© Kurlansky Mark, 2017

© Kurlansky Mark, sketches, 2017

© Матвеева Е. В., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

КоЛибри®

Если бы мне понадобилось снять старомодный фильм-нуар — с циничным сюжетом, полным интриг, насилия и неожиданных поворотов, разворачивающийся на темных и зловещих улицах в размытом черно-белом цвете, — я бы сделал это в Гаване.

Мое решение снимать в черно-белом может показаться неочевидным тем, кто знает Гавану. Кубинская столица — это карибский город с желтыми, розовыми и бирюзовыми зданиями на фоне жаркого лазурного неба и ярко-голубого моря с темной, всегда хорошо заметной кобальтовой полосой, прочерченной Гольфстримом[2].

Иногда, что чаще других подчеркивают американцы, море у Гаваны отражает небо за несколько секунд до рассвета и может казаться фиолетовым. Эрнест Хемингуэй, для которого слово «фиолетовый» было чересчур «цветочным»[3], описывал Гольфстрим как «почти пурпурный». Но хабанерос — то есть жители Гаваны — склонны относиться к морю менее поэтично, и единственным, кто называл воды у Гаваны фиолетовыми, был гаванский поэт и писатель середины XIX века Хосе Лесама Лима, которому принадлежат такие строки:

Джон Мьюр, шотландец, ставший величайшим натуралистом Америки и, пожалуй, первым экологом, приехал на Кубу в 1868 году, в тот же год, когда он впервые увидел и прославил Йосемити[5]. Для Мьюра Гавана была желтым городом: «На одной стороне гавани стоял город этих желтых растений, с другой — город желтых отштукатуренных домов, тесно и бестолково скучившихся». Мьюр находил желтый повсюду. Холм, на котором Эль-Морро охраняет вход в гавань, по словам Мьюра, был покрыт желтыми сорняками.

Британский писатель Энтони Троллоп, оказавшийся в Гаване в 1859 году, также назвал ее «грязным желтым городишкой». И именно такой ее изобразил американский импрессионист Чайльд Гассам. Он был известен как великий колорист в Нью-Йорке, Новой Англии и Франции, но, приехав в Гавану в 1895 году, писал желтые здания, выцветшие до пастельных тонов в ослепительно жарком солнечном свете, — грязный желтый городишко. На его полотнах с Гаваной даже тени приглушены в пастельно-синий, а единственные насыщенные цвета — это красный и золотой испанского флага. Гассам обожал флаги.

Современный кубинский писатель Педро Хуан Гутьеррес, сознательно избегающий вычурности в лирике, для гаванского заката делает исключение, называя его «прекрасный золотой город в сумерках», и это правда, поскольку, когда солнечные лучи, пылая, падают на стены почти параллельно земле, Гавана — золотой город.

Федерико Гарсиа Лорку, великого испанского поэта, в Гаване любят за мальчишеский шарм и за то, что он встретил трагический конец — его расстреляли фашисты в начале гражданской войны в Испании. К трагическим смертям к Гаване всегда хорошо относятся. Но в 1930 году он написал: «…кадмий Кадиса здесь отдает пурпуром, роза Севильи — кармином, а гранадская зелень мягко светится рыбьими чешуйками»[6].

Неужели все они видели тот же город, что и я?

Одна из причин, объясняющих разницу между впечатлениями этих авторов (по крайней мере, в их ранних работах) и моими, заключается в том, что в первый раз они Гавану увидели с моря.

Город расположен на северном побережье Кубы на крупном торговом пути, который соединяет Северную Америку и Европу, а также через Карибы ведет в Мексику и Южную Америку. Гавана и пуэрто-риканский Сан-Хуан, лежащий намного дальше от Северной Америки и Мексики, — единственные большие порты в этой части Атлантического океана. Большинство портов Карибского моря находятся на западной стороне своих островов, и корабли вынуждены пробиваться через предательские межостровные проходы, чтобы выйти в Атлантику.

Французы знали, где правильно разместить порт, и основали столицу того, что стало современным Гаити, в Кап-Аитьен, на атлантическом берегу, но после Гаитянской революции 1791–1804 годов столицей стал Порт-о-Пренс на карибском берегу. На Кубе же испанцы поначалу действовали не так и заложили столицу острова в Сантьяго, на карибской стороне, и только позднее перенесли ее на атлантический берег. Гавана обладает превосходным портом с длинным, узким проливом, ведущим к широкой и хорошо защищенной Гаванской бухте.

Эта бухта и ее береговая линия в старом районе города, который сегодня называется Старой Гаваной, Хабана-Вьеха (Habana Viejo), некогда составляли сердце столицы: то место, где сходил на сушу каждый вновь прибывший, где таможенные чиновники осматривали привезенные товары и где огромные запасы роскошного кубинского сахара и табака загружались на суда и уплывали за границу.

В опубликованном в 1937 году романе «Иметь и не иметь» — единственной книге Хемингуэя, действие которой происходит в Гаване, — сюжет разворачивается на восточном берегу Хабана-Вьеха с ее доками и складами, грузчиками, незамысловатыми барами и кафе.

В те времена прибрежный район населяла беднота, ищущая работу, уличные попрошайки, спавшие под стенами, моряки, бандиты и их кровожадные приспешники.

Туристам, посещающим отреставрированные колониальные памятники в старом городе, сегодня надо только повернуть направо и пройти квартал-другой, чтобы выйти к некогда знаменитому району. Но почти никто так не делает. Большинство туристов слабо ощущают близость берега и гавани. Бродяги, бандиты и большинство моряков тоже покинули эти места.

Сегодня люди прибывают самолетом, а потому им открывается совсем другой вид на город, нежели у тех, кто приплывал по морю. Вы летите над обширными, зелеными и тщательно ухоженными фермами за городом. Такси везет вас по ухабистой дороге мимо нескольких среднего размера многоэтажек, необычных для Гаваны, вроде крупной государственной психиатрической клиники, мимо зданий тускло-серого цвета либо с потеками ржавчины, бирюзовых, розовых — похожих на праздничные торты, если те слишком долго постоят. Через поразительно короткое время вы уже резво мчите — если у вас такси поновее, покрепче — по изгибам прибрежной дороги, по Малекону в центральную часть Гаваны, достигая ее так быстро, что трудно поверить в два миллиона человек, официально населяющих город.

Почти отовсюду в городе виден океан, синий и пустой. Изредка появляется какое-нибудь судно — конечно, не прогулочное, но и не рыбацкое. Это кажется странным, поскольку очевидно, что рыба там есть. Темная полоса богатого рыбой Гольфстрима, многочисленные марлины[7] которого так манили Хемингуэя, видна с берега. Мужчины и мальчики стоят вдоль прибрежной стены и удят рыбу. Иногда они выплывают на камерах от шин, чтобы добыть что-то покрупнее. Награда за это — парго, крупный местный окунь. Хемингуэй называл парго его американским именем — muttonfish — и говорил, что его хорошо ловить на скалах у Эль-Морро, замка, охраняющего бухту. Местные в качестве наживки используют мелкую рыбу или кальмаров, которых достают сетью. Но есть и масса других карибских видов, в большинстве своем это рифовые рыбы, у многих из них фольклорные имена вроде pez perro, лучеперый губан — глупого вида существо с выдвинутой вперед челюстью.

Но с лодок никто не рыбачит. Даже в соседнем Кохимаре, «рыбацком пригороде» Гаваны, лодок не видно, а те немногочисленные рыбаки, что остались, — пожилые; они уже не ловят, но они полны воспоминаний, в том числе и о рыбалке с Хемингуэем. Объяснения отсутствия лодок варьируются от дефицита топлива до теории, что все рабочие лодки уплыли во Флориду. Настоящая причина, вероятно, и впрямь связана с близостью города и Флориды, поскольку на южном берегу Кубы до сих пор базируется действующий рыболовецкий флот, только он сосредоточен на лобстерах и моллюсках.

Начиная с Кубинской революции 1959 года и последующего объявления Соединенными Штатами торгового эмбарго, морской трафик из Гаваны и в Гавану невелик. Даже в годы тесных связей Кубы и Советского Союза, когда регулярно приходили суда из Восточной Европы, ресурсов, чтобы создать суматоху старых времен, не было.

В итоге Гаванская бухта заросла илом и грязью и до середины 1980-х годов, когда Куба получила от ООН деньги на расчистку гавани, огромное количество мусора через реки и ливнестоки попадало в ее воды. Бойни, фабрика дрожжей, две винокурни, кожевенный завод и пылающий нефтеочистительный завод в Регле на восточной стороне бухты способствовали загрязнению. Тридцать лет работ по очистке бухты тоже не привели к росту ее использования. Более того, после распада Советского Союза в 1991 году гавань стали использовать еще меньше.

Возможно, это изменится. Сразу после того, как в 2015 году президент Барак Обама объявил об оттепели в отношениях с Кубой, американские предприниматели стали предлагать планы по организации судоходства в Гавану, притом что торговое эмбарго никуда не делось. Все же маловероятно, что старая гавань и берега бухты снова станут тем, чем были раньше. Если бухта оживет, то, скорее всего, превратится в туристический порт, а не в коммерческий.

По правде говоря, то, что некогда было идеальной гаванью на Карибах, что когда-то вдохновило на постройку Гаваны, сегодня немного устарело. Во времена кораблей поменьше подобная гавань с узким проливом — всего метров триста шириной на протяжении почти километра, расширяющегося затем до нескольких квадратных километров закрытой акватории, — давала военные преимущества как для обороны, так и для нападения. Атакующий, решивший запереть флот в бухте, мог затопить судно у начала гавани и перекрыть входы и выходы. Гавань до сих пор представляет собой прекрасное убежище, чтобы переждать ураган, но она недостаточно глубока для современного судоходства, и к западу от города строят более глубоководную гавань. В старой гавани и проход слишком узок. Кроме того, хотя Регла (Regla) до сих пор способна обслуживать судоходные маршруты в Восточную Кубу и из нее, улицы Старой Гаваны слишком узки, чтобы перевозить товары на грузовиках.

В этом тесном, многолюдном мире узких пространств Хабана-Вьеха и мог бы разворачиваться сюжет моего фильма в стиле нуар. Свет там жаркий до белизны, а тени контрастны. Этот тропический город строили, чтобы тени было как можно больше, и на узких улицах, как правило, царит полумрак. Улицы Хабана-Вьеха такие узкие, что до недавнего времени между зданиями натягивали навес, чтобы затенить то, что внизу.

Но есть и другие причины видеть Гавану черно-белой. Из-за американского торгового эмбарго цветную пленку и все, что нужно для ее обработки, купить было негде, потому многие годы после революции ведущие фотографы страны, например Рауль Корралес и Альберто Корда, снимали в черно-белом. (Истинный гаванец Корда, автор знаменитого черно-белого портрета Че Гевары, говорил, что стал фотографом, чтобы «знакомиться с женщинами».)

^{Навес между зданиями на улице О’Рейли в Старой Гаване дает тень для покупателей, 1871 г.}

Один из лучших гаванских романов читается словно фильм-нуар. Не возникает мыслей о цвете, когда читаешь «Погоню» (El Acoso) Алехо Карпентьера. Об открытости гаванцев иноземцам свидетельствует то, что Карпентьер — он родился в Швейцарии у отца-француза и матери-русской, умер в Париже и говорил по-испански с французским акцентом — был принят в городе и причислен к великим гаванцам. Большинство горожан даже не догадываются, что он родился не здесь.

Действие «Погони» происходит в 1950-е годы при диктатуре Фульхенсио Батисты; это рассказ о политическом активисте, которого преследуют в Гаване секретные полицейские агенты. Это один из тех романов Карпентьера, благодаря влиянию которых колумбиец Габриэль Гарсиа Маркес и другие латиноамериканские писатели обратились к тому, что называют «магическим реализмом». Но, несмотря на магическое в книге, она полна неприукрашенного реализма, поскольку сюжет разворачивается на улицах Гаваны. Она передает то, как город выглядит, ощущается и особенно как он пахнет. Впрочем, отсылки к цвету изредка попадаются: «Вслед за пятнами краски на домах он шел, двигался от охры к пепельному, от зеленого к малиновому, переходя от дверей со сломанным гербом к дверям, украшенным грязными рогами изобилия». И Гавана всегда была такой — нарядной, но потрепанной, чем-то напоминающей небритого мужчину в поношенном смокинге.

Возможно, на мысль о фильме-нуар наводит сам сюжет книг или тот факт, что события происходят преимущественно ночью, отчего погоня разворачивается словно в черно-белом городе. Карпентьер нашел истинную суть Гаваны, когда написал в своем произведении 1970 года «Город колонн» (La Ciudad de las Columnas): «Старый город… это город теней, построенный тенями». Гавану строили европейцы, мечтавшие о тени в жаркой стране; они и создали мир теней.

В «Погоне» тьма усиливает запахи. Ведь, как и большинство тропических городов, Гавана наполнена сладкими, кислыми и горькими ароматами, многие из них неприятны. Помогло бы выносить мусор чаще, но есть и другие запахи. Карпентьер писал о «вони из кухонь бедноты». Он писал даже о «запахе пожранных термитами бумаг». Поищите старые, бывшие в использовании книги со слегка поеденными страницами на прилавках Пласа-де-Армас, самой старой площади города, и вы узнаете, как это пахнет.

Никто не напишет о городе подробнее, чем Карпентьер, если не полюбит его со всем его зловонием. Как однажды сказал о Чикаго Нельсон Олгрен: «Прежде чем ты заработаешь право что-то сказать о нем, попробуй его немного полюбить». «Погоня» — это дань Карпентьера темному и суровому городу.

Еще один стойкий черно-белый образ Гаваны возникает из фотографий Уокера Эванса. Карпентьер даже упоминает одну из них в «Погоне». В 1932 или 1933 году Эванс приезжал на Кубу с заданием проиллюстрировать книгу, которая так и не была издана, — «Преступление Кубы». За три недели фотосъемок, сопровождаемых обильными возлияниями с Хемингуэем (Папа[8] угощал) в отеле «Амбос Мундос» (Ambos Mundos), Эванс сделал свои гаванские черно-белые шедевры. Его работы показывают не бедность эпохи Великой депрессии, как на американских фотографиях, а просто улицы, полные людей, стремящихся выглядеть «как надо» в безнадежно потрепанном мире.

В городе снимались и настоящие фильмы-нуар, например, в 1959 году Кэрол Рид снял черно-белую адаптацию романа 1958 года «Наш человек в Гаване». Сценарий написал сам автор книги, Грэм Грин, благодаря чему получился один из тех редких фильмов, который не уступает роману, по которому снят.

Это история об англичанине, торговавшем пылесосами и убедившем британскую разведку, что чертежи пылесосов — это план систем вооружения в кубинских горах. Он задумал выбить из разведки деньги, чтобы отправить дочку учиться в Швейцарию. Можно возразить, что сюжет слишком комичный для фильма-нуар. Фидель Кастро, разрешивший съемочной группе поработать в Гаване, ворчал, что шпионы Батисты показаны слишком позитивно. Но в истории есть и темная сторона, например, полицейский агент-садист с портсигаром из человеческой кожи и сцены расстрела людей на улице — драматичные вспышки ружейных выстрелов в темноте. Книга Грина в основе своей смешная, но, как замечено в романе: «кто-то всегда оставляет банановую кожуру на сцене трагедии».

Изначально автор выбрал в качестве места действия Эстонию 1938 года, но потом подумал, что нацистская оккупация — все же слишком мрачный фон для шпионской комедии. Позже он решил, что в «фантастической Гаване» комедия может разворачиваться посреди «абсурда холодной войны». Грин рассудил: «Ведь кто здесь может подумать, что выживание западного капитализма — стоящее дело?» Но, как заметил Кастро, если ты кубинец, то при диктатуре Батисты тебе приходилось не так-то весело. Бесчеловечная клептократия в тесном партнерстве с американской организованной преступностью проявлялась как в ужасающей бедности, так и в показном богатстве. Иностранцы вспоминают Гавану тех времен как своего рода романтический бордель с красивыми людьми, которые элегантно одеты и слушают хорошую музыку в знаменитых ночных клубах. А у местных в памяти — террор, когда невиновных, даже героических людей избивали, тащили по улицам и убивали и при свете дня, и ночью.

^{Скованные каторжники на Пласа-де-ла-Катедраль во времена заключения Марти. Журнал Harper’s Weekly, 3 декабря 1871 г.}

На самом деле Гавана, которая издавна славилась атмосферой веселья, опутана воспоминаниями о трагичной и страстной истории. На городских улицах в разных кварталах висят памятные таблички там, где убивали жертв Батисты. Есть места, где раньше находились бараки, там держали рабов в загонах и выставляли на потеху богачам вплоть до конца 1870-х годов. Один из загонов стоял на границе Хабана-Вьеха, второй — там, где раньше лежала западная оконечность города, а сегодня — центральный квартал Ведадо (Vedado). У живописной каменной кладки возле входа в порт когда-то находились охраняемые военными лагеря, куда хозяева могли отправить своих рабов, чтобы их там профессионально избили или изувечили, а прохожие невозмутимо слушали их крики. Возле западного загона висит памятная табличка на месте карьера, где в 1869 году главный герой кубинской истории Хосе Марти, в юном возрасте став политическим заключенным, работал, скованный цепями с другими каторжниками. Освобожденный и сосланный в Испанию, он написал письмо испанскому народу: «Бесконечная боль: ибо боль заключения это самая страшная, самая разрушительная боль, убивающая разум, сжигающая душу, оставляющая следы, которые никогда не исчезнут».

Ниже Эль-Морро находятся укрепления Ла-Кабаньи XVIII века, любимая достопримечательность туристов, где Че Гевара — человек с внешностью киногероя — казнил так много людей с помощью расстрельной команды, что Кастро убрал его с должности руководителя апелляционным трибуналом и взамен сделал президентом национального банка. С другой стороны входа в гавань стоит крепость Ла-Пунта, где в 1852 году публично повесили бунтовщика Нарсисо Лопеса.

В Гаване на каждую вспышку света приходится по темному пятну.

* * *

В Гаване жарко, и борьба с жарой играет важную роль в здешней жизни. «Жара — злобная чума, проникающая повсюду», — писал Леонардо Падура Фуэнтес в начале своего мистического детектива «Маски» (Máscaras, английское название Havana Red). «Жара спускается словно тесный, тянущийся колпак из красного шелка, она обвивается вокруг тел, деревьев и предметов, чтобы впрыснуть темный яд отчаяния и медленной, неотвратимой смерти». Главный герой книги полицейский Марио Конде спрашивает: «¿Pero cómo puede hacer tanto calor, coño?» Это извечный гаванский вопрос: «Какого черта так жарко?»

В декабре более прохладный воздух приходит с моря, из Флориды, поднимает волны прибоя и заставляет их пениться вдоль Малекона (Malecón). В январе и феврале температура падает до приятных 75°[9]; есть мнение, что это лучшее время для поездки на Кубу. Но если вы не испытаете на себе жару, вы не испытаете на себе Гавану.

Гаванцы приобрели немалый опыт насчет того, по каким улицам стоит ходить, и стараются держаться тех, что тянутся вдоль берега, чтобы иметь возможность ощутить морской бриз. Тень встречается повсюду; никогда не увидишь, чтобы гаванцы жарились на солнце, если есть шанс спрятаться. Они блестят от пота, потому славятся еще и привычкой часто мыться.

В Гаване не сможет жить тот, кого раздражает пот. Пот — один из многочисленных определяющих ароматов в пахучей Гаване, лейтмотив почти всей гаванской литературы. Потеют во всех мистических романах Падуры. Потеют в великом классическом романе XIX века «Сесилия Вальдес, или Холм Ангела», написанном Сирило Вильяверде.

Пот стирал четко прописанные классовые границы — в городе все потеют. В «Погоне», где пот — это, можно сказать, один из главных героев, Карпентьер описывает богатую, хорошо одетую женщину в театре: «Из-за мехов, которые они носили, несмотря на жару, влага собиралась у них на шее и груди». Богачи просто потели в одежде получше.

Почти все центральные персонажи гаванской культуры пережили изгнание — вынужденно либо добровольно — в какой-то из периодов своей жизни. И уехавшие гаванцы редко утрачивают чувство мучительной ностальгии по своему городу, ведь он не похож ни на что на свете.

Кажется, люди безвозвратно попадают под чары Гаваны. Нельзя приехать в этот город — тем более пожить в нем — и забыть его. История Кубы не похожа на историю ни одной страны и уж точно ни одной другой испанской колонии, а история и культура Гаваны стоят особняком от остального острова.

Гаванцы с трудом представляют себе остальной остров, а остальной мир и подавно, — это отношение понятно большинству ньюйоркцев и парижан. За пределами города жизни нет.

Хотя Куба — это остров, жители Гаваны склонны воспринимать свой город как остров на острове. Почти так и было. В XIX веке Гавана представляла собой окруженный стенами город на оконечности полуострова, выступающего в Гаванскую бухту, защищенный с трех сторон водой, а с четвертой — почти прямой стеной. Стена идет от входа в гавань по западной границе старого города до залива с южной стороны. Прикрытая стеной сторона была единственной связью с землей, и в XVII веке колониальные власти предложили вырыть ров вдоль стены, что превратило бы Гавану в остров в буквальном смысле.

Но в этом не было необходимости. Еще с XVIII века в девять часов вечера в укреплениях Ла-Кабаньи стреляла пушка и запирались ворота. Вы могли не спать всю ночь в Гаване. Многие так делали. Но как только стреляла пушка, до утра никто не мог ни войти в город, ни выйти. Сегодня стены нет, ворот нет, но из пушки на входе в гавань до сих пор в девять вечера стреляют солдаты в форме XVIII века, под барабанную дробь, чтобы напомнить людям, что столица и по сей день ведет жизнь острова.

Изоляцию Гаваны редко оценивают позитивно. Для Дульсе Марии Лойнас, ведущей гаванской поэтессы XX века, слово isla (остров) всегда подразумевало одиночество:

Окруженный со всех сторон морем, Я — остров, цепляющийся за стержень ветра. Кричу я или умоляю, Никто меня не слышит.

Nadie escucha mi voz si rezo o grito («Никто не слышит мой голос, кричу я или умоляю»). Возможно, поэтому на протяжении всей своей мучительной истории гаванцы и кричали, и умоляли так громко. Когда ты на острове, который тоже на острове, чтобы тебя услышали, надо постараться.

И все же — пожалуй, то же самое извращенное чувство заставляет кинозрителей находить фильмы-нуар романтичными, хотя это печальные истории о невезучих людях — Гавана при всех своих ароматах, поте, крошащихся стенах, изоляции и сложной истории остается самым романтическим городом на земле. О ней написано бесконечно много любовных песен. Этот город околдует любого.

О Гаване немало спорят, в том числе потому, что в Гаване противоречия — это стиль жизни. Впрочем, почти все соглашаются, что второго такого города нет на земле. Как же Гавана стала такой непохожей на другие города (впрочем, не в той степени, в какой полагал Колумб, когда написал в отчете о своем путешествии, что существует место под названием Аван и там «жители рождаются с хвостами»)?

Историки указывают на очередное восстание или бунт, создавшие облик города, но на самом деле главное качество Гаваны — это процесс изменения сам по себе. Такой истории потрясений и перемен нет ни у одного другого места на свете. Перемены — одно из фундаментальных условий здешней жизни.

Начнем с того, что Гавану основали трижды и в трех разных местах.

После того как Христофор Колумб в 1492 году объявил остров Куба «самым прекрасным из всех, что когда-либо видели глаза», он отправил посланника, чтобы тот поговорил с местными жителями, каковых мореплаватель считал китайцами. В команде Колумба по-китайски никто не говорил, и потому он послал человека, знавшего арабский, рассудив, что по крайней мере он хоть что-то понимает в Азии. Есть свидетельства, что Колумб знал, что он находится не в Азии, и непонятно, с чего он решил, что арабоговорящий спутник может ему помочь.

О таино, коренном населении региона, известно немного. Едва Колумб понял, что перед ним не китайцы, он отметил в дневнике, что они кажутся «добрыми людьми» и из них выйдут отличные слуги. Он захватил в плен нескольких таино, чтобы отвезти их своим спонсорам в Испанию.

В 1511 году испанцы отправили на Кубу Диего Веласкеса де Куэльяра с тремя сотнями человек, чтобы он осуществил то, что испанцы называли конкистой, а мы — геноцидом. Немногие таино выжили. По легенде, вождя таино по имени Атуэй, в честь которого в Гаване позднее назвали знаменитую марку пива, привязали к столбу, чтобы сжечь. Несмотря на угрозу страшной смерти, он отказался рассказать, где на острове находится золото. Скорее всего потому, что его там не было. Тогда испанцы предложили ему креститься и сказали, что если он примет христианского бога, то отправится на небеса. Легенда утверждает, что затем Атуэй спросил: правда ли, что христиане попадают на небо, и испанцы заверили его, что непременно. Перед тем как враги подожгли костер, Атуэй произнес свои последние слова: «Раз испанцы уходят на небо, я туда идти не хочу».

Одна из причин заподозрить, что эта растиражированная байка не совсем правдива, заключается в том, что она слишком напоминает гаванский юмор. Гаванцы обожают рассказы, где с героем происходит что-то плохое. Начало у них спокойное, ничего не предвещающее, а концовка неожиданная. История про Атуэя похожа на анекдоты про Пепито, популярные сегодня на Кубе (обычно они связаны с Фиделем Кастро, которого называют просто по имени). Возможно, эта байка и положила начало подобным анекдотам. Вот пример поновее:

25 июля 1514 года Веласкес отправил одного из своих помощников по имени Панфило де Нарваэс заложить город, названный Сан-Кристобаль, поскольку мореплаватели пустились в путь в День святого Кристобаля. По словам Бартоломе де Лас Касаса (он вошел в историю как конкистадор, оставивший описание геноцида таино), Панфило был здоровенным, рыжим и отличался не только исключительной (даже по меркам той своры) жестокостью, но и крайней глупостью. Таким образом, есть свидетельство, что Гавану основал слабоумный головорез.

Панфило решил построить город в бухте на западе острова с его южной, карибской стороны. Очевидно, он не был достаточно хорошим моряком — в конце концов он пропал в море во время экспедиции во Флориду, — чтобы догадаться основать поселение в более выгодном месте на северном, атлантическом берегу. Он назвал город «Сан-Кристобаль-де-ла-Абана», и кажется, никто не знает, откуда взялась эта самая «Абана». По одной из версий, вождя таино в этой области звали Абагуанекс. Однако почему Панфило выбрал для названия города имя вождя, правившего людьми, которых он убивал? Есть мнение, что он стал строиться на том самом месте, которое Колумб называл «Аван». Впрочем, этот аргумент опирается на отдаленное сходство двух названий и на то, что, по словам Колумба, «Аван» находился в западной части острова. Сегодня там находится порт Батабоно — маленькая деревушка, мало отличающаяся от других, за исключением того факта, что именно здесь Эрнан Кортес снарядил свою первую экспедицию в Мексику.

Сан-Кристобаль-де-ла-Абана не просто был построен на неправильном берегу. Он был расположен возле кишащего москитами и разносимыми ими инфекциями болота. Поселенцы промучились там несколько лет, а потом переместились точно на север миль на тридцать[10] — это как раз была самая узкая часть острова — на северное побережье, где обнаружили еще одно гиблое местечко. Там они основали новый Сан-Кристобаль-де-ла-Абана в устье реки, которую таино называли Касигуагуа, а сегодня она носит имя Альмендарес (Almendares). Река течет через жилые районы современной Гаваны, отделяя некогда модный район Ведадо от более нового, но не менее фешенебельного района Мирамар. Река чистая, она издавна снабжала Гавану питьевой водой, но, несмотря на это, непонятно, почему поселенцы остановили выбор именно на этом участке, ведь от него рукой подать до превосходно защищенной бухты, где есть более удобная для жизни и обороны возвышенность. Ее потом назвали Пуэрто-де-Каренас, поскольку стали использовать для килевания кораблей (то есть для перемещения судна в сухой док, чтобы обработать его борта смолой, которую собирали на скалистом берегу)[11].

Во втором Сан-Кристобаль-де-ла-Абана поселенцев снова донимали москиты и болезни. Поэтому в 1519 году они все-таки передвинулись на холмистый берег залива Пуэрто-де-Каренас, на то место, которое сегодня называется Пласа-де-Армас, самая старая площадь Гаваны. Наконец-то они поняли, что раз уж живешь у воды, то куда выгоднее расположиться на возвышенности, а не в низине. Официальная дата основания третьего Сан-Кристобаль-де-ла-Абана — 16 ноября 1519 года. Не потому, что в этот день случилось что-то особенное, а потому, что папа перенес День святого Кристобаля с 25 июля на 16 ноября. По легенде, колонисты отслужили мессу под большой сейбой (хлопковым деревом), а затем убрали имя святого из названия города.

Первые дома в третьей по счету Гаване представляли собой временные хижины с глиняными стенами, крытые соломой и смотревшие на море. Вскоре бухту заполнили галеоны с награбленной в Мексике и других странах обеих Америк добычей, которую они переправляли в Испанию. Несмотря на все богатства, проходившие через Гавану, она жила довольно скромно. По молодому городу ползало столько черепах и крабов, что, как говорят, после наступления темноты слышался ужасающий треск, и этот надоедливый шум звучал в Гаване каждую ночь. В 1655 году моряки с английского пиратского корабля решили устроить налет на город, но, услышав в темноте то, что напоминало поступь огромной армии, ретировались на свое судно. Их отбросила армия черепах.

Первые жители Гаваны убивали черепах, разрезали их мясо на полоски и сушили, чтобы получилось тасахо, крайне неаппетитное блюдо, которое можно было размягчить в горячей воде, чтобы питаться во время плавания обратно в Испанию. Очевидно, в процессе вяления черепаха (или это ее гниющие остатки?) пахнет неприятно, поскольку в конце концов из-за вони власти Гаваны запретили делать тасахо в черте города.

Такой была юная Гавана. С тех пор произошло много разных событий.

Для путешественника одной из главных прелестей Гаваны всегда была та узкая часть города, что выходит на сверкающее тропическое море с темной линией Гольфстрима на горизонте. Хемингуэй — не единственный иностранец, считавший море главной достопримечательностью Гаваны. Но местные жители не всегда разделяли этот взгляд.

Восточнее Гаваны расположен Варадеро, один из красивейших пляжей в обеих Америках. Вокруг него стоит более пятидесяти отелей, и место считается самым большим пляжным курортом на Карибах. Когда я приезжал на Кубу в качестве репортера в 1980-е и 1990-е годы, курировавший мою программу визита кубинский чиновник (один из тех, кого принято называть «сопровождающими») постоянно уговаривал меня провести в Варадеро несколько дней из моей краткой командировки. Я ездил туда на чуть-чуть, но никогда не оставался надолго, ведь там нет кубинцев. В этом месте отдыхали канадцы и — в зависимости от политической обстановки — либо восточные европейцы, либо западные. Путеводитель Lonely Planet называет Варадеро «авангардом самой важной отрасли Кубы — туризма».

Но Варадеро не вызывает восторга у гаванцев. За исключением немногочисленной элиты, привыкшей к отдыху на пляжах в западной части района Мирамар (Miramar), за рекой Альмендарес, жители Гаваны не питают к морю сильной любви.

Писателю Абилио Эстевесу принадлежат такие слова: «В Гаване я всегда боялся моря. А поскольку все дороги в Гаване ведут к морю, почти каждая дорога вела меня к страху».

Эберто Падилья, автор знаменитого автобиографического романа «Герои пасутся в моем саду» (En mi jardín pastan los héroes), сказал:

Неприязнь к морю для гаванцев не внове. В стихотворении «Ненавижу море» великий поэт XIX века Хосе Марти пишет: «Ненавижу море, огромную тушу, унылую тушу, в которой обитают отвратительные существа».

Марти родился в семье бедных испанских иммигрантов, которые жили в маленьком домике на краю Хабана-Вьеха. Он провел здесь только первые шестнадцать лет жизни, но сердцем и разумом всегда оставался гаванцем. Марти рос талантливым ребенком и рано начал рисовать и писать, а к шестнадцати годам уже печатался и был известным поэтом. Кроме того, он горячо поддерживал движение за освобождение Кубы от испанского владычества и в шестнадцать лет начал издавать газету La Patria Libre[12], посвященную делу кубинской независимости. За это его арестовали, а позже выслали из страны.

Марти, как многие гаванцы до и после него, тосковал в изгнании. Для гаванцев борьба всегда подразумевает, что ты остаешься дома. Не отправляться в изгнание, не уезжать, быть в этом неповторимом месте означало победу — пусть победу с привкусом горечи. Каждый день гаванцы идут мимо опустевших комнат, квартир и домов своих друзей и родных, уехавших за море, и, как говорил Педро Хуан Гутьеррес, летописец современной Гаваны, «ты становишься более одиноким и покинутым, чем жертва кораблекрушения посреди Гольфстрима». Тогда даже гордые хабанерос устремляют взгляд в море, думая о тех, кто пересек его.

Самый узнаваемый символ Гаваны — «Гиральдилья», металлическая фигура на вершине башни Кастильо-де-ла-Реал-Фуэрса, охраняющая путь в Хабана-Вьеха с моря. На самом деле это копия, а оригинал хранится в музее на соседней Пласа-де-Армас. Правда, та статуя 1634 года и сама, по всей видимости, была скопирована с одной из севильских скульптур.

Легенда утверждает, что статуя изображает Инес де Бобадилья, единственную женщину, правившую Гаваной. Она приняла власть над городом вместо своего мужа Эрнандо де Сото после того, как он уехал исследовать Флориду. Она так и не получила известия о его смерти и годами всматривалась в море в надежде увидеть корабль, на котором он вернется. Замечательно, что символом города, славящегося своими женщинами, считается женщина, причем та, что печально смотрит через море в сторону Флориды в поисках пропавшего любимого.

Это ощущение потери присутствует во всех крупных карибских городах. Однако в Гаване чувствуется еще и страх перед чьим-то прибытием. В конце стихотворения «Ненавижу море» Марти говорит, что важнее не те, кто уплыл, а те, кто приплыл. Он пишет:

Беды Гаваны всегда приходили с моря.

В первые двести лет главная проблема Гаваны заключалась в том, что в ней хранилось огромное количество испанских богатств. Карибское море принадлежало пиратам и каперам[13], работавшим на разные государства. Их манило золото и другие драгоценные металлы, которые испанцы вывозили из Мексики и Южной Америки, складировали в Гаване, а потом переправляли в Севилью. В 1503 году сокровища, привезенные в Испанию (большая их часть перегружалась в Гаване), оценивались в восемь тысяч испанских золотых монет, называвшихся тогда дукатами.

Качество и ценность добычи вырастали каждый год, и в 1518 году стоимость сокровищ, доставленных из Гаваны в Испанию, составляла 120 тысяч дукатов. Испанские галеоны, огромные суда по меркам своего времени, заполняли Гаванскую бухту, выстроившись вдоль доков не только для пополнения запасов воды и пищи, но также для погрузки и разгрузки всех этих богатств практически на глазах захолустного городка и его довольно бедных жителей — все равно что носить дорогие ювелирные украшения в неблагополучном квартале.

Матросы, перевозившие ценности, мельтешили в городке постоянно, и это возымело долгосрочные последствия. На моряках можно было заработать, и Гавана на многие столетия прославилась своими барами и питейными заведениями, азартными играми и проституцией.

В XVI веке в Гаване жило меньше трехсот человек. Город представлял собой несколько узких улиц с деревянными домами, иногда крытых черепицей. Улицы носили прозаичные, удобные названия, которые используются и по сей день. Некоторые из них именовались в соответствии со своим назначением: торговцы жили на Калле-Меркадерес (Купеческая улица). Калле-Басуреро (Улица-свалка), в те годы, очевидно, популярностью не пользовалась, но, к счастью, впоследствии она утратила свою функцию и стала носить имя Калле-Теньенте-Рэй в честь какого-то лейтенанта. Первая получившая булыжную вымостку улица называлась Калле-Эмпедрадо, то есть Мощеная улица. Калле-Агуакате была названа так в честь большого дерева авокадо, которое там росло. На Калле-Дамас молодые женщины, las damas, любили посидеть на балконах, а представители инквизиции населяли Калле-Инквизидор. По Калле-Обиспо — Епископской улице — в середине XVI века любил прогуляться епископ Педро Морелл де Санта-Крус. А какой-то человек, чтобы почтить святых, жег лампаду круглые сутки на Калле-Лампарилья.

Моряки, приезжавшие в Гавану, рассказывали о безжалостных пиратах, которые грабили, жгли и убивали, и горожане дрожали от страха всякий раз, когда у берегов появлялся незнакомый корабль. Кстати, многие из этих моряков сами были пиратами, и они разведывали план города и укреплений, а также места, где хранились сокровища.

В 1538 году в гавань вошел неизвестный корабль. Его матросы говорили по-французски, а не по-испански. Услышав французскую трескотню, гаванцы заперлись по домам. Это действительно оказались французские пираты, которые для начала подожгли несколько домов. Деревянные дома, крытые пальмовыми листьями, горят быстро. Горожане, понимая, что пираты без труда спалят город дотла, наскребли шестьсот дукатов, которые показались французам, по всей видимости, достаточной суммой; и разбойники уплыли.

Вскоре прибыли три испанских корабля. Гаванцы настояли, чтобы те погнались за французскими пиратами. Испанцы обнаружили их в бухте неподалеку. Но первый испанский корабль сел на мель, и команда его покинула. Остальные два, увидев это, пустились в бегство. Тогда пираты сделали вывод, что всерьез защищать Гавану некому, и вернулись в город. Жители предложили им еще шестьсот дукатов, но на этот раз пираты не торопились уходить. Они мародерствовали в городе две недели и унесли все ценности, которые смогли найти, включая церковные колокола.

Испанцы решили укрепить Гавану и построили замок у входа в гавань. Следующий пиратский корабль, английский, высадился дальше по побережью, миновал фортификации и ударил по крепости со стороны суши. Гаванцы покинули город и прятались в лесу, пока их город грабили.

Подобные рейды стали частью гаванской жизни. Когда планировались новые улицы, их продолжали строить узкими, поскольку считалось, что так их удобнее оборонять. Каждый хабанеро должен был постоянно носить с собой шпагу.

В июле 1555 года город навестил французский пират по имени Жак де Сор. Его слава была так велика, что сама английская королева Елизавета конкурировала с французским монархом Франциском I за возможность пользоваться его услугами. У историков разнятся мнения по поводу количества кораблей, которыми он командовал. Одни говорят, что их было всего два, другие — что целых двадцать.

Эти пираты взяли Гавану где-то за полчаса. Губернатор Гонсало Перес де Ангуло собрал семью и пожитки и поспешно перебрался на другой берег бухты, где сейчас находится восточный район Гаваны под названием Гуанабакоа. Зато командующий фортом Хуан де Лобера остался и призвал добровольцев обороняться. Ему удалось собрать шестнадцать человек — несколько испанцев, несколько африканцев и даже несколько таино. Уже тогда у гаванцев была кожа разного цвета.

Они держались, укрепившись в форте и не давая кораблям войти в гавань; им удалось даже сбить французский флаг, поставленный пиратами. Когда де Сор поджег форт, защитники сдались. Они сражались так отчаянно, что де Сор был уверен: они обороняют спрятанное в форте сокровище. Однако он обнаружил только чуть-чуть денег, личные вещи губернатора и изумрудное кольцо его жены. Его пираты, конечно, забрали.

Они обыскали город и почти ничего не нашли. В самой Гаване никогда не хранилось сказочных богатств, они обычно лежали на судах, которых как раз в тот момент не было. Тогда пираты попытались взять с горожан выкуп, но безуспешно. В итоге они перерезали горло многим из заложников, сожгли Гавану дотла, подожгли корабли в бухте и даже уничтожили большие лесосеки за городом. Оставив от Гаваны дымящееся над морем пепелище, на котором задыхались немногие выжившие, пираты уплыли.

От города мало что осталось, но жители начали его восстанавливать. Не успело строительство закончиться, как приплыли еще одни французские пираты и сожгли Гавану снова. После этого испанцы потребовали от правительства построить огромную каменную крепость Кастильо-де-ла-Реал-Фуэрса, которая должна была встать на западном входе в гавань. Для работы король Филипп II прислал ведущего военного инженера Бартоломе Санчеса и сорок каменщиков. Все испанские колонии выделили деньги, поскольку они хотели получить форт, который будет защищать их товары. Однако для окончания строительства крепости остро не хватало рабочей силы.

К тому моменту испанцы уже пятьдесят лет как привозили на Кубу африканских рабов, в основном для работы в сельском хозяйстве. Король приказал снять африканских рабов с полей и на некоторое время отправить на строительство крепости, но резкая остановка сельскохозяйственного производства вызвала нехватку еды. Стало сложно даже снаряжать корабли. Тогда последовал новый приказ: всем чернокожим, кто сумел получить свободу и перебраться в Гавану, чтобы избежать работы в деревне, следует явиться на строительство или получить сто плетей. Свобода, судя по всему, была понятием относительным.

Крепость достроили в 1582 году.

В 1589 году, чтобы еще больше усилить обороноспособность, на восточном входе в гавань соорудили крепость с башней. Там была возвышенность; еще до того, как возникли хоть какие-то укрепления, с этого места узнавали о приближающихся кораблях. Крепость получила имя Кастильо-де-лос-Трес-Рейес-Магос-дель-Морро — в честь трех волхвов, приходивших к младенцу Христу; сегодня ее называют просто Эль-Морро, что значит «Возвышенность». Еще одну крепость, Ла-Пунту, позже построили прямо напротив Морро, на самой оконечности западной стороны гавани, на одной линии с Кастильо. Теперь вход в гавань охраняли целых три крепости.

Все же пиратские набеги не прекращались. И потому каждый вечер между двумя фортами вешали огромную железную цепь на деревянных перекладинах, чтобы перекрыть вход в гавань и не впустить корабли.

^{Вид на вход в Гаванскую бухту и Эль-Морро со стороны Старого города, июнь 1877 г. Из журнала Frank Leslie’s Popular Monthly}

А те все равно приплывали. На берегу поставили еще две небольшие крепости. В 1674 году началась работа над постройкой стены, но прошло еще сто лет, прежде чем Гавана полностью огородилась. Готовая стена имела полтора метра в толщину и одиннадцать метров в высоту и обладала девятью воротами, которые каждую ночь запирались. Но, несмотря на крепости, стену, ворота и цепь на входе в гавань, никто не сомневался: придут еще новые беды.

* * *

В ранние годы Гавана не отличалась ухоженностью. На улицах валялся мусор, а грязи было не меньше, чем булыжника. Пласа-де-ла-Катедраль, одна из пяти главных городских площадей, находилась в низине; из-за плохих водостоков ее заливало при каждом дожде. Судя по всему, гаванский юмор в то время уже успел сформироваться, и в народе величественную площадь прозвали Пласуэла-де-ла-Сьенага — «маленькая площадь в болоте».

В качестве столицы Кубы и главного порта испанцы поначалу предпочли Сантьяго, город в восточной части острова, расположенной ближе к Испании. Проблема была в том, что из Сантьяго кораблю приходилось плыть вдоль берега к Гуантанамо, а затем проходить через предательский Наветренный пролив между Кубой и Гаити, чтобы выйти в Атлантику. В Гаване же кораблю было достаточно просто выйти из гавани.

^{Пласа-де-ла-Катедраль. Из журнала The Drawing-Room Companion, 1851 г.}

С XVI века атлантическая торговля стала основным направлением международной коммерции. Основой экспортной экономики Кубы в то время был скот — говядина и, самое главное, кожа. Писатель-историк Антонио Бенитес Рохо метко охарактеризовал кожу «пластиком своей эпохи». Кожу применяли повсеместно. Почти все делалось с использованием кожи. Богатые субтропические пастбища восточной Кубы позволяют получать кожу более толстую, блестящую и по качеству намного превосходящую ту, что производят европейские пастбища. Кожу возили в первую очередь из Гаваны, но быстрее всего развивались в этом плане Сантьяго и его процветающие восточные провинции, а Гавана и ее окрестности оставались периферией.

В течение XVI века политический и экономический центр тяжести острова стал смещаться, когда сахар, который раньше считали забавой для горстки богатых людей в Европе, превратился в европейскую страсть. Сахар, несмотря на то что его производство зависело от дорогостоящей рабочей силы африканских невольников, стал выгоднее, чем кожа, и его начали выращивать на западе, в районах вокруг Гаваны.

В конце того же столетия испанская корона даровала Сан-Кристобаль-де-ла-Абана, портовому поселению, где были только рис, грязь и вонь, звание полноценного города — больше в качестве признания его потенциала, чем реально его оценивая. В 1607 году из Сантьяго в Гавану перенесли столицу кубинской колонии.

Гавана росла как торговый порт. К XVIII веку корабли здесь перевозили сахар, кожу, табак — что добавляло новые оттенки к ее печально известным запахам — и твердые сорта кубинской древесины, на которые возник огромный международный спрос. Все больше и больше африканцев ввозилось в качестве рабов, чтобы дешево производить эти выгодные товары, особенно сахар.

Когда в 1723 году в Гаване соорудили верфь, порт превратился и в крупный центр судостроения. Между 1724 и 1796 годами здесь построили 114 испанских военных кораблей. Корабли гаванского производства пользовались большим спросом, поскольку считалось, что кубинское дерево по качеству намного превосходит европейское.

К концу XVIII века жизнь гаванского общества стала куда менее демократичной, чем была за сто лет до этого. Кубинские поселенцы, накопившие средства для постройки особняков, утверждали, что ведут свой род от конкистадоров, и приписывали себе титулы, зачастую вымышленные и включавшие в себя названия кубинских городов и провинций.

Теперь в Гаване стояло семь больших церквей из камня, а вдоль ее узких улиц возвышались основательные каменные дома с черепичными крышами. Архитекторы, как и во многих странах Латинской Америки, приехали из Андалусии, что на юге Испании, а та находилась под властью мусульман на протяжении восьмисот лет, прежде чем христиане изгнали их в 1492 году. Архитектура с арабскими мотивами, которую привезли андалусцы, была рассчитана на жаркий климат.

Дома, спроектированные андалусскими архитекторами, имели большие, украшенные деревянной резьбой дверные проходы. В темных внутренних помещениях было мало окон, пропускавших жаркие солнечные лучи. Попадавший в комнату скудный свет рассеивался полукруглыми стеклами ярко раскрашенных геометрически правильных витражных секций над дверями или окнами.

^{Дворец генерал-капитанов на Пласа-де-Армас выглядел почти так же, как сейчас, после недавней реконструкции. Из газеты Illustrated London News, 21 августа 1869 г.}

В центре каждого дома располагался открытый дворик-патио, облицованный плиткой и украшенный цветами, вьющимися растениями и пальмами в горшках. Праздники и большинство мероприятий проходили в патио — это было самое прохладное место в доме.

Высота новых домов обычно составляла два этажа. Первый этаж использовался как склад, иногда в нем были магазинчик-другой. Семья жила на втором этаже с выходившими на улицу балконами и галереей — крытым балконом над патио.

* * *

К середине XVIII века к городским укреплениям добавились надежные дома, которые было не так-то просто сжечь, три крепости и стена; гаванцам казалось, что они в безопасности. В городе располагалось много испанских военных. На Пласа-де-Армас генерал-губернатор правил из «тронной залы» Дворца генерал-капитанов с ее высокими потолками и красными портьерами. В порту царила оживленная жизнь, и гаванцы процветали.

Но 7 июня 1762 года британские захватчики с армией численностью свыше одиннадцати тысяч человек высадились в Кохимаре (Cojimar) — небольшом порту в нескольких милях к востоку от Гаваны. Командор Огастес Кеппель собрал войска, размахивая шляпой, и пообещал богатую добычу, провозгласив, что после того, как солдаты возьмут «вон тот городок», они станут «богаты, как евреи». Через два месяца отчаянных сражений прибыло подкрепление из Северной Америки, в том числе подразделения, которые через несколько лет будут сражаться против англичан в Войне за независимость. 13 августа испанцы сдали Гавану.

Для горожан это было ужасное событие и горькое поражение, трагическое несчастье. Британские войска они называли «мамеями»[14] в честь тропического фрукта с красной мякотью.

Даже сегодня момент выяснения отношений — рассерженная жена приходит домой, начальник вызывает на ковер — называется la hora de los mameyes (час мамей).

Память осталась, а англичане — нет. Во время двухмесячной осады испанцы увезли все сокровища подальше, и британским солдатам удалось награбить не так много. Впрочем, Лондон в любом случае мало интересовался Гаваной, она была лишь пешка, которую разыграли в переговорах. Менее чем через год, в июле 1763 года, последние из «мамей» погрузились на корабли, и Гавана вернулась к Испании. В Парижском договоре, который подписали Британия, Испания и Франция несколькими месяцами раньше, испанцы получали Гавану обратно в обмен на Флориду. Уильям Пит Старший, прошлый и будущий премьер-министр Англии, выразил мнение, что это неудачный обмен. Проверить это уже не получится.

То, что определило облик и характер Кубы, а также облик и характер Гаваны — и одновременно сделало их такими разными, — это рабство. Неоднократно высказывалось мнение, что влияние рабства на современную Кубу преувеличено; однако настолько глубоко и фундаментально рабство отразилось и на Гаване, и на Кубе, что переоценить его практически невозможно.

Рабство на Кубе просуществовало дольше, чем в любой из стран обеих Америк. Когда я впервые приехал сюда в 1980-е годы, можно было встретить кубинцев, у которых бабушки и дедушки родились в Африке. Рабство здесь отменили только испанским королевским указом от 7 октября 1886 года. Это значит, что, когда Фидель Кастро пришел к власти 1 января 1959 года, рабства не было всего семьдесят два года. Куба откололась от своей метрополии только шестьюдесятью годами ранее. Рабовладельцы возражали против кубинской независимости, а их внуки составили значительную часть богатой олигархии, которая первоначально выступала против революции Фиделя Кастро.

Испанцы запустили торговлю африканскими рабами на американских континентах. Считается, что сын Христофора Колумба Диего положил ей начало в Сан-Доминго в 1505 году, однако есть свидетельства, что африканцев ввозили уже в 1501 году. В 1513 году Амадор де Ларес, богатый кубинский землевладелец, получил разрешение привезти четырех африканских рабов с соседней Эспаньолы (сегодня на этом острове находятся Доминиканская Республика и Гаити). Этот документ — самое раннее свидетельство о рабстве на Кубе. Испанские Эспаньола и Куба стали первыми рабовладельческими колониями на двух американских континентах, но на первой из них рабство отменили в 1822 году — намного раньше, чем на Кубе.

В 1533 году на Кубе произошло первое восстание рабов в одной из шахт Хобабо, что в восточной части острова. Испанцы отрубили мятежникам головы и выставили их на всеобщее обозрение.

Белые боялись африканцев и старались управлять ими с помощью страха. Не считая наказания за бунт, самая страшная судьба ждала тех, кто убегал, и все-таки рабы регулярно отваживались на побеги. Гаванские газеты писали о них в колонке под названием Esclavos profúgos («Беглые рабы»). Пойманных калечили и били чуть ли не до смерти. Беглые рабы предпочитали самоубийство поимке. Иногда им удавалось повеситься или отравиться. Бывало, помогало съесть побольше земли. Как писали современники, при отсутствии иных возможностей рабы иногда глотали язык, чтобы задохнуться насмерть. Среди невольников было распространено поверье, что после смерти они отправятся в Африку, обратно к свободе.

Чем хуже обращались с рабами, тем чаще они бунтовали, а чем больше белые боялись чернокожих, тем хуже они с ними обращались. Белые считали их примитивными животными, которые ненавидят своих хозяев и поддаются управлению только страхом. Хосе Марти был одним из первых сторонников отмены рабства и писал: «Только те, кто ненавидят негра, увидят в негре ненависть».

Хотя Куба стала одной из первых рабовладельческих колоний, на тот момент, когда британцы взяли Гавану в 1762 году, рабов там было немного, если сравнивать с другими карибскими колониями, например Гаити и Ямайкой. Именно англичане превратили город в центр работорговли. Для начала они завезли тысячу двести рабов, которых использовали при осаде Гаваны, а захватив город, они организовали невольничий рынок, чтобы их продавать. И хотя на Кубе рабы концентрировались в первую очередь на сельских территориях, центром работорговли стала Гавана.

К началу XIX века, когда город окончательно вернулся под власть испанцев, он производил огромные богатства. Причиной этому была уже не переправка ценностей из Латинской Америки в Европу, а работорговля и набирающий обороты экспорт сахара. Чем больше становился сахарный рынок, чем больше производилось сахара, тем больше рабов требовалось для работы на плантациях. Принято считать, что свыше 65 % рабов были заняты в сахарной отрасли и еще 15 % — в других сферах сельского хозяйства.

У рабов не было в прямом смысле слова ничего. Им выдавали самую грубую одежду. Во время урожая они работали по шестнадцать часов в день. Многие умирали от переутомления, но их хозяева считали, что дешевле приобрести новых, чем заботиться об уже купленных.

Работорговцы жили в роскошных особняках, которые и сегодня можно увидеть в Старом городе, — некоторые из них настолько большие, что их превратили в гостиницы. Богачи трепетно относились к предметам роскоши, одежде, украшениям, их волновало, в чем идти на бал и в театр. Они слушали концерты и оперы, в том числе произведения достаточно известных композиторов и музыкантов гаванского происхождения. Уровень жизни белого населения Гаваны был одним из самых высоких на американских континентах. Оно активно пользовалось не только европейскими предметами роскоши, но и американскими технологиями. Чтобы удовлетворить потребности сахарной промышленности, Куба обзавелась сетью железных дорог; их построили с помощью американских инженеров даже раньше, чем они появились в Испании.

В XIX веке стало больше и рабов, и свободного чернокожего населения. В 1790 году на Кубе жили 153 599 белых, 64 590 рабов и 54 151 «свободных цветных». К 1869 году белых стало 763 176, рабов — 363 286, а «свободных цветных» — 238 927 человек.

Рабов выгружали как судовой груз в гаванском порту, там же, где грузили сахар и табак. Затем их размещали в удобно расположенных загонах — один был в городе и один за городом, возле парков и площадок для отдыха. Поезд, шедший в Гавану, проезжал мимо загородных загонов, и путешественники могли развлечь себя, рассматривая из окна африканцев в клетках. Поезда зачастую наводили такой страх на тех, кто их никогда в своей жизни не видел, что люди вскидывали руки в манере, которую путешественники находили забавной. Целые семьи садились в повозки и ехали смотреть на клетки с африканцами.

Рабовладение вскрывало то варварство, что пряталось за аристократическими замашками. Дни торгов не предназначались для семейного досуга. Мужчины, потенциальные покупатели, стояли у закрытой двери, слушая крики и стоны с другой ее стороны. Наконец дверь открывалась, и покупатели проталкивались внутрь, стараясь ухватить как можно больше «отборных», как правило, обнаженных людей — столько, сколько они могли удержать руками или с помощью веревки.

Особенность испанских законов, оказавшая огромное влияние на Гавану, заключалась в том, что рабы имели возможность купить себе свободу. На всех рабов устанавливалась фиксированная цена, и они могли либо выкупиться сразу, либо выплачивать плату долями, по частям становясь хозяевами сами себе. Это право гарантировал им закон.

Конечно, «право» тут понятие смутное. Чтобы купить свободу, раб нуждался в деньгах, а право получать их за работу не гарантировалось. Зарабатывать на сахарной плантации рабам было практически негде, зато Гавана давала много возможностей. В отличие от «полевых» рабов в домах трудились преимущественно невольницы-женщины. И рабы и рабыни в Гаване могли торговать на улице чем-нибудь, в том числе собственным телом; именно так город и стал центром проституции. Были и другие коммерческие возможности — например, открыть небольшой магазин.

Это привело к возникновению трех очень важных различий между Гаваной и остальной Кубой. В столице было намного больше свободного чернокожего населения, чем в любой другой части острова. Кроме того, здесь было намного больше женщин. И наконец, в Гаване появилось намного больше людей смешанной расы, считавшейся экзотической, — особенно если это были женщины, las mulatas (мулатки).

Труд свободных чернокожих людей играл важную роль в городской экономике. Они работали не только поварами, портными, прачками и столярами, но и были активно заняты в самых знаменитых отраслях гаванской экономики — судостроении и производстве сигар. В конце XVIII–XIX веке, когда производство сигар было поставлено на промышленные рельсы и качество «Хаванас»[16] заработало им известность в Европе и Северной Америке, скруткой их занимались преимущественно свободные чернокожие.

На остальной части Кубы не хватало женщин. Белые мужчины, приезжавшие из Испании, чтобы сколотить состояние, обычно не брали с собой жен. Еще больший дисбаланс наблюдался среди невольничьего населения. Большинство рабов были мужчинами, которых привезли в возрасте от пятнадцати до двадцати лет. Рабовладельцы хотели использовать их преимущественно для тяжелого физического труда, и большинство гаванских хозяйств в невольницах, за исключением небольшого числа женщин, работавших в качестве домашних рабынь, нужды не испытывали.

То, что домашние рабы в Гаване имели возможность заработать деньги на стороне и купить себе свободу, стало лишь одним из многих факторов, благодаря которым в городе появилось много свободных чернокожих. Другая причина — привычка рабовладельцев заниматься сексом со своими невольницами. Иногда они получали его силой, иногда путем принуждения, иногда с помощью обещаний более легкой жизни, а иногда всеми тремя способами сразу. Если этот союз приводил к появлению ребенка, женщина могла получить свободу, однако часто ее продавали в качестве кормилицы. Ребенок же автоматически считался свободным.

Такое случалось и на плантациях, но там было меньше рабынь. И, поскольку никто не остался бы на плантациях по доброй воле, освобожденные часто устремлялись в города. Наибольшей притягательностью обладала Гавана с ее многочисленным свободным населением, и вскоре столица прославилась своими чернокожими жителями и негритянской культурой. Гавана стала центром африканской культуры на Кубе — от музыки и религии до характерной манеры разговаривать.

В конце XVIII века случилось то, чего рабовладельцы боятся больше всего. Гаитянские рабы восстали, победили своих хозяев в длительном кровопролитии, положившем конец рабству, и изгнали белых с Гаити[17]. Многие французские плантаторы, сумевшие скрыться, перебрались на Кубу, привезя с собой жуткие рассказы.

У Кубы была своя история восстаний рабов. Мятеж в шахте Хобабо в 1533 году — это только начало. В 1727 году взбунтовались рабы на плантации Киэбра-Ача, что чуть южнее Гаваны. Захватив инструменты и огнестрельное оружие, они покинули плантацию, терроризируя окрестности, мародерствуя и убивая. Восстание было подавлено с помощью хорошо вооруженного отряда пехоты из Гаваны.

Причина, по которой Куба оставалась испанской колонией более чем на полвека дольше, чем остальная Латинская Америка, заключается в том, что рабовладельцы попросили (и добились) испанского военного присутствия на острове. Рабовладельцы боялись не только собственных рабов, но и многочисленных свободных чернокожих кубинцев, подавить которых было бы еще труднее.

Александр фон Гумбольдт, знаменитый прусский географ, совершил ряд путешествий на Кубу в начале XIX века. Он с тревогой наблюдал, как к 1825 году количество рабов и свободных чернокожих людей грозило превысить численность белого населения. «Число свободных негров, способных легко договориться с рабами, на Кубе быстро растет», — предупреждал он.

Фон Гумбольдт добавил, что ситуация в Гаване беспокоит его в том числе и потому, что свободные чернокожие из других областей Кубы стекаются в столицу. Он отметил, что за двадцать лет белое население Гаваны выросло на 73 %, а количество «свободных цветных» увеличилось на 171 %.

Примерно тогда же чуть не воплотился главный кошмар кубинских рабовладельцев — резня белых. В 1812 году восстание возглавил Хосе Антонио Апонте из Гаваны. Он был жрецом божества Чанго, почитаемого среди йоруба[18], и использовал африканские верования для распространения своего движения — белые всегда подозревали, что такое может случиться, и боялись этого.

Эти события произошли всего через десять лет после гаитянского восстания и заставили вспомнить имя лидера того мятежа, Туссена-Лувертюра, и других героев Гаити. Иларио Эррера, один из организаторов повстанческого движения в восточной части Кубы, был, кстати, одним из ветеранов гаитянской революции.

Восстание охватило весь остров. Оно ставило целью отмену рабства и в конечном итоге избавление от испанского владычества. Выступления произошли в Гаване и других крупных городах, а также на сельских плантациях. Однако Апонте предали собственные сторонники. Он и его восемь сподвижников были схвачены и повешены. После казни их обезглавили, и головы в клетках были выставлены в городе. Также показывали одну из рук Апонте. Фраза mas malo que Aponte («хуже, чем Апонте») стала крылатой в Гаване и означала «сделать что-то очень плохое».

Страх никуда не делся, и рабство тоже. В 1844 году испанское правительство объявило, что раскрыло заговор, получивший название La Conspiración de la Escalera («Лестничный заговор»), поскольку многих обвиняемых привязывали к лестницам и били. Тысячи рабов, свободных чернокожих и мулатов были высланы, избиты, брошены в тюрьмы или казнены. До сих пор неясно: действительно ли планировалось восстание или же государство хотело таким образом избавиться от аболиционистского движения?

В 1817 году испанцы подписали с англичанами соглашение о сокращении опасной практики ввоза африканцев, но затем сахарный рынок расширился, и рабов стали ввозить контрабандой. Еще один договор, запрещающий импорт рабов, был подписан с Англией в 1835 году, однако незаконный ввоз продолжался. К середине XIX века каждый год на Кубу нелегально доставляли пятьдесят тысяч африканских рабов. Когда контрабандистов настигали в море, они просто швыряли человеческий груз за борт. Прибыль от раба, купленного в Африке и перепроданного в Гаване, составляла целых 200 %, так что торговцы могли позволить себе выбросить несколько сотен человек.

Свободное чернокожее население Гаваны состояло из женщин примерно наполовину, иногда даже больше, поскольку стоимость рабыни составляла всего 30 % от цены раба-мужчины, так что женщинам было куда легче выкупиться на свободу. Напротив, в деревнях женщин оставалось мало; рабовладельцы не желали иметь дела с беременными или детьми, поскольку те не могли много работать.

Гавана стала известна как город, полный женщин — красивых женщин. По аналогии иногда ее называли и городом красивых мужчин, но акцент, как правило, делался на женщинах. В романе «Наш человек в Гаване» Грэм Грин замечает: «Жить в Гаване — это жить на огромной фабрике, где беспрерывным потоком выпускают женскую красоту»[20].

Многим гаванцам, по крайней мере по их словам, нравится то, что некоторые из этих женщин, как они говорят, muy atrás, то есть обладают пышными формами. Об этом постоянно упоминается не только в разговорах и песнях, но и в литературе. В романе Эдмундо Десноса 1965 года «Безутешные воспоминания» рассказчик говорит с кажущейся серьезностью: «S-образный изгиб, образованный животом и задом, достигает совершенства в некоторых кубинских женщинах, когда он становится независимым, не связанным с остальным телом, и даже начинает обладать отдельной личностью».

Piropos, скабрезные комплименты, которые мужчины выкрикивают симпатичным женщинам на улицах Гаваны, часто восхваляют пышность форм: их сравнивают с дворцами, восхищаются их революционностью, называют победой над дефицитом — в зависимости от политических настроений на текущий момент. Реакция женщин — веселье, смущение, гнев — зависит также от их настроения, но когда замечание меткое и дружелюбное, его обычно встречают благосклонно.

Город, знаменитый своими красивыми женщинами, неизбежно прославился и своей секс-индустрией. В колониальные времена и при диктаторах эпохи независимости — особенно в 1952–1959 годах при Фульхенсио Батисте, имевшем прочные связи с американской мафией, — проституция стала высокоприбыльной отраслью с целыми улицами домов терпимости, стриптизом в модном «Шанхайском театре» (Shanghai Theater) и множеством доступных красоток в ночных клубах. Пласа-дель-Вапор служила огромным рынком проституток, пока его не разогнали вскоре после революции.

Когда Фидель Кастро пришел к власти в 1959 году, он, будучи умеренным феминистом, пуританином и, кроме того, противником свободного предпринимательства, попытался положить всему этому конец. Но прошло больше пятидесяти лет с тех пор, как он встал во главе государства, а кубинское правительство так и не преуспело в борьбе с проституцией. Она возникает везде, где есть иностранцы, вокруг гостиниц и определенных ресторанов, поскольку многие приезжие мужчины до сих пор мечтают о ночи или хотя бы о нескольких часах с гаванкой. Уличные сутенеры подходят к иностранцу и шепчут: Quieres una mu-la-ta?[21] На гаванском уличном языке, прославившемся дурной привычкой пропускать слова и выбрасывать фонемы, слово mulata (мулатка) представляет собой три тщательно артикулированных звука.

Как минимум с конца XVIII века, в самый расцвет рабства, появляется мистический образ мулатки. Возможен ли более типичный гаванский миф, чем история о том, что гаванские сигары скручиваются на обнаженных бедрах мулаток? В реальности на бедрах ничего не скручивают, и вообще женщин не брали на работу на сигарные фабрики до 1877 года. Эту байку запустил один французский журналист.

Миф о мулатках, уходящий корнями в расизм и сексизм рабовладельческого общества, начинался с того факта, что мулатка — это женщина, которая никогда не была рабыней, но поскольку белая она только наполовину, то полноценным человеком тоже не считается. Разница в положении между мулаткой и чернокожей женщиной отражена в жаргоне XIX века. Одну называли «корицей», то есть чем-то вкусным и экзотичным, а другую именовали «угольком».

Возможно, дело в том, что многие считают привлекательными людей смешанной расы. Испанский поэт Гарсиа Лорка говорил, что в Гаване живут самые красивые в мире женщины, и писал, что причина этому — «капли черной крови, которые есть во всех кубинках».

Впрочем, гаванская мулатка своей репутацией обязана и своему образу жизни. Мулатам и мулаткам, желавшим подняться по социальной лестнице, приходилось быть изобретательным. В 1950-е годы кубинский этнограф Лидия Кабрера изучала кубинские крылатые выражения, происходящие от африканских поговорок. Одна из них — «мулат на выдумки хитер».

^{На этой иллюстрации, изображающей бал-маскарад, толпа словно кружит вокруг загадочной мулатки. Из газеты The Graphic, 24 июня 1876 г.}

Мулатка стояла на общественной лестнице выше, чем свободная чернокожая женщина, но ниже, чем белая. Человек смешанной расы продолжал считаться «цветным», хотя имел больше прав, чем чернокожий. «Цветных» не брали на определенные виды работ. Они не могли сесть на хорошие места в театре, их не пускали в некоторые рестораны. Они подвергались мелким унижениям, например, в документах их имена указывали без добавления «дон» или «донья». Как многие люди в середине социальной шкалы, люди смешанной расы придавали большое значение движению наверх, и для мулаток «ключом» к этому служили белые мужчины. Если мулатка рожала ребенка от белого мужчины, тот считался квартероном, что поднимало его на одну ступеньку выше по расовой социальной лестнице.

Богатые белые гаванцы, которых не мучили сомнения по поводу брачной неверности, были в курсе, что им доступны красивые мулатки. Все в Гаване знали это, но предпочитали не обсуждать. Обеспеченный отпрыск из семейства сахарных магнатов мог спать со своей мулаткой, дарить ей, как казалось, бесконечные подарки и даже обеспечить ей хороший дом в Гаване, но, если она хотела слишком многого, он мог избавиться от нее. Поэтому мулатка должна была научиться хорошо играть свою роль. Она выживала с помощью собственной привлекательности.

Одна популярная в XIX веке песня, или гуарача[22], посвященная мулатке, начинается словами Yo soy la reina de las mujeres:

Я королева женщин В этой земле обетованной. Я сделана из сахара и огня; Я — ключ к сердцу.

А потом припев:

Я не знаю, что у меня есть И что меня мучает. Ай-ая-ай! Нечем вылечить мою болезнь. Я — причина, по которой мужчины Не любят своих маленьких женщин. Ведь им до смерти хочется кое-чего от меня, И я растапливаю их своим теплом. * * *

Лучший способ понять культуру мулаток в Гаване XIX века — прочесть роман «Сесилия Вальдес», великое наследие, оставленное нам Сирило Вильяверде.

Вильяверде старше Марти более чем на поколение. Вильяверде родился в 1812 году — в год восстания рабов во главе с Апонте — в западной провинции Пинар-дель-Рио. Он был сыном деревенского доктора, жившего на сахарной плантации. В детстве будущий писатель увидел, как жестоко обращаются с рабами на плантациях, и пришел от этого в ужас. Повзрослев, Вильяверде перебрался в Гавану. Там он учился, получил степень по юриспруденции и параллельно начал писать. В 1848 году, когда он участвовал в неудачной попытке избавиться от испанского владычества, его арестовали и приговорили к каторжному труду в группе других осужденных, скованных кандалами вместе, но Вильяверде сумел сбежать и обосноваться в Нью-Йорке. Там он жил и писал более сорока лет, до конца своей жизни. Ему удалось увидеть конец эпохи рабства на Кубе, но избавления от испанцев писатель не дождался, умерев за четыре года до этого, в 1894 году.

Первый вариант «Сесилии Вальдес» Вильяверде написал в 1839 году в Гаване, но вскоре переделал роман. Он переписывал его еще несколько раз в Нью-Йорке. С каждым разом книга становилась длиннее и сложнее. Опубликовать ее удалось лишь в 1882 году и только в Нью-Йорке. Выпустить роман на Кубе получилось лишь после обретения независимости в 1903 году, и с тех пор «Сесилия» выдержала более пятнадцати переизданий. При всех трудностях постреволюционного государственного кубинского книгоиздания, когда из опубликованных книг лишь немногие, если они не были про Фиделя или Че (или про обоих), оставались в продаже больше чем на мгновение, «Сесилия Вальдес» была доступна всегда.

Говорили, что «Сесилия Вальдес» — это кубинская «Хижина дяди Тома», и в ней действительно горячо осуждается рабство и влияние рабства на общество. Но если книга Гарриет Бичер-Стоу в свое время стимулировала аболиционистское движение, а потом превратилась в редко читаемый исторический артефакт, то «Сесилия Вальдес» появилась в конце борьбы против рабства и легла в основу канона кубинской литературы.

Вильяверде, как многие кубинские изгнанники после него, всю жизнь тосковал по миру, который он никогда больше не увидит, и, переделывая книгу, переходил от темы собственно рабства к порождаемым им социальным болезням, что казались более живучими, — к расизму и несправедливому отношению к женщинам, проблемам, которые действительно пережили рабство. Свой роман Вильяверде посвятил «женщинам Кубы».

Есть такие книги — «Дон Кихот» в Испании, «Отверженные» во Франции, «Война и мир» в России, «Приключения Гекльберри Финна» в Соединенных Штатах, — ставшие фундаментом культурного самосознания нации. В кубинской литературе это «Сесилия Вальдес». Хосе Марти, считающийся величайшим писателем Кубы, считал книгу Вильяверде незабываемым шедевром. Как «Гекльберри Финна» и другие произведения, получившие национальное признание, «Сесилию Вальдес» постоянно критикуют, но, если вы хотите поддерживать разговор о кубинской литературе, этот роман наряду с несколькими стихотворениями, эссе и письмами Марти, прочитать надо обязательно.

* * *

Сесилия — это не теряющий актуальности образ гаванской мулатки. От ее красоты перехватывает дыхание. Сладкая и огненная, она растопит своим теплом мужчин любого цвета кожи. Она не интриганка, но, будучи сиротой, привыкла сама заботиться о себе, то есть, в ее условиях, — иметь богатого белого поклонника. Ее полюбил юноша из разбогатевшей на сахаре аристократической семьи. Она ответила взаимностью. Конечно, никто не ждет, что юный богач женится на мулатке. Он обручен с белой девушкой из столь же аристократической семьи.

Сесилия считает себя сиротой — фамилию Вальдес в те времена часто давали сиротам, — но на самом деле ее мать — рабыня, а отец приходится отцом и ее богатому возлюбленному. То есть они единокровные брат и сестра, но не знают об этом. Отец порвал с любовницей, так и не узнав про дочь-мулатку. Сесилия не понимает, что против нее затевается игра.

Мать утонченного юноши, который любит Сесилию, — леди, судя по всему, умеющая тонко чувствовать, поскольку ей неприятно проводить каникулы на инхенио (так на Кубе называют сахарный завод), где невольников заставляют работать до смерти. Она не возражает против рабства и соглашается с доводом, что рабов надо наказывать, избивать или калечить, поскольку они такие дикие, что не понимают другого языка. Но смотреть на все это ей не хочется. Она мягкая. «Не скажешь ли ты еще, что эти африканские тюки имеют душу, не назовешь ли ты их ангелами?»[23] — спрашивает ее муж.

* * *

Как и в остальных карибских районах, прямизна волос, толщина губ, оттенок цвета ногтей на ногах — все возможные физические признаки — пристально рассматривались при определении степени чистоты расы. Цвет ладоней или форму носа многие тоже считали заслуживающим доверия показателем.

В случае с Сесилией, красивой сиротой неизвестного происхождения, нам сообщают: «Все же от опытного глаза не могло ускользнуть, что ее алые губки окаймлены темной полоской, а цвет кожи у самых волос становился темнее, словно переходя в полутень»[24].

Один из самых интересных примеров подобных наблюдений, которые и сегодня гаванцы делают в отношении друзей, соседей, работодателей и политиков, состоит в том, что лицо диктатора Батисты указывало знатокам расоведения на присутствие крови таино; а кровь таино когда-то считалась почти таким же проклятием, как африканская кровь. До того как Батиста пришел к власти, его исключили из нескольких клубов за то, что он таино, хоть и считалось, что их уже не существует. «Это видно по его лицу», — говорили тогда.

* * *

Сегодня, когда после отмены рабства на Кубе минули десятки лет, разговоры в Гаване изменились, но не сильно. Люди до сих пор шутят по поводу расовых признаков во внешности друг друга. El que no tiene de Congo tiene de Carabalí, — говорят в Гаване («Если в тебе нет крови конго, значит, есть карабали»). И тем и другим словом на Кубе называют африканские народы.

В середине XX века антрополог Фернандо Ортис заметил, что гаванские мужчины оценивают гаванских женщин точно так же, как они судят о гаванских сигарах. Табак, пишет он, «продукт бесконечных скрещиваний и смешений», бывает самых разных цветов. Нет двух одинаковых цветов, и у всех курильщиков есть свои любимые цвета: кларос, колорадо-кларос, колорадос, колорадо-мадурос[25] и так далее, список получается длинный. «Цвет двух разных типов сигар, — пишет Ортис, — как и цвет женских волос, нельзя свести к светлому и темному». Ортис фиксировал на Кубе и расизм и сексизм (здесь его предпочитают называть мачисмо), но также отмечал, что добродушные замечания о расе и поле считаются принятой нормой общения и беззлобными шутками.

Гаванцы до сих пор любят играть словами, обозначающими расовые различия. Друга часто называют негрито, и, хотя это же самое слово может быть употреблено в уничижительном смысле, его произносят и с юмором, без неприязни, даже с теплотой. В испанском языке добавление уменьшительно-ласкательного суффикса к бранному слову убирает негативный смысл и придает ему веселый, иронический оттенок. Другое дружеское обращение, правда немного старомодное, — это чино, буквально означающее «китаец», а на гаванском сленге — «человек смешанной крови». Так тоже называют друга, что-то вроде «приятель». Ходит много шуток про бланкито (белых мужчин). Нередко гаванцы изобретают собственное слово. Поэт Вирхилио Пиньера любил пошутить, что он — altísimo mulato blanconozo, что можно перевести как «светлый мулат, который белый, но не очень».

Если негрита и бланкито или негрито и бланкита решили пожениться, то их союз, который принято называть «бобы с рисом», как правило, не встречает противодействия. С каждым годом становится все больше людей смешанной крови. По современным оценкам, только 40 % гаванцев — чистокровные европейцы. Одни исследования показывают более высокий процент белых, другие — более низкий, но немногие берутся утверждать, что белые в большинстве.

Расизм, понятное дело, никуда не исчез и исторически во многих случаях дает экономическое преимущество тем, у кого кожа светлее. Например, поскольку так уж вышло, что большинство иммигрантов, присылающих близким на Кубу деньги и подарки, — белые, то их щедрость адресована белой родне, а чернокожих, получающих подарки из Майами, немного. И все же гаванское общество становится все более смешанным, и расовые различия обычно служат просто поводом для шуток.

Гавана была (а Хабана-Вьеха остается и по сей день) городом узких улиц — проложенных либо для удобства обороны, либо для большей тени — и тротуаров, настолько узких, что даже одному пешеходу трудно про ним пройти. Ричард Генри Дана-младший, знаменитый своим повествованием о плавании на торговом судне «Два года на палубе», заметил в 1859 году:

Женщины в длинных юбках не могли ходить по тротуарам, улицы были грязные, движение опасное. «Настоящие леди», то есть белые женщины, не выходили из дому ни под каким предлогом. На улицах можно было увидеть только чернокожих женщин и мулаток (легко представить их обаяние), которые могли ходить куда угодно, выпивать, играть в азартные игры и даже, как утверждают некоторые, курить сигары. Кубинский писатель XX века Гильермо Кабрера Инфанте утверждал, что сигарные ленты[26], которые изобрел в 1830 году немец-иммигрант Густав Бок, были придуманы, чтобы женщины, когда курят, не касались табачного листа.

^{Узкий тротуар в Старой Гаване. Из журнала Frank Leslie’s Popular Monthly, август 1878 г.}

Белые женщины оставались дома и сидели у окна, словно красивые птицы в клетках. Высокие окна были расположены почти на уровне улицы и закрывались железными решетками. У них не было стекол (и сегодня их не ставят, чтобы ветер свободно проникал в комнату).

Эти окна всегда привлекали приезжих, и не только потому, что через них столь красивые и хорошо одетые женщины любезничали с поклонниками на глазах у всех, но и потому, что в жаркую ночь было хорошо видно целые семьи. Энтони Троллоп писал, что семьи «проводили вечер, сидя возле большого открытого окна у себя в гостиной, и, поскольку эти окна почти всегда выходили на улицу, все, кто шел мимо, могли разглядеть внутреннее убранство целиком». Дана-младший писал: «Окна сделаны вровень с землей, находятся заподлицо с улицей, как правило, не имеют стекол, и ничего, кроме решетки, не мешает прохожему зайти в комнаты».

Тем временем чернокожий народ вкалывал на улицах, стараясь заработать на жизнь. Такие путешественники, как Троллоп, Дана-младший и автор путевых заметок XIX века Сэмюэль Хазард, подтверждали это.

Богатая белая молодежь занимала себя пустыми развлечениями. «Молодые люди, — писал Троллоп, — и многие из тех, кто уже не молод, проводят вечера и, судя по всему, значительную часть дня за мороженым и игрой в бильярд».

Когда молодые белые женщины из богатой семьи хотели выйти из дому, они отправлялись на прогулку в воланте. Так называли сделанные специально для молодых женщин повозки. Буквально все, кто побывал в Гаване в XIX веке, не могли удержаться от комментариев по их поводу. Молодая женщина никогда не выходила из воланте до возвращения домой. Она покидала повозку, лишь когда та оказывалась во дворе дома, но ни в коем случае не на улице. Если женщина хотела заглянуть в магазин, ее воланте останавливалась перед лавкой, и хозяин выходил ей навстречу. Воланте представляла собой что-то вроде повозки с отдельным сиденьем, возвышающимся на оси между двумя огромными спицевыми колесами. Две чрезвычайно длинные оглобли соединяли колеса с далеко отстоящим сиденьем возницы и одной-двумя лошадьми.

^{Флирт у гаванского окна. Из журнала Harper’s Weekly, 3 мая 1873 г.}

Чем аристократичнее дама, тем больше расстояние между ней и возницей, что затрудняло движение по узким улицам и без того неуклюжим повозкам. О разворотах и речи не было. Воланте едва хватало на простой поворот в тесноте углов старой Гаваны, и, по словам Сэмюэля Хазарда, попытка сменить направление «сопровождалась крепчайшей руганью». С благородными манерами в Гаване всегда было туго.

Для того чтобы две воланте могли разъехаться в разные стороны, требовалось определенное искусство: не удивительно, что тротуары делали такими узкими. Раб, правивший воланте, калесеро, служил частью декора. Его наряжали в бархатный сюртук алого или другого насыщенного цвета, украшенный золотым или серебряным шнурком, белоснежно-белые штаны и жилет, черную шелковую шляпу с серебряной или золотой лентой, а также отполированные до зеркального блеска ботфорты. Серебряные стремена украшал герб хозяина. В результате казалось, что по улицам в расписной колеснице катится фруктовая ваза с прекрасной женщиной.

^{Воланте в Хабана-Вьеха. Из журнала The Drawing-Room Companion, 1851 г.}

В Гаване XIX века повозки служили важным символом статуса, примерно как «кадиллаки» в Гаване 1950-х годов, — это позволяло похвастаться богатством. В первом же абзаце «Сесилии Вальдес» герой сообщает о своем положении с помощью наряда кучера и серебряных украшений на сбруе.

Пассажирское место подвешивалось на кожаных ремнях, поглощавших тряску, когда калесеро правил по ухабистой дороге на приличной скорости, разгоняя прохожих со своего пути. Многие из пешеходов в любом случае были чернокожими, поэтому отсутствию необходимого места на тротуарах никто не придавал значения.

* * *

К XIX веку Старый город уже не вмещал Гавану. Это произошло не только из-за роста населения, но также из-за энергичности и суматошности этого самого населения, которое уже нельзя было запереть в небольшом углу и отгородить стеной. Три вещи хабанеро обожали: бары, кафе и казино, и улицы полнились ими. Вечером начинались танцы, ведь если и есть что-то, что гаванцы любили больше выпивки и азартных игр, так это танцы.

Кто мог устоять перед таким местом? Уже в XIX веке Гавану переполняли туристы. Кстати, в этом городе изобрели карибский туризм намного раньше всех остальных и даже вырезали просторные комнаты-гроты в скалах у моря — их остатки можно видеть и сегодня, когда отлив и волны позволяют, — там гости могли купаться в океанской воде в приватных помещениях с уступами и каменными сиденьями, на которых можно было расслабиться, частично погрузившись в воду. Вход в такой грот позволял морской воде проникать в комнату, но, по словам Хазарда, был недостаточно велик, чтобы пропустить внутрь какое-нибудь «прожорливое чудовище». Возможно, имелись в виду акулы, которыми кишели местные воды. Гаванцы комнатами не пользовались. Они были склонны считать их некой блажью, нравившейся иностранцам.

Город вел торговлю первоклассными товарами в роскошных магазинах на Калле-Обиспо и Калле-O’Рейли, названной так в честь испанского офицера ирландского происхождения. Под тенистыми навесами можно было купить фарфор, стекло, европейские товары, шелка и ткань, сделанную из ананасового волокна. Сегодня, когда лавки для туристов только начали появляться снова, их любят открывать на тех же самых улицах.

Вечером, кроме танцев, гаванцы ходили в оперу. Когда зрителям нравился гастролирующий певец, они бросали на сцену цветы. А если представление было особенно хорошим, они кидали украшения — дорогие украшения, — осыпая певца бриллиантами в типичной гаванской манере не знать меры. В опере умеренность не уважали, как, впрочем, почти везде в Гаване.

Петушиные бои, где птицы забивали друг друга до смерти шпорами, закрепленными у них на лапах, пока вокруг кричали и вопили азартные игроки, были любимым развлечением в Гаване. Во время петушиных боев налет аристократизма, наблюдаемый в лавках, театрах и операх, быстро слетал. Хазард предупреждал туристов: «Заплатите за вход на петушиные бои, и я обещаю вам: вы не пойдете туда снова, вы уйдете в сильном отвращении». Но именно здесь можно было увидеть весь срез гаванского общества — рабы, свободные чернокожие, мулаты, белые бедняки, аристократы.

Только женщин тут не было.

В 1827 году на Пласа-де-Армас, знаменитой площади в центре города, закончили строительство памятника в честь основания города Гаваны в виде изящного античного храма с дорическими колоннами. С этого момента город заболел неоклассической архитектурой. Богачи жаждали строить новые дома с дорическими, ионическими или даже резными коринфскими колоннами. Но внутри гаванских стен места не хватало. На востоке город упирался в море, и расти ему было некуда. Строиться можно было только на западе, за стенами, на неразработанных загородных участках.

^{Пасео-дель-Прадо с башней Эль-Морро на заднем плане. Рисунок Чайльда Гассама для журнала Harper’s Weekly, 1895 г.}

И там гаванцы предались своей страсти к колоннам. Алехо Карпентьер писал в 1982 году: «Одна из самых выдающихся констант гаванского стиля — невероятное изобилие колонн, город, представляющий собой склад колонн, джунгли колонн, бесконечные колонны…» Под ярким солнцем эти колонны напоминали темные галереи, portales, из фильмов-нуар, в которых до поры до времени некто скрывается незамеченным, чтобы внезапно выйти на свет.

По мере того как город в течение десятилетий растекался за пределами стен, каждый из архитектурных стилей сменяющих друг друга эпох обретал популярность — этот процесс продолжался и в XX веке. Карпентьер писал: «нагромождение стилей, обновление стилей, хороших и плохих, создавало Гаване этот стиль без стиля». Сегодняшняя Гавана похожа на музей архитектуры, демонстрирующий практически все концепции с начала 1600-х годов до 1960-х с отличными примерами.

На самом деле движение Гаваны на запад началось за десятки лет до того, как гаванцы стали сходить с ума по колоннам, — а именно в 1772 году, когда город построил большой бульвар к западу от стен. В отличие от улиц в Старой Гаване он был широким, просторным и хорошо вымощенным. Назвали его Пасео-дель-Прадо в честь усаженного деревьями бульвара в Мадриде. С самого начала можно было, стоя на южном конце гаванского бульвара, видеть сквозь деревья форт, море и башню Эль-Морро. В 1877 году рядом с этой улицей был разбит Парк-Сентраль.

Во второй половине XVIII века население Гаваны достигало сорока тысяч человек — больше, чем в Нью-Йорке того времени. Значение стены становилось все меньше. К концу века Гавана состояла из двух частей: интрамурос, район внутри стен, с этого времени Хабана-Вьеха, и экстрамурос, район за стеной, который сейчас называется Сентро-Хабана (Centro Habana). В 1863 году начался демонтаж стены, но он потребовал почти так же много времени, как и ее возведение. Остатки стен успели увидеть наступление XX века. Один фрагмент сохранили в качестве памятника возле дома в Старой Гаване, в котором Хосе Марти провел четыре года жизни; кроме того, в этом доме сейчас музей.

Обстановка на Кубе в XIX веке была отмечена постоянными восстаниями против испанского владычества. В 1823 году бывший военный Хосе Франсиско Лемус с помощью масонских лож организовал мятеж по всему острову. Он планировал создать независимое государство, которое бы называлось на языке таино: Кубанакан. Но, как и во время восстания рабов во главе с Апонте в 1812 году, в ряды мятежников просочились шпионы, и выступление провалилось.

После восстания испанцы отправили сорок тысяч солдат для постоянного размещения на Кубе. До конца столетия почти все время эти войска либо были в состоянии готовности, либо вели боевые действия. Пенинсуларе[27], то есть приезжих из Испании (в противовес родившимся на Кубе выходцам из испанских семей), местные не любили все больше и больше. Разве что богатые землевладельцы верили, что солдаты защитят их от рабов, свободных чернокожих и аболиционистов, от всех, кто стремился к независимости.

В 1851 году на Кубу вторгся Нарсисо Лопес. Он родился на Кубе, воевал против Симона Боливара, венесуэльца, желавшего освободить Южную Америку от испанцев и создать единое латиноамериканское государство. Хотя Лопес служил на Кубе чиновником, представлявшим интересы Испании, его увлекла мысль об аннексии Кубы Соединенными Штатами. Американцы давно заигрывали с этой идеей. В 1808 году президент Джефферсон отправил в Гавану посла, чтобы разведать возможность купить остров, как это было проделано с Луизианой[28]. Из этого ничего не вышло, но к концу 1840-х годов, с ростом напряженности между рабовладельческими и свободными штатами Америки, на юге заинтересовались приобретением того, что могло бы стать еще одним рабовладельческим штатом. Разумеется, это значило, что данная мысль встретила неприятие среди свободных чернокожих и аболиционистов.

Нарсисо Лопеса в Соединенных Штатах горячо поддерживали сторонники идеи «Явного предначертания» — весьма спорной уверенности, что белой расе предназначено судьбой подчинить себе весь североамериканский континент. Некоторые, например Джон Куинси Адамс, видели в этом убеждении заговор с целью распространить рабство. Авраам Линкольн был одним из противников «Явного предначертания». Предопределением судьбы обосновывали США свои действия, когда вторглись в Мексику в 1846 году и захватили почти половину ее территории.

Лопес набрал американских солдат, участвовавших в Мексиканской войне, и попытался убедить генерала Роберта Ли либо полковника Джефферсона Дэвиса (они обучались в Военной академии США) встать во главе армии, но оба отказались. В 1850 году Лопес принял командование на себя, вторгся на Кубу и захватил порт Карденас к востоку от Гаваны. Но, когда испанцы подтянули войска, Лопес вместе со своей армией отступил на кораблях обратно в США.

На следующий год Лопес высадился на кубинский берег западнее Гаваны. На сей раз с ним выступили 435 добровольцев. Все они были взяты в плен или убиты испанцами. Во время событий, напоминающих генеральную репетицию «Операции в заливе Свиней»[29], спонсированную ЦРУ в 1961 году, многие были казнены расстрельной командой; другие попали в плен и в обмен на выкуп отправлены в Соединенные Штаты. Лопеса публично повесили в форте Ла-Пунта возле Хабана-Вьеха. Недалеко от места казни проходит, пожалуй, самая короткая улица Старой Гаваны, и ее назвали Калле-Лопес в его честь. Она переходит в Калле-Энна, носящую имя испанского генерала, который разбил Лопеса. На флаге Лопеса были изображены, на манер американского, красные и белые полосы, а также одна-единственная звезда. Как ни странно, знамя аннексии впоследствии стало знаменем кубинской независимости и по сей день служит флагом Кубы.

Нью-Йорк, где находили пристанище беглые представители гаванской интеллигенции, был штаб-квартирой кубинской борьбы за независимость, начавшейся в 1868 году с трагической Десятилетней войны[30]. Та не увенчалась успехом, но после ее окончания интеллигенция стала готовить новую войну, и так начался процесс, остановить который уже было нельзя.

В Нью-Йорке Хосе Марти стал одновременно «апостолом независимости» Кубы и самым признанным писателем из этой страны; до сих пор он считается крупнейшей фигурой в испаноязычной литературе. Самый знаменитый гаванец в истории большую часть своих работ создал в Нью-Йорке.

Гильермо Кабрера Инфанте, сам сбежавший в Лондон от режима Кастро, писал, пожалуй не без зависти, что ни один кубинец не процветал в изгнании больше, чем Марти, который поднялся «из неизвестного начинающего памфлетиста» — в этом статусе 16-летний Марти был вынужден покинуть страну — «до одного из величайших авторов, писавших на испанском языке, и, несомненно, нашего ведущего прозаика». В эмиграции Марти отличался плодовитостью. Сегодня кубинское правительство издает его полное собрание сочинений в двадцати шести томах.

Кабрера Инфанте говорит о «плотности» прозы Марти, сравнивая ее с «твердыми металлами вроде платины». Марти писал о политике и литературе, о том, чего он жаждал и не находил на Кубе, о кубинской независимости и отмене рабства. Также он писал об Эмерсоне и Уитмене, Улиссе Гранте, Джесси Джеймсе, Кони-Айленде и заснеженном Нью-Йорке. Красоту слога Марти можно оценить по тому простому предложению, которым он начинает рассказ о Чарльзе Дарвине: «Дарвин был величественным стариком, светившимся гордостью за то, что ему удалось увидеть».

Стихи Марти наполнены образами и навевают меланхолию. Будучи одним из первых поэтов-модернистов, писавших на испанском, он оказал большое влияние на испанскую поэзию. Читая любое из его произведений — поэтическое или прозаическое, — наслаждаешься чувственностью человека, искренне любившего слова. Эти слова постоянно цитируются в испаноговорящем мире. И чаще всего первые строки сборника «Простые стихи»:

Этими словами начинается «Гуантанамера», одна из самых популярных кубинских песен среди когда-либо написанных. Известность этой песни удивительна, учитывая, что никто толком не знает, о чем она, хотя очевидно, что Хосе Марти тут ни при чем. Кажется, она о неразделенной любви к женщине из Гуантанамо. Написал ее популярный композитор Хосеито Фернандес Диас, вероятно, около 1929 года. В 1940-е годы он вел радиопередачу «Ла Гуантанама», в которой каждую рубрику открывал этой песней. Он по-разному объяснял, кем была та крестьянка из Гуантанамо. Guajira Guántanamera, пелось в припеве, что означает «народная песня из Гуантанамо»; однако Фернандес так и не рассказал, какое отношение Хосе Марти или его стихи имеют ко всей этой истории. Многие считают, что Фернандес не мог толком объяснить смысл слов, потому что на самом деле не он их написал, а выдающийся кубинский классический композитор испанского происхождения Хулиан Орбон. Именно Орбон отдал песню Питу Сигеру[32] в версии, где было даже больше строк Марти, и именно эту версию Сигер сделал популярной в 1960-е годы.

Со временем песню постепенно забыли, как это бывает с песнями, все, за исключением живших в Майами кубинских беженцев (Кастро называл их gusanos — «черви»). Этот кубанидад[33] застыл в Гаване 1950-х годов. «Они до сих пор поют „Гуантанамеру“» — так часто в Гаване ругали эмигрантов. Однако сегодня, когда туристы в большом количестве возвращаются в Гавану, музыканты в барах, ресторанах и отелях снова играют «Гуантанамеру».

В 1892 году Марти, находясь в Нью-Йорке, вступил в Кубинскую революционную партию, которая начала готовить очередную попытку избавиться от Испании. Он агитировал за кубинское государство, где будут представлены все классы и все расы, и говорил, что его надо создать как можно быстрее, пока не успели подтянуться Соединенные Штаты. Стоит американцам однажды вмешаться, предсказывал Марти, они установят свою власть и никогда ее не ослабят.

Марти, возможно придумавший понятие латино либо, несомненно, одним из первых его использовавший, в 1891 году написал эссе под названием «Наша Америка», под которой он подразумевал Латинскую Америку в противовес другой Америке на севере. В этом эссе он говорит, что Латинская Америка должна объединиться в один фронт и противостоять Соединенным Штатам. «Недалек тот час, когда с нашей Америкой пожелает установить тесные отношения сильный и предприимчивый сосед, который ее не знает и презирает»[34], — писал он. Далее он говорил: «Презрение исполина-соседа, который не знает нашу Америку, для нее величайшая опасность»[35].

Марти помог собрать деньги на армию, чтобы занять Кубу, и в 1895 году он вернулся на остров, чтобы присоединиться к генералу Максимо Гомесу. И случилось так, что этот болезненный и лысеющий гаванец сорока двух лет, бывший нью-йоркский поэт, не умевший ни ездить верхом, ни обращаться с оружием, отправился на войну. Очутившись в сельской местности, он пришел в восторг, как это часто случается с горожанами, ликуя от каждого листика или птичьего чириканья, и стал вести дневник, который многие считают его величайшим произведением.

Генерал Гомес, доминиканец, закаленный в боях профессиональный военный, учился военному делу в испанской армии и был ветераном кубинской войны за независимость. У него была прострелена шея со времен Десятилетней войны, он все так же затыкал ее ватой. Во время тех событий он заработал репутацию солдата невероятной природной отваги и тактической смекалки. Его войска состояли преимущественно из добровольцев — чернокожих и мулатов, испанцы прозвали их мамбисес[36], — высмеивая их африканские корни с помощью ругательства, которое раньше применялось в отношении рабов в Сан-Доминго. Но это возымело обратный эффект, и слово стали с удовольствием использовать в рядах сторонников независимости.

Учитывая недостаток боеприпасов — по подсчетам, лишь четверть его солдат имела огнестрельное оружие — и то, что ему было известно о подспудном страхе испанских солдат перед чернокожими, Гомес изобрел тактику, названную им «атака мачете». Сталкиваясь со строем испанской пехоты, его войска делали один выстрел, а затем нападали пешком во главе с Гомесом, размахивая мачете. Такие атаки приводили испанских солдат в ужас.

Вскоре после того, как Марти присоединился к Гомесу на восточной Кубе, произошла небольшая стычка с врагом. Гомес приказал Марти отойти в тыл. Вместо этого поэт помчался вперед верхом с ружьем наперевес. Или он просто не справился с лошадью?

Как бы то ни было, он, как сам Гомес в Десятилетней войне, получил пулю в шею от снайпера, прятавшегося в высокой траве и вооруженного ружьем «ремингтон». По одним версиям, Марти умер на месте, по другим — пеший испанский солдат узнал его и добил второй пулей. Так что движение за независимость продолжило боевой путь без своего духовного лидера, своего «апостола». Фактически мученическая смерть очень поспособствовала апостольскому статусу.

На восточных холмах Кубы Марти накануне гибели начал, но так и не дописал то, что стало его последним письмом. Он адресовал его своему другу Мануэлю Меркадо, заместителю министра внутренних дел в мексиканском правительстве. В юности, когда Марти вместе с родителями жил в Мексике в эмиграции, Меркадо был его соседом, и они подружились на всю жизнь. В письме Марти рассказывал об опасении, что США приберут к рукам Кубу, стоит испанцам уйти. По его словам, он знал, что так и будет, поскольку жил в брюхе этого чудовища.

Чудовище в самом деле засматривалось на Кубу. Остатки испанской империи рушились на глазах, а Штаты со своей только что набранной империалистической мощью мечтали аннексировать Гавайи, Филиппины, Пуэрто-Рико и — в их глазах это был главный приз — Кубу, райский уголок совсем рядом с их берегами. Этот новый этап «Явного предначертания» пришелся по вкусу большинству американцев, и президент Уильям Маккинли, больше истинный политик, чем истинный империалист, не мог противиться народной воле. И поэтому в 1898 году Соединенные Штаты начали войну с Испанией в Карибском бассейне. Они осуществили именно то, чего боялся Марти, — выгнали испанцев и заняли их место. Плохо вооруженные кубинцы сражались против Испании почти сто лет; хорошо вооруженным американцам они сдались во время четырехмесячного противостояния.

1 января 1899 года Испания ушла с Кубы. В тот же день власть перешла в руки американского военного правительства под руководством генерала Джона Брука.

За год до этого захвата экзальтированный писатель Трамбулл Уайт выпустил книгу под названием «Наши новые владения» (Our New Possessions) с главами про Кубу, Пуэрто-Рико, Гавайи и Филиппины. Раздел про Кубу назывался «Антильская жемчужина» (Pearl of the Antilles) и начинался так:

«Величайший остров» оказался большим разочарованием. Американцы в свое время не осознали, насколько он истощен несколькими десятилетиями войны. Службы здравоохранения, дороги и мосты, школы и больницы срочно нуждались в улучшении. Полуторамиллионное население фактически сократилось на двести тысяч с того момента, как Кубинская революционная партия начала войну за независимость в 1895 году. Согласно переписи 1887 года, только один из трех белых кубинцев умел писать, а среди чернокожих и мулатов грамотность составляла только 11 %.

В декабре 1899 года еще один генерал, Леонард Вуд, принял командование. Так начался второй этап американской оккупации. Планов у Вуда было много. В прошлом он руководил американской медицинской службой и очень заинтересовался исследованиями кубинского врача Карлоса Хуана Финлея, открывшего, что желтая лихорадка передается человеку с укусом комара. Вуд привез в американскую армию доктора Уолтера Рида, чьи труды о паразитах и тропических болезнях, особенно о желтой лихорадке, изменили историю медицины. Кроме того, американцы отремонтировали дороги, восстановили мосты, построили школы.

Но скоро Соединенным Штатам расхотелось аннексировать этот проблемный остров, и они решили, что им вполне хватит возможности контролировать его издалека. Поэтому в 1901 году Соединенные Штаты придумали для Кубы новую конституцию: она становилась демократической республикой со всеобщим избирательным правом, отделением церкви от государства и прямыми выборами президента. Но был и подвох в виде ряда ограничений, предложенных тогдашним военным министром США Элиу Рутом. Они не позволяли Кубе подписывать соглашения, ущемляющие ее суверенитет или вгоняющие в тяжелые долги, а также давали американским военным право в любой момент по своему усмотрению вмешиваться в дела Кубы. Конституционная ассамблея Кубы попыталась пересмотреть эти условия, но Соединенные Штаты сообщили, что пересмотра не будет и эти пункты, названные «Поправкой Платта», станут постоянной частью кубинской конституции. В противном случае американская армия отказывалась уходить. Более того, Соединенные Штаты получили право сохранять военно-морскую базу в Гуантанамо в течение следующих восьмидесяти лет.

Кубинцам все-таки удалось добиться отмены «Поправки Платта» в 1934 году, но они до сих пор ведут переговоры о выводе американского флота из Гуантанамо.

В последующие десятилетия Куба мучилась с демократическими выборами, которые иногда приводили к диктатуре, иногда к народным восстаниям и даже вооруженным бунтам — которыми тут обычно сопровождаются все нововведения. Соединенные Штаты не считали нужным прививать демократические идеалы, которые они исповедовали. Когда нелегкие эксперименты Кубы с демократией закончились государственным переворотом Фульхенсио Батисты в 1952 году, американцы поддержали его и даже прислали оружие и снаряжение. Они рассудили, что, по крайней мере, это человек, с которым они могли бы вести дела, хотя главным делом Батисты было собственное обогащение, в основном с помощью связей с американской организованной преступностью.

Кубинцы любят символизм. Когда Фидель Кастро и его революционеры сбросили Батисту, они сознательно взяли Гавану 1 января 1959 года, ровно через шестьдесят лет после прихода американцев.

Когда Соединенные Штаты заняли Кубу в 1898 году, это стало развитием тех отношений, которые уже существовали некоторое время. Американские торговые интересы играли важную роль в кубинской экономике, даже когда остров был испанской колонией; как заметил Троллоп во время своего визита в 1859 году:

Отношения начались после Американской революции, когда англичане отрезали Соединенные Штаты от торговли с британскими колониями, и Куба заменила Ямайку в качестве источника тропической продукции. Вскоре американцы принялись активно вкладываться в сахар, стержень кубинской экономики, и стали приобретать и разрабатывать сахарные плантации, а за ними и табачные плантации, скотоводческие ранчо и шахты. Это означало, что американцы — и не только южане — были тесно связаны с рабовладением на Кубе.

Именно американские экономические интересы стимулировали развитие острова. В 1837 году американцы построили первую железную дорогу на Кубе, чтобы соединить производителей сахара в сельской местности с гаванским портом. Куба стала третьей в мире страной с железнодорожным сообщением.

Американцы организовали также пароходное сообщение: не только между Гаваной и Соединенными Штатами, но и между Гаваной, Матансасом и другими городами на северном побережье Кубы. Американцы заправляли и пароходами, и железными дорогами.

В 1851 году Сэмюэль Кеннеди, уроженец Нью-Йорка, запустил телеграф; в Штатах он появился всего пятью годами раньше. И возможно, именно на Кубе изобрели телефон. Антонио Меуччи, итальянец, живший в Гаване, собрал его в 1871 году, за пять лет до Александра Грейама Белла[37].

К середине XIX века туристы из Штатов вовсю ездили на Кубу, так что американцы старались прибрать к рукам и этот процветающий бизнес, открывая американские гостиницы с такими названиями, как «Американский отель» (American Hotel) и «Гавана-Хаус» (Havana House). Но только после американской оккупации 1898 года Гавана начала, по словам New York Times, «кишеть американцами всех возрастов», желающими увидеть то, что Трамбулл Уайт назвал «нашими новыми владениями».

Американскому гражданину даже не нужен был паспорт, чтобы приехать на Кубу. Кто-то оставался на несколько недель, кто-то на несколько дней, а некоторые — их называли patos de la Florida[38] (в честь каролинской утки, которая прилетает из Флориды на Кубу и гнездится на пальмах) — всего на несколько часов, а потом на кораблях отправлялись обратно.

Гавана всегда отличалась роскошью и высоким уровнем жизни по сравнению с другими латиноамериканскими городами и, однозначно, намного обгоняла другие карибские города. На ее улицах освещение появилось в 1768 году, здесь впервые на Карибах стали издавать газету — Gazeta de La Havana — в 1782 году.

Но к концу XIX века, после ста лет политических восстаний, город пообтрепался, и новые американские туристы видели в нем лишь отсталое захолустье, где можно провернуть выгодную сделку. Земля стоила дешево, и американские агентства недвижимости стали скупать ее, чтобы перепродавать по пугающим, на взгляд кубинцев, ценам. Ведадо, район к западу от центра Гаваны, совсем недавно застроенный роскошными домами и садами для богачей, наводнили американцы, охотящиеся за участками и домами по ценам, каковые они находили поразительно низкими.

Марти правильно предсказал, что американцы с севера будут проявлять «презрение к нам и нашим обычаям». Американцы видели в Гаване гнилые трущобы, которые можно довести до ума с помощью американских нововведений. Кубинцев тоже нужно было «довести до ума», чтобы они выглядели как их северные соседи. Вот что отмечалось в «Путеводителе Терри по Кубе» (Terry’s Guide to Cuba) в 1927 году:

Конечно, история сыграла злую шутку с американизированными кубинцами. Терри имел в виду только определенный класс местных жителей, в основном населявший Гавану. И после 1959 года, когда Фидель Кастро приступил к попыткам изменить это построенное американцами — не говоря о том, что ими же контролируемое — общество, именно им было что терять, и они уехали первыми. К середине 1970-х годов в Гаване оставалось совсем немного американизированных кубинцев.

С точки зрения американцев Гавана просто «стояла» и ждала их. Как Трамбулл Уайт писал в 1898 году, «увеличение числа американцев на острове само собой исправит то, что является огромным недостатком, с нашей точки зрения, а именно отсутствие настоящего американского общества».

В 1900 году частные американские компании при поддержке правительства США начали тратить миллионы долларов на крупные проекты, которые должны были сделать Гавану более пригодной для американцев. Они мостили и ремонтировали улицы, усовершенствовали водопровод, привезли первые смывные туалеты, построили новые электростанции, протянули электрические провода в жилые дома, обеспечили районы уличным освещением и снабдили городские парки аллеями и фонтанами.

Havana Electric Railway Company (Гаванская компания электрифицированных дорог) со штаб-квартирой в Нью-Йорке построила пятнадцать миль трамвайных дорог, связавших Сентро-Хабана с тем, что считалось пригородом, но позднее стало частью города, — с Ведадо на западе, с Серро и Хесус-дель-Монте к югу от Ведадо, а также с Гуанабакоа (Guanabacoa), знаменитой своими минеральными источниками и лечебными курортами, на востоке.

Именно эта нью-йоркская трамвайная компания сильнее всех прочих изменила облик Гаваны после начала американской оккупации. Внезапно население обширных территорий вокруг Гаваны получило легкий доступ к центру города. Земли хватало с избытком, можно было строить дома с дворами и садами, внутренними туалетами, оснащенными смывом, с горячей и холодной водой, с электричеством. Эти дома были даже не очень дороги, и каждому, кто обладал кое-какими деньгами и не отличался ревностным пристрастием к традициям, огромные удаленные территории могли предложить даже больше, чем Сентро-Хабана и Хабана-Вьеха.

Американцы привозили с собой и новаторские строительные методы, открывая городу новые архитектурные возможности. К началу XX века начал приходить изысканный стиль боз-ар, модный в Париже и Нью-Йорке, за ним ар-деко и другие направления.

К концу 1920-х годов река Альмендарес уже не служила западной границей Гаваны. За новым мостом — сейчас это туннель — лежали приморские районы Мирамар и Мариано, где располагались площадка для гольфа, загородный клуб, ипподром, казино и красивый пляж. Эти новые районы приобрели популярность у американцев, и их до сих пор любят иностранцы.

Туризм уверенно развивался в первой половине XX века. В 1912 году нефтяной промышленник Генри Флаглер продлил «Железную дорогу восточного побережья Флориды» от залива Бискейн до Ки-Уэста. В те времена Ки-Уэст был самым многолюдным городом в Южной Флориде, но Флаглера главным образом интересовала возможность создать базу для торговли с соседней Кубой. Железнодорожное сообщение через Флориду в Ки-Уэст приближало Кубу к Соединенным Штатам как никогда раньше. В Гаване заключались договора и сделки, сюда любили ездить знаменитости, а также моряки, за что спасибо присутствию американского флота в Гуантанамо.

Когда американская оккупация начиналась, в Гаване было зарегистрировано двести публичных домов, и эта давняя коммерческая отрасль кубинской столицы стала резко расти. К началу 1930-х годов в городе работало более семи тысяч проституток. Для многих мужчин поход к проститутке был одним из обязательных элементов поездки в Гавану наряду с музыкой, ромом и сигарами.

Как грибы после дождя появлялись бесчисленные новые бары, кафе и рестораны. В Гаване всегда было множество подобных заведений, но новые были рассчитаны именно на американцев — «Нью-йоркский бар Гарри» (Harry’s New York Bar), «Техас-бар» (Texas Bar), «Чикагский ресторан» (Chicago Restaurant), «Манхэттенское кафе» (Manhattan Café). Там рекламировали «американскую кухню» и иногда «американский сервис», что, вероятно, означало быстрое обслуживание, если сравнивать его с обычным кубинским темпом, который даже сами аборигены подчас находят чересчур медленным. (Кубинцы разучились быть медлительными. Один из лозунгов революции гласил, что упорный труд — это революционный подвиг, и он, а также новый статус тех, кто работал в туристической сфере обслуживания, воспитали трудолюбивых и эффективных работников. Если посмотреть на сегодняшнюю Гавану, то, несмотря на жару, вы не увидите так уж много людей, бездельничающих на работе.)

Магазины стали специализироваться на американских продуктах, лекарствах, мыле, одежде и других товарах. Кубинцы, торговавшие местной продукцией, тоже иногда давали своим лавкам американские названия. Даже на испанском языке продуктовые магазины стали называться английским словом groceries. Люди делали карьеру на представительстве или распространении американских товаров либо на службе в качестве поверенного в американских компаниях.

Невероятно, что в стране, знаменитой собственной табачной продукцией, стали модными американские сигареты. Американские автомобильные компании, особенно Ford, открывали местные дилерские центры. Un Ford стало означать «такси»; впрочем, сегодня такси часто называют un Chevy. К 1930 году машин на душу населения в Гаване стало больше, чем в Нью-Йорке.

Домашним животным в Гаване часто давали — и сейчас дают — американские клички, и базовым командам собак обучают на английском. Гаванцы любят животных, и Гавана — это город кошек и собак, хотя здесь живут бедно и еды часто не хватает. По тому, как животные себя ведут, видно, что здесь их обижают редко. Кошки тощие, но дружелюбные (прямо как люди).

Рождество стали праздновать совершенно по-американски и перенесли его на 25 декабря вместо 6 января, традиционного Дня волхвов. Появился Санта-Клаус. Богатые семьи начали отмечать оба праздника. Последние полвека революция пыталась изгнать Санта-Клауса, но гаванцы продолжают праздновать американское рождество вместе с другими американскими праздниками, например с Днем матери и Днем отца.

В 1921 году Гавана стала одним из первых в мире городов, где появился международный аэропорт. Первые рейсы осуществляла из Ки-Уэста компания Aeromarine Airways. Pan Am начали летать в Гавану в 1928 году, и к 1930-м годам многие авиакомпании стали предлагать рейсы в Гавану из ряда американских городов.

Также среди новинок, принесенных в Гавану Америкой, были одни из первых в мире кинотеатров, где показывали звуковые фильмы. В 1950 году Куба первой из латиноамериканских стран обзавелась телевидением, а в 1958 году стала первой страной с цветным ТВ. Во время революции 1959 года в Гаване работало 138 кинотеатров.

Многочисленные гаванские компании делали бойкий бизнес на глянцевых черно-белых фотографиях голливудских звезд. Гаванцам нравилось украшать ими магазины, рестораны и жилые дома. После революции с той же целью использовали глянцевые снимки с Фиделем и Че — эта традиция жива и сегодня.

Гаванцы всегда любили кинозвезд, и успеху революции немало способствовало то, что ее совершили люди, выглядевшие как кинозвезды. В гаванской литературе постоянно встречаются отсылки к голливудским фильмам. Нет ничего более гаванского, чем «Прощай, Хемингуэй» — мистический роман Леонардо Падуры. Он написан в 2005 году и строится вокруг того факта — по крайней мере, все в Гаване утверждают, что это факт, — что Ава Гарднер[39] плавала в бассейне виллы Хемингуэя голышом. По ходу сюжета происходит убийство, и, естественно, главная улика — это кружевные трусики, которые госпожа Гарднер сбросила перед купанием.

Вдоль бульвара Прадо и Парк-Сентраль выстроились элегантные отели, например «Инглатерра» (Inglaterra) XIX века и «Севилья» (Sevilla) 1908 года, построенные в неомавританском стиле с резными белыми перилами и сказочными бирюзовыми арками. В 1924 году, когда Гавана была по большей части двухэтажной, к отелю добавили десятиэтажное современное крыло с бальным залом на крыше, построенное знаменитой архитектурной фирмой Schultze and Weaver из Нью-Йорка. После того как американская организованная преступность прибрала к рукам гаванский туризм в 1950-е годы, «Севилья», на тот момент «Севилья-Билтмор» (Sevilla Biltmore), принадлежала печально известному Санто Траффиканте-младшему, перебравшемуся в Гавану в 1950 году, чтобы избежать судебного преследования во Флориде.

Когда в 1930 году район Ведадо вошел в состав Гаваны, на береговой линии Ведадо был построен флагманский отель «Националь» (Hotel Nacional). Его проектировала нью-йоркская фирма McKim, Mead and White, на счету которой было много знаменитых построек: в Нью-Йорке, например, кампус Колумбийского университета, первое здание Пенсильванского вокзала, Библиотека Моргана, а также Бостонская публичная библиотека и Национальный музей естественной истории в Вашингтоне. В работе над «Националем» фирма обратилась к неомавританскому стилю, ставшему популярным, когда обеспеченные люди привезли его во Флориду по железной дороге Флаглера. Новый отель Ведадо напоминал успевший прославиться отель «Брейкерс» (Breakers Hotel) в Палм-Бич, перестроенный Schultze and Weaver в 1925 году. «Националь» с его пятьюстами номерами стал самой большой гостиницей Гаваны и первым отелем с видом на океан.

Американцы переделывали Гавану по своему образу и подобию. И если американские вкусы склонялись к Джиму Кроу[40], так тому и быть — все что угодно, лишь бы угодить американцам. Поэт Николас Гильен рассказал, как он наблюдал за тем, как пара пытается снять номер в «Национале». Белому мужчине в сопровождении молодой чернокожей женщины сказали, что в огромном отеле нет ни одного свободного номера. Не помогло и то, что женщина оказалась знаменитой артисткой Жозефиной Бейкер, приехавшей в город на гастроли. Они отправились в другую гостиницу, поменьше и не столь популярную у американцев. Гильен написал: «Отель „Националь“ — это территория янки. В Гаване он выступает представительством Вирджинии или Джорджии, где положение черного — это минимально гуманизированное положение собаки». Затем звучит типично гаванский сарказм: «При всем при этом будем справедливы: необходимо отметить, что ни разу миссис Бейкер не подвергалась риску линчевания, как могло бы быть в Ричмонде или Атланте. Разве это не свидетельство прогресса, которым мы, кубинцы, должны гордиться?»

Горизонт Гаваны теперь украшала не только испанская Эль-Морро, но также башни-близнецы «Националя», а на другой стороне — большой белый купол Капитолия, где сидела законодательная власть борющейся за жизнь Кубинской республики. Строительство здания было завершено в 1929 году при Херардо Мачадо, демократически избранном президенте, который после недолгого флирта с демократией решил, что автократия эффективнее. В итоге его свергли. Хотя Мачадо не оставил после себя демократических институтов, очень большое здание для законодательных органов он все же достроил — оно было даже крупнее вашингтонского Капитолия, копией которого, очевидно, является, несмотря на официальный отказ это признавать. В полу под куполом гаванского Капитолия якобы находится инкрустированный бриллиантами камень, от которого отсчитываются все расстояния между столицей и остальными точками Кубы. Стоимость здания оценивается в 20 миллионов долларов; по некоторым утверждениям, оно разорило национальную казну.

Мачадо намеревался оставить в городе визуальную память о себе и, кроме Капитолия, построил Малекон — бульвар, идущий вдоль атлантической дамбы в Ведадо. Веками приморская часть города была своего рода ничейной землей, и огромные волны хаотично разбивались о скалы и заливали берег. Часть прибрежной зоны служила свалкой в последние годы испанского владычества. Но в 1902 году во время американской оккупации генерал Вуд велел соорудить водоотбойную стену, а затем, когда в Гаване в больших количествах стали появляться автомобили, вдоль моря построили живописное шоссе. При Мачадо в 1930 году шоссе продлили так, что оно стало проходить через всю изогнутую прибрежную линию Ведадо — семимильную полосу от старого города до реки Альмендарес.

Малекон полностью изменил облик Гаваны. До его постройки она располагалась на берегах залива. Как только появился Малекон, гаванцы повернули голову от залива к океану. Гавана стала городом на Атлантике, на проливе, выходившем на Гольфстрим, — тем городом, куда влекло Хемингуэя. Малекон пользуется популярностью и сегодня — тут рыбачат; сюда приходят влюбленные, чтобы прогуляться вдоль берега, прислушиваясь к грохочущему морю, или пообниматься в тени; здесь приятно вечером сыграть на гитаре. Это единственное место в Гаване, куда задувает атлантический бриз в безжалостно жаркий день, здесь наслаждаются прохладой по ночам, здесь прячутся за бесконечными колоннами зданий вдоль бульвара, здесь смотрят на океан, который иногда начинает злиться, и его белые барашки перекатываются и выплескиваются на край дороги. Дух захватывает, когда едешь мимо волн. Как писал Кабрера Инфанте в романе «Три грустных тигра», «я только обращаюсь к тем, кто не летел на кабриолете по Малекону, часов в шесть вечера, 11 августа 1958 года, на ста или ста двадцати: эта привилегированность, это роскошество, эта эйфория…»[41].

Для гаванских детей нет большей радости в жару (а она стоит почти каждый день), чем забежать в волны, что выплескиваются на Малекон. У всех, кто вырос в Гаване, есть детские воспоминания о Малеконе. Карлос Эйр, родом из привилегированной семьи судьи, работавшего в эпоху Батисты, в своих воспоминаниях о детстве «Ожидая снега в Гаване» (Waiting for Snow in Havana) описывает, как отец мчится на машине во время шторма сквозь волны вдоль Малекона.

Можно собрать целую книгу стихов о Малеконе — от «Гаванской ночи» (Noche Habanero) Ибарсабаля до «По Малекону» (En el Malecón) Бернарда Хамбрины, от «По Малекону» (En el Malecón) Агустина Акосты до «Малеконского вечера» (Las Tardes del Malecón) Карпентьера и многие, многие другие.

К романтическому образу бульвара примешивается смутный, но пикантный аромат опасности. Море вздымается, словно играет мускулами, и разбивается о стену, забрызгивая дорогу. Затем волны переваливают через стену и заливают дорогу, пена отмечает точки соприкосновения воды и камня, подчас обнимая колонны зданий на дальней стороне бульвара. Именно тогда в голову закрадывается мысль: насколько все это серьезно?

Очень серьезно. Слово «ураган» происходит из языка таино, и, чтобы изобразить его, таино рисовали спирали. Гавана — страна ураганов. Самым разрушительным ураганом из когда-либо зафиксированных — возможно, прилетали и похуже, но запись о них делалась только спиралями таино — стала «Санта-Тереса» 15 октября 1768 года. В то время не было средств для измерения силы ветра, но целые кварталы превратились в груду камней, а внутренняя гавань, считавшаяся безопасной, пала жертвой яростного моря, которое, отступая, уносило с собой стоявшие на якоре суда. В 2005 году другой октябрьский шторм, ураган «Уилма», прошел через Малекон и погрузил значительную часть города на метр-полтора в морскую воду. Пришлось эвакуировать 130 тысяч человек, огромные куски набережной Малекон были оторваны и смыты, немного ухудшив вид с моря на и так полуразрушенный Ведадо, но, главное, никто не погиб. Малекон без труда отремонтировали, а повреждения старых зданий оказались не очень-то существенными, поскольку они и без того обветшали.

«Сухой закон» — конституционный запрет на алкогольную продукцию, действовавший в Соединенных Штатах с 1920 по 1933 год — подарил Гаване новые возможности. Именно алкоголь изначально привлек организованную преступность в Гавану. Кубинские заведения, обслуживавшие американцев, теперь предлагали им напитки, которые гости не могли позволить себе дома. Президенту Мачадо, наверное, было отрадно наблюдать, как официант подает Калвину Кулиджу дайкири на глазах прессы во время визита американского президента в 1928 году. Пресса, со своей стороны, оценила, насколько искусно Кулидж сумел отвлечь внимание Мачадо и отослать официанта с его напитком.

Но большинство американцев не только не отказывались от предложенной выпивки — они специально приезжали в Гавану пить. Даже без мафиози дела у гаванских баров шли блестяще. Пожалуй, самым известным был «У Неряхи Джо» (Sloppy Joe’s) возле «Севильи-Билтмора», располагавшийся в большом помещении с длинной стойкой из красного дерева и множеством высоких и темных деревянных столов и зеркал. У заведения был девиз: «Первый причал, где можно промочить горло».

Именно в этом баре Кэрол Рид снял ту сцену «Нашего человека в Гаване», где британская разведка вербует продавца пылесосов. Такое вполне могло здесь произойти. Как ни крути, все должно было выглядеть именно так в этом большом баре, заполненном почти исключительно иностранцами.

Испанец Хосе Абеаль-и-Отеро, известный своим американским клиентам как Неряха Джо, открыл бар, когда вступил в силу «сухой закон». По словам Абеаля, выпускавшего буклеты с историей бара в 1930-е годы, он впервые запустил свой бизнес в бакалейной лавке в 1918 году. Магазинчик выглядел непрезентабельно, и клиенты-американцы прозвали его «У Неряхи Джо». Еще есть версия, что название бара возникло после какого-то негативного отзыва.

Здесь готовили фирменный сэндвич с аналогичным названием «Sloppy Joe’s», который идеально символизировал Гавану того времени. Он представлял собой традиционное кубинское блюдо пикадильо, поданное на булочке для гамбургеров в американском стиле.

Ниже приведен рецепт этого сэндвича от бармена. Поскольку сперва вам надо приготовить пикадильо, то вот и его рецепт, который рассказали мне более тридцати лет назад в другом, не менее знаменитом гаванском баре — «Ла-Бодегита-дель-Медио» (La Bodeguita del Medio).

А теперь — «Sloppy Joe’s»:

Точно так же («Слоппи Джо») называли популярный в 1930-е годы коктейль. Его подавали в высоком стакане с колотым льдом и соломинкой. Главным в напитке было высокое содержание алкоголя относительно фруктового сока. Вот ингредиенты, согласно брошюре бара:

Бар «У Неряхи Джо» славился коктейлями, которые были в Гаване в большой моде. Здесь с гордостью предлагали восемьдесят видов коктейлей, включая «Американскую девушку» и «Мэри Пикфорд»; последний готовился из ананасового сока, рома и гранатового сиропа, своего рода упрощенный «Слоппи Джо».

В XIX веке на Кубе были особо популярны напитки со льдом, который имелся в достатке лишь у немногих жарких регионов, прежде всего на Кубе и в Новом Орлеане. Его доставляли с севера: глыбы заготавливали в северной части штата Нью-Йорк и в Новой Англии, хранили их в изолированных льдохранилищах, а затем отправляли из Нью-Йорка и Бостона прямиком в Гавану.

Лед впервые появился в Гаване в 1806 году, и в «Сесилии Вальдес» белые плантаторы в жаркий полдень потягивают напитки со льдом. В 1871 году Сэмюэль Хазард поразился, насколько легко в Гаване добыть лед. Уличные тележки, торговавшие снежными конусами из ледяной стружки с большим выбором сиропов, были распространены в Сентро-Хабана с XIX века до 1959 года, когда революция упразднила частный бизнес.

«Куба либре» стал одним из первых знаменитых кубинских коктейлей со льдом. Американские солдаты, «Мужественные всадники»[42], привезли с собой кока-колу и вскоре стали разбавлять ею ром; они часто поднимали тосты в честь «свободной Кубы», за которую якобы сражались. Вскоре рецепт приобрел гаванскую специфику, в него стали добавлять немного лаймового сока и иногда каплю биттера и подавать в высоком стакане со льдом.

Еще один знаменитый гаванский бар «Эль-Флоридита» (El Floridita) основал в 1912 году Константино «Константе» Рибалаигуа, небольшой человечек, имевший славу великого бармена, доведшего дайкири до совершенства — отчасти благодаря тому, что добавил в его формулу ликер мараскин. Как и «Куба либре», дайкири изобрели в восточной Кубе, но улучшили в Гаване. Дайкири — это название шахтерского городка на востоке острова. Считается, что американский горный инженер по имени Дженнингс Кокс состряпал первую версию коктейля — много рома, лаймовый сок, сахар и лед, — когда у него кончился джин. Другие утверждают, что это был не инженер Кокс, а американский солдат Уильям Шефтер, который создал этот коктейль в Сантьяго, добавив лед в местный напиток из лайма и рома. Как бы то ни было, лед — ключевой компонент любого американского коктейля.

Изначально в «Эль-Флоридите» были огромные открытые дверные проемы, чтобы впускать внутрь воздух, и большие, шумные потолочные вентиляторы. Толпа гостей просачивалась даже на улицу. Хемингуэй мог выйти из своей гостиницы, пройтись мимо магазинов на Калле-Обиспо, обслуживавших в основном американцев, а затем охладиться с помощью коктейля со льдом в «Эль-Флоридите». Хорошая была жизнь.

Бодегита — это маленькая бодега, бакалейный магазинчик, где, как правило, есть бар. Анхель Мартинес открыл такой в 1942 году. Его собирались назвать «Каса Мартинес» (Casa Martínez), но народ окрестил его «Ла-Бодегита-дель-Медио» — небольшая бодега через полквартала. В 1951 году Мартинес взял себе в партнеры Сепи Доброньи, венгра, кем только не работавшего — от пилота до ювелирного дизайнера, — и «Ла-Бодегиту» переоборудовали в бар и ресторан. Концепция, как и должно быть в Гаване, представляла собой трущобный шик. Здесь такие кинозвезды, как Эррол Флинн[43], могли выпить и дешево отужинать крестьянской пищей в одном из небольших, очаровательно цветастых номеров, слушая качественно исполняемую музыку: болеро и крестьянские песни, так называемые гуахиры. Гостям предлагалось расписаться на стенах.

Одним из крестьянских блюд, подаваемых в «Ла-Бодегите», было ахиако. Хотя оно занимает ключевое место в гаванской кухне, родом оно из сельской местности, с сахарных плантаций, где корнеплоды служили рабам дешевым источником питательных веществ. Альфонсо Эрнандес-Ката, первый великий кубинский мастер рассказов, в начале XX века написал историю, в которой ветеран в разговоре со своими детьми вспоминает случай времен Войны за независимость. Прежде чем приступить к рассказу, он велит им поесть ахиако. Так в текст привносится мотив кубинизма.

Ахиако считается квинтэссенцией кубинской кухни, поскольку включает в себя такие местные корнеплоды, как юкка (англичане называют ее кассавой), батат (белый сладкий картофель) и маланга (клубень, напоминающий таро), африканские растения, например ямс и плантан (овощной банан), а также европейские сорта мяса. Одна из надписей на голубых стенах «Ла-Бодегиты» гласит: YO MI APETITO SOLO APLACA EN LA MESA EN QUE BRILLA UN BUEN AJIACO — «Мой аппетит пробудит лишь тот стол, где красуется хорошее ахиако».

Вот рецепт из «Ла-Бодегиты»:

В жаропрочной посуде залейте водой соленую говядину, полоски свинины, говядины и бекона. Доведите до кипения и добавьте два-три очень спелых плода плантана, маланги, кассавы, чайота[44], баклажана, початок сладкой кукурузы, тыкву сорта «сквош» и, при желании, несколько картофелин. Варите в течение часа. Разотрите специи в ступке, добавьте шафран и смешайте с небольшим количеством рагу из кастрюли. Добавьте все это в кастрюлю. Приправьте небольшим количеством лаймового сока и поварите еще пятнадцать минут.

Напитком, принесшим известность «Ла-Бодегите», стал мохито. Этот коктейль, прославленный Анхелем Мартинесом, сегодня ассоциируется с Гаваной, но происхождение его туманно и теряется в веках. Если дайкири разливают в стаканы, наполненные колотым льдом, то в мохито кладут всего несколько кубиков, что заставляет предположить, что этот напиток старше.

Для меня мохито — это тот самый вкус Гаваны. Я приезжаю, смакую первый мохито и осознаю, что я в Гаване. Частично это так оттого, что раньше мохито больше нигде не встречались. Сейчас этот коктейль повсюду — в Нью-Йорке, Париже и Токио. Но ни один из этих самозванцев не похож на вкус истинного мохито, ведь их готовят с фатальной ошибкой — используют неправильный сорт мяты. Для мохито нужен тропический сорт перечной мяты, растущий на Кубе и называемый yerba buena. Признаюсь — мои чувства к мохито, вероятно, чрезмерны; однажды в 1980-е годы правительственный чиновник, бывший моим куратором, так меня и прозвал — Мохито.

Вот рецепт из «Ла-Бодегиты»:

Смешайте ½ чайной ложки сахара и сок половины лайма в хайболе[45]. Добавьте листья перечной мяты и разотрите их, чтобы они дали сок. Положите два кубика льда и 45 мл рома Havana Club Light Dry. Долейте до конца содовой водой и перемешайте.

Хотя в вышеприведенном рецепте советуют брать гранулированный сахар, я замечал, что в «Ла-Бодегите» используют тростниковый сироп; смешивать с ним напитки намного лучше. В некоторых барах Гаваны также добавляют немного биттера «ангостура», что тоже очень хорошо.

* * *

Когда Батиста добивался власти (и в первый раз в 1940 году, и особенно во второй раз, после переворота в 1952 году), он понимал, что чем больше будет проектов, в которых он участвует, и чем они будут масштабнее, тем больше денег он может украсть, поэтому он предложил государственные деньги, налоговые льготы и субсидии для строительных проектов, которые привлекли американских инвесторов. В их числе были крупные криминальные боссы, такие как Санто Траффиканте и Меер Лански.

В 1946 году в отеле «Националь» прошло нечто вроде саммита королей преступного мира. Счастливчик Лучано, которому приписывают создание организованной преступности в Соединенных Штатах, был депортирован и пытался обустроиться в Гаване. Однако его собирались выгнать обратно на родную Сицилию, а цель встречи заключалась в том, чтобы назначить руководителя игрового синдиката, контролировавшего многие гаванские казино. Приехали многочисленные члены нью-йоркских криминальных кланов, а также Джо и Рокко Фишетти из чикагской организации Аль Капоне в сопровождении певца Фрэнка Синатры. В итоге Меера Лански, которого Лучано знал с детских лет, проведенных в Нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка, официально провозгласили боссом кубинского гэмблинга.

И азартные игры, и отчисления от игровой индустрии государству — это старые добрые гаванские традиции. В «Сесилии Вальдес» Вильяверде говорит, что в начале XIX века «игорные дома на Кубе платили правительству налог, который шел якобы на благотворительные цели»[46].

* * *

В 1950-е годы вокруг улицы Калле-23 возле Прадо и Ведадо открылись сотни баров и ночных клубов. Это и сегодня оживленный райончик. Его называют Ла-Рампа[47], поскольку он построен на невысоком холме. Также ночные клубы стали открываться за пределами Ведадо. «Сан-Суси» (Sans Souci), расположенный сразу за городом, создавал иллюзию деревенского поместья, где можно гулять по садам и танцевать на открытом воздухе под знаменитые бэнды. Там выступали артисты из разных стран от Эдит Пиаф до Гарри Белафонте, от Марлен Дитрих до Сары Воан, а также кубинские звезды, такие как Бенни Мор, великий исполнитель болеро. Управлял казино Меер Лански.

Там же в пригороде, сразу за Марианао (Marianao), стояла «Тропикана» (Tropicana) с ее яркой архитектурой 1940-х годов, особенно примечательная «Хрустальными арками» Макса Борхеса — огромными бетонными арками со стеклянными стенами. «Тропикана» — единственный из знаменитых ночных клубов той эпохи, который сохранился и работал все эти годы при революционном правительстве. Клуб выглядит немного обветшалым и совершенно неуместным в революционной Гаване — кубинцы туда не ходят, — но его архитектура до сих пор поражает и, конечно, несмотря на официальную позицию революционного правительства, не одобряющего торговлю телом, женщины здесь и сейчас прекрасны и почти неодеты.

Грэм Грин, описывая свои поездки в Гавану в автобиографии «Пути спасения», вероятно, выразил то, о чем думали другие мужчины, только с куда большей прямотой:

Мне нравилась louche [двусмысленная] атмосфера города Батисты, и я всегда бывал там слишком недолго, чтобы разглядеть печальную политическую подоплеку деспотизма, арестов и пыток. Я ездил туда… из-за ресторана «Флоридита», знаменитого своими «дайкири» и крабами по-мавритански, из-за борделей, рулетки в каждом отеле, игральных машин, извергающих водопады серебряных долларов, из-за кабаре «Шанхай», где за доллар двадцать пять центов можно было посмотреть фантастически непристойное представление, а в перерывах — самые порнографические из порнофильмов[48].

^{За кулисами «Тропиканы», июль 1982 г. Фотография Мэгги Стебер}

Он описывает, как они с другом проводят вечер в «Шанхае»: смотрят, как персонаж по имени «Супермен» занимается сексом с мулаткой, — но жалуются, что выступление Супермена было «невзрачным, как у верного мужа». Потом они идут просадить немного денег в рулетку, ужинают в «Эль-Флоридите», курят чуть-чуть марихуаны и смотрят лесбийское шоу в «Блу-Мун». Вслед за этим водитель достает им дозу кокаина по невероятно низкой цене в газетном киоске. Выясняется, что дилер их обманул, вместо кокаина — просто белый порошок. После этого вечера Грин решил перенести действие своей шпионской комедии, которая позже будет названа «Наш человек в Гаване», из Европы в кубинскую столицу. «И как-то раз меня осенило, что именно в этом удивительном городе, где предавались любым порокам и торговали всем, чем угодно, и должна разыграться моя комедия»[49]. Как бы то ни было (вероятно, и хорошо, и плохо), но все это закончилось вместе с революцией.

В конце 1950-х годов Гавана увидела начало того, что в других прибрежных городах стало стеной высоченных бетонных отелей. В 1955 году Меер Лански принялся воплощать в жизнь свою мечту и строить один из самых роскошных прибрежных отелей на Карибах — «Хабана Ривьера» (Habana Riviera) в Ведадо. Лански воздвиг его на собственные деньги, средства инвесторов из Лас-Вегаса и 6 миллионов государственных займов от своего приятеля Батисты. Отель в двадцать один этаж проектировал Игорь Полевицки, который оказал наибольшее влияние на высотную застройку береговой линии Майами благодаря таким зданиям, как «Шелборн-отель» 1940 года. В число выдающихся достоинств отеля «Хабана Ривьера» входило то, что это было первое здание в Гаване с центральным кондиционированием воздуха; даже сейчас в городе это редкость.

«Гавана Хилтон» (Havana Hilton), открывшийся в 1958 году, представлял собой тридцатиэтажное здание на краю Ла-Рампы в Ведадо, которое, как утверждали владельцы, было заметно из любого места в городе. В отеле было 630 номеров, большой плавательный бассейн, казино и бар на крыше, откуда, как утверждает старая шутка, открывается лучший вид на Гавану, поскольку самого «Хилтона» из него не видно.

Хотя противников революции это раздражает, можно утверждать — и постоянно утверждается, — что революция спасла Гавану. Она не позволила ей превратиться в Майами-Бич или пуэрто-риканский Сан-Хуан. Благодаря ей Малекону не суждено было отделиться от остального города высокими отелями. Она спасла Гавану от Жозепа Льюиса Серта[50] и его учеников из Гарварда, поклонников Ле Корбюзье, предлагавших городским властям провести модернизацию Гаваны. Старые здания Хабана-Вьеха должны были уступить место бетону и стеклу, узкие улицы — стать широкими и мощеными для удобства дорожного движения, а старинные испанские «пласа» — превратиться в парковки. В разработанной Сертом планировке предполагалось население в 4 миллиона человек — вдвое больше, чем живет в Гаване сегодня.

Кастро видел, как другие латиноамериканские города, например Сан-Доминго, Мехико и Каракас, наводняются мигрантами из сельской местности в поисках возможностей, которых зачастую не было в деревне. Он издал законы, по которым в революционной Кубе кубинец, желавший переехать в столицу, обязан был подать заявление и представить продуманный план успешной жизни здесь. Гавана — не для всех кубинцев.

Когда я впервые приехал в Гавану в начале 1980-х годов, то остановился в отеле «Гавана Хилтон», который тогда назывался «Хабана Либре» (Habana Libre). Я не выбирал, где жить: там кубинское правительство размещало американских журналистов. Хотя я радовался, что в номере есть кондиционер, и не возражал против отсутствия казино, отель казался стерильным, в отличие от всего остального города. Кроме того, было трудно не ощущать себя под колпаком. Ходили слухи, что телефонные разговоры записываются, а государственные функционеры, с которыми должны были контактировать журналисты, дали четко понять, что они в курсе обедов и других планов, обсуждавшихся по телефону. Казалось, они больше заинтересованы в том, чтобы похвастаться своей осведомленностью, чем в том, чтобы скрыть факт слежки.

В огромном холле там и тут сидели скучающие мужчины, всем видом напоминавшие секретных сотрудников — один из них обязательно «случайно» вставал, когда ты выходил. Были там и женщины, выглядевшие как проститутки, но так или иначе связанные с сексотами. Это ведь страна с национализированной экономикой.

Говорят, что революция[51] начиналась кроваво и безжалостно, и это правда. Но она же поначалу была идеалистичной и совершенно непрактичной. Власти не сразу догадались, что раз тебе принадлежит такой большой и роскошный отель, как «Хабана Либре», то стоит сделать из него что-нибудь прибыльное. Так что поначалу отель предназначался для тысяч лояльных партии крестьян, съезжавшихся, чтобы покричать «ура» Фиделю на митингах. Расселить крестьян в номерах роскошного отеля — безупречный идеологический ход, но крестьяне, не привыкшие к роскошным отелям и набивавшиеся по несколько человек в комнату, не всегда оставляли номер в наилучшем состоянии. Со временем новая власть осознала, что не выгодно использовать так один из своих немногих отелей люкс.

Во время одной из поездок, прожив неделю в отеле «Хабана Либре», я решил самостоятельно перебраться в небольшую гостиницу в Ведадо. Моя комната оказалась куда меньше, а кондиционер представлял собой шумную коробку в окне, но зато не было лобби, где мог бы сонно сидеть неизвестно кто.

В то время на Кубе показывали всего два телеканала. Один, политический, транслировал официальную линию по поводу всего на свете и был очень полезным для журналистов.

Второй канал был о культуре, и я поймал себя на том, что иногда вечерами хочу не ложиться спать, а смотреть по телевизору великие кубинские фильмы.

В той командировке я посмотрел «Воспоминания об отсталости» (Memorias del Subdesarollo), классический черно-белый фильм 1968 года Томаса Гутьерреса Алеа по одной из первых книг, посвященных послереволюционной Кубе, роману Эдмундо Десноса 1965 года «Безутешные воспоминания», — о человеке, потерявшемся в революции после того, как все, кого он знал, уехали в Майами. Было еще два других великих фильма Гутьерреса: «Смерть бюрократа» (La Muerte de un Burócrata), очень мрачная и смешная комедия 1966 года о революционной бюрократии, и «Последний ужин» (La Ultima Cena), волшебная историческая драма о плантаторе XVIII века, пригласившем двенадцать рабов на ужин, чтобы воспроизвести Тайную вечерю.

Вечер за вечером мой телевизор показывал роскошные фильмы, о которых я раньше и не слышал, — фильмы, критикующие власть и рассуждающие о сексизме, расизме и материализме. В этом было и есть неразрешимое противоречие: полицейское государство занимается и социальной критикой. В 1993 году Гутьеррес и Карлос Табио сняли «Клубнику и шоколад» (Fresa y Chocolate), осуждающую официальную гомофобию. Многие иностранные журналисты писали об этом фильме так, словно это дерзкий вызов власти, но на самом деле государство его спонсировало.

Три факта: кубинцы любят поговорить, кубинские политики любят поговорить еще больше, а Фидель Кастро побил все рекорды. Однажды вечером в своей комнатке с кондиционером в окне я решил добросовестно послушать трансляцию речи Фиделя Кастро. Говорили, что у него фотографическая память, и в тот вечер он без подготовки вещал несколько часов подряд. Я заснул. Вдруг в дверь резко постучали. Я открыл глаза и поковылял открывать. Человек в форме протянул мне записку на некачественной бумаге, которой всегда пользовались власти. На нем была зеленоватая униформа с нашивкой MININT — служба безопасности министерства внутренних дел.

Первая моя реакция — ужас. Как они узнали, что я посмел заснуть во время речи Фиделя? Листок бумаги приказывал мне весьма в грубом тоне — а кубинские власти обычно очень вежливы с американскими журналистами — явиться в министерство в десять утра следующего дня. Я быстро сообразил, что мой сон во время речи Фиделя тут ни при чем, но так никогда и не узнал, в чем было дело. Когда я прибыл в министерство на следующее утро, вежливый человек в форме попросил меня предъявить обратный билет. А я как раз уезжал на следующий день. Он пожал мне руку и пожелал приятного полета.

Если я произвел впечатление параноика и если революционная Гавана производила впечатление параноидального общества, то так оно и было, так и остается — но не без причины. Страх перед нападениями с моря оставался в крови, ведь после того, как перестали приплывать и уплывать пираты, английские и испанские войска, явились американцы — чтобы забрать «независимость».

В 1961 году ЦРУ и кубинские беженцы решили вторгнуться на остров. Соединенные Штаты ощущали угрозу со стороны революционного государства, стремительно превращавшегося в коммунистическое, и изгнанные с Кубы противники Фиделя заверили ЦРУ (как оказалось, ошибочно), что кубинцы готовы восстать и сбросить Кастро. Главные силы нападавших высадились в заливе Свиней, на южном берегу, на прекрасном, безлюдном, окруженном скалами пляже с белым песком под названием Плайя-Хирон. Через три дня их разбила Кубинская революционная армия.

Еще одна конфронтация между Кубой и Соединенными Штатами произошла в следующем году, когда Джон Кеннеди выразил Советскому Союзу претензии по поводу размещенных на Кубе ракет. Гавана и остальная часть острова приготовились отражать новое вторжение, но кризиса удалось избежать, и обошлось без вооруженного конфликта.

С тех пор Гавана, как и остальной остров, не теряла бдительности. Мешки с песком, зенитное вооружение и милиционеры заполнили прибрежную линию города — Малекон. Даже на спичечных коробках, производимых, как и почти все остальное после революции, на государственном предприятии, десятилетиями печатали: Ciudad de La Habana listos para la defense («Город Гавана готов к обороне»).

Деснос воссоздает ту эпоху в своем романе «Безутешные воспоминания». Фидель говорит: «Все мы, молодые и старые, мужчины и женщины, — едины в этот час опасности!» Однако герой Десноса не воодушевляется, а, наоборот, думает: «Все мы едины, я погибну, как и все остальные. Этот остров — западня, и революция — это трагедия, ведь все мы слишком малы, чтобы выжить, чтобы пройти ее. Мы слишком бедны, и нас слишком мало».

Непреходящую кубинскую паранойю подпитывала, как часто бывает, сама жизнь. ЦРУ при Кеннеди запустило операцию «Мангуст» — программу грязных игр, куда входили покушения и саботаж.

Помня о том, как несколько веков назад пираты отправляли в Гавану дружелюбных визитеров, которые собирали сведения о гавани и ее укреплениях, а потом передавали их на корабль и атаковали, правительство в течение нескольких десятилетий после революции запрещало кому бы то ни было фотографировать в гавани. Если турист или журналист хотя бы поднимал камеру в районе береговой линии, тут же рядом возникал представитель власти и вмешивался.

Эту манию преследования почти ничто не сдерживало. В рассказе Антонио Бенитеса-Рохо 1967 года «Погребенные статуи» (Buried Statues) герой предполагает (и его мать соглашается), что бабочки — «это какое-то секретное оружие, которое мы пока не раскрыли».

И все же, кто может сказать, что правда, а что нет? ЦРУ всегда отрицало, что в операцию «Мангуст» входили планы по убийству Кастро с помощью начиненной взрывчаткой сигары. Но комиссия Черча[52], расследовавшая нарушения в работе ЦРУ в 1975 году, установила факт восьми покушений на жизнь Фиделя Кастро. Версию сигары со взрывчаткой доказать не удалось, однако отравленные сигары, предназначавшиеся для кубинского лидера, на остров пересылались, и был замысел подложить Фиделю в обувь особое средство, чтобы у него выпали борода и брови. Если подброшенный в ботинки «депилятор» и отравленные сигары — это правда, то кто может утверждать наверняка, для чего предназначались бабочки? Или что еще может прилететь из-за океана?

Система доносительства на своих соседей очень развита на Кубе. Это называется «Комитеты защиты революции» (КЗР) и опирается на тот же принцип «Увидел что-то — скажи», на котором строилась кампания против терроризма в Соединенных Штатах.

Кубинцы, возможно, чересчур заорганизованы. 15 тысяч комитетов действуют в Гаване и еще 100 тысяч по всему острову. Многие из тех, кто занимается этой работой, попросту разносят соседские сплетни, путая разведывательную службу ДГИ[53] пустяками. Сплетничать в Гаване любили всегда. Люди знают: обо всем, что они говорят и делают, будет донесено. Тем не менее гаванцы с детства к этому привыкли и, похоже, в разговорах не сильно осторожничают.

КЗР также занимаются вопросами работы местных учреждений, например детских садов или районных медицинских служб. Эти представители власти, как к ним ни относись, замечательно умеют организовать людей. КЗР сумели добиться, чтобы в каждом квартале Гаваны работал как минимум один врач.

Когда Фидель Кастро возглавлял Кубу, каждое 1 Мая — традиционный праздник во всем социалистическом мире — на обширной трапециевидной Пласа-де-ла-Революсьон, что на южном краю Ведадо, проходил огромный митинг. На площади, построенной при Батисте и названной им Пласа-Сивика, стоит высокий обелиск, по бокам у которого словно растут плавники, и он, как огромное белое морское чудовище, поднимается прямо из земли. Рядом с ним — беломраморная статуя Хосе Марти; кажется, что сидеть тут ему не очень удобно.

1 мая Фидель выходил на трибуну, чтобы произнести речь. Когда он был моложе, он выглядел очень крупным, крепко, атлетически сложенным человеком с мощной харизмой, электрические разряды которой, как я видел, заполняли большие пространства и пульсировали по этой гигантской площади.

Я не раз бывал на этих первомайских мероприятиях. Правительство хотело, чтобы иностранные журналисты освещали их, и это позволяло без труда получить пресс-визу. Площадь всегда заполняло много народу, поскольку на эти выступления деревенских жителей привозили автобусами. Теперь их чаще размещали в общежитиях, чем в роскошном отеле «Хабана Либре», но они все равно демонстрировали энтузиазм, как у фанатов, у которых на домашнем поле проходит чемпионат мира.

Зрители везли с собой разный символический реквизит. В 1985 году они изготовили огромный ботинок, метра три-четыре длиной, и шествовали с ним. К тому моменту, после двух десятилетий борьбы за обувь и постоянной починки старых ботинок и даже кроссовок, Куба наконец начала выпускать столько обуви, что нужды населения были удовлетворены. Удалось, как говорили власти, «достичь обувной самодостаточности».

Одной из больших проблем, особенно в Гаване, сразу после революции и введения Соединенными Штатами торгового эмбарго стала замена американских товаров в обществе, которое полностью от них зависело. Люди не знали, как обеспечить себя самым основным, вроде мыла и обуви.

И тут на сцену, заполнив эту пустоту, вышел Советский Союз. Он щедро спонсировал революцию, а теперь стал источником иностранных товаров. У кубинцев не было денег в те непростые дни, никто не богател, но шаг за шагом проблемы решались с помощью русских, и казалось, что революция работает.

Со временем кубинцы научились делать многое из того, в чем нуждались, даже снаряжение для бейсбола. Одна из первых решенных ими задач — производство аналога кока-колы. А то ведь как им пить «Куба либре» на Свободной Кубе без колы? Они вычислили формулу, но тут возник еще один кратковременный кризис: у них не хватало пробки для изготовления в нужном количестве той тонкой пластинки, что запечатывает внутреннюю часть бутылочной крышки. С этой задачей тоже справились, и на митингах бесплатно раздавали бутылки тропи-колы. Позже власти при поддержке компании Nestlé начали производить аналог колы, названной TuKola, поскольку гаванские уличные торговцы выкрикивали: Compre tu cola («Получи свою колу»). Сегодня Куба даже экспортирует тропи-колу.

Но и после решения проблемы с колой «Куба либре» оставался под угрозой. Теперь встал вопрос рома: основные производители рома на острове, включая Bacardi, уехали. Но завод Bacardi в Сантьяго был национализирован, и кубинцы взялись за изготовление собственного рома. Еще один ведущий бренд, Havana Club, принадлежал семье Аречебала, также покинувшей остров. Кубинское правительство вышло из положения, создав партнерство с международным французским производителем алкоголя Pernod Ricard для производства Havana Club. Казалось, что за будущее «Куба либре» можно не бояться.

Но тут возникла проблема льда. Его, составлявшего фирменную изюминку гаванских коктейлей, теперь не хватало. Лишь у некоторых баров, обслуживавших иностранцев, водился лед, поскольку для его производства нужно много электричества, а кубинцев заставляли экономить энергию. Леонардо Падура описывает, как герой пытается заказать в баре такой дайкири, какой любил Хемингуэй, с большим количеством ледяной стружки и без сахара, а бармен хмыкает в ответ: «Последний раз я видел кусок льда, когда был пингвином».

Отсутствие новых автомобилей и запчастей к ним стало еще одной проблемой на Кубе. Правда, именно оно все эти годы спасает Гавану от другой головной боли: от автомобильных пробок, в которых задыхается множество городов. Вероятно, именно поэтому гаванцы беззаботно гуляют посреди улицы и вышагивают по проезжей части вдоль Малекона. Впрочем, прогулки по дорогам — это одна из гаванских привычек, возникших задолго до революции. Вероятно, она зародилась в Хабана-Вьеха, где тротуары были такие узкие, что даже двое не могли пройти рядом.

К 1950-м годам, впрочем, состоятельная гаванская семья селилась уже не в тесном городском центре, а подальше от него и обладала автомобилем — точнее, американским автомобилем. К концу этого десятилетия по Кубе ездили 170 тысяч машин, почти все американские и почти все в Гаване. До нелепости много было «кадиллаков», впрочем, встречались и «бьюики», «крайслеры», «студебекеры», «шевроле» и «форды» — все то, на чем ездили в Америке.

После революции, если состоятельная семья хотела уехать с Кубы, она была обязана отогнать в мастерскую свою машину, привести ее в порядок и подарить государству вместе с сертификатом об идеальном состоянии. Власти могли раздать эти машины (многие из них — новейшей модели) кому сочтут нужным. Хорошему революционеру в те времена полагались кое-какие бонусы.

Но все-таки эти бонусы сопровождались определенными сложностями. Подобно обувным мастерам, которым пришлось научиться перешивать кроссовки, гаванские механики были вынуждены освоить искусство поддерживать машины на ходу без «родных» запчастей. В частности, для этого стали адаптировать элементы двигателя с других моделей. Сегодня многие «шеви» и другие классические автомобили ездят с новыми движками от «тойот». Один механик даже утверждал, что поставил на машину двигатель от лодки. Тем временем многие оригинальные моторы громыхали и кряхтели так громко, что их прозвали «кафетерос» — кофеварками.

Впрочем, в Гаване есть клуб владельцев винтажных автомобилей, где ценятся машины исключительно — или почти — оригинальные. Это не просто такое хобби. Качественная старая машина может обеспечить своего владельца работой туристического таксиста, а у водителей туристических такси — одни из лучших заработков в Гаване.

В советскую эпоху на Кубе появились «лады». «Лада» — это русская машина, производившаяся в основном для экспорта. Их делали с расчетом на сибирское бездорожье, так что для разрушающихся дорог и улиц Кубы они подходили идеально. Коробкообразные, ужасно жесткие и неудобные, «лады» являли собой практически полную противоположность американцам 1950-х годов с их плюшевой обивкой, просторными сиденьями и дизайном, подчеркивающим изгибы. Но хуже всего то, что «лады» оказались ненадежными. «Шеви» 55-го года сегодня, как правило, находится в лучшем состоянии, чем «Лада» 85-го года.

Разваливавшиеся «лады» можно преподнести как метафору отношений Кубы с Советским Союзом в целом. Немногое выдержало проверку временем, несмотря на тридцать лет тесной дружбы. Впрочем, русских тут, видимо, любили, поскольку русские имена, например Владимир, вошли в моду, и многие гаванцы, родившиеся в 1960, 1970 и 1980-е, в качестве первого имени получили русское. Люди того поколения также учили русский язык, но сегодня на нем редко кто говорит, и большинство утверждает, что не помнит ни слова. Русский стиль тоже не прижился в латиноамериканской стране.

Русские вложились в экономику и другие сферы страны, но они редко говорили по-испански и не особо вливались в кубинскую жизнь. Вместо того чтобы разместить посольство в импозантном старом особняке, они построили огромную бетонную конструкцию, похожую на крепость больше, чем Ла-Кабанья или Эль-Морро. Все дело в том, что современный дизайн хорошо подходит для установки систем слежения; некоторые из них до сих пор видно снаружи здания.

Русские закупались в собственных отдельных магазинах. По крайней мере один из них существует и по сей день. В 2012 году один кубинский повар, вхожий в такое место, взял меня с собой, но отказался объяснить, как он получил доступ в русский магазин. Казалось, мы попали в Советский Союз, исчезнувший двадцать лет назад. Магазин располагался на огороженной территории в Ведадо. Его словно скопировали со старого «спикизи»[54]. Каждый потенциальный покупатель подходил к человеку у ворот и что-то ему шептал. Либо ворота открывались, либо клиента прогоняли.

Зайдя внутрь, мы очутились в маленьком помещении с прилавками перед довольно скромно заполненными полками, как и положено в кубинском магазине. На них стояли разные европейские ликеры и прочий алкоголь, а также несколько знаменитых русских продуктов, например красная и черная икра. Цены были выше, чем могут позволить себе кубинцы, но не очень высокие по западным стандартам. Там же лежали разные повседневные товары, вроде мыла и моющих средств; многие из них, несмотря на эмбарго, выглядели американскими. Для американца это — пустяки, которыми не стоит забивать себе голову, а для кубинца — вещи первой необходимости, исчезнувшие с введением эмбарго.

Революция закрыла казино и большинство клубов, положила конец частной собственности, что означало: магазины и рестораны либо перестали работать, либо перешли под контроль государства. Борьба с лавками и кафе увела из Гаваны две ее важные диаспоры, китайскую и еврейскую; представители обеих, подобно иммигрантам во многих других местах, занимались в основном частным предпринимательством.

У еврейской диаспоры на Кубе — история давняя, а в самой Гаване — особенно давняя, если это правда, что в команде Колумба находилось несколько евреев, спасавшихся от испанского преследования и выдававших себя за христиан. В Гаване евреев называют полако. Почему — никто не знает, поскольку это слово, видимо, появилось раньше, чем иммигранты из Польши; в этом сообществе всегда было много сефардов[55], в том числе приехавших из Бразилии и Турции. Точно так же никто не знает, почему американца назовут юма. Некоторые американцы предполагают, что это заимствование из фильма 1957 года «В 3:10 на Юму» с Ваном Хефлином и Гленом Фордом по роману Элмора Леонарда. Правда, я ни разу не встречал в Гаване кого-то, кто хотя бы слышал об этом кино. Затем, опять же, почему всех испанцев на Кубе называют гальего, подразумевая выходцев из северо-западной испанской провинции Галисия, когда гальего — это лишь одна из иберийских народностей на острове? А почему итальянцы — амиси? С чего это блондинка стала негритой, хотя она полная противоположность этому слову? Причина проста: гаванцы обожают прозвища и используют их без злобы, предрассудков или логики.

К 1930-м годам на Кубе проживало 12 тысяч евреев. Часть из них — американские евреи, воевавшие в испано-американской войне и оставшиеся на острове. Позднее евреи приезжали, спасаясь от Гитлера.

Евреи и приезжали и уезжали. Последний раввин покинул Кубу в 1958 году, накануне революции. К моменту ее начала 12 тысяч выросли всего лишь до 15. В городе действовало несколько синагог, работали еврейские магазины и рестораны, разумеется пользовавшиеся популярностью у заезжих ньюйоркцев. Однако после революции большая часть остававшихся евреев, не желая, чтобы их предприятия забрало государство, эмигрировала. К середине 1980-х годов на Кубе оставалось всего восемьсот евреев, большинство из них — в Гаване. Они сохранили две синагоги, но верующих было очень мало.

Большинство оставшихся евреев не отличались религиозностью и зачастую с энтузиазмом поддерживали революцию. К их числу принадлежали Фабио Гробарт, основатель Коммунистической партии Кубы, в свое время представлявший Кастро на партийных собраниях, и Рикардо Субирана-и-Лобо, кто финансово помог Кастро вернуться из изгнания, чтобы начать революцию.

На Кубе никогда не было антисемитизма, не считая сильной антиизраильской позиции правительства в период после 1967 года и несмотря на официальное осуждение любой организованной религии. Государство даже предоставляет исключительные привилегии этому небольшому сообществу, импортируя особые виды еды, например мацу для песаха, финансируя религиозные захоронения в Гаване на еврейском кладбище и обеспечивая дополнительную выдачу продуктов на еврейские праздники помимо базовой продуктовой корзины, которой снабжаются все кубинцы.

В прошлом составлявшее часть гаванской жизни, крошечное еврейское сообщество сегодня едва заметно, если только не отправиться в гости к евреям. Молодые кубинские евреи, как и прочие молодые кубинцы в этом весьма светском обществе, редко проявляют интерес к традиционной религии. При этом в 1985 году одна из лидеров кубинской еврейской общины Адела Дворин, воспитанная до революции строгой ортодоксальной иудейкой, сказала мне: «Ты можешь есть свинину, ты можешь говорить: „Я люблю коммунизм и ненавижу религию“, но ты все равно чувствуешь себя евреем». Большинство китайцев тоже покинули Гавану до революции, и сегодня от Баррио-Чино[56] осталось одно название, подобно Ведадо. Когда последние рестораны исчезли из Чайна-тауна — в 1980-е годы их оставалось всего два, — кубинско-китайские рестораны вошли в моду в Нью-Йорке.

Но китайцы оказали большое влияние на гаванскую жизнь.

В XIX веке, когда одно рабовладельческое общество за другим отказывалось от рабства, кубинские плантаторы искали ему альтернативу. Они привозили рабочих-майя с соседнего полуострова Юкатан, принадлежавшего Мексике. Майя находили местные условия невыносимыми и либо возвращались в Мексику, либо оседали в Хабана-Вьеха, в квартале, названном Баррио-Кампече в честь мексиканского городка, откуда они были родом. Сегодня этот район утратил свой майянский характер.

Первые китайские рабочие попали в Гавану в 1844 году из Кантона. Условия на судах из Азии почти не отличались от тех, что были на рабовладельческих судах, и около 12 % китайских работников не доживали до конца плавания.

Многих фактически похищали; они не имели представления, куда плывут. По прибытии их сразу же переправляли на плантации, где они работали вместе с африканскими рабами и жили в похожих, но отдельных бараках. Их заставляли подписывать восьмилетние контракты с оплатой по 20 центов в день, и, когда тот истекал, если люди не умирали или не совершали самоубийство, большинство из них возвращались в Китай.

Однако некоторые оставались и трудились на собственных фермах; именно китайцы привезли на Кубу манго. Многие перебирались в Сентро-Хабана, новый квартал за стеной, и открывали там магазины и рестораны. Первый кубино-китайский ресторан возник в 1858 году, за ним последовало немало других. Китайцы в Гаване создавали собственную кухню — естественное сочетание двух традиций, любящих свинину и морепродукты. К XX веку Баррио-Чино стал крупнейшим Чайна-тауном в Латинской Америке с вывесками на кантонском и мандаринском, яркими бумажными фонарями, газетами на китайском языке, а также — как-никак это Гавана — с проституцией, стриптизом и азартными играми.

В Гаване китайская культура легко переплелась с кубинской, а значит, и африканской. Один из знаменитых кубинских китайцев — художник Вифредо Лам. Хотя он родился в деревне в провинции Санта-Клара, его часто называют идеальным гаванцем — он выглядел как азиат, поскольку его отец был китайцем, а мать происходила от рабыни африканского происхождения и мулата. Лам писал картины, стремясь выразить африканские традиции. Он учился в Париже в 1930-е годы, и на него очень повлияли художники, с которыми он познакомился, в том числе Бретон, Миро, Брак, Леже и Матисс. Однажды Лам выставлялся в Париже вместе с Пикассо. Но в его картинах всегда ощущалась африканская подоплека.

Другой пример кубинской афро-китайской смеси — образ Чино де Ла Чарада, что, кажется, уходит корнями в китайский фольклор, но в нем звучат ноты сантерии — религии западноафриканского происхождения[57]. Это изображение китайца в традиционной одежде, который держит в одной руке рыбу, а в другой — трубку. Его тело покрыто рисунками — на ухе бабочка, на лодыжке змея, ювелирное украшение, цыпленок, кошка, череп, черепаха… Рядом с каждой картинкой — число. Если китайцы использовали эти изображения для нумерологических гаданий, то остальные применяли их с иной целью — искали в них подсказку, какой номер выиграет в лотерее. Например, если вы видели, как мимо вас пролетела бабочка, то могли посмотреть номер бабочки на ухе Ла Чарады и поставить на этот номер. Кубинцы всех национальностей знали эту систему. Грэм Грин в автобиографии рассказывает о шофере в деревне, который случайно сбил цыпленка и решил, что обязан поставить в лотерее на номер, который Ла Чарада давал цыпленку, — то есть на 11.

В Гаване уже не так много играют в азартные игры, и не так много живет там китайцев, как было во времена Грина, но Ла Чарада не забыт. На современном гаванском сленге Фидель Кастро зовется Эль-Кабальо, конь. Это кубинское прозвище очень легко поддается объяснению: оно происходит от коня на вершине головы Чино. Куда труднее понять, почему Рауля — брата Фиделя и нынешнего президента — окрестили «Ла Чина», что означает «китаянка».

Поскольку коммунизм провозглашает концепцию государственной собственности, его можно рассматривать как некий эксперимент в границах государства. И в России, и в Венгрии, и в Китае, и на Кубе всегда было очевидно, что государство хорошо умеет заниматься образованием и здравоохранением, но у него плохо получается держать рестораны.

В Гаване после революции власти открыли несколько новых ресторанов, в том числе русский и болгарский. Также они попытались сохранить некоторые культовые места, вроде ночного клуба «Тропикана», баров «У Неряхи Джо», «Эль-Флоридита» и «Ла-Бодегита-дель-Медио». Бар «У Неряхи Джо» сгинул в 1965 году — по одной версии, из-за пожара, по другой — по вине бюрократов из программы по национализации. «Эль-Флоридита» осталась открыта, за исключением недолгого периода реставрации, а «Ла-Бодегита» не закрывалась ни на день.

Бар «У Неряхи Джо» был заново открыт в 2013 году кубинским государственным агентством, восстанавливавшим старые дома в соседней Хабана-Вьеха. Это был необычный эксперимент в области социалистического ресторанного дела. Были проведены исследования местности по старым фотографиям и с помощью интервью так же тщательно, как при реставрации собора Катедраль-де-ла-Вирхен-Мария, старинных особняков и правительственных зданий. Ресторан скрупулезно воссоздали, вплоть до меню и карты напитков, и сейчас он выглядит точно так же, как в фильме Кэрола Рида, — пафосный, без намека на «Неряху Джо». И снова тут подают знаменитые «Слоппи Джо» — сэндвич и коктейль.

«У Неряхи Джо», «Эль-Флоридита» и «Ла-Бодегита» — все они знамениты тем, что здесь бывал Хемингуэй; возможно, это объясняет, почему они выжили. Гавана никогда не упускает возможности отдать должное местам, как-то связанным с Хемингуэем.

Хемингуэя помнят везде, где ему довелось проводить время — в Оак-Парке (штат Иллинойс), Париже, Мадриде, Ки-Уэсте и Кетчуме (штат Айдахо), — однако в Гаване память о нем граничит с идолопоклонством. Только здесь узнаешь, что он не носил белье и постоянно пукал. Когда гаванцы видят американца с белой бородой нужного размера, они зовут его «Папа». Со мной это случалось не единожды.

Кубинцы, знавшие Хемингуэя, до конца своих дней зарабатывали на жизнь продажей интервью. Осталось очень немного пожилых кубинцев, чьи связи с Хемингуэем слишком неопределенные, чтобы брать за них деньги. И все равно их достают на свет божий, чтобы продемонстрировать заезжим ученым и туристам, словно артефакты ушедшей эпохи. В Кохимаре живет Ова, Освальдо Карнеро. Он ездил вместе с Хемингуэем в Перу снимать киноверсию повести «Старик и море» и поймал 700-килограммового марлина в схватке, заснятой на пленку и вошедшей в фильм. Его демонстрируют групповым экскурсиям, приезжающим в Кохимар, вместе с человеком помоложе, каковой, будучи мальчиком, видел эти съемки и даже самого Хемингуэя на площадке. И Кайуко, невысокого жилистого старика, чье настоящее имя Оскар Блас Фернандес, тоже показывают туристическим группам в Гаване. Он вырос по соседству с Хемингуэем и играл в бейсбол с его сыновьями. Хемингуэй якобы называл его Кайуко Хонронеро — «мастер хоум-ранов»[58]. «Почему? — спросил я. — На твоем счету много хоум-ранов?» — «Нет, — ответил он, глупо ухмыляясь. — Всего один».

Книги о Хемингуэе постоянно выходят в Гаване и неизменно становятся бестселлерами, хотя из-за проблем с авторским правом произведения Хемингуэя так просто на Кубе не достать, и мало кто из кубинцев их читал.

Хемингуэй прожил в Гаване три десятка лет, дольше, чем где бы то ни было, притом что он постоянно путешествовал и о самом городе написал очень мало. В его хорошо сохранившемся доме на пригородном холме нет почти ничего кубинского.

Дом его стал музеем и одной из самых популярных достопримечательностей Гаваны. В 2015 году директор музея Ада Роса Альфонсо сказала мне: «Здесь, на Кубе, „Хемингуэй“ — волшебное слово. Если мне что-то от кого-то надо, я говорю, что я — директор музея Хемингуэя, и как только я произношу „Хемингуэй“, любая дверь открывается».

История этого музея проливает свет на Кубинскую революцию. По словам Рене Вильярреала, некогда соседского мальчишки, ставшего управляющим в доме писателя, Кастро внезапно появился здесь после того, как Хемингуэй совершил самоубийство в Кетчуме, штат Айдахо, летом 1961 года. Фидель, как и большинство кубинцев, был поклонником Хемингуэя. Есть знаменитое фото, изображающее этих двух мужчин на рыболовном соревновании, которое спонсировал Хемингуэй на Кубе в мае 1960 года и в котором победил Кастро. Молодой Фидель не только демонстрирует максимальный объем самолюбования, когда-либо втискиваемый в небольшую фоторамку, но и, судя по выражению глаз, счастлив находиться в обществе стареющего писателя. Тогда они встретились в первый и последний раз.

Когда команданте приехал в дом, Вильярреал, казалось, был настолько не впечатлен его появлением, что Кастро улыбнулся и спросил: «Вы знаете, кто я?» Молодой человек, уже имевший опыт в общении со знаменитостями, естественно, знал. Кастро сказал Вильярреалу, что хочет, чтобы молодой человек продолжал следить за домом, сохранил все как есть и водил экскурсии.

Но революция была молода и только создавала бюрократию. Вскоре Вильярреал уже жаловался на чиновников и военных, которые принялись все менять и разрушать дом. Они не доверяли человеку, не участвовавшему в революции, не состоявшему в Коммунистической партии и, судя по всему, мало интересовавшемуся новым порядком. Прошло не так много времени, как ему пришлось работать на сахарной плантации, поскольку это от него потребовали власти, прежде чем дать выездную визу. Остаток жизни Вильярреал провел в Нью-Джерси. После его смерти в 2014 году кубинское государство почтило его память с помощью музея Хэмингуэя.

В Хабана-Вьеха номер 511 на пятом этаже отеля «Амбос Мундос» снять невозможно. Там вас ждет гид; за два песо он проведет экскурсию по крошечной комнате. Когда Хемингуэй впервые остановился здесь в 1928 году, отель был новый и красивый, а в холле с высокими потолками находилась, разумеется, превосходная длинная барная стойка.

Сегодня стены холла увешаны фотографиями Хемингуэя. Как ни странно, большинство из них сняты не на Кубе, а фотографий из отеля нет ни одной. Увеличенный снимок автографа Хемингуэя висит на стене, словно он поставил подпись на самом «Амбос Мундос».

Подлинный, несколько жутковатый зарешеченный лифт отеля до сих пор управляется лифтером, который возит гостей в номер 511, расположенный в конце коридора. Там стоит односпальная кровать в узком алькове. Хемингуэй всегда просил эту комнату (за исключением тех случаев, когда он приезжал с женой, Паулиной Пфайфер), поскольку, несмотря на малые размеры, отсюда открывался лучший в отеле вид на Гаванскую бухту. Где бы он ни останавливался — в венецианском «Гритти Паласе», парижском «Ритце», кетчумском «Сан-Вэлли Лодже», — Хемингуэй всегда брал лучшую комнату.

Сегодня вид из этого окна не так хорош, как раньше, поскольку Батиста — останься он у власти, он бы уничтожил город — снес невысокий каменный монастырь XVII века и вместо него поставил трехэтажное здание из стекла и стали, одно из самых уродливых в Гаване, которое загораживает весь вид. Эта постройка стала еще одной причиной, заставившей Хемингуэя ненавидеть диктатора, забившего до смерти его собаку, не говоря уже о нескольких друзьях. Но конечно, к тому времени, как Батиста построил это сооружение в 1950-е годы, Хемингуэй уже жил в доме на холме.

Не все в Гаване восхищаются наследием Хемингуэя. Отношение вроде того, что заставило хозяина мадридского ресторана повесить объявление «AQUÍ NUNCA COMIÓ HEMINGWAY» — «Хемингуэй никогда здесь не ел», — встречается и в кубинской столице. В одной из лучших сцен «Безуспешных воспоминаний» Десноса главный герой ведет свою девушку в дом Хемингуэя. Когда она бросает взгляд на огромные ботинки писателя, он многозначительно объясняет: «У американцев всегда большие ноги, даже у самых красивых женщин». Это отсылка к еще одному примеру гаванского сленга: иностранцев — сначала испанцев, а потом американцев — иногда называют патонес, поскольку у них якобы большие patas, то есть ноги.

Леонардо Падура однажды признался, что поддерживал «годами отношения любви-ненависти» с покойным писателем. Он называл музей, которым стал дом Хемингуэя, «декорацией, построенной посреди жизни для того, чтобы увековечить смерть». Писатель Абилио Эстевес, чья семья, когда он был маленьким, ездила в этот дом несколько раз в год, говорит, что в нем чувствовалась «атмосфера похорон», как и во всех музеях.

У меня здесь возникло полностью противоположное ощущение: вуайеристическое. Ты ползаешь по чужому дому, пока хозяина нет, хотя он может вернуться. Гавана старается сохранить ощущение, что Хемингуэй до сих пор жив. В 2015 году я слышал, как итальянские туристы спрашивали у гида в комнате 511, куда ушел писатель. По всей видимости, они очень огорчились, узнав о его смерти.

С наступлением социалистических времен «Эль-Флоридита» стала государственной собственностью. Бар был наглухо отгорожен от улицы, кондиционер с шумом гонял холодный воздух, несмотря на необходимость экономить электроэнергию. И конечно, больше в нем не собирались толпы.

Когда я заходил в «Эль-Флоридиту» в 1980-е годы, там работали бармены, помнившие, как подносили Хемингуэю дайкири без сахара, которые они предлагали под названием «Папа». У них хватало времени на болтовню со мной, поскольку посетителей было мало. Один бармен, Антонио Меилан, вспоминал писателя как «доброго и приятного человека», который всегда заказывал двойной дайкири без сахара, только пил и никогда не ел в ресторане. Но, несмотря на воспоминания Меилана, многие биографы Хемингуэя рассказывают, как писатель устраивал ужины в дальней комнате.

В мое время изогнутый дальний обеденный зал специализировался на лобстерах[59], но гостей здесь принимали редко. Лобстер, langosta, очень крупное тропическое ракообразное, которое ловят на южном побережье Кубы, использовался государством для заработка твердой валюты, а потому этот деликатес был предназначен исключительно для иностранцев. Ресторанам для местных не разрешалось готовить лобстеров. В «Эль-Флоридите» лобстеров приносили официанты в смокингах — последние отблески иной эпохи.

В «Ла-Бодегите-дель-Медио», расположенной глубже в Хабана-Вьеха, не водилось ни лобстеров, ни смокингов. Как и «Эль-Флоридита», «Ла-Бодегита» считалась «хемингуэевским» местом, но к тому времени, когда писатель зачастил в Гавану, его вкус тяготел к публике в смокингах (хотя сам он часто одевался небрежно, в грязную гуайаберу[60] и шорты), и сколько он времени на самом деле здесь проводил — большой вопрос.

Среди записей, оставленных на стене «Ла-Бодегиты», в рамочке красуется фраза, написанная аккуратным почерком Хемингуэя:

Насколько пьян он был, когда это писал? Писал ли он это вообще? Почерк выглядит чересчур идеальным. Когда я только начал бывать в «Ла-Бодегите», ею, своей старой бодегой, хоть она и принадлежала государству, продолжал управлять Анхель Мартинес, пожилой и почти слепой. Мы никогда не обсуждали аутентичность этой записки, но о самом писателе разговаривали. Мартинес обожал Хемингуэя; в конце концов, он же был кубинцем. Особенно сильно он любил «кубинскую» повесть «Старик и море».

Мартинес мог цитировать целые пассажи из книги на испанском. Но о Хемингуэе в «Ла-Бодегите» говорил: «Я думаю, он приходил сюда всего три-четыре раза. Чаще он бывал во „Флоридите“. Сюда он заходил, выпивал мохито, фотографировался и отправлялся во „Флоридиту“, чтобы там сделали куда больше снимков».

Хемингуэй не любил мохито, поскольку не любил сахар. В «Эль-Флоридите» он мог заказывать дайкири без сахара. Это огорчало кубинцев, считающих, что во все надо класть побольше сахару. Многие делали вывод, что, наверное, у писателя диабет, но он открыто рассказывал о своих многочисленных болячках и ни разу не упоминал о диабете. Просто он не любил сладкое.

Если в Гаване ты просишь напиток без сахара, бармен обычно заметит: «Будет невкусно». Но, спасибо Хемингуэю, никто в «Эль-Флоридите» не возражает против дайкири без сахара.

В «Ла-Бодегите» есть еще один знаменитый автограф, вероятно подлинный. Эррол Флинн нацарапал: «Лучшее место, чтобы напиться». Так оно и есть.

Управляемое государством ресторанное дело и вкусная еда безупречно пересекаются в одной точке: в мороженом. Фидель Кастро обожал мороженое. Он прославился тем, что во время длинных интервью и рабочих сессий делал «перерывы на мороженое», и писатель Габриэль Гарсия Маркес написал, что однажды тот «завершил солидного размера обед 18 шариками мороженого». И если Кубинская революция обеспечила народ системой здравоохранения, грамотностью, образованием, продуктовыми пайками, то возможно ли, что в этом жарком и душном тропическом городе она не взяла бы на себя обязательство снабдить население мороженым?

Кастро поручил задачу Селии Санчес, одной из первых революционерок родом из провинции Орьенте, где началось восстание. Первая женщина, организовавшая боевое подразделение, именно она выбрала место высадки Фиделя и, когда ведущие производители сигарет эмигрировали, создала сигары «Коиба», которые Фидель демонстративно и стильно курил до 1985 года, пока врачи не велели ему бросить. Санчес всегда поддерживала тесную дружбу с Кастро, поэтому часто звучало предположение — это же Куба — об их любовной связи.

Еще Санчес обожала балет. Она предложила назвать магазин мороженого «Коппелия» (Coppelia) в честь своего любимого балета[61]. Логотип представлял собой пару пухлых ног в пачке и на пуантах. Вот что случается с балеринами, которые едят слишком много мороженого.

«Коппелию» построили на самом видном месте Ведадо в Ла-Рампа, там, где при Батисте в 1954 году снесли больницу XIX века, чтобы построить современную башню в пятьдесят этажей. Революция не дала реализовать в Гаване этот и многие аналогичные планы. Вместо этого здесь был основан общественный парк. Но к 1966 году он превратился в захудалое место с несколькими ветхими стойками, которые должны были изображать «пивной сад»[62].

Кастро захотел построить «Коппелию» к началу международной конференции, что означало: магазин следовало закончить за шесть месяцев. Строительство началось именно здесь, поскольку важные делегации на конференции, особенно советская, должны были останавливаться в соседнем отеле «Хабана Либре».

К счастью или к сожалению, большинство ведущих архитекторов острова к тому времени эмигрировали. Лидеры революции и молодые архитекторы, которых они выбрали, тяготели к модернизму 1950-х, к эстетике, предпочитавшей круги коробкам.

Архитектор Марио Хирона создал здание в соответствии с уникальной ситуацией на Кубе и гаванскими традициями. Центральное место в проекте занимали колонны — железобетонные колонны, которые можно было бы привезти и установить на месте, — поддерживающие круглую конструкцию, которую так и хотелось назвать «летающей тарелкой». Все детали постройки были от начала до конца сделаны на Кубе.

По легенде, Фидель Кастро владел потрясающими рецептами тридцати шести вкусов мороженого. По одним версиям, их было больше, по другим — меньше. Неизвестно, откуда взялись эти рецепты, но, учитывая характер эпохи, принято считать, что их где-то конфисковали. Кастро отправил специалистов в Канаду, чтобы они выяснили, как готовить по этим рецептам, и закупил самое современное оборудование в Швеции и Нидерландах. Он хотел построить крупнейшее в мире кафе с лучшим в мире мороженым для «лучших в мире людей».

Хирона действительно построил крупнейшее в мире кафе-мороженое. Большая часть пространства, рассчитанного на тысячу человек, располагалась под баньянами[63] вдоль дорожек, ведущих к зданию. Такая вместимость не покажется завышенной, если верить заявлениям «Коппелии» о том, что в кафе будут подавать 16 тысяч литров мороженого 35 тысячам человек в день.

Ждать в очереди приходилось час-два, иногда больше. То, что никого это не напрягало, — характерная черта гаванского характера. Очередь в «Коппелию» превратилась в один из ритуалов гаванской жизни. Можно было отправиться с компанией друзей или встретиться с кем-то, пока ждешь. Иностранцы иногда таким способом знакомились с местными, а местные — с иностранцами. Как только подходила ваша очередь, вы не жалели о времени, потраченном на ожидание.

Открытую в 1966 году «Коппелию» построили по той же причине, по какой придумали тропи-колу: для замены того, что было утрачено с эмбарго. До революции мороженое на Кубу привозили крупные американские компании. Цель Кастро состояла в том, чтобы местные фабрики могли произвести мороженое большего количества сортов, чем любая американская фирма.

В оригинальном меню 1966 года перечислялось двадцать шесть сортов, и всегда все они были в продаже. Их стоит назвать:

«Крем де ви» — это коктейль на яичных желтках, который в Гаване готовят на Рождество. Если бы эмигранты попробовали мороженое со вкусом «крем де ви», смогли бы они и дальше утверждать, что революция уныла и безрадостна?

В Гаване продолжал царить Ойя, сантерийский дух перемен и начинаний. В августе 1990 года Кастро произнес речь, где сказал, что Советский Союз, возможно, распадается и это сулит Кубе ужасные трудности вплоть до голода. Но, продолжал он, Куба останется верна своим идеалам и справится с тем, что он обозначил как «особый период в мирное время». При любой демократии редкий лидер отважился бы так искренне выразиться о грядущих бедах, но Кастро решил сообщить народу плохие новости заранее.

Кастро говорил о самом худшем сценарии событий, и он не преувеличивал. Советский Союз, тративший примерно шесть миллиардов долларов в год на поддержку кубинской экономики, развалился. За очень короткое время Куба потеряла почти весь свой импорт и большую часть доходов от экспорта. Валовый национальный продукт снизился на треть. Остров почти лишился электроэнергии, вырабатывавшейся на советской нефти. Дефицит топлива особенно болезненно сказался в Гаване, где оно было необходимо для дорогостоящей добычи подземных вод в рамках борьбы с засухой. Машины исчезли с улиц, «ладам» и «шеви» было не на чем ездить.

Но, словно дар Ойи, по всей Гаване стали появляться недорогие китайские велосипеды. Некоторые дельцы для перевозки туристов придумали велотакси — повозки с сиденьями, которые буксировал велосипед. Эти длинные велорикши сегодня переполняют узкие улицы Хабана-Вьеха, напоминая воланте старых времен.

Возник и дефицит фармакологической продукции, поступавшей в основном из Восточной Германии; как и предсказал Кастро, возникла нехватка продовольствия. Продовольственные пайки — визитная карточка революционной Кубы — были увеличены, но даже при этом среднестатистический гаванец недоедал. Интересно отметить, что в это время, будто еще один подарок Ойи в этом весьма сознательном в отношении медицины обществе, заметно снизилось число сердечных и диабетических приступов.

Государство размышляло, как перестроить экономику и оставить позади «особый период», и, как рано или поздно поступают все карибские страны, пришло к выводу, что решить проблемы поможет туризм. Несмотря на сложные времена, достопримечательности вроде дома Хемингуэя были отремонтированы. (Дом перекрасили в его первоначальный кремовый цвет вместо ярко-белого, выбранного юными революционерами, которым он достался.) Правительство впервые открыло двери иностранным инвестициям, хотя ему до сих пор принадлежит как минимум 51 % промышленности. Гостиницы отреставрировали. Старые особняки превратили в бутик-отели.

Даже такое весьма скромное введение капиталистических элементов в социалистический строй очень помогло гаванцам. С одной стороны, им представлялась возможность улучшить свое положение. С другой — сообщили, что государственных программ больше не хватает для того, чтобы заботиться о гражданах. Писатель Педро Хуан Гутьеррес, один из важных хроникеров той эпохи, сказал: «Мы были тридцать пять лет заперты в зоопарке. Нам давали немного еды и лекарство, но мы и не представляли, каково там, за решетками. И тут внезапно мы очутились в джунглях».

Было легализовано владение долларами США, считавшееся прежде незаконным. Это очень облегчило взаимодействие малого бизнеса, например велотакси, с иностранцами. Кроме того, в социуме, славившемся равенством, возникло очевидное неравенство доходов, и это выглядело как насмешка над революцией. Почти за любую работу в долларах платили значительно больше, чем в песо. Таксист мог зарабатывать больше, чем профессор колледжа, хирург, звезда бейсбола или ведущий артист.

Конечно, то были трудные времена, но Гавана оставалась Гаваной, и новая свобода способствовала возвращению уличного мошенничества, вроде продажи второсортных «гаванских» сигар по завышенной цене, а также проституции. Снова у гостиниц получше дежурили мужчины, готовые предложить гостю мулаток на выбор.

Как видно из последнего пассажа, три громких цели революции потерпели крах: искоренение торговли телом, искоренение сексизма и искоренение расизма.

Революционная Куба впервые в истории острова дала своим гражданам право на контроль над рождаемостью, на аборт и развод; католическая церковь утратила свою власть. Вильма Эспин, одна из первых революционерок и жена брата Фиделя Рауля Кастро, боролась с сексизмом и мачизмом. Она возглавляла Федерацию кубинских женщин и была одним из авторов Семейного кодекса 1975 года, который закрепил в юридической системе права женщин и внес изменения в брачные клятвы. Заявлялось, что революция создаст «нового человека», и по новым законам женихи клялись, что будут помогать по хозяйству. И помогали. Правда, это не значит, что отношения полностью стали иными. Государство может отменить дискриминацию на работе и обеспечить всеобщий доступ к медицинской помощи, но куда труднее изменить образ мышления. Положение кубинской женщины в послереволюционный период отражено в эволюции гаванских ресторанов. В 1993 году государство предложило возможность легально открыть частный ресторан у себя дома — с небольшим выбором простой домашней еды. Даже на начальном этапе эта перспектива была доступна немногим, поскольку, учитывая особенности гаванского жилья, немногие семьи имели квартиры, которые можно было бы превратить в рестораны.

Их назвали паладары. Происхождение этого слова неясно. Судя по всему, оно образовано от испанизированного palate[65] и в роли прилагательного должно означать «вкусный». Часто говорят, что слово пришло из бразильского сериала «Все дозволено» (Vale Todo), шедшего по кубинскому телевидению в начале 1990-х годов. Там главному герою принадлежала сеть ресторанов «Паладар». Название запомнилось, а мыльная опера — нет.

В паладаре подавали простые, традиционные блюда — например, ахиако, пикадильо и жареные плантаны в чесночном соусе — в маленькой комнате, вероятно, бывшей гостиной, где стояли два-три простых стола, зачастую раскладных (на таких обычно играют в карты), и куда из кухни с любопытством заглядывали дети.

Несмотря на новые брачные клятвы, готовкой в этих домашних паладарах почти всегда занимались женщины. Впрочем, эти поварихи не всегда вели себя как типичные домохозяйки. В Хабана-Вьеха готовкой и размещением гостей в «Ла-Мулата-дель-Сабор» (La Mulata del Sabor) занималась настоящая мулатка, Хустина Сьерра. Хустина, актриса в прошлом, была женщиной, как говорят французы, «определенного возраста»[66], с формами на несколько размеров больше, чем маленькое платье с глубоким декольте, которое она обычно носила, заигрывая с гостями-мужчинами и рассказывая им, что эта кухня «про любовь». Но при этом она еще и отлично готовила.

В 2010 году вышли новые законы, позволившие паладарам стать более изысканными и претенциозными. Кухню теперь было не видно, дети на гостей не глазели. Новые паладары размещались в более крупных, лучше декорированных пространствах, иногда занимая целый первый этаж в старом доме в Хабана-Вьеха и даже захватывая двор. Видно, что понятие «внутри дома» расширилось. Иногда амбиции зашкаливали. В одном паладаре в Мирамаре, расположенном в красивом тропическом саду, к блюдам подавался стакан, где плавала золотая рыбка. Это вызывало интересные вопросы, как этические, так и гастрономические.

Концепция паладаров как ресторанчиков с домашней кухней и домашней сервировкой совершенно изменилась. Появились официанты в черных пиджаках и белых рубашках. Стряпающие домохозяйки остались в прошлом, уступая место шеф-повару; как правило, это был мужчина, зачастую прошедший профессиональную подготовку в школе гостиничного бизнеса в Гаване. По мере того как росли статус и масштаб паладаров, женщин постепенно вытесняли мужчины.

Новым ресторанам и кафе нужно было закупать свежие продукты, что в Гаване требовало определенной находчивости. Одним из источников служил рынок «Меркадо 19-и-Бэ», названный по своему месторасположению в Ведадо[67]; это место издавна любили посещать члены дипломатических миссий. Ухоженный уличный рынок под навесом предлагал ограниченный выбор, во многом зависящий от сезона: душистые гуавы зимой, разнообразные сорта плантанов и бананов круглый год, папайи, огромное количество сочных апельсинов (которые раньше экспортировали в страны советского блока в обмен на нефть), травы, лук, чеснок, перцы качуча — маленькие, ярко-красные, с легчайшим намеком на жгучесть. Торговали там и мясом, но уличные рынки — опасное место для покупки мяса в тропиках. Куда лучший вариант — более дорогие магазины в центре Гаваны, где можно приобрести замороженное мясо.

Другой источник — задние сиденья автомобилей, чьи хозяева легально или нелегально разъезжают по округе, продавая свои товары. Удивительно, сколько кочанов цветной капусты помещается на заднее сиденье «крайслера» 1957 года.

В Мирамаре, рядом с чистенькими зданиями посольств в аккуратно подстриженных садах и домиками начала XX века, обычно в стиле ар-деко, рыбаки сидят у моря и на длинные удочки ловят парго, чтобы продать их потом в рестораны. Иногда они берут предварительные заказы.

Всего в нескольких кварталах за большими, аккуратными испанским и китайским посольствами на Пятой авеню Мирамара расположен район под названием Атабей, где дома, хотя тоже ухожены, на вид больше подходят среднему классу. Здесь человек по прозвищу Чино («Китаец») — что неправильно, поскольку его по-настоящему зовут Роландо Ойе и вообще-то он японец — держит органическую ферму. Ойе чинил вертолеты до 1997 года, когда пришлось взять на себя отцовский бизнес. Его отец, занимавшийся сельским хозяйством в Японии, переехал на Кубу в 1935 году. Органическое фермерство проще, чем традиционное, когда в стране дефицит химических удобрений.

Ойе выращивает душистые травы — укроп, петрушку, горчичный салат — с ярким пряным вкусом, а также крошечные помидоры-черри, плантаны, перцы качуча. В переполненной столице он очень рационально использует свой кусок земли размером меньше чем в полгектара, превосходно его планирует и обогащает почву этого спрятанного зеленого уголка натуральным компостом. Его крошечная ферма представляет собой кооператив с 260 членами. По соседству его сестра руководит аналогичной органической фермой-кооперативом.

Одна из прелестей Гаваны состоит в удивительных островках разнообразной деятельности, возникающих в неожиданных местах. В обветшалом и стареющем городе гаванцы обладают талантом находить способы применения разным малозаметным или заброшенным пространствам.

На Калле-Меркадерес в Хабана-Вьеха есть ресторан под названием «Ла-Импрента» (La Imprenta). Он выглядит солидным и хорошо организованным, но находится посреди развалин — во дворе здания 1774 года. В 1905 году один типограф открыл здесь мастерскую под названием «Ла-Хабанера» (La Habanera) на первом этаже, но сегодня здание стоит без крыши и внутренней отделки, подобно многим гаванским домам. Частично сохранившиеся стены и каменные арки на втором этаже служат декором ресторана вместе с высокими и стройными королевскими пальмами и другими растениями. Гаванцы — прирожденные садовники. Они сажают везде, где есть место, — на балконах, в квартирах, во дворах. Красивые растения растут здесь без труда и напоминают: если люди забросят садоводство, пышные тропики очень быстро захватят пространство.

Хулио Гарсиа, красивый дородный чернокожий мужчина, кажущийся очень мясистым в этом городе тощих людей, трудится в «Ла-Импренте» официантом и подрабатывает написанием кулинарных статей в журналах. Ничего необычного. Побочный эффект системы, стремящейся обеспечить всех хорошим образованием, состоит в том, что чуть ли не у всех высокая планка притязаний. В апреле 1996 года Кастро заметил: «В нашей стране каждый стремится заниматься только умственным трудом. Этот порок породили сама Революция и наши университеты».

Поскольку государство открыло возможность зарабатывать доллары, то в Гаване пошел и обратный процесс: профессора и инженеры захотели водить такси.

Гарсиа называет рагу с курицей из «Ла-Импренты» аутентичным крестьянским блюдом. «Настоящая кубинская еда — это пища рабов. Она не европейская», — сказал он мне. И тут, как и в отношении многих популярных блюд, он, видимо, прав. Вот рецепт из «Ла-Импренты» со слов Гарсиа. (Мои комментарии — в скобках.)

Гарсия говорит, что в былые времена клали и картошку. Но картофель, никогда не входивший в число основных культур на Кубе, в Гаване встречается редко. Государственные фермы прекратили производить его из-за низкой питательной ценности: правительство очень заботилось о народном здоровье. Вместо картофеля можно положить штук семь кружков очищенной юкки, нарезанной ломтиками толщиной миллиметров в восемь. Кастрюлю с прекрасным куриным бульоном можно сохранить, и, если поварить в нем на медленном огне очищенную черную фасоль, получится классический фасолевый суп. Также можно поварить на медленном огне еще несколько кусков юкки, затем размять ее, добавить молока и получить суп с юккой.

«Ла-Импрента» — один из множества новых ресторанов, появившихся в Гаване в XXI веке. «Эль-Темплете» (El Templete) — не путать с одноименной часовней по соседству — еще один государственный ресторан, но, в отличие от более ранних предприятий такого рода, использовавших русский ресторанный опыт, он создан потомками испанцев. Первым управляющим «Эль-Темплете» в 2005 году был баск; он ввел в меню много традиционных баскских блюд, например перцы, фаршированные соленой треской, и рыбацкое рагу под названием «мармитако». Затем пришел каталонец, а за ним — выходец из Малаги. Благодаря этому иберийскому влиянию ресторан предлагает куда более богатый выбор блюд из морепродуктов, чем доводилось видеть гаванцам. Обычно под морепродуктами тут понимают лобстера на гриле или плохо пожаренного парго.

До революции обеспеченные семьи по воскресеньям отдыхали в яхт-клубе в Мирамаре или в пляжном домике в Пинар-дель-Рио. По пути домой они могли остановиться на ферме посреди табачных плантаций к западу от Гаваны, у холмистого городка Гуанахай, где стоял семейный ресторан «Ранчо Луна» (Rancho Luna). Там гостей снимали на общие фотографии, печатали их и помещали в картонные рамки с надписью «РАНЧО ЛУНА», которые можно было забрать домой в качестве сувенира. Заведение закрылось в 1963 году, но его хозяева, семья Гарсиа, остались на Кубе и, получив государственное финансирование, открыли ресторан «Эль-Альхибе» (El Aljibe) в Мирамаре 13 августа 1993 года, как рассказала мне официантка. «Это день рождения Фиделя», — добавила она почтительным шепотом.

Воссоздавая облик своего предшественника, «Эль-Альхибе» имел крытую соломой крышу, кафельные полы, большие столы, жесткие испанские стулья из кожи и дерева. Здесь готовили многие популярные блюда из меню старого ресторана, например «Польо-а-ло-Тингуаро» (Pollo a lo Tinguaro), названное так в честь сахарного завода возле Камагуэя. Это блюдо — цыпленок, приготовленный с померанцами, — одна из достопримечательностей Гаваны.

Померанец — naranja agria по-испански — цитрусовое растение с оранжевой мякотью и зеленой шкуркой, один из базовых компонентов кубинской кухни, за пределами острова его найти трудно. Можно заменить его смесью лимонного и апельсинового сока. Фокус в том, чтобы получить вкус апельсина, но с кислинкой лимона.

Вот рецепт семьи Гарсиа для «Польо-а-ло-Тингуаро» в «Эль-Альхибе» (на четыре порции):

В последние десятилетия кубинцы перестраивали свою туристическую отрасль — без американцев. В 1957 году, который считается апогеем кубинского туризма, остров принял 304 711 туристов. После революции, когда туризм пошел на спад и на остров мало кто приезжал, количество гостей резко упало — до 8400 человек в 1974 году. Зато в 1990 году, когда «особый период» только-только начинался, удалось побить рекорд 1957 года, и к 1994 году остров посетили 619 тысяч туристов. Почти без американцев, в условиях продолжающегося эмбарго Куба, и в первую очередь Гавана, получила самый большой поток туристов за всю долгую историю этой отрасли. С 2010 года Куба принимает свыше миллиона гостей ежегодно.

Магазины и бутики, полностью исчезнувшие из Гаваны после революции, открылись снова, часто в традиционных торговых районах вроде Калле-Обиспо. Здесь выложенные мозаикой названия некоторых модных магазинов минувшей эпохи до сих пор видны на разбитых тротуарах перед своими старыми дверьми.

Возвращается керамика. Это традиционное кубинское ремесло, происходящее от андалузского искусства изготовления изразцов. К XX веку многие предметы изготавливались из глины, но после революции это производство прекратилось, поскольку печи для обжига требовали колоссального количества энергии. И как бы непоследовательно это ни выглядело — а в революционном обществе было много нелогичного, — на летних программах на острове Хувентуд детей верных революционеров учили лепке из глины. С тех пор эти революционные ребята выросли и занялись керамикой — плитка, тарелки, миски с кубинскими сюжетами и даже статуэтки на темы политической сатиры. Одна из статуэток изображает Обаму и Рауля Кастро, стоящих на спинах кубинского народа.

Большинство новых гостиниц — это отремонтированные старые. Также некоторые большие особняки были переделаны в бутик-отели. В середине 1990-х годов многие выражали недовольство, когда правительство финансировало строительство огромного отеля стоимостью 70 миллионов долларов на Малеконе рядом с высотным отелем-казино «Хабана Ривьера», которое обожал Меер Лански. За двадцать лет государство прошло путь от превращения роскошного отеля в общежитие для сторонников партии до сооружения нового в том же районе, теперь уже для туристов.

Неужели Гаване суждено то, чего так долго удавалось избегать, — разделить судьбу других приморских городов и отгородиться от океана рядами многоэтажных отелей? И почему деньги, крайне нужные для реставрации, были переброшены на подобный проект? Объективная причина состоит в том, что экономика рассчитывала на большее число туристов, а гостиничных номеров на них не хватало. Однако на революционной Кубе все было по-другому, и такой замешанный на деньгах прагматизм был и остается непопулярным. В общем, активно это направление развивать не стали, но что будет дальше — неизвестно.

Что случилось со старожилами под натиском туризма? «Ла-Бодегита-дель-Медио» переполнена каждый вечер, и музыканты играют старые песни, в основном болеро о любви и сердечной муке. Иногда в группе участвует тресеро, играющий на чисто кубинском инструменте под названием «трес», шестиструнной гитаре с тремя парами струн, обычно настроенными в октаву. Трес создали для самого гаванского музыкального жанра — афро-кубинского сона.

В этой толпе полно молодых европейцев, которые перебрали мохито, но не добились успеха у прекрасных гаванских девушек. Иностранцев часто сбивает с толку то, что гаванки не отворачиваются, когда кто-то ест их глазами. Как писал Эдмундо Деснос: «В кубинских женщинах по-настоящему поражает то, что они всегда смотрят тебе в глаза: они никогда не избегают чужого взгляда и не стремятся отвести свой». Но чаще всего все заканчивается отказом, поданным со слегка ироничной вежливостью, что тоже очень по-гавански.

Веками заморские гости отмечали безупречную вежливость и теплоту, с которыми гаванцы приветствуют иностранцев. Они не выражают враждебности даже по отношению к американцам, чье государство десятилетиями пыталось морить их голодом.

Рядом, в «Эль-Флоридите», выступает кубинская группа из четырех музыкантов с маракасами, тоже исполняющая сон. Они играют у края барной стойки, превращенной в храм Хемингуэя, украшенный фотографиями (среди них его знаменитая рыбалка с Фиделем) и бюстом писателя. Это напоминает святилище какого-то африканского духа, которое иногда можно встретить в гаванском доме. Если вам хочется построить место поклонения Хемингуэю, есть смысл делать это в баре.

В баре, где любил бывать писатель, стоит буквально исполинская — хотя, возможно, Папа и был исполином — бронзовая статуя Хемингуэя; он вечно будет выпивать в «Эль-Флоридите». Там собираются молодые люди (красивые, разумеется), они танцуют (великолепно, разумеется) под музыку и курят. Пусть Фидель и бросил курить в 1985 году, но вряд ли это сделал кто-то, кроме него. Папа чуть крупнее, чем все остальные, он улыбается глуповатой улыбкой, словно говорящей «черт, как же мне здесь нравится!», которую не увидишь ни на одной из его многочисленных фотографий, даже на постановочных. Девушки танцуют вокруг него, качают бедрами и совершенно его не замечают, а он стоит и смотрит на них, глупо улыбаясь. Эта сцена не кажется совсем уж неправдоподобной.

В «Коппелии» до сих пор длинные очереди, но это кафе-мороженое теперь обслуживает не только иностранцев. Кубинцы сегодня расплачиваются кубинскими песо, а иностранцы — кубинскими конвертируемыми песо (куками)[68]. Кук стоит намного дороже песо, что не позволяет иностранцам воспользоваться преимуществом низких цен в кубинских песо, а туризму — сделать Кубу не по карману кубинцам. Но — и, вероятно, кубинское правительство это не слишком огорчает — два вида валюты разделили иностранцев и местных. В «Коппелии» есть отдельная касса для оплаты в песо, и очередь к ней проходит быстро. Хуже то, что, хотя на стене для посетителей перечислены двадцать шесть вкусов, только у двух-трех стоят ценники: клубника, ваниль и шоколад.

Революция утратила свой «крем де ви».

Старые, разваливающиеся дома Гаваны до сих пор дышат, поскольку в их окнах нет стекол, только железные решетки. В них уже не увидеть прекрасных молодых женщин, похожих на цветы, а слова писателя Абилио Эстевеса о том, что можно заглядывать в окна, гуляя по городу, и подсматривать за роскошными обнаженными телами, представляют собой по меньшей мере преувеличение. Но пожалуй, нет другого города на свете, где у прохожего есть столько возможностей полюбоваться домашними сценами. А что гаванские семьи делают у себя дома? Очень много времени они посвящают музыке.

Пройдитесь по улице Гаваны, и вы услышите музыку, звучащую чуть ли не из каждого окна, из каждой двери — болеро, сон, гуахира, дансон, конга, чаранга, пачанга, нуэва-трова, филин (что доказывает: для «лифтовой»[70] музыки лифт не нужен), джаз, афро-джаз, джаз афро-латино, рок, хип-хоп. В большинстве баров и ресторанов играет живая музыка, и почти все группы заслуживают, чтобы вы остановились и послушали. Традиционные инструменты — барабаны, маракасы и гитары, особенно тресы. Неизменно популярны также духовые инструменты, прежде всего деревянные. По всему городу много недорогих клубов, часто они располагаются, как принято в Гаване, в неожиданных старых пространствах, получивших вторую жизнь. Один такой клуб — «Фабрика-де-Арте-Кубано» (Fábrica de Arte Cubano), который называют просто «ла-фабрика», устроился на бывшем кирпичном заводе в Ведадо. Клубы должны быть недорогими, иначе никто не сможет туда ходить. Иной раз концерты проходят в совсем неформальной обстановке — на пустырях или на улице.

Танцы всегда занимали центральное место в гаванской жизни. Согласно сантерийской легенде, рассказанной гаванским антропологом Лидией Кабрерой, Чанго соблазнил Очун с помощью танца. Он принялся плясать, и «она сразу сказала „да“, и они стали жить вместе». Вот так все и должно происходить в Гаване.

Троллоп писал: «Они обожают танцевать, у них есть собственные танцы и собственная музыка, кажущиеся постороннему человеку странными и трудными для восприятия. Их мелодии поразительны и очень красивы». В «Сесилии Вальдес» жизнь вращается вокруг танцев, и, когда в романе юный отпрыск богатого рода оценивает женщину, которую не любит, но собирается вести под венец, он приводит в ее пользу тот довод, что она хорошо танцует.

Музыка не выходит из моды никогда, хотя танцевальные стили иногда меняются. Музыка революции — нуэва-трова и пачанга — популярна до сих пор. Нуэва-трова имеет корни в американской протестной музыке, распространению которой на Кубе способствовала Джоан Баэз[71]. Сильвио Родригес и Пабло Миланес пели песни о революции и поют до сих пор. Пачанга, которую любят и сегодня, представляет собой жизнерадостную смесь сона и меренге в сопровождении сатирических куплетов, обожаемых гаванцами. Это ведомый перкуссией танец, в котором участвуют бонго, конги, каубеллы[72] и духовые инструменты. Че Гевара дал знаменитое определение кубинскому строю: socialismo con pachanga, социализм с пачангой.

Но в основе всей гаванской музыки и большинства кубинской лежит сон. Видимо, он происходит от сочетания африканской барабанной музыки и испанских песен. Хотя они впервые были объединены в провинции Орьенте, к 1910 году сон стал уличной музыкой чернокожего населения Гаваны, и бонго с маракасами прорисовывали его узнаваемый и заразительный ритм. Слово «сон» к тому времени вполне прижилось. Впервые оно использовано в песне под названием Son de Ma Teodora («Сон моей Теодоры»), написанной чернокожей доминиканкой по имени Теодора Хинес, как считается, в 1580 году.

Африканская музыка, танцы, религия — любые проявления африканской культуры — пугали белых, как местных, так и иностранных. На самом деле они боялись чернокожих, которых угнетали, — этот страх, как подчеркивал Хосе Марти, коренился в их расизме. 29 января 1879 года статья журнала Harper’s Weekly, посвященная фестивалю в Гаване, говорит, что уличные танцы «создают у зрителя ощущение, что его унесло за пределы цивилизации, в страну горилл и других всевозможных обезьян».

И потому с музыкой боролись. Когда сон впервые зазвучал на улицах Гаваны в начале XX века, его останавливала полиция, как и большинство других проявлений африканской культуры. Если конхито — ансамбль, исполняющий сон, — ловили за традиционной игрой на улице, музыкантам грозила конфискация инструментов. В 1919 году в восточной части Гаваны, в Гуанабакоа, арестовали солдат за непристойное поведение: они танцевали под сон. Но запретить ритм нельзя. Сон был неотразимо притягателен. Он захватил Гавану и остался в ней. К концу 1920-х годов конхито получили широкое признание, особенно группа под названием Sexteto Habanero.

Сон исполнялся с помощью квадратного бонго, маракасов, голоса и ботихо. Ботихо — еще одно изобретение, придуманное на Карибских островах, — это глиняный кувшин с отверстием сверху и еще одним сбоку, изначально применявшийся для перевозки керосина из Испании на острова. В XIX веке эти кувшины превратили в музыкальные инструменты, наполняя их водой в зависимости от того, какой высоты звук требовался. В кувшин нужно было дуть, как правило, через верхнее отверстие, чтобы получать глубокие вибрирующие звуки. В 1920-е годы исполнители сона постепенно заменили ботихо контрабасом, добавили трес и обычную гитару. Sexteto Habanero взяли еще и корнет[73] и превратились в Septeto Habanero. Участники ансамбля с годами менялись, но группа дожила до своего девяностолетнего юбилея в 2010 году.

Сон распространился вместе с развитием радио, которое, как и железные дороги, телеграф, кино и телевидение, появилось на Кубе раньше, чем в большинстве стран мира. К 1933 году на Кубе было 62 радиостанции, почти все они находились в Гаване и субсидировались американцами; ни в одной другой стране Латинской Америки такого не было. Американцы, создавшие эти станции, планировали, что там будут исполнять классическую музыку, которую очень любили в Гаване, городе музыкантов и композиторов мирового класса. Но эфир заняла популярная музыка, и в первую очередь сон.

Ритмы сона захватили повседневную жизнь Гаваны. Уличные продавцы, прегонтеро, зазывали клиентов в ритмах сона. Их своеобразные «частушки» превратились в особый жанр песен, так называемый сон-прегон. Кубинский баск Мойсес Симонс написал песню El Manisero на основе зазываний продавцов арахиса, одних из самых популярных уличных торговцев в Гаване.

Впервые El Manisero была записана в 1928 году студией Columbia Records в исполнении Риты Монтанер, и, хотя с тех пор было сделано по меньшей мере 160 вариантов этой песни, никто не исполнил ее лучше, чем Рита. Есть и видеозапись, где она поет эту песню. Mani, mani, mani, — выводит певица, удерживая ноты в течение четырех полных тактов, и все это время ее чуть поднятое к небу лицо выражает нечто среднее между мольбой и величайшим счастьем. Если вы, как многие поклонники творчества Монтанер, не понимаете по-испански, по ее голосу и лицу вы можете подумать, что в этой песне поется о чем-то более возвышенном, нежели торговля арахисом. А она быстрым стаккато, напоминающим мягкие постукивания по коже бонго, выводит: Si te quieres por el pico divertir, cómprame un cucuruchito de mani. «Арахис, арахис, арахис… побалуй себя, купи у меня кулечек арахиса». И всё. Но Рита Монтанер и пела, и выглядела так, словно влюблена. Возможно, в Гавану.

Громким хитом оказалась запись El Manisero, сделанная в 1930 году студией Victor Records при участии Дона Аспиасу и его Havana Casino Orchestra. На саксофоне играл Марио Бауса. Тот самый Бауса, гаванец, создавший афро-кубинский джаз, который изменил облик всего нью-йоркского джаза.

Запись Аспиасу стала первой пластинкой кубинской музыки, перевалившей за миллион проданных экземпляров. Очевидно, продюсерам не понравились ни термин сон-прегон, указанный в сборнике гаванских песен, ни даже просто «сон» — они назвали этот стиль «румбой». Раньше этого слова не существовало, если только это не искаженное rumba (чувственный парный танец, созданный чернокожими гаванцами в 1860-х из обрывков воспоминаний о традиционном африканском танце). Естественно, что El Manisero — это нечто другое. Но слово прижилось, и с тех пор эту типичную гаванскую музыку по всему миру стали называть румбой, и мало кто за пределами Кубы знает правильный термин — «сон».

Один кубинский антрополог как-то раз сказал мне, что если какой-нибудь нетерпеливый гаванец барабанит пальцами по столу или прилавку, то он обязательно будет выстукивать сон. Мне не удалось это проверить, но я замечал, что люди в Гаване ходят в ритмах сона.

Анаис Нин, парижанка и дочь кубинца, отметила в своем дневнике в 1922 году, что, когда ей было всего девятнадцать и сон только начинал завоевывать Гавану, у местных мужчин и женщин была особая походка:

Если вам доведется услышать сон на гаванской улице, что бывает достаточно часто, взгляните на прохожих, и вы увидите, насколько безупречны они в своей походке.

Жители Гаваны говорят не так, как все остальные испаноговорящие. Причина тому — влияние африканских языков. Долгое время большинство кубинских экспертов в этом вопросе отрицали африканскую природу гаванского диалекта. Интеллектуальный класс, в большинстве своем белый, был склонен воспринимать африканское наследие просто как досадные девиации кубинской культуры. Поклонники белой музыки (гуахиры или криольи — баллады в стиле кантри в медленном ритме 6/8), как правило, считали бодрый сон вырождением кубинской музыки. Но затем большая часть этих настроений изменилась, преимущественно стараниями белого гаванца Фернандо Ортиса.

Родившийся в Гаване в 1881 году Ортис основал Кубинскую академию языка в 1926 году и Общество афро-кубинских исследований в 1937-м. Он написал больше дюжины книг обо всем, от языка до музыки и ураганов. Ортис настаивал, что Куба принадлежит не испанцам, не африканцам и не таино по отдельности, а всем им вместе, соперничающим между собой в процессе создания новой культуры. Он назвал это явление «транскультурацией». Транскультурация, писал Ортис, это результат того, что несколько культур, «снявшихся с родных якорей, столкнулись с проблемой разрушения своих культурных устоев и с переходом к процессам декультурации и аккультурации». В этих условиях становятся бессмысленными споры о том, что африканское, а что нет. Это — кубинское, а кубинское абсорбировало в себя и что-то африканское. Сегодня некоторым такая мысль не покажется блестящей, но кубинцам того времени она предлагала новый способ взглянуть на самих себя.

Латиноамериканцы в целом говорят иначе, чем потомки испанцев. Они сокращают слова. Venga acá («иди сюда») превратилось в ven acá, а para allá («вон там») стало p’allá (произносится «pie-ya»). В карибских диалектах звуки s и r склонны исчезать. Como estás («как дела?») становится como’ta. Ustedes («они») эволюционировало в utedi.

Исчезновение r и s, возможно, объясняется влиянием африканских языков. В гаитянском креольском, представляющем собой синтез французского и разных африканских языков, очень редко попадаются r или s. Там, где во французском звучит r, в креольском часто говорят w. Gros, то есть «большой», по-креольски будет gwo.

Хотя r и s выбрасывают из слов по всей Кубе, а также в Пуэрто-Рико и Доминиканской Республике, в Гаване это явление особенно сильно заметно. Мне всегда нравилось, как гаванцы называют меня по фамилии, произнося ее «Koo-lan-key».

Даже испаноговорящие иностранцы часто приходят в смятение от того, как в Гаване говорят на испанском. Так было всегда. В 1859 году Ричард Генри Дана писал:

Большая часть всего этого актуальна и сегодня, хотя не понятно, чью речь имел в виду Дана — чернокожих или белых кубинцев. В то время процесс транскультурации еще не закончился, и они говорили совершенно по-разному. То была эпоха «Сесилии Вальдес», и негритянский говор в романе отличается числом сокращений от речи белых. Чернокожие обращаются к белой женщине «сенья» вместо «сеньора», а к белому мужчине — «сеньо» вместо «сеньор». Конкретно эти урезанные формы уже исчезли; возможно потому, что они ассоциировались с рабством.

Сегодня гаванцы из разных социальных слоев не говорят на разных диалектах. Все пользуются языком, подвергшимся разнообразному влиянию, в том числе африканскому. Ортис выделяет 1200 африканских слов, прочно вошедших в кубинский испанский. Устная речь кубинца быстрая, как и жаловался Дана, слова формируются в глубине гортани и словно выкатываются на язык, отчаянно набирая скорость, пока наконец не вылетят изо рта, проглотившего некоторые их части целиком. Перед гласной s выбрасывается; ее заменяет аспирированный h, так что más o menos («более-менее») произносится máhomeno. В некоторых кварталах, особенно тех, что известны своей традиционной африканской культурой, например Кайо-Уэсо в Сентро-Хабана, существует собственный акцент. Певица Селия Крус говорила с акцентом Кайо-Уэсо, отпечатавшимся в гаванской культуре точно так же, как бруклинский акцент принес свою долю славы Нью-Йорку.

Всякий раз, когда Фидель выступал, всем в Гаване было ясно, что он не из этого города. Он говорил медленно, слоги скорее выкатывались, а не выпрыгивали, между фразами — большие паузы. Возможно, в этом не было культурного колорита, зато его манеру речи очень ценили заграничные журналисты, даже испанские, поскольку он был единственным кубинцем в Гаване, кого иностранцы могли понять.

Лэнгстон Хьюз, поэт «Гарлемского ренессанса»[74], выучил испанский, когда ездил к отцу в Мексику. В 1930 году он побывал на Кубе и написал письмо ямайскому писателю Клоду Маккею, также деятелю «Гарлемского ренессанса», пребывая в восторге оттого, что в Гаване познакомился с молодым поэтом по имени Николас Гильен, который «произвел здесь некоторую сенсацию своими стихами на кубинско-негритянском диалекте в ритмах народной музыки». Это восхитило Хьюза, поскольку он сам был чернокожим и писал стихи в ритме блюза и джаза. Гильен писал в стиле сон. Хьюз хотел перевести некоторые его стихи, но ему было трудно подбирать английский эквивалент местному сленгу и сохранять ритм сона. Он горячо убеждал молодого Гильена продолжать усердную работу в том же направлении. Вскоре после отъезда Хьюза Гильен заслужил репутацию одного из важнейших поэтов Кубы благодаря сборнику «Мотивы сона» (Motivos de Son); это восемь стихотворений на языке чернокожей Гаваны. Гарсиа Лорка, собираясь в путешествие на Кубу в 1930 году, как раз когда были опубликованы «Мотивы сона», говорил, что он отправляется в «страну Николаса Гильена».

Гильен шокировал и чернокожих и белых, когда писал об африканских чертах — о волосах, носах и губах. Он был убежденным коммунистом, и его стихи — это музыка протеста, но, перефразируя Че, протеста в ритмах сона:

Две медленные целые ноты сменяются быстрыми строками, словно сон того продавца арахиса:

Хьюз был прав: трудно переводить Гильена, переносить его строки на другой язык и сохранять в них все то африканское, гаванское и присущее сону. Потому кубинец так и не приобрел такой большой известности на других языках, как в испаноязычном мире. В 1948 году Хьюз наконец-то взялся выпустить небольшое издание со своими переводами Гильена, избегая тех, где диалект был особенно сложен. Он заместил гарлемским сленгом жаргон гаванского чернокожего населения, однако, пожалуй, это лучшие переводы Гильена на английский. Вот сделанный Хьюзом перевод важной гаванской темы — пота — в стихотворении «Прачка» (Wash Woman):

Если прогуляться по Гаване, заглядывая в окна — а кто удержится от такого в этом городе открытых окон, — то часто можно увидеть (особенно в таких кварталах, как Кайо-Уэсо, Регла и Гуанабакоа, известных своей негритянской культурой) куклу, сидящую на широком выступе с большой дорогой сигарой и стаканом рома. Иногда замечаешь, как взрослый человек курит и выпивает вместе со своей куклой. Бывает, что лучшее место в гостиной занято одной или несколькими куклами. Сгодится любая кукла — есть большие и маленькие, есть белые, с темной кожей и азиатки. Однажды днем в Гуанабакоа я увидел, как единственный диван в гостиной отдан вместо куклы большому желтому надувному медведю, нелепо улыбающемуся своей сигаре сорта «коиба».

В городе встречаются и другие забавные вещи: красочные флаги над дверными проходами и окнами, мужчины в бусах тех же ярких цветов, что и флаги, круг со скрещенными стрелами, нарисованный на стене, полные бумажные пакеты, лежащие в глубоких расщелинах у корней хлопкового дерева или у ствола королевских пальм, где оставляют еще и бананы. Любой гаванец, наливая из бутылки с ромом, нередко плеснет несколько капель на землю.

Это всё прекрасные примеры транскультурации: обычаи нескольких африканских религий переплелись с практиками испанского католичества, чтобы создать, пожалуй, самую распространенную религию светской Гаваны. Куклы символизируют духов предков; флаги и бусы сделаны в любимых цветах разных африканских божеств. У них у всех есть свои любимые цвета. Последователь Чанго носит красно-белые бусы, а последователь мудрого Орулы — зелено-желтые. Эти бусы в Гаване повсюду. В бумажные пакеты под хлопковым деревом сейбой сложены подношения африканским духам-ориша. Капли рома, выплеснутые на пол, — это тоже для ориша.

Сейба, символ Гаваны, почитается и африканцами, и европейцами. Испанцы считали, что это дерево благословила Дева Мария, когда оно подарило ей тень. Африканцы видели в нем замену африканскому баобабу, поскольку у него такие же большие корни с глубокими трещинами. Кору сейбы африканцы применяли для лечебных чаев, а листья использовали для магических отваров вроде приворотного зелья.

Подношения под королевской пальмой, высоким и стройным символом Кубы, предназначены западноафриканскому ориша Чанго, который живет на таких пальмах и любит красный цвет, а еще обожает бананы. Чанго ассоциируется с молниями, а высокие пальмы иногда выполняют роль громоотвода. Когда у пальмы срывает верхушку, кто-то обязательно скажет: «Чанго!» В Гаване есть три популярные религии африканского происхождения. Круг с двумя перекрещенными стрелами, чаще всего встречающийся в Кайо-Уэсо, представляет собой «четыре основные точки вселенной», как об этом говорит религия Пало Монте родом из Центральной Африки. Самая знаменитая африканская религия в Гаване — это Сантерия, кубинская версия Лукуми — религии народа йоруба, сегодня живущего в Нигерии. В Африке культура йоруба считается одной из богатейших. Церемонии Пало Монте происходят по ночам и сопровождаются употреблением огромного количества рома и игрой на огромных гулких барабанах, а сантерийские торжества устраиваются при дневном свете. На них обильные возлияния не приветствуются, а на маленьких двусторонних барабанах выстукивают сложные ритмы.

Третья африканская религия, распространенная в Гаване, — это Арара, большее влияние имевшая на Гаити. Арара — это религия королевства Дагомея, созданного в 1600 году и находившегося на территории современного Бенина; основало его племя фон. Это было одно из нескольких сильных и независимых западноафриканских государств. Еще одно принадлежало йоруба. Европейцы в конце концов уничтожили их все; Дагомея прекратила существование в конце XIX века.

Во всех трех религиях есть некий Бог, а также множество духов-ориша, обладающих невероятной силой. Бог, известный у йоруба как Олодумаре, — всесилен, существовал всегда и в целом непостижим. Ориша сотворены Богом, им присущи человеческие недостатки, например гнев, зависть и жадность. Каждый ориша обладает полом и личностью. В отличие от Бога, к ним можно обратиться, их можно умилостивить и даже подкупить приношениями.

Для того чтобы по-настоящему связаться с духом в каждой из этих трех религий, верующий должен пригласить духа занять его тело через ритуальный танец. Этот процесс — что-то потрясающее. Когда дух входит, не только стиль танца меняется от человеческого к тому, что присущ этому духу, но преображаются выражение лица, жесты, голос, вся личность танцора. Часто эта трансформация выглядит ненастоящей, но временами кажется, словно некая пугающая сила овладела человеком, и очень сложно вернуть адепта назад.

В Гаване многие люди — белые, чернокожие, смешанной расы — практикуют все три религии, а также римское католичество в соответствии с африканской убежденностью, что все верования полезны и надо использовать то, что лучше подходит к текущей задаче. Предполагается, что на Кубе светское общество, и в Гаване часто об этом заявляют. Но хотя гаванцев не привлекают религиозные институты, их, видимо, тянет к верованиям. В новелле «Игра на альте» (El Juego de la Viola) современный гаванский писатель Гильермо Росалес рассказывает о мальчике, который начал говорить «клянусь Богом», а потом понял, что это не имеет смысла, поскольку он не верит в Бога. Отец предложил ему поклясться «Отцом Сталиным». Надо ведь чем-то клясться.

Когда Деси Арнас, он же Рикки Рикардо[75], пел Babalú под свой большой барабан, мало кто из американцев — и даже из кубинцев — понимал, что он поет песню для ориша по имени Бабалу Айе, исцеляющего больных. Барабан Пало Монте был выбран им скорее ради драматического эффекта, чем из религиозных предпочтений.

В Гаване почти во всем ищут скрытый африканский смысл. В 1926 году в одном из парков Центральной Гаваны стали копать землю, чтобы посадить хлопковое дерево в память Панамериканской конференции. О значении этого много спорили; звучало предположение, что все затеяли для Сарабанды, одного из божеств Пало Монте, которому потребовалась земля. А почему статую Хосе Марти окружают ровно двадцать восемь пальм? Неужели Чанго покровительствует Марти? Почему двадцать восемь? Нумерология очень важна, ведь у каждого ориша свое число.

На Кубе африканская культура сохранилась, пожалуй, лучше, чем в других некогда рабовладельческих странах. В XVII веке европейские работорговцы провоцировали вражду между племенами и народами Африки, чтобы те отправлялись на войну, брали пленных и продавали их в рабство. В Западной Африке дагомейский народ фон стал воевать с йоруба и разбил их, после чего множество йоруба отправились на Кубу и в другие рабовладельческие страны.

На Кубе работорговцы рассуждали так же: если племенной менталитет останется в среде невольников сильным, они будут нападать друг на друга и не сумеют объединиться. Поэтому хозяева создавали племенные организации, называемые кабильдо. Племенные традиции и культура душились везде, и только в кабильдо они поддерживались. Белые видели в них союзы, которые помогут им разделять чернокожее население острова и властвовать над ним. А чернокожие считали кабильдо центрами для сохранения своей культуры — языка, музыки и религии. Особенно процветали такие объединения в Гаване, превратив город в очаг африканской культуры. Особенной активностью отличалось кабильдо йоруба; вместо того чтобы подавлять другие этнические группы, оно культивировало общий бунт против власти белых, самым знаменитым проявлением которого стало восстание Апонте в начале XIX века.

Помимо кабильдо существовали абекуа, тайные общества, созданные для сохранения африканской культуры. По мере роста свободного населения эти общества старались преследовать экономические интересы своих участников. Абекуа были особенно сильны среди свободного чернокожего населения Гаваны и контролировали определенные сферы городского труда, например работу в доках, а также некоторые районы вроде Реглы, где находились доки и проживало большинство тех, кто в них трудился.

Пока не победила революция, негативно относившаяся ко всем религиям, островом правило католичество, а африканские религии, как и большинство элементов африканской культуры, за пределами кабильдо подавлялись. Транскультурация, включившая африканские практики в общую систему католичества, произошла легко, поскольку у католичества было много общего с африканскими верованиями. В католичестве у бога три Лица — Отец, Сын, Дух Божий, с 1962 года называемый Святым Духом, — а ниже располагается огромный пантеон духов, представленных святыми и различными ипостасями Девы Марии. Как и в африканских религиях, у каждого святого свой узнаваемый характер и интересы. Святой Франциск любит животных, святой Лазарь исцеляет больных.

На окраине Гаваны расположен красивый храм XVIII века, освященный в честь святого Лазаря. Каждый день туда приходят люди, у которых болит нога, пошаливает сердце, которым диагностировали СПИД или другое заболевание, и просят святого помочь им. Но поскольку Бабалу Айе тоже лечит больных, некоторое количество народу идут сюда молиться Бабалу, а не Лазарю.

В 1989 году я побывал в этой церкви и спросил у матери-настоятельницы, пожилой женщины по имени Исабель Вальдес Перес, прожившей здесь почти всю жизнь, что она думает по поводу того, что здесь молятся африканским божествам. Она сказала: «Они меняют имена святых: называют святого Лазаря именем Бабалу Айе, а святую Варвару еще как-то. Это не по-христиански. Христианство — это Христос и таинства. Но они — добрые, верующие люди. Потому что так горячо верят в Бога. Они жертвуют животных». Тут она поморщилась, словно откусила кусок лайма: «Но я не говорю: „Нет, так нельзя“. Эти ожерелья не от Бога, но, если они хотят верить, что с этими бусами они могут общаться с Богом, в этом нет ничего плохого. Если ты отказываешь верующему человеку из-за разных обычаев, что это за христианство?»

Собственно говоря, именно такое христианство практиковала католическая церковь до революции, когда у нее была власть. Но ей так и не удалось помешать верующим тайно нести в свои стены африканские верования.

Даже в Сантерии, не использующей католические обряды, разные ориша изображаются как соответствующие католические святые. На Кубе Бабалу Айе выглядит как святой Лазарь, а Чанго похожа на святую Варвару. Оггун, который любит зеленый и черный цвета и покровительствует войнам — и, соответственно, жертвам войны — и больницам, выглядит как святой Петр. Йемайя, одна из самых важных ориша, символизирует женскую природу, материнство и море, любит голубой и белый цвета, — еще и Черная Мадонна Реглы[76]. Этот образ Девы Марии, чернокожей, как и Йемайя, возник в Испании IV века[77]. Она считается святой покровительницей Реглы, сурового, видавшего виды района на восточной стороне Гаванской бухты.

Католики радуются, что даже при коммунистической власти католичество продолжает играть важную роль в Гаване: ежегодно 7 сентября совершается грандиозное паломничество к Черной Мадонне Реглы. При этом игнорируется тот факт — который уже не является ни для кого секретом, — что многие паломники приходят поклониться Йемайе.

Женщины в Регле часто наряжаются в бело-голубые одежды в честь Йемайи, а мужчины надевают белое в честь Обаталы, которая покровительствует отцам и заодно представляет собой Пресвятую Деву Милосердную, почитаемую в церкви на другой стороне гавани в Хабана-Вьеха.

Белые кубинцы часто участвуют и в африканских религиозных обрядах, и в европейских. Такая транскультурация хорошо работает в обществе, где мало «чистых» европейцев или «чистых» белых и все труднее определить чью-либо этническую принадлежность. Как писал Гильен в 1931 году:

Бабалаво, сантерийские жрецы, пользуются большим уважением. Даже после того, как революция отменила все частное предпринимательство, власти закрывали глаза на деньги, которые жрецы собирали на религиозные церемонии и тому подобные мероприятия — а принести в жертву животное стоило очень дорого. Гаванец мог копить год или два на возможность оплатить церемонию.

Бабалаво учатся несколько лет, и, помимо знания древней религии, они должны говорить на йоруба, языке ориша. В 1980-е годы я бывал у одного бабалаво в Гуанабакоа, который, когда ему было уже за семьдесят, выучил язык и религиозные обряды у своего деда-йоруба, который родился в Африке и был продан в рабство.

Встречался я и с бабалаво в Кайо-Уэсо. «Кайо-Уэсо» означает «костяной ключ», и в здешних краях, где во всем ищут тайное африканское значение, название квартала очень интригует, ведь это место известно популярностью Пало Монте и Сантерии. На самом деле топоним появился в XIX веке благодаря кубинцам, вернувшимся из Ки-Уэста обратно в этот район. Они называли Ки-Уэст «Кайо-Уэсо» просто потому, что «уэсо» (hueso, кость) по звучанию похоже на «уэст» (west, запад).

Тот бабалаво жил вместе со своей женой в одном из тех трех- и четырехэтажных зданий, вид которых наводил на мысль: следующим ураганом их обязательно сдует. И действительно, еще в 1970 году государственный инспектор приходил и говорил жильцам, что их дом ненадежен, признан негодным, и им надо перебраться в здание поновее. Но люди так и не переехали, а дом так и стоял. Когда я поднимался по крутой, узкой, облицованной плиткой лестнице, трудно было не думать о тех двадцати годах, в течение которых жильцы ждут нового здания. Еще я обратил внимание, что, как и в большинстве гаванских квартир, высота здешних потолков больше семи метров, что хорошо для охлаждения горячего воздуха, но опасно для тех, кто под ними живет, поскольку куски отваливающейся штукатурки проходят долгий путь, прежде чем достигают пола.

Но этот бабалаво получал от государства определенные привилегии. Как и другим лидерам африканских религий, ему разрешали вести свое дело: проводить церемонии и давать советы за деньги.

В 1989 году одним жарким летним днем мы сели в «шеви» 41-го года, принадлежащий его беззубому другу. Владение одной из таких конфискованных американских машин обычно означало, что ты в фаворе у властей, но «шеви» 41-го года — не самое то же самое, что «бьюик» 58-го. Это был настоящий кафетеро, кашляющий и булькающий, с ручной коробкой, в которой было лишь две передние передачи.

Мы направлялись на ферму — к счастью, она находилась в Гаване, а я не сомневался, что этому «шеви» за город не выехать. То была особая ферма, она поставляла жертвенных животных для бабалаво. «Без жертвы ничего не получится», — сказал мне этот бабалаво, и я понимал, что он говорит не о той жертве, которую продолжала требовать революция.

Совершить ритуальное убийство непросто. Скрутить маленькую коричневую головку голубке, возможно, легко, но лишить жизни цыпленка уже труднее, а чтобы зарубить козла, требуется отточенная техника. Наша цель, городская ферма на маленьком заднем дворе, предлагала цыплят, голубей, козлов и даже черепах — Чанго любит черепах. Я обрадовался, не увидев собак. Оггун любит собак, и в Нигерии их жертвуют, но и Оггун должен понимать, что какими бы африканцами ни были эти гаванцы, собак они обожают. Тем не менее, сказал мне бабалаво, на Кубе бывали «крайние случаи».

Владелец фермы, высокий мужчина с длинными белыми шелковистыми волосами и добродушным лицом, сказал, что этот бизнес принадлежит его семье уже семьдесят лет. Когда я спросил его, скрывает ли он свое дело или власти дали ему разрешение, он двусмысленно пожал плечами.

Никогда не знаешь, что встретишь в Гаване.

В Гаване, честно говоря, тот еще бардак. Тротуары растрескавшиеся и разбитые, как и большинство улиц. Стены чернеют от избытка солнечного света, белеют от избытка соленого воздуха и рыжеют, словно ржавчина, в тех местах, где металла нет в помине. Кроме того, повсюду плесень, грибок и другие организмы, что процветают в теплой тропической сырости и бывают самых разных цветов. Если где-то есть дерево, то его проели термиты, прогрызающие дыры на первый взгляд без всякой системы и оставляющие после себя кучки опилок. Здания на мощных, но проседающих колоннах, продавленные крыши, покрытые пятнами горгульи, растрескавшиеся и почерневшие каменные орнаменты — Гавана выглядит словно остатки древней цивилизации, нуждающейся в командах археологов, которые будут прочесывать эти камни и искать, что там сохранилось.

Элегантные изогнутые лестницы остались без перил. Некоторые из них висят под странными углами, и кажется, что они упадут со дня на день. Здания регулярно признают непригодными для жизни — по словам властей, ежегодно этот приговор выносится 14 тысячам домов. Иногда, несмотря ни на что, в них живут сквоттеры. Тут есть дома без лестниц, без крыш, без стен. По оценкам чиновников, 20 % населения живет в домах, признанных «опасными». Эта реальность отражена в литературе — большинство художественных книг современной Гаваны рассказывают о людях, живущих в заброшенных зданиях или как-то ими пользующихся.

Город теряет дома каждый день. Гаванцы ищут способы применения всему, что сохранилось. Некоторые здания рухнули, остались только фасады. Вместо того чтобы их уничтожить, гаванцы думают, как их использовать — например, ресторан «Ла-Импрента» расположился среди развалин. Есть несколько бригад, специализирующихся на разрушении зданий, есть проекты сносов. В центре Реглы находится изысканный фасад театра XIX века. Театра уже нет, но фасад ждет, когда кто-то что-нибудь за ним построит.

Одна из замечательных черт гаванской архитектуры — ее балконы, сделанные de fragantes barandas de hierro, como flores extrañas, secas entre páginas («из пахучих железных перил, похожих на странные цветы, засушенные между страницами»), как выразился гаванский поэт XX века Элисео Диего.

Предполагалось, что гаванские балконы будут прекрасными уголками для отдыха, где можно поймать порыв легкого вечернего бриза и свеситься через перила, чтобы взглянуть на улицы. Но сегодня декоративный камень почернел, а цветные стекла, когда-то обрамлявшие дверные проемы и окна, в большинстве своем выпали, оставив после себя геометрические деревянные скелеты, и лишь случайный ярко-синий или красный треугольник напоминает о том, что было раньше.

На балконах почти всегда есть растения, обычно в горшках, но иногда они растут прямо с каменного пола, поднимаясь больше чем на этаж, словно трухлявые здания так перегнили, что способны поддерживать более сложные формы жизни, нежели обычная плесень и лишайники.

На гаванских балконах никогда не было много места для людей, а сегодня стало еще меньше. Почти всегда на них натянута веревка для белья, поскольку в городе с дефицитом электричества сушильные машины — редкость. Кроме того, там хранятся яркие пластиковые игрушки, велосипед-другой, сломанная или не до конца отремонтированная бытовая техника. Иногда стоят одна или две маленькие клетки с цыплятами. Раньше на балконах часто жили петухи, которых растили для боев. Правила железнодорожных перевозок XIX века гласили: «Ручная кладь джентльмена должна состоять из одной шляпной коробки, одного портфеля и одного боевого петуха». Сегодня в клетках чаще выращивают кур на обед.

Здания опутаны электрическими проводами, которые тянутся от одного дома к другому, торчат из окон, свешиваются с балкона, заползая в другое окно, отчего город похож на сидящую марионетку, у которой обвисли нити.

После революции государство начинало считаное количество проектов по увеличению жилого фонда. Было возведено несколько малосимпатичных микрорайонов, выражающих социалистический идеал «жилья для рабочих».

Регла — это многое повидавший район с одноэтажными и двухэтажными домами, самые древние из которых рассыпаются в труху; есть несколько образцовых, построенных советскими рабочими, бетонных двухэтажных зданий с апартаментами для членов партии. Еще там расположен нефтеперерабатывающий завод. Даже из Ведадо видно, как его яркое пламя взвивается в тропическое небо. У Реглы репутация приличного коммунистического района. Одно из нескольких восстаний в Гаване против Батисты происходило в Регле.

Кастро не хотел, чтобы столичный статус давал Гаване какие-либо преимущества в вопросе распределения бюджета революционным правительством, и очевидно, что это желание исполнилось. Государство открыто признает, что виновато в плохом состоянии города. Столица никогда не была в приоритете, и, как и в других трудностях и неудачах Кубы, доля вины лежит на эмбарго. В 1990 году Раида Мара Суарес Портал, занимающаяся историей и охраной культурного наследия Гаваны, жаловалась мне: «На Кубе нет краски». Краска — иностранный товар, который трудно раздобыть.

Но если поизучать старые фото, например сделанные в Сентро-Хабана Уолкером Эвансом в начале 1930-х годов, видно, что в городе было плохо с ремонтом и раньше. В 1939 году Алехо Карпентьер писал: «Гавана — это город незаконченных работ, хрупких, асимметричных, заброшенных».

Аналогичные наблюдения звучали задолго до 1930-х годов. В 1859 году Троллоп писал о Гаване:

Александр фон Гумбольдт, прусский путешественник начала XIX века, любил Гавану не больше, чем Троллоп. Он называл ее грязной, замусоренной, дурно пахнущей. Одна из проблем того времени состояла в том, что в городе жило две тысячи лошадей и мулов.

^{Уолкер Эванс, 1932–1933. Пласа-де-Вапор, рыночный квартал XIX века в Сентро-Хабана, славившийся всем, от кур в 1880-е годы до проституток в 1950-е. По фотографиям Эванса видно, что даже в тридцатых годах XX века Гавана была обветшалым городом. © Walker Evans Archive, the Metropolitan Museum of Art}

По правде говоря, иностранец, восхищающийся Гаваной, — это, как правило, неисправимый любитель трущоб вроде Грэма Грина.

Сегодня Гавана представляет собой город ветхих зданий, в свое время прихотью богачей построенных по последнему слову техники — от разукрашенных и быстро заброшенных особняков внутри городских стен до домов поновее на Прадо и в Сентро-Хабана, заброшенных в свою очередь, и до еще более новых домов в Ведадо и Мирамаре, откуда — вообще из страны — они бежали после революции. Больше нет таких богатых людей, кто мог бы унаследовать эти дома. Однако это мало отличается от ситуации в прошлом: всегда, когда богачи куда-то перебирались, спроса на их старые жилища не возникало, поскольку они покидали квартал, где больше не хотели селиться люди с деньгами.

После отъезда богатых государство перераспределило их машины, дома и ценности между «достойными революционерами». Это никак не документировалось и, наверное, предоставило идеальные возможности для коррупции. В романе «Осенний пейзаж» (Paisaje de Otoño) Леонардо Падура описывает коррумпированного чиновника:

Можно представить, что часть этих возвращенных богатств, минимальная, без сомнения, но очень ценная (скажем, Дега, который больше нигде не всплывал, греческая амфора, утраченная в забвении Средиземноморья, римский бюст, исчезнувший из памяти, или коллекция византийских монет, которые больше не достанутся храмовым менялам, — куда они делись?), проходила через его руки в надежде на революционное перераспределение, которое так и не случилось…

Писатель Рейнальдо Аренас, автор знаменитого романа «Пока не наступит ночь», рассказывал о своей тете; она считалась хорошей революционеркой и получила дом в Мирамаре. В квартале было много брошенных роскошных зданий, которые официально объявили «замороженными», что означало: ничего в них трогать нельзя, пока не найдутся подходящие новые хозяева. Однако соответствовать такому дому было трудно, так что квартал оставался по большей части заброшенным, и каждую ночь тетушка совершала набеги на пустые жилища и воровала все, что ей нравилось.

Революция хотела решить жилищную проблему гаванцев, но большинство людей, где бы они ни жили 1 января 1959 года, могли позволить себе остаться жить на том же месте. Государство забрало здания себе, а арендная плата стала невероятно низкой. Если вы, например, снимали маленькую комнату в чьем-то доме, то теперь у вас была своя очень дешевая комната, а если вы жили в доме или большой квартире, то получали недорогой дом или большую квартиру. Люди не переезжали. Без нового строительства ехать было некуда, а нынешние дома им почти ничего не стоили. Кроме того, в те времена (и до сих пор) детям некуда было переезжать, когда они вырастали. Сегодня даже женатые пары живут с родителями.

В 2012 году я сопровождал Мариано Гуаса, сына вернувшегося в Гавану в первый раз с 1960 года (когда он был школьником) вице-президента страны времен Батисты. Он обнаружил, что все живут ровно там, где и раньше. Мы побывали в его бывших апартаментах на первом этаже в Мирамаре. В квартире выше до сих пор жила та же семья. Мы отправились в загородный дом его семьи на берегу Пинар-дель-Рио, и там соседи остались те же самые. На месте нескольких старых домов стояла военная база, куда он не мог войти, но, по словам офицера, на территории базы есть памятная табличка в честь того, что команданте Фидель Кастро высадился здесь в 1960 году.

Мариано знал об этом. Его семья проводила лето 1960 года за городом, поскольку слишком жаркие политические бои шли между их друзьями в яхт-клубе Гаваны. Мариано упал с дерева и сломал руку, поэтому не мог плавать вместе с другими детьми. Он проводил время, бродя вдоль моря. Однажды к берегу подплыла лодка, из которой высадился бородатый великан. Это был Фидель Кастро. Хотя рядом не было никого больше, с кем можно было бы поздороваться, он прошел мимо Мариано, не сказав ни слова. Это была та самая памятная высадка.

* * *

Хотя многие из самых старых домов Гаваны сегодня пребывают в крайне запущенном состоянии, о некоторых старых зданиях заботятся. После революции власти взялись за реставрацию исторических домов. Начинали они медленно, с Пласа-де-Армас в Старой Гаване в 1964 году. Позже, в 1982 году, ЮНЕСКО внесло Хабана-Вьеха и ее крепости в список всемирного наследия и выделило небольшую сумму, чтобы помочь реконструкции Кафедрального собора, Пласа-де-Армас и нескольких исторических построек. Но поскольку доходы от туризма в городе растут, он может позволить себе больше реставрационных проектов — и имеет финансовый стимул ими заниматься. И все-таки большая часть Хабана-Вьеха, единственного района в городе, который когда-либо восстанавливали, находится в ветхом состоянии, и во многих домах нет даже водопровода.

Проходит немного времени, и в восстановленном здании заводится новая гниль. Даже в тщательно опекаемом доме Хемингуэя что-то где-то отслаивалось, гнило по углам. По правде говоря, практически невозможно уследить за городом в тропическом климате, который упорно превращает все в компост и съедает все человеческие усилия.

В 1984 году правительство объявило, что деньги за арендную плату могут идти в счет продажной цены дома; со временем у каждого будет жилье в собственности. Это заставило некоторых жильцов, ныне процветающих собственников, приложить усилия к ремонту своих зданий. Одним из районов, где это вышло на славу, стал традиционно чернокожий Кайо-Уэсо (расположенный рядом с Сентро-Хабана), что породило выражение «интервенция[78] Кайо-Уэсо». Кастро, надеявшийся на другие подобные инициативы, предложил населению остальных районов повторить «интервенцию Кайо-Уэсо». Однако, как только жильцы восстанавливали свои дома, они должны были брать на себя ответственность за их содержание, но им не приходило в голову, что этим обязано заниматься вовсе не государство.

К XXI веку многие гаванцы выплатили достаточно ренты, чтобы стать собственниками своих домов, и появились объявления «ПРОДАЕТСЯ». Но покупатели появлялись редко, а когда они находились, у продавца все равно было мало возможностей куда-то переехать. Потому кварталы до сих пор, говоря на языке революции, заморожены.

Хосе Марти в Гаване повсюду. Точнее, он повсюду на Кубе, если сосчитать все его гипсовые бюсты в школах и общественных зданиях. Большинство кубинских героев удостоились всего одной статуи; у Марти их множество.

Скульпторы улучшили его внешность — в Гаване ценят привлекательность, ведь это, как говорил писатель Эрнандес Роберто Уриа, «тщеславный город, который завораживает». Здесь все должны хорошо выглядеть. Полиция хорошо выглядит; даже служебные собаки, вынюхивающие наркотики в аэропорту — ухоженные спаниели, — хорошо выглядят. Революцию запустили голливудские красавцы с высоким и широкоплечим воином Фиделем Кастро в главной роли и Камило Сьенфуэгосом, сыгравшим героя, чей душевный и обаятельный образ «лучшего друга» в Голливуде обычно оставляют Эдди Альберту[80]. Эрнесто Че Гевара, яростный революционер, выглядел слишком импозантно, чтобы быть кем-то, кроме кинозвезды. Аллен Гинзберг, знаменитый американский поэт, поддержавший революцию, был депортирован в 1965 году за то, что слишком много болтал о наркотиках и однополых отношениях. Последней каплей стало то, о чем, вероятно, думали многие (и мужчины и женщины), а Гинзберг сказал вслух: что он хотел бы заняться сексом с Че.

А вот с Марти, вечным главным героем гаванского спектакля, были проблемы. «Апостол» был хилым, полутора метров ростом, с несколькими жидкими прядями, безнадежно болтающимися по сторонам редкого пробора. Проживи он дольше сорока двух лет, от этих прядей вовсе бы ничего не осталось.

Писатели и историки хорошенько постарались, чтобы убедить Кубу: несмотря на невзрачную внешность Марти, женщины находили его неотразимым. Часто звучит предположение, что все дело в его поэзии. Мария Гранадос, дочь экс-президента Гватемалы, влюбилась в него, когда он приезжал в ее страну в 1877 году, но писатель был уже помолвлен с кубинкой Кармен Сайас-Басан, на ком и женился впоследствии. Позже Мария утонула, то ли случайно, то ли совершив самоубийство из-за неразделенной любви, и Марти посвятил ей поэму, сказав, что она не убила себя, а «умерла от любви».

Статуи Марти не похожи на человека с фотографий. В камне, бронзе или гипсе «Апостол» наделяется высоким лбом, гривой густых волос на голове, увенчивающей жилистое, крепкое тело.

Лучшую статую Марти с квадратными плечами и густыми волосами поставил в 1905 году первый кубинский президент Томас Эстрада Пальма в Центральном парке (Parque Central). Высеченная из каррарского мрамора известным скульптором того времени Хосе Вилальтой де Сааведрой, она изображает Марти шагающим вперед среди королевских пальм (это должно что-то символизировать). На нем его обычное пальто, в руке какой-то плащ или накидка, он поднял правую руку и на что-то направил указательный палец. Учитывая местоположение статуи, существуют две основные теории насчет этого, и обе они — пример едкого гаванского юмора. «Апостол свободы», говорят одни, выходит из отеля «Инглатерра», который позади него, и ловит такси. Другие утверждают, что Марти движется к «Эль-Флоридите», которая перед ним, и заказывает дайкири. Лично я не принимаю ни одну из этих версий. Очевидно же, что Марти, известный своей страстью к бейсболу, высказывает мнение о вчерашней игре мужчинам, которые спорят о ней в парке, раскинувшемся перед ним.

У Фиделя Кастро, судя по всему, имелась и своя теория по поводу этого жеста, поскольку он постоянно использовал его во время выступлений с трибуны на Пласа-де-ла-Революсьон, где за ним неуклюже громоздилась еще одна статуя Марти. Вполне возможно, что команданте пытался разными способами подражать «Апостолу», знаменитому своим красноречием. Кастро часто перефразировал Марти или даже заимствовал его идеи, хотя явно был слишком крупным и лохматым и, пожалуй, слишком многословным, чтобы сойти за второго Марти.

Еще более мускулистая статуя Марти — бронзовая, возле Малекона, она изображает, как «Апостол» защищает ребенка и сурово смотрит на угрозу из-за моря. Эту скульптуру поставили в 2000 году, когда бурно обсуждалась попытка американских кубинцев в США не пустить маленького мальчика Элиана Гонсалеса к отцу на Кубу.

Самая эффектная статуя Марти, которая лучше всех раскрывает его образ, находится не в Гаване и даже не на Кубе, а в Нью-Йорке, где долгое время жил «Апостол», — в Сентрал-Парк-Саут (Central Park South) в начале авеню Америки, где любят ставить конные скульптуры латиноамериканских героев. Там есть еще два персонажа — выступающий парадным шагом Симон Боливар и галопирующий аргентинский генерал Хосе де Сан-Мартин, — но фигура Марти, падающего со своего скакуна, производит куда более яркое впечатление, чем два несколько статичных всадника. Хорошо одетый и без оружия, пусть и с большими залысинами, чем на большинстве статуй (возможно потому, что скульптор — не кубинец и не мужчина), Марти только что получил роковую пулю, и его несущаяся лошадь вот-вот рухнет.

Автор статуи — американский скульптор Анна Вон Хайат-Хантингтон, закончившая ее в 1959 году в возрасте восьмидесяти двух лет. Это ее последняя работа; она стала подарком нового кубинского правительства Нью-Йорку. Но отношения между странами испортились, и на нынешнее место памятник поставили только в 1965 году; Боливара-освободителя подвинули в сторону, чтобы найти место для «Апостола».

Хотя настоящий Марти был вооружен револьвером и вряд ли был одет по-городскому в том бою, статуя передает трагический момент. Смерть необычайно важна для кубинцев, а для гаванцев — особенно.

В Гаване находится самое знаменитое в мире кладбище, уступающее только Парижу с его Пер-Лашез. Кладбище имени Христофора Колумба площадью 55 гектаров, на котором похоронен миллион человек, расположено в Ведадо. Здесь, под обжигающим гаванским солнцем, мало тени и почти нет скамеек, но зато есть целые улицы памятников, и некоторые из них — авторства знаменитых скульпторов, например Хосе Вилальты де Сааведры, автора статуи Марти в Центральном парке. Мавзолей Каталины Ласо, богатой женщины, перебравшейся во Францию, чтобы избежать секс-скандала, был спроектирован Рене Лаликом; его завершает характерный для этого мастера застекленный купол с вырезанной в нем розой.

Как будто в живом городе, на кладбище есть несколько ухоженных улиц, в первую очередь главный проспект, идущий прямо от ворот, где написан девиз: «БЛЕДНАЯ СМЕРТЬ ОДИНАКОВО ЗАХОДИТ И В ЦАРСКИЕ ДВОРЦЫ, И В ХИЖИНЫ БЕДНЯКОВ». Но памятники на кладбище не одинаковые. У тех, кто побогаче, они крупнее и стоят на главных улицах. И, как и в остальном городе, многие из них разрушаются. У Гаваны долгая история эмиграции, а уехавшие не могут ухаживать за семейными могилами.

Среди миллиона похороненных на кладбище Колон[81] лежат генерал Максимо Гомес, писатели Николас Гильен, Алехо Карпентьер, Хосе Лесама Лима и Дульсе Мария Лойнас, режиссер Томас Гутьеррес, барабанщик Рубен Гонсалес; часовня стоит на могиле великого мастера дайкири Константе Рибалаигуа.

Одна могила выглядит как кость домино «дубль-три». Здесь лежит Луиса В. Антония, проигравшая ответственный матч по домино: она неправильно выложила «дубль-три» и умерла от сердечного приступа. На другой могиле стоит большой мраморный шахматный король. Тут покоится один из величайших шахматистов всех времен — Хосе Рауль Капабланка. Он родился в Гаване в 1888 году, освоил шахматы в четыре года и любил сеансы одновременной игры с множеством соперников. Оказавшись в Соединенных Штатах, он выиграл 168 партий всего за десять сеансов. Гавана издавна рождала великих шахматистов — испанцы привезли игру на Кубу в XV веке, и она прижилась. Это одна из немногих общих черт между русскими и кубинцами в советскую эпоху.

Гавана больше славится бейсболом, и многие великие игроки и менеджеры обрели последнее пристанище на кладбище Колон, в том числе Дольф Лук, игравший в 1914–1935 годах за Boston Braves, Cincinnati Reds и Brooklyn Dodgers. Менеджер Кубинской лиги Альберто Асой и Хулиан Кастильо, первый бейсмен, попавший в Кубинский бейсбольный зал славы, лежат на Колоне.

Есть здесь и воздушные пираты, например Уильям Ли Брент, член «Черных пантер», который находился в розыске и угнал самолет на Кубу в 1969 году. В конце 1960-х так много американцев угоняло самолеты на Кубу (большинство из них чернокожие националисты), что кубинские власти держали специальный особняк в Гаване, принадлежавший ранее уехавшему богатому предпринимателю, в качестве «дома для угонщиков», и там успели погостить тридцать пять воздушных пиратов. По словам одного из них, Майкла Финни, однажды на Кубе собралось целых шестьдесят американских угонщиков, почти все — чернокожие. По подсчетам ФСБ, их было еще больше. Многие пользовались возможностью бесплатно получить университетское образование и в итоге получали хорошую работу. Финни, скончавшийся от рака в 2005 году, стал журналистом, что, вероятно, объясняет, почему он всегда знал, что я приехал в город. Он любил поболтать с другим американцем, помнившим 1960-е. Он и другие угонщики признавали, что горько скучают по людям чернокожей Америки.

Одно из самых посещаемых мест на кладбище Колон — простая могила Амелии Гойри-де-Адот, умершей вместе с дочерью при родах в 1901 году. Младенца похоронили у нее в ногах, но через два года, когда Гойри-де-Адот эксгумировали для перезахоронения (это распространенная практика), останки ребенка оказались у нее в руках. Такое случается на этом кладбище из-за смещений почвенных слоев, поэтому и производят перезахоронение через два года. Но это объяснение никто не принял, и беременные женщины едут к «Ла-Милагросе», чудотворной, как ее теперь называют. Уходя, они пятятся назад по проспекту, чтобы не оборачиваться к могиле спиной. Для светских людей у гаванцев многовато суеверий.

Марти был одержим смертью. В шестнадцатилетнем возрасте он предсказал, что проживет недолго. В самом знаменитом его сборнике, «Простые стихи», с первой же строфы утверждается, что эти строки написаны прямодушным человеком, желающим выпустить на волю все стихотворения прежде, чем умрет. Смерть в его стихах там и тут. Из-за этого испанское фашистское движение фалангистов в 1930-е годы, имевшее чуть ли не культ смерти, обратило внимание на Марти, хотя он был противником и правых и испанцев. Девиз фалангистов — бессмысленный вопль «Да здравствует смерть!». Их гимн «Лицом к солнцу» (Cara al Sol) перекликается с одним из стихотворений Марти из сборника «Простые стихи»:

Некоторые, в том числе Гильермо Кабрера Инфанте, заходили так далеко, что высказывали версию о том, что Марти совершил самоубийство, показавшись снайперу в траве. Если Куба вела окончательную войну за независимость, как надеялся Марти (или так было принято считать), то какой вклад он сможет вносить дальше? Он прожил сорок два года — больше, чем он когда-либо предполагал, — он ничего не понимал в военном деле и принес бы мало пользы в бою. Но вот если он погибнет в бою, лицом к солнцу, мучеником — это вдохновит других на борьбу.

Тридцатью годами раньше кубинский гимн, остающийся таким до сих пор, призвал к мученичеству. В 1868 году Перучо Фигередо написал «Гимн Баямо» (The Hymn of Bayamo), он же «Ла-Баямеса» (La Bayamesa), еще не успев якобы слезть с коня после разгрома испанцев в Баямо. И там поется: Que morir por la patria es vivir («Умереть за родину — значит жить»).

Слабый солдат Марти стал могучим мучеником. Революция обожает его. Ее злостные противники обожают его. И коммунисты и фашисты цитируют Марти. Испанцы, которых он ругал всю свою жизнь, восхищаются им, как и американцы, которым он не доверял. На такое способен только мученик.

Марти стал первым героем долгой кубинской традиции мученичества и самоубийств. В 1958 году, когда писателю Рейнальдо Аренасу было четырнадцать, он жил в городке Ольгин. Со своим другом Карлосом он решил убежать в горы и присоединиться к партизанам Кастро. Стать настоящими партизанами, los barbudos[83], они не могли, поскольку были слишком юны, чтобы носить бороду, но зато они могли бы, как сказал Аренас, «немного повоевать и лишиться жизни».

Аренас вспоминает, как вскоре после революции состоялся суд над группой военных летчиков, которых обвинили в попытке бомбить Сантьяго. Сам Фидель Кастро выступал обвинителем, но судья, такой же барбудо с заросшим подбородком, ветеран повстанческого движения, пришел к выводу, что офицеры невиновны, и вынес решение в их пользу. Затем, поскольку он пошел против своих, он застрелился.

В первые годы революции происходило много самоубийств. Ольга Андреу, в чьем доме происходили тайные чтения писателей-диссидентов, подавших заявку на выезд из Кубы, однажды прыгнула с балкона без всяких объяснений. Революционер по имени Эдди Суньоль, руководивший многочисленными казнями «предателей» в своем районе на протяжении пятнадцати лет после революции, пустил себе пулю в лоб. Аренас писал: «Смерть Суньоля стала еще одним самоубийством в нашей политической истории, бесконечной истории самоубийств».

Аренас знал одного профессора экономики по имени Хуан Перес де ла Рива, аристократа, единственного в своей семье, кто остался поддержать революцию. Романтик, вечный неудачник в любви, он получил разрешение периодически навещать своих родственников в Париже, и всякий раз, оказываясь там, он прыгал с моста в воду. Но ему так и не удалось убить себя. Наконец он полюбил женщину, она в ответ полюбила его, и они были счастливы. Теперь он захотел жить, но заболел раком гортани и умер. Прекрасный пример типичной гаванской истории.

В Гаване суицид — почетный выход из ситуации. Он совершенно не испортил репутацию Хемингуэя в городе. Аренас писал о высоком уровне самоубийств в Эль-Морро. Это был способ бегства. Рабы тоже так часто делали. Если спросить у гаванца: «Как ты?» — часто отвечают: «Пока жив». Подобные ответы популярны на Карибах почти везде, где существовало рабство. Для невольников смерть часто была подарком. К тому же она означала сопротивление и бегство, поскольку многие верили, что после смерти душа раба возвращается в Африку. Таино тоже боролись против испанцев с помощью массовых самоубийств.

Аренас, рассказавший множество суицидальных историй, сам покончил жизнь самоубийством в 1990 году. Увидев, как коты прыгают с гаванских балконов, он решил, что они пытаются покончить с собой, что, вероятно, больше говорит об Аренасе, чем о котах. Он уехал из страны, заболел СПИДом и решил избежать неприятной смерти с помощью самоубийства. Но сначала он написал автобиографию, многозначительно озаглавленную «Пока не наступит ночь» (Before Night Falls), которая напоминает «Простые стихи» Марти тем, что герой сразу же сообщает читателю о своей скорой смерти и о желании закончить книгу прежде, чем он покинет этот мир.

Еще один заблудший писатель — Гильермо Росалес. Коренной гаванец, он родился в 1946 году и так отчаянно хотел уехать с Кубы в 1970-е годы, что, согласно Аренасу, придумал замаскироваться под Николаса Гильена, который, будучи сторонником революции, имел право путешествовать. В конце концов Росалес сумел добраться до Майами без переодеваний. Там он вел несчастливую и маргинальную жизнь в домах для реабилитации в 1980-е годы, но продолжал писать, уничтожая рукописи, если к ним не возникало мгновенного интереса. В 1993 году он избавился от всех своих записей и разрядил револьвер себе в висок. После него осталось две новеллы и пять рассказов — прекрасные произведения, очень любопытные, вполне позволяющие оценить масштаб того, что мы потеряли. Так может суицид быть актом агрессии, родом нападения? Разве не правы были рабы в этом отношении?

Покончили с собой несколько мэров Гаваны. Уилфреда Фернандеса, верного сторонника президента Херардо Мачадо, арестовали в 1933 году, когда сбросили Мачадо; во время заключения в Ла-Кабанье он застрелился. Мэр Мануэль Фернандес Супервьель пустил себе пулю в голову в 1947 году, когда не сумел выполнить предвыборное обещание — улучшить водоснабжение города.

Самым колоритным, всем памятным суицидом стала гибель политика Эдуардо Чибаса; его часто звали Эдди и иногда Эль-Локо[84], поскольку внутри его горел своеобразный огонь, удивлявший людей. Он считал себя «революционером», впрочем, как и большинство кубинских политиков. На протяжении двухсот лет слово «революция» на Кубе использовали к месту и не к месту. Когда Кастро пришел к власти, многие удивились, обнаружив, что в своих прошлых заявлениях он говорил правду и действительно стремился к революции.

От других политиков Эдди Чибас отличался таким богатством, что у него не было интереса воровать, а потому он не любил тех, кто этим занимался, то есть большинство. Поначалу он поддерживал доктора Рамона Грау, терапевта из богатой «табачной» семьи, сменившего Мачадо. Но к 1940-м годам он и многие другие заподозрили Грау в коррупции, и Чибас организовал против него движение, названное «Ортодоксальной партией». Разумеется, и Грау и Чибас провозгласили, что именно они — наследники «революционного» движения Марти. В молодости Фидель Кастро был членом «Ортодоксальной партии».

Чибас, выступивший против выбранного Грау преемника Карлоса Прио Сокарраса, был слишком некрасив для гаванской политики. Приземистый, коренастый, лысеющий, в очках с толстыми стеклами, он проиграл. Этого Эль-Локо стерпеть не мог и арендовал радиостанцию, откуда целый час в воскресный день произносил диатрибы против Прио. Из-за скрипучего голоса он даже по радио казался не очень привлекательным. Тем не менее в 1950 году люди стали отворачиваться от Прио, а Чибас начал приобретать популярность.

И только он пошел вверх, как совершил ошибку, выступив против каких-то коррупционных действий, показавшихся всем придуманными, — судя по всему, Чибас получил неверную информацию. Ему начали меньше доверять.

Поскольку дело происходило в Гаване, пора было подумать, не поправить ли ситуацию мученичеством. В конце своей очередной обличительной речи в прямом эфире 5 августа 1951 года Чибас объявил: «Это мое последнее воззвание». Это заявление насмешливо повторяли следующие несколько месяцев бессердечные шутники Гаваны. Чибас в тот день взял револьвер 32-го калибра и выстрелил себе в живот — медленная и мучительная смерть. Последние слова, выстрел, тело обрушивается на стол у микрофона — все это задумывалось как драматичное послание слушателям. Однако, как сказал Кабрера Инфанте, «будучи истинным кубинским политиком», Чибас вещал дольше запланированного и во время всего этого грандиозного финала станция успела включить рекламную паузу. Эль-Локо скончался от раны через неделю.

Дедушка Аренаса настроил радио с антенной, закрепленной на длинной бамбуковой палке, поскольку хотел слушать воскресные выступления Чибаса. В роковой день прапрабабушка Аренаса прислонилась к радио, и ровно перед финалом в антенну попала молния, разряд спустился по проводу и убил женщину. На похоронах мать Аренаса рыдала, и он подошел ее утешить. «Я плачу не о бабушке, — сказала она, — а о Чибасе».

В этом городе, где нет коммерческой рекламы, повсюду встречается один плакат со словами о смерти. Это фотография Че, сделанная Кордой, с подписью «СОЦИАЛИЗМ ИЛИ СМЕРТЬ!». Это может удивить приезжего, если он не знает, что в Гаване все немного странно. Почему бы не сказать что-то позитивное о социализме и жизни? Почему не «да здравствует социализм»? Однако риторика революции, как риторика и Марти, и движения за независимость, всегда связана со смертью. Кастро, подобно Марти, всегда сулил смерть. «Революция, — говорил он, — это борьба насмерть между будущим и прошлым». Борьба насмерть не выглядит блестящим будущим, если вы не испытаете сначала неумеренного восторга перед смертью. Кстати, портрет с непримиримым взглядом борца авторства Корды тоже связан со смертью. Фотография сделана 5 марта 1960 года на похоронах, где прощались с жертвами контрреволюционного диверсанта, заложившего бомбу.

Это язык революции: «Люди умирают. Партия бессмертна». Или вот девиз, наглядно показывающий, что корни революции уходят в язык восстаний рабов: «Мы скорее утопимся в море, чем согласимся быть чьими-то рабами».

Примечательно, что, когда подобные заявления звучат с постамента Хосе Марти на Пласа-де-ла-Революсьон, в небе часто кружат грифы-индейки, птицы смерти, aura tiñosa на кубинском испанском. Словно природа проявляет кубинское чувство юмора. Эти птицы — очень крупные и уродливые, но летают грациозно, что заметно, когда они делают петлю над статуей Марти. Естественно, есть множество гаванских уличных шуток, рассказывающих, почему грифов тянет к этому месту; с научными объяснениями дело обстоит не так хорошо.

Возможно, им просто нравятся статуи. В нескольких милях отсюда, в Кохимаре, птицы кружат над памятником Хемингуэю. Кохимар выглядит немного запущенным, как и все кубинские города, но есть в нем один объект в идеальном состоянии — это бетонная платформа со ступенями, поднимающимися к кольцу столбов, которое окружает полутораметровый каменный блок с зеленоватым бюстом Хемингуэя. У него та же глупая ухмылка, что и в «Эль-Флоридите». В этом крупном металлическом портрете нет никакой эстетической ценности, и на Хемингуэя он не очень похож, но говорить о нем что-то плохое не хочется, поскольку его поставили на скудные деньги местных рыбаков, собравших бронзовые детали и винты со своих лодок, чтобы переплавить их в подобие своего героя. Рыбакам статуя нравится, грифам тоже.

С самого начала революция, казалось, искала мучеников. Фидель, подобно Марти, часто говорил о своей смерти и готовности погибнуть. В 1956 году в Мексике, собираясь высадиться на Кубе и поднять бунт, он заявил: «В 1956 году мы станем либо свободными, либо мучениками».

Фидель понимал политическую ценность мученичества. Впервые гаванцы стали замечать это за ним, когда он запрыгнул на могилу Эдди Чибаса на кладбище Колон и произнес пламенную речь. Но, в отличие от Марти и Чибаса, Фидель знал, каково это — быть живым и у власти, и хотел, чтоб это продолжалось как можно дольше. Когда он все-таки умер в 2016 году в возрасте девяноста лет, то, вероятно, добавил себе еще больше престижа, поскольку в Гаване мертвый герой ценится куда выше, чем старый и дряхлый, даже если убрать его с глаз долой.

Многие погибли от рук людей Батисты — тысячи, как утверждал Фидель, — и в их честь вешались памятные таблички и ставились монументы. Но ни один из них не дотягивал до масштабов Марти, мученика, способного выступить за правое дело.

28 октября 1959 года двухмоторная «Сессна» с Камило Сьенфуэгосом на борту потерпела крушение над морем, и найти ее не удалось. Погибший в возрасте двадцати семи лет, меньше чем через год после прихода Кастро к власти, он мог бы стать мучеником революции. Все любили Камило, он обладал самой обаятельной из революционных улыбок. Но были сложности. Лучший друг или хороший парень не всегда годится на роль мученика. Кроме того, никто не знает, как умер Сьенфуэгос. Самолет исчез. Естественно, пошли разговоры, что Фидель убил его, но реальных доказательств тому не было. Пожалуй, Сьенфуэгос из революционеров был наиболее любим людьми, и его смерть вспоминают каждое 28 октября, бросая цветы в море-убийцу. Однако правильный мученик должен умереть у всех на глазах и в решающий момент.

Затем был Че Гевара, отнюдь не славный парень, но революционер до мозга костей, Робеспьер кубинской революции. В 1792 году, когда Конвент обвинил Робеспьера (который положил начало тому, что назовут Эпохой террора) в том, что тот позволил Французской революции стать чересчур кровавой, Робеспьер ответил: «Вы хотите революцию без революции?» Так бы мог сказать и Че.

Фидель Кастро восхищался и Робеспьером и Террором и даже заявил: «Нам на Кубе нужно много Робеспьеров». Один у него был, но Че, оставаясь революционером, не находил себе места, управляя государством и руководя банком. Он уехал, чтобы продолжать революционную борьбу, сначала в Конго, а потом в Боливию, где боливийская армия и ЦРУ убили его. Вот теперь революция получила своего великого мученика, революционера, отдавшего жизнь за свободу и уничтоженного ЦРУ. Распространилась легенда, что напоследок Че сказал: «Стреляй — ты убьешь только человека». В некоторых версиях он говорит: «Стреляй, трус…» Весьма вероятно, что он не произносил ни того ни другого, и в этом случае интересно было бы знать, кто это придумал, поскольку в этих словах воплощается очень своеобразная личность: смелый, воинственный мачо, ни во что не ставящий человеческую жизнь.

Гавана, кажется, всегда пребывает в состоянии абсурда, и у каждого гаванца, похоже, он выражен в своей форме. Поэт Хосе Лесама Лима жил в состоянии поэтического абсурда, который противоречил тщательно продуманному научному абсурду кубинского правительства. Шедевр поэтического абсурда Лесамы, роман «Рай» привел в бешенство власти Кубы, хотя они, вероятно, его не поняли, поскольку текст настолько трудный для восприятия и поражающий воображение, что никто его до конца не понимает. Вся Латинская Америка аплодировала «Раю» как шедевру, за исключением кубинского правительства.

Книга игнорирует все правила сюжета и композиции, разлетается в разные стороны. Хулио Кортасар, знаменитый аргентинский писатель и большой поклонник книги, говорил: «Иногда, читая „Рай“, испытываешь чувство, что Лесама прибыл к нам с другой планеты».

Почему кубинские власти осудили книгу, которую никто не понимает? Спишем это на научный абсурд, тщательно выстроенный революцией набор правил, принципов и правильных идеалов.

Секс в Гаване — всегда популярная тема, и чем откровеннее, тем лучше. Кабрера Инфанте опубликовал рассказ о человеке, занимавшемся сексом с морской черепахой, — никто и бровью не повел. Но когда Лесама написал, что сексом занимались мужчины с мужчинами (а также это делали мужчины и женщины, а в одной сцене мужчина занимается сексом с девушкой, а потом с ее младшим братом), это сочли извращением, и государство запретило публикацию его книг[85].

Лесама отказался покидать Гавану и остаток жизни провел в своего рода внутреннем изгнании, его не издавали, работы не было. Похожая судьба досталась популярной поэтессе Дульсе Марии Лойнас. Она писала совершенно по-другому, но оба они совершили грех игнорирования революционного абсурда — у них был собственный.

До недавнего времени в кубинском обществе не было ничего более недопустимого, чем гомосексуальность. В Гаване мужчины всегда нарочито мужественны; друг мужского пола это не «приятель» и не «чувак», а gallo, то есть «петух». На улице хуже всего назвать мужчину maricón, pájaro, ganso[86] — были и есть десятки оскорбительных слов, а также целый спектр бранных наименований для лесбиянок, в большинстве из них присутствует слово tortilla, что означает «яичница-болтунья». Гомосексуалов в обязательном порядке отправляли в военные лагеря, где они подвергались жестоким и диким попыткам «лечить» их электрошоком.

Потом, в 1990-е годы, когда в абсолютной диктатуре появилась некоторая гибкость, государство вдруг сменило свое отношение к вопросу на полностью противоположное. Сегодня открытых гомосексуалов — не всегда, но иногда — можно увидеть на гаванских рок-концертах или уличных вечеринках. О гомосексуальности говорят и в книгах, и фильмах.

Сила кубинского полицейского государства состоит в том, что трудно понять, что именно доведет тебя до беды. Правительство можно критиковать. В романах Десноса, мистериях Падуры и фильмах Гутьерреса много критики в отношении государства. Но когда Лесама пишет о гомосексуальности — это совсем другое дело. И когда Вильярреал, ухаживавший за домом Хемингуэя, не поладил с властями, проблема заключалась не в том, что он критиковал революцию (это можно было как-то переварить), а в том, что он вообще ею не интересовался. Что в Гаване способно вызвать больше подозрений, чем отсутствие мнения?

Иностранных журналистов всегда обескураживало, насколько свободно в Гаване говорят о политике. Однако никакое полицейское государство не могло бы запретить гаванцам разговаривать, выражать мнение, издеваться и подшучивать над властями. Это ведь чуть ли не определение типичного гаванца. Гарсиа Лорка называл горожан hablaneros, от слова hablar — «говорить».

Вдобавок государство постоянно меняет правила игры — и, судя по всему, продолжит так делать дальше. Но, несмотря на перемены, Гавана остается Гаваной.

Гаванцы, видимо, разбираются в постоянно меняющихся правилах своей страны, но иностранца это сбивает с толку. Однажды ночью я шел по темной и пустынной улице в Сентро-Хабана, осторожно оглядываясь по сторонам. Поскольку эмбарго закрыло возможность пользоваться кредитными картами, мои карманы были набиты наличными. Мои опасения, наверное, бросались в глаза, поскольку высокий и стройный молодой кубинец приблизился к мне и сказал: «Не волнуйтесь. Вам в Гаване ничего не грозит. Здесь живет два миллиона человек, из них миллион работает в полиции». (Гаванцы обожают подходить к иностранцам и делать подобные заявления, обычно с долей иронии.)

Этот парень почти не преувеличивал. Полиция в Гаване повсюду. Сотрудники MININT в зеленой униформе, внутренняя служба безопасности, выглядят настолько сурово, насколько кубинцы на это способны. Но обычные гаванские полицейские в серой форме — это, честно говоря, самые сексуальные вооруженные силы, что мне доводилось видеть. Красивые молодые мужчины и женщины в настолько безупречно подогнанной форме, что думаешь: а нет ли у них личных портных? Кажется, что полиция проводит целые дни на улицах группами по два-три человека (мужчины и женщины обязательно вместе, поддразнивая друг друга и флиртуя).

Иностранные журналисты приходят в восторг, когда люди либо называют братьев Кастро каким-нибудь из их многочисленных прозвищ, либо, имея в виду бородатого Фиделя, гладят себя по подбородку, словно не осмеливаются произносить их имена. Но конечно, гаванцы просто обожают клички и жесты. Они хлопают руками по-птичьи, чтобы сказать «я ухожу». Они спокойно называют Фиделя или Рауля по имени и любят политические анекдоты. Популярная шутка: три величайших достижения Революции — здравоохранение, образование, спорт; три ее величайшие неудачи — завтрак, обед и ужин.

Революции всегда сопровождались определенным абсурдом, но революция Кастро была особенно бредовой. Тут не просто власть переходила в другие руки или совершалось изменение политического устройства. Ставилась цель изменить все — создать другие общественные отношения, в том числе между мужчинами и женщинами, и положить конец потребительству. Революционеры хотели изменить человеческую природу и воспитать «нового человека». (Хотя общество должно было стать менее сексистским, о новом человеке всегда говорили «он».) Новый человек плевал на личное обогащение. О нем (или о ней) заботилось государство, а он (или она) посвящал себя служению обществу.

Все эти нововведения были очень увлекательны. Эдмундо Деснос вспоминал первые годы, 1960-е, как самый удивительный период своей жизни:

Но потом наступил «особый период», и открылась шкатулка Пандоры. Когда кубинское государство лишилось советской помощи, оно больше не могло обеспечивать материальные потребности населения. Раньше революция фактически говорила народу: «Мы обеспечим вас пищей, жильем, медициной, образованием, а вы будете использовать свои возможности, чтобы как-то служить государству, которое дало вам все». Никто — ни врачи, ни музыкальные звезды, ни бейсболисты — не богател. Но зато они вносили свой вклад. Они ощущали себя частью великого эксперимента.

В 1990 году, примерно тогда, когда Кастро впервые употребил выражение «особый период», я говорил с певцом Пабло Миланесом. Он был одним из крупнейших исполнителей баллад нуэва-трова. Миланес получал только скромную кубинскую зарплату, как и остальные его соотечественники, и после гастролей, где он зарабатывал миллионы в твердой валюте для государства, ему доставалось всего 400 песо в месяц на личные нужды. Я спросил, не задумывался ли он о том, чтобы уехать из страны и разбогатеть, как сделали некоторые другие кубинские музыканты, например трубач Артуро Сандоваль. Он сказал: «Мы предпочитаем жить в таком обществе. У нас есть возможность заниматься своим искусством. Может, оно и не приносит много денег, но это не самое главное для нас. Если бы мы к этому стремились, то жили бы в другой стране и были миллионерами».

Но когда пришел «особый период» и кубинцам сообщили: чтобы прокормить себя и выжить, они должны позаботиться о себе сами — открыть паладар, завести магазин, продавать что-то на улице, возить на такси иностранцев, — все переменилось. Едва люди начали думать об этом, как их антивещистская позиция и ощущение работы на благо общества начали сходить на нет.

Бейсболисты, которых вполне устраивала жизнь на маленькую зарплату, становились все недовольнее. Они всегда играли за команду родного города, их соседи и родственники приходили поболеть на их матчи. При выездных играх фанаты набивались в пикапы или автобусы и отправлялись за ними. Но теперь все больше игроков приходили к мысли, что деньги важнее, чем привычный комфорт, даже если это значит, что придется играть за чужаков в незнакомой стране. Когда кубинец бежит в Соединенные Штаты и играет за крупные лиги, он впервые в жизни (не считая, возможно, нескольких международных матчей) выступает на стадионе, где никого не знает.

К концу 1990-х годов даже футболисты потянулись в Штаты, чтобы играть профессионально, хотя это значило, что на международных соревнованиях они не смогут больше выступать ни за сборную Кубы, ни за американскую команду — играть можно только за одну национальную сборную в карьере. Но тем не менее они могли больше заработать игрой в Соединенных Штатах, а зарабатывание денег теперь считалось законной и уважаемой целью.

Также и врачи, некогда скромные герои своих кварталов, начали забывать, как они получили бесплатное образование, и стали требовать то, что им казалось теперь своим правом, правом докторов, — право быть богатым.

Может ли кто-то бредить больше, чем эмигранты-антикастровцы? Их особенно бесит, что революция Фиделя не провалилась, подарив Кубе один из самых длинных в ее истории периодов стабильности. Это стало полной неожиданностью. Те, кто не поддерживал Фиделя, уехали в Майами, думая, что через несколько лет вернутся. Но он умер в своей постели в возрасте девяноста лет, преемственность его власти и продолжение революции надежно обеспечены. Однажды я спросил у бывшего президента Доминиканской Республики Хуана Боша, который дружил с Кастро и, несмотря на победу на демократических выборах, сумел в свое время удержать власть всего на семь месяцев, что его больше всего восхищает в Фиделе Кастро. Его ответ: «То, как он выживает».

Кастро регулярно обзывал своих противников в изгнании то крысами, то червями. Последнее слово — gusanos на испанском — еще одно свидетельство, что Кастро хотелось быть вторым Марти, только прожившим подольше. Марти тоже употреблял слово gusanos в отношении своих врагов — кубинцев, выступавших на стороне Испании.

Слово гусано в значении «эмигрант» прижилось в Гаване, где у многих есть родственники-гусано, и его часто используют беззлобно. Бывают еще гусаньеро, слово, образованное от gusano (червяк) и compañero (товарищ). Гусаньеро — это кубинец, живущий за границей, но поддерживающий революцию.

Произведения некоторых писателей-эмигрантов, например Рейнальдо Аренаса и Эберто Падильи, почти невозможно читать из-за их маниакальной ненависти к Кастро. Аренас даже обвинил Фиделя в том, что тот заразил Флориду СПИДом. Кабрера Инфанте, сын основателя Коммунистической партии Кубы, уехавший в 1965 году и ставший убежденным противником Кастро, хотя бы сохранил кубинское чувство юмора и придумал слово «кастрит».

Даже Роберто Гонсалес Эчеварриа в своей книге «Гордость Гаваны» (The Pride of Havana) — прекрасной во всех остальных отношениях истории кубинского бейсбола — чувствует себя обязанным потратить массу усилий, чтобы доказать, что Кастро не был питчером[87] профессионального уровня, как утверждали многие его сторонники. Естественно, не был. Так ли важно это доказывать? Нет никаких данных, что Кастро играл питчера в Кубинской лиге, как часто заявляют его поклонники. Гонсалес Эчеварриа не поленился изучить данные о спортсменах Гаванского университета за те годы, когда Кастро учился на юридическом факультете, и обнаружил, что в ноябре 1946 года юридический факультет играл против предпринимательского, а Ф. Кастро в этой игре был питчером у юристов, которые проиграли со счетом 5:4. Конечно, заключает автор, на Кубе много Кастро, и, возможно, это не тот самый Ф. Кастро. Помимо этого, единственное свидетельство, что Кастро умеет играть на позиции питчера, — пара показательных матчей, которые революционеры сыграли вскоре после прихода к власти за команду под названием Barbudos, «Бородачи». Сохранилось множество фотографий с тех игр. Сердитый эмигрант ликующе демонстрирует один из таких снимков в своей книге про бейсбол и указывает, что команданте так стоит в уинд-апе, что виден захват мяча, тем самым по-дилетантски подсказывая бэттеру[88], какую подачу он собирается сделать.

Это очевидно бессмысленное замечание, ведь Кастро легко признавал, что все истории о его бейсбольных талантах — это миф, и говорил, что лучше играет в баскетбол. Сторонники Кастро фантазируют не меньше Эчеварриа. Многие из них заявляют, что Кастро звали в питчеры к New York Giants, правда, доказательств этому нет.

В гаванском диалоге главное сделать громкое заявление, а не приводить факты.

Подобно абсурду, танцу, иронии, юмору и окнам без стекол, бейсбол остается одной из тех вещей, которые были и будут в Гаване — иначе не о чем спорить; правда, в последние годы кубинское телевидение стало показывать международные футбольные матчи чаще, чем игры Главной бейсбольной лиги. Гаванские дети отложили маленькие мячики и биты, чтобы пинать ногами на улице мячи побольше. Возможно, государство это сделало специально. Как в свое время бейсбол получил распространение в качестве способа выразить симпатию Америке и неприязнь Испании, так сейчас кубинцы возвращаются к футболу, чтобы отвернуться от Соединенных Штатов в сторону Европы. В конце концов, она стала куда важнее для экономики Кубы, чем США, как в плане туристов, так и в качестве партнера в торговле и бизнесе. Но пока бейсбол, несмотря на признаки упадка, остается самым распространенным видом спорта. Вообще, если американское эмбарго закончится и кубинцы смогут играть в главных лигах летом, а в Кубинской лиге зимой, как было до революции, бейсболу, вероятно, суждено возрождение в обеих странах.

^{Уличный футбол в Гаване. © 2015 Elliott Erwitt/Magnum Photos}

С самого начала бейсбол на Кубе был больше чем просто игра. В 1860-е годы, когда бейсбол только начинал завоевывать Соединенные Штаты, кубинские студенты, учившиеся в Америке, привезли его домой и организовали команды для игры против американских моряков. Так что изначально с помощью этого спорта часть образованных кубинцев выражала свое презрение к американскому нахальству. Но — и это один из лучших примеров сбывающихся пророчеств — испанцы запретили бейсбол, опасаясь, что он поспособствует объединению в движении за независимость.

На самом деле связь между бейсболом и движением за независимость была поначалу невелика, за исключением того, что они нравились одним и тем же людям — учившейся в Америке обеспеченной молодежи. Испанцам не нравилось, что эту игру неблагонадежные люди использовали как повод вооружить народ деревянными дубинками. Кроме того, они считали, что таким образом американцы вторгаются в то, что мыслилось как зона влияния испанской культуры. Насчет последнего они были правы. И действительно, стоило испанцам запретить этот спорт, кубинцы начали воспринимать его как антииспанское заявление.

Кубинцы в Ки-Уэсте создали бейсбольную команду, чтобы открыто собирать деньги на движение Марти. Вскоре и сам Марти полюбил бейсбол. В этом спорте даже появился собственный мученик — юный гаванец Эмилио Сабурин, использовавший бейсбол, чтобы собирать деньги на борьбу и поддерживать правое дело, пока испанцы не арестовали его и не отправили в тюрьму в Сеуте (североафриканский анклав Испании), где он умер от пневмонии в 1895 году в возрасте сорока двух лет.

Центром кубинского бейсбола была Гавана. Кубинцы всегда играли за свой родной город, так что Гавана, у которой население, а значит, и возможность выбора игроков были больше, всегда обладала самыми сильными командами. Изначально команд было всего три: Matanzas и две гаванские команды — Habana и Almendares. Говорят, первый матч в этой крохотной лиге состоялся в 1874 году на Пальмар-дель-Хунко, на поле Matanzas, которое существует и по сей день. Habana разбила Matanzas со счетом 51:9. Вероятно, на Кубе и раньше устраивались игры, но, конечно, рассказ о первом бейсбольном матче в Америке, в Куперстауне, штат Нью-Йорк, — тоже выдумка.

Некоторые кубинцы профессионально играли в бейсбол в Соединенных Штатах в XIX веке, начиная с гаванца Эстебана Беллана, знаменитого подающего в американском профессиональном бейсболе в конце 1860-х и 1870-х годах; именно он организовал игру в Пальмар-дель-Хунко. С 1900 года до Кубинской революции в 1959 году семьдесят один кубинец играл в главных лигах. И это с учетом того, что профессиональные лиги были закрыты для чернокожих. Вместо этого чернокожие кубинские бейсболисты играли в негритянских лигах.

Как только в 1946 году все запреты для чернокожих были сняты, многочисленные сильные игроки-кубинцы смогли играть в Кубинской лиге зимой и в американских — летом. Революция и эмбарго положили этому конец, хотя многие кубинцы играют в главных лигах со времен революции. Их могло быть и больше, если бы американское правительство не заставляло их ощущать себя предателями.

После революции государство заявило, что бейсбол — не профессия. Игрокам продолжали платить, но получали они очень мало, как и все остальные на Кубе. Команды были реформированы и переименованы. С самого начала Гавана всегда держала как минимум две команды, и, хотя их названия несколько раз менялись, у одной всегда была голубая форма, а у второй — красная. Две гаванские команды 1950-х годов — Almendares Alacranes («Скорпионы»), в голубом, и Habana Leones («Львы»), в красном, — стали Industriales и Metropolitanos соответственно.

Industriales получили такое название, поскольку в те времена шла кампания по увеличению мощности кубинской промышленности, или, как выразился Гонсалес Эчеварриа, «Че Гевара, министр финансов, взялся за несуразный план по индустриализации Кубы». Сегодня Industriales, играющие на крупнейшем стадионе Кубы, «Эстадио Латиноамерикано», на 5,5 тысяч мест, — самая популярная и победоносная команда острова.

* * *

У гаванцев, как у фанатов, так и у игроков, — умное, но при этом консервативное отношение к бейсболу. Сложно сказать, то ли их подход к бейсболу обусловлен тем, что в Гаване существует давняя традиция шахмат, то ли это просто местный образ мышления, что заодно объясняет, почему здесь хорошо играют в шахматы. Их не привлекают наиболее показушные аспекты этой игры. Потому, возможно, здесь мало ценят кражу базы — это действие напоказ. Специалист по хоум-ранам, зрелищный игрок, желающий стать героем момента, не пользуется в Гаване симпатиями. Йонис Сеспедес, отличный кубинский аутфилдер, выступающий за восточную команду Granma Alazanes, которого переманили из страны в 2011 году, сказал, что он уехал не из-за политики и даже не из-за денег, а из-за чувства, что кубинцы его не ценят. Возможно, его расстраивало, что ему случилось родиться в городе, команда которого ни разу не проходила дальше полуфиналов в Кубинской лиге, и у него не было возможности перейти в другую команду.

В Гаване вырастают хорошие игроки, потому что они изучают игру — сделанный в нужный момент и в нужной точке хит, смена позиций, когда делать бант, а когда свинг, что лучше для бэттера — уок или страйк-аут. Гаванские питчеры отличаются скорее выносливостью, чем силой, — обманчивые брейкинг болы, невероятный контроль, размещение питчей по всем краям страйк-зоны, глубокое понимание, какой питч к какому моменту подходит. Кубинскому питчеру, возможно, способствовало использование алюминиевых бит; из-за эмбарго кубинцы не могут позволить себе заменить сломанные деревянные биты. Металлические живут куда дольше при контакте с мячом, и они не ломаются, когда в рукоятку врезается фастбол. Так что питчерам стало важнее не давать бэттерам отбить, чем применять какую-то специальную стратегию, например провоцировать граунд бол для дабл-плей.

Сходить на матч всегда увлекательно, а бейсбольная игра в Гаване — это всегда начало спора. Однажды я выходил из отеля на Парк-Сентраль, чтобы идти на бейсбол, и посыльный подошел ко мне и шепнул: «Хочешь женщину?» — «Спасибо, нет». — «Это мулатка!» Симпатичная женщина в углу лобби стала посылать мне воздушные поцелуи. «Нет, я иду на бейсбольный матч», — сказал я. Посыльный поверить не мог. «Му-лат-ка», — с чувством повторил он. «Там „Индустриалес“ и „Сантьяго“», — не менее убежденно возразил я. Santiago против Industriales — это в некотором роде кубинская версия Red Sox и Yankees. «„Сантьяго“. Правда?» — «Claro que sí[89]. Будет отличная игра». — «Кто питчер?» — «Рене Эспин за „Индустриалес“», — ответил я. «Да он так себе». Гаванские фанаты бывают грубоваты. Он принялся объяснять мне, какие у Эспина слабости и как ему надо поступить, чтобы взять позиции Santiago. Пока он все это мне рассказывал, мулатка в углу начала нервничать, но он не замечал.

На любой игре на «Эстадио Латиноамерикано» эта смесь варварства и изящества, составляющая саму суть Гаваны, всегда очевидна. Симпатичные женщины подают кубинский кофе — темный и настолько сладкий, что кажется сиропом, — в хитро сложенных листах бумаги, служащих неплохими стаканчиками. Во время перерыва перед пятым иннингом женщины вышли на поле и принесли кофе ампайрам (судьям). Большую часть оставшегося времени игры зрители громко сквернословили в адрес этих ампайров. Вот почему кофе, единственное, что подают на стадионе, более удачная «закуска», чем то, что продается на стадионах провинциальной Кубы, где можно подкрепиться только chupas (леденцами). Неубедительно кричать ампайрам ¡Pendejo! и другие нецензурные слова, когда сосешь леденец.

Кроме криков, постоянно слышен гул разговора. Этот звук издают фанаты, обсуждающие стратегию игры. Дискуссия идет и после окончания игры, когда они покидают стадион и садятся на автобус до дома. Она продолжается на следующее утро среди поклонников и фанатов — по-испански это одно слово (fanático) — в Центральном парке, на месте возле памятника Хосе Марти, известном как Esquina Caliente, «горячая точка». Это название, если его не применяют к этому конкретному месту, относится к третьей базе: на третьей базе нет времени размышлять о стратегии. Некоторые ходы надо совершать мгновенно. Это горячая точка на игровом поле.

В то самое утро темой разговоров был пятый иннинг в игре Industriales прошлым вечером. Пятый иннинг, за два иннинга до вероятной победы, имеет решающее значение на Кубе, так же как седьмой иннинг в девятииннинговой игре Главной лиги, поскольку на Кубе, если команда ушла вперед на десять или больше ранов после седьмого иннинга, игра заканчивается. Это называется боксерским термином нокаут.

Именно в той игре нокаут не намечался, поскольку счет был равный. Были раннеры в первом и втором, аутов не было. Бэттер сделал мягкий граундер в инфилд, а питчер Industriales принял его и отбил второму бейсмену, чтобы заставить раннера бежать с первой базы. Второй бейсмен перебросил первому, чтобы отвлечь отбивающего, но это позволило раннеру, который был на второй базе, развернуться и получить ран. Это означало, что теперь Industriales проигрывают на один ран. Но теперь было два аута и никого на базе, так что выйти из иннинга было просто. Но что правильнее: сделать так, как было сделано, или надо было бросать на третью — служило темой жарких споров в парке на следующее утро.

«Coño, carajo, pendejo[90], нельзя сливать ран в такой игре в пятом!» — «Слушай, hijo de puta[91]! Тогда был бы всего один аут и два игрока остались на базе!»

Указательные пальцы вытягивались как острия холодного оружия. Впереди аналогичный жест делал мраморный Марти. Вены вздувались, пот собирался каплями, кто-то краснел. Если какой-то зритель не понимал по-испански, он мог бы подумать, что идет политический спор, который вот-вот приведет к насилию. Industriales быстро получили третий аут, сделали два рана в шестом иннинге и выиграли матч, но дело было не в этом. Спор шел о стратегии. Позже все пили вместе кофе маленькими чашками.

Такова Гавана — город apasionado y febril como el amor de una mujer fea («страстный и безумный, как любовь уродливой женщины»), как однажды грубо выразилась о нем Дульсе Мария Лойнас, одна из самых любимых гаванских писательниц. С тех пор как испанцы начали основывать свои разнообразные «Гаваны», перемены стали частью городской истории, и кажется очевидным, что Гавана еще будет меняться невероятным образом, быть может даже в ближайшем времени. Но то, что делает Гавану Гаваной — абсурдным, разрушающимся мегаполисом чернокожих и белых, несмотря на поблекшие тропические краски, — несомненно, никуда не денется.