящего существам, населяющим его, лишь сплошные беды. Выход из всего этого мрака, может, и имелся, но смысла идти по нему, отправляясь навстречу неизвестности, просто не было — как не было его и оставаться.

Откуда-то послышались душераздирающие вопли, что, словно ножи, прорезали нерушимое безмолвие. Ну вот — теперь хоть какое-то разнообразие, нарушающее эту гадкую, спокойную, но такую раздражающую тишину.

Однако у Эммы отсутствовало всякое желание копаться в подробностях непонятного происшествия, разузнавая их, выясняя причины, следствия, разыскивая виновников — нет, главным для неё было просто добраться до дома. Добраться неспешно, машинально, не обращая внимания ни на что, ведь бытовые дела не ждали, а значит, тратить время, отвлекаясь на какие-то якобы странные события, не следовало ни в коей мере.

Так Эмма, погруженная в свои невесёлые мысли, и вернулась бы в опостылевшие ей четыре стены, если бы совершенно внезапно её не остановил человек — мужчина лет пятидесяти, лицо которого чудовищно исказила гримаса страха. Тело незнакомца безустанно содрогалось, паника отчётливо различалась в каждом его движении, в каждом лихорадочном жесте. Кажется, ему было абсолютно всё равно, кого он остановил, ибо страх неясной пеленой затуманивал его разум, напрочь искажая видения, управляя всем его существом.

Резкое прикосновение чужой руки к её ладони заставило Эмму обернуться и, одарив незнакомца безучастным взглядом, совершенно спокойно спросить:

— Что-то произошло?

Некоторое время мужчина ошеломленно взирал на Колдвелл, лицо которой выражало полное безразличие к происходящему, несомненно, тут же повергшее его в изумление. Девушка определённо слышала, что неподалёку что-то происходило, но реакции у неё на это не было ровным счётом никакой — а это явление, уже явно выходившее за рамки привычных норм, не могло не удивлять.

Впрочем, вполне вероятно, что или у него, или у Эммы имелись серьёзные проблемы с психическим здоровьем. Всё-таки за два года бессмысленного существования вполне легко поддаться безумию, окунувшись в море собственных несбыточных желаний и тяжких мыслей, выкарабкаться из которого представлялось невероятно затруднительным.

Придя в себя, мужчина залепетал обрывистые фразы, словно ребёнок, оправдывавшийся перед строгой матерью за очередную поведенческую провинность:

— Там… Горят… И я им ничем не могу помочь. И большая часть из них — дети…

Слов он произнёс чуть больше, но слишком невнятной была его речь, в результате чего Эмме удалось разобрать лишь самые основные фразы, которых, однако, оказалось вполне достаточно для того, чтобы понять, какое событие вызвало всеобщий шквал эмоций.

У людей, проживавших в маленьком обшарпанном домике неподалёку от фермы, случился страшный пожар. На их душераздирающие крики сбежалось как минимум полдеревни — и все паниковали, в отчаянии метались, пытались потушить огонь самостоятельно, но не могли. Пламя значительно превосходило всех их вместе взятых по любым характеристикам.

Эмма не знала, как ей реагировать на такую вполне обыденную новость, ведь всех, кого поглотило нещадное пламя, обрекла на это судьба, изменить которую не по силам никому: ни людям, попусту тратящим свою энергию в бесполезной борьбе с огнём, ни ей, ни даже профессионалам в этом деле — всё уже решено заранее, и не следует вмешиваться, если не желаешь нажить себе ещё больше неприятностей.

И стоило ли идти туда, пытаться помочь людям, присоединяться к их крикам и беспорядочным метаниям? Определённо нет. Это бессмысленно.

Эмма не ответила незнакомцу, лишь одарив того взглядом, полным наигранного сочувствия. Или не наигранного — она не знала. Как не знала, куда ей идти, ибо непосредственно участвовать в спасательных операциях, находящихся в самом разгаре, у неё отсутствовало всякое желание, а бросать человека, повергнутого в такое паническое состояние, не позволяло воспитание.

Колдвелл растерялась. Она стояла на месте, раздумывая, что делать, периодически бросая мимолётный взгляд на мужчину. Лицо незнакомца же ещё сильнее исказилось ужасом, глаза заблестели в порыве внезапного отчаяния:

— Мы не можем стоять! — неожиданно воскликнул он. — Мы должны помогать людям, ведь все мы здесь — друзья!

Человек снова судорожно схватил руку девушки, после чего та, окончательно решив, что оставлять его в беде предельно непорядочно, двинулась следом. Внутренний голос сразу же устроил громкий протест, но Эмма его уже не слушала — она просто шла вслед за паникующим мужчиной, совершенно не пугаясь перспективы возможных серьёзных ожогов или даже гибели в жарких огненных объятиях.

В скором времени Колдвелл вместе со своим проводником уже стояла около небольшого домика с дощатой калиткой, слегка обшарпанными стенами и облезлой крышей, окружённого глухим забором.

Калитка была открыта, и в неё, крича от ужаса, безустанно забегали люди, чтобы ближе увидеть страшную картину, разворачивавшую на территории ни в чём не повинных жильцов. Среди мечущихся находились как просто заинтересованные, так и до смерти перепуганные или просто невероятно желавшие помочь пострадавшим выкарабкаться из сложившейся ситуации.

Однако Эмма Колдвелл не могла отнести себя ни к одной категории участников происшествия. Так же незаинтересованно, как и всегда в последнее время, она смотрела на невзрачное строение, жителей которого столь внезапно посетило несчастье. Пусть кратковременное, не такое, как у Колдвеллов, но всё равно несчастье, всё равно вираж судьбы, совершенный в не самую лучшую сторону.

Багровые огненные языки окутывали скромный домик, окружая его со всех сторон, со стремительным рвением вздымаясь ввысь, к темнеющему небосводу, словно жаждя разорвать небесное полотно на несколько жалких лоскутков.

Пламя не щадило никого. Оно бурлило, клокотало, рвалось к небесным просторам, захватывало всё вокруг в свой безумный круговорот, отбирая у людей близких, заставляя их страдать, а некоторых и вовсе сжигая заживо — словно кровожадный убийца, забавляющийся с беспомощными жертвами, или зверь, не на шутку взбешённый голодом.

Огонь заглатывал обречённую территорию, и ему, неживой материи, было совершенно плевать, какие муки он приносил людям, какую боль доставлял каждому, попадающему в безудержный пылающий круговорот.

Смешиваясь с блёклыми красками природы, огонь приобретал особенный вид, словно небрежный мазок ярких красок, по случайности нанесённый на картину всеобщего нерушимого серого спокойствия.

Осторожно пробравшись сквозь калитку, Эмма очутилась на горящей территории, где с некой равнодушной грустью глянула на людей, в панике бросающихся в разные стороны, самолично кидающихся в огонь, залезающих на деревья, давящих друг друга своей массой. Кто-то кричал, кто-то, вдыхая клочья едкого дыма, начинал задыхаться раздирающим грудь кашлем, а кто-то и вовсе горел заживо, напрасно пытаясь смести со своего обугливающегося тела безжалостные языки пламени.

Да, судьба и вправду немилостива. Только что человек был живым существом, борющимся за своё место на нашей огромной планете, а теперь уже превратился в кучку чёрных, насквозь пропитанных копотью останков, рассыпающихся по полыхающей земле. Странно это, наверное. Или нет — Эмма, охваченная непонятными чувствами, сражавшимися с безразличием, не ведала.

Но равнодушие побеждало в её личной битве, поэтому девушка просто целенаправленно двигалась к огню, совершенно не стремясь сохранить и спасти чью-либо, в том числе свою, жизнь. Ей было всё равно. Да, быть может, через несколько секунд ей тоже предстоит присоединиться к тем людям, что так опрометчиво отдали свои души пламени, — ну и ладно. Всё равно ей нечего терять, ибо всё потеряно, всё осталось в прошлом, таком красивом, но поистине недосягаемом прошлом, вернуть которое можно было лишь в сладостных грёзах.

Дыхательные пути девушки начали наполняться едким дымом, отчего та судорожно закашляла. Она задыхалась, не чувствуя при этом ни страха, ни боли, ни отчаяния — лишь лёгкую печаль, какая в последнее время почти всегда являлась ей верным спутником.

Ревущее пламя было совсем близко, вопли людей, словно отдаляясь куда-то, с каждой секундой становились всё тише, а в скором времени и вовсе обратились чем-то, похожим на отзвук. И ведущее место во всей этой безумной круговерти занял лишь огонь. Дикий, бушующий, зловеще рокочущий, убивающий всякого, кто бы ни попался ему на пути…

Слёзы, вызванные дымом, прозрачной пеленой застилали глаза Эммы, медленно стекали по её щекам, отчего видимость становилась всё хуже, и ничего, кроме языков пламени, в какой-то миг словно принявших обличия неведомых хищных существ, девушка уже не замечала.

Однако этот огонь вряд ли чем-то отличался от того, что повсеместно захватывал дома обречённых на муки людей. Да, действительно, это пламя, скорее всего, было самым обычным, но с поистине звериной лютостью сметающим всё на своём пути, закручивающим любые объекты в жестоком безумном круговороте.

Эмма была готова встретить свою гибель, и её совершенно не волновало, как на это отреагируют родители, и без того переживавшие тяжкие времена, — впрочем, вряд ли они придадут этому событию какое-то значение. Очередной поворот судьбы — не более. Так случилось, значит, так и должно быть, значит, следовало всего лишь смириться и больше никогда не вспоминать об этом мгновении, представляющим собой вполне естественное событие в жизни всякого.

Вот пламя уже подобралось совсем близко к одинокой фигурке девушки, обдав её мутными клубами чёрного дыма, почти коснувшись её одежды. Эмма была готова к смерти. Готова была встретить её, готова была отправиться в тёмное царство, из которого нет обратного пути — время пришло, и пусть никто больше о ней не вспоминает, ибо то, что впереди, — лишь тьма, вечная, беспросветная тьма…

Но неожиданно Колдвелл ощутила, как чья-то холодная ладонь схватила её руку, и неизвестный, жаждущий вытащить девушку из смертоносных огненных объятий, потащил Эмму за собой. Несмотря на равнодушное отношение к своей печальной участи, та всё же покорилась — ведь её хотели спасти, и отказывать человеку, бросившемуся ради этого в огонь, было крайне непорядочно.

Осторожно, но в то же время не смея останавливаться ни на секунду, Колдвелл и таинственный спаситель стали выбираться из почти сомкнувшегося огненного кольца.

Надрывные крики, заглушаемые треском пламени, по-прежнему доносились со всех сторон, разрезая густеющий воздух, люди гибли, попадая в пылающий круговорот, а Эмма шла куда-то, совершенно не ведая, что поджидало её за пределами разрастающейся огненной завесы.

Пройдя некоторое расстояние, Эмма остановилась. Пламя было позади, но душераздирающие крики по-прежнему доносились с места трагедии, заставляя невольно вздрагивать. Однако теперь ей уже ничего не грозило. Кто-то спас ей жизнь, и теперь единственное, что, по идее, требовалось сделать Эмме — отблагодарить загадочного героя, который, вероятно, стоял где-то совсем рядом.

Дым всё ещё раздирал горло девушки, отчего та судорожно кашляла, пытаясь очистить дыхательные пути, Эмма плохо разбирала, что происходило вокруг неё, но что-то словно подсказывало ей: уходить рано. Нужно ещё немного подождать.

Придя в себя, Колдвелл принялась осматриваться, и взгляд её сразу же упал на незнакомого молодого человека, стоявшего совсем неподалёку и пытавшегося успокоить маленького мальчика, заливавшегося слезами. Ребёнок, ставший свидетелем трагедии, был невероятно напуган. Дрожь била его маленькое тело, гримаса ужаса застыла на лице, чудовищно исказив мягкие черты. Он явно плохо понимал, что случилось, но, наверное, и не особо желал вникать, ведь для него главное — чтобы его родные были живы. А безжалостная судьба же, не став слушать лепет наивного дитя, всё рассудила иначе. Всё расставила исключительно по собственным весьма размытым рамкам.

Незнакомец, лицо которого Эмма пока что видела весьма смутно, говорил ласково, но чётко, без лишних ненужных утаиваний, но в то же время и без страшных подробностей — он говорил то, что действительно могло успокоить ребёнка, впавшего в панику. Он доносил информацию достаточно простым языком, но его слова определённо приносили эффект.

Несмотря на то, что картина, представшая глазам Эммы, не вызвала у неё практически никаких впечатлений, девушка упорно продолжала наблюдать, так как считала необходимым выразить этому человеку, встретиться с которым ей уже, возможно, было не суждено, личную благодарность. Ведь понять, что именно он вывел её из пламени, не составляло абсолютно никакого труда — других людей рядом не было, а в существование загадочных созданий, умеющих становиться невидимыми, девушка не верила.

Да, рядом с ней, несомненно, стоял именно он, тот самый человек, по неизвестным причинам решивший спасти жизнь одинокой свинарке, не видевшей смысла в своём дальнейшем существовании. Эмма не понимала, зачем, не знала, почему, но и не желала вдаваться в подробности. Тот человек просто желал проявить благородство или, будучи крайне наивным, надеялся вступить в поединок с судьбой — не более. Других ответов и быть не могло.

Между тем треск пламени, продолжавшего свою смертоносную пляску, по-прежнему доносился со стороны участка, переполненного обугленными человеческими останками. Огонь-убийца метался, завывал, словно дикий зверь, и всё дальше, дальше разносил свои алые пылающие ножи. Люди кричали, бегали, отчаянно хватались за жизнь, но не могли победить в схватке с пламенем, ибо огонь был сильнее, сильнее их глупости, сильнее жажды жизни — он звался их судьбой, чего было вполне достаточно для того, чтобы прекратить борьбу, смирившись с обстоятельствами.

А незнакомец, чуть приобнявший плачущего малыша, обратился к Эмме, несколько минут выжидавшей этого знаменательного момента:

— Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете? Не пострадали?

— Нет, всё хорошо, — равнодушно откликнулась Эмма, уже давно отвыкшая отвечать как-то по-другому. Она дала стандартный сухой ответ. Ответ, действительно выражающий её состояния — в рамках субъективного, разумеется.

— Я рад, что с вами всё в порядке. В следующий раз, пожалуйста, будьте осторожны, — с лёгкой улыбкой ответил незнакомец, ласково потрепав почти успокоившегося ребёнка.

— Зачем вы спасли меня? — неожиданно вырвалось у Эммы. Она и сама не знала, зачем ляпнула эту глупость — слова сами вертелись на языке, и, пытаясь справиться с ними, девушка просто не смогла себя остановить от того, чтобы не произнести их вслух.

На миловидном, немного детском лице спасителя, явно не ожидавшего ничего подобного от девушки, из-за которой ему пришлось кинуться в огонь, появилось удивление. Вопрос поставил его в тупик, что, впрочем, было вполне естественно, ведь именно такие вещи, подразумевающие весьма обыденный ответ, всегда становятся поводом для досадного замешательства.

Немного подумав, юноша нашёлся, что ответить:

— Смерть в огне мучительна, и я не мог равнодушно смотреть на то, как она к вам подбирается. Я просто обязан был спасти и вас, и этого ребёнка, и ещё нескольких людей. Разве можно спокойно наблюдать за тем, как вполне здоровые люди превращаются в пепел?

— Можно. Ведь это судьба, и всё, что она решает, неизбежно и непоправимо, сколько бы вы ни старались и как бы ни изводили себя, увы. С судьбой не поспоришь, её не обойдёшь, а кто считает иначе, лишь обманывает себя, — возразила Эмма, ясно осознавшая, на какие безрассудные действия шёл тот человек ради спасения обречённых на неминуемую гибель людей.

Впрочем, по этому юноше, возраст которого, наверное, составлял около шестнадцати, сразу становилось понятно, что он жутко наивен. Об этом говорило даже его несколько забавное выражение лица, улыбка, адресованная незнакомым людям, и мечтательный взгляд, с интересом, подобным детскому, изучающий нового человека.

— А у вас интересный взгляд на жизнь, — отреагировал парень, всё ещё находившийся в некотором замешательстве.

— Я просто считаю, что, кинувшись меня спасать, вы проявили наивность, ведь решения судьбы неоспоримы. Я вас не осуждаю, но рекомендую в следующий раз хорошо подумать, прежде чем бросаться в огонь.

— Но… Зачем тогда в него бросились вы?

— Моя судьба уже давно определена, и я знаю, что её никак и ничем не изменить. А пытаться менять чужие судьбы я не собиралась.

— Я бы хотел с вами подробнее обсудить этот вопрос, но только не сейчас, — неожиданно вызвался юноша. — Предлагаю встретиться завтра, в девять часов вечера, около озера.

Эмма сочла подобное предложение крайне странным, однако, не став спорить и попусту тратить время, покорно согласилась.

— Хочу к ма-а-ме, — неожиданно захныкал малыш, крепко сжав руку своего спасителя.

— Скоро ты её увидишь, потерпи немного, — ласково ответил юноша, не переставая дружелюбно улыбаться.

— А я бы не стала утверждать столь уверенно, — вмешалась Эмма, видя, как в заплаканных глазах ребёнка, словно воплощая его страх, отражаются отблески пламени.

Улыбка незнакомца, несмотря на вполне естественный вид, заметно коробила Эмму, отчего впечатление, создаваемое у неё об этом человеке, неумолимо портилось. И она бы с удовольствием отказалась от встречи, если бы не многочисленные уговоры чего-то, словно обитавшего в глубинах её сознания.

— Спасибо, что спасли меня, — сухо произнесла Эмма и, развернувшись, направилась в сторону дома. Глупая улыбка, игравшая на устах её спасителя, всё больше раздражала девушку.

Теперь Колдвелл, почти побывавшей в объятиях огня, не было необходимости ступать на обречённую территорию, поэтому единственное место, куда ей следовало пойти — это, разумеется, дом.

Не уделяя внимания абсолютно ничему из того, что происходило вокруг неё, Эмма неспешно зашагала в сторону своего жилища, где, возможно, её уже поджидал неприятный сюрприз. Но ничего страшного — ведь такова судьба. Ничего уже не изменить.

Вернувшись домой, девушка прошла в гостиную, где, судя по странным гортанным звукам, издаваемым Роуз, определённо что-то происходило.

Глазам Эммы предстала весьма странная картина, ставшая явственным подтверждением некоторых её предположений. Роуз, заметно постаревшая за ночь, сидела на скромном диване, обитом грязноватой старой тканью и, делая вид, будто читает журнал, разговаривала сама с собой. То, что это было не чтение вслух, сразу становилось понятно, так как слова, произносимые женщиной, определённо адресовывались какому-то человеку, находившемся где-то за гранями реальности.

— Эмма, подойди ко мне, я хочу с тобой поговорить, — внезапно произнесла Роуз, вернувшаяся к действительности благодаря появлению дочери.

Голос женщины звучал слабо, заметно хрипел и был абсолютно лишён каких-либо эмоций, что, несомненно, наводило на вывод: Роуз, чудом сумевшая пережить безумную ночь, окончательно потеряла себя в этом жестоком мире.

Не став ослушиваться, Эмма покорно приблизилась к матери и, сосредоточившись, приготовилась внимательно слушать её слова.

Роуз осторожно взяла руку дочери, посмотрела на потолок и, сокрушённо вздохнув, заговорила:

— Не раздражай отца. Он может убить, он крайне опасен, так что лучше остерегайся его. Но и не бросай, когда я умру. А это случится скоро.

— Думаешь, отец убьет тебя?

— Нет, Эмма, я сама убью себя. У меня уже все признаки сумасшествия. Я не могу так жить.

— С чего такие уверенные выводы насчёт сумасшествия? — спросила Эмма, ощущая, однако, как трудно при этом ей было говорить, как не могла она смотреть прямо в глаза матери, выражавшие нездоровое спокойствие, смешанное с бесконечной тоской.

— Ты и сама всё знаешь, наверное. Тех голосов не существует, и пятиглазого нечто в нашем доме нет… Хотя, нечто есть, но скоро её не будет, обещаю.

Роуз, до этого момента говорившая достаточно внятно, начала нести какую-то нелепицу, от которой даже Эмме, настроившей себя на полнейшее безучастие ко всему, стало немного не по себе. Замолчав, женщина, явно ушедшая за пределы реальности, уставилась в одну точку, где, судя по всему, и вправду ничего сверхъестественного не находилось.

Судьба снова издевалась над несчастной женщиной, только теперь эти мучения были сильнее, и теперь она уже точно могла от них окончательно избавиться только одним способом — другого даже не существовало.

Эмма, в свою очередь, немного подождала, пока мать придёт в себя, но, поняв, что вряд ли это уже случится, направилась в свою комнату, где всё было как всегда. Где не изменилось абсолютно ничего. Где правили вечная скука, тоска и апатия.

Одолеваемая равнодушием, Колдвелл вытащила из шкафа несколько неиспользованных тканей, оставшихся от бабушкиных нарядов, и принялась за шитьё. Вот только руки словно отказывались работать, и потому в качестве результатов девушка получила лишь испорченную ткань и в кровь исколотые пальцы.

Начало следующего дня для Эммы выдалось совершенно типичным. Как и всегда, утром она отправилась на работу, на которой провела несколько весьма нудных часов, а затем вернулась домой, где перед ней предстала обыденная картина, поменяться которой, вероятно, уж не дано никогда. Роуз, временно находившаяся в здравом уме, кропотливо считала часы до собственной кончины, а Томас был на работе — ничего нового.

Не уделив внимание домашней обстановке, Эмма отправилась в свою комнату, где почти сразу занялась приготовлением к предстоящей ей вечером встрече. Не слишком важной, конечно, но такой, перед которой следовало хоть немного привести себя в приличный вид.

Несмотря на то, что девушка уже начала сборы, в её голове всё ещё мелькала навязчивая мысль, говорившая, что идти к озеру, попусту тратя драгоценные минуты, не стоило — всё равно это бессмысленно. Но договор был сделан, а значит, не приходить, обманывая человека, было бы как минимум невежливо, а потому Эмме только и оставалось, что готовиться к «мероприятию».

Собираясь, Колдвелл совершенно не думала о том, какие темы так отчаянно хотел обсудить с ней незнакомец — ей было всё равно. Внешний вид, в котором она собиралась прийти, её также особо не волновал. Наспех сделанная причёска, не отличавшаяся оригинальностью, неприметная одежда и ни единого намёка на макияж — этого для неё было вполне достаточно, ведь то, куда девушка собиралась отправиться, никоим образом не походило на свидание или даже на встречу друзей, а на мнение, которое о ней составит тот человек, Колдвелл было откровенно плевать.

В последнее время Эмма вообще не использовала косметику, так как не могла позволить себе тратить деньги на подобную вещь, которая лично ей бы не принесла особой пользы.

По окончании сборов Эмма прошла к частично разбитому зеркалу, висевшему в тесной ванной и, взглянув на себя, невесело улыбнулась: в её голове тут же промелькнуло старое воспоминание, связанное с подготовкой к первому свиданию, на которое она была приглашена крайне неожиданно.

Тогда Эмме было пятнадцать, а человеку, пригласившему её на романтическую встречу, — шестнадцать. Они занимались в одном танцевальном клубе и, имея много общих интересов, неплохо общались друг с другом. Однажды, когда очередное занятие подошло к концу, парень подошёл к девушке и, загадочно улыбнувшись, предложил ей встретиться в одном из самых живописных уголков города, на что та почти сразу дала безоговорочное согласие. Несмотря на то, что эта история не отличалась оригинальностью, а никаких отношений у пары впоследствии так и не сложилось, воспоминание грело душу Эммы на протяжении многих лет, и, представляя его, Колдвелл всегда невольно улыбалась.

Конечно, от того тепла, что навевали эти мысли раньше, уже ничего не осталось, однако забыть несколько забавное выражение лица юноши, звавшего её на романтическую прогулку, пожалуй, не представлялось возможным.

Но времени оставалось мало, и потому поддаваться думам, погружаясь в них с головой, девушка не стала. Покинув комнату, она хотела сначала заглянуть к маме, чтобы предупредить её о своём уходе, но, немного подумав, решила, что в этом нет необходимости — та всё равно не придала бы этому большого значения. Пора было идти.

Выйдя из дома и ступив на заснеженную тропу, Эмма шумно вздохнула и, ощутив морозный воздух, рефлекторно поморщилась. Так как путь предстоял недолгий, необходимость в спешке отсутствовала, а значит, лучшим вариантом для его провождения было погружение в собственные мысли и, конечно, анализ предыдущего дня, выдавшегося весьма нелёгким.

Окрестности были подёрнуты мутной дымкой ночи, медленно надвигавшейся на деревушку; покалывая кожу, дул леденящий ветер. Несмотря на то, что силуэты деревьев, тяжело склонивших свои корявые ветви над узенькой тропкой, обретали в тумане некую таинственность, присущую всему, обитающему в неизвестности, окрестности не производили на Эмму ровным счетом никакого впечатления, так как являлись неотъемлемыми составляющими абсолютно серого и невзрачного мира.

Машинально миновав несколько безлюдных деревенских улочек, застывших в ожидании чего-то неведомого, Эмма остановилась около небольшого озерца, на берегу которого и была назначена встреча и, искренне надеясь, что диалог не задастся, огляделась по сторонам.

Темнота поглощала пространство. Только желтоватый свет фонаря, неустанно подрагивающий, ниспадал на замёрзшую поверхность и, пускаясь в беспорядочный танец, создавал странные световые узоры. Всюду стояла непроницаемая тишина, нарушаемая лишь протяжными завываниями ветра, от звуков которых обычному человеку, наверное, сразу стало бы не по себе, однако Эмме, обделённой богатой фантазией, было абсолютно всё равно. Главное — чтобы всё поскорее закончилось и она снова бы вернулась домой, приступив к переделыванию бабушкиных нарядов.

А темнота, столь пугающая наивных детей, уж точно не могла таить в себе ничего сверхъестественного, ведь все эти истории о паранормальных явлениях — лишь глупые сказки, придуманные людьми в целях манипуляции друг над другом. Эмма это знала. Знала прекрасно и, конечно, не приходила в экстаз, услышав о неких странных происшествиях, имеющих неестественную природу.

Девушка прикрыла глаза, прислушиваясь к звукам природы, почему-то, несмотря на её безразличное отношение, внезапно пробудивших у неё старые воспоминания. Возникало желание поразмышлять о детстве, вспомнить прекрасные моменты, вернуть которые ныне не представлялось возможным, посмотреть обманчиво красивые картины прошлого…

Но Эмма не стала поддаваться порыву, а вернувшись к реальности, поглядела в сторону озера, озаряемого бледным фонарным светом, и, заметив уже знакомую фигуру, стоявшую у самого края берега, подошла чуть ближе.

Незнакомец, замечтавшийся о чём-то, заинтересованно смотрел в даль, окутанную туманной дымкой, и, судя по всему, пытался отыскать заветное вдохновение. Его силуэт выглядел так странно, наверное, несколько таинственно — даже Эмма это приметила. Юноша чем-то напоминал поэта, ищущего свою Музу, или композитора, в голове которого, озарённой вспышками вдохновения, рождалась очередная блистательная мелодия. Эмму он не видел, и теперь она даже не знала, радовало её это или нет, так как, в последнее время стеснявшаяся контактов с мало знакомыми людьми, она не решалась подойти первой, а стоять в темноте, ощущая досадную скованность, было не слишком приятно.

Пытаясь справиться с застенчивостью, не дававшей сделать ей первый шаг, Эмма некоторое время просто стояла в тени деревьев, растерянно глядя на незнакомца и ожидая, пока тот, возможно, заметит её.

А мрак между тем становился всё гуще, ночь плотнее укутывала деревню, забирая не только немногочисленные краски, но и все звуки, которые периодически всё же доносились со стороны жилых районов. Окна в маленьких домишках, ютившихся неподалёку от озера, постепенно гасли, а крыши, облепленные снегом, и вовсе терялись среди этой монотонной бесконечной картины, нарисованной не слишком умелыми руками природы и её обитателей.

Эмма почувствовала, как холод начал медленно опутывать её тело, ей захотелось вернуться, но, понимая, что, отправившись домой, она поступит не лучшим образом, девушка не решалась повернуться назад, как не могла заставить себя и пойти вперёд — перед ней встал трудный выбор, сделать который предстояло как можно скорее.

Между тем юноше, продолжавшему убивать время, мороз был словно нипочем. На его миловидном лице, озарённом тусклым сиянием, не появлялось ни отвращения, ни недовольства — никаких негативных эмоций. Только мечтательная улыбка играла на его пухлых губах, придавая ему одновременно и нелепый, и загадочный вид.

Наконец решившись на отчаянный шаг, Колдвелл сделала глубокий вдох и, рывком выйдя на освещённый участок, несколькими изящными шажками приблизилась к незнакомцу. Заметив Эмму, юноша великодушно улыбнулся и, поприветствовав девушку, начал непринуждённую беседу, от участия в которой Эмме, неготовой к почти дружеским диалогам, сразу же стало немного не по себе.

Эмма зажалась и старалась не произносить никаких слов, если того не требовала необходимость. Ответы она давала односложные и, сколько ни пыталась побороть стеснение, поставившее её в неловкое положение, всё было бесполезно. Вчера, когда незнакомец говорил более официальным тоном, Колдвелл чувствовала себя увереннее — она это знала точно.

Немного отступив от озера и вновь заинтересованно вглядевшись в туманную даль, незнакомец, предавшийся думам, замолчал, что сразу же пошло на пользу Эмме, уже не знавшей, куда себя деть от досадной неловкости.

Некоторое время Колдвелл просто стояла на месте, ожидая, пока собеседник вновь заговорит, а потом, поддавшись странному желанию, набрала полные руки снега и, зажмурившись, подкинула его в воздух, словно малый ребёнок, пытавшийся оказать положительное впечатление на родную мать. Искрящиеся снежинки разлетелись в разные стороны, водопадом обрушившись на землю. Стряхнув их, девушка вздохнула и, поймав заинтересованный взгляд собеседника, тихо произнесла:

— Имело ли смысл моё действие?

— Конечно. Как минимум — создало тему для обсуждения и предотвратило возникновение неловкой паузы, — со своей привычной улыбкой ответил незнакомец.

— Что же, хорошо, предположим, моё действие и создало повод для обсуждения, но смысла-то в нём всё равно не было. Его нет ни в чём. Смысл — лишь наше субъективное мнение, полное заблуждений. Смысл — это иллюзия, — возразила Эмма, наконец-то сумевшая справиться с зажатостью, мешавшей ей свободно выражать своё мнение.

— Но ведь, если задуматься, порой даже в самой бессмысленной вещи можно найти смысл. Пусть субъективный, но он всё равно есть. Я понимаю, у нас разные взгляды, но попробуйте посмотреть на этот вопрос под другим углом, — с удивительным спокойствием и прежней улыбкой, которая теперь казалась скорее сочувствующей, произнёс юноша.

Незнакомец снова посмотрел вдаль, а затем — на Эмму, продолжавшую упорно доказывать свою точку зрения. Однако, поймав на себе взгляд этих немного удивлённых смеющихся голубых глаз, девушка сбилась и, ощутив прежнюю неловкость, замолчала — она не выносила, когда кто-то неотрывно смотрел на неё, требовательно ожидая каких-либо действий.

Эмма чуть попятилась; мускулы на её лице напряглись, отчего девушка, совсем смутившись, сразу же отвернулась. Заметив это, юноша, по-видимому, осознавший, что испытывала собеседница, поспешно переменил тему, решив обсудить события, происходившие в последнее время во всём мире.

— Вы ведь уже знаете, что тот пожар так и не удалось потушить? — выдержав небольшую паузу, как ни странно, уже без улыбки произнёс незнакомец. — Огонь не распространяется дальше той территории, но и не гаснет — какая-то мистика прямо.

— Я ничего не знаю о тех событиях. Они прошли мимо меня, — сухо ответила Эмма, мысленно желая, чтобы этот неудачный диалог поскорее подошёл к концу.

Маска полнейшего безразличия, которую Эмма натянула на своё лицо, выглядела нелепо, что девушка прекрасно осознавала, однако, стремясь избавиться от собеседника, ничего менять не собиралась.

На лице незнакомца появилась лёгкая озадаченность, он снова глянул на Эмму, которая на этот раз уже не стала отворачиваться, а лишь посмотрела немного вдаль, в точку, находившуюся позади собеседника.

Решив посвятить Эмму в эту информацию, представлявшую нечто поистине важное, юноша серьёзно произнёс:

— Год назад в мире происходили страшные события. Их виновниками являлись члены некоторой организации во главе с неизвестным, действовавшие под псевдонимом Убийца Звёзд. Они убивали людей, не нанося им при этом никаких увечий, и устраивали загадочные катастрофы. Моя тётя, кстати, тоже оказалась среди жертв. Но это уже не важно. Важно то, что никому тогда так и не удалось узнать, как они выглядели, так как всем им успешно удавалось вписываться в общую массу. Это безумие продолжалось несколько месяцев. Люди даже стали строить предположения о начинающемся апокалипсисе, что было вполне оправданно. Но в один день организация прекратила свою деятельность, таинственно исчезнув. Никто так и не знал, что это было, и выяснять не стали, так как беда ушла — а зря, ведь теперь теперь они, судя по всему, снова вернулись, и все их поиски по-прежнему безуспешны.

На лице Эммы, внимательно слушавшей собеседника, не дёрнулся ни один мускул, так как всё, сказанное им, не произвело на девушку абсолютно никакого впечатления. Ей, уже успевшей изрядно замёрзнуть, было скучно, откровенно скучно, скучно до такой степени, что хотелось зевать.

Так бы и продолжался их диалог, если бы внезапно из оголённых кустов, отражающихся на ледяной поверхности, не послышались странные звуки, на которые незнакомец, конечно же, сразу отреагировал, устремив в сторону источника всё своё внимание.

— Извините, но я вынужден покинуть вас. Там что-то происходит, и я не могу оставить это без внимания, — с сожалением произнёс юноша и, попрощавшись с Эммой, в скором времени скрылся, утонув в дрожащем желтоватом свечении.

Эмма не обрадовалась, но и не огорчилась — ей снова стало всё равно. Повернувшись, она, одолеваемая равнодушием, быстрыми шажками направилась в сторону дома. О юноше и «грозных» новостях, которые он сообщил, Колдвелл не думала, так как считала их обыкновенной бессмыслицей, даже если они и содержали в себе правду.

Этой ночью Эмма резко подскочила от странного шума, донёсшегося из комнаты родителей. Сначала девушка, посчитавшая это очередным сюрпризом судьбы, не хотела вставать, вмешиваться, разбираться, но, подумав, всё же решила проверить, в чём же заключалась животрепещущая проблема. Может, отец и вовсе уже расправился с матерью, оставив её окровавленный труп разлагаться в одной из тесных и неуютных комнат?

Стянув с себя одеяло, Эмма слезла с кровати и, окинув мимолётным взглядом мебель, тихонько выбралась из комнаты.

Тишина, зловещая, непроницаемая, казалась особенно жуткой после того оглушительного грохота, всполошившего весь дом. Но Эмму это не волновало, ведь для неё главным было — проверить, жива ли мать и не сотворил ли чего неладного отец, на закате дня находившийся в весьма дурном расположении духа. А остальное — не важно. Что бы ни случилось — оно не имело смысла, а значит, уделять ему внимание, тратя своё драгоценное время, не стоило.

Вот девушка уже стояла около комнаты родителей и, примкнув к двери, внимательно прислушивалась к звукам, какие, возможно, оттуда раздавались. До её ушей донеслись жалобные стоны, от которых обычному человеку сразу стало бы не по себе, и он бы, скорее всего, тут же съежился, словно ребёнок, ненароком наткнувшийся на страшную картинку в доброй книге сказок.

Эмма сначала, как и всегда, отреагировала равнодушно, не придав этим жутковатым звукам абсолютно никакого значения, по причине их невеликой важности. Вернее, равнодушно для себя нынешней. Равнодушно для голоса, обитавшего в глубинах ей сознания. Но не равнодушно для себя прежней, которая ещё могла пробудиться в нужный момент, широко раскрыв глаза, застланные дымкой вечной скуки.

Сделав резкое движение, Эмма, словно опомнившаяся от недлительного забытья, распахнула поскрипывающую дверь и, пробравшись в комнату, пристально вгляделась в очертания объектов, что тонули в мягком ночном мраке. Попытка что-то увидеть окончилась неудачей, так как ничего, кроме смутных силуэтов дивана, комода, хилых цветов и нескольких маленьких зеркал, она не приметила.

Однако о присутствии Эммы в комнате родители уже явно знали, а значит, прятаться было глупо — Колдвелл прекрасно это осознавала, поэтому, не став медлить, практически сразу прокралась к кровати, где, нащупав пыльный светильник, осторожно надавила на заедающий выключатель. Блеклый свет озарил спальню, разнёсся по ней множеством переливающихся бликов и, сфокусировавшись в середине, очертил жутковатую картину.

Томас, одетый во всё чёрное, словно вестник смерти, навис над опрокинутой навзничь Роуз. В правой руке он крепко сжимал нож, чуть заметно поблёскивавший в дрожащем свете лампы, а в левой — единственное украшение, которое, как ни странно, ещё сохранилось у несчастной женщины. Руки мужчины, явно не могшего решиться на безжалостное убийство, заметно дрожали, а с губ невольно срывались какие-то слова, разобрать которые пока что не представлялось возможным, — наверное, это были угрозы, а может, какие-то последние, ранее не сказанные речи — Эмма не ведала.

Роуз тихонько постанывала, то ударяя костлявыми руками о холодный пол, то впиваясь ногтями в своё же лицо, уже и без того испещрённое неровными линиями кровоточащих царапин. Она молила мужа. Молила слёзно, горько, из последних сил. Молила оставить её, выпустив из рук нож и дав ей спокойно умереть, или, если другого выхода нет, просто убить, вонзив оружие в её горячую плоть.

Но Томас, сжимавший нож с прежним ажиотажем, явно не собирался исполнять её просьбы. У него были другие планы — Эмма, стоявшая совсем рядом, чувствовала это. Он не собирался убивать, несмотря на то что питал к жене лютую ненависть. И нож, скорее всего, первым делом побывал вовсе не в его руках, а в ослабленных ладонях Роуз, отчаянно жаждавшей покончить со своей никчемной жизнью.

Наверное, в глубине души девушки, ещё не ставшей монстром, вовсе не способным чувствовать, что-то чуть заметно дрогнуло — но апатия вновь отвоевала победу в этой неравной битве. Несмотря на то, что глаза Эммы, упорно наблюдавшей за разворачивающимися действиями, невольно расширились, а губы как-то странно искривись, она не стала предпринимать никаких отчаянных мер, в которых по-прежнему не видела даже намёка на смысл.

Всё равно она бы ничего не смогла сделать с родителями — сколько бы ни старалась, ведь они уже приняли окончательное решение, они знали, на что шли, а значит, их уже однозначно было не остановить никакими жалкими, смотрящимися поистине нелепо действиями. А думать обратное — проявлять ребяческую наивность, совершенно неуместную в подобных ситуациях.

Эмма ещё немного постояла на месте, затуманенно взирая на страшную картину, а затем, поняв, что попусту тратит время, бесшумно погасила свет и, уже не глядя на родителей, вышла за порог комнаты.

Отец, занятый женой, явно не заметил девушку, что радовало, ибо почти всякому, у кого в семье происходит нечто подобное, вероятно, не слишком хочется принимать в этих действиях непосредственное участие, а уж тем более — попадаться на глаза человеку, ненавидящему абсолютно всех из своего окружения.

Хотя два года назад, скорее всего, всё бы было иначе. Если бы нечто подобное произошло в семье Колдвеллов тогда, Эмма, преисполненная мечтами о мире в семье, непременно бы вмешалась, и, возможно, ей бы даже удалось всё уладить. Но теперь она жила лишь апатией и слушала лишь голос безразличия, поселившегося в каждом уголке её сознания.

Вернувшись в свою комнату, Эмма, уставшая от всего, рухнула на кровать. Спать больше не хотелось, так как картина, развернувшаяся глазам девушки, напрочь отбила всякое желание погружаться в мир грёз. До утра же ещё оставалось достаточно много времени, которое Колдвелл собиралась провести наедине с собственными тягостными размышлениями.

Но неожиданно Эмма ощутила, будто что-то спёрло её дыхание, в горле словно возник какой-то болезненный комок, отчего девушка, ранее не ощущавшая ничего подобного, начала задыхаться.

Чтобы как-то справиться с неприятными ощущениями, Эмма, с трудом поднявшись с ложа, отправилась на кухню, где, открыв посудный шкаф и на ощупь достав стакан, попыталась налить себе воды. Однако предмет посуды тут же выскользнул из её дрожащих рук и, с громким звяканьем упав на пол, разлетелся на несколько мелких осколков.

Эмма сделала глубокий вдох, пытаясь расслабиться, но это ей не помогло, а казалось, наоборот усугубило положение, так как неведомое чувство, одолевавшее её тело, неумолимо усиливалось, и девушке становилось всё хуже.

Колдвелл не могла понять, что с ней происходило; различные предположения крутились в её голове, но об их верности Эмма, весьма туго соображавшая, судить не могла.

Ослабшая, с трудом передвигающая ногами, она попыталась добраться до стула, но, пошатнувшись, чуть не рухнула на грязный пол, не пройдя и полпути.

К счастью, девушке удалось удержаться на ногах, но странное чувство становилось всё сильнее, голова тяжелела, руки дрожали, а контуры окружающих объектов теряли свою чёткость, погружаясь в пелену из разноцветных точек, — определённо происходило нечто непонятное.

Очень медленно Эмма добралась до стула, находившегося в крохотной столовой, и, покачнувшись, ничком упала на холодное сидение. Её дыхание сбивалось, сердцебиение усиливалось, а вместо маленькой комнаты, озарённой тусклым свечением не погашенной вечером лампы, девушка видела нечто расплывчатое, словно во сне, смысл которого представлял собой что-то весьма размытое.

Колдвелл крепче прижалась к спинке стула и, закрыв глаза, попыталась расслабиться, что, однако, вновь не дало никакого результата — только головную боль. Но Эмме, не стремившейся бороться за жизнь даже в таком положении, было безразлично, увенчаются её жалкие попытки успехом или нет. Отступать от своих абстрактных теорий она не собиралась.

Но вот девушка, путешествовавшая по неведомому мутному миру, полному разноцветных точек, отчётливо услышала чьи-то шаги, звук которых стал для неё чем-то вроде крайне внезапного и несвоевременного сигнала будильника. Встать она так и не смогла, а вот узнать, кто нарушил это гнетущее спокойствие, труда не составило.

Глухо щёлкнул выключатель второй, более яркой лампы, после чего комната, начавшая приобретать чёткие контуры, наполнилась желтоватым светом. Далее вновь последовали тяжёлые шаги, а после — горестное восклицание, разобрать которое Эмма не сумела.

Несмотря на то, что туман, застилавший видения девушки, начинал рассеиваться, её самочувствие не улучшалось: неприятная дрожь по-прежнему колотила её тело, а в горле стоял комок, мешавший спокойно дышать. Она делала глубокие вдохи, крепко прижималась к стулу, тихонько поскрипывавшему от её неуклюжих движений, принимала неестественные, порой даже болезненные позы — но всё бессмысленно.

Столовая, уже было приобретшая некоторые чёткие контуры, вновь утонула в смутном мареве, а стулья, амфитеатром выставленные около стола, обратились чем-то странным, чем-то, напоминающим скорее зловещие статуи, украшающие коридоры старинных дворцов. Воздуха катастрофически не хватало — Эмма ясно ощущала это.

Может, это был просто сон?.. Сон, который поглотил девушку в свои неведомые чёрные глубины, сон, из которого не существовало обратного выхода. Страшный сон, кошмарный, наверное, вещий, но всё же не более, чем полёт разыгравшегося воображения.

В тот момент в голове Эммы вертелось множество абсурдных мыслей. Она не удивлялась, но верила голосу собственного разума, звучавшему где-то в неведомых глубинах, что затерялись в беспросветной туманной дымке.

— Вот я идиот! — неожиданно донеслось до девушки, отчего та невольно вздрогнула и ещё крепче прижалась к стулу, словно пытаясь таким образом скрыться от неизвестного врага.

Девушка сделала ещё один глубокий вдох, и ей показалось, будто комната, погрязшая в тумане, чуть прояснилась — по крайней мере, стулья обрели более разборчивые контуры. Заметив это, Эмма протёрла глаза дрожащими руками.

Неожиданно кто-то крепко схватил девушку за запястье, отчего та чуть не вскрикнула. Нет, она, одолеваемая апатией, ничуть не испугалась, однако прикосновение холодных костлявых пальцев к её коже показалось Эмме крайне неприятным.

Леденящий холод вновь пробежал по телу девушки, ещё не отошедшей от непонятного приступа. Колдвелл нервно сглотнула и, опасаясь взглянуть на неизвестного, упорно тянувшего её к себе, осторожно встала с места.

Чуть придя в себя, Эмма всё же решилась посмотреть прямо в лицо незнакомцу — ведь иначе уже было никак. Всё равно он, жаждущий сделать что-то с несчастной девушкой, уже бы ни за что её не отпустил, как бы она ни умоляла, как бы ни просила пощады — теперь она полностью принадлежала ему.

Загадочным «гостем» оказался не кто иной, как Томас Колдвелл, родной отец Эммы. Такой же жутко худой, как и дочь, с лицом, испещрённым преждевременными морщинами, и густо-чёрными кругами под глазами, он собственной персоной предстал перед глазами девушки, приведя её в некоторое замешательство. Уж кого-кого, а отца Эмма, погрузившаяся в странный смутный мир, увидеть не ожидала — определённо не ожидала.

Томас страдал, и это было заметно даже по его измождённому лицу, которое как-то неестественно исказилось гримасой боли. Да, это именно он назвал себя идиотом, и это именно он мучился, с одной стороны, пытаясь справиться со злостью, бравшей его при виде беспомощной жены, а с другой — испытывая непреодолимое чувство вины перед самим собой. Наверное, теперь он и вправду хотел помочь страдающей Роуз, мечтавшей о самоубийстве, однако время вышло, жизнь распорядилась иначе — и теперь решающий ход был лишь за судьбой.

Заметив, что Эмма пришла в себя, Томас заговорил. Вот только смысл его слов так и не добрался до сознания девушки, затерявшейся где-то между сном и реальностью, а монотонный голос прозвучал, словно молитва, адресованная неизвестному божеству.

Вернувшись к действительности, Эмма вновь окинула отца изумлённым взглядом, на этот раз уже осознающим происходящее, и Томас, словно прочитав мысли дочери, вновь зашептал глухим, срывающимся голосом:

— Твоя мать окончательно свихнулась. Если бы я не выдернул нож из её рук, она бы обязательно воткнула его себе в грудь. Я не могу терпеть её присутствие в своём доме, но в то же время не хочу, чтобы она совершила самоубийство. Наверное, я должен ей помочь, но вот только чем?..

— Делай то, на что тебе указывает голос судьбы, — с трудом выдавила из себя Эмма, а затем, ощутив, что уже может свободно дышать, сделала глубокий вдох.

Теперь тесная столовая снова походила на обыкновенную комнату, руки девушки не тряслись в лихорадке, а комок в горле практически исчез. Эмма чувствовала себя гораздо лучше, однако по-прежнему не могла понять, отчего с ней произошёл такой странный и крайне неприятный инцидент.

— Я не знаю, на что он мне указывает, — обречённо произнёс мужчина. — Но убийцей быть совершенно не хочу, как не могу выставить Роуз за дверь, как не могу и допустить, чтобы она пронзила себя этим самым ножом.

Если бы Эмма была прежней, она бы непременно удивилась тому, что к ней после всего, всполошившего их семью недавно, так непринуждённо обращается отец. Ведь дочь он, обозлённый на весь мир, также особо не жаловал, а теперь вдруг так откровенно разговаривал с ней, напрямую затрагивая проблему и, ко всему прочему, прося совета.

— Я бы на твоём месте не стала совершать убийство, как и не мешала бы человеку разбираться с его личными проблемами — всё равно это бессмысленно. А убийство — это и вовсе крайность, — безучастным голосом ответила Эмма, встав из-за стола и сделав нерешительный шаг в сторону выхода из столовой.

Девушку больше не шатало, несмотря на то что лёгкая слабость всё ещё оставалась с ней. Спать Колдвелл не хотела, но и вести диалог с отцом, отчаянно боровшимся со своими переживаниями, также не желала. Лучшим вариантом своих дальнейших действий она считала возвращение в спальню и провождение часов, остававшихся до утра, в этих тёмных и неприветливых стенах.

Эмма пролежала в кровати до самого утра. Сначала она ворочалась, пыталась уснуть, но всё безуспешно, поэтому, сдавшись, решила просто полежать, подумать, поразмышлять о странностях, творящихся вокруг.

А утром — снова рутинная работа. Несмотря на лёгкую слабость, Эмма не смогла позволить себе пропуск рабочего дня, ведь это, несомненно, отрицательно сказалось бы не только на её отношениях с хозяином фермы, но и на бюджет, которым Колдвеллы и так не блистали.

На ферме девушку встретила привычная обстановка, вот только разговоров, связанных с загадочными напастями — в том числе пожаре, который так и не смогли потушить, — стало больше. Люди боялись, как бы это то не привело к худшим последствиям, как бы не стало причиной великой катастрофы, не вызвало апокалипсис. Их не на шутку пугала неестественная смертность, возраставшая с феерической скоростью. Пугало, пожалуй, всех, кроме Эммы — ей же было всё равно. Выслушав нескольких своих обеспокоенных коллег, она лишь сочувствующе улыбнулась каждому, понимая, как напрасно те ценили собственное бессмысленное существование — ведь им всё равно не справиться гнётом судьбы.

Истории же, рассказываемые работниками фермы, представлялись поистине жуткими, вызывающими учащённое сердцебиение даже у самых бесстрашных, не особо заботящихся о своём выживании людей. И самым ужасным было то, что все эти несчастья происходили у них же на глазах, когда они спокойно двигались по деревенским улочкам, ни о чём не подозревая и даже не допуская мыслей о каких-либо происшествиях.

Девушка, ухаживавшая за коровами, поведала, как на её глазах человек, который преспокойно шёл впереди, внезапно упал и, застыв в неестественной позе, так и остался лежать на покрытой снегом земле — он был мёртв, что не составляло труда понять даже по его внешнему виду. Скорее всего, у него случилась внезапная остановка сердца, вот только не по медицинским причинам, а очевидно, в результате чего-то неожиданного, не поддающемуся законам логики и разумным объяснениям.

Рассказывая эту историю, работница дрожала всем телом, с трудом сдерживая слёзы — она, ранее не встречавшаяся ни с чем подобным, находилась в панике. Ведь раньше девушка не верила в мистику, считая её обыкновенным методом манипуляции над людскими разумами, но теперь всё изменилось, всё переиначилось на другой лад, и даже мировоззрение одинокой нищенки, по некоторым причинам вынужденной ухаживать за коровами, обрело другие краски.

Ей, видимо, как и Эмме, не было известно о той странной организации, что нещадно рушила весь мир год назад. По этой причине страх её был сильнее, страх затуманивал ей разум, искажал видения, заставляя несчастную то лепетать, словно малое дитя, то срываться на истерический, полный ужаса шёпот.

Девушка стояла неподалёку от клеток, в которых возилась Эмма, и периодически бросала опасливый взгляд на свиней, безусловно, не имевших никакого отношения к тем леденящим событиям. Но для этой работницы, повергнутой в паническое состояние, неминуемую опасность теперь представляло абсолютно всё, начиная от людей, окружавших её со всех сторон, и заканчивая разномастной живностью, которую разводил богатый фермер. Она словно сходила с ума. Она, уже не способная думать о чём-либо ещё, будто жила этими мыслями, возвышала их.

Закончив свой ужасающий рассказ, работница немного постояла на месте в молчании, а затем под звук бурных восклицаний рухнула наземь, распластавшись в неестественной позе. К ней тут же со всех сторон сбежались люди, тесно обступили её, сомкнулись в круг. Никто не мог понять, жива она или нет — паника, леденящей волной накатившая на разумы каждого, набирала обороты, а значит, разобрать что-либо представлялось крайне трудным, а может, и вовсе невероятным.

Но Эмма, не ставшая вступать в ряды переполошившихся, сохраняла спокойствие. Пока все кричали, метались, суетились, целенаправленно пытаясь выяснить причину внезапного падения работницы, Колдвелл покорно выполнила свои обязанности, которых, как и всегда, было немало. Равнодушие снова одолело девушку, и разрушить его в тот момент не могло ничто: ни всеобщая паника, ни высокая вероятность её же гибели в один из ближайших моментов.

И так бы она, наверное, и не узнала, что произошло с той несчастной работницей, если бы не дружное восклицание, внезапно разнесшееся по всей ферме:

— Она жива! Жива! — обрадовались люди, что тесным кольцом стояли вокруг упавшей девушки.

Да, работница была жива, и причиной, по которой она рухнула наземь, скорее всего, стало излишнее эмоциональное напряжение — уж очень она испугалась, описывая тот неординарный случай. Это радовало. Радовало по большей части тех, кто не задумывался, что весь её рассказ — чистейшая правда, а количество происшествий, подобных тому, неустанно увеличивалось, и, если никого из работников фермы они ещё не затронули, это не значило ровным счётом ничего.

Возможно, в ближайшем будущем скромных жителей деревни, работавших на ферме, ждало нечто гораздо более страшное, нечто безумное, разрушающее семьи, сносящее абсолютно всё на своём пути, приводящее к непоправимым последствиям — Эмма осознавала это, но не считала чем-то экстраординарным, создающим повод для опасений. «Такова судьба, а с ней бороться не следует. Если человечеству суждено погибнуть в одно из ближайших мгновений, значит, так будет, значит, этого не избежать — следует просто смириться и спокойно ждать рокового часа», — думала Колдвелл, наблюдая за тем, как наивные люди, ободрённые радостной новостью, помогали подняться девушке, всполошившей их своим падением.

Вечером же, когда Эмма возвращалась с работы, до её слуха вновь донеслись душераздирающие крики, говорившие об очередном происшествии. Но ничего проверять Колдвелл не стала, сочтя это бессмысленное занятие пустой тратой времени, которая всё равно бы ничего не принесла ни ей, ни людям. Девушка уверенным шагом двинулась в сторону дома, стараясь игнорировать всякие мысли — так было лучше, ведь так её ничего не тревожило, и ничего не выводило из апатичного равновесия.

В родном жилище ничто не изменилось. Картина, раньше снившаяся Эмме только в кошмарных и неприятных снах, представляла её обыденные условия, а никаких происшествий, связанных с мистической организацией, там не произошло. А может, и произошли — девушка не ведала и, жутко вымотавшаяся за рабочий день, не желала узнавать. Она просто хотела выспаться, не думая абсолютно ни о чём, на некоторое время позабыв о собственном существовании и, конечно, выбросив из головы информацию о постепенном разрушении мира.

Если бы Эмма жила прежней жизнью, она бы непременно воспользовалась средствами массовой информации, чтобы узнать подробности и причины загадочных напастей, но теперь ей, руководствовавшейся другими принципами, это было не нужно. Совершенно не нужно.

Приведя себя в порядок и запершись в спальне, девушка легла на кровать и, равнодушно глядя в местами потрескавшийся потолок, всё же задумалась, вот только не о страшной деятельности таинственной организации, а о собственном красивом, но поистине недосягаемом прошлом. Картины, чудесные и яркие, вновь представали перед глазами Колдвелл, отчего та невольно улыбалась — улыбалась невесело, но так же искренне, как это делала та беззаботная, не помятая жизнью девчушка.

А тем временем мир постепенно рушился, не выдерживая натиска неведомой силы, вероятно, возраставшей с каждым мгновением.

Странные события по-прежнему повергали весь мир в немыслимый шок, но Эмма, отгородившаяся от всего, продолжала с уверенным ажиотажем убеждать себя, что ей всё это неинтересно, что всё это — лишь прихоти судьбы, немилостивой, беспощадной. Семейные проблемы, количество которых порядком прибавилось, Колдвелл также пыталась игнорировать, избегая любых контактов с родителями.

Томас же явно задумывался, что делать с Роуз. Он не мог решиться на убийство, но в то же время, несмотря на все ссоры, переходившие в драки, не желал оставлять её в этом мире, отказывался видеть, как она мучается, как терзает саму себя, как медленно уходит из реальности, отдаваясь в цепкие лапы безумия — всё это было видно даже невооруженным глазом. Сколько бы он ни пытался демонстрировать своё безразличие, сколько бы ни притворялся, что такая фигура, как Роуз, в его жизни отсутствует — Эмма всё видела, всё понимала, но не желала вмешиваться. Такова судьба. Она всё и рассудит по своим местам.

Между тем на работе до слуха Эммы всё чаще доносились разговоры, затрагивавшие необъяснимые напасти. Работники фермы, практически ничего не знавшие, уже предполагали, строили прогнозы, а порой даже уверенно утверждали, что участь мира печальна, конец настал и не спасись никому. Случалось, что, делясь друг с другом очередной фатальной новостью, они внезапно впадали в панику и, широко раскрыв глаза, начинали с чуть ли не животными криками метаться вдоль фермерских угодий. Это выглядело дико, откровенно дико — но только не для Эммы. Она словно обитала отдельно от обезумевшего общества, наедине с животными, за которыми ей поручили следить, ухаживать, наблюдать. И с ними ей было лучше, намного лучше, проще и спокойнее.

Но однажды судьба распорядилась так, что, возвращаясь с работы, девушка вновь совершенно случайно наткнулась на того странного миловидного юношу, сначала выведшего её из обжигающих огненных объятий, а затем по неизвестным причинам решившего побеседовать с ней на животрепещущие темы.

Они встретились неподалеку от фермы, посреди узенькой тропинки, петлявшей вдоль густо заснеженной местности — так неожиданно, глупо, неловко. Незнакомец дружелюбно улыбнулся Эмме, кинув на неё многозначительный взгляд, но та не откликнулась — лишь попыталась притвориться, что не увидела, не заметила его среди множества похожих друг на друга лиц. У неё отсутствовало всякое желание беседовать, а тем более с ним, ведущим себя так странно, пытающимся доказать, навязать её свою весьма наивную и неубедительную точку зрения.

Но не вышло: незнакомец приблизился к ней и, тепло поприветствовав, начал ненавязчивую беседу. Теперь уже Эмме, ощутившей ту самую досадную скованность, ничего не оставалось делать — только отвечать, неохотно, односложно, лаконично, но отвечать, так как игнорировать его слова ей попросту не позволяло воспитание.

Их беседа поначалу не задавалась, и Эмма, порядком заскучавшая, хотела поскорее попрощаться, направиться в сторону дома, оставив своего странного собеседника, как вдруг осознала, что не желает — ей интересно, что будет дальше. Какой-то частичкой своего сознания, не захваченной губительной апатией, она жаждала выяснить многое, несмотря на то что с точностью не осознала, что именно: просто понять, кто он, зачем, с какой целью и почему оказался в этой деревушке и, наверное, как связан с таинственными мировыми напастями. Если связан, кончено.

— Пожалуй, наши встречи неслучайны, — словно прочитав мысли собеседницы, произнёс незнакомец, с нескрываемым любопытством наблюдая за искрящимися снежинками, медленно, монотонно и почти бесшумно падавшими с тяжёлого неба. Сколько мечтательности, сколько искреннего, почти детского воодушевления было в тот момент во взгляде его больших голубых глаз — словно у человека, в первый раз в жизни увидевшего снег, или у некого творца, ощутившего, как просыпается внутри него ласковыми волнами желание творить.

— Возможно… — Эмма замялась, не зная, что ответить, смущённо глядя на добродушное лицо собеседника. Он же продолжал улыбаться, так странно, наверное, немного глупо и откровенно раздражающе — будто за этой своей улыбкой он скрывал целый фонтан негатива, жаждущий вырваться наружу, обрушиться стремительными струями и разорвать Эмму и всех окружающих людей на мелкие кусочки. Такое впечатление он создавал у Колдвелл, не ожидавшей от подобных таинственных личностей ничего, кроме зла, жгучего, неукротимого, поглощающего разум.

— Наверное, мне стоит представиться. Я Мартин. Мартин Сантер, если вам интересно, — непринуждённо произнёс молодой человек, снова немного шокировав свою собеседницу.

— Э-э-э… Ну раз так, я Эмма Колдвелл.

— Приятно, Эмма. Может, снова поговорим о том же, что и в прошлый раз? Мы ведь прервались.

— Простите, но нет, наверное, не стоит, — Эмма чуть отпрянула, продолжая, однако, уже с неким подозрением смотреть на юношу — его раскрепощённое, чрезмерно открытое и неестественно дружелюбное поведение уже начинало её пугать.

— Жаль. Мне было действительно интересно слушать ваши рассуждения…

— Убийца Звёзд — кто он? — неожиданно вырвалось у девушки, когда Мартин ещё не успел закончить. Она и сама не поняла, с чего это вдруг ей понадобилось выяснять такие подробности, однако удержать себя от этого порыва почему-то не смогла: слова словно вертелись у неё на языке, тихо, незаметно, но при этом так и норовя вырваться наружу.

— Я не знаю, но, если верить «Новостям», он руководит некой организацией, которая строит в отношении нас темные планы. Люди пытаются выяснить подробности, но пока что, как и в прошлом году, безрезультатно. — Мартин совсем не удивился подобному вопросу, однако на его круглом, немного детском лице чуть заметно проступило волнение — видимо, его, как и многих других, изрядно беспокоили происходящие в мире события. Не панически, нет, не истерически — просто тревожили, заставляли задуматься, порассуждать о цене жизни, которую Эмма, отдавшаяся в руки судьбы, уже давно не выделяла.

— Вот не пойму, зачем им это нужно? Если человечеству суждено погибнуть, значит, это уже никак не исправить, а самонадеянность в этом деле уж точно не помощник. — И снова вперед вышло равнодушие, подав свой голос, почти заставив девушку с откровенным непониманием насмехаться над такими наивными, словно старания ребёнка заговорить с собакой, попытками отыскать истинного виновника безрассудного торжества.

— Банально, но большая часть людей стремится к выживанию, — со снисходительной, как показалось Эмме, усмешкой констатировал юноша, расслабленно потирая замёрзшие руки.

— Это был скорее риторический вопрос… Ладно, неважно. Что-то сегодня совсем похолодало, неожиданно даже. — Девушка осторожно коснулась хрупкой веточки, склонённой почти над её головой, ощущая, как разносится неприятным покалыванием по пальцам жгучий, пробирающий холодок.

— Согласен. Но лично мне такая погода больше нравится: в голове сразу рождается столько причудливых мыслей — удивительно даже! А летний зной обычно приводит меня в уныние, — Мартин снова добродушно усмехнулся, продолжая своё нехитрое дело.

— А мне, на самом деле, всё равно, какая погода и что происходит вокруг. Просто как-то уж слишком холодно сегодня.

— Действительно. А знаете, есть такие люди, от которых… исходит тепло, что ли. И почему-то у меня создаётся впечатление, что вы — одна из них. Не могу сказать, почему, но что-то мне как будто подсказывает это.

Эмма, не ожидавшая таких заявлений, широко раскрыла глаза от удивления, но, поняв, что выглядит нелепо, поспешила отвернуться. И снова она начала упорно, уверенно, неукоснительно убеждать себя, что ей всё равно, абсолютно всё равно, и всё, чем с ней поделился этот загадочный человек, — бред, откровенный, полнейший, такой, какого порой не позволяют себе даже психически больные люди.

— Вы странный, — угрюмо ответила девушка, решив говорить откровенно, без всяких намёков и образных выражений — эти правдивые вещи следовало высказывать прямо, в глаза, тем более такому, наверное, беззастенчивому человеку.

— Возможно. Вы тоже. И лично я считаю это достоинством, а не недостатком, — и снова эта великодушная, действующая на нервы улыбка, от вида которой Эмма уже начинала невольно морщиться. — Ваш взгляд на мир весьма интересен, как и ваша натура, и, если это возможно, я хотел бы узнать вас ближе.

— Я не знаю… — Эмма, уже было приобретшая уверенность, вновь ощутила неловкость, досадную, неприятную, мешающую свободно говорить и мыслить. — Не знаю, правда, не знаю…

Девушка медленно, незаметно для самой себя приходила в смятение: одна её часть упорно упиралась, утверждая, что следовало поскорее пойти домой, чтобы избежать неприятностей и успеть справиться с многочисленными делами, в то время как другая определённо желала завести более близкое знакомство — и пусть этот человек был немного странным, раздражающим, но он с таким увлечением, с таким энтузиазмом вёл диалог, что Колдвелл невольно вспоминала своё прошлое. Те моменты, когда она могла свободно общаться. Когда ничего не стыдилась — ведь судьба не обделяла её, миловала. Когда полноценно чувствовала, не терзая себя утомительными мыслями, когда жила, не прозябая в свиных клетках или тесной, покрытой пылью хижине, — волшебные, поистине волшебные, но нынче такие недосягаемые времена.

— Если так решит судьба, я не стану противиться, — с трудом выдавила из себя Эмма, выдержав недлительную молчаливую паузу. Её смущение всё возрастало, растекалось неприятными волнами по озябшему телу, заставляло невольно ежиться, сжимаясь, словно дитя, испугавшееся страшных звуков, — но следовало бороть себя, пересиливать — иначе будет только хуже.

— Она уже давно всё решила, — широко улыбнувшись, откликнулся Мартин.

— Может быть, может быть. — После этих слов Эмма снова замолчала, но, справившись с собой, задала главный, особо интересовавший её в тот момент вопрос:

— Вам, должно быть, лет пятнадцать?

— Вы немного ошиблись, но это не страшно, — уголки губ парня снова подёрнулись. — Вообще, мне вчера исполнился двадцать один год.

— Извини-ите… Поздравляю… — девушка вновь покраснела от смущения, на этот раз не сумев сдержать глупой улыбки.

Эмма вновь отвернулась, притворившись, что смотрит на ребёнка, с хохотом плескавшегося в снегу неподалёку от неё. Она снова пыталась убедить, уверить себя, что всё в порядке, что всё так и должно быть и ей не следует впадать в неловкость по поводу такой ерунды, ибо, если это произошло, значит, так и должно быть, значит, этого не миновать — теперь нужно лишь искать выход, если, конечно, таковой существовал.

— Отлично, значит, вы меня старше почти на год. Но, если честно, ведёте себя по-детски, — настолько спокойно, насколько это было возможно, выпалила Эмма, по-прежнему стараясь избегать прямого зрительного контакта с Мартином.

Юноша, с лица которого по-прежнему не сходило удовлетворённое выражение, ничуть не обиделся. Он отнёсся к словам Эммы то ли с пониманием, то ли с иронией — она и сама не знала, но ей неустанно казалось, будто он подтрунивает, может, не злобно, но немного издевается над ней, стараясь самоутвердиться в её глазах или доказать какую-то очередную нелепицу. Это и послужило поводом некой резкости, которую она, обычно общавшаяся исключительно на вежливых тонах, позволила себе в адрес парня.

— Может быть… — несколько равнодушно откликнулся Мартин, а затем, выдержав недлительную паузу, спокойно, без лишних эмоций и телодвижений, за исключением расслабленной улыбки, перевёл тему: — А вы любите искусство?

— Раньше любила. Сейчас я не люблю ничего и никого. Вообще, я считаю, что какая-либо любовь по своему существу — иллюзия. Тебе вроде как кажется, что любишь кого-то или что-то, а на деле — просто жалеешь себя. Вся эта страсть, интерес, увлечения — всё так временно. Даже забавно. — Эмма невесело усмехнулась, углубившись в себя, уже не глядя на окружающих людей — в том числе на Мартина, продолжавшего улыбаться. Странно, глупо, нагло. И, пожалуй, всё-таки с иронией.

— Интересная точка зрения, но опять-таки в корне отличающаяся от моей, — уже несколько задумчиво протянул Мартин. — Я, например, люблю искусство во всех его видах и, кстати, учусь на факультете искусств.

— Чудесно. А я убираю за свиньями, — угрюмо откликнулась Эмма. — Раньше занималась балетом. Теперь всё изменилось, но лично меня моя жизнь устраивает. Я не желаю ничего менять: такова судьба.

— Да, порой судьба действительно немилостива, но ведь все её испытания преодолимы. Стоит только немного напрячься — и все получится. Может, с болью, потерями, но получится — и это главное. Не унывайте, Эмма.

— Нет смысла. Мы ещё чуть ли не с детства знаем, что прогресс в одной области ведёт к регрессу в другой — следовательно, будут новые проблемы, трудности. Зачем? Судьба уже всё равно всё решила.

— Но ведь всегда следует стремиться к победе, а если жизнь состоит из одних поражений, это уже не жизнь даже… Череда неудач какая-то. Причём таких, которые мы сами себе же и создаём.

— Хватит, пожалуйста. Мыслить так — проявлять наивность. Нужно смотреть на мир реально, а розовые очки оставить где-нибудь… Далеко.

— И где же? — Мартин чуть усмехнулся.

— В пелёнках, например.

— А вы забавная, хотя, может, мне это только кажется… Но я всё больше осознаю, что хочу узнать вас лучше. Сам я в этой деревне живу относительно недавно, хотя раньше и приезжал иногда, чтобы навестить дядю. Но то было ненадолго, а нынешняя поездка, судя по всему, затянется.

— И чем же я вас так насмешила? — спокойно поинтересовалась Эмма, ничуть не обидевшаяся, но совершено не понявшая, к чему ведёт собеседник, — уж очень странный он, определенно странный.

— Вы меня не насмешили, а вот некоторые ваши слова показались мне забавными. А в вас ничего смешного нет, правда, — и снова эта то ли снисходительная, то ли ироничная улыбка…

Занятые разговором, Эмма и Мартин сами не заметили, как сдвинулись с места, как неспешно пошли вдоль улиц, как тихо, медленно достигли жутковатой улочки, обделённой освещением.

Народу не было — лишь длинная тропа, вьющаяся сквозь очертания сугробов, уходящая в туман. Даже у Эммы, отнёсшейся к мраку и безлюдью с привычным равнодушием, возникло какое-то неприятное чувство, похожее на то, что подступает к горлу маленьких и беззащитных детей в тёмной комнате. Страх неизвестности, наверное, но совсем тусклый, блёклый, скорее подсознательный.

— Наверное, нам пора расходиться, — заметила Эмма, напряжённо вглядываясь в смутные силуэты.

— Я мог бы проводить вас, если, конечно, не возражаете, — предложил Мартин, фигура которого в скользящих лунных лучах выглядела несколько странно, возможно, даже жутковато — но Эмма не боялась, ведь, если с ней что-то случится, такова судьба и ничего уже не изменить. Она знала это, чётко знала.

Обыкновенная девушка ужа давно бы сбежала, оставив столь подозрительного человека, стараясь делать так, чтобы он не последовал за ней, не узнал, где она живёт, не нашёл её. Она бы просто поддалась панике, немой, безотчетной, но панике, справиться с которой крайне трудно. Ведь мало ли что бродило в мыслях этого странного парня, лишь внешне походившего на ребёнка?..

Но Эмма была не из тех, кто опасался маньяков, разгуливающих по тёмным улицам. Она не боялась смерти, не страшилась боли, диких, адских мучений — ведь, если это случится, значит, так должно быть. И пусть так и будет — нужно просто смириться и ни о чем не думать.

— Хорошо, — лаконично ответила Эмма. Наверное, парень, услышав это, дружелюбно улыбнулся — девушка не видела, но ей он представился именно таким.

И они двинулись по тёмной, полной неизвестных загадок улочке, оплетённой тонкими серебристыми лучами.

«Люблю такие ночи, как сегодняшняя: звёздные, красивые, спокойные — прямо как в сказках. Идёшь по безмолвным улицам, смотришь на небо, слушаешь музыку — и невольно улыбаешься. И нет, дело вовсе не в романтике. Ты улыбаешься потому, что тебе хорошо, тебе приятно, безумно приятно, как в самые беззаботные годы, как в детстве.

А звёзды так прекрасны, величественны. Ты невольно вдохновляешься теми красотами, которые они тебе открывают. Ты заворожён. Ты воодушевлён. В твою голову приходит столько мыслей — просто удивительно! И всё равно, что кругом лежит снег, мороз неумолимо крепчает, пробирается по твоей коже, сковывает движения… Ведь радость жизни, упование каждым мгновением, неутомимое стремление к этакому цветению, что затронет не только тебя, но и других. Цветение не в прямом смысле, нет — духовное, великое цветение, рассвет души, подъём творчества и, конечно, стремление к лучшему.

Впрочем, зачем этот ненужный пафос? Не люблю я его. Порой он лишь портит и искажает то, что на самом деле хочешь донести.

А на самом деле, сейчас глубокая ночь — вернее, уже почти утро. Но мне не хочется спать: зачем-то я, уже давно забросивший это неблагодарное дело, снова начал вести дневник. Странно даже. Сам удивляюсь. Хотя, в этом мире много странностей — и порой даже не хочется их раскрывать.

Да, кстати, мои пальцы плохо гнутся, руки ужасно болят, но я все равно пишу, потому что пришло вдохновение, потому что не могу с ним справиться — сколько ни пытаюсь. Понимаю, почерк отвратный, и, может, я его в будущем и сам не разберу, но это не повод, чтобы останавливаться. Не правда ли? Забавно.

В последнее время со мной происходит что-то странное — прямо как после того страшного дня, о котором я даже вспоминать не хочу. Правда, не хочу, хотя мысли и лезут ко мне в голову, не дают покоя.

Да, наверное, эти мысли — главные виновники того, чем меня тянет заниматься. Ну и ладно. Я не хочу останавливаться, потому что, делая это, я чувствую себя приятнее, легче, свободнее. Мне тепло, очень тепло, несмотря ни на что. Как будто все эти „подвиги“ согревают меня — удивительно даже.

Сегодня мне довелось узнать поближе двух разных, совершенно не похожих друг на друга людей, которых мне когда-либо доводилось спасать от смерти. Одной из них я помог этим вечером, второй — несколько недель тому назад.

Эмма и Джоанна — вот имена этих таинственных девушек, впечатлявших меня своими размышлениями. Эмма рассказала немного, но мне уже стало понятно, что она чего-то или кого-то боится. Нет, не меня, как ни странно, — кажется, будто это нечто живёт внутри неё. В общем, у меня в голове сложилась картина, что она боится саму себя. Могу и ошибаться, конечно, ведь это — всего лишь первое впечатление. Впрочем, порой меня посещают аналогичные мысли и насчёт себя.

А Джоанна… Даже не знаю, что о ней написать: разговорчивая, да, увлечённая, но, несмотря на это, словно дарящая какой-то холод. Неприятный холод. В отличие от Эммы, после общения с которой мне стало так тепло, приятно — прямо как после отдыха на летнем солнце. И всё равно, что сейчас зима.

Хотя я люблю холод, люблю зиму, стужу, морозы и тёмное небо, пылающее множеством звездных фейерверков — на фоне снегов они смотрятся особенно прекрасно.

Впрочем, вернусь к событиям, которые произошли днём, а то, кажется, я потом месяц вообще не буду ничего писать.

В общем, возвращаясь после встречи с Эммой, я увидел Джоанну. Она лежала в снегу и извивалась. Она сказала, что ей очень больно, что что-то будто режет её изнутри, причём именно тогда, когда она обнимает саму себя. Но изменить позу она просто была неспособна: какая-то сила словно придавливала её к земле, сжимала руки.

Я не мог смотреть на неё с равнодушием: в подобных случаях перед моими глазами сразу встаёт страшная картина, от которой меня до сих пор передёргивает, хоть и прошло уже восемь лет.

Да, эта девушка чужая, незнакомая, но я помню лицо, слова, рассказы самого близкого человека о цветении — и я хочу быть частью этого цветения, хочу двигаться к победам, хочу доказать, что с тем, что якобы предначертано судьбой, можно справиться. Нелегко, с болью, но справиться.

Я держал руки Джоанны, пока сила не перестала действовать на неё: она извивалась, причиняла мне дикую боль, но я не собирался сдаваться. И моё стремление увенчалось успехом.

Она выжила и даже не поехала в больницу — лишь поблагодарила меня, назвала своё имя, сказала, что прибыла в деревню из города совсем ненадолго, произнесла несколько слов о себе и ушла во мрак.

Её короткая речь впечатлила меня, вдохновила, но, честно говоря, продолжать с ней общение я не желаю. И дело не в физической боли, которую она мне случайно причинила, нет — холод, тот самый холод, неприятный, пробирающий…

Я и сам с точностью не понимаю, зачем вообще всё это пишу, как ни забавно. Нет, не ради хвастовства, не ради стремления произвести на кого-то впечатление своими „геройствами“ — исключительно для себя. Какой-то моей части даже кажется, что всё это — наивный бред человека, практически не спавшего несколько ночей. Но нет, я знаю, что, если я желаю это, значит, в этом есть какой-то смысл, может, туманный, размытый, но он есть.

Вряд ли это кто-то, кроме меня, вообще прочитает: это слишком личное.

Но в последнее время в моей голове крутится столько мыслей, что я даже не знаю, как с ними справиться, куда их выплеснуть. Это как тогда, в детстве, во времена маминых сказок про цветение и фантастических историй о настоящем котёнке с тремя лапами, которого мы вместе спасли от жестоких детей и приютили у себя.

Вернуть бы эти времена… Впрочем, зачем придавать им столь печальный оттенок? Да, это были замечательные времена, но нынешние не хуже.

И пусть крадётся ночь, пусть танцуют звезды — ты спи, спокойно спи… Я скучаю, да, и уже повторяю это n-нный раз, наверное, но… спи».

Разумеется, Мартин Сантер бы ещё написал немало нежных, тёплых, наполняющих его разум и душу слов, но после «встречи» с таинственной Джоанной его руки ужасно болели, мешая ему работать.

Поняв, что ничего уже не выйдет, Мартин закрыл дневник, тихо подобрался к окну и, взглянув на небо, усеянное холодными искорками звёзд, мечтательно улыбнулся.

И пусть он уже не ребёнок, совсем не ребёнок, он не отрицал многое, самое чудесное, фантастическое, невероятное.

Страшный день, на время перевернувший его жизнь, исчез далеко позади — и теперь осталась лишь грусть, светлая, как те звёздочки, нежная, как голос самого близкого человека… Волны её мягко играли в душе юноши, заставляя того искренне улыбаться.

После самого ужасного дня он вообще часто улыбался, даже в невзгоды, в трудные моменты, в неприятности — он старался брать вдохновение от всего, что с ним происходило в жизни. Вдохновение жить дальше. Вдохновение стремиться к «цветению», о котором она ему постоянно рассказывала, о котором напевала ласковые колыбельные.

Несмотря на то, что в детстве Мартин с огромным удовольствием помогал людям и животным, совершал добрые поступки, избегал грязной лжи, тот день многое изменил в его жизни, мышлении. «Ангел» стал другим. Совсем другим. Хотя чистота, искренность, мягкость в нем осталась и жила с ним до сих пор, и погружала его в мечты, и строила замки в его богатом воображении.

Широко улыбаясь, Мартин отошёл от окна, достал с полки один из старых дневников и, раскрыв его, приступил к чтению. Что-то терпкое, нежное, лучистое наполняло его душу. И несмотря на грусть, юноша был счастлив, действительно счастлив.

Эмма и Мартин сумели найти общий язык друг с другом — ненавязчивые попытки юноши вышли эффективными, принеся приятные плоды. Теперь они виделись часто. Вроде бы их встречи были случайностью, такой же внезапной, странной, нелепой, как и тогда, в судьбоносный день — девушка спокойно возвращалась с фермы, без энтузиазма прокручивая в голове последние события, и неожиданно ей на пути попадался её новый знакомый, такой же открытый, доброжелательный, улыбающийся. И так всегда — почти каждый день, чуть ли не с закономерностью.

Вероятнее всего, Мартин, уже знавший, когда Эмма поканчивала с работой, нарочно приходил в тот тесный уголок неподалёку от обширных фермерских угодий, чтобы немного пообщаться, обменяться последними новостями со свинаркой, рассказать о своей жизни — гораздо более яркой, насыщенной, красочной.

Их диалоги имели самый различный характер: начиная от философских, касающихся их личных, но интересных друг другу взглядов, и заканчивая бытовыми, затрагивающими их излюбленные занятия и повседневную жизнь. И Эмма больше не избегала разговоров, не старалась уйти в тень, а наоборот, стремилась, заводила, подавала инициативу — теперь её это увлекало, действительно, откровенно увлекало. Скрывать больше не было смысла: девушка знала, что придумывать оправдания — лишь строить лживые иллюзии перед собой. А эта эфемерная, наполненная серостью и ненужными идеями картинка уж точно не имела смысла, сколько бы деталей к ней ни подрисовывали, сколько бы поводов ни сочиняли.

Теперь Мартин казался Эмме интересным, пусть немного странным собеседником, увлечения которого не могли не вызывать симпатию — особенно его безмерная любовь к красоте и искусству во всех его прекрасных проявлениях.

Юноша рассказывал многое, всё описывая в красках, в деталях, порой, разумеется, несколько преувеличивая, но нередко производя впечатление даже на Эмму, утонувшую в пучине тоски, давно забывшую, что есть удивление, разучившуюся восхищаться.

Девушка и сама с точностью не понимала, что именно её привлекало в новом собеседнике: вроде бы ничего экстраординарного он из себя не представлял, ничего выдающегося не сотворил, не прославился — просто жил, мирно, спокойно, но так, что мог без всякого труда поднять настроение любому, в том числе самому унылому человеку.

И как лучезарно сияли его глаза во время их разговора, как искренне, по-доброму светилось его круглое лицо — словно у ребёнка, познающего мир, готового дарить свою чистую радость всему человечеству. На пухлых губах Мартина почти всегда играла улыбка, он часто шутил — порой абстрактно, непонятно, но при этом весьма мило. Он любил что-то крутить в руках, мечтательно глядя в туманные дали, о чём-то размышляя. И всё это вроде бы отталкивало, но Эмма не могла уйти, не могла просто так бросить его или прогнать: ей было уютно, действительно уютно с этим человеком.

Несмотря на некоторые приятные моменты, жизнь Эммы, полная серости, практически не изменилась. Работа со свиньями, семейные проблемы, пучина тоски, глубокой, затягивающей — всё это осталось. И ничего не двигалось к лучшему: судьба не собиралась миловать Колдвеллов, не планировала дарить им радость. Вечные, нескончаемые неприятности, боль, страдания — и больше ничего. Другого они не заслужили. Другого не будет — Эмма знала это.

Невзирая на то что Мартину удавалось заинтересовать Эмму, апатия по-прежнему следовала за ней по пятам, окрашивала окружающее её пространство исключительно в блёклые, невзрачные тона.

И невозможно было с ней справиться, нельзя победить, одолеть, разрушить её цепи — все попытки не имели пользы, не приносили успеха, лишь ещё больше угнетая и без того натерпевшихся Колдвеллов.

А из Мартина, по мнению Эммы, вышел бы прекрасный актёр театра или кино: он имел для этого все возможности. Вот только самого его, несмотря на любовь к публичным речам, больше влекла несколько другая сторона искусства. Он любил, горячо любил музыку — в особенности игру на музыкальных инструментах в тёмные, бархатистые вечера, наполненные трепещущим светом звёзд, колыбельными ветров или звонкими переливами ночных пташек.

Мартин неплохо владел навыками игры на нескольких музыкальных инструментах, среди которых отдавал особое предпочтение гитаре. Не один раз он восхищался её звучанием, рассказывал о своих концертах, в красках описывал картины, рождающиеся в его воображении от причудливых гитарных переливов.

И Эмма вроде бы слушала его, внимательно, с интересом, с желанием узнать о нём больше. Слушала, пока на просыпалась апатия, не накатывала на её разум неприятными холодными волнами, не накрывала её чувства своими пенными гребнями.

Когда это случалось, девушка стремилась как можно скорее уйти домой: там её ждали гораздо более важные дела, отвлекаться от которых, тратя время на ерунду, не стоило ни в коем случае.

Наверное, Мартин не верил её отговоркам, однако, по причине должного воспитания, не подавал виду и не навязывался в неподходящие моменты. Просто прощался, немногословно, со своей улыбкой — как в первый раз, когда они только встретились.

Но однажды Сантер сделал Колдвелл внезапное предложение: он пригласил её на музыкальный вечер, преследуя при этом цель отвлечь девушку от бесконечной рутины дней. Эмма долго думала, прокручивая в голове возможные негативные последствия, силясь понять, не обман ли это, не попытка ли завлечь её в нечто отвратное и непристойное.

Несмотря на то что Колдвелл чуть ли не целиком и полностью доверяла Сантеру, некоторые подозрения, с ним связанные, у неё все ещё оставались. И размышляя над его предложением, она не могла упустить неприятные мысли из внимания.

Но нет, Мартин не был похож на злодея, убийцу, маньяка — ничуть не похож. Его детское лицо, довольно грамотная речь, светлая улыбка — всё это выглядело так искренне, так по-доброму, что Эмма, временно оставленная апатией, не могла отказать.

Перед встречей Колдвелл, несмотря на усталость, тщательно подобрала одежду, сделала приличную причёску, немного украсила лицо — прямо как в те замечательные времена, когда жизнь текла к лучшему, когда Колдвеллы имели возможность наряжаться во что и где хотели, когда могли позволить себе множество всяческих удовольствий.

Конечно, попытки девушки выглядеть красивее значимого успеха не принесли: бедность, ужасная, никчёмная бедность всё равно ясно отражалась во всех деталях её образа. Однако Эмма, осознававшая, что ничего другого сделать все равно не получится, старалась это игнорировать. Уже не так успешно, как в дни полного безразличия, но игнорировать, не придавая нищете особого значения.

Поспешно собравшись, девушка направилась к дому, адрес которого ей указал Мартин. Лёгкое, приятное волнение охватывало её, заставляя равнодушие временно отступить, вызывая искренне любопытство. И Эмма шла уже не так, как раньше, машинально, не глядя вокруг, ни о чём не думая, а внимательно озираясь по сторонам, с шумом вдыхая леденящий воздух, наслаждаясь ласковым снежным потрескиванием и волнообразным морозным покалыванием.

Достигнув дома, девушка остановилась и, осмотревшись, чуть не ахнула от изумления: она, погрязшая в пучине бедности, уже давно не видела богатых, красиво украшенных домов — дом фермера был не в счёт, так как, работая неподалёку от него, Эмма совершенно не заостряла внимание на его деталях.

Это жилище принадлежало явно не бедным людям: посеребрённое кольцо раскидистых деревьев, изящно переплетающихся своими ветвями, величественные окна, искусно украшенные резными рамами, ажурная крыша с мансардой, покрытая густой снежной шапкой, панельные стены, дивный сад, тщательно выхоженный, ныне посверкивающий затейливыми морозными орнаментами, площадка для занятий спорта и даже помещение, где Мартин музицировал — всё это имелось на территории столь роскошного для Эммы строения.

Мартин любезно провёл желанную гостью в дом, по её просьбе продемонстрировал комнаты, обставленные уютной мебелью, показал музыкальные инструменты. Но на душе Эммы поначалу не стало теплее, радостнее или приятнее — ей сделалось грустно, ужасно грустно, ведь место, где она оказалось, навеяло на неё старые, печальные воспоминания. Она вспомнила свою прошлую жизнь, активную, весёлую, полную разномастных радостей. Вспомнила каждый уголок дома, о котором ей пришлось забыть, быстро, мимолётно и безвозвратно. И от этих мыслей ей с каждой секундой становилось всё тоскливей. Что-то терпкое наполняло в тот момент её тело, струилось по венам, мягкими волнами окутывая голову, затмевая мысли — тоска о прошлом, сладостная, но такая тяжкая, болезненная.

Мартин же, решивший приступить к делу, проводил Эмму в свою комнату и, усадив её на удобный диван, попросил немного подождать.

И вот Колдвелл снова ощутила равнодушие, неприятное, сковывающее движение и разум, но такое привычное, такое знакомое.

Ей уже не хотелось ничего — только смотреть в пустоту невидящими глазами, путешествуя по тропам времени, вспоминая прошлое. Наверное, дома в тот момент что-то происходило. Может, что-то страшное, леденящее или губительное — но Эмме, окунувшейся в море безразличия, было всё равно, ибо такова судьба, так должно быть и ничто уже не изменить…

А в комнате Мартина царил уют, гармоничный, приятный глазу — как и в большинстве таких домов. Стены, обклеенные яркими обоями, украшенные жизнерадостными картинами и плакатами с изображением музыкантов, телевизор, стол с канцелярскими принадлежностями и большой фотографией женщины лет сорока, словно пронизывающей окружающее пространство своим пристальными взглядом, — всё вроде бы обыденно, неинтересно, но у Эммы на какой-то миг создалось впечатление, будто она попала в какую-то сказку, старую, добрую, давно забытую.

Хозяин, в свою очередь, вернулся достаточно быстро, принеся с собой блестящую гитару, которую он приобрёл недавно, готовясь к какому-то чрезвычайно важному событию.

Сев неподалёку от гостьи и поймав на себе её взгляд, юноша заиграл. Заиграл сначала тихо, нежно, печально, а затем — всё громче и громче. Мелодия начала разрастаться, переливаясь, словно река, перетекая из одного русла в другое, обрисовывая удивительные картины, от которых какая-то внутренняя часть Эммы пришла в невольное восхищение.

А потом к этим удивительным звукам, лившимся то плавно, спокойно, то внезапно набиравшим мощь, звучавшим всё громче, душещипательней, прибавился приятный певческий голос Мартина. Мелодия, игравшая множеством оттенков, наверное, могла проникнуть в самую душу, согреть её потаённое уголки — так происходило с самим музыкантом, временно погрузившимся в уютный мирок.

Но Эмма не могла понять, что творилось внутри неё: апатия медленно завладевала ею, уносила мысли куда-то очень далеко, к недосягаемым границам. Только неясная грусть, подобно минорным отзвукам, внезапно появляющимся в светлом мажорном произведении, тихо закрадывалась в её существо, отчего девушка закрывала глаза, вновь представляя прекрасные мгновения прошлой жизни.

А лицо Мартина, продолжавшего музицировать, горело всё тем же светлым огнём, однако что-то в нём было странное, загадочное — прямо как в пронзительном взгляде той дамы, взиравшей на уютную комнату с фотографии.

А за окном тем временем золотистыми струями переплетался свет фонарей, расставленных около дома, и, внимая гитарные звуки, кружились в самозабвенном танце звёзды, хаотично рассыпавшиеся по тёмному небу, — так сладко, нежно, изящно, как в самых добрых сказках. И, гармонично вписываясь в атмосферу, где-то в доме, ступая по полу мягкими лапами, ласково мяукал большой пушистый белый кот, принадлежавший семейству Сантеров.

Но вот Мартин замолк, аккуратно снял руки со струн — и воцарилась тишина, глубокая, приятная, словно мягкий штришок, дополняющий картину.

Эмма поблагодарила Мартина, мимолётно взглянула на фотографию, чуть заметно улыбнулась и, сославшись на семейные проблемы, отправилась домой: ей внезапно стало неловко. Настолько неловко, что, казалось, она больше не могла здесь оставаться, не могла общаться с другом — просто недостойна.

Мартин, не желавший навязываться, не стал противиться — лишь тепло попрощался с гостьей, пожелав ей удачи и выказав желание встретиться ещё ни один раз.

Эмма двигалась домой неспешно, прислушиваясь к протяжным колыбельным ветра, глядя на неровные переплетения голых ветвей, покрытых снежными корками, любуясь полыхающими звёздами. Давно с ней такого не было — наверное, ещё с того дня, когда она, не ведавшая об увлечении отца, возвращалась домой после приятной одиночной прогулки. Но теперь это ненадолго — девушка знала, чувствовала всеми клеточками своего тела, всеми уголками души. Апатия была совсем близко, и периодически она подплывала густым туманом, поглощала сладостное послевкусие, оставляя лишь пустоту, незыблемую, бесконечную.

А дома — всё как обычно. Отрешённый взгляд отца, не решавшегося пойти на страшное деяние, печальная мать, тщательно отсчитывавшая минуты, секунды, мгновения… И бедность, безысходная, беспросветная, раздражающая. Все было так серо. А Эмма никогда не любила серый цвет, отдавая предпочтение более ярким оттенкам, — даже платья, которые переделывала, обычно старалась брать цветные или светлые, подобно угасающему жизненному сиянию. Но изменить ничего не могла, ибо так распорядилась судьба…

Отец наскоро состряпал скудный ужин, мать, наотрез отказавшаяся от еды, помыла посуду, а дочь, тихонько прокравшись в свою комнату, принялась за привычное дело. Правда, теперь, немного взбодрившись после музыкального вечера, девушка работала с большим интересом, чем в предыдущие, полные равнодушия и уныния дни.

Следующее утро стало судьбоносным и поистине страшным для всей четы Колдвеллов, за исключением равнодушия, которое, наверное, тоже можно было назвать одним из её близких членов. Но его пришлось оставить, мгновенно, резко, стремительно. Вот только надолго ли?

Начался выходной день, который изначально ожидал стать таким же серым, унылым, тоскливым, как и все последнее время. Свет солнца ниспадал на землю хрупкими лучиками, проникал в обветшалую хижину, метался по дому сотней маленьких пылающих отблесков. Где-то переговаривались зимние птицы, мерно падали, чуть слышно шурша, снежные хлопья, — все как всегда, совершенно обыденно, неинтересно, привычно.

Но стоило Эмме, услышавшей подозрительные звуки, открыть дверь в родительскую спальню — как что-то внутри неё дрогнуло, заклокотало, обхватило горло невидимыми верёвками. Томас и Роуз были в комнате. Вместе. Рядом — прямо как в детстве Эммы, как в самые тёплые и приятные мгновения.

Томас, склонившись над женой, нежно держал её руку, при этом думая о чем-то своём. Эмма не видела ничего другого: она словно ослепла на некоторое время, представляя себе лишь картины прошлого, воспринимая всё изображение искаженным, не веря, что все, пришедшее ей на ум, — реальность. Ведь это бред. Просто бред. Сущий глупый, несуразный бред.

На некоторое время девушке стало холодно, отчего она, сжавшись всем телом, плотнее прильнула к обшарпанной стене. Что-то боролось внутри неё, давило, мучило её, но, словно уйдя от реальности, она упорно убеждала, что ошиблась, грубо, нелепо и страшно.

Но вот, не сумев правиться с собой, Эмма кинулась к матери, схватила её руку, аккуратно провела по своей щеке, но ощутила лишь холод, душераздирающий, безжизненный. Всё словно потемнело в глазах девушки, заметалось, поплыло цветными кругами.

Томас осторожно оттащил дочь от жены, как можно спокойнее попросив ту, несмотря на её сопротивления, уйти в свою комнату — там ей было лучше, безопаснее.

Но Эмма, отказывавшая верить в реальность увиденного, не была способна вообще куда-то идти. Какой-то её части хотелось кинуться к матери, схватить её за плечи и упорно тормошить, пока она не проснётся, пока не вдохнёт своими остывшими лёгкими, наполненными кровью. И девушка, находившаяся в порыве некого безрассудства, с трудом сдерживала себя от столь бессмысленного действия, часто и глубоко вздыхая, периодически судорожно сглатывая, чётко ощущая бешеное биение своего сердца.

А дальше — словно пелена, мутная, беспросветная. Последнее, что Эмма увидела, — безжизненное тело Роуз, утопающее в луже крови, что впитывалась в рваную одежду, заливалась в пронзённое горло женщины, заполняла все внутренности. Наверное, она напоминала сломанную куклу, кинутую на пол беззаботным ребёнком, пытающимся скрыть плоды своей шалости. Только куклу окровавленную, по-настоящему окровавленную.

Но вот Эмма, не помнящая, что произошло дальше, уже сидела на своей потрёпанной кровати, окидывая тесную комнату невидящим взглядом. Сердце по-прежнему отчаянно билось, воздуха решительно не хватало, а всё тело периодически сотрясалось, словно от приступив лихорадки — только на лице застыла каменная маска. Равнодушие, будто выбравшись наружу, сковало черты несчастной девушки. Но все эти безразличие было настолько фальшивым, что, если бы его кто-то увидел, его бы непременно передёрнуло.

Неприятный ком в горле становился всё ощутимей, всё больнее давил на усыплённые, но практически не покалеченные чувства. Однако Эмма продолжала осматривать комнату, поджав губы, глядя будто сквозь стремительно сгущающуюся туманную пелену.

Осознав, что сил находиться в доме больше нет, девушка тихо выбралась на улицу и, сделав рывок, побежала. Побежала, не ведая, куда — куда-нибудь, где можно обрести желанное спокойствие, где можно скрыться от проблем, стремительными волнами захлёстывающих всю её семью.

Дышать было трудно, сердце отчаянно билось, словно выпрыгивая из груди, а душу нещадно терзали образы, загадочные, туманные, но самые близкие и родные.

Эмма бежала, оступаясь, спотыкаясь об ухабы, чуть притормаживая на резких поворотах.

А небо становилось все чище, все безмятежнее, и всё дальше уносились в беспорядочной пляске тучи, всё отчетливее становились чистые лазурные полоса — словно в противоречие. Отвратительное, раздражающее, давящее на чувства.

Преодолев несколько тесных улочек, Эмма очутилась около не понаслышке знакомого дома и, тщетно пытаясь восстановить дыхание, остановилась. Мартин — вот тот человек, в помощи которого Эмма отчаянно нуждалась, — она знала это. Теперь ей казалось, что никто, кроме него, не был способен поддержать её в столь трудные минуты.

К счастью, ждать, пока кто-то впустит нежданную гостью в дом, не пришлось: Мартин стоял неподалёку от ворот, с привычной улыбкой глядя в туманную даль. Несмотря на задумчивость, Эмму он заметил почти сразу, встретив её с сияющим выражением лица. Но, сколько бы девушка ни старалась, в ответ у неё не вышло даже вымученного оскала — лишь гримаса, скорее напоминающая отвращение. Однако Сантер, обрадованный её визиту, не обратил внимания на такие мелочи, радушно проводив гостью в стены дядиного дома.

Через некоторое время они уже сидели на диване в тёплой комнате, обставленной уютной мебелью и украшениями.

Мартин наскоро сложил старые дневники, разбросанные по столу, и, проявляя прежнее дружелюбие, поинтересовался, как хочет провести с ним время Эмма. Но та промолчала: она осознала, что не может говорить о случившемся прямо, открыто, описывая подробности. И утаивать ничего не должна — иначе всё будет хуже, гораздо хуже…

Не смея обронить ни слова, Эмма, погружённая в свои мысли, сидела некоторое время с каменной гримасой на лице, пытаясь сосредоточиться, силясь решиться…

— Что-то случилось? — заволновался Мартин, удивлённый поведением гостьи.

Но девушка не ответила, тщетно пытаясь разобраться в своих чувствах.

А тем временем пушистый кот подобрался к Эмме, грациозно прыгнул ей на колени, свернулся тёплым, уютным клубочком. Довольно урча, он начал тереться о руки гостьи, выпрашивая поглаживания.

— Пожалуйста, убери кота, — почти шепотом попросила девушка, лихорадочно пытаясь согнать животное. Теперь она не могла даже смотреть на кота, так как каждая встреча с этим пронзительным взглядом значила для неё крайне много и, словно заточенный нож, наносила очередную глубокую рану её душе. Роуз ведь тоже любила кошек. Горячо любила.

Мартин, не став ослушиваться, унёс животное, а, вернувшись, попытался вежливо выяснить, в чем причина беспокойства Эммы. Но та не отвечала: она не могла, просто не могла заставить себя сказать страшные слова, сколько ни пыталась, как ни уговаривала себя.

— Сыграй мне, пожалуйста, — наконец выдавила из себя Эмма, чуть отвернувшись от взволнованного Мартина: теперь она словно боялась смотреть в его добрые голубые глаза.

Сантер дружелюбно улыбнулся, встал со своего места и направился в помещение, где хранил музыкальные инструменты. Эмма, сжавшись всем телом, какое-то время неподвижно сидела, осматривая комнату затуманенным взглядом. Внутри неё творилось что-то странное, даже, наверное, непривычное — уж чересчур новым по сравнению с немым равнодушием казалось ей теперь это ощущение. Но было страшно. Очень страшно.

К счастью, Мартин вернулся быстро и, усевшись рядом с гостьей, начал осторожно перебирать гитарные струны. Несмотря на странную боль, наполнявшую её душу, Эмма была готова слушать, погружаться в этот чудесный, неизведанный мир, сотканный звуками. Теперь музыка была для неё лучше любых слов, лекарств, прогулок — она заменяла ей всё. Всё, что могло спасти, утешить, настроить на новый жизненный лад.

И вот Мартин, полностью собравшись, взял первый аккорд. Музыка шла, рвалась, врезалась в душу, парила средь невидимых облаков, словно птица, звала, манила, прося последовать за собой в таинственные дали, — как в каком-то сказочном сне.

Пальцы музыканта, тепло улыбавшегося, нежно перебирали струны. И в каждом его движении, в каждом слове, в каждом действии отчетливо выделялось одно — любовь к жизни. Искренняя, горячая, незаменимая.

Ему не было дела до приговоров судьбы. Он просто жил, наслаждаясь каждым мгновением, воодушевляясь музыкой. Жил словно в каком-то собственном маленьком, но безумно уютном мирке, в котором теперь невольно оказалась и Эмма, совсем другая, чужая, но принятая с распростертыми объятиями.

Несмотря на противоположность характеров, им было хорошо вместе — они радовались каждым совместным мгновением, забыв о горестях и невзгодах.

Приятное тепло наполняло девушку, струилось, разливалось по всему телу. И хотя боль всё ещё тесно сковывала её, не желая отпускать, с каждым мигом она чувствовала себя всё лучше.

Кажется, что-то загоралось внутри Эммы, озаряя её, воодушевляя. Нет, это была не любовь, но что-то яркое, высшее. Что-то, что заставляло душу то трепетать, то петь, то рыдать — как забытая, но некогда обожаемая песня.

Но вот мелодия оборвалась. Мартин аккуратно снял руки с инструмента и, улыбнувшись Эмме, с горящими глазами и предложил:

— Может, я научу тебя играть?

— Нет, прости… — замялась Эмма, лихорадочно пытаясь придумать отговорку, — я не могу. Мне слишком… Эээ… В общем, не могу, прости…

Девушка нервно сглотнула и, чуть покраснев от смущения, отвернулась: она осознавала, как невнятно прозвучал её ответ — словно лепет ребёнка, на ходу продумывавшего причину своего опоздания. Но Мартин не обиделся. Он явно понимал, прекрасно понимал, что такое личное пространство.

А сила музыки, успокоившая Эмму, между тем перестала действовать. Блеклая свеча, что трепетала живым пламенем, начала догорать, и, словно тьма, надвинулась боль. Надвинулась с новой силой, пробудив воспоминания, заставив Колдвелл страдать, заживо поглотив все светлые чувства, родившиеся от прекрасной мелодии.

В комнате повисло неловкое молчание — только кот тихонько скрёбся в закрытую дверь. Зверёк не понимал, почему его не пускают, почему не хотят почесать, ведь ничего, за что его следовало бы наказывать, он не сделал. Мартин тоже выглядел озадаченным, но спрашивать не решался, ожидая, пока Эмма заговорит самостоятельно.

А мрак надвигался густыми, грязеподобными клочьями, и каждое его движение пробуждало воспоминания, рисовало страшную картину, давило на больные места.

Не выдержав напряжённого молчания, Мартин осторожно, чтобы не задеть никаких чувств девушки, задал несколько вопросов, на которые та, однако, вновь не дала внятных ответов — только лепет, встревоженный, испуганный.

И лишь спустя несколько минут, не сдержавшись, она тихо, несмело, словно пробуя горькие слова на вкус, произнесла:

— Моей матери больше нет в живых. С сегодняшнего дня. Знаю, такова судьба, нужно смириться… — девушка замялась, осознавая, как глупо и неестественно прозвучали её последние слова, — и снова замолчала.

Мартин не растерялся — он участливо посмотрел на Эмму и, уже не улыбаясь, проговорил:

— Соболезную. Но не вздумай опускать руки: тоска и скорбь — это временно. Я, конечно, не тот, кто должен тебя учить, но… Даже такое событие может значить начало чего-то нового. Не сдавайся.

Сантер чуть приобнял гостью, пытаясь её ободрить, успокоить, — и она даже не воспротивилась.

Слишком тяжела для неё была ноша, что по-прежнему надвигалась, затмевала весь свет — как в тёмной комнате, где догорала последняя свеча. Сухими, но полными отчаяния глазами она смотрела то на окно, то на фото загадочной женщины, будто отвечавшей ей пристальным, пронизывающим взглядом.

— Свет горит, солнце всходит, звёзды поют… Слушай их, — почти шепотом произнёс Мартин, обращаясь скорее к самому себе.

Эмма услышала его. Услышала, но не вняла: она совсем запуталась, заплутала во всепоглощающей тьме.

— Восемь лет назад у меня произошло то же, что и у тебя сегодня, — спокойно, но с нескрываемой печалью промолвил Мартин, разделявший чувства Эммы. — Мою мать сгубила тяжелая болезнь сердца. Она боролась, долго боролась, мы с отцом ей помогали, но, к сожалению, так и не смогли ничего сделать. Теперь всё, что осталось у меня от мамы, — воспоминания. И несколько фотографий. Вот одна из них, — юноша указал на фото загадочной женщины, с интересом искавшей что-то в комнате.

— Моя мать перерезала себе горло, — отрешённо проговорила Эмма, понурив голову. Привкус слов и вправду оказался невыносимо горьким — словно мерзкая таблетка, растворившаяся во рту. Девушка не ожидала, что все будет настолько страшно, настолько болезненно — до гибели Роуз она видела происходящее в иных тонах.

Разговор с Мартином смог немного утихомирить боль, успокоить душу Эммы, усмирить сердце. Но Роуз все равно не вернуть, никогда не вернуть, как и мать Мартина, о которой тот лишь вспоминал, которую сейчас видел только на фотографиях. Это всё естественно. Но в душе Колдвелл упорно отказывалась осознавать — словно страшное событие произошло не в её жизни, не в настоящем времени.

А Мартин, уловивший во взгляде Эммы некоторую заинтересованность, начал тихо рассказывать сказки. Те самые, которые некогда насчитывала ему фантазёрка-мать, которые всегда согревали его.

В детстве он верил, что всё действительно было так. Что трёхлапый котёнок, какого они с мамой однажды спасли от жестоких подростков, хотевших заживо сжечь беспомощный слабеющий комочек, обладал магическими способностями. Умел путешествовать по мирам, одним голосом навевать счастье, лечить людей. Она говорила, что однажды котёнок вылечит и её: зверьку, потрепанному бездушными людьми, нужно только набраться сил. Утверждала даже, что, по причине дефектов, они с ним очень похожи: у котёнка нет лапы, а у неё — здорового сердца. Вот и дружба получалась крепкая, неразрывная.

И в её исполнении все эти чудные истории, связанные с другими мирами, волшебными артефактами и говорящими животными-целителями, звучали действительно волшебно — даже недуги, которые она нередко упоминала в своих рассказах, наверное, чтобы самой немного верить, казались чем-то светлым и сказочным.

Мартин рассказывал всё более увлечённо, всё дальше углубляясь в воспоминания, словно снова оказываясь в моментах далёкого детства — в тех, где была она, та самая женщина, что наблюдала за ним теперь с фотографии.

— А этот чудо-котёнок ещё жив? — осторожно поинтересовалась Эмма, чуть улыбнувшись: на душе у неё внезапно стало легче, гораздо легче.

— Да, он живёт с моим отцом и его новой женой. Правда, он уже не котёнок, а старый кот, который безумно любит спать.

Девушка поморщилась: в её голову, обременённую тяжкими думами, закралась отвратительная мысль. «С его новой женой»… А ведь Томас тоже мог найти другую женщину, вновь жениться, навсегда забыв о Роуз, навеки оставив одну её личность в горьком прошлом. В любой день. В любой момент…

И Эмма упорно отказывалась мириться с этими мыслями: она осознавала, что не сможет даже смотреть на отца, ведущего под руку чужую даму, а тем более — чувствовать её постоянное присутствие рядом с ним. Даже если найдёт отдельное жильё, даже если не будет видеться с отцом, она не сумеет спокойно переносить такое предательство. Откровенно не сумеет.

День разгорелся, но небо, утром сиявшее чистой голубизной, покрылось мясистыми тучами, наполнилось тяжёлой влагой, утонуло в холодных красках. Снега не было — только облака, густые, массивные, грузно нависали над угрюмой деревушкой.

Кот всё мяукал, поскрёбывая по двери своими коготками, настойчиво просясь в любимую комнату. Но его не пускали. И зверёк по-прежнему недоумевал, почему, за какую провинностью или шалость с ним так обходятся.

Эмма и Мартин, теперь прекрасно понимавшие друг друга без слов, молчали. Мысли захлестнули их, унесли в хрустальные глубины, погрузили на песчаное дно прошлого.

Диалог получился безмолвным, но душевным. Кажется, им удалось разделить чувства друг друга, понять того, что скрывалось от них за мутной пеленой неведения, что не давало высказать вслух стеснение. Тишина всё сделала за них. Открыла нужные полки, убрала лишнее, достала необходимое — всё расставила по местам, наведя идеальный порядок.

По окончании диалога у Эммы возникло ощущение, будто Мартин что-то замышляет. Что-то, связанное с их чувствами, воспоминаниями. Наверное, что-то интересное, а может, и нет — девушка даже примерно не предполагала, что это могло быть.

Эмма, и без того отнявшая у Мартина много времени, не стала задерживаться. В два часа дня она таки отправилась домой, пересилив упорное нежелание ступать в родные стены.

Вновь охваченная ужасом, девушка сразу же поплелась в свою комнату и, отгородившись от всего, что происходило в тот момент доме, глубоко ушла в себя.

Ночь медленно надвинулась на деревню, бережно укутав неказистые домишки, помутив густое снежное пространство. Она ступала мелкими шажками и всё глубже погружала селение в своё безбрежное чёрное море.

Эмма не спалось. Она сидела в своей комнате и, апатично глядя на мутнеющие окрестности, перешивала очередной бабушкин наряд. Увлечения не было. Энтузиазма тоже. Главное — хоть чем-то себя занять, хоть немного скрасить нудную, испорченную мучительной бессонницей ночь.

Эмма шила медленно, тщательно, стараясь не допустить ошибок, кропотливо подходя к столь важной работе. Она не шумела: любой, даже самый лёгкий шорох мог отвлечь отца, находившегося не в духе, от его бессмысленных дел. А этого делать было нельзя — ни в коем случае, ни в коей мере.

Руки машинально работали, на лице застыла неподвижная, неестественно спокойная маска — не дрожал ни один мускул, и лишь в глазах отчаянно металась грусть, пленённой птицей пела и диким зверем завывала тоска. Но Эмма её не слушала, продолжая своё нехитрое занятие, делая очередной ровный, тщательно высчитанный стежок. Порой она колола себе пальцы, ощущала легкую отрезвляющую боль, но всё с тем же упорством трудилась, не смея останавливаться. А птица-тоска всё билась о непроницаемую клетку, цепляясь хрупкими лапами за прутья, ломая перья, царапая повреждённым клюв.

Но внезапно лампа, водружённая на запылённую тумбу, замигала угрожающими отблесками; огонёк отчаянно задрожал и, резко взметнувшись, погас — как в страшных кошмарах, как в фильмах, которые Эмма некогда любила смотреть на ночь вместе с друзьями. Странное леденящее чувство охватило девушку, что-то заметалось в её груди, руки сжались, невольно отпустив неготовое изделие. Ей внезапно захотелось спрятаться. Неважно, где, но укрыться, поскорее укрыться, чтобы не встретиться лицом к лицу с неведомым, таящимся во мраке.

Сердце Эммы билось предательски часто, тревога накатывала на неё неприятными ледяными волнами: она словно чувствовала, что вот-вот произойдёт нечто безумное, ужасающее. Чувствовала каждой клеточкой тела. Каждой частичкой сознания, дававшего ей абстрактные подсказки.

Девушка внимательно оглядывалась по сторонам, силясь отыскать неизвестное, но ничего не выходило. Что-то, погасившее лампу, безумно напугавшее беззащитную девушку, не показывалось. Притаилось. Ждало.

Послышались шаги. Медленные, скользящие, словно шорох опадающей листвы, словно шелест снежинок, падающих с погасшего неба. Эмма, до смерти напуганная, закрыла глаза дрожащими, липкими от холодного пота ладонями. Шаги звучали все громче, тишина становилась гнетущей — даже отец, которому тоже не спалось в столь поздний час, затих.

А дальше и вовсе произошло нечто странное. Комната, погружённая во тьму, заиграла множеством красок, закрутилась в круговороте, покрылась сверкающими блёстками. Какие-то волны, окрашенные в кроваво-красный цвет, внезапно нахлынули из ниоткуда, захлестнув неприметную комнатушку в свои глубины.

Эмма решительно не понимала, что происходит. Она вроде бы и находилась в помещении, но алая вода её не касалась — лишь плескалась вокруг, поглощая немногочисленную дешевую мебель. Девушке хотелось пронзительно закричать, позвать на помощь, однако крик, казалось, застыл в горле неприятным комом, лишив её дара речи и возможности действовать.

Единственное, что оставалось теперь делать, — наблюдать, как бесшумно пляшут кровавые волны, как переливаются на стенах спальни краски, и слушать, как подкрадывается скользящими движениями нечто кошмарное.

Эмма застыла на месте, тщетно пытаясь разобраться в происходящем. Но ничего. Всё оставалось таким же абстрактным, непонятным и безумным — словно игра взбунтовавшегося воображения.

Неожиданно послышался шумный вздох, сменившийся срывающимся шёпотом. Нечто выбралось из кровавых глубин, и скользкие мёртвые пальцы, обрамлённые ножами-когтями, крепко схватили живые, тёплые девичьи руки.

Девушка хотела вскрикнуть, но снова не смогла — получился лишь тихий, вымученный стон, напоминающий скулёж несчастного щенка.

Существо развернуло Эмму к себе, и, увидев истинный лик гостя, Эммы в очередной раз содрогнулась от ужаса. Это была Роуз. Призрачная Роуз. Но не такая, как в фильмах, книгах или телепередачах: лицо её было человеческим, только мёртвым, руки — тоже, а вот тело скорее походило на туловище морского чудовища, что, как нетрудно догадаться, обитало в глубинах кровавого моря. На руках — когти-лезвия, норовившие вонзиться в горячую плоть. И всё такое странное, расплывчатое, абсурдное.

Тем не менее руки, крепко прижимавшие Эмму к отвратительному туловищу, покрытому чешуёй, казались родными. Они принадлежали её матери. Единственной, неповторимой, горячо любимой матери. Быть может, она пришла с миром?

— Мама… — с огромными потугами выдавила из себя Эмма, пытаясь вырваться из цепких рук. Напрасно: существо держало слишком крепко, причиняя девушке боль, стремясь слопать ей все кости.

— Тварь, — внезапно процедила сквозь зубы Роуз, и слова её прозвучали, словно удар ножом, словно лезвие, вмиг пронзившее душу и тело.

Впрочем, это только Эмме казалось, что говорит существо: на самом деле, слова произносила она сама, но в то же время она же и знала, что мать таким образом хочет обратиться именно к ней. К своей дочери, на которую раньше никогда не держала зла…

— Предательница! Ненавижу тебя! Убью собственными руками! — отчаянно вопил голос, ярость в котором шипела, пенилась, безудержно клокотала. Эмма все чувствовала. Прекрасно чувствовала. Ясно ощущала, как рокочет буря негодования, вырвавшегося из невидимого барьера между ней и матерью.

Она — предательница. Жалкая, ничтожная трусиха, не защитившая мать, даже не попытавшаяся как-то уладить семейный конфликт, — ведь в прежние времена у неё это получалось восхитительно. Родители порой просили у неё помощи, говорили, чтобы она научила их, показала, как у неё получается так легко сглаживать стычки. Она учила, но бесполезно: такой талант даётся не каждому. И полагая, что Эмма им владеет, Колдвеллы, оказывается, ошибались, жутко, катастрофически ошибались.

Но уже поздно. Призрак Роуз пришёл, чтобы сообщить о ненависти, чтобы заставить дочь чувствовать то же, что не так давно ощущала мать. Ненависть к себе. Жгучую, испепеляющую, затмевающую взгляд.

Пальцы медленно скользили по рукам девушки, покрывавшимся леденящими мурашками. Кровавое море, по-прежнему окружавшее мать и дочь, кипело — кипело бесшумно, но с такой же ненавистью, с таким же безумием, с каким разрывал голову Эммы загадочный голос.

Но вот всё стихло, резко, внезапно — как после выключения телевизора. Эмма открыла глаза, пытаясь понять, что только что произошло.

Вокруг стояла мертвая тишина. Комната выглядела так же обыденно, как и всегда, и никаких призраков, намеревавшихся убить Эмму, никакого моря, разливавшегося кровавыми всплесками, в ней не было.

Безмолвие нещадно давило на барабанные перепонки, заставляло разум мучиться, велело вновь обрисовывать те смутные картины. Эмма догадалась, что все они — лишь сон, обыкновенный кошмар, какие девушке раньше доводилось видеть не один раз. Его не следовало вообще принимать всерьёз. Обычная игра воображения — не более. Этот абсурд желательно было забыть и больше не вспоминать — как все кошмары, порой рождающиеся в воображении глубокими ночами.

Но Эмма знала, что не сможет выбросить это из своей головы: такое обычно не забывают. Мысли о предательстве, о собственной трусости и никчемности теперь не давали ей покоя, и она осознавала, что продолжаться это будет не один день.

Страх, смешанный с болью, опутывал её тугими нитями, птица, что билась о клетку во сне, пробудилась в реальности. Эмма отчаянно жаждала снова увидеть мать, хотела извиниться перед ней за всё, желала сказать заветные слова, которые столь не вовремя завертелись у неё на языке. Но поздно. Шансов больше не было.

Ветер, бесновавшийся на улице, резко распахнул окно, ворвался в комнату стремительным порывом, беспорядочно раскидал изрезанные ткани. Но коже Эммы от холода стали проступать мурашки. Ей бы следовало встать с кровати, закрыть окно, но, скованная ужасом, она не решалась, а может, просто не желала — она и сама не знала.

Девушка тихо лежала, затуманенно глядя на ненастье, творившееся за окном, покорно ожидая, пока легкой поступью зашагает утро и покроется розоватыми проблесками густо-чёрное небо.

Похороны Роуз Колдвелл состоялись три дня тому назад. Не было пышных церемоний, пафосных слов, театральной музыки — только боль и спокойствие, вечное, непоколебимое спокойствие. Всё прошло слишком скромно, но, скорее всего, отпечаталось в памяти Эммы на долгие годы.

После погребения девушку начали преследовать странные чувства. Что-то будто рвало её изнутри, жаждало выбраться на свободу, показать всем свой истинный облик — как та птица, заключённая в клетку с непролазными прутьями. Эмму часто тянуло на кладбище, она пыталась сопротивляться, больше отдавать себя делам — но не всегда успешно. Работа шла хуже. Гораздо хуже.

Сначала она отправилась к Мартину, надеясь вновь увидеть, как его пальцы касаются гитарных струн, услышать его ласковый голос, обрамлённый чарующей музыкой, вступить с ним в задушевный диалог. Но юноши не оказалось в деревни. Его дядя сообщил, что срочные дела вынудили Мартина покинуть глухие края, и Эмма не удивилась. Она понимала, как мало, просто ничтожно мало значила какая-то захолустная деревушка в жизни молодого, постоянно развивающегося музыканта, несмотря на то что в душе искренне надеялась на его скорейшее возвращение.

Оставшись в одиночестве, Эмма совсем запуталась в себе. Она не знала, куда ей податься, где спастись от навязчивых тревожных мыслей. Девушка плохо спала, практически не ела, а на работе постоянно отвлекалась, углубляясь в себя или начиная пристально прислушиваться к незначительным звукам.

Ей становилось легче только тогда, когда мерными волнами нахлынивала апатия, когда окружающее обретало однообразные серые оттенки, когда в голове назойливыми мухами начинали крутиться слова о неизбежной судьбе.

Но теперь все это было ненадолго. Несмотря на то что Эмма прекрасно осознавала правдивость этих слов, ей они ничего не давали. Она больше не хотела их слышать. Не желала даже произносить про себя, таким образом обманывая свои чувства, закрываясь в искусственный панцирь, — без них ей было комфортнее.

Но теперь, когда Эмме после длительных мучений удалось уснуть, ситуация ухудшилась: теперь, помимо тоски, скорби и некоторого страха, её начало терзать чувство вины. Девушка считала себя предательницей, трусливой, мерзкой, не способной даже помочь матери в трудные моменты её жизни. Слова, сказанные Роуз в том кошмаре, не выходили у Эммы из головы, мешая ей даже встать с кровати, не давая приступить к каким-либо действиям.

Но неожиданно внимание девушки привлёк странный звук, донесшийся с гостиной. Её тело упорно отказывалось подниматься с кровати, голова казалась удивительно тяжелой, но, сделав огромные потуги, Эмма всё же переселила себя. Там что-то происходило. Определенно. И теперь, после абсурдного кошмара, одно воспоминание о котором заставляло невольно содрогаться, девушка не могла оставить странности без внимания.

Тихонько подкравшись к гостиной, приоткрыв поскрипывающую деревянную дверь, Эмма, охваченная тревогой, вгляделась во тьму, нарушаемую блеклым светом настенной лампы. Странная картина предстала её глазам. Странная, печальная, душераздирающая.

Девушка увидела Томаса. Нет, не того безжалостного монстра, что некогда с безрассудным отчаянием избивал несчастную Роуз. И уж тем более не того веселого папу, планировавшего большую семейную прогулку, составлявшего список необходимых покупок. Её глазам предстал откровенно несчастный человек. Прижавшись к холодному полу, он рыдал, словно малое дитя, сотрясаясь истощенным телом, не обращая внимания на происходящее вокруг. При каждом содрогании из-под его одежды отчетливей выпирали кости, создавая удручающее зрелище. Горе убивало его. И он был одинок, чтобы с ним справиться. Слишком одинок.

Сначала Эмма хотела кинуться к нему, успокоить, поговорить по душам, но потом одумалась. Смущение, охватившее девушку в решающий момент, взяло верх над всеми её чувствами: ей казалось, что она увидела что-то непристойное, неприличное, что-то, куда ей не позволено было вторгаться, чему не следовало мешать. Сейчас было не время. Совсем не время для обсуждения чувств, поддержки — всё это, как решила дочь, нужно сделать позже, когда Томас немного опомнится, соберётся с собой, со своими мыслями.

Чуть покрасневшая, Эмма закрыла дверь и, пытаясь забыть увиденное, удалилась в свою комнату.

Совсем скоро заплескался на свежем снегу розоватый свет, яркими полосами озарилось тёмное небо, заиграли на окнах, покрытых инеем, предутренние блики. Наступало утро. Долгожданное утро, которое Эмма, несмотря на предвкушение рабочего дня, встретила даже с радостью.

Переживания по-прежнему мучили девушку, и теперь она знала, куда пойдёт вечером. Точно знала. Она уже долго, мучительно желала этого, а теперь поняла, что не нужно препятствовать. Возможно, побывав там, она почувствует себя немного лучше, а может, наоборот, усугубит ситуацию — всякое могло произойти. Но таков был зов судьбы и, с каким бы упорством Эмма не отучала себя от этих странных убеждений, на этот раз она решила покориться.

Будни выдались ужасно напряжёнными: и вроде все было обычно, однообразно, неинтересно, но нечто по-прежнему давило на Эмму, жаждало вырваться из заперти, обдать и её, и все окружающее пространство бурным энергетическим фонтаном. Если бы не мысль, крутившаяся в голове Эммы на протяжении всего дня, она бы, наверное, совсем не смогла работать. А так она знала, что все скоро закончится, что ещё немного — и она придёт к могиле матери, увидит то место, к которому так отчаянно тянулась её душа, побродит среди бесконечных рядов, усеянных искрящимися снежными крупинками.

Именно вечером, выдавшимся холодным и удивительно безмолвным, девушка отправилась к могиле матери. Скорбь все ещё одолевала её, стискивая оковами, она вспоминала свой кошмар, невольно содрогалась, но не собиралась отступать.

Она смотрела, как скользили по бесконечным рядам надгробий лунные блики, как раскидывались деревья, слушая беззвучную колыбельную ветра, как хрустел, рассыпался и струился в холодном лунном мерцании свежий снег. И с каждым шагом, который девушка делала в сторону могилы Роуз, напряжение внутри неё возрастало, заставляя сердце биться все чаще. Но это напряжение было не таким, как после кошмара, не таким, как после внезапной встречи с отцом — наверное, Эмма даже могла назвать его приятным.

Девушка приблизилась и, увидев до боли знакомые буквы на надгробной плите, омываемой серебристым лунным мерцанием, глубоко задумалась. Ей пришла мысль, что, возможно, матери там, далеко, в неведомом, и вправду лучше. Её больше не бьют, не мучают, не оскорбляют, задевая чувства, — только стужа своими скрипучими пальцами царапает надгробную плиту да отчаянно палит солнце, выжигая абстрактные узоры на безжизненном камне. Но это не самое страшное, далеко не самое страшное. Мир, до рокового дня окружавший её существо, её личное пространство, её измученную душу, был намного страшнее. Он выедал из неё энергию. Питался её радостями, местами, желаниями. А теперь ничего нет. Мир остался, а женщина канула в небытие, предаться которому решила самостоятельно.

Впрочем, к тому самому небытию, судя по всему, двигался и весь свет, что так странно, мистически, необычно разрушался таинственной организацией. Даже если мир останется, он станет другим, определенно другим. В нём не будет людей, да и, наверное, вообще не будет жизни — он сам обратится этой вечной, необъятной, непостижимой пустой. Пустота будет всюду. Абсолютно всюду.

Эмма стояла, глядя на могильные плиты, возвышавшиеся над замёрзшей землёй, и перед глазами её невольно возникала картина мира, затерявшегося в небытие, утонувшего в пучине неизбежного. Ни жизни, ни смерти — только пустота и многочисленные могилы, абсолютно ничего не значащие, служащие лишь упоминанием о каком-то прошлом. Нет ни света, ни тьмы, ни звуков, ни красок, ни чисел — только однообразное неумолчное движение, обделённое всяким смыслом.

Изменится ли что-нибудь, если организация выполнит свою миссию, если всё живое исчезнет? Эмма не знала. Совсем недавно она бы определенно ответила, что нет, даже такая катастрофа мирового масштаба не внесёт в сущее глобальных изменений, но сейчас она сомневалась, откровенно сомневалась.

Погружённая в размышления, Эмма стояла посреди старого, местами разрушенного кладбища, и ей не хотелось уходить. Какой-то её частичке казалось, что, несмотря на расстояние, Роуз рядом. Она знает, что дочь пришла, чтобы навестить её, чтобы провести с ней безмолвный, но значимый диалог. Она все слышит. И все прекрасно понимает, всё чувствует, всё принимает.

«Всё так запутанно, бредово даже, но… Но кто подтвердит, что все это — правда? Никто. А кто опровергнет? Тоже никто. Может, она и вправду рядом…», — подумала Эмма, невесело улыбнувшись.

Она снова поддалась странным мыслям, которые безудержным потоком закрадывались к ней в голову, заставляли иначе взглянуть на окружающее.

Глаза девушки были полны нескрываемой печали, на губах, несмотря на горечь, играла легкая улыбка, а по телу разливалось странное тягучее чувство, которому, с одной стороны, хотелось предаться, а с другой — побороть. Причём побороть как можно скорее.

Она не плакала, не стенала — лишь с молчаливой тоской смотрела на могилы, что приобретали зловещие очертания в переплетающихся лунных лучах.

Вернувшись домой, Эмма не застала отца. Он куда-то ушёл, и девушка даже не представляла себе, куда.

Но теперь, после тех размышлений на кладбище, после посещения могилы Роуз, ей снова не хотелось ничего. Только отдохнуть. Немного отдохнуть от всего.

И несмотря на беспокойство, возникшее при мыслях о Томасе, Эмма не стала устраивать панику, ломать голову над тем, где он находился в столь поздний час, искать его. Она устала. Слишком устала.

Спустя несколько дней Мартин вернулся в деревню. Они встретились с Эммой около фермы — как и обычно, как в лучшее время, как в те незабываемые дни его прошлого пребывания в деревушке.

Юноша улыбался, тепло приветствуя Эмму, говоря ей искренние приятные слова. Затем они обнялись, словно брат и сестра, и принялись активно обмениваться новостями.

Как выяснилось, в город Мартин ездил вовсе не затем, чтобы пообщаться со своими знакомыми. У него умер отец. Умер так, как, наверное, хотела бы окончить свой век большая часть людей: быстро, без страха, без боли, без мучений. Он просто шёл, готовясь к своим делам, неожиданно упал — и больше не встал, больше не двинулся, не вздохнул своими остывшими лёгкими.

Когда Мартин рассказывал это, на его добром лице ясно отразилась тоска. Он был печален, наверное, глубоко печален, но губы его по-прежнему улыбались, и он по-прежнему готов был дарить своё тепло одинокой Эмме.

Он не делился своими тяжёлыми чувствами — лишь внимательно слушал Эмму, уже ничего не скрывавшую. Он пытался её ободрить, давал советы, рассказывал светлые истории.

И так, наверное, было лучше: если бы он начал в подробностях описывать переживания, Эмме бы стало больнее. Да и узенькая площадка, расположенная неподалёку от фермерских угодий, выглядела не лучшим местом для душевных или философских разговоров — слишком мало места, но слишком много людей. Это мешало. Изрядно мешало.

Эмма и Мартин решили немного погулять по небольшой роще, щедро припорошенной свежим снегом.

Снега было много, и он как-то по-доброму, по-сказочному искрился, переливаясь в блеклых лучах вечернего солнца. И несмотря на корявые, безжизненные деревья, ровными рядами торчавшие из замёрзшей земли, картина навевала светлые чувства.

Глядя на безмятежный пейзаж, Мартин невольно улыбнулся: в детстве он часто гулял там с друзьями, они бегали, резвились, обсыпали друг друга снегом. Они были беззаботны. Простодушные, веселы и беззаботны. Совсем не так, как сейчас, когда нечто буквально грозилось испепелить мир.

Поддавшись внезапному соблазну, Мартин набрал в свои замёрзшие ладони снега и, оживлённо смеясь, обсыпал самого себя. Несмотря на то, что какая-то тоска все ещё плескалась в его голубых глазах, мутной пеленой затуманивала прежнюю искреннюю радость, он наслаждался жизнью. Это был Мартин, тот самый, которого знала Эмма, тот, кто, невзирая на некоторую наивность, умел одним лишь взглядом успокоить душевную боль — гибель отца его ничуть не изменила.

Глядя на друга, Эмма, беззаботно улыбнувшись, тоже набрала полные ладони мохнатого, поблёскивающего снежка. Она внезапно тоже захотела стать ребёнком. Таким, каким она была в свои самые лучшие периоды жизни.

И вот, заливисто смеясь, Эмма и Мартин, словно дети, начали снежную битву. Казалось, в тот момент они забыли обо всем. Обо всем, кроме невинной, горящей задорными искорками радости, что появилась внезапно в глазах каждого, что затмила всю боль и страх.

Они со звонким хохотом лепили снежные шарики, подкидывали их в холодный воздух и, попадая друг в друга, ощущали то самое ликование, какое посещало их в детские годы. Вкус победы. Кто не попал, тот теряет очки. Тот будет в минусе, пока не отыграется, пока не попадёт наконец-таки в желанную цель.

Чаще упускала баллы Эмма, но ей это даже нравилось. Снег ободрял её. Она теперь готова была не просто играть, а валяться, с ног до головы обсыпая себя белыми хлопьями, делая забавных снежных ангелов — как когда-то давно, в ранние детские годы, во время прогулок с лучшими друзьями.

Глядя на голубые глаза Мартина, светившиеся наивной радостью, на его простодушную улыбку, на его одежду, обсыпанную снегом, девушка, казалось, уходила от реальности. Ей хотелось веселиться. Долго, упорно, беспрерывно.

— Эй, Мартин! Привет! — внезапно послышался женский голос. Мартин тут же обернулся, стряхивая с себя снег, а Эмма заинтересованно вгляделась в сторону, откуда донёсся звук.

Неподалёку, облокотившись о мощное раскидистое дерево, лукаво улыбаясь, стояла девушка лет двадцати трёх. Дорогая куртка, принадлежащая к небезызвестному бренду, стильные ботинки на платформах, явно недешевые джинсы, идеально сидящие на её стройных ногах, и много украшений, хорошо гармонирующих с её нарядом, переливающихся в розоватом свете заходящего солнца, — всё это говорило, что вряд ли дама была из местных. Несколько слоёв макияжа покрывали лицо незнакомки, придавая её резким чертам искусственную красоту. Возможно, если бы не косметика и украшения, девушка не выглядела бы столь привлекательной: в её внешности не было ничего экстраординарного, бросающегося в глаза, за исключением, наверное, выразительных скул, которые та тщательно подчеркнула. Длинные чёрные волосы, немного закрученные у кончиков, резкие черты лица и зеленые глаза, многозначительно блестящие, — вот то, на что обратила внимание Эмма при первом взгляде на таинственную незнакомку.

Отойдя от дерева, девушка приблизилась к Мартину, встретившего её с привычной дружелюбной улыбкой, — правда, на такой тёплой, как при беседах с Эммой.

— Привет, Джоанна! Не ожидал тебя здесь увидеть, — бодрым голосом откликнулся Сантер.

— Конечно. Никто не ожидал, кроме моего парня, — усмехнулась девушка, стряхнув с одежды юноши немного снега.

Мартин чуть попятился, но продолжал приветливо улыбаться.

— Не желаешь присоединиться к нам? — внезапно предложил Мартин, словно нарочно пытаясь переменить тему, чтобы избежать какого-то неприятного разговора.

— Нет, я слишком трезва для этого… — откликнулась Джоанна, чуть поморщившись. — А вот поговорить не против. А то как-то резко мы перестали общаться. Два раза виделись, столько же переписывались, а потом замолкли. Всё собиралась тебе написать, но постоянно мешали какие-то дела.

— Хорошо, но… — Мартин немного замялся, словив пронзительный взгляд новой собеседницы. На какое-то время возникла молчаливая пауза.

— А мне можно уходить? — неожиданно вырвалось у Эммы, вновь ощутившей неприятную неловкость. Ей показалось, что в этой компании она лишняя, совсем лишняя: она не вписывалась даже по материальному положению, ведь и Джоанна, и Мартин жили далеко не бедно. Она должна была уйти. Как можно скорее.

Глянув на Эмму, девушка слегка прищурилась, но промолчала, по-видимому, ожидая, пока Мартин даст ответ, наслаждаясь привкусом интриги.

Но юноша, преданный своим друзьям, не собирался бросать Эмму — сначала он попытался вежливо, без намёков на грубость или ссору назначить встречу с Джоанной в другое время, но, похоже, поняв, что это бесполезно, решил поговорить в компании.

— Знаешь, Мартин, а ты меня немного разочаровываешь… — протянула Джоанна после небольшой заминки. — Впрочем, неважно. Как твои дела?

Холод неприятными покалываниями разносился по лицу Эммы, оставлял на её коже красные отметины, но Колдвелл не уходила. Она жутко смущалась, находилась в замешательстве, ощущала себя лишней, однако оставалась на месте, не решаясь повернуть в сторону дома.

Это было так легко, так просто, незатейливо, но Колдвелл не могла. Всё ещё мучившаяся от переживаний, она боялась потерять единственного друга, способного поддержать в любимый момент. Боялась навсегда расстаться с ним, совсем углубившись в дебри беспросветной глуши.

Колдвелл сгорала от стыда, думая о тех словах, которые не сумела сдержать, решив, что о ней забыли: это прозвучало настолько эгоистично, что ей даже стало противно за саму себя.

Из тех обрывков разговора, которые Эмма случайно услышала, она поняла, что Джоанна не так давно работала обыкновенным журналистом, но, по причине каких-то карьерных трудностей, решила направить свою деятельность в несколько другое русло. Начала снимать странные явления, за что получала неплохую прибыль.

Однако Колдвелл, вновь окунувшейся в знакомые волны апатии и практически не участвовавшей в беседе, было абсолютно все равно. Она лишь несколько раз лаконично ответила Мартину, упорно и почти тщетно пытавшемуся вовлечь её в увлекательный диалог.

— В этой деревне странности происходят, пожалуй, даже чаще, чем в городе, — смутно доносилось до слуха Эммы, погружённой в себя. — Вчера женщину что-то зарезало изнутри — прямо как меня начало тогда… Неужели ты не слышал?

Последние слова заставили Колдвелл выйти из тревожных раздумий, сосредоточившись на речи новой знакомой, пытаясь понять, что действительно творилось вокруг. Ей почему-то на миг показалось, что Джоанна знает. Всё знает — даже мелочи, детали, подробности.

Джоанна подробно рассказала, как в прошлый раз она наведывалась в деревню, как пыталась отыскать нечто мистическое, чтобы заснять на видео, и как неудачно окончилось её путешествие. Неведомое приблизилось, её начало разрывать изнутри, и она не могла убрать руки, застывшие внезапно в одной и той же позе. Кто-то словно управлял ею, и, если бы не помощь Мартина, согласившегося с ущербом для себя подержать её за «обезумевшие» конечности, Джоанна бы непременно погибла.

Девушка ничего не знала ни о причинах тех явлений, ни о таинственной организации — только пыталась выведать, чтобы, насколько поняла Эмма, опять же получить за это солидную сумму денег.

Теперь Колдвелл примерно знала, где и как Мартин встретил Джоанну, оказавшую на неё скорее негативное впечатление. Но ей это ничего не давало. Абсолютно ничего, кроме информации об очередном странном случае, который, как ни странно, на этот раз закончился хорошо.

К счастью, разговор в компании новой знакомой продлился не так долго, как опасалась Колдвелл. Джоанна рассказала немного о себе, о событиях, имеющих неизвестную природу, побеседовала с Мартином, поинтересовалась, не видела ли Эмма ничего необычного, и, кинув небрежное прощание, направилась в сторону фермерского дома.

Но не было больше волшебства, что наполняло каждый разговор Эммы и Мартина, что оплетало их нитями душевного тепла. Несмотря на улыбку, сиявшую на лице юноши, друзья попрощались довольно сухо — почти как после своих первых встреч у озера.

И снова Эмма вернулась домой, снова погрузилась в пучину, поглотившую ее семью, и снова ощутила тоску, что израненной птицей рвалась из губительной клетки.

Эмма и Мартин продолжали своё общение, и та неуловимая магия, что исчезла после разговора с Джоанной, вскоре вновь вернулась на место, вновь укрыла друзей тёплым невидимым пологом.

Девушка всё чаще наведывалась в дом своего друга, слушая, как тот играет на гитаре, как поёт, как рассказывает причудливые истории. Она проникалась ими. Окуналась в атмосферу, сотканную из слов, оплетённую нитями сказочности.

И ей, разделявшей воодушевление, не хотелось уходить.

Но не в сказках, историях и рассказах заключалась дружба — это было нечто гораздо более высокое, хрупкое. Несмотря на недолгий период знакомства, они могли спокойно вести душевное беседы, почти сразу понимали друг друга, а порой вообще молчали, читая все, что хотелось сказать, по одним лишь глазам.

Странная Джоанна, своим появлением подпортившая тёплую атмосферу, не появлялась. Эмма не знала, общался с ней Мартин или нет, но и не особо хотела узнавать. Ей эта девушка не понравилась, откровенно не понравилась — Колдвелл окончательно это осознала, немного поразмыслив после испорченной встречи. И хотя Джоанна вроде бы ничем никому не навредила, вежливо расспросила о мистических явлениях, была благодарна Мартину за спасение, что-то в ней отталкивало. Сразу отталкивало. И больше не давало общаться с ней без потуг и усилий над собой.

Впрочем, Мартина Эмма тоже поначалу не принимала, считая странным, наивным и глупым. Всё изменилось настолько быстро, что она и сама не заметила, как пролетело время с первой встречи.

Эта февральская суббота не стала исключением. Эмма и Мартин встретились ясным днём, когда солнце сияло особенно ярко, когда золотистые лучи обдавали землю искрящимися всплесками.

Мартин выглядел задумчивым, но его глаза по-прежнему сияли, по-прежнему взирали на мир с интересом — он наслаждался природой и всем, что сотворяла она своими умелыми руками.

Эмма тоже пыталась радоваться, старалась получать от происходящего удовольствие, хотела наслаждаться жизнью, но не могла. Не могла делать это так, как Мартин. Ей казалось будто внутри неё чего-то не хватает, словно какая-то пустота, густая, недосягаемая. Пространство, не заполненное эмоциями, чувствами. Место, которое ненавистная апатия обычно выбирала в качестве своего укромного пристанища.

Она улыбалась, как и во время снежной битвы, старалась ловить от всего наслаждение, упорно хотела заполнить пустоту хоть чем-то, но не выходило.

Словно художник, потерявший вдохновение, она пыталась мысленно рисовать свой внутренний мир, добавляя штришки, внося детали, мешая краски. Но не получалось того результата, который Эмма упорно пыталась достичь — просто не выходило, будто не было достаточным то воодушевление и немного не хватало желания.

Мартин острожно взял руку Эммы, и их взгляды встретились. Юноша тепло улыбнулся, словно даря Колдвелл свет, стремясь разделить с ней радость.

Мороз мягкими покалываниями щипал кожу Эммы, ветер развевал волосы, а она, внезапно растерявшись, просто смотрела на своего друга и улыбалась. И ей казалось, будто пустоты и вправду постепенно становится меньше, будто заполняется пространство густыми линиями, будто наливается яркими красками.

— Сегодня ты услышишь другую песню, — прошептал Мартин, — новую. Прислушайся. В этих краях давно такого не было.

«И все-таки забавно он смотрится», — подумала Эмма, глядя в это круглое, мечтательное, сияющее искренней надеждой лицо. Но теперь ей это нравилось. Определенно нравилось.

А песню девушка и вправду услышала другую… Такую, какую ей раньше внимать на приходилось. Такую, что заставила её внезапно взглянуть на происходящее иначе. Иначе, чем после уютных вечеров, наполненных гитарными переливами, иначе, чем после смерти матери, после сокрушенных рыданий отца… Песня вышла новая. Совсем новая.

Неожиданно странная сила подбросила Мартина в воздух, в объятия острых, словно кинжалы, ветвей деревьев, переплетающихся солнечных лучей, морозной дымки. Ветер ли взбесился или неупокоенные души восстали из небытия — Эммы не знала, не понимала и не вникала.

Она видела лишь, как нечто начало нещадно рвать тело Мартина, словно хищная птица, схватившая долгожданную добычу, впившаяся в неё с неистовой жадностью. Оно подбрасывали жертву в воздух, выворачивало конечности, вонзалось в плоть. Оно заглатывало кровь юноши, наслаждаясь её солоновато-горьким прикусом.

Эмма, с ужасом наблюдавшая за разворачивающейся картиной, почувствовала вдруг, будто что-то тоже рвёт её изнутри. Нет, оно не пронзало её тело, не испивало крови — просто рвалось, страшно, безрассудно, отчаянно.

У неё не было связи, не было хороших знакомых, живших поблизости, — да и даже если бы были, она бы этим не воспользовалась, просто не смогла бы, по причине немыслимого шока. Теперь она видела лишь один способ, несколько глупый, странный, но действенный, способный не только помочь Мартину, но и выпустить, наконец, на свободу то, что так давило на неё изнутри. Эмма припала к холодной земле и, забыв обо всем, начала исступленно вопить, срывая голос, выплескивая отчаяние.

Мелкая дрожь плясала по её телу, холодные нити словно оплетали внутренности, мешали двигаться, подбирались к охрипшему горлу.

А Мартин по-прежнему находился в воздухе, и ничто не могло ему помочь, ибо не было сил, способных остановить чудовище, вырвавшееся из-под контроля. Кровь его брызгала во все стороны, зловещим багрянцем посверкивая на чистом снегу, что укрывал землю белым саваном.

— Хватит орать, — словно из тумана, сгустившегося вокруг окружающего, послышался чей-то резкий оклик, и холодные пальцы коснулись руки Эммы.

Девушка пришла в себя. Её все ещё колотила дрожь, снег, забившийся под одежду, неприятно покалывал кожу, но морально она чувствовала себя лучше. Отсутствовало желание рвануться, побежать, закричать, выпустить чувства из клетки — было только спокойствие, но не апатичное, а приятное, согревающее спокойствие, восстанавливающие равновесие. Хотелось немного отдохнуть, но прежде следовало непременно выяснить, что произошло и, конечно, что стало после этого с Мартином.

Поднявшись, Колдвелл обнаружила неподалёку от себя Джоанну, одаривавшую её многозначительным холодным взглядом. В руках девушка сжимала мобильный телефон, на экране которого было все ещё открыто окно камеры.

А кругом толпились люди, что откликнулись на горький крик Эммы. Тесным кольцом они обступили что-то, лежавшее под раскидистым деревом, привлекавшее внимание. Они переговаривались, обменивались прогнозами и все испуганно, но с нескрываемым интересом поглядывали в середину зловещего круга.

Эмма хотела кинуться в кольцо, попытаться растолкать толпящихся людей, чтобы близко, чётко, определенно увидеть Мартина и выяснить, жив он или нет. Но увидев отъезжающую машину «скорой помощи», остановилась: теперь это было бессмысленно. Скорее всего, люди, не на шутку всполошившиеся, не покидали место происшествие по формальным или личным причинам, связанным с прогнозами и страхами. Они ждали, пока все повторится, пока сила подбросит ещё одного человека, пока закрутится вновь смертоносная воронка.

— Мартин жив? — робко обратилась Эмма к Джоанне, очевидно, успевшей заснять случившееся.

— Я не знаю, — равнодушно откликнулась девушка.

— Но как ты думаешь? — Колдвелл хотела раздобыть хоть горсточку информации о состоянии друга, и ей было все равно, как глупо или навязчиво смотрелась она в глазах собеседницы.

— Мне плевать. Но подбрасывали его зрелищно. — Джоанна ухмыльнулась. — Да ещё и так вовремя. Я только увидела вас, хотела подойти, как вдруг его от земли оторвало.

— Тебе нравится наблюдать за чужими смертями? — Эмму покоробило.

— Мне нравится прибыль, которую они мне приносят.

— Наживаешься на чужом горе?

— Смешно… Почти все успешные люди живут за счёт чужих горестей — а иначе и большинства профессий бы попросту не существовало. А те, кто отказывается это принимать, в основном сидят в глубоких дырах и носят лохмотья.

— А Мартин вроде бы был твоим другом, — недоумевала Эмма, ощущая, как возрастает в ней отвращение к этой странной даме.

— Другом? Ты серьёзно? — Джоанна снова едко усмехнулась. — После того, как он меня спас, общение с ним не давало мне никакой выгоды.

— Он тебя спас, а эти уже немало значит!

— Да, спас, но это в прошлом. Всё, мне некогда, я ухожу: не хочу тратить время на бесполезный трёп и спорить на избитые темы.

Джоанна изящно развернулась и в скором времени скрылась в морозном тумане.

Эмма с горечью и ужасом посмотрела на багровые пятна, расплывавшиеся по снегу, и, тяжело вздохнув, направилась, в сторону дома. Ждать чего-то не было смысла: она даже не знала, в какую больницу увезли Мартина, не представляла, в каком состоянии.

Она очень надеялась, что он жив, что ему самому удалось побороть ту неведомую силу, что травмы его, упавшего с относительно небольшой высоты, не представляют ничего смертельного. Но сомневалась, ужасно сомневалась.

Теперь, когда все было настолько туманно, рассказать подробности мог только дядя Мартина, скорее всего, находившийся в удручённом состоянии, вряд ли желавший беседовать с плохо знакомой ему Эммой Колдвелл…

— Эй, нищая, ты на свиней, что ли, орёшь до хрипа? Если так, то тебя пора увольнять. С животными ласково нужно! — Сын фермера, услышав охрипший голос Эммы, начал громко насмехаться, бросая в её сторону очередные глупые шуточки. Но все эти смешки, напоминающие скорее попытки десятилетнего ребёнка привлечь к себе внимание, совсем не задевали Эмму.

Теперь сердце девушки перегоняла тревога, отчетливая, неприятная, холодная. Эмма хотела узнать, что стало с Мартином, но не могла. Она боялась беспокоить его дядю, не хотела ранить его, затрагивая больную тему, — следовало подождать, может, долго, но подождать, ведь сразу после трагедии с такими вопросами наведываться было нельзя.

Ожидание казалось девушке напряжённым и томительным. Как и после смерти матери, она практически не ела, не спала ночами, не работала с прежней старательностью — только думала, размышляла, глубоко уходя в себя.

Эмма не верила, что Мартин погиб. Горячо желала, чтобы он жил, чтобы так же радовался, чтобы, озарённый душевным сиянием, продолжал дарить окружающим невидимый свет. Не могла даже представить, как лежит он в могиле, безмолвной, глухой, непроницаемой, как утопает в море мрачного и торжественного спокойствия.

Эта картина выглядела гораздо менее реалистичной, чем мертвая Роуз, отдавшаяся пустоте. Ведь женщина хотела этого, ждала, как праздничное событие, отсчитывала дни… А Мартин всегда желал, отчаянно стремился, упорно жаждал жить. И он не мог, точно не мог так быстро, сделав несколько неосторожных движений, сдаться, отдавшись в леденящие объятия смерти.

А сын фермера меж тем упорно насмехался, пытаясь задеть Эммы, жаждя ударить её по больному месту. Но ничего из того, что он делал, не приносило успеха, как бы упорно, как бы усиленно он ни старался.

Наверное, этот недальновидный человек, кичащийся собственным статусом, не знал, что происходило вокруг, что медленно приближало мир к бездне. Он жил своими шутками. Наглыми, глупыми, избитыми.

А ещё часто с гордостью упоминал свою девушку, любившую бриллианты. Он все сравнивал её с Эммой. С настырным упорством утверждал, что Колдвелл такой никогда не стать, что навеки ей быть нищей, никому не нужной, копошащейся в грязном свинарнике. Хотел подразнить — но не выходило.

А вот Эмма начала интересоваться событиями, что происходили вокруг. Теперь она желала все выяснить. Хотела узнать хоть немного подробностей, связанных с теми страшными явлениями, касающихся медленного разрушения мира.

Она помнила про некую организацию, о которой ей однажды говорил Мартин, помнила про Убийцу Звёзд, лишившего жизни его тётю, — помнила все, что сказал ей некогда Сантер, но ей этого было недостаточно.

Её стали мучить странные сомнения, связанные с существованием самой организации. Его никто не доказал, кто-то лишь предположил однажды, а все поверили, стали объявлять о нем миру как о чем-то реальном. А может, это и вовсе была не организация, а нечто нечеловеческое, поистине ужасающее — такие мысли нередко посещали девушку, когда откатывала хладными волнами тревога о Мартине.

По окончании одного из таких дней, когда из-за размышлений работа давалась совсем уж плохо, Эмма отправилась в небольшой магазин, где продавались свежие журналы и газеты.

Здесь девушка, отрезанная от мира, была впервые. Многочисленные полки, уставленные журналами в броских обложках, терпкий запах страниц, невидимыми нитями опутывающий помещение, изящно сплетающийся с прозрачным морозным ароматом, и тихий шорох товаров, рассматриваемых покупателем, — все это сразу же вызвало у Эммы тоску по ушедшим временам. Она два года скучала по этой частичке своей жизни, хотела вернуть, но не горела достаточным желанием это делать. А теперь горела. Теперь она считала необходимым все выяснить, ибо мир на ждал, вращаясь в безумном круговороте, закручивая невинных в кровавую пляску.

— В мире творятся странные вещи. Мне кажется, пора прятаться, — послышался испуганный женский голос за спиной Эммы.

Обернувшись, Колдвелл увидела двух пожилых женщин, с тревогой оглядывавших тесное помещение, похоже, пытавшихся отыскать признаки неведомого зла.

Одна из них, нервно теребя свою полную щеку, упорно утверждала, что нужно срочно прятаться, что пора скрываться, бежать. В её глазах блестящими искрами метался страх, руки дрожали.

Эмма знала, что именно вывело её из равновесия: эта женщина была свидетельницей происшествия с Мартином. Колдвелл помнила, как, очнувшись после тревожного помутнения, она увидела эту жительницу, что с криками о конце света пыталась растолкать толпящийся народ. Теперь женщина стояла в магазине, все так же напуганная, шокированная и абсолютно беззащитная.

«Да, наверное, действительно пора прятаться. Вот только от чего?» — подумала Эмма, с любопытством осматривая разнообразные журналы.

Девушка купила свежую газету, заголовки которой буквально пестрели сообщениями о загадочных смертях и о возвращении некого тирана, год назад успевшего всего за несколько месяцев нанести миру колоссальный ущерб.

Каждая страница пестрела неразгаданными тайнами, страхами, подозрениями, что словно наполняли гнетущей болью сухие буквы. Но нигде не было ответов — даже намёков на них. Только вопросы, вопросы, вопросы, по-прежнему тревожащие человеческие разумы.

А воздух на деревенских улочках, казалось, всё больше напитывался лютым холодом, что нещадно обжигал любопытные лица, что сковывал беззащитные ветви, что словно грозился медленно выесть все живое. Мясистые тучи налились тяжелой влагой, и подкрадывался густыми клочьями мрак, вязкий, зловещий, непроглядный.

Несмотря на позднее время, Эмма не отправилась домой. Она внезапно ощутила острое желание выяснить, что произошло с Мартином, что настигло его после страшного падения.

Девушка осознавала, как странно, нагло и навязчиво будет выглядеть, но не могла допустить, чтобы, пока он корчился в предсмертных муках, она жила обыкновенной жизнью, ничего не ведая, даже не пытаясь узнать. Эмма должна была выяснить хоть немного — она знала это. Причём выяснить срочно, пока, может, не случилось страшного, не подобралась, усмехаясь, беда.

Девушка быстро добралась до знакомого дома, тихонько позвонила в дверь калитки и, мимолётно взглянув в окно, отражавшее дрожащие фонарные блики, стала ждать.

Спустя несколько минут она увидела человека. Не такого уж и старого, но сутулого, мрачного и угрюмого.

Даже в блёклом свете фонарей, ниспадавшем на его одинокую фигуру, не составляло труда понять, что в его семье что-то случилось. Отражение чего-то страшного, заставляющего сердце невольно содрогаться, виднелась на его худом лице, очерченном неровными линиями преждевременных морщин.

Эмма, помнившая этого человека, сразу заметила, как безвозвратно постарело его тело, как болезненно потускнел взгляд. Наверное, он не способен был смириться с судьбой, упорно отказывался принимать происшедшее, однако в мире, обречённом на смерть, это сделать пришлось.

— Ещё что-то произошло? — с паническом испугом спросил мужчина, завидев Эмму.

— Вроде бы нет. Извините за беспокойство… — гостья замялась, растерянно глядя на хозяина.

Но тот понял. Он все прекрасно понял, так как не раз видел, как обещалась Эмма с Мариином, слышал обрывки разговоров и мелодий.

Тяжело вздохнув, мужчина без лишних вопросов впустил Эмму в дом. Ступив на порог, девушка заметила, что жильё стало более мрачным, что исчезла из него часть ярких, цветастых вещей.

Гостья и хозяин начали беседу в гостиной, выглядевшей теперь несколько уныло и неуютно. И вроде была на месте вся мебель, был мягкий диван, обитый бархатом, шкафы, забитые книгами, стол, удобные кресла, картины, изображавшие природу, но чего-то не хватало. Совсем не хватало.

Эмма хотела было начать разговор, но слова словно застряли у неё в горле неприятным холодным комом. Она не знала, с чего лучше начать. Боялась, что вопрос ранит и без того угнетенного человека, а ответ будет страшным, поистине страшным и горестным.

Некоторое время девушка молчала, виновато глядя на мужчину, будто прося прощения за внезапный, но совершенно бессмысленный визит.

Наверное, ощутив напряжение, дядя Мартина дрожащими руками взял с полки шкафа потрепанную газету и начал читать, явно не вчитываясь и даже не вглядываясь в строки, — словно делал вид, словно пытался отвлечься и уйти от неприятного разговора.

Воцарилась тишина. Неловкая, вязкая, гнетущая — та, что обычно заставляет тело невольно напрячься, приготовившись к внезапной опасности. Та, что рисует в разуме ужасающие картины чего-то неведомого, медленно приближающегося по леденящему воздуху, подбирающегося все ближе, преодолевающего любые преграды.

— А Мартин… Он жив? — с трудом выдавила из себя Эмма, ощущая, как что-то внутри неё сжимается, как наполняемся тело тревожным холодом.

Ей было ужасно неловко, но она знала, что, задав этот вопрос, поступила правильно. Иначе бы она просто не могла удержать в себе эти слова, вертевшиеся на языке, рвавшиеся на свободу. Она бы все равно сказала их, но, возможно, тогда они имели бы совсем другой, более страшный смысл.

И снова тишина. Напряжённая, давящая на нервы. Дядя Мартина оторвался от газеты и, подняв глаза, стал тревожно осматривать комнату. Эмма видела, как бегал его затуманенный взгляд, как сжималось тело, как опускались брови и предательских подрагивали губы — кажется, страх, смешанный с болью, холодными щупальцами опутывал его ослабевшее тело.

— Да, жив, — угрюмо откликнулся мужчина, потупив взор и начав нервно теребить чуть помятую газету.

Эмма хотела вздохнуть с облегчением, но вздох словно застыл в её горле, обратившись горьковатым комом. Что-то было не так — она чувствовала это, определенно чувствовала.

Кот тихонько подкрался к ногам хозяина, прыгнул ему на колени, прижался к нему своим тёплым, пушистым туловищем. Мужчина, немного расслабившись, почесал питомца за ухом, и тот довольно замурлыкал.

Эмма молчала, не зная, что ещё спросить, усиленно думая, как помягче уточнить подробности состояния друга. Но голова словно отказывалась соображать. Тревога густым туманом застелила разум, приказав Эмме молчать, долго, упорно, напряжённо молчать.

— Он пока жив, но находится в тяжёлом состоянии. Врачи борются за его жизнь. Он, может, и выживет, но навсегда будет парализован.

Молчание. Эмма ощутила, как начал нарастать внутри неё холод, как невидимые пальцы словно сжали её горло, скрутились комом.

А кот подождал ласково мурлыкать, наслаждаясь приятными поглаживаниями, медленно уносясь в мир грёз, решительно не понимая, отчего так тревожны люди.

Хозяин вновь сосредоточил внимание на газете, чуть шелестевшей в его дрожащих руках. Похоже, выбрал он её неслучайно: он уже явно читал её, узнал, что в ней освящено, и собирался пересмотреть это уже с новой точки зрения.

— Прошлогодняя газета, — небрежно бросил мужчина, поймав любопытствующий взгляд гостьи. — Хочу посмотреть, чем закончилась все это дело с Убийцей Звёзд в прошлом году.

Приятный шорох страниц нарушал тишину, кот мирно дремал, свернувшись пушистым безмятежным клубочком. И не так страшно было безмолвие, не так пугающе ступала ночь и не так таинственно выглядел лунный свет, серебристыми струйками лившийся сквозь полупрозрачные шторы.

С трудом пересилив тревогу, сковывавшую её изнутри, Эмма присоединилась к мужчине. Теперь ей жутко хотелось узнать, что постигло мир год назад, понять, что пропустила она, обитая в глуши, боясь выбраться в люди, предаваясь вечной тоске и апатии.

Как выяснилось, газета, которую выбрал дядя Мартина, не содержала в себе ничего полезного. Ему пришлось достать кипу бумаг и вместе с Эммой разгребать их, просматривая заголовки, пробегая взглядом по витиеватым текстам.

Но вот, после долгих и нудных поисков, они наткнулись на нужную информацию. Газета выглядела не слишком старой, но слегка потрёпанной, местами даже потускневшей и порванной.

На первой странице крупным шрифтом были напечатаны слова, заставившие Эмму сразу же напрячься. Она вспомнила, как рассказывал ей Мартин об этих жестоких монстрах, как вспоминал о жертвах, как выражал своё мнение о губительных целях. Эмма его не слушала, хоть и догадывалась, что он говорит правду. Ей было все равно. Но только не сейчас.

«А Убийца Звёзд и его последователи — и вправду гроза человечества?», — промелькнуло в голове девушки, когда та увидела грозный заголовок.

После заглавия говорилось о жертвах, о неких личностях, хранивших себя в строгой тайне, и о надвигающемся Апокалипсисе — все как и в этот раз, словно по удивительно проработанной схеме. Спустя почти год эти чудовища вернулись, и, наверное, вернулись более сильными, опытными, обученными. Бороться с ними не имело смысла. Или все-таки имело?..

— Этот Убийца Звёзд посягает на нашу семью. Он убил мою сестру, брата, а теперь и племянника почти погубил. Вот бы отомстить этой сволочи… — со вздохом произнёс мужчина, поднявшись с дивана, случайно согнав удивленного кота.

Печаль, тоска безысходность — все это теперь наполняло некогда светлый дом, словно поглощая тепло, словно окуная комнаты в ледяные воды. Эмма больше не могла там находиться. Пора было домой. Пора было идти к Томасу, страдающему, медленно сходящему с ума, но, скорее всего, ещё на тронутому Убийцей Звёзд…

Ясный зимний день разгорался золотистыми всплесками. В больничной палате было тепло, настолько тепло, насколько может быть в стремительно гибнущем мире.

Солнечные лучи сплетались, играли, закрадывались скользящими движениями в помещение, рисовали узоры на однообразных стенах.

Эмма сидела на кровати друга, печально глядя на то, в кого превратил его жестокий Убийца Звёзд, в теле кого предстояло ему прожить оставшуюся жизнь. Горечь словно переполняла девушку, стояла в горле неприятным комом, ощущалась даже на обветрившихся губах.

Зрелище было душераздирающим. Мартин лежал совершенно беспомощный, закутанный в несколько плотных одеял, запертый в собственном безнадёжно сломанном теле. Его лицо выглядело осунувшимся, некогда сияющие глаза впали в глазницы, пухлые губы потрескались — словно у тяжело больного человека, находящегося на пороге смерти.

Глубокие, напитанные кровью царапины алыми змейками вились по его бледной коже, слабость была видна в каждой бесполезной попытке двинуться. Слабость вонзалась в него невидимыми зубами, выпивая жизнь, высасывая все соки, но не лишая его, однако, стремления жить.

Он хотел вылечиться, и Эмма чувствовала это, несмотря на то что Мартин практически не разговаривал и не проявлял себя. Девушка знала лишь из рассказов его дяди, как ежедневно он узнавал мировые новости, как, ослабленный, тихонько просил почитать ему книгу: не мог жить без дела, пусть маленького, но развивающего. И это значило для неё многое. Действительно многое.

Приблизившись к Мартину, дрожащей рукой коснувшись его щеки, Эмма словно почувствовала те хрупкие, невесомые световые лучи, подарившие ей то, в чем она так отчаянно нуждалась на протяжении двух лет. То, во что она уже не верила. То, что считала наивным посланием судьбы и что успела забыть во время прозябания в мертвой деревне.

Девушка улыбнулась, искренне, тепло, нежно. Она знала, что должна улыбаться. По-другому быть не могло, по-другому вышло бы просто неправильно, по-другому не желал Мартин — Эмма словно ощущала это.

Солнечный луч позолоченной ниточкой упал на лицо юноши, озарив его милые, но сильно пострадавшие черты. Девушке показалось, будто что-то в нем засверкало, будто сам он, словно ангел, окунулся в океан ослепительного небесного сияния. Улыбнувшись шире, Эмма почти шепотом произнесла:

— Скоро все изменится. Абсолютно все.

— Я знаю, — с трудом, превозмогая ужасную боль, откликнулся Мартин. — Как говорила моя мама, грядёт время цветения. Ты не упустишь его.

Он попытался улыбнуться, но не смог. Слабость была слишком сильной, слабость побеждала его, зубы её все глубже впивались в его искалеченное тело. Вместо привычной сияющей улыбки вышло лишь легкое подрагиваете уголков губ, которого, впрочем, было достаточно: Эмма все прекрасно поняла.

Она знала, что, чтобы достичь цветения, нужно подставлять себя свету, нужно впитывать его, обретая краски. И она собиралась пойти навстречу сиянию, что позолоченными нитями оплетали обезображенное тело Мартина.

Несмотря на веру, на ласковые слова, на надежды, девушка осознавала, что шанс выживания у друга крайне мал. И если бы ей прежней сказали про это сияние, свет, рвение к жизни, она бы лишь равнодушно пожала плечами. Такова судьба, и что ей предрешено, того не миновать — она говорила это про себя и сейчас, сидя в больничной палате, около безнадёжно покалеченного Мартина. Но ей не верилось. Совсем не верилось, что так случится, что друг покинет её, уйдёт в небытие.

Она слышала, что в последнее время бывали случаи, когда неизлечимо больные внезапно чудом исцелись. Исцелялись и вскоре умирали, испытывая при этом, наверное, ещё большие мучения, чем во время болезни. Ведь происходили эти фокусы благодаря стараниям загадочной организации, в планы которой уж точно не входило магическое излечение.

Но с Мартином, светлым человеком, исполненным жаждой жизни, казалось, могло быть по-другому. Он так и напрашивался на волшебство, доброе, удивительное, чудесное.

Ведь та невидимая птица, что щёлкала клювом, пытаясь разорвать его тело на части, не смогла победить: он выжил, хоть и стал калекой, но выжил, а это немало значило. Никто не мог выжить. А он смог.

Теперь Эмма почти каждый день навещала Мартина, с которым не виделась и по которому жутко скучала на протяжении нескольких однообразных недель.

Она видела, как стремительно растёт слабость, как медленно угасает искорка его жизни, но упорно надеялась на чудо.

Юноша же продолжал бороться, веря, что победит, что скоро снова ступит на твёрдую землю, что вновь коснётся живыми пальцами тонких гитарных струн.

А вот его дядя совсем отчаялся, решив, что все кончено. Неизвестный выбрал их семью в качестве цели. И он не отступит.

— Скоро и я умру, — уже без страха в голосе говорил мужчина. — Наверное, буду мучиться, но разве смогу противостоять этой твари, которая выбрала нашу семью в качестве жертв? Нет.

В ответ на его слова Эмма лишь участливо улыбалась. Она осознавала, что он прав, абсолютно прав, но что-то её в этих словах забавляло. Наверное, сходство с мировоззрением Томаса, от которого девушка упорно стремилась избавиться. А может, наивная вера в то, что враги всего мира специально избрали всю его семью в качестве своих жертв — Эмма не знала, но и не стремилась узнавать. Она так же простодушно, как и дядя Мартина, ждала чуда.

Но чуда все не происходило.

— Такова судьба, — были слова, которые произнёс Мартин холодным зимним вечером, когда стужа уныло плелась по обледенелой земле.

Он сказал это с улыбкой, слабой, но такой же доброй, искренней, как и всегда. Наверное, смысл его слов заключался в другом, совсем другом, ведь Мартин все ещё упорно стремился жить.

И Эмма догадывалась, что он имел в виду, что пытался донести до неё.

— Да, такова судьба… Нас ждёт время цветения: как тебя, так и меня. Ты ведь не упустишь его? — откликнулась девушка.

— Не упущу, поверь…

Эмма вгляделось в милые черты друга и, снова ощутив, как холодит ее горло неприятный ком, тяжело вздохнула. Коснулась его безжизненной руки, попыталась улыбнуться — но не вышло.

— Не грусти, — прошептал Мартин, глядя в печальные, наполненные болью глаза девушки.

Если бы он мог, он бы, наверное, взял её за руку, успокоил и подбодрил. Возможно, поиграл бы на гитаре, порассказывал сказки — как всего несколько недель тому назад.

Но теперь он мог только взирать на гибнущий мир своими добрыми глазами, не двигая пораженными конечностями, лишь изредка оброняя несколько слов.

Эмма больше не могла смотреть на его посеревшее лицо, на тщетные попытки улыбнуться — ей хотелось закрыть глаза, хотелось прижаться к грязной стене и, забыв обо всем, ненадолго окунуться во мрак.

Но пора было идти домой.

Неожиданно окно распахнулось, и стужа закралась в палату леденящей поступью, нарисовала на окне абстрактный узор, приблизилась к неудобной кровати.

Вдохнув холодный воздух, Эмма сразу же закрыла дверцу и, попрощавшись с обессилившим другом, направилась домой.

Стоял очередной зимний день. Солнечные лучи, едва пробиваясь сквозь мясистые, напитанные влагой тучи, падали на землю, исписывая её изящными росчерками. И кружили в медленном танце снежинки, и густел леденящий воздух, и протяжно шумел порывистый ветер.

Приближалась весна, но никто её не чувствовал. Было зябко, ужасно зябко — холод пробирался даже в трухлявые дома, поджигая их невидимым ледяным огнём, заставляя страдать невинных жителей.

Но Эмма Колдвелл была не из тех, кто страшился холода, кто прятался от надвигающейся вьюги. Она упорно работала, отскребая свиные клетки, проверяя, исправно ли работают приборы, обогревающие животных, стараясь не думать о своих горестях.

Но редко получалось у неё отвлекаться от тяжких мыслей: все в голове её было сосредотчено на борьбе, которую вёл Мартин, отчаянно хватаясь за последние капельки иссыхающей жизни.

Искорка надежды все тускнела — и перед глазами Эммы постепенно начинал обрисовываться страшный образ, утопающий в её боли. И сколько она ни пыталась от него избавиться, как ни говорила, что все будет хорошо, что Мартин вылечится, картинка оставалась прежней. Менялся только фон. Становился более жутким и гнетущим.

«А может, все, что происходит, — к лучшему?» — однажды подумала Эмма, возясь среди клеток, не обращая внимание на крепчающий мороз.

Она подумала о новом рассвете, новом цветении, новой оболочке для стремительно растущего мира, вязнущего в серых красках. Она подумала о том, что, может, пора двигаться дальше, пора принять новое сплетение людских идей, навязываемых в качестве основы человечества.

Подумала и тут же отвергла эти мысли: слишком абстрактными, странными и жестокими ей они показались. Мартин имел в виду другое цветение, другой рассвет, другое сияние, вспыхивающее в человеке. Он думал о душе, которая у него самого, наверное, уже давно достигла расцвета.

Пока Колдвелл занималась свиньями, неподалёку от неё стояли два человека. Каждого из этих людей она уже видела, причём видела ни один раз, и положительного впечатления никто из них на неё не произвёл. Её даже не удивило, что они вместе, что получилось этакое совпадение.

Это была на вид изящная, искусственно красивая черноволосая девушка, закутанная в дорогие меха, и её глуповатый парень, упорно насмехавшийся над бедными, пытавшийся произвести на любимую грандиозное впечатление.

Но не выходило: ей явно было все равно, абсолютно все равно, как жили те несчастные люди.

В этой девушке Эмма узнала Джоанну, неприятный разговор с которой отпечатался в её памяти.

— Это, конечно, здорово, но, по-моему, я приехала к тебе с несколько другой целью, — равнодушно намекала дама, пытаясь оттащить своего парня от клеток.

Кинув взгляд на Эмму, Джоанна притворилась, что не знает её, что не видела раньше, и почти сразу отвернулась. Но Колдвелл этому только обрадовалась: она совсем не желала вновь пересекаться с этой неприятной знакомой.

А дома Эмму снова поджидали проблемы, снова настигали тревожные вести. Томас словно сходил с ума, все чаще вспоминая Роуз, все чаще уносясь мысленно в те времена, где она была рядом, где согревала его своим присутствием.

Теперь этот мужчина, некогда с грубыми ругательствами избивавший жену, стал другим. Совсем другим.

Он больше не забирал деньги у дочери, не ставил ей жёстких запретов, не пытался вмешиваться в её жизнь. Нередко он даже помогал Эмме: как материально, так и психологически.

Казалось, он пытался быть отцом, таким же, как во времена их приличной жизни, только искренне обеспокоенным. Он тревожился за то, что ждало их впереди, что двигалось к ним размашистыми шагами, что приближалось к их шаткой двери. Томас не говорил про судьбу или неизбежность: он мечтал умереть, желал вновь ощутить на своей ладони любимые пальцы, но что-то ему мешало.

Эмма, обеспокоенная состоянием отца, часто разговаривала с ним, спрашивала, все ли в порядке, пыталась поддерживать, однако все тщетно. Он редко давал ей внятные ответы, и обычно разговор их оканчивался или неловким молчанием, или сплошными вопросами к дочери.

К своему привычному занятию Эмма теперь прибегала крайне редко. Но когда это случалось, обычно вновь начинала биться внутри неё нестерпимая тоска по матери, по её ласковому голосу, по удивительному альтруизму. Она вспоминала все, с ней связанное. Вдыхала прохладный ветер воспоминаний, что тут же уносил её к далеким туманным островам. Хотела обнять её, но не могла.

Из-за тревоги за состояние отца Эмма не находила времени для визита к Мартину. Она не знала, в каком он состоянии, жив ли, стало ли ему лучше — лишь делала предположения, и все собиралась, собиралась прийти в его тесную палату. Собиралась и не приходила.

А неведомое безумие продолжало закручивать в себя все новых и новых жертв. Мир умирал, медленно, в мучительных судорогах. И все громче клацала своим невидимым клювом чёрная птица, упиваясь свежей человеческой кровью, сгущая клочья мрака над пустеющими землями.

Шуршали страницы газет, звучали разговоры, играла музыка, создаваемая руками вдохновленных мировой болью исполнителей. Времени оставалось все меньше.

Очередной выходной день Эмма решила посвятить поиску новой информации, связанной с загадочными явлениями. Она отправилась в знакомый магазин, где приобрела очередную газету, пестревшую жуткими сообщениями.

А по дороге домой с ней случилось необычное — такое, что заставило невольно вспомнить Мартина и его слова о цветении.

Она встретила человека, одетого в лохмотья, с трудом перебиравшего своими ослабевшими ногами. Его тщедушное тело раскачивалось, руки тряслись, а глаза, впавшие в глазницы, смотрели умоляюще. И Эмма сумела уловить в них искорку. Искорку, говорившую о жажде жизни.

Он совершал страшную борьбу над собой, но не сдавался. Голод мучил его, наверное, сковывал тело вязкими болями, пригвождал к ледяной земле. А человек лишь шёл дальше, упрямо игнорируя слабость, упорно стараясь выпрямиться.

Жалость охватила Эмму и, подобравшись ближе, она поделилась с несчастным частью своей свежей заработной платы.

Она осознавала, что вряд ли это хорошо закончится, что могут наступить плачевные последствия, но не могла пройти мимо.

Нищий не знал, как отблагодарить Эмму, однако та ничего не требовала. Простых слов ей было достаточно. Первые лепесток всколыхнутся, и совсем скоро должна была вспыхнуть налитая нектаром сердцевина, знаменующая новое цветение, — Колдвелл чувствовала это.

Развернувшись, девушка хотела было направиться к дяде Мартина, чтобы выяснить наконец состояние друга. Но чей-то насмешливый голос внезапно отвлёк её:

— Давать деньги людям, которые скоро сдохнут, корчась в голодных муках, — это, конечно, очень разумно, особенно тебе… Ладно, продлевай их страдания, если хочешь. Мне плевать.

Эмма увидела Джоанну, равнодушно ухмылявшуюся. Она хотела проигнорировать её колкость, но смысла уже не было: обидчица подошла слишком близко.

— Встречаться с дураками ещё хуже, — попыталась съязвить Эмма, медленно отдаляясь от нежелательной собеседницы.

— Я бы так не сказала, — усмехнулась Джоанна. — В материальном плане это великолепно. А если учесть, что тупица считает меня своей богиней и готов исполнять любые мои желания, то это просто мечта.

— Ну да, может быть… — рассеяно откликнулась Эмма, уже не скрывая своего намерения поскорее прекратить беседу.

— А вообще, я обратила на тебя внимание, потому что удивилась внезапной встрече. Думала, ты на похоронах.

— Что? — Эмма широко раскрыла глаза, не совсем понимая, но догадываясь, о чем говорила неприятельница.

— Ты не знаешь, что твой дружок мертв? Все его страницы в соцсетях пестрят слезливыми сообщениями и пустыми пафосными пожеланиями. — Лицо Джоанны было таким, будто она говорила о чем-то совершенно обыденном, на губах играла чуть заметная ухмылка.

— Докажи! — гневно потребовала Колдвелл, ощущая, как трудно становится дышать, как вновь появляется в её горле леденящий комок.

И Джоанна совершенно спокойно, без возражений и эмоций показала Эмме то, что подтвердило все её опасения, разрушило надежды, погасило свет.

Посмотрев на экран телефона, где, окружённые смешными картинками, высветились похоронные пожелания от близких людей Сантера, Колдвелл словно пронзила себя невидимым лезвием.

Теперь Мартин был там же, где и Роуз, теперь его не достать, не встретить, не увидеть. Он проиграл. Отдался небытию.

Эмме захотелось вновь припасть к безжизненной земле и, давясь отчаянными криками, ненадолго забыться в себе, но присутствие Джоанны мешало. Ужасно мешало. Эта девушка была не тем человеком, кому следовало показывать эмоции, с кем можно было поделиться переживаниями. И её явно ничуть не тревожило, какую боль принесла она Эмме, пролистав перед её глазами абсолютно все страшные сообщения.

— Папа, ты ведь знаешь, что творится в мире?

— Знаю.

— Думаешь, этому уже не помешать?

— Уверен.

— А если ты ошибаешься, если у всего, что происходит вокруг, все же есть смысл. И если перемена этого смысла поможет с ним справиться? Не мне, конечно, этому мешать, но если все не так безнадёжно?

— Глупости.

Эмма Колдвелл пыталась поговорить с отцом, старалась сделать так, чтобы в голову его закралась хоть одна светлая мысль, но все бесполезно. Он отвечал лаконично, избегая длинных разговоров, порой и вовсе меняя тему на нечто обыденное.

Его было не отговорить, не направить на другой путь, не заставить одуматься от страшных действий над собой, что одурманивающим туманом затмевали его тяжёлую голову.

Эмма не сдавалась. Она все увереннее, все отчаяннее старалась оказывать ему поддержку, но Томас ничего не принимал. Наверное, все это казалось ему детским лепетом, наивным и бессмысленным.

Девушка часто вспоминала Мартина, осознавая, что жизнь для него протекла не просто так, что чуть ли не в последние её минуты он смог в очередной раз стать частью того загадочного цветения. Он и Эмма. Цветение связало их, сделав дружбу крепкой, особенной. Заставило о многом задуматься одинокую нищенку, потерявшую смысл всего.

Но Мартина уже было не вернуть, а вот спасти Томаса можно было, но Эмма не знала, как.

Она чуть ли не каждый день видела, как сидит он в своей комнате, пустым взглядом уставившись в потолок, шепотом произнося старые любимые фразы. Те, что некогда говорил он Роуз, что связывали его с прошлым, что тёплым огоньком грели его иссохшую душу.

Дочь пыталась его отвлечь, но отец её игнорировал. Он считал, что пора уходить. Как можно скорее. Приблизить к своей холодной руке лезвие, провести им медленно по коже, загоняя как можно глубже, глядя, как течёт тонкими струйками алая кровь. Снова увидеть Роуз, милую, радостную, смеющуюся. Забыть обо всем.

Эмма знала, прекрасно знала, чего хотел отец — словно читала его мысли, видя лишь одну его худую, исполненную боли фигуру.

А оставаясь наедине, она невольно замечала, как начинает строить будущее, как ментально рисует картины, не связанные с этим ненавистным захолустьем.

Она хотела как можно скорее уехать из этой деревни, вернувшись в город, взяв с собой отца, но он того не желал. Нужно было уговаривать. Ничего не помогало.

А за окном все триумфальным шагом расхаживала стужа, все поскрипывали холодным треском замёрзшие двери, и все тем же белеющим саваном укутывалась обледенелая земля.

Весны словно и близко не было — лишь зима, вечная, холодная, зловещая. Несущая за собой налитое чёрной влагой небо, пробирающий холод и уныние, что знаменовало собой начало гибели сущего.

Несколько дней упорных уговоров, многочисленные просьбы и убеждения, спокойный тон — все бесполезно. Томас отказывался покидать деревню, не желал слушать о жизни, о каких-то стремлениях, о расцвете, придуманном дочерью. А Эмма боялась за него.

Несмотря на проблемы в семье, девушка продолжала упорно работать, теперь уже уделяя делу больше внимания, сосредотачиваясь на заданиях.

Хозяин фермы, в последнее время замечавший спад её активности, даже приятно удивился, увидев, сколько полезного сделала работница, как идеально справилась со всеми поручениями. Ему это понравилось. Он не похвалил Колдвелл, но, осмотрев клетки, удалился с довольным видом.

Эмма и сама дивилась тому, с какой лёгкостью теперь ей давалась работа. В то время как Томас медленно угасал, теряя все смыслы, она словно набиралась сил, словно втягивала вместе с густеющим воздухом нужную энергию.

А между тем странных случаев в мире становилось все больше, и все больше паники разносилось по его окрестностям обжигающими волнами. Она проникала в разумы людей, искажая из видения. Пробуждала фантазию, и без того чрезмерно взбунтовавшуюся после нескольких сверхъестественных случаев.

И уже ходили слухи, будто нет никакой организации, нет никакого Убийцы Звезд, будто вина всему — потусторонние силы, возроптавшие из загробья.

Но в последнее Эмма не верила, считая, что, если духи и существуют, нет причин им бунтовать, унося в свою тьму живых. Она видела в происходящем нечто иное, более странное, необъяснимое, не запятнанное стереотипами. Но старалась надеяться, что все однажды удалится, все закончится, все усмирится.

И вот снова, обычным мартовским днём, по погоде скорее напоминающим январский, Эмма отправилась на свою нудную работу.

Она видела налитое свинцовым холодом небо, ощущала, как пробирающими шагами крадётся по твёрдой земле холод, наблюдала за мерным падением снега, с легким шорохом касающегося земли.

И перед глазами её всплывали картины, когда она прогуливалась рядом с Мартином, когда разговаривала на приятные темы, когда улыбалась вместе с ним искренней улыбкой.

Что-то сжималось в её груди, холодный комок снова сдавливал горло, правда, был он уже не таким болезненным, как в первые часы после страшной вести.

Игнорируя чувства, Эмма шагала на работу. Достигнув знакомых ворот, она приступила к делу, вновь целиком сосредоточившись на поручениях, упорно стараясь не отвлекаться.

Но сконцентрироваться не вышло: её почти сразу окликнул наглый юноша, которому до сих пор не надоело поливать бедняков грязью.

— Эй, нищая! У тебя такой вид, будто какая-то свинья сейчас сдохнет. Признавайся, а то папа тебя уволит за то, что не проследила, и сдохнешь уже ты, — выкрикивал он бодрым голосом, всерьёз полагая, что слова его задевают Эмму.

Девушка не отреагировала — лишь одарила его снисходительным взглядом, словно малого ребёнка.

Но одного взгляда оказалось достаточно, чтобы всполошилась вся ферма, чтобы накатила обжигающими волнами безрассудная паника.

Поймав взгляд девушки, сын фермера слегка покачнутся и, словно тряпичная кукла, рухнул на промёрзлую землю. Тень гадкой ухмылки застыла на его губах, безжизненный взор неподвижным камнем замер где-то среди толстобоких туч.

Работница, стоявшая неподалёку и мельком видевшая происшествие, тут же пронзительно завопила.

— Она убила его! Свинарка! Убила! Убила! — кричала она срывающимся голосом, в ужасе подбегая к стремительно остывающему телу. — Уби-и-ила!

Женщина тормошила парня, лихорадочно щупала его пульс, проверяла дыхание — но было уже поздно. Ничто не могло сдвинуть его взгляд, тяжело упершийся в мутное небо. Он был мертв, определено мертв.

А между тем грубые мужские пальцы крепко сжали тонкие руки Эммы, стараясь причинить ей как можно больше боли, жаждя вывернуть, проломить её хрупкие кости. Девушке было больно, ужасно больно, но она чувствовала, как отчаянно дрожит это могучее тело, как неосязаемой ледяной жидкостью наполняет его панический страх. Мужчина боялся. Ужасно боялся.

— Так вот зачем ты устроилась ко мне на работу! Вот что хотела сделать! Мой сын, любимый сын! Сволочь! Ведьма! Гореть тебе в аду! — словно обезумев от ярости, смешанной с горьким ужасом, вопил он неестественно высоким голосом.

Он готов был разорвать Эмму на части, вырвать из неё все внутренности, кинуть её в костёр — она осознавала это, чувствуя, как сжимались его холодные пальцы от безудержного гнева. Но не решался. Страх был сильнее.

— Так вот, значит, как вы, сволочи, маскируетесь! Проваливай в свой ад, нечисть грязная! Чтобы я тебя больше здесь не видел!

Разгоряченный, мужчина отпустил Эмму и, толкнув её в снег, рванулся к бездыханному телу сына.

Поднявшись, Эмма, пока все отвлеклись, бросилась бежать, задыхаясь, спотыкаясь об ухабы, поскальзываясь на льду.

Казалось, в тот момент она бежала настолько быстро, как никогда раньше. В голове что-то пульсировало, сердце беспорядочно билось, дыхания решительно не хватало, но она все неслась, неслась, неслась, не смея оглядываться назад…

Очнулась она от этого кратковременного помутнения лишь тогда, когда очутилась у двери родного дома, когда сквозь морозный туман увидела шагающего к ней отца.

Ноги подкосились, и Эмма рухнула на холодную землю, подвернув лодыжку. Резкая боль пронзила её, разнеслась по телу, замелькала перед глазами мелкими разноцветными точками.

Только окончательно придя в себя, девушка ощутила, как трясётся все её тело. Та паника, что накатывала на разумы людей, добралась и до неё. Только боялась она не мирового краха, не таинственных явлений, не разъяренного фермера — теперь она страшилась саму себя.

Ей казалось, что слова, сказанные бывшим работодателем, были правдой. Эмма не верила, не принимала, но упорно думала, что это сделала именно она. Она убила человека. Убила внезапно, неосознанно, использовав при этом некую ментальную силу.

При каждой такой мысли все её тело сжималось, и, несмотря на мороз, на коже проступал холодный пот.

— Что произошло? — послышался взволнованным голос Томаса, увидевшего состояние дочери.

— Ничего. Меня… Меня уволили, — с трудом выдавила из себя Эмма, скривившись от боли.

Возникла молчаливая пауза. Томас не стал выяснять причины, расспрашивать о подробностях, вникать в случившееся — лишь помог дочери подняться и, взяв её за руки, довёл до дома.

Но на этот раз Эмма была только рада, что отец избежал разговора. Ей хотелось побыть одной, ужасно хотелось.

Ощущая, как мечется внутри неё холодными всплесками страх, девушка принялась за шитьё, которым уже давно не занималась. Но руки слишком сильно дрожали, и ничего не выходило.

Оставив эту бессмысленную затею, Эмма углубилась в себя. И перед её глазами, словно кинолента, начали проноситься образы: Мартин, взмывший от её взгляда в воздух, и сын фермера, по той же причине рухнувшийся наземь жалкой тряпичной куклой.

Вспомнила она и то, как однажды, в пору апатии, на её глазах резко упал человек, подозрительно раскинувшись на пыльной, чуть припорошенной снегом дороге. Тогда она не уделила ему внимание, а теперь ей казалось, что, наверное, он умер, причём умер по её вине.

Девушка решительно не понимала, откуда у неё появились такие способности, как связаны они были с той организацией, но неприятные мысли упорно лезли ей в голову, давая подсказки. Возможно, ошибочные, но подсказки, от которых все её тело вновь заходилось мелкой дрожью.

«Кто будет следующим?» — назревал страшный вопрос.

После того короткого разговора, во время которого Эмма сообщила об увольнении, Томас редко покидал свою комнату. Он приходил с работы, иногда проведывал дочь, но потом снова запирался, углубляясь а себя, наверное, отсчитывая часы.

Эмма иногда пыталась завести с ним беседу, намекала, что нужно поскорее покинуть деревню, но все бесполезно. Он совсем замкнулся а себе. Ему ничего не было нужно.

Колдвелл не знала, как поступить. Она прекрасно осознавала опасность нахождения в деревушке, где её прилюдно объявили нечистью, где приказали ей возвращаться в ад, но не могла бросить отца, медленно сходившего с ума.

Целые дни напролёт она проводила в своей тёмной спальне, глядя в окно, рассматривая возвышающееся черным куполом небо, напряжённо думая. Пыталась предугадать будущее.

Но ничего не выходило. Мысли беспорядочно путались, скручивались в клубок, возвращали её к моментам, когда проявились странные способности.

Девушка все ещё не понимала, какую связь она имела с той организацией, ломала голову над тем, кто ещё из жителей мог обладать таким даром: пожар ведь устроила явно не она. И на ту женщину, о гибели которой как-то сообщила Джоанна, и на саму Джоанну тоже напала не она.

А впрочем, может, и она: Эмма ничего не знала об этих способностях, не предполагала, на каком расстоянии они действуют, и, хоть и хотела, ужасно боялась узнавать.

Ночами девушка практически не спала, ворочаясь на неудобной кровати, вспоминая, как схватил её разъяренный хозяин фермы, с тревогой думая, почему её до сих пор никто не нашёл. Он ведь знал, где она живёт, но не искал, не стремился сдать полиции или каким-нибудь охотникам на ведьм. Наверное, боялся, а может, чего-то ждал…

Темнота тихонько подкрадывалась к ней, черным покрывалом опутывала её дрожащее тело — и мысли становились все абсурднее, все беспорядочней, но не приходила заветная сонливость.

Девушка представляла, как вскоре совсем обеднеет её семья. Как отец, сражённый мысленным голосом Роуз, схватится за нож, вонзит его в своё горло, зайдётся хриплыми предсмертными стонами. И все это виделось ей пугающе чётко, и все холоднее становились волны внутренней тревоги.

Очередное утро выдалось необычайно ясным по сравнению с тем, что представало глазам жителей в последние дни.

Солнечные лучи пропороли массивные брюхи туч и теперь пронизывали холодные стекла, тянулись к мебели.

Взглянув в окно, Эмма невольно улыбнулась. Что-то тёплое внезапно наполнило её грудь, разлившись по венам сладкой патокой, обвив собою мучительную тревогу.

Ей показалось, будто сражается мир, будто борется с неведомой тварью, что несёт в него разрушенные и боль. Может, скоро все пройдёт, все забудется, успокоится. И лишится она тех способностей, наверное, подаренных ей загадочной организацией.

— Мы справимся, — прошептала Эмма, глядя на голубеющие полосы, обрамлявшие мрачные тучи.

Скрипнула входная дверь, Томас отправился на работу, а Эмма, улыбаясь, стараясь не думать о мрачном, решила, собрав скудные продовольственные запасы, испечь пирог. Девушка не слишком любила готовить, но ей жутко хотелось отвлечься от тяжёлых мыслей и немного порадовать отца.

В ближайшее время Колдвелл, не желавшая сидеть целями днями дома, планировала устроиться на работу. Ей было все равно, куда. Но она не собиралась сдаваться. Она планировала жить дальше, развиваться, стремиться к будущему. Она знала, что все ещё может измениться, в корне измениться. Ничего не кончено.

Целый день она провела за приготовлением пищи и шитьем, к удивлению, наслаждаясь процессом, а вечером осознала, что устала сидеть в неволе. Устала от тесных стен, спертого воздуха, темных комнат, насквозь пропитанных семейной болью.

Девушке захотелось вновь окунуться в недалекое прошлое, в те его чудесные моменты, когда рядом был Мартин. Когда они прогуливалось вдоль озёрного побережья, оживленно разговаривая, делясь мыслями.

Теперь все это казалось Эмме беззаботным. Таким сладостным, словно капельки мёда, пролившиеся на горький стебель. И поистине прекрасным.

Она двинулась в холодный мрак ночи, пронизываемый дрожащим сиянием звёзд.

Озеро мало изменилось: только слой льда, прозрачным куполом нависший над неподвижной водой, стал немного тоньше.

Эмма шумно вдыхала холодный воздух, наслаждаясь уединением, рассматривая сверкающие звезды, прислушиваясь к успокаивающей колыбельной ветра.

Ночь была чудесная, звездная. Такие сладостные моменты особенно любили творцы и романтики, ловившие вдохновение. Муза подкрадывалась, касалась их своими хрупкими незримыми пальцами и нашептывала сладким голосом, что теплом разносился по их воодушевленным существам. Ощущая порывы, они начинали творить, быстро, легко, с удовольствием. И забывали они о настоящей жизни, о суровой реальности, об угрозах, обитающих в бездонном мраке.

Эмма не творила, но камень, что тяготил не душу, казалось, внезапно стал легкой пушинкой. Несмотря на холод, она ощутила тепло, то самое, которое обычно чувствуют вдохновлённые люди.

Ей ужасно захотелось жить, ценя каждое, даже самое мрачное мгновение. И она широко улыбалась, отдаваясь в распростёртые объятия сладостной ночи.

Но вот чьи-то холодные руки обхватили горло Эммы, и знакомый резкий голос, словно глас беспощадной судьбы, произнёс:

— Наивная овца! Тебе бы сидеть в своей грязной норе, а ты по улицам разгуливаешь. Мы ведь узнали, где ты живешь, и следили за тобой от самого твоего дома. Конец близок, нечисть.

Этот голос принадлежал Джоанне, и не было в нем того страха, что охватывал фермера, не было дрожи — только лёгкая тревога, хорошо скрываемая уверенным тоном.

В отличие от Эммы, тщетно пытавшейся вырываться из крепкой хватки неприятельницы, Джоанна была не одинока: судя по голосам, доносившимся сзади, её сопровождали несколько мужчин.

— Давай, Мэлли, ты справишься! Убей эту нечеловеческую тварь! Отомсти за Джима! — подбадривал кто-то из компании.

— Снимать?

— Снимай! — крикнула Джоанна и толкнула Эмму на неподвижный лёд.

Больно ударившись головой, Колдвелл ощутила, как пронизывающе зазвенело в затылке, как острыми лезвиями начала резать все её тело боль.

Эмма пыталась сопротивляться, но Джоанна была сильнее. Поняв её жалкие попытки, Мэлли начала бить свою жертву лицом о неровную скользкую поверхность.

Эмма чувствовала, как касаются её губы льда, как возникает во рту солоновато-горький привкус крови, смешанной с грязью.

Все ближе надвигался мутный туман, все глубже поглощал он в себя происходящее — и медленно, больно, мучительно начинали смешиваться краски.

Эмма все видела, все ощущала, все понимала. Все ещё попыталась сопротивляться, но бесполезно.

Чувствуя запах победы, Джоанна развернула жертву лицом к себе, и та сквозь сгущающуюся пелену увидела её покрасневшее разъяренное лицо, озарённое бледным светом уличных фонарей.

— Ещё все впереди, детка, — усмехнулась Джоанна, словив умоляющий взгляд Эммы. — Я человек жёсткий, и не собираюсь щадить чудовище, которое, к тому же, убило воплотителя моих желаний.

И снова удары. Болезненные, безжалостные, мучительные. Мэлли пыталась головой соперницы пробить неприступный лёд.

Рывок Джоанны — и лёд треснул, холодная вода, смешанная с кровью, наполнила дыхательные пути Эммы, зловеще забулькала в лёгких, сковала горло.

Всплеск, неприятное клокотание, судороги, сведшие беспомощное тело, рухнувшее в студёную воду, — и тьма, вечная, непроглядная. Зловещий, безвыходный мрак, равнодушно ухмыляющийся очередной новоприбывшей.

Эмма Колдвелл открыла глаза и, недоумевая, что с ней произошло, стала оглядываться по сторонам. Тщетно. Туман окутывал девушку мутным пологом, пеленой застилал пространство.

Кругом был мрак, густой, беспросветный, смешанный со все той же маревой дымкой. Он ласково касался тонких рук гостьи, медленно пробираясь по её коже, приближаясь к временно ослепшим глазам.

Девушка ничего не видела, но, кажется, со всех сторон её окружали стены какой-то комнаты. Мрачной, абсолютно безмолвной, поедающий человеческий рассудок, вызывающей в голове пульсацию.

И воспоминания, абстрактные воспоминаний, роящиеся в отяжелевшем разуме, словно назойливые насекомые. Странно. Жутко странно.

Но вот тьма рассеялась, расступилась — и предстала её глазам комната с каменными стенами, не заполненная мебелью. Не заполненная ничем, кроме пустоты, необъятной, зловещей, вечной.

Лишь маленький огонёк робко витал посреди бесплотного пространства, обдавая неприступные стены золотистыми световыми брызгами.

Эмма хотела зажмуриться, но подавила в себе это желание. Что-то упорно подсказывало ей, что нужно идти дальше, что необходимо исследовать местность.

Не понимая, что случилось, ничего не чувствуя, девушка неуверенно подошла к стене. Прикоснулась дрожащей рукой к ледяному камню.

Холод легкими покалываниями пробежал по её телу, но был он приятным, невесомым, едва ощутимым.

Эмма сделала глубокий вдох, и ей показалось, что в лёгких совсем не осталось кислорода. Но это не мешало. Ничуть.

Наверное, происходящее выглядело странным, а может, и нет — Эмма плохо понимала, что творилось вокруг её одинокой фигурки, наряженной в старенькое длинное синее платье и поношенные сапоги. В ту самую одежду, которую она надела перед прогулкой к озеру. Не хватало только куртки.

Девушка не испытывала ни чувств, ни эмоций — только пустота, ничто окружало её, обвивало невесомыми щупальцами.

Решив следовать голосу интуиции, куда-то звавшему её, Колдвелл двинулась к месту, где ей виделся выход.

Мимолетный взгляд скользнул по стенам — и непонятное ощущение охватило Эмму. Там были двери, много дверей, таких же каменных, однообразных, сливающихся со стенами. Она не знала, куда идти.

Застыв на месте, девушка принялась напряжённо думать, что выходило не слишком успешно: голова словно отказывалась работать.

Но вот чьи-то тихие, скользящие шаги нарушили гробовую тишину, и перед глазами Эммы возникла знакомая человеческая фигура, одетая в официальный костюм.

Что-то смутное подступило к горлу девушки, но теперь она была не способна понять, что именно. Лишь смотрела она на гостя, подбиравшегося все ближе.

Это был Мартин. Такой же миловидный круглолицый парень, с каким завела светлую дружбу Эмма, без когтей-лезвий или клыков.

Узнав друга в световых всплесках, девушка хотела кинуться к нему, обнять, сказать, как скучала она по нему после его трагической смерти. Как сожалела о том, что не была с ним рядом в страшный момент, что пропустила похороны.

Эмма сделала рывок, чуть раскинула руки, но резко остановилась. Мартин не улыбался. Его лицо не сияло, а душевный свет, что всегда исходил от него, словно канул в беспросветную пустоту. Взгляд холодных, словно стеклянных голубых глаз вонзался в тело Эммы, будто прорезая его насквозь, выпивая соки. Юноша практически не моргал — лишь спокойно взирал на Колдвелл, заставляя её замереть на месте.

— Мартин?.. — чуть слышно прошептала Эмма, желая, но боясь даже сделать шаг назад.

Молчание, холодное, гнетущее. Пронизывающий взгляд, проходящий сквозь тело.

— Ты призрак? — спросила девушка то, что пришло ей первое в голову.

В ответ — отрицательное покачивание головой.

— Ты ангел?.. — Эмма, чувства к которой понемногу возвращались, широко раскрыла глаза от изумления.

— Лишь тебе дано решить сие, — произнёс Мартин потусторонним голосом, обрамлённым зловещим эхом.

— Ты серьёзно ангел?! А у тебя крылья есть? — Девушке было все равно, как глупо и нелепо звучали её вопросы: она хотела лишь все выяснить.

— У меня нет крыльев, и сотворить их вольна лишь ты.

— Что? Я должна сотворить тебе крылья? Так все-таки, ангел ты или нет? — Эмма совсем запуталась.

Немигающий взгляд впился в глаза девушки, отчего та невольно зажмурилась. Ей хотелось отвернуться, отойти немного назад, но она упорно подавляя в себе эти желания, осознавая их бессмысленность.

— Я иллюзия, рождённая в комнате образов, сотворенная небытием, вырванная верховными владыками из глубин твоего воображения в момент угасания Звезды, дабы сумела внять ты их голос. Лишь тебе дано узреть меня, ибо бесплотна моя сущность.

— Так значит, ты — моя галлюцинация?

— Ты — второй человек, лицезревший комнату образов. И то, что явилось глазам твоим, — лишь иллюзия, посредством коей Души говорят с тобой.

«У меня точно крыша поехала. Уже галлюцинации — что же дальше будет?», — подумала девушка, рефлекторно потерев глаза.

Образ не исчез и все смотрел на неё невозмутимым, пронизывающим взглядом.

— Следуй за мной, Эмма Колдвелл, — позвал Мартин.

И девушка, у которой не оставалось выбора, двинулась следом за пугающей фигурой.

Одна из дверей резко распахнулась — и вскоре Эмма вместе с мнимым проводником ступили в мрачный коридор, такой же однообразный, пустой, безжизненный.

Были в нем те же стены, холодные, неуютные, те же двери и вспышки, и пустота. Лишь по стенам тонкими змейками вились трещины, возникавшие из ниоткуда. Возникавшие и исчезавшие — как под действием странной силы.

Двери, мрак и бесконечная анфилада ничем не заполненных комнат, начинавшаяся на одном из участков стены, — все это навевало уныние, тоскливое, неприятное.

Но вот, пронзённая внезапной вспышкой, раскрылась другая дверь, более странная, таинственная, окутанная туманом.

Эмма шагнула на порог комнаты следом за проводником — и сразу же зажмурилась от необычайно яркого света, ударившего ей в глаза. Мартину же было все равно. На него ничего не действовало. Его взгляд так и оставался практически неподвижным, а на лице застыла спокойная маска.

А девушке меж тем показалось, что где-то совсем-совсем рядом её ждал отец, тянул к ней руки, хотел обнять. Но нет. Это всего лишь привиделось, промелькнуло в голове: Томаса в помещении не было.

Открыв глаза, Эмма увидела то, что сразу поразило её своей неземной красотой. Звезды. Множество Звёзд, хрупких, сияющих, сплетающихся в полотно, парили в пространстве, разливая свет по ничем не заполненной комнате.

Но не те это были Звёздочки, что озаряли небесные стези. Нечто другое, но такое же необыкновенное, чарующее танцевало в сияющих всплесках.

Восхищённая, Эмма приблизилась к полотну, но сразу же отпрянула. Не только Звезды заполняли пространство комнаты. Не только Звезды сплетались сияющими кружевами, восхищая великолепием. Были и существа, страшные, уродливые, что буквально поедали хрупкие светила, терзали идеально ровные грани. Медленно, жестоко, мучительно, словно кровожадные убийцы, расправляющиеся с беспомощными жертвами. Кто-то, впрочем, делал своё дело мимолётно, разом уничтожая беспомощную Звездочку. Она гасла и навеки исчезла в небытии.

Но что-то подсказывало Эмме, что ей эти монстры навредят. Они не смогут напасть на неё, убить, разорвать. Им нужны Звезды. Только Звезды.

Девушка вновь подобралась ближе и, заворожённая, застыла на месте, глядя на то, как вспыхивали в пустоте новые Звёздочки, как угасали старые, истерзанные.

Но что-то здесь было не так — Эмма чувствовала это. Нечто страшное творилось в этих стенах, вызывало хаос, приносило разрушения. И ничто его не могло остановить. Ничто не способно было помешать кровавому безумию.

Но Колдвелл не боялась, ибо ужас тот звучал в её голове сладкой колыбельной, которую напевала пустота, затягивая все вокруг в безрассудный круговорот.

Кинув мимолетный взгляд на одну из стен, окружавших комнату, Эмма обнаружила картинку, вырезанную кем-то на холодном камне. Картинку абстрактную, немного нелепую, похожую на рисунок ребёнка. Но что-то в ней согревало, дарило надежду на чудо.

Девушка не могла понять, что именно её впечатлило, и долго смотрела на странный рисунок, пытаясь представить, зачем его вырезали на этой стене. Так и не представила. Хотела спросить у Мартина, но сразу передумала.

Глянув на противоположную стену, Эмма заметила слова, высеченные аккуратными буквами на незнакомом языке. Но она все поняла. Прочитала имена, фамилии и цифры, обозначавшие промежутки времени. Их было всего восемь, и особым цветом выделялись два имени, около одного из которых стояли две даты, а другого — лишь одна. Кевин Эверитт и Хизер Нортен — вот кто были те загадочные незнакомцы, что совершили нечто великое и оставили свой след в истории этих странных стен.

Имя Эммы Колдвелл тоже виднелось в этом идеально ровном столбце. Оно не выделялось, и около него был аккуратно вырезан промежуток времени, составлявший чуть больше двадцати лет.

Девушку передернуло. Она вспомнила, как её обвинили в убийствах, как хватали её цепкие пальцы фермера, как нещадно били головой о лёд руки Джоанны. Тогда ей было двадцать. Сейчас — неизвестно.

— Что обозначают эти имена? — не выдержав, обратилась она к Мартину, по-прежнему сопровождавшему её стеклянным взглядом.

— Это имена всех представителей человечества, коим довелось собственными глазами узреть стены Дворца Душ.

— А числа?..

— Это годы, на протяжении которых горели их Звезды.

— Значит, Звезда Хизер Нортен не угасла?

— Ее свет, как частица сущего, озаряет Дворец и ныне. Но даже мы, верховные владыки, способные творить бытие, не ведаем, когда постигнут её объятия пустоты.

— А почему имена Хизер Нортен и Кевина Эверитта выделены? И что это вообще за Дворец? Что я здесь делаю? — не унималась Эмма, ощущавшая себя не в в своей тарелке: она пыталась представить, что всего лишь беседует с Мартином, но её воображение это упорно отрицало. Она не могла сопоставить образ милого, доброго, немного наивного человека, восхищающегося маленькими котятами, с этим «микрофоном» неведомого божества. Откровенно не могла.

— Во Дворце Душ решаются судьбы объектов сущего. Человечеству, обитающему за гранями этой реальности, путь в стены сии закрыт, и проникнуть в них смертный может лишь после угасания своей Звезды, исключительно с нашего изволения. Так произошло и с тобой, Эмма Колдвелл, и со всеми, здесь указанными, кроме Хизер Нортен, очутившейся во Дворце по нелепой случайности, чудом избежавшей страшного изгнания, и Кевина Эверитта, коему суждено было обрести призвание Убийцы Звёзд.

— Убийцы Звёзд?! — изумилась Колдвелл, сразу же вспомнившая диалог с настоящим Мартином. — Так это он гасит Звезды и губит людей?

Теперь в её голове все начало проясняться. Она поняла, что Звезды — это человеческие жизни, что все, о чем говорилось в газетах, было частично правдой. Убийца Звезд действительно существовал, и жертвами его становились не совсем люди, а их Звёзды, хрупкие, беззащитные.

Наверное, он был опасен. Ужасно опасен. Но не для неё, чья Звездочка уже угасла, чью жизнь беспощадно забрала Джоанна Мэлли.

— Это свершалось в минувшем году людского измерения. Ныне же Убийца в заточении, а Звёзды, взбунтовавшиеся в результате его деяний, угасают сами, накликивая чудовищ или растворяясь в небытии. И ничто не способно помешать их беспорядочному самоуничтожению, Гневом Звёзд зовущемуся. В скором времени Звезды поглотит пучина хаоса, избежать коей смогут лишь защищённые.

— А как от него можно защититься?

— Звезда жертвы, спасённой от Гнева, навеки обретёт защиту, а благодетеля вскоре постигнет неминуемая гибель. Такие случаи редки, ибо от Гнева не скрыться и не спастись, но один ты узрела, Эмма Колдвелл. Мартин Сантер перенёс на себя Гнев, коему предавалась Звезда Джоанны Мэлли, и, как и у всех нарушителей правила неизбежности, мучительной была его кончина.

Эмма застыла на месте, не зная, что ответить. Она осознала, что Джоанна убила не только её, но и Мартина, отважно защитившего её от печальной участи. Мэлли была жива. И Гнев её не затронет. Она не бессмертна, чудовища все равно когда-нибудь доберутся до её Звезды, но от того ужаса, что клокочущей волной захлёстывает человечество, она защищена.

Девушка внимательно посмотрела на Звёзды и увидела, как угасали они с удивительной скоростью, как набрасывались на них чудовища, поедая, порой отпуская, но потом, разумеется, снова возвращаясь, чтобы завершить свой губительный пир. Некоторые Звёзды, получившие повреждения, внезапно снова загорались ослепительно ярким светом, но, чуть дрогнув, окончательно угасали. Отдавались небытию.

Эмма знала, что происходило с людьми, когда их Звезды на короткое время снова загорались. Девушка помнила сообщения о чудесных исцелениях, заканчивавшихся печально. Люди радовались чуду, начинали вести привычный образ жизни и, не успев отметить выздоровление, умирали в муках. Диких муках.

Осознала она и то, что не было у неё никаких сверхъестественных способностей, не владела она силой мысли — была лишь неприметная хрупкая Звездочка, угасшая после ложного обвинения.

— Но пора переходить к делу, ибо время идёт. Мы впустили тебя во Дворец Душ, дабы спасла ты своего отца от роковой участи, избавив его, не тронутого Гневом, от моральных страданий.

— Но как я должна его спасти?

— Ты должна на два часа людского измерения отправиться в свою обитель, дабы провести с отцом беседу, которая поможет ему одуматься от смертоносных действий. И хотя голос твой наделён теперь силой, оказывающей воздействие на человеческий разум, удача может обойти тебя стороной, ибо миссия эта непростая. Чтобы осуществилось перемещение между мирами, обрисуй ментальный образ конечной точки своего прошлого бытия и ощути, как начинается межпространственное перемещение. Но если попытаешься ты осуществить месть, нанеся людям физические увечья, отправишься в пустоту, не завершив своего дела.

— А как я буду выглядеть?

— Ты будешь выглядеть, как обыкновенный смертный, вернувшийся в людской мир после угасания Звезды: облик останется человеческим, но ничто не сможет нанести вред твоему телу, и ничто, кроме истёкшего времени, не способно будет предать тебя объятиям пустоты. Но часы идут, Эмма Колдвелл, а потому можешь ты не успеть исполнить свою последнюю волю. Поторопись, ибо отсчёт уже начат и в конце его небытие навсегда поглотит тебя.

Не став больше задавать вопросов, Эмма приблизилась к Мартину. Невесомым прикосновением он дотронулся до её головы, его глаза вспыхнули синими огоньками, и вскоре все смешалось, слилось со звёздным сиянием.

И исчезла галлюцинация, и затих таинственный голос. Звездное полотно, повергнутое в хаос, осталось позади.

Комментарий:

Картинку, которую увидела Эмма на стене, вырезали персонажи первой истории о Дворце Душ — главная героиня и её маленький брат. Прежде чем уходить в небытие, семилетний мальчик решил вместе с сестрой «нарисовать последнюю картину», которой как раз таки и является этот непонятный, несколько нелепый рисунок.

Мягкими мазками рассеялась таинственная пелена, Звездный свет потонул в тумане призрачными отблесками — и осталось лишь озеро, холодное, прозрачное, озаряемое серебристым лунным сиянием.

Стройные ряды деревьев уносились в холодную даль, редкий снег посверкивал на мёрзлой земле, ночь окутывала деревню. И лишь зловеще дрожала вода, неровным темным пятном видневшаяся из-под расколотого льда. Она плескалась от дуновений ветра, смывала алые пятна, оставшиеся на грязной поверхности. И не ведала она, что захлёстывает с собой боль, последнюю, страшную, дикую, что навеки избавляет девушку от горестей и страданий.

Эмма очутилась около самой воды, ловившей холодные лунные отблески из-под безжизненной корки льда. Теперь её ничего не пугало. Ничего не страшило, кроме времени, которое все текло, бежало, неумолимо проносилась.

Девушке было все равно, куда ушли её враги, получили ли они деньги за мнимую поимку. Она не собиралась мстить. Ей это запрещалось, да и желание отсутствовало: нужно было успеть к отцу.

Эмма быстрым шагом преодолела несколько пыльных дорог, посыпанных ноздреватым снегом, протиснулась в полузакрытую калитку, и вскоре очутилась около родной двери.

Послышался привычный скрип, Эмма осторожно ступила в родные стены, и в нос ей ударил сладковатый запах пирога. Того самого, что приготовила она днём, желая хоть как-то порадовать отца.

Но сама она его уже никогда не попробует: в еде она больше не нуждалась, её не мучила сонливость, не посещало желание выпить кружку ароматного чая. Она вернулась в этот мир другая. Совсем другая. И пришла всего на два часа.

«Наверное, именно таким был этот Кевин Эверитт, воскресший и ставший Убийцей Звёзд после угасания своего светила. Неуязвимым, по идее, бессмертным, но… каким-то неживым», — почему-то подумала Эмма, когда её тонкие пальцы скользнули по холодной дверной ручке.

Томас не спал. Он сидел на потертой кровати, о чем-то напряжённо думая, вслух считая минуты, с накатывающим ужасом глядя на нож. Тот самый, который уже испробовал вкус крови несчастной Роуз.

Алебастровая бледность покрывала лицо Колдвелла, страх плескался в потускневших зелёных глазах, обрамлённых густыми кругами. Костяшки пальцев, сжатых от напряжения, побелели. В тусклом свете лампы мужчина создавал пугающее впечатление.

Но Эмма была спокойна. Абсолютно спокойна. Лишь лёгкое волнение чуть заметно пробегало по её телу, отдаваясь где-то в глубинах сознания.

— Прости меня, Эмма, — произнёс Томас бесцветным голосом, завидев дочь. — Прости, что испортил тебе жизнь. Я был идиотом. Моё время исходит. Может, сегодня… Может, завтра… Но я уйду.

Он опустил голову, крепче сжав пальцы, исподлобья посматривая на злосчастный нож.

— Постой, — сказала Эмма, сев рядом с отцом, осторожно взяв его дрожащую руку.

Ощутив на себе прикосновение дочери, Томас дернулся и с каким-то паническим ужасом посмотрел ей в глаза. Потом расслабился. Притворно расслабился.

— Я хочу рассказать тебе… одну легенду, — произнесла девушка, отмечая, как необычно, завораживающе, успокаивающе звучал её голос — словно невесомые нити, мягко опутывающие с ног до головы.

— Уже поздно…

— Мне уже и вправду поздно, но тебе — нет, — Эмма вздохнула, почувствовав, как тяжесть медленно наполняет её грудь. Но не та тяжесть, которую обычно испытывают люди в похожих ситуациях. Это было нечто другое, наверное, не настолько ощутимое, однако весьма неприятное.

Отец не ответил — лишь одарил дочь мутным взглядом, наполненным глухой болью.

— Представь, что существует несколько реальностей. Одна из них называется Дворцом Душ. Она странная, неизученная. Все, из чего состоит этот мир, — лишь одно строение, созданное верховными владыками. Во Дворце множество комнат, большая часть из которых совершенно пустые. Но есть среди них одна, та, в которой в прямом смысле обитают человеческие жизни. Они представлены Звёздами. Чарующими Звёздами, сплетающимися в своеобразное полотно. Каждое мгновение во Дворце зажигаются и гаснут Звезды, что означает рождение или смерть каких-то людей. Правда, гаснут они чаще всего не по своей воле, но это уже неважно.

Итак, был во Дворце Душ порядок, люди жили спокойно. Войны, болезни, катастрофы я не беру в счёт, потому что в нашем мире эти явления естественные.

Но год назад верховные владыки наделили властью человека, которого именовали Убийцей Звёзд. Его деятельность была разрушительна. Во время его правления мир понёс огромные потери. Но этот ущерб не сравним с тем, что происходит сейчас, во время страшного явления, когда Звезды беспорядочно гаснут с необычайно быстрой скоростью. Представь, что наш мир гибнет из-за какой-то катастрофы в другой реальности.

Несколько часов назад в эту реальность случайно попала девушка. Она… утонула. Но верховные властители ненадолго воскресили её, вернув в наш мир, чтобы она сделала одно важное дело и ушла спокойно.

— Красивая история, но не для меня, — хмуро откликнулся Томас.

— Да, наверное, история красивая, но… — Эмма не успела договорить.

Томас дрожащими пальцами потянулся к ножу, что манил его, искушал. Он хотел уйти в небытие. Туда, откуда вытащили на некоторое время девушку из странной истории.

Но Эмма оказалась первой. Она рванулась, схватила холодную ручку и, сделав неловкое движение, случайно вонзила лезвие в свою ладонь. Но не брызнула ручейками кровь — лишь небольшая безболезненная белая полоса появилась на месте пореза. Томас отреагировал на это с изумлением и яростью.

— Да что творится в мире! Даже умереть спокойно не дают! — закричал он и, гневно сверкнув глазами, схватил дочь за плечи.

— Все, рассказанное мною, не легенда. Гнев Звёзд действительно разрушает мир, а та девушка — это я, — пояснила Эмма печальным голосом, ещё раз проведя ножом по гладкой коже. Ничего. Лишь такая же белая линия.

— Кто-то из нас точно безумен, — Томас отпустил дочь и, снова усевшись на диван, уткнулся взглядом в пыльный пол.

— Возможно, но ведь безумие не повод, для того чтобы гасить свою Звезду раньше отведённого ей срока, тем более в такие тяжелые времена. Горе, страх, ненависть, боль — все это так мимолётно по сравнению с тем, что творится во Дворце Душ. Пусть Звезда горит, пока Гнев не настигнет её. Попробуй наслаждаться её светом. Жаль, что моя Звезда уже угасла. Меня, конечно, воскресили, и я могла бы и дальше существовать в таком виде… Я была бы бессмертна, неуязвима, как сейчас, но это ведь неправильно. Похожий случай стал причиной Гнева.

— Да как можно наслаждаться такой дрянной жизнью!

— Наслаждаться нужно не жизнью, а светом своей Звезды…

Эмма загадочно улыбнулась, Томас поднял голову, посмотрел на неё то ли с удивлением, то ли с ужасом, но промолчал.

— Дай своей Звезде ещё немного погореть, вместо моей, вместо Звезды Роуз, угасшей так рано, — прошептала Эмма.

Приятная легкость наполняла девушку, разносилась по всему телу, дарила воодушевление. Ей хотелось говорить, вести диалог, вдохновлять отца, но времени оставалось все меньше. Настенные часы мерно тикали. Хрупкими песчинками протекали сквозь пальцы секунды.

— Ты убьёшь себя? — хмуро спросил отец, выдержав молчаливую паузу.

— Нет, в нужное время меня просто поглотит небытие.

— А можно как-то этого избежать? — внезапно с надеждой в голосе поинтересовался Томас.

— Если только остановить время сразу во всех реальностях, — невесело усмехнулась Эмма, прислушиваясь к зловещему монотонному тиканью.

— И такое возможно?

— Нет, конечно. Даже если и возможно, то уж точно не нам, обыкновенным людям.

— После твоей истории о Гневе и такое не кажется чем-то сверхъестественным.

«Тик-так, тик-так».

— Прощай, папа, и пусть горит твоя Звезда ещё долгие-долгие годы, — внезапно тихо пожелала Эмма, и хрупкая фигура её начала стремительно таять, растворяясь в пустоте.

Эмма Колдвелл исчезла, отправившись в иной, представляющий тайну для всего человечества мир, и никому не удалось обнаружить её тело. Возможно, плохо искали, а может, его совсем не осталось — никто не ведал.

Не понимал и Томас, была ли его воскресшая дочь видением, сном или явью, а вся эта странная история — простой аллегорией. Нож он отложил. А по Эмме и Роуз скучал, ужасно скучал, но больше не стремился в их загробные объятия.

Рассвет пылал на голубеющем небе, исчерчивая его пурпурно-розовыми полосами, напитывая ярким цветом вихрастые облака. Тихонько раскачивались ветви, встречали новый день весны, ловили световые всплески.

Томас Колдвелл стоял около своего скромного дома и задумчиво глядел вдаль, затянутую мутным утренним туманом. Что-то светлое, отрадное наполняло его грудь, пробуждая иссохшую душу, порождая приятные мысли.

Он думал о своей Звезде, что долго ещё будет сиять, озаряя пространство ослепительным светом. Со сладостной грустью вспоминал Эмму и Роуз, которые вроде бы далеко, совсем далеко, но в то же время рядом. Их разделяет немного. Всего лишь граница между сущим и небытием, хрупкая, шаткая, неуловимая.

А Гнев Звёзд продолжался, и грани становились все тоньше, и стремительно рушился обреченный мир. Пустота наступала, зловеще, незаметно.

Но пока его Звезда горела, порождая новые цели, Томас клялся неуклонно следовать за её сиянием.