Иногда меня утешала мысль, что, несмотря на многочисленные родительские ошибки, которые я уже совершил (и наверняка еще совершу), с детьми все будет в полном порядке — я же люблю их по-настоящему. В конце концов, это чувство исцеляет любые раны. Все, что вам нужно, — это любовь. И если вы искренни, значит, необязательно извиняться за то, что сегодня утром на кухне вышли из себя.

В основе подобного обнадеживающего представления лежит идея о том, что существует родительская любовь — некая однородная субстанция, которую можно прикладывать к детям в большем или меньшем количестве. (Больше, конечно, лучше.) Но если это предположение на самом деле грубое упрощение? Если есть разные способы любить ребенка и не все они в равной степени желательны? Психоаналитик Алис Миллер[10] однажды заметила, что можно любить ребенка «со всем пылом, но абсолютно не так, как ему требуется быть любимым». Если она права, вопрос не в том, любим ли мы наших детей, — и даже не в том, насколько сильно. Имеет значение то, как мы их любим.

Раз так, мы можем довольно быстро составить длинный список различных видов родительской любви, а заодно предположить, какие из них лучше. Эта книга рассматривает одно такое отличие: любить детей за то, что они делают, или за то, какие они личности. Любовь первого вида — условная. Чтобы ее заработать, дети должны поступать так, как мы считаем нужным, или соответствовать нашим ожиданиям. Любовь второго вида — безусловная. Она не зависит от того, что дети делают, добиваются ли успеха, хорошо ли себя ведут и так далее.

Безусловная любовь предполагает и воспитание без условий, или воспитание сердцем. В защиту этого хочу привести оценочное суждение и прогноз. Оценочное суждение (это очень просто) состоит в том, что дети не обязаны заслуживать наше одобрение. Мы должны любить их, как говорит моя подруга Дебора, «без всякой уважительной причины». Кроме того, важно не только наше представление, что мы любим безусловно, — нужно, чтобы дети чувствовали именно такое отношение.

Что касается прогноза, то безусловная любовь положительно влияет на детей. Это не только правильно с моральной точки зрения, это еще и дальновидно. Ребенку нужно, чтобы его любили таким, какой он есть. Если это происходит, у него складывается представление о себе как хорошем, в сущности, человеке, даже если иногда он что-то портит или с чем-то не справляется. Когда такая основная потребность удовлетворяется, ребенок свободнее воспринимает других людей. Безусловная любовь требуется детям, чтобы процветать.

Однако родителей все время тянет обставить свою любовь какими-нибудь условиями. И к этому нас толкают не только собственные убеждения, но и воспитание, которое мы в свое время получили. Можно сказать, для нас созданы все условия, чтобы ставить условия. Корни такого поведения проникли глубоко в почву человеческого сознания. Безусловное принятие кажется редкостью даже в виде идеала: интернетпоиск вариантов с упоминанием безусловного в основном выводит на обсуждение религии или домашних животных. По-видимому, трудно представить, что между людьми может существовать любовь без каких-либо оговорок. Для ребенка эти оговорки чаще всего связаны с хорошим поведением или достижениями. Эту главу и три следующие мы посвятим исследованию поведенческих проблем. В частности, тому, как популярные методики воспитания заставляют детей чувствовать, что их любят только при определенном поведении. Затем в главе 5 рассмотрим, каким образом некоторые дети приходят к выводу, что любовь родителей напрямую зависит от их успехов, например, в учебе или спорте.

Во второй половине книги я изложу конкретные предложения, как выйти за рамки этого подхода и дать детям нечто более похожее на ту любовь, в которой они нуждаются. Но сначала хотелось бы рассмотреть идею условного воспитания в более широком смысле: какие предпосылки лежат в его основе (и чем оно отличается от воспитания без условий) и какое влияние оно оказывает в действительности.

Через несколько месяцев после четвертого дня рождения моей дочери Эбигейл для нее наступили трудные времена — возможно, из-за появления «конкурента». Она стала более упрямой и непослушной, чаще капризничала, кричала, топала ногами. Самые обычные повседневные действия перерастали в конфликты. Однажды вечером Эбигейл пообещала, что сразу после ужина пойдет в ванную. Однако не сдвинулась с места — а когда ей напомнили об этом, завопила так громко, что разбудила новорожденного брата. Когда малышку попросили вести себя тише, снова закричала.

Внимание, вопрос: после того, как все стихло, что должны были сделать я или моя жена? Продолжить вечерний заведенный порядок, улечься вместе с Эбигейл и почитать перед сном книжку? Условный подход к воспитанию говорит — нет. Продолжив заниматься обычными приятными делами, мы поощрили бы ее неприемлемое поведение. Нам следовало отменить эти дела и мягко, но непреклонно сообщить дочери, что именно вызвало такие «последствия».

Этот план действий прекрасно знаком большинству из нас и вполне согласуется с советами многих книг по воспитанию. Более того, должен признать: я испытал бы некое удовлетворение, применяя этот метод, поскольку непослушание Эбигейл серьезно разозлило меня. Как родитель я занял бы твердую позицию и дал ей понять, что вести себя подобным образом не разрешается. То есть снова взял бы власть в свои руки.

Однако безусловный подход говорит о том, что искушению необходимо сопротивляться, и мы действительно должны улечься с ребенком, чтобы почитать книжку, как обычно. Но это не значит, что нужно игнорировать инцидент. Воспитание без условий — не новомодный термин, означающий вседозволенность. Очень важно (дождавшись, когда буря утихнет) вразумить ребенка, вместе подумать о том, что произошло. Именно это мы и сделали вместе с дочерью после того, как прочитали сказку. Какой бы урок мы ни собирались преподать, у Эбигейл было гораздо больше шансов усвоить его, если она не сомневалась в нашей любви. И в том, что эта любовь не стала слабее из-за ее поведения.

Задумывались мы или нет, но в основе каждого стиля воспитания лежит определенный набор представлений о психологии, детях и человеческой природе. Условный подход тесно связан со школой мысли, известной как бихевиоризм[11], виднейший представитель которой — Беррес Фредерик Скиннер[12]. Наиболее выдающейся характеристикой этого подхода, как следует из названия, можно обозначить его исключительное внимание к поведению. Согласно теории бихевиоризма, когда дело касается людей, значение имеет лишь то, что можно увидеть и измерить. Нереально увидеть желание или страх, поэтому с тем же успехом можно сосредоточиться просто на том, что люди делают.

Кроме того, все модели поведения, согласно этой теории, возникают и исчезают, усиливаются и ослабевают в строгой зависимости от того, какое получают «подкрепление». Бихевиористы считают: все наши действия можно объяснить получением какого-либо вознаграждения, специально предложенного или возникающего естественным путем. По их мнению, если ребенок ласкается к родителю или делит конфету с другом, то только потому, что в прошлом подобное поведение привело к получению приятного отклика.

Вкратце: действие внешних сил (полученное ранее вознаграждение или наказание) обусловливает наши поступки, а они в сумме создают личность. Даже люди, никогда не читавшие книг Скиннера, соглашаются с этим утверждением. Постоянно обсуждая детское «поведение», родители и учителя действуют так, как будто ничто не имеет значения, кроме этого лежащего на поверхности аспекта. Вопрос не в том, что собой представляют дети, о чем они думают, что чувствуют, в чем нуждаются. Забудьте о мотивах и ценностях — нужно просто изменить их поведение. Это, разумеется, побуждает обратиться к дисциплинарным методам, единственная цель которых — заставить детей действовать (или перестать действовать) определенным образом.

Наглядный пример повседневного бихевиоризма: возможно, вы встречали родителей, которые заставляют детей извиняться, если те сделают что-нибудь оскорбительное или нечестное. («Ты можешь попросить прощения?») Что происходит в этот момент? Неужели родители полагают, что, вынудив ребенка произнести некие слова, они как по волшебству внушат ему реальное чувство сожаления о проступке, хотя все свидетельствует об обратном? Или, что еще хуже, им даже не важно, действительно ли ребенок сожалеет. Дело в том, что искренность не имеет никакого значения — главное сказать подходящую фразу. Обязательные извинения приучают детей говорить то, чего они на самом деле не подразумевают, — то есть лгать.

И это не просто отдельный воспитательный прием, который следовало бы пересмотреть. Это один из множества примеров того, как скиннерианское мышление, сосредоточенное на поведении, ограничивает понимание детей и искажает взаимодействие с ними. Мы наблюдаем его в методиках приучения малышей ко сну отдельно от родителей или пользованию горшком. С точки зрения этих методик не имеет никакого значения, почему ребенок плачет в темноте. Он может плакать от страха, скуки, одиночества, голода или чего-то другого. Точно так же не имеет значения, почему кроха отказывается ходить на горшок, когда родитель просит об этом. Предлагая пошаговые рецепты по приучению детей спать отдельно либо советуя успешный поход на горшок поощрять золотыми звездочками, конфетами или похвалой, специалисты озабочены лишь поведением ребенка, а не мыслями, чувствами и намерениями, вызвавшими его поступки. (Я не производил реальных подсчетов, подтверждающих мою версию, но готов предположить: ценность книги о воспитании обратно пропорциональна тому, сколько раз в ней упоминается слово поведение.)

Давайте вернемся к Эбигейл. Условное воспитание предполагает, что, прочитав ей на ночь книгу и иными способами выразив нашу неизменную любовь, мы только дадим повод устроить еще один скандал. Она поймет, что будить младенца и отказываться идти в ванную — нормально, потому что истолкует нашу привязанность как подкрепление своих недавних действий.

Безусловное воспитание смотрит на эту ситуацию — и на людей в целом — совершенно по-другому. Прежде всего оно предлагает принять во внимание, что причины поведения Эбигейл могут оказаться скорее внутренними, чем внешними. Ее действия нельзя объяснить механически, посредством сторонних сил, таких как положительные отклики на предыдущее поведение. Может быть, ее переполняют страхи, которые девочке трудно сформулировать, или переживания, которые она не может выразить.

Безусловное воспитание предполагает, что поведение — лишь внешнее выражение чувств и мыслей, потребностей и намерений. Проще говоря, важен ребенок, который демонстрирует то или иное поведение, а не поведение само по себе. Дети не домашние животные, которых нужно дрессировать, и не компьютеры, у которых легко запрограммировать предсказуемую реакцию на ввод данных. Действовать так, а не иначе их побуждает множество различных причин, причем иногда они могут быть перепутаны и неотделимы друг от друга. Но мы не можем игнорировать их, реагируя только на следствие (то есть поведение). Скорее всего, каждая из этих причин потребует отдельного плана действий. Например, если окажется, что Эбигейл ведет себя вызывающе, так как ее тревожит излишнее внимание к младшему брату, нам придется разобраться с этим, а не просто пытаться искоренить ее способ выражения страха.

Стараясь понять причины конкретных действий и изучить их, нельзя упускать наиважнейшее условие: малышке нужно знать, что мы любим ее, несмотря ни на что. Более того, сегодня для нее особенно важно прижаться к нам и убедиться на деле, что родительская любовь к ней непоколебима. Это поможет Эбигейл преодолеть свою полосу препятствий.

В любом случае, назначив ей то или иное наказание, мы поступили бы неконструктивно. Вероятно, это снова заставило бы ребенка плакать. Предположим, нам удалось таким образом временно утихомирить ее. И в следующий вечер девочка также сдержит свои эмоции, опасаясь охлаждения родительской любви. Но общий итог подобного воздействия вряд ли можно считать положительным. Во-первых, мы не уделили внимания ее соображениям. А во-вторых, действия, которые мы рассматриваем как урок, для нее, скорее всего, выглядят просто отказом в любви. В широком смысле это могло сделать ее более несчастной, возможно, заставило бы чувствовать себя одинокой и незащищенной. В более узком смысле она поняла бы, что любима — или достойна любви, — только когда поступает так, как хотим мы. Результаты исследований, которые мы рассмотрим, позволяют заключить, что это только усугубляет проблему.

Долгие годы размышляя над этим, я пришел к выводу, что условное воспитание не может быть полностью объяснено бихевиоризмом. Происходит что-то еще. Снова представьте ситуацию: очевидно, чем-то расстроенная девочка громко кричит; затем, когда она успокаивается, отец укладывается рядом, обнимая ее одной рукой, и читает историю про Квака и Жаба. Сторонник условного воспитания воскликнет: «Нет, нет, нет! Вы просто подкрепляете ее плохое поведение! Показываете, что капризничать можно!»

Эта позиция объясняет, чему дети учатся в той или иной ситуации или даже как они учатся. Кроме того, она отражает довольно пессимистичный взгляд на подрастающее поколение — и, как следствие, на всю человеческую природу. Согласно этой концепции, если дать детям хоть малейший шанс, они немедленно сядут нам на шею. Протяните им палец, и они откусят руку. Из неоднозначной ситуации сделают наихудший вывод (не «Меня все равно любят», а «Ура! Можно беситься, и мне за это ничего не будет!»). Безусловное принятие будет истолковано как разрешение быть эгоистичным, требовательным, жадным или невнимательным. Таким образом, условное воспитание как минимум в какой-то своей части основывается на глубоко циничном убеждении: принимая детей такими, как есть, мы поощряем их быть плохими, потому что такова их природа[13].

В основе безусловного подхода к воспитанию, напротив, лежит напоминание, что у Эбигейл не было цели сделать меня несчастным. Дочь действовала без злого умысла. Она просто сообщала мне единственным известным ей способом: что-то не так. Может быть, отреагировала на какое-то недавнее событие, или дело в более глубоких накопившихся причинах. Безусловный подход дает детям кредит доверия. Он подвергает сомнению аксиому, что малыши извлекут из любви неправильный урок и всегда будут поступать дурно, если решат, что это сойдет им с рук.

Такая точка зрения может показаться излишне романтичной и оторванной от реальности — действительно, глупо отрицать, что дети (и взрослые) иногда поступают очень плохо. Да, малыши нуждаются в руководстве и помощи, но они не маленькие монстры, которых необходимо приручать или держать в ежовых рукавицах. Они способны быть сострадательными или агрессивными, бескорыстными или эгоистичными, объединять усилия или соперничать. Многое зависит от того, как их растили, и в том числе чувствовали ли они, что их безоговорочно любят. И когда ваши чада поднимают крик или отказываются выполнять обещание идти в ванную, часто это объясняется просто возрастом. Они еще не могут определить источник своего беспокойства, выразить чувства более подходящим способом, запомнить и сдержать обещание. Таким образом, выбор между условным и безусловным воспитанием во многом подразумевает определение одного из диаметрально противоположных взглядов на человеческую природу.

Но есть еще один набор убеждений, который стоит осветить. Общество учит, что хорошие вещи нельзя давать просто так — их нужно заработать. И действительно, людей до глубины души возмущает нарушение этого принципа. Обратите внимание, например, на то, какую враждебность многие испытывают к государственным пособиям и к тем, кто ими пользуется. Или на популярность схемы оплаты труда в зависимости от производительности. Или на количество учителей, оценивающих приятные мелочи (например, каникулы) как подарок ученикам, своего рода плату за выполнение требований педагога.

В конечном счете условное воспитание отражает тенденцию рассматривать почти каждое человеческое взаимодействие, даже среди членов семьи, как своего рода экономическую операцию. Законы рынка — спрос и предложение, услуга за услугу — получили статус универсальных и абсолютных принципов. Кажется, будто все в нашей жизни, даже взаимоотношения с детьми, подчиняется тем же правилам, что и покупка автомобиля или аренда квартиры.

Автор серии книг о воспитании — как нетрудно догадаться, бихевиорист, — сформулировал это следующим образом: «Если я хочу взять ребенка на прогулку или даже просто обнять и поцеловать его, то должен сначала убедиться, что он это заслужил»[14]. Прежде чем отмахнуться от этих слов, сочтя их частным мнением одинокого экстремиста, подумайте, что выдающийся психолог Диана Баумринд[15] (см. ниже) приводила аналогичный аргумент против безусловного воспитания. Она заявила, что «правило обмена, плата за полученную ценность — это закон жизни, который относится ко всем нам»[16].

Даже писатели и психологи, не обращающиеся к этой проблеме напрямую, явно подразумевают какую-то разновидность экономической модели. Между строками их советов просматривается убеждение: если дети не делают того, что мы хотим, их нужно лишить тех вещей, которые им нравятся. В конце концов, люди не должны ничего получать даром. Даже счастье. Или любовь.

Сколько раз вам приходилось слышать — обычно произнесенное решительно, с вызовом: «Это привилегия, а не право»? Иногда я представляю, как провел бы научное исследование, чтобы определить, какие характеристики личности чаще всего встречаются у людей, занимающих такую позицию. Представьте человека, который утверждает, что все, от мороженого до внимания, должно напрямую зависеть от того, как дети поступают, и ничего никогда нельзя давать просто так. Можете ли вы вообразить такого человека? Какое у него выражение лица? Насколько он счастлив? Нравится ли ему проводить время с детьми? Хотели бы вы подружиться с ним?

Кроме того, слыша выражение «привилегия, а не право», я всегда задаюсь вопросом, что именно говорящий согласен рассматривать как право. Существует ли то, на что люди имеют незыблемое право? Нет ли отношений, которые мы хотели бы исключить из квазиэкономической схемы? Действительно, взрослые рассчитывают на денежную компенсацию за свой труд и привыкли платить за продукты и прочие товары. Но распространяется ли (и если да, то при каких обстоятельствах) подобный «закон обмена» на наше общение с друзьями и семьей. Социальные психологи отмечают, что с некоторыми людьми у нас действительно складываются отношения обмена: я делаю что-нибудь для вас, только если вы делаете (или даете) что-нибудь для меня. Но они тут же добавляют, что этот закон действителен далеко не всегда, да и мы вряд ли этого захотели бы. Некоторые коммуникации основаны на заботе, а не на обмене. Одно исследование показало, что люди, которые рассматривают свои отношения с супругами как обмен и стремятся получить не меньше, чем отдают, как правило, имеют не вполне благополучный брак[17].

Когда наши дети вырастут, получат много возможностей сыграть роли экономических субъектов, потребителей и работников в мире, где каждый преследует собственные интересы и можно точно рассчитать условия каждой сделки. Но безусловное воспитание настаивает: семья должна оставаться убежищем, тем уголком, где нет места подобным операциям. В частности, любовь родителей не должна быть оплачена ни в каком смысле. Это подарок. На это все дети имеют неотъемлемое право.

Если вы с этим согласны и если другие основополагающие принципы безусловного воспитания кажутся вам верными (мы должны обращать внимание не только на поведение, но и на личность ребенка; не следует приписывать детям худшие мотивы и так далее), тогда придется усомниться в традиционных методах дисциплины, в основе которых прямо противоположные убеждения. Те приемы, на которых строится условное воспитание, как правило, сводятся к совершению неких действий над детьми с целью добиться послушания. Методы, о которых пойдет речь во второй половине этой книги, напротив, проистекают из идеи безусловного воспитания естественным образом. Они предлагают разные варианты работы с детьми, помогая им вырасти в достойных людей, которые умеют принимать правильные решения.

Мы можем подытожить различия между этими подходами следующим образом.

Наши методы вполне могут противоречить долгосрочным целям, которые мы ставим для своих детей (см. введение). Точно так же подходы, связанные с условным воспитанием, могут не соответствовать нашим основополагающим убеждениям. В обоих случаях имеет смысл пересмотреть то, что мы делаем с детьми. Но аргументы против условного воспитания не исчерпываются отсылкой к ценностям и взглядам, которые многие из нас сочтут удручающими. Они становятся еще более убедительными, если изучить реальные последствия подобного воспитания.

Почти полвека назад ведущий психолог Карл Роджерс нашел ответ на вопрос: «Что происходит, когда любовь родителя зависит от поведения ребенка?» По его мнению, дети, получавшие любовь при соблюдении неких условий, отказываются от тех частей своей личности, которые не признаны ценными. Они считают себя достойными, только когда действуют (думают, чувствуют) определенным образом[18]. Это прямой путь к неврозу — или даже хуже. В документе, опубликованном ирландским Министерством по делам здравоохранения и детства (который был принят другими организациями во всем мире), приведены десять примеров, иллюстрирующих понятие «эмоциональное насилие». Вторым в этом списке, сразу после «непрерывной критики, сарказма, враждебности и обвинений», стоит «условное воспитание, в рамках которого степень заботы, получаемой ребенком, зависит от его поведения или поступков»[19].

Большинство родителей, если их об этом спросить, будут настаивать, что они, разумеется, безусловно любят своих детей, несмотря даже на то, что прибегают к методам, которые я (как и другие авторы) считаю проблемными. Некоторые могли бы даже сказать, что таким образом наказывают своих детей, потому что любят их. Но я хочу вернуться к наблюдению, о котором упомянул лишь вскользь. То, что мы чувствуем к нашим детям, не так важно, как то, каким образом они воспринимают наши чувства, как оценивают отношение к ним. Педагоги напоминают: в школе имеет значение не то, что говорит учитель, а то, что слышит ученик. То же самое происходит в семье. Важно не то, что мы пытаемся сообщить детям, а то, как они понимают наше сообщение.

Исследователям влияния различных методов воспитания нелегко определять и измерять то, что на самом деле происходит в семьях. Не всегда есть возможность наблюдать взаимодействие двух поколений (или даже сделать видеозапись), поэтому некоторые эксперименты проводились в лабораториях, где родителя и ребенка просили сделать что-то вместе. Взрослым задавали вопросы или предлагали заполнить анкету об их обычном стиле воспитания. Если дети были не совсем маленькими, их расспрашивали о том, что делают мамы и папы — или делали, когда они были еще младше.

Каждый из этих методов имеет недостатки, а выбор способа исследования может повлиять на результаты. Например, когда родителей и детей по отдельности просили рассказать о том, что происходит, их истории порой сильно отличались[20]. Что интересно, если у исследователей имелся объективный способ узнать правду, детские представления о поведении родителей оказывались так же точны, как и отчеты родителей об этом же[21].

Однако важно все же не выяснение, кто прав, — когда речь идет о чувствах, однозначного ответа, как правило, не существует. Скорее, имеет значение то, какие последствия для детей имеют обе точки зрения. Рассмотрим исследование одного из вариантов условного воспитания. Дети, родители которых использовали этот подход, были в такой же хорошей форме, как те, чьи мамы и папы этого не делали. Но когда экспериментатор разделил детей по другому принципу — на основе того, чувствовали ли они, что их родители использовали этот метод, — разница оказалась поразительной. Дети, получавшие любовь мамы и папы при определенных условиях, оказались в среднем менее благополучными, чем те, которых любили несмотря ни на что[22]. Мы еще обсудим детали этого исследования, сейчас лишь подчеркну: наши представления о том, что мы делаем для детей (или уверены, что не делаем), с точки зрения воздействия на них не так важны, как их собственный опыт и восприятие того, что мы делаем.

За последние несколько лет в области исследований условного воспитания произошло некоторое оживление. Одна из самых замечательных работ была опубликована в 2004 году. В эксперименте участвовали более ста студентов. У каждого спросили, менялась ли в детстве любовь родителей к ним в зависимости от одного или нескольких условий: 1) успехи в школе; 2) усердие в спорте; 3) внимательность по отношению к другим; 4) подавление отрицательных эмоций (например, страха). Студентам также задали несколько других вопросов, в том числе об их поведении (скрывали ли они свои чувства, прилежно ли готовились к экзаменам и так далее) и о том, насколько ладили с родителями.

Оказалось, что условная любовь имела определенный успех в формировании желаемого поведения. Дети, получавшие одобрение старших, только если поступали определенным образом, были более склонны аналогично вести себя даже в колледже. Но этот метод дорого обходился им. Студенты, считавшие, что материнская и отцовская любовь к ним условна, чаще чувствовали себя отвергнутыми и, как следствие, обижались на родителей и испытывали к ним неприязнь.

Нетрудно представить, что каждый из взрослых, услышав подобное, воскликнул бы: «Не знаю, откуда мой сын это взял! Я люблю его, несмотря ни на что!» Лишь потому, что исследователи опросили именно детей (уже выросших), они услышали совсем другие — и очень тревожные — истории. Многие молодые люди постоянно чувствовали, что получали меньше любви, когда не удавалось произвести впечатление на родителей или выполнить их требования. И это были именно те студенты, чьи отношения с семьей оставляли желать лучшего.

Чтобы окончательно прояснить ситуацию, ученые провели второе исследование, на этот раз опросив более ста матерей взрослых детей. В этом поколении условная любовь тоже имела негативные последствия. Мамы, которые в детстве ощущали, что их любят только тогда, когда они соответствуют ожиданиям своих родителей, во взрослой жизни чувствовали себя менее ценными. Примечательно, однако, что, став родителями, они применяли тот же подход к своим детям. Женщины обращали условную любовь «на собственных детей, несмотря на то, что этот метод оказал на них отрицательное воздействие»[23].

Насколько мне известно, это было первое исследование, продемонстрировавшее, что методы условного воспитания передаются из поколения в поколение. Другие психологи, к сожалению, пришли к схожим выводам. Некоторые из этих вопросов обсуждаются в следующей главе, описывающей два конкретных практических метода условного воспитания. Однако даже в широком смысле результаты довольно удручающие. Например, группа ученых из Денверского университета показала: подростки, считающие, что они должны выполнять определенные условия ради одобрения родителей, могут начать испытывать неприязнь к самим себе. Это, в свою очередь, приводит к формированию ложного «я» — заставляет притворяться таким человеком, которого будут любить. Продиктованная отчаянием стратегия, которая позволяет получить признание, нередко сопровождается депрессией, чувством безнадежности и, как правило, ведет к потере контакта с истинным «я». Подростки перестают понимать, какие они на самом деле — они же так упорно трудились, чтобы стать кем-то другим[24].

За много лет исследователи пришли к выводу: «чем сильнее обусловлена поддержка [которую получает ребенок], тем ниже представление о собственной ценности как личности». Когда дети получают любовь с оговорками, они, как правило, принимают с условиями и самих себя. Напротив, те, кто получает абсолютное принятие — со стороны родителей или даже учителей (согласно другим исследованиям), — чувствуют себя намного лучше[25], в точности как предсказал Карл Роджерс.

И это подводит нас к главной цели этой книги, центральному вопросу, который стоит обдумать. В анкетах, составленных исследователями условного воспитания, подростку или молодому человеку предлагают выбрать один из вариантов ответа («совершенно верно», «скорее верно», «не могу сказать», «скорее неверно» или «совершенно неверно») на такие вопросы: «Мать любила меня и поддерживала контакт даже во время самых острых конфликтов» или «Даже когда отец не согласен со мной, я знаю, что он все равно меня любит»[26]. Так вот, как бы вы хотели, чтобы ваши дети ответили на этот вопрос через пять, десять или пятнадцать лет — и как вы думаете, каким на самом деле будет их ответ?

В 1950–1960-х годах, приступив к изучению этого вопроса, ученые поделили родительские воспитательные методы на две категории: основанные на применении силы и на любви. В дисциплину, базирующуюся на силе, включили побои, крик и угрозы. К отношениям, имеющим в основе любовь, причислили почти все остальное. Результаты исследований быстро дали понять, что сила воздействует хуже, чем любовь.

К сожалению, во второй категории смешалось в кучу множество самых разных методик. Одни из них советовали обращаться к разуму детей и наставлять тепло, с пониманием. В других было намного меньше любви. Некоторые сводились, по сути, к попыткам контролировать детей, отнимая любовь, когда те плохо себя ведут, и осыпая вниманием и заботой при хорошем поведении. Это и есть две стороны условного воспитания: «лишение любви» (кнут) и «положительное подкрепление» (пряник). В этой главе я хочу разъяснить, как оба метода выглядят на практике, какие имеют последствия и почему. Затем более подробно рассмотрю идею наказания.

Лишение любви может применяться как угодно и с разной степенью интенсивности. На одном краю спектра находится родитель, который инстинктивно отдаляется от ребенка в ответ на его проступок, ведет себя несколько более холодно и замкнуто, возможно, даже не осознавая этого. На другом краю — взрослый, который прямо заявляет: «Когда ты так делаешь, я тебя не люблю» или «Когда ты так себя ведешь, я не хочу даже находиться рядом с тобой».

Некоторые отказывают в любви, просто переставая замечать ребенка — то есть намеренно его игнорируют. Возможно, они ничего не говорят, но посылают вполне ясное сообщение: «Если ты продолжишь делать то, что мне не нравится, я не буду обращать на тебя внимания. Сделаю вид, что тебя просто не существует. Если хочешь, чтобы я снова увидел тебя, ты должен меня слушаться».

Другие физически отделяют себя от ребенка. Существует два способа сделать это. Родитель может либо уйти сам (оставив малыша рыдать или в панике звать: «Мамочка, вернись! Вернись!»), либо прогнать его в комнату или другое место, где нет взрослых. В сущности, этот метод — не что иное, как принудительная изоляция. Но это определение вызвало бы у многих родителей дискомфорт, поэтому вместо него, как правило, используют более мягкий термин, позволяющий завуалировать реальные события. Этот эвфемизм, как вы, вероятно, уже догадались, — тайм-аут, или перерыв.

В действительности такой популярный дисциплинарный прием оказывается разновидностью лишения любви — по крайней мере, когда детей отсылают против их воли. Нет ничего плохого в том, чтобы дать ребенку возможность посидеть в своей комнате или другом уютном месте, когда он рассержен или расстроен. Если он хочет провести какое-то время в одиночестве и если все обстоятельства (когда уйти, куда пойти, что там делать, когда вернуться) зависят от него, это не воспринимается как изгнание или наказание и часто бывает полезным. Но я говорю не об этом. Речь о так называемом тайм-ауте — практически приговоре, вынесенном родителем: одиночное заключение.

Ключ к природе этого метода кроется в происхождении термина. На самом деле слово тайм-аут, или перерыв, — сокращение от изначального перерыв в положительном подкреплении. Метод был разработан почти полвека назад для дрессировки животных. Пытаясь, например, научить голубей клевать определенные клавиши в ответ на световой сигнал, Скиннер и его последователи кормили птиц по определенным схемам, предлагая пищу как награду за совершение нужных экспериментаторам действий. Иногда они пытались наказывать пернатых, не давая еду, или вообще переставали подавать световые сигналы, чтобы проверить, сможет ли это «погасить» попытки клевать клавиши. Подобные опыты были проведены и с другими животными. В 1958 году коллега Скиннера опубликовал итоговую статью под названием «Контроль поведения шимпанзе и голубей с помощью перерыва в положительном подкреплении».

Прошло несколько лет, и в тех же экспериментальных психологических журналах начали появляться статьи с названиями наподобие «Продолжительность перерыва и подавление девиантного поведения[27] у детей». Теперь метод был опробован в исследовании «умственно отсталых, находящихся в специализированных учреждениях» малышей. Но прошло совсем немного времени, и его начали рекомендовать всем без разбора. Даже специалисты по воспитанию, которые были бы ошеломлены идеей обращения с детьми в качестве подопытных животных, с энтузиазмом советовали устраивать чадам тайм-аут, если те делают что-то не так. Вскоре метод стал «наиболее часто рекомендуемой дисциплинарной процедурой в профессиональной литературе для детей младшего школьного возраста»[28].

Мы говорим о методе, который изначально был разработан, чтобы контролировать поведение животных. Каждое из этих трех слов ставит перед нами тревожные вопросы. С одним из них мы уже встречались: должно ли наше внимание ограничиваться только поведением? Тайм-аут, как все наказания и поощрения, касается лишь поверхностной стороны ситуации. Он предназначен исключительно для того, чтобы заставить подопытного действовать (или перестать действовать) определенным образом.

Следующее слово, животные, напоминает: бихевиористы, которые изобрели метод тайм-аута, считали, что люди мало чем отличаются от других видов. Мы создаем более сложные модели поведения, в том числе владеем речью, но предполагается, что наши принципы обучения в значительной степени такие же, как у животных. И все, кто не разделяет это убеждение, должны задуматься: стоит ли подвергать детей методам, разработанным для дрессировки птиц и грызунов?

И наконец, последний вопрос, который лежит в основе всей этой книги: имеет ли смысл воспитывать наших детей на основе модели контроля? Даже если история и теоретическая основа этого подхода не кажутся вам сомнительными, взгляните еще раз на оригинальный термин — перерыв в положительном подкреплении. То есть родители вовсю раздавали наклейки или конфеты и вдруг решили остановиться. В чем, собственно, заключается положительное подкрепление, для которого наступает перерыв, когда малыш получает тайм-аут? Иногда он занят чем-то интересным, и его отрывают от этого занятия. Но так бывает не всегда, и даже в подобном случае, думаю, этим дело не ограничивается. Отсылая ребенка прочь, главное, чего вы на самом деле его лишаете, — это вашего присутствия, внимания, любви. Скорее всего, вы не задумывались об этом. Можете даже настаивать, что ваша любовь к малышу не уменьшается из-за его плохого поведения. Но помните: важнее всего, как происходящее воспринимает сам ребенок.

В дальнейших главах я расскажу больше об альтернативах тайм-аута. Но давайте сделаем шаг назад и более внимательно рассмотрим саму идею отлучения. У многих прежде всего возникает вопрос — работает ли этот подход? Снова приходится признать, что дело может оказаться сложнее, чем кажется. Мы должны спросить: «Работает в пользу чего?» — и положить на одну чашу весов временные изменения в поведении, а на другую — глубокие, более длительные отрицательные последствия. Другими словами, выйти за рамки краткосрочной перспективы и взглянуть на то, что происходит под лежащим на поверхности поведением. Вспомните исследование с участием студентов колледжа, которое показало, что условная любовь может с успехом изменить поведение детей, но слишком высокой ценой. Оказывается, то же самое можно сказать и о лишении любви.

Рассмотрим рассказ родителя маленького мальчика (назовем его Ли):

Значимое исследование об эффективности лишения любви в основном поддерживает вывод этого папы: иногда метод действительно работает, но это не значит, что мы должны его применять. В начале 1980-х годов двое исследователей из Национального института психического здоровья (National Institute of Mental Health, NIMH) изучали поведение матерей с годовалыми малышами. Лишение любви — намеренное игнорирование ребенка или принудительное отделение от себя — как правило, применялось в сочетании с еще какой-то стратегией. Независимо от того, в чем заключалась эта стратегия — в объяснениях или шлепках, — дополнительное лишение любви повышало вероятность того, что маленькие дети будут выполнять требования своих матерей, по крайней мере, в конкретный момент.

Однако увиденное скорее обеспокоило исследователей, чем обнадежило, и они подчеркнули, что не советовали бы родителям прибегать к методу лишения детей любви. Во-первых, ученые указали, что «дисциплинарные методы, обеспечивающие немедленное выполнение требований, не обязательно эффективны… в долгосрочной перспективе». Во-вторых, отметили, что «дети могут реагировать на лишение любви таким образом, который родители воспримут как повод для дальнейшего дисциплинарного воздействия». Создается порочный круг: ребенок плачет и протестует, родители лишают его своей любви, кроха плачет и протестует еще сильнее, и так далее. И, наконец, даже если эта техника действительно была результативной, причины успеха вызвали беспокойство у исследователей[29].

Много лет назад психолог Мартин Хоффман подверг сомнению разницу между дисциплиной на основе силы и на базе любви. Он указал, что лишение любви, типичный пример второго подхода, на самом деле имеет много общего с более суровыми видами наказания. И тот, и другой варианты сообщают детям: если они будут делать то, что нам не нравится, мы заставим их страдать, чтобы они изменили свое поведение. (Единственный вопрос заключается лишь в том, как мы заставим их страдать: причинив физическую боль шлепком или эмоциональную — с помощью принудительной изоляции.) При этом оба способа заставляют детей сосредоточиться на том, какие последствия их действия принесут им самим. Это, разумеется, весьма далеко от идеи воспитания детей, способных думать о том, как их поступки влияют на других людей.

Хоффман сделал еще более удивительное предположение: в некоторых ситуациях отлучение может оказаться даже хуже самых суровых наказаний. «Несмотря на то что лишение любви не представляет никакой непосредственной физической или материальной угрозы для ребенка, — писал он, — в эмоциональном плане оно может оказаться более разрушительным, чем демонстрация силы. Дело в том, что оно ставит ребенка перед величайшей угрозой — быть оставленным или разделенным с родителями». Кроме того, «папа и мама знают, когда закончится наказание, но малыш не может этого знать, так как полностью зависит от взрослого. К тому же ему не хватает опыта и понимания временной перспективы, чтобы сообразить: отдаление родителей носит непостоянный характер»[30].

Даже дети, которые уже понимают, что мама или папа через какое-то время снова начнут разговаривать с ними (или выпустят из комнаты), не всегда способны до конца оправиться от этого наказания. Метод отлучения позволяет добиться успеха в формировании более приемлемого для взрослых поведения ребенка. Но движущей силой этого эффекта становится глубокое чувство «тревоги, связанной с возможностью потери родительской любви», говорит Хоффман[31]. Это заставило задуматься даже тех исследователей из NIMH, которые обнаружили, что лишение любви может привести к временному послушанию. Еще одна группа психологов сделала вывод, что такой вид воспитания «оставляет ребенка в состоянии эмоционального дискомфорта в течение более долгого времени», чем телесное наказание[32].

Научных исследований, посвященных лишению любви, не так много, однако уже проведенные позволяют установить тревожные закономерности. Дети, подвергающиеся подобному обращению, как правило, имеют более низкую самооценку. Они демонстрируют признаки более слабого эмоционального здоровья в целом и отличаются повышенной склонностью к участию в преступных действиях. Если рассматривать более широкую категорию «психологического контроля» со стороны родителей (в котором лишение любви считается «определяющей характеристикой»), дети старшего возраста, подвергающиеся такому обращению, страдают от депрессии чаще, чем сверстники[33].

Несомненно, родитель имеет значительную возможность «манипулировать ребенком через его потребность в родительской любви и одобрении, а также с помощью страха потери эмоциональной поддержки родителей»[34]. Но это совсем не похоже, например, на боязнь темноты, которая у большинства людей со временем проходит. Этот вид страха может быть очень продолжительным и разрушительным. В детстве и юности нет ничего более важного, чем отношение к нам родителей. Неуверенность в их чувствах или опасение быть брошенным может оставить глубокий след, который не исчезает даже после того, как мы вырастаем.

Вполне закономерно, что наиболее вопиющим долгосрочным последствием лишения любви оказывается страх. Даже став взрослыми, подростки, которые подвергались такому обращению со стороны родителей, могут оставаться необычно тревожными. Они боятся показывать свой гнев и демонстрируют панический ужас перед неудачей. Их отношения искажены потребностью избежать привязанности, продиктованной страхом снова оказаться покинутыми. (Пережив лишение родительской любви в детстве, такие взрослые могут «прийти к выводу, что условия этой сделки в принципе невозможно выполнить. То есть они так и не заработали одобрение и поддержку родителей, поэтому [сейчас они пытаются] строить свою жизнь так, чтобы не зависеть от других в вопросах защиты и эмоционального комфорта».)[35]

Я вовсе не хочу сказать, что вы непоправимо сломали жизнь своего ребенка, если однажды, когда ему было четыре года, отправили посидеть в своей комнате. Вместе с тем список последствий вполне реален — я не выдумал его, пока принимал душ сегодня утром. Это не просто домыслы или истории из психологической практики. Контролируемые исследования однозначно связывают страхи с применением метода лишения родительской любви в раннем возрасте. Пособия по воспитанию почти никогда не упоминают эти данные, но к их совокупному эффекту следует отнестись очень серьезно.

Кроме того, есть еще одна находка, о которой стоит упомянуть: воздействие метода на нравственное развитие детей. Хоффман провел среди учеников седьмого класса исследование, обнаружившее связь между лишением любви и сниженным уровнем нравственности. Принимая решение, как вести себя с другими, эти дети не учитывали конкретные обстоятельства и потребности людей. Научившись выполнять указания, чтобы не потерять любовь родителей, теперь они просто применяли выученные правила в жесткой, шаблонной манере[36]. Если мы всерьез хотим помочь детям вырасти отзывчивыми и психологически здоровыми, то должны понимать, как трудно существовать в условиях лишения любви или, как мы увидим, любого другого вида наказаний.

Вы немного занервничали, узнав, что тайм-ауты и другие «мягкие» формы наказания на самом деле не так уж безобидны? Соберитесь с духом, худшее впереди. Обратная сторона лишения любви, то есть другой прием, связанный с условной любовью, — не что иное, как положительное подкрепление, подход, пользующийся бешеной популярностью среди родителей, учителей и других специалистов, занимающихся с детьми. Даже люди, осведомленные, какие непреднамеренные последствия могут иметь наказания, не задумываясь, призывают хвалить за хорошее поведение.

Здесь имеет смысл немного пояснить предпосылки поощрения[37]. Люди, обладающие большим авторитетом, обычно вынуждают подчиняться себе двумя общепринятыми способами. При этом неважно, где развиваются события — на рабочих местах, в учебных заведениях или в семьях. Один из этих способов — наказание за невыполнение правил. Другой — награда за их выполнение. Поощрить можно премией, привилегией, золотой звездочкой или шоколадным батончиком, наклейкой или членством в академическом клубе «Фи Бета Каппа»[38]. Кроме того, наградой может стать похвала. Таким образом, чтобы разобраться, что происходит, когда вы говорите ребенку: «Молодец!» — нужно полностью понимать всю философию кнута и пряника, частью которой становится это одобрение.

Прежде всего следует усвоить, что поощрения в высшей степени неэффективны для повышения качества работы или учебы. Значительное количество исследований показало, что дети и взрослые менее успешно выполняют поставленные задачи, когда за это им предлагают награду. Первые ученые, обнаружившие эту закономерность, почувствовали себя в тупике. Они ожидали, что, предложив некий стимул для достижения более высоких результатов, замотивируют людей приложить больше усилий. Однако столкнулись с тем, что дело обстоит в точности наоборот. Так, исследования неоднократно демонстрировали, что студенты, при прочих равных, лучше учатся, когда для их поощрения не используются оценки — если успеваемость выражается без участия каких-либо букв или цифр.

Но если нас интересуют не столько достижения, сколько поведение и нравственные ценности? Конечно, мы должны признать, что поощрения и наказания нередко помогают добиться успеха и купить временное послушание. Если бы я сейчас предложил тысячу долларов, чтобы вы сняли ботинки, вы бы, вероятнее всего, согласились. А я мог бы торжествующе объявить, что «подкуп работает». Но ни награды, ни лишения никому не помогут выработать приверженность задаче или действию, побудить поступать определенным образом, когда отсутствует стимул.

Один эксперимент за другим показывал, что вознаграждение не только неэффективно, а часто приводит к противоположным результатам. Например, исследователи обнаружили, что дети, награждаемые за хорошие поступки, реже считают себя хорошими людьми. Как правило, они объясняют собственное поведение стимулом. И когда возможность получить награду исчезает, менее склонны заботиться о других, чем те, которые вообще ничего не получали за помощь. Также они в целом начинают реже предлагать свои услуги, уяснив, что помогать другим нужно ради «приза».

Идея предлагать детям нечто вроде сахарной косточки, чтобы они поступали так, как мы хотим, почти всегда имеет негативные последствия. Но дело не в том, что мы даем не то лакомство или предлагаем его в неподходящее время. Скорее, у самой мысли изменить людей путем поощрения (или наказания) есть существенные недостатки. Родителям не всегда легко определить, какие именно. Меня часто спрашивают об этом люди, которые чувствуют некую неловкость, награждая своих детей, но не могут внятно определить источник дискомфорта.

Вот один из способов понять, в чем же дело. Большинство из нас предполагают, что существует единая мотивация, которой может быть много, мало или вообще не быть. Естественно, мы хотим, чтобы у наших детей не было в ней недостатка, то есть выполнять домашнюю работу, поступать благоразумно и так далее их побуждали высокие мотивы.

Проблема, однако, в том, что существуют разные виды мотивации. Многие психологи разделяют ее на внутреннюю и внешнюю. Внутренняя мотивация подразумевает, что вам изначально нравится то, что вы делаете. Внешняя предполагает, что вы делаете это ради какой-то цели — получить награду или избежать наказания. Можно читать книгу потому, что хочется узнать события в следующей главе, или потому, что вам обещали за это наклейку либо пиццу.

Главное не только то, что одна мотивация отличается от другой. И даже не то, что качество внешней ниже, чем внутренней. Оба утверждения верны. Очень важно вот что: внешняя мотивация с высокой степенью вероятности подрывает внутреннюю. Когда внешняя растет, внутренняя падает. Чем большую награду люди получают за свои действия, тем больше шансов, что они потеряют интерес к поощряемой деятельности. Конечно, всегда есть оговорки и исключения, и ни один психологический вывод невозможно суммировать в паре фраз. Но это основное положение было доказано десятками исследований участников разного возраста, пола и происхождения, выполнявших несхожие задачи и получавших отличающиеся вознаграждения[39].

Неудивительно, что дети, поощряемые за помощь другим, перестают об этом даже думать, когда награда не обещана. Кроме исследований существует и множество других доказательств этого. Если дать малышам незнакомый напиток, то тем, кто выпил его за приз, он понравится меньше, чем попробовавшим его просто так. Если заплатить детям за складывание пазла, они, как правило, не интересуются им после окончания эксперимента. Те же, кто ничего взамен не получили, продолжат самостоятельно заниматься головоломкой.

Напрашивается вывод: не имеет значения, насколько мотивирован ваш ребенок к тем или иным действиям (пользоваться горшком, играть на пианино, ходить в школу и так далее). Вопрос в том, как он мотивирован. Иными словами, важно не количество стимулов, а их тип. При этом мотивация, которая держится за счет поощрения, как правило, снижает ту, которую мы на самом деле хотели бы выработать в наших детях. Нам важен искренний интерес, который еще долго сохраняется после того, как награды пропадают.

А теперь по-настоящему плохая новость: все, что было сказано о материальных наградах (деньги или сладости) и символических (оценки или золотые звездочки), в той же степени относится к словесным поощрениям. Во многих случаях последствия похвалы для детей могут быть такими же печальными, как и при стимуляции разнообразными лакомствами.

Прежде всего, когда мы говорим: «Отличная работа!» — это не всегда соответствует тому, насколько хорошо на самом деле была сделана работа. Исследователи подтверждают, что люди, которых хвалят за хорошее выполнение творческой задачи, на следующей часто спотыкаются. Почему? Отчасти потому, что одобрение вынуждает человека «продолжать хорошую работу», и это необычайно мешает. Собственно заинтересованность людей в том, что они делают, сокращается (поскольку теперь их основная цель состоит в получении очередной похвалы)[40]. К тому же как только они задумываются, как бы сохранить направленный в их сторону поток положительных комментариев, становятся более осторожными и менее склонными рисковать (а это обязательное условие творчества).

Кроме того, положительное подкрепление обычно не помогает улучшить ничего, кроме достижений. Как и другие стимулы, максимум, на что оно способно, — временно изменить поведение. Например, детям, которых просто похвалили за то, что они выпили незнакомый напиток, он понравился намного меньше — точно так же, как тем, кто получил за это материальное поощрение. (Автор этого эксперимента сама не ожидала подобного результата: она предполагала, что похвала окажется менее деструктивной, чем другие внешние стимулы.)

Следующее исследование выявило более серьезный повод для беспокойства. Малыши, которых родители часто хвалят за проявления щедрости, в повседневной жизни обычно оказываются менее щедрыми — точно так же, как дети, которые получали за это материальное поощрение. Каждый раз, слыша: «Ты молодец, что поделился!» или «Я так горжусь тем, что ты мне помогаешь», — они становились менее заинтересованными в обмене или помощи. Дети рассматривали эти действия не как нечто самоценное, а как способ снова получить от взрослого положительную реакцию. В этом случае щедрость стала всего лишь средством достижения цели. В других ситуациях это могли быть рисование, плавание, знание таблицы умножения — любые действия, для которых мы предлагаем положительное подкрепление.

Похвала, как и другие поощрения, обычно тесно связана с поведением — наследие бихевиоризма, о котором я упоминал. Когда мы рассматриваем мотивы, лежащие в основе поступков, то ясно видим, что положительное подкрепление может дать осечку. Если мы хотим, чтобы ребенок вырос по-настоящему отзывчивым, недостаточно просто знать, что он помогает другим. Важно знать, почему он это делает.

Посмотрите на Джека: он поделился с другом игрушкой в надежде, что мама заметит это и осыплет его похвалами («Я рада, что ты дал Грегори тоже поиграть»). Теперь посмотрите на Зака: он поделился игрушкой, не зная и не заботясь о том, заметит ли это его мама. Малыш так поступил по одной причине: не хотел, чтобы его друг расстраивался. Когда родители хвалят детей за щедрость, они, как правило, игнорируют различие между мотивами. Хуже того, могут реально подкрепить менее желательные мотивы, научив детей напрашиваться на похвалу.

Методы лишения любви и положительного подкрепления способны привести к тревожным последствиям: от чувства беспомощности до нежелания помогать другим, а также (когда дети вырастут) от страха быть покинутыми до неприязни к родителям. Но есть один вывод, звучащий во всех результатах упомянутых научных исследований. Он касается того, как люди, подвергавшиеся условному воспитанию, относятся к самим себе.

Разумеется, речь идет о самооценке, и в последние десятилетия это слово слышится на каждом шагу. Прежде чем завершить главу, хочу посвятить несколько страниц некоторому анализу отношения к себе, поскольку это непосредственно затрагивает идею условного воспитания. Немало специалистов в области психологии и образования, особенно связанных с так называемым направлением работы над собой, по-видимому, считают, что высокая самооценка — это хорошо, а низкая — плохо. И ее повышение автоматически дает человеку ряд преимуществ: академические достижения, конструктивный жизненный выбор и так далее. Но этот критерий уже стал нарицательным для социальных консерваторов, удобным объяснением всех недостатков общества, в особенности школьной системы.

По моему мнению, у любой крайности в самооценке есть реальные недостатки. Несколько лет назад я провел довольно обширный обзор исследований[46] и обнаружил, к некоторому удивлению, что высокая самооценка не всегда сопровождается лучшими результатами. И даже когда это происходит, не факт, что именно она стала причиной достижений.

Однако это не привело меня в стан «противников самооценки», презирающих концепцию в целом. Некоторые специалисты разделяют эту точку зрения, поскольку считают, что довольные собой дети не замотивированы к достижениям. Если их внимание сосредоточено на ценности личности, а не поступков, они вряд ли многого добьются. Чтобы учиться и создавать, вы должны быть недовольным. Под лежачий камень вода не течет.

Это утверждение опирается на несколько ошибочных предпосылок, которые я объясню в главе 5. А пока обратим внимание на следующее. Многие критики утверждают, что высокая самооценка не дает никаких преимуществ, но в качестве аргумента приводят лишь постулат: высокая самооценка — это просто плохо, независимо от результатов. Для них довольный собой — самое скверное ругательство; вероятно, они считают, что быть таковым в принципе глубоко подозрительно. За этим скрывается опасение, что дети посмеют быть удовлетворенными, ничем не заработав это право. Мир доказательств условно отметается, и эти эксперты ведут нас (через потайную дверь) в область моралистических первопричин. Здесь царит пуританское рвение: взрослые обязаны в поте лица зарабатывать хлеб, а дети не должны слишком хорошо думать о себе, если только у них нет для этого веских оснований.

Другими словами, на самом деле консерваторы нападают на безусловное чувство собственного достоинства. Однако исследователи начинают понимать, что именно этот аспект имеет решающее значение для прогнозирования качества жизни. Если нас интересует психическое здоровье человека, не следует спрашивать, сколько у него чувства собственного достоинства. Скорее, вопрос в том, как изменяется его самооценка в зависимости от происходящего: например, от того, насколько он успешен или что думают о нем другие. Реальная проблема не в том, что чувство собственного достоинства слишком мало («Я не очень доволен собой»), а в том, что оно слишком зависит от внешних условий («Я доволен собой, только когда…»)[47].

Два психолога-экспериментатора, Эдвард Деси и Ричард Райан[48], которые подчеркнули важность этого различия, признали, что даже люди, чья самооценка приближается к «настоящей» — то есть безусловной, — «вероятно, будут испытывать удовольствие или радостное волнение, добиваясь успеха, и разочарование при неудаче. Но их чувство собственной человеческой ценности не будет зависеть от этих достижений, и они не ощутят себя великими и могущественными в случае успеха или подавленными и никчемными при поражении»[49].

Эти крайности — лишь первые результаты зависимости чувства собственного достоинства от определенного набора ожиданий, чужих либо своих. Новейшее исследование показало, что среди студентов зависимая самооценка связана с «большей вероятностью употребления алкоголя как способа получить социальное одобрение или избежать социального отторжения». Другие исследования связывают ее с чувством тревоги, враждебности, оборонительным поведением. Такие люди могут быть агрессивными, когда их самооценка под угрозой, что происходит регулярно. Или же страдать депрессией и искать облегчение в саморазрушительном поведении. Если они довольны собой, только когда, по их мнению, хорошо выглядят, это может спровоцировать расстройство пищевого поведения[50].

И наоборот, безусловное чувство собственного достоинства, именно того рода, который активно осмеивают в некоторых кругах, представляется оптимальной целью[51]. Люди, не задумывающиеся, что их личная ценность зависит от их успехов, предпочитают рассматривать неудачи просто как временную помеху, решаемую проблему. Кроме того, они не очень склонны к тревожности и депрессии[52]. И еще одно: их намного меньше заботит проблема самооценки! Тратить время, чтобы понять, насколько вы хороши, или прилагать сознательные усилия, пытаясь стать довольным собой, не только малоэффективно, но и может быть плохим знаком. Это маркер других проблем — в частности, того, что ваше чувство собственного достоинства непрочно и зависимо. «В этом парадокс самооценки: если она нужна, у вас ее нет, а если она у вас есть, она не нужна»[53].

Что же приводит людей в печальное состояние зависимой самооценки? При каких обстоятельствах они начинают думать, что чего-то стоят, «только если…»? Одна из вероятных причин — конкуренция: создание ситуаций, когда человек может добиться успеха, только если другие потерпят неудачу, и слава достанется одному победителю. Это отличный способ подорвать веру человека в самого себя и внушить ему, будто он чего-то стоит, только когда побеждает[54]. Кроме того, есть причины полагать, что зависимая самооценка может быть результатом определенного стиля воспитания, при котором детей строго контролируют, — об этом я расскажу в следующей главе.

Но чаще всего зависимая самооценка возникает в результате пропорциональной оценки другими людьми. И это возвращает к тому, с чего мы начали: когда дети чувствуют, что родители любят их только при определенных условиях — а так случается при использовании метода лишения любви и положительного подкрепления, — им становится очень трудно принять себя. И с этого момента все идет наперекосяк.

Однажды моя жена гуляла с детьми в парке. Вернувшись, поделилась впечатлениями, качая головой и негодуя: «Не могу поверить, насколько унижающе и враждебно некоторые родители разговаривают со своими детьми. Зачем тогда они вообще решили завести детей?» Мне самому не раз приходилось задаваться подобным вопросом, и я начал записывать примеры, наблюдаемые в городе. Среди множества прочих оказались и такие случаи.

Давайте ненадолго отвлечемся от амбициозных целей, которые мы ставим перед детьми, и сосредоточимся на том, что побуждает их подчиняться нашим требованиям. Если необходимо заставить их сделать что-то (или прекратить делать) прямо сейчас, в этот самый момент, то нужно признать: применение силы — угрозы, наказание, громкое требование — иногда приводит к нужному результату[61]. Но только иногда. В целом же более послушными оказываются именно те дети, чьи родители не употребляют власть и устанавливают с ними спокойные теплые отношения. Взрослые относятся к малышам с уважением, сводят контроль к минимуму и всегда разъясняют причины своих просьб.

В классическом исследовании ученые сначала отделили чутких, принимающих и открытых для контакта родителей от тех, которые считали, что «имеют полное право делать [со своим ребенком] что хотят, навязывая свою волю, подгоняя его под свои стандарты, произвольно прерывая, без учета его потребностей, желаний и характера деятельности, которой он занят». Удивительное совпадение — именно у матерей, относившихся к первой категории (то есть менее контролирующих), маленькие дети намного чаще выполняли то, что им велели[62].

Во втором исследовании с участием двухлеток большую готовность выполнить ту или иную просьбу продемонстрировали дети, чьи родители «четко сообщали, чего хотят, и помимо этого выслушивали возражения малышей, а также улаживали ситуацию, максимально уважая детскую самостоятельность и индивидуальность»[63].

Третье исследование еще немного подняло ставки. Специалисты изучали группы дошкольников, отличавшихся особым непослушанием. Одним матерям предложили играть с детьми как обычно, а другим дали задание «участвовать в любой деятельности, которую выберет ребенок, при этом позволять ему контролировать характер и правила взаимодействия». Кроме того, их попросили воздержаться от команд, критики или похвалы. (Заметьте, похвала тоже оказалась под запретом, вместе с другими формами манипуляции.) После того как игра закончилась, мамы по просьбе экспериментаторов дали детям несколько команд, связанных с уборкой игрушек. Результат: дети, менее контролируемые в ходе игры — то есть те, кому давали право голоса, — более охотно выполняли инструкции своих матерей[64].

Какими бы поразительными ни казались результаты этих экспериментов, проблемы традиционной, основанной на контроле дисциплины становятся еще более очевидными, если взглянуть, как дети вели себя после того, когда взрослый выходил из комнаты. Один исследователь заинтересовался не только тем, кто из малышей послушается, когда его попросят что-то сделать (убрать игрушки), но и тем, кто послушается, когда его попросят чего-то не делать (не играть с определенными игрушками). Ответ на оба вопроса оказался одинаковым: просьбу выполнили те дети, чьи матери поддерживали их, обращались с ними приветливо и в целом избегали силового контроля[65].

На этом доказательства не заканчиваются. Пара психологов изучала причины возникновения у детей искреннего, «заинтересованного» послушания, в противоположность вынужденному подчинению «ситуативного» типа. Еще два психолога хотели выяснить, что побуждает ребенка следовать указаниям взрослого, но не матери или отца[66]. В обоих случаях лучшие результаты показали те дети, чьи родители обращались с ними уважительно и чутко, а не те, чьи родители придавали особое значение контролю.

Одна из причин, почему тяжеловесный делай-что-я-говорю подход обычно не слишком хорошо работает, такова: мы действительно не можем контролировать детей — по крайней мере, там, где это имеет реальное значение. Очень сложно заставить ребенка съесть эту пищу, а не ту, пописать здесь, а не там, и просто невозможно вынудить заснуть, перестать плакать, а также слушать нас или уважать. Эти вопросы становятся для родителей самым большим испытанием именно потому, что задействуются уже заложенные границы влияния одного человека на другого. С грудными детьми, а позднее с подростками цель контроля в конечном счете оказывается иллюзией[67]. К сожалению, это не останавливает нас от попыток выработать новые, более хитроумные и действенные стратегии, чтобы заставить детей слушаться. И когда наши методы терпят неудачу, мы воспринимаем это как подтверждение, что нужно… усилить нажим.

Есть некий парадокс: именно те родители, которые сильнее всего стремятся контролировать своих детей, в итоге имеют самый слабый контроль над ними. Но это еще не все. Гораздо важнее то, что основанный на авторитете подход не просто неэффективен — он деструктивен, хотя на первый взгляд может показаться, что он работает. Как однажды сказал мне Томас Гордон[68], создавший «Тренинг родительской эффективности»: «Автократическая среда делает людей больными».

Конечно, не все болеют одинаково. Психотерапевты давно поняли, что одна и та же причина может иметь сильно отличающиеся следствия. Например, некоторые люди, испытывающие сомнения в собственной ценности, ни в чем не уверены и принижают себя. Другие, испытывающие те же сомнения, производят впечатление высокомерных и самовлюбленных: пытаются напыщенностью компенсировать низкую самооценку. Таким образом, противоположные проявления личности могут иметь общий корень.

То же происходит, когда родители настаивают на абсолютном контроле. Одни дети в результате становятся слишком уступчивыми, другие, наоборот, чересчур непокорными. Давайте рассмотрим каждую из этих реакций по отдельности. Многие родители мечтают иметь детей, которые всегда делают то, что им говорят. Но я уже упоминал во введении: когда дети запуганы и послушны, это не очень хороший знак. На работе мы посмеиваемся над сотрудниками, которые смотрят в рот начальству и всегда и во всем с ним соглашаются, — так что же заставляет нас думать, что подобное поведение у ребенка стоит считать идеальным?

В 1948 году журнал Child Development («Развитие ребенка») опубликовал результаты одного из первых научных исследований на эту тему. Было обнаружено, что у контролирующих родителей дети дошкольного возраста обычно «тихие, хорошо воспитанные, уступчивые». Но вместе с тем мало взаимодействуют со сверстниками, и им словно не хватает любопытства и оригинальности. «Авторитарный контроль… обеспечивает послушание, но делает это ценой личной свободы», — заключил экспериментатор[69].

Более четырех десятилетий спустя, в 1991 году, тот же журнал опубликовал итоги исследования с участием 4100 подростков. Цель была прежней: выяснить, насколько они благополучны в психологическом и социальном планах, а затем сопоставить полученные сведения с их воспитанием. Оказалось, что дети авторитарных родителей часто набирают высокие баллы за «послушание и соответствие стандартам взрослых». Но, добавляли ученые, «за это молодые люди, по всей видимости, платят уверенностью в себе — как в своих силах, так и в социальных и академических способностях. Общая закономерность позволяет предположить, что эту группу молодых людей принудили к послушанию силой авторитета»[70].

Таким образом, чрезмерное послушание — один из результатов излишнего контроля. Однако других детей такое же воспитание толкает в другую крайность, заставляя бунтовать против всего и вся. Их воля, суждения, потребность иметь право голоса в собственной жизни подавляются, и единственный способ восстановить чувство независимости для них — стать непокорными.

Когда мы заставляем детей чувствовать себя беспомощными, подчиняя нашей воле, это порождает у них сильный гнев. И если он не находит выхода в тот же момент, это не значит, что он исчезает. Когда это случится, зависит от личности ребенка и конкретной ситуации. Иногда это приводит к учащению конфликтов с родителем. Как замечает Нэнси Самалин[71], даже «выигрывая, мы проигрываем. Принуждая детей к послушанию силой, угрозами или наказаниями, заставляем их чувствовать себя беспомощными. Стремясь избавиться от дискомфорта, вызванного ощущением беззащитности, они провоцируют очередной конфликт, чтобы доказать: у них еще есть сила»[72]. А у кого малыши учатся ее использовать? У нас. Авторитарное воспитание не только раздражает их — оно также подсказывает, что можно направлять свой гнев против другого человека[73].

У таких детей обычно формируется постоянная потребность открыто проявлять неуважение к облеченным властью фигурам. Часто они приносят эту враждебность в школу или на детскую площадку. (Исследования показывают, что дети, воспитанные контролирующими родителями, даже не достигнув трех лет, уже имеют повышенную склонность к деструктивному поведению и агрессии в отношении сверстников, которые, как правило, по этой причине стараются их избегать[74]. Очевидно, такая изоляция не лучшим образом отразится на их развитии.)

Но если ребенок боится бросить вызов вам в лицо, он порой находит способ сделать это за вашей спиной. Суровое воспитание позволяет сформировать личностей, которые, на первый взгляд, ведут себя так хорошо, что вам завидуют все соседи. Но нередко они просто учатся искусно скрывать свои проступки, иногда ужасающе подлые. Они кажутся идеальными, но на самом деле ведут двойную жизнь. Как признался один психолог: «Родители стремились полностью контролировать нас, поэтому мы создали две реальности: об одной они знали, а другая оставалась для них тайной»[75]. Такие дети все время подвергаются риску различных психологических проблем. Кроме того, они могут бояться взрослых, которые относятся к ним подобным образом, и чувствовать отчуждение от них.

Жесткий контроль, как и условная любовь, может давать результаты в краткосрочной перспективе, но за счет фатального долгосрочного ущерба для наших отношений с детьми.

Одна женщина при обсуждении в онлайн-группе привела любопытный пример. Она рассказала, как провела Рождество с родственниками мужа, которые были воспитаны в большой строгости и теперь направляли в том же ключе собственных детей. Во время каникул они рассказывали истории о разнообразных выходках времен своей юности. «Эти примерные, дисциплинированные, вежливые дети превращались в конченых хулиганов каждый раз, когда родители поворачивались к ним спиной, — сказала женщина. — Они творили такие вещи, которые мне никогда даже не пришли бы в голову». В ее семье, напротив, «никогда не было [графиков] поведения, поощрений, наказаний по расписанию, запретов выходить из дома, порки или лишения привилегий». И она клянется, что никто не совершал никаких серьезных проступков.

Что служит альтернативой излишней уступчивости или чрезмерной непокорности? Как выглядят такие дети? В ответ на просьбу своих родителей — а позднее других людей — они могут иногда сказать «да», иногда «нет». Но не чувствуют себя обязанными подчиняться или, наоборот, протестовать во что бы то ни стало. Они часто делают то, о чем их просят, особенно когда убеждены, что это разумно или важно для обратившегося к ним человека. Вероятнее всего, это дети родителей, которые создали запас доверия, обращались с ними уважительно, объясняли причины своих просьб и не ожидали немедленного послушания. Такие родители спокойно относятся к тому, что их дети время от времени самоутверждаются, проявляя непокорность, и когда такое случается, не принимают это слишком близко к сердцу.

В главе 2 я описывал последствия зависимой самооценки, ссылаясь на работу психологов из Рочестерского университета Ричарда Райана и Эдварда Деси. (Деси также участвовал в исследовании студентов колледжа, которое выявило печальные последствия условного воспитания.) Эти два ученых вместе с коллегами и бывшими студентами несколько десятилетий собирали доказательства того, что плохие вещи случаются, когда люди разных возрастов чувствуют над собой контроль. И неважно, как он реализуется — через наказания, награды, условную любовь, прямое принуждение или другими способами.

Изучая воспитание, они обнаружили: чем сильнее дети чувствуют, что их ограничивают и контролируют, тем выше вероятность «прямого сопротивления тому, чему участники социума имели намерение содействовать» — и тем более нестабильным будет детское самовосприятие, или чувство собственного «я»[76]. Вернемся к исследованию с участием студентов. Почему им так вредно было слышать от своих родителей: «Я люблю тебя, только когда ты…»? Да потому что это сообщение заставляло понимать, что их контролируют изнутри. Они выросли с ощущением, что должны вести себя — или добиваться успеха — определенным образом, чтобы порадовать своих родителей. То есть в конечном счете быть довольными собой. Ключевое слово здесь должны: в психологическом смысле они не чувствовали себя свободными поступать иначе.

Усвоенное стремление «быть хорошим», упорно трудиться и делать все, чтобы мама или папа были довольны, не так уж положительно, если человек не ощущает его как собственное решение. И это подтверждает упомянутое исследование. Студенты, полагавшие, что родители любят их только условно, гораздо чаще, чем сверстники, сообщали: их побуждало действовать «сильное внутреннее давление», а не «реальный осмысленный выбор». Они также объясняли, что радость, вызванная каким-либо успехом, как правило, недолговечна; мнение о себе сильно колеблется, и они часто чувствуют вину или стыд[77].

Деси и Райан считают, что дети рождаются не только с определенными базовыми потребностями, к которым относится и право голоса в собственной жизни. В них заложена способность так принимать решения, чтобы отвечать этим потребностям: они оснащены «гироскопом естественного саморегулирования». Если мы чрезмерно контролируем детей, например предлагая награды и похвалы за выполнение наших указаний, они попадают в зависимость от внешних источников контроля. Гироскоп разбалтывается, и личность теряет способность к саморегуляции[78].

Самый наглядный пример этого связан с едой. Это правда, дети не всегда выбирают полезные продукты. (Вот почему мы должны научить их, что полезно, а что нет, а также обеспечить ограниченным набором продуктов, чтобы любая пища, которую они выберут, соответствовала этим требованиям.) Но даже без нашего вмешательства малыши, как правило, потребляют то количество калорий, которое нужно их организму. Иногда они в течение нескольких дней едят так мало, что мы начинаем беспокоиться, но потом вдруг поглощают одну за другой огромные порции. Съев что-нибудь сытное, потом, как правило, едят меньше или выбирают менее калорийные блюда. В вопросах питания молодое поколение обладает поистине замечательной способностью к саморегулированию.

Если только мы не пытаемся разрушить эти здоровые привычки. Несколько лет назад два диетолога из Иллинойса провели увлекательный эксперимент. Они наблюдали за группой из 77 детей в возрасте от двух до четырех лет, отмечая, насколько мамы и папы пытались контролировать их пищевые привычки. Они обнаружили, что дети, чьи родители настаивали на питании по режиму (а не в те моменты, когда они на самом деле были голодны), побуждали доедать свою порцию до конца (даже когда им явно не хотелось) или использовали еду (особенно сладости) в качестве награды, в итоге теряли естественную способность регулировать потребление калорий. Некоторые из этих взрослых сами имели пищевые расстройства и передавали их своим детям. Но какие бы причины ни вызывали такой чрезмерный контроль, его последствия начали проявляться еще до того, как малыши выросли из подгузников. У этих детей было «мало возможностей научиться контролировать собственное потребление пищи», и они перестали доверять сигналам своего организма, сообщавшего о реальном чувстве голода. В результате многие начали набирать лишний вес[79].

Выводы, касающиеся еды, любопытны и даже тревожны, но это всего лишь одна из иллюстраций более серьезной проблемы. Внешнее регулирование может помешать внутреннему не только в вопросе здорового отношения к питанию, но и по поводу нравственности. Тяжеловесный стиль воспитания ничего не делает для поддержания нравственного развития ребенка, и даже наоборот, может подорвать его. Дети, на которых давят, вынуждая поступать так, как им говорят, вряд ли сами задумываются над решением этических дилемм. Довольно быстро создается порочный круг: чем меньше у малыша шансов самостоятельно решать, что будет правильным, тем больше для него вероятность поступить так, что родители сочтут его безответственным, а значит, получат повод и дальше лишать его права выбора.

Один активно цитируемый обзор исследований в области развития ребенка сообщает любопытный вывод. Да, дети авторитарных родителей не слишком изобретательны в «сопротивлении искушению». Но доказано, что «они демонстрируют меньшую сознательность и скорее внешнюю нравственную ориентацию при обсуждении правильного поведения в ситуации морального конфликта»[80].

Есть еще одно следствие чрезмерного контроля. Когда дети чувствуют, что их вынуждают что-то делать или слишком жестко регулируют способ их действий, они становятся менее заинтересованными в этой деятельности и не хотят разбираться со сложными задачами. В ходе интересного эксперимента родителям предложили сесть на пол рядом с их малышами до двух лет, занимавшимися с игрушками. Одни родители сразу же включились в процесс и начали руководить («Поставь кубик. Нет, не сюда. Туда!»). Другие давали детям возможность самостоятельно все изучать, подбадривая и предлагая помощь лишь при необходимости. Затем малышам дали другие игрушки, но на этот раз родителей рядом не было. Оказалось, что дети контролирующих родителей быстрее отказывались от попыток разобраться, как работает новая забава.

Десять лет спустя очень близкие результаты показало другое исследование, в котором участвовала группа детей шести-семи лет: те, чьи родители контролировали процесс (указывали, что делать, критиковали или хвалили), довольно быстро теряли к ней интерес. Оставаясь одни, они тратили меньше времени на игру, и занятие показалось им не такими интересным, как детям с менее контролирующими родителями[81].

Первое из исследований, продемонстрировавших уменьшение интереса ребенка к игре в зависимости от поведения родителя, провели еще в середине 1980-х годов Венди Грольник[82], бывшая студентка Деси и Райана, и ее коллеги. (Второе исследование было выполнено, среди прочих, самим Деси.) Почти два десятилетия спустя Грольник обнаружила, что контролирующие родители не только отбивают у детей интерес к тому, чем те занимаются, — они также мешают детям приобрести нужные навыки. На этот раз Венди наблюдала, как группа третьеклассников вместе с мамами и папами работала над проектами, похожими на домашнее задание. (В одном случае нужно было воспользоваться географическими картами, в другом — разобраться со стихотворным размером.) Затем каждого ребенка оставляли в одиночестве и просили выполнить аналогичные задания. Дети более контролирующих родителей хуже справлялись с самостоятельной работой[83].

Интересно, что наиболее контролирующими (по крайней мере, в задании, касавшемся стихов) были те взрослые, которые сами чувствовали себя под контролем — экспериментатор сказал им, что детям вскоре предстоит тестирование, которое оценит их навык выполнения подобных заданий[84]. То же самое происходит с учителями: надавите на педагога, чтобы «поднять стандарты», и он превращается в инструктора строевой подготовки. Как ни парадоксально, в результате его воспитанники демонстрируют более низкие результаты, чем у учителей, которых не нагружают ответственностью за успехи учеников[85].

Наказание, контроль, авторитарное воспитание, лишение любви, условная любовь — все эти понятия пересекаются. Однако именно первое из них нам наиболее знакомо и понятно. Наказывать детей — значит делать так, чтобы они испытали какие-то неприятные ощущения, или помешать им испытывать приятные ощущения, как правило, с целью изменения их поведения. Другими словами, наказывающий заставляет детей страдать, чтобы преподать им урок[88].

Возникают вопросы о дальновидности такого подхода. Например, какова вероятность того, что мы оказываем детям услугу на будущее, намеренно делая их несчастными? И если наказание так эффективно, почему приходится снова и снова применять его?

Доступные исследования не развеивают подобных сомнений. Результаты эксперимента 1957 года, посвященного классическому воспитанию, стали полной неожиданностью даже для его авторов. Изучив все данные, собранные в ходе наблюдения за детьми дошкольного возраста и их матерями, они сделали заключение: «Печальные последствия наказания связывают унылой нитью все наши выводы». Наказание подтвердило контрпродуктивность, независимо от того, для чего родители его применяли: чтобы избавиться от агрессии, чрезмерной зависимости, ночного недержания или любой другой проблемы. Специалисты последовательно убедились, что метод наказания «в долгосрочной перспективе неэффективен для устранения того поведения, против которого оно направлено»[89]. Новые, подробно проработанные исследования только укрепили этот итог. Например, было обнаружено, что родители, которые «наказывают [или наказывали] детей, нарушающих правила дома, растят личностей, более склонных к попиранию любых норм»[90].

Впечатляющий ряд исследований подтверждает деструктивные последствия наказаний, особенно телесных — порки, шлепков и иных способов причинить физическую боль ради дисциплины. (Причем далеко не всегда получается добиться даже временного послушания[91].) Этот вид воздействия делает детей более агрессивными, но не только. Ударив ребенка, вы определенно «дадите ему урок»: с людьми слабее вас можно поступать как угодно, в том числе причинять им боль.

Я считаю, что исследования поддерживают абсолютную нетерпимость к телесным наказаниям, поскольку это нецелесообразный, непродуктивный и потенциально крайне вредный метод. И для осознания этого даже не стоит обращаться к научным данным. Чтобы обосновать наше возражение, достаточно общечеловеческих ценностей. Мужчины, бьющие жен или подруг, вызывают отвращение. А взрослые, причиняющие своим детям боль любым способом и по любой причине, еще хуже.

Однако так же как проблемы с контролем не ограничиваются только наказаниями, проблемы наказаний не ограничиваются только физическим воздействием. Об этом хорошо сказала социолог Джоан Маккорд:

Другими словами, проблема заключается в самой идее принуждать детей к переживанию какого-то неприятного опыта. Таковым может быть физическое насилие, лишение любви или внимания, унижение, изоляция и так далее.

Это важно прежде всего потому, что даже некоторые авторы, твердо выступающие против телесных наказаний, по-видимому, уверены, что другие виды наказаний безвредны или даже необходимы. (Томас Гордон, Хаим Гинотт и Уильям Глассер — три блестящих исключения. Они замечательно написали, что проблемой нужно считать саму идею наказания.)

Между тем некоторые консультанты отреагировали на понятное нежелание родителей использовать карательные методы, переименовав их в «последствия». В некоторых случаях изменение носит чисто семантический характер: подразумевается, что нейтральное название сделает происходящее менее неприятным. Но иногда нам говорят, что, если наказание не отличается жестокостью, «логически» связано с проступком или было четко оговорено заранее, оно вполне допустимо — да и вообще не следует его считать наказанием.

Я в это не верю. А еще важнее — не думаю, что в это верят дети. Конечно, плохую вещь можно сделать еще хуже, добавив в нее элементы непредсказуемости или отсутствия ясности — или переусердствовать и сделать наказание чрезмерно жестоким. Однако причина печальных последствий от этого иная.

Объявив, что мы планируем наказать ребенка («Запомни, если ты сделаешь X, то я сделаю с тобой Y»), мы, возможно, успокаиваем собственную совесть (честно предупредили!), но на самом деле угрожаем ребенку. Мы заранее говорим, как именно заставим его страдать, если он не подчинится. Это свидетельствует о недоверии («Я не уверен, что ты все сделаешь правильно, если не пригрозить наказанием»), укрепляет ребенка в мысли, что он слушается только в силу давления извне, и подчеркивает его бессилие. Те негативные последствия, о которых нас предупреждают логика, опыт и научные исследования, никуда не денутся, если мы слегка изменим воздействие — или иначе назовем его[93].

Иногда родителям рекомендуют вместо порки отправлять детей на тайм-аут — как будто это два единственных доступных варианта. Но в действительности, как мы уже убедились, то и другое — карательные методы. Они отличаются только тем, как дети будут страдать: физически или эмоционально. Если бы мы были вынуждены выбрать один из этих методов, то, конечно, тайм-аут лучше порки. Хотя, если уж на то пошло, бить детей гораздо лучше, чем стрелять в них, но это вряд ли можно считать аргументом в пользу порки.

Еще одна облегченная версия наказания называется «естественные последствия». Она приглашает родителей дисциплинировать детей посредством бездействия — то есть отказываясь им помогать. Если ребенок опаздывает к обеду, мы должны оставить его голодным. Если забывает в школе свой дождевик, значит, на следующий день нужно позволить ему промокнуть. Считается, что это научит ребенка быть более пунктуальным, менее забывчивым и т. п. Но скорее всего, он вынесет из этих примеров совсем другой урок — что мы могли помочь, но не сделали этого. Как отмечают в обсуждении метода два автора, «когда вы стоите рядом и смотрите, как с ребенком случаются плохие вещи, он испытывает двойное разочарование. Первое: что-то пошло не так, и второе: его благополучие, очевидно, не так важно, если вы даже не шевельнули пальцем, чтобы помочь предотвратить неприятность. Метод “естественных последствий” на самом деле еще одна разновидность наказания»[94].

Одна из поразительных особенностей наказания — любого — то, как оно вовлекает в порочный круг всех участников. Это происходит аналогично лишению любви и положительному подкреплению. Неважно, сколько раз мы видели, как наш несчастный ребенок громко плачет от гнева и боли. Неважно, что улучшений не происходит, сколько бы мы ни наказывали его (и, скорее всего, дело становится только хуже). Мы почему-то продолжаем считать, что единственный способ — воздействовать снова и снова, возможно, даже более сурово. Исследования показывают, что худшие последствия дает не первоначальное вмешательство родителя, а использование наказания после того, как ребенку не удалось выполнить первое требование. Реактивное применение жестких мер, решение использовать их, когда мы уже пошли на принцип, вызывает самую большую тревогу. Именно поэтому очень важно воздерживаться от наказания в те моменты, когда мы сильнее всего злимся и расстраиваемся[95].

Но, что еще важнее, порочный круг создается не в момент столкновения с ребенком, а постепенно — по мере разворачивания событий в течение многих лет. Регулярно наказывая малыша, вы рискуете превратить его в дерзкого подростка. И все же вам советуют продолжать и даже усиливать меры воздействия: запирать непослушного мальчишку дома, лишать карманных денег, употреблять власть, чтобы заставить действовать ответственно. Чем больше неудач приносит эта система, тем больше мы считаем, что проблема в ребенке, а не в самой системе. И если мы остановимся и взглянем на свои действия со стороны, скорее всего, решим, что просто недостаточно искусно ее применяем. А нужно осознать, что именно в идее заставить детей страдать и заключается основная проблема. Гинотт был абсолютно прав: «Непослушание и наказание — не две взаимоисключающие противоположности. Наоборот, они подпитывают и усиливают друг друга»[96].

Учитывая все имеющиеся доказательства, очень трудно отрицать, что наказание детей действительно не работает. Почему не работает, определить труднее. Тем не менее мы можем высказать некоторые предположения.

• Наказание порождает агрессию. Как и другие формы контроля, оно часто вызывает агрессию у того, к кому его применяют, и этот опыт становится вдвойне болезненным, потому что ребенок не в силах ничего с этим сделать. Уроки истории стран и народов повторяют то, чему учит психология: при первой же возможности жертвы становятся палачами.

• Наказание показывает пример использования силы. Пример, который подает детям телесное воздействие, — насилие, то есть решение проблем с помощью силы. В сущности, все виды наказания учат чему-то подобному. Дети могут выучить или не выучить урок, который мы хотели им преподать с помощью некоего внушения («Больше так не делай!»). Но одно запомнят наверняка: когда самые важные люди в жизни, их ролевые модели, сталкиваются с проблемой, они пытаются решить ее силой, делая другого человека несчастным и вынуждая капитулировать. Наказание не только злит ребенка, оно «одновременно дает ему пример выражения этой враждебности вовне», отмечает один исследователь[97]. Другими словами, демонстрирует: кто сильнее, тот и прав.

• Наказание в конце концов теряет эффективность. Чем старше становятся дети, тем труднее определить вещи, которые окажутся для них довольно неприятными. (Кстати, ничуть не проще придумать и достаточно привлекательные поощрения.) В какой-то момент угрозы начнут звучать неубедительно и дети будут просто отмахиваться от вашего «Будешь сидеть дома!» или «На этой неделе не получишь карманных денег!». Это не значит, что дети упрямы и их ничем не проймешь. И не значит, что вам нужна помощь в разработке еще более коварного способа заставить их страдать. Это говорит лишь о том, что пытаться помочь детям стать хорошими людьми, наказывая за плохие поступки, с самого начала было глупой идеей.

Подумайте вот о чем: когда малыши удивляются, почему они должны хорошо себя вести или сопротивляться определенным соблазнам, родители всегда могут выбрать, как добиться желаемого поведения. Они могут опереться на уважение и доверие, которые взрастили с помощью безусловной любви к своим детям, и обратиться к их разуму, доходчиво объясняя, какие чувства вызовет у других людей тот или иной поступок. И могут просто прибегнуть к грубой силе: «Если ты не прекратишь, будешь наказан».

Проблема второго варианта в том, что при ослабевании вашей власти — а это рано или поздно произойдет — у вас не останется вообще ничего. Как отметил Томас Гордон, «неизбежным результатом последовательного употребления силы, чтобы контролировать [ваших] детей в ранние годы, становится то, что [вы] никогда не научитесь на них влиять». Таким образом, чем больше вы станете полагаться на наказание, тем «меньше реального влияния будете иметь в жизни своих детей»[98].

• Наказание разрушает отношения. Когда мы наказываем детей, им крайне трудно продолжать считать нас заботливыми союзниками, что жизненно важно для их здорового развития. Вместо этого (в их глазах) мы превращаемся в дуболомов, которых лучше избегать. Малыши понемногу начинают осознавать, что их родители — те огромные, всемогущие люди, от которых они полностью зависят, — иногда делают их несчастными нарочно. Те великаны, которые берут их на руки и качают, кормят и целуют, когда они плачут, иногда начинают вести себя совсем по-другому: отнимают вещи, которые нравятся крохам, или заставляют их чувствовать себя ненужными, или бьют пониже спины (хотя сами говорят, что дети всегда должны «решать проблемы словами»). «Они говорят, что делают это, потому что мы сделали то, но мы уже не уверены, можно ли им доверять и чувствовать себя с ними в полной безопасности. Глупо признаваться, что мы злимся или сделали что-то плохое, ведь за это, как мы выяснили, нас могут отправить на тайм-аут или говорить голосом, в котором нет ни капли любви, или даже ударить. Лучше держаться от них подальше».

• Наказание отвлекает детей от важных вопросов. Представьте, что ребенку говорят: ты ударил своего брата, поэтому теперь должен уйти в свою комнату и пропустить любимую передачу по телевизору. Давайте посмотрим на него, сидящего на своей кровати. О чем, по-вашему, он сейчас думает? Если вы считаете, что размышляет о своих поступках и бормочет: «Теперь я понимаю, что делать людям больно — неправильно», — тогда конечно, продолжайте отправлять своих детей в комнату, когда они плохо себя ведут.

Однако если вы, как любой человек, когда-либо имевший дело с реальным ребенком (или, если уж на то пошло, который сам когда-то был ребенком), считаете, что это просто смехотворный сценарий, зачем вообще назначать это или любое другое наказание? Мысль о том, что тайм-ауты — приемлемая форма дисциплины, потому что они дают детям время все обдумать, основывается на абсурдно нереальной предпосылке.

Наказание не заставляет малышей задуматься о том, что они сделали, и тем более о том, почему они это сделали и что должны были сделать вместо этого. Скорее, оно заставляет думать о том, какие все-таки вредные родители и, возможно, как отомстить (тому самому брату, из-за которого случились все неприятности).

Вероятно также, они поразмышляют о самом наказании: какое оно несправедливое и как в следующий раз избежать его. Наказывать детей — и угрожать, что сделаете это снова, если они вас рассердят, — отличный способ научить детей лучше скрывать содеянное. Скажите ребенку: «Чтобы я больше не видел, как ты это делаешь», — и он подумает: «Хорошо. В следующий раз ты этого не увидишь». Кроме того, наказание побуждает лгать. (Дети, которых не наказывают, меньше боятся признаваться в том, что натворили.) Тем не менее контролирующие родители, столкнувшись с предсказуемой нечестностью, которая обычно сопровождает традиционную дисциплину («Я ничего не делал! Оно уже было разбито!»), не подвергают сомнению эффективность своих методов, а снова наказывают ребенка, на этот раз за ложь.

• Наказание делает детей более эгоцентричными. Слово последствия часто употребляют не только как эвфемизм для наказания, но и в качестве оправдания для него: «Дети должны узнать, что у их действий есть последствия». Но для кого? Все наказания дают на этот вопрос одинаковый ответ: для себя. Внимание ребенка направлено исключительно на то, как лично он пострадает, если нарушит правила или окажет неповиновение взрослым — то есть с какими последствиями столкнется, если его поймают.

Другими словами, когда мы наказываем, дети задаются вопросом: «Что они (взрослые, обладающие силой) хотят, чтобы я сделал, и как поступят, если я этого не сделаю?» Обратите внимание — это зеркальное отражение вопроса, звучащего дома или в школе, когда ребенку обещают награду за хорошее поведение: «Что они требуют выполнить и как отметят?» Оба вопроса абсолютно корыстны. И оба радикально отличаются от тех, к которым мы хотели бы побудить детей, например: «Каким человеком я хочу быть?»

Пара исследователей, обнаруживших, что наказание препятствует нравственному развитию детей, справедливо обосновала эту находку: наказание «знакомит ребенка с последствиями его поведения для того, кто совершил проступок, то есть для него самого»[99]. Чем больше мы полагаемся на наказания, в том числе тайм-аут, или поощрения, в том числе похвалу, тем меньше вероятность, что дети задумаются, как их действия влияют на других. (Однако они могут научиться подсчитывать затраты и выгоды, то есть сопоставлять риск быть пойманными и наказанными с удовольствием, которое получат от совершения того, чего не должны.)

Такая реакция — проанализировать риски, найти способ не попасться, солгать в целях самозащиты — с точки зрения ребенка вполне обоснована. Она даже рациональна. Правда, не имеет никакого отношения к нравственности. И объясняется это приспособленчество тем, что любое наказание по своей природе препятствует развитию нравственного мышления. Когда защитники традиционной дисциплины утверждают, будто в реальном мире дети обязательно столкнутся с последствиями своего поведения, разумно спросить их, что это за «реальный мир» и какие это взрослые, которые способны отказаться от неэтичного поведения, только когда придется за это заплатить (если поймают).

А это такие взрослые, которыми наши дети, надеемся, никогда не станут.

До сих пор я приводил в основном аргументы практического характера. Относительно всех сколько-нибудь значимых критериев наказание малоэффективно, и напрасно ожидать, что при увеличении количества (или обратившись к другому виду) наказаний мы изменим положение. Но как реагировать на родителей, утверждающих, что объяснения, доводы, разделение чувств слабо влияют на ребенка, поэтому нужно «показать зубы», втолковывая что-то детям, или «привлечь их внимание», заставляя столкнуться с последствиями?

Для начала заметим: это утверждение предполагает, что без некоего механизма принуждения дети по умолчанию будут игнорировать самых важных людей в своей жизни. Непростой аргумент. Конечно, они иногда не обращают внимания на то, что мы говорим, и демонстрируют избирательную глухоту, когда мы зовем их обедать или просим убрать игрушки. Но это не значит, что они вообще не придают значения нашим обращениям и поступкам. Наоборот, даже слова самого мягкого родителя — возможно, следовало сказать, особенно его — имеют огромное влияние просто потому, что исходят от родителя.

Тем не менее разве можно отрицать, что угрозы и наказания привлекают внимание детей совсем иначе? Да, но на редкость контрпродуктивным способом. Те же особенности наказания, которые не позволяют его игнорировать, гарантируют, что ничего хорошего из этого не получится. Внимание ребенка привлекает боль, а также то, что человек, от которого он зависит, причинил ему эту боль. Вряд ли это способно произвести тот эффект, на который рассчитывают большинство из нас.

Некоторые родители рационализируют наказание, настаивая, что они на самом деле по-настоящему любят своих детей. Несомненно, это так. Но дети при этом оказываются в крайне запутанном положении. Им трудно понять, почему человек, который очевидно заботится о них, время от времени заставляет их страдать. Это создает искаженные представления, которые дети могут пронести на протяжении всей жизни: причинять другим боль — значит любить их. А может, это просто научит их тому, что для любви обязательно нужны определенные условия и она длится только до тех пор, пока люди делают то, чего вы хотите.

Еще одна рационализация гласит, что наказание не имеет деструктивных последствий, если назначается по уважительной причине и если эту причину ребенку объяснили. Однако на самом деле объяснение не уменьшает отрицательных последствий наказания — скорее наоборот, наказание сводит на нет положительные последствия объяснения[100]. Представьте, как обычно вы объясняете своему ребенку, что происходит, и помогаете осознать, какие чувства вызывает у другого человека его поведение. Вы говорите: «Энни, когда ты отняла кубики у Джеффри, он расстроился, потому что теперь ему не во что играть». Но что если вы привыкли наказывать ребенка за определенные проступки? Положительный эффект объяснения будет утрачен. Если Энни знает по опыту, что вы можете отправить ее посидеть на стуле или сделать что-то подобное, она вряд ли будет думать о чувствах Джеффри. Она озаботится лишь тем, как ситуация обернется для нее. Чем больше тревоги у нее вызовет перспектива наказания, тем меньше шансов, что она воспримет суть нравственного урока.

Если объединить все изложенное в этой главе с обсуждением из главы 2, постепенно начнет вырисовываться более широкая картина. Тот подход, который я назвал работой над ребенком и который включает в себя условное воспитание, на самом деле оказывается частью континуума — примерно такого:

Я не хочу сказать, что ударить своего ребенка и сказать «Молодец!» — морально равнозначные поступки. Но они концептуально связаны. Меня беспокоят все эти методы, а также допущения, которые их объединяют. По моему опыту, родители менее склонны изучать альтернативный метод работы с ребенком, пока они думают, что достаточно просто выбрать один из вариантов работы над, расположенный с правой стороны приведенной выше схемы. Вот почему я потратил так много времени, чтобы подчеркнуть, как важно полностью отвергнуть всю модель.

По сути, я также оспариваю подход, который можно резюмировать фразой «чем больше, тем лучше». Его сторонники предпочитают отклонять аргументы о том, что некая воспитательная практика плоха и должна быть заменена. «Почему бы не использовать и то и другое? — говорят они. — Нет причин выбрасывать из своего арсенала какие-то инструменты. Используйте все, что работает».

И мы должны еще раз спросить: «Работает для чего — и какой ценой?» Реальная проблема заключается в том, что разные стратегии иногда направлены на противоположные цели. Одна может уничтожить положительный эффект другой. Так, последствия наказания способны подорвать преимущества положительного воспитания, если сочетать оба эти подхода[101].

Народная мудрость, подтвержденная поколениями фермеров и бакалейщиков, гласит: одно гнилое яблоко портит целую бочку хороших. Мы не собираемся утверждать, будто традиционная дисциплина испускает что-то вроде психологического этилена, наподобие газа, выделяемого гниющими плодами. Но все же нам кажется, что стремление к оптимальным результатам требует отказаться от определенных методов, а не просто нагромождать поверх них другие, более правильные. Чтобы хорошие методы могли работать, мы должны отказаться от плохих, таких как наказания и поощрения[102].

Этот факт не слишком хорошо известен, но слово стресс для обозначения эмоционального состояния на самом деле метафора. Изначально этот термин относился к свойствам металлов и других материалов. Он обозначал растяжение или деформацию (цитирую по словарю) в результате воздействия чрезмерной силы. Стальной прут способен до определенного предела выдерживать стресс, после чего ломается.

Так что же, образно говоря, оказывает аналогичное воздействие на детей? И что с ними происходит, когда они «ломаются»?

Как только возраст ребенка начинают записывать двузначным числом, ставки в дисциплинарной игре повышаются. Подростки способны угодить в более серьезные неприятности, и когда они (вполне понятно) восстают против контроля, родители часто испытывают соблазн прибегнуть к еще более жесткому регулированию и более серьезным видам наказания. Но взрослые дети могут испытывать стресс и по другой причине. Все чаще им дают понять, что они должны быть не только послушными, но и успешными — не только быть положительными, но и хорошо себя проявлять.

Книги, написанные специалистами по психическому здоровью и другими авторами за последние двадцать лет, предостерегают: детей слишком торопят, понукают и перегружают. Исследование, опубликованное в 2002 году, обнаружило тревожно высокие показатели алкоголизма (особенно среди мальчиков) и депрессии (особенно среди девочек) у детей 11–12 лет из обеспеченных семей. Исследователи подчеркнули: эти симптомы непосредственно связаны с тем, что их уже призывали концентрироваться на поступлении в ведущие вузы.

Более того, семиклассники, которые сообщили, что их родители придают большое значение успеваемости, чаще проявляли признаки неблагополучия и «неадекватный перфекционизм». Гораздо меньше эти проблемы были распространены среди их одноклассников, чьи мамы и папы озабочены благополучием своих детей, а не их достижениями[103]. Заметьте, это не просто две разные цели — иногда они ведут в противоположных направлениях. И, как некогда сокрушался психоаналитик Эрих Фромм: «Немногие родители имеют мужество и свободу заботиться о счастье, а не об успехе своих детей»[104].

В предельном случае «гонка за успехом» достигает лихорадочного накала, и настоящее ребенка, по сути, закладывается в пользу его будущего. Занятия, способные заинтересовать подростка или доставить ему удовольствие, приносят в жертву неустанной подготовке к Гарварду (я называю этот процесс «подготовкой Г»). Родители ни на минуту не забывают о конечной цели и планируют школьные и даже внешкольные занятия с оглядкой на будущий грандиозный успех. Они растят не детей, а живое резюме, и к старшим классам подростки привыкают выбирать исключительно ту деятельность, которая способна произвести впечатление на приемную комиссию вуза. При этом они не обращают внимания или просто не вспоминают о том, что им самим кажется интересным здесь и сейчас. Вместо «что это значит?» они спрашивают учителей «нам нужно это знать?» — и мрачно продолжают повышать свой средний академический балл или пытаются выжать еще несколько пунктов из приемных экзаменов.

Подобная гонка за достижениями существует во многих семьях, где дети прекрасно себя ведут и никогда не доставляют проблем родителям или учителям. В частности, довольно успешные мамы и папы (здесь я имею в виду финансово успешных — при этом они не обязательно успешны как родители) могут предъявлять высокие и часто нереалистичные требования к своему потомству. Исследование с участием 11–12-летних детей носило провокационное название «Привилегированные, но подавляемые? Изучение благополучной молодежи». Один из его авторов обнаружил, что у относительно богатых подростков более высокий уровень наркомании и тревожности, чем у их ровесников из бедных кварталов[105].

Об этом доводе стоило рассказать живущим в пригороде родителям подростков (и детей помладше). В то же время некоторые подробности предостережений, что принуждение детей к успеху может дорого обойтись, не слишком актуальны за пределами богатых районов. Не все дети имеют расписание внешкольных занятий, которое утомило бы и генерального директора. Некоторые семьи больше озабочены выплатой кредита на машину, чем составлением оптимального маршрута для роскошного авто, везущего ребенка с уроков музыки на гимнастику. И если одни родители выступают «консультантами по вопросам карьеры» при своих детях, не будем забывать, что есть и другие родители, которые могут только мечтать о лишних деньгах (и свободном времени), которые позволили бы двигаться в этом направлении.

Коротко говоря, давление, которое испытывают дети, обычно зависит от общих условий жизни. Но это не значит, что его ощущают на себе только дети из богатых семей. Родители из рабочего класса иногда полны решимости дать своим чадам возможности, которых никогда не было у них, и еще более твердо настроены убедиться, что те в полной мере воспользуются всеми шансами. Это совсем не тот стресс, которому подвергается ребенок, чьи мамы и папы из принципа настаивают на занятиях с репетитором. Тем не менее это тоже стресс.

Последствия становятся особенно вредными, если на детей (из семей с любым уровнем дохода или этническим происхождением) оказывают давление, заставляя не только добиваться успеха, но и превосходить сверстников. Они начинают относиться ко всем вокруг как к потенциальным соперникам. В итоге подростки вполне предсказуемо испытывают отчуждение и агрессию, зависть (к победителям) и презрение (к проигравшим). Вместе с отношениями часто страдает и их самооценка. В конце концов, если ваше чувство компетентности зависит от того, сможете ли вы восторжествовать над другими, вы в лучшем случае будете чувствовать себя довольным и уверенным лишь время от времени. Все по определению не могут выиграть.

Еще в 1980-е годы пара психологов, опросив более 800 учащихся средней школы, обнаружила, что наиболее конкурентоспособные из них отличались «уникальной зависимостью самооценки от стороннего суждения и вывода об их успеваемости». Перевод: то, как они относились к себе, напрямую зависело от того, насколько успешно они справлялись с определенными задачами, и того, что думали о них другие[106]. Конкуренция делает самооценку условной и зыбкой, и это одинаково касается победителей и проигравших. Более того, подобный эффект возникает не только вследствие «чрезмерной» конкуренции. Всякий раз, когда детей настраивают друг против друга, чтобы один мог добиться успеха, только если другие потерпят неудачу, за это приходится платить определенную психологическую цену.

Когда вы действительно сосредоточены на том, что лучше для ваших отпрысков — и готовы поставить под сомнение общепринятые представления, — можете в итоге ниспровергнуть некоторые популярные мнения о природе успеха. Возьмите оценки. Даже рассудительные и уважающие свое потомство родители убеждены, что высокие школьные оценки — хороший знак. Поэтому они рады, когда дети их получают. Но до анализа методов, используемых некоторыми взрослыми, чтобы подтолкнуть детей к этой цели, хочу высказать предостережение об идее оценок вообще.

Мои опасения основаны на том, что есть различные виды мотивации, которые не считаются в равной степени желательными (см. выше). Существует огромная разница между учеником, стремящимся получить хорошую оценку, и тем, кто старается решить задачу или понять историю. Более того, исследования показывают: когда школьников побуждают сосредоточиться на получении более высоких показателей, обыкновенно случаются три вещи: они теряют интерес к обучению, начинают уклоняться от слишком сложных заданий и утрачивают способность к глубокому критическому мышлению[109]. Давайте рассмотрим каждый из этих пунктов.

В некоторых семьях успехам в спорте придают больше значения, чем достижениям в учебе. Но принуждение к победе — а также цена — мало отличаются. Венди Грольник (о ее исследовании, посвященном родительскому контролю, я уже писал) была поражена результатами своих научных изысканий. Например, она разговорилась с матерью одного мальчика, которую встретила на соревнованиях в бассейне, и обратила внимание, что женщина пользуется множественным числом: «Мы решили, что в этом году будем плавать», — хотя сама явно не собиралась заходить в воду. Как раз в этот момент ее сын вылез из бассейна, подошел к ней, очевидно, расстроенный и сказал, что с него уже хватит соревнований. Мать сделала заметное усилие, чтобы сохранить самообладание, оглянулась, проверяя, не слушает ли их кто-нибудь, и твердо сообщила ребенку, что он будет продолжать плавать, нравится ему это или нет. Когда мальчик возразил, она сказала: «Если ты сегодня не будешь плавать, все кончено. Я не собираюсь больше это терпеть». Мальчик начал жалобно всхлипывать[117].

Каждый, кому приходилось бывать на стадионе, футбольном поле или хоккейном катке, может рассказать не одну историю об ужасном поведении родителей. Отцы и матери, которые кричат на судей, тренеров, команду соперников, даже на собственных детей, встречаются везде — это настоящая эпидемия. Но, пожалуй, еще красноречивее о ней свидетельствуют взрослые, которые используют мягкий подход, специально объявляя, что победа на самом деле не так много значит. Грубые и требовательные родители вызывают у них отвращение, но сами они совершенно ясно дают своим детям понять, что ожидают от них участия в соревновательных видах спорта. А также победы.

После лекций ко мне иногда подходят родители, которые хотят уточнить: «Мы только просим нашего Зака постараться, сделать все возможное». В таких случаях я прежде всего думаю, что делать все возможное в игре и просто получать от нее удовольствие — далеко не одно и то же. Заку наверняка совершенно ясно, что за этими успокаивающими заверениями стоит кое-что еще. Мне хочется спросить: «Когда сын приходит домой и говорит, что он сделал все возможное, и когда он приходит домой со спортивной наградой, вы реагируете одинаково? Если нет, то он, скорее всего, понимает, что ваше внимание и радостное волнение зависят, хотя бы частично, от его достижений, точнее, от его победы над другими». Не имеет значения, о чем мы говорим — кубок или высокая оценка, решающий гол или фотография на доске почета. Суть в том, что дети в таких семьях чувствуют: чтобы их любили, они должны добиваться успеха.

В запущенных случаях мы видим родителей, которым просто необходимо, чтобы их дети торжествовали, — тогда они сами тоже чувствуют себя успешными. Но даже тем, кто этого не делает и даже гордится своим здравомыслием, возможно, стоит пересмотреть повседневное поведение и сопоставить его с тем, чего они хотят для своих детей в долгосрочной перспективе. Будут ли цели достигнуты, если мы принуждаем их добиваться успеха? А если они делают это в основном ради нас? Если на самом деле они не получают удовольствия, но боятся об этом сказать?

Много лет назад я был гостем на известном дневном ток-шоу. Рядом сидел семилетний мальчик по имени Кайл, чьи родители не жалели времени и денег, чтобы сделать из него звезду тенниса. Его мать утверждала, что решение играть полностью принадлежит мальчику, хотя сама она тоже была известной теннисисткой. Ребенок начал получать интенсивные уроки, когда ему было два года. (Чуть позднее она оговорилась, что это они с мужем решили отдать сына на теннис, а не в другой вид спорта.) Мы узнали, что он тренируется от двух до пяти часов в день, и посмотрели запись, на которой мальчик энергично отбивал подачи и прыгал по корту. Затем, в последние моменты программы, когда по экрану уже бежали завершающие титры, кто-то из аудитории спросил Кайла, что он чувствует, когда проигрывает. Он опустил голову и тихо ответил: «Мне стыдно».

Я вспоминаю этот тихий односложный ответ, когда думаю о последствиях давления на детей. Немногие подходят к делу так основательно, как родители Кайла (и слава богу). Но тот стыд, который он испытывал при поражении, когда разочаровывал людей, которые не требовали, но все же явно ожидали от него высоких результатов, знаком многим детям.

Возможно, проблема отчасти связана с самим теннисом и другими видами спорта. В общеобразовательной школе есть более оптимальные, чем оценки, способы сообщить об успеваемости. И я считаю, у детей точно так же есть более оптимальные способы получать удовольствие (а также необходимое количество двигательной активности и физических навыков), чем игры и состязания, в которых один человек может победить, только заставив проиграть другого[118]. Тем не менее даже родители, которые не собираются рассматривать эти альтернативы, могли бы спросить об отношении детей к спорту — как к работе или как к игре и почему.

[119]

В начале 1980-х годов, начиная растянувшееся затем на долгие годы изучение последствий конкуренции, я предполагал, какие находки меня ожидают. Данные должны были подтвердить: конкуренция неблагоприятна для нашего психологического здоровья и отношений. Я оказался прав. Но кроме того, ожидал найти доказательства того, о чем не раз слышал и всегда считал правдой: конкуренция мотивирует многих людей прилагать максимум усилий. А значит, ее отсутствие приводит к снижению успехов на работе и в школе. В этом случае ради компромисса пришлось бы отказаться от выдающихся достижений в пользу здоровых и счастливых людей.

Как же я ошибался. Исследования показали, что в подавляющем большинстве случаев конкуренция только мешает людям максимально использовать свой потенциал в учебе и работе. По ряду причин оптимальная производительность при выполнении многих задач не только не требует, чтобы участники пытались побить друг друга. Она вынуждает полностью отказаться от этой установки. Это не компромисс. Если нас больше всего интересует конечный результат, сотрудничество более разумно и оправданно, чем конкуренция. То же самое верно, если нас больше всего интересует отношение людей к себе и окружающим.

Я говорю об этом сейчас, поскольку некоторые считают, что безусловное воспитание тоже подразумевает подобный компромисс. Их аргумент звучит так: если мы знаем, что получим принятие, только когда упорно работаем и демонстрируем результаты, будем стараться делать именно это. И наоборот, как риторически поинтересовалась группа психологов: «Если бы люди ощущали безоговорочную любовь во всех сферах жизни, стали бы они по-прежнему стремиться к достижениям?»[120]

Это важный вопрос, и у меня есть на него четыре ответа. Во-первых, даже если этот ход мысли действительно оправдан, скорее всего, дело касается только взрослых. Дети должны быть любимы безоговорочно. Повторю, даже если предположить: всем полезно чувствовать, что их одобряют, только когда они добиваются успеха, важно начать жизнь с безопасного фундамента, состоящего из принятия без всяких оговорок.

Во-вторых, стоит задать вопрос: на чем, собственно, должно основываться решение о ценности того или иного индивидуума. «Упорная работа» и «достижения» на самом деле две разные вещи. Если нам нужны результаты, что делать с людьми, которые прилагают максимум усилий, но по разным причинам не достигают своей цели? Если же нам, наоборот, нужна упорная работа, проблема заключается в том, что ее не всегда можно измерить. Один работал интенсивнее, другой — дольше. По-видимому, все-таки довольно глупо пытаться соотнести любовь и принятие с такой неосязаемой вещью, как усилия.

В-третьих, даже если условное принятие давало бы результаты, нам пришлось бы в очередной раз рассмотреть все его скрытые издержки, то есть широкие, глубокие и длительные последствия стратегии, которая на первый взгляд кажется эффективной. Даже если бы компромисс существовал, минусы условного принятия почти наверняка перевешивали бы плюсы, то есть возможность добиться большего. Эти минусы с пугающей ясностью проявили исследования, описанные в главе 1 и главе 2. Даже если те студенты вуза действительно учились усерднее в отчаянной попытке завоевать расположение взрослых (см. выше и также выше), мало кто согласится, что в итоге испытывать неприязнь к родителям и постоянно чувствовать себя виноватыми, несчастными и несвободными — адекватная плата за успех. Если бы люди получали безусловную любовь, вынуждены были бы они по-прежнему добиваться успеха? Каждый, кто понимает, что значит быть несвободным, ответит: «Давайте надеяться, что нет!»

Но если люди не вынуждены, это вовсе не означает, что они не могут добиться успеха. Это и есть мой четвертый и окончательный ответ: как и в случае с конкуренцией, выясняется, что компромисса на самом деле не существует, поскольку условное принятие обычно не работает даже для достижения близкой цели — более высоких показателей успеха. В лучшем случае его эффективность ограничена отдельными людьми, конкретными задачами и заданными обстоятельствами.

Те, кто считает иначе, опираются на ряд ошибочных предпосылок. Прежде всего они предполагают, что у людей, которые более-менее уверены в своей компетентности, нет оснований для выполнения каких-либо задач. Однажды я слышал такой довод в пользу этой точки зрения: «Человек всегда старается предпринимать минимум усилий — это заложено в его природе». Такое предубеждение опровергает не только ряд исследований, но и целая отрасль психологии, изучающая мотивацию[121]. Совсем наоборот, счастливых и удовлетворенных людей трудно остановить в их стремлении узнать больше о себе и мире или сделать работу, которой они могли бы гордиться. Желание делать как можно меньше — отклонение от нормы, признак неблагополучия. Легко предположить, что человек, испытывающий такое желание, чувствует опасность и пытается как-то устранить ее последствия. Или поощрения и наказания заставили этого человека потерять интерес к своему занятию, или дело в том, что он (возможно, не без оснований) воспринимает конкретную задачу как бессмысленную и скучную.

Представьте, что ребенок делает «необходимый минимум» в школе. Это, как мы уже видели, может оказаться примером самостоятельного гандикапа. (Его заставили почувствовать себя глупым, поэтому он прекратил прилагать какие-либо усилия, убедив себя, что, если бы постарался, мог бы добиться успехов.) Это способно оказаться радиоактивным осадком внешней мотивации: ребенок гонится за высокими оценками и понимает, что имеет больше шансов получить их, работая с хорошо знакомыми темами. Или дело в том, что вместо изучения важного и полезного он должен закончить очередную скучную таблицу или прочитать еще одну главу тоскливого учебника. Несомненно, мы могли бы придумать и другие объяснения, почему он делает так мало, как только может сойти ему с рук. И каждое из этих объяснений поднимает вопросы о том, что происходит в его школе или семье. Оснований полагать, будто эта реакция — неизбежное следствие человеческой природы, просто не существует.

Как я уже отмечал, дети, которых любят безусловно, более склонны так же безусловно принимать самих себя. Но это могло бы волновать нас, только если бы мы путали положительную самооценку с высокомерием и самодовольством. Человек, верящий в себя, поддерживающий глубоко внутри убежденность в том, что он хорош, не будет сидеть сложа руки. Нет ни малейших доказательств, что безусловная самооценка способствует лени, а чтобы иметь высокие стандарты, вы должны чувствовать себя неуверенно и изо всех сил стараться им соответствовать. Наоборот, люди, которые знают, что любимы независимо от их достижений, нередко добиваются довольно многого. Принятие без условий помогает им развить здоровую уверенность в себе, ощущение того, что рисковать и пробовать новые вещи не опасно. Из глубокого удовлетворения рождается отвага достижения.

Это ведет нас к другому, тесно связанному с первым набору допущений, которые сделаны сторонниками условного принятия. Oни полагают, будто для действия необходима тревожная энергия вечной неуверенности и страх неудачи побуждает людей совершенствоваться. Трудно представить точку зрения, более отличающуюся от всего, что нам известно о мотивации и обучении. Возможно, нам бы хотелось, чтобы дети быстро восстанавливались после неудачи, но это не значит, что они так и делают. Намного вероятнее, при прочих равных условиях, что они предполагают такую же ситуацию с аналогичной задачей в будущем. Это ожидание может запустить самосбывающееся пророчество: дети чувствуют себя некомпетентными и даже беспомощными, и это заставляет их действовать так, чтобы подтвердить свою правоту. Кроме того, они начнут выбирать более легкие задания и будут менее заинтересованы в любой деятельности[122]. Даже те исключительные дети, которые после неудачи действительно стиснут зубы и будут трудиться в два раза упорнее, делают это чаще всего потому, что испытывают тревожную компульсивную потребность восстановить свою самооценку, а не потому, что им нравится учиться. Таким образом, даже если им удастся понять то, что они читают сегодня, они могут не захотеть читать завтра.

Это очень простая и очевидная истина: бояться поражения — вовсе не то же самое, что стремиться к успеху. Более того, первое мешает второму. Мы уже видели веские доказательства того, насколько условное воспитание и условное чувство собственного достоинства вредны для психического здоровья. Добавлю: они также непродуктивны. Как указали два исследователя, они ведут к «преодолению и самовосстановлению, которые ориентированы на эмоции, а не на проблему». Другими словами, вы так заняты, пытаясь пережить последствия неудачи, что не остается времени и энергии на шаги к успеху.

Помимо этой практической задачи исследователи далее отметили вот что. Нацеленность на воспитание детей так, чтобы они были довольны собой, только когда заслужили это, подразумевает, что «у некоторых ребят низкая самооценка оправданна и дети, которые не могут похвастаться социально одобряемыми достижениями, такими как хорошие оценки… или успехи в спорте, вполне справедливо считают себя ничтожными»[123].

Это и другие токсичные послания, которые слышат дети, исходят от учителей, тренеров и сверстников, не говоря уже о средствах массовой информации и общей культурной среде. Но невозможно закрывать глаза на то, что принуждение к успеху — или, еще хуже, обязывание быть лучше других, — как правило, начинается дома. В любом случае именно мы как родители обязаны противодействовать этому давлению, ставить под сомнение идеи условного принятия и заботиться, чтобы наши дети чувствовали себя любимыми несмотря ни на что.

Все, о чем мы говорили до этого момента, приводит к единственному и главному вопросу: почему мы все это делаем? Если условное воспитание и контроль на самом деле так плохи, как я говорю — и, что еще важнее, если они так плохи, как показывают научные исследования и практический опыт, — тогда почему они так популярны? Иначе говоря, что мешает многим из нас стать более хорошими родителями?

Может быть, в этот момент вы уже готовы больше узнать об альтернативах. Но конкретные предложения — делать то или говорить детям это — вряд ли приживутся и по-настоящему что-то изменят, если мы не разберемся с причинами, почему нам так долго хотелось поступать по-другому. Чтобы изменить то, что мы делаем, необходимо переосмыслить то, как мы думаем. А для этого нужно добраться до истоков традиционного условного воспитательного стиля. Если мы пропустим этот шаг, дальше будем просто искать поводы отмахнуться от любых новых идей. И даже если решим их опробовать, будем возвращаться к привычному образу действий, как только споткнемся о кочку на дороге.

Причины, почему мы воспитываем детей так, а не иначе, можно приблизительно разделить на четыре категории: что мы видим и слышим, во что верим, что чувствуем и, наконец, чего боимся. Названия не слишком точны, а сами эти категории частично пересекаются. Тем не менее можно начать разбираться в своем стиле воспитания, изучив лежащие на поверхности факторы, которые влияют на наше поведение. Затем удастся рассмотреть убеждения и культурные нормы, лежащие в основе этих факторов. И, наконец, уделить внимание тому, как наши потребности и страхи (сформированные во многом тем, как мы были воспитаны) отражаются на взаимодействии с детьми.

Есть ли родители, которые не поражались, вдруг поймав себя на точно таких же словах, а иногда и том же самом тоне, что говорили им их отцы и матери? Я называю это «Как моя мать забралась ко мне в рот?». Это самое простое объяснение, почему мы относимся к нашим детям именно так, а не иначе: мы узнали, как полагается воспитывать детей, наблюдая за теми, кто растил нас. Может быть, мы переняли какие-то правила («никакой беготни в доме»; «никакого десерта, пока не доешь свой ужин») и даже отдельные выражения («сколько раз тебе повторять»; «хорошо, но не приходи ко мне плакать, когда…»). Что еще важнее, мы впитали общее представление о роли родителя и модели поведения с детьми.

Чем меньше мы осознаем этот процесс, тем больше вероятность, что воспроизведем те же воспитательные шаблоны, не поинтересовавшись, есть ли в них какой-то смысл. Требуются некоторые усилия, острота мысли и даже определенное мужество, чтобы отступить на шаг и решить, какие ценности и ритуалы должны остаться в наших семьях, а какие бессмысленны или даже вредны. В противном случае мы просто будем играть по сценарию, написанному кем-то другим. Мы станем похожи на соседа из стихотворения Роберта Фроста «Ремонт стены» — тот «двинулся навстречу, тьмы мрачнее», потому что «он мудрость предков точно не нарушит»[124]. Короче говоря, мы должны быть в состоянии ответить на вопрос «Почему вы так поступаете со своим ребенком?» и объяснить причину, а не просто пожать плечами и пробормотать: «Просто так воспитывали меня».

Многим труднее выбрать другой путь, поскольку на них по-прежнему влияют их родители (или родные супруга), подробно излагающие свои мнения и рекомендации по обращению с детьми. Друзья и даже незнакомые люди тоже стремятся дать совет — газетные обозреватели, ведущие ток-шоу, авторы книг о воспитании. А также педиатры, чьи взгляды и интуитивные догадки в области психологии мы склонны воспринимать всерьез только из-за наличия у них медицинского диплома. Недавно я получил по электронной почте письмо от педиатра (и мамы):

Если бы все те рекомендации, которые мы получаем от врачей, соседей и членов семьи, отражали широкий спектр мнений, эти зерна мудрости, скорее всего, вступали бы в противоречие и, возможно, уравновешивали бы друг друга. Мы оставались бы относительно устойчивыми к воздействию (возможно, могли внимательнее прислушаться к советам родственников). Но рекомендации из разнообразных источников на самом деле не очень отличаются. Иногда встречаются исключения, но в целом «добрые» советы, как правило, указывают в одном направлении. И именно это направление я предлагаю поставить под сомнение.

Молодые родители часто рассказывают, что бабушки и дедушки предостерегают их (хотя все доступные научные данные этому противоречат): ребенок вырастет избалованным, если брать его на руки, как только он заплачет. А если мнение ребенка учитывают, когда дело касается его самого, старшее поколение решительно заявляет: «Этот малыш вьет из вас веревки».

Друзья и соседи, в зависимости от характера, могут выражаться прямо или иносказательно, но они тоже, скорее всего, думают, что вам нужно построже вести себя с ребенком, когда он не слушается. Обычно они считают, что ваши проблемы могут решить дополнительная дисциплина и «установление границ». Иногда в общественных местах вы буквально кожей чувствуете, как незнакомцы посылают вам лучи неодобрения — обычно за излишнюю мягкость, редко за чрезмерную строгость. И даже если все эти люди держат свои мнения при себе, мы видим, как они воспитывают собственных детей. Это оказывает на нас мощное влияние, особенно когда мы наблюдаем один и тот же общий стиль ежедневно и повсеместно. Сама вездесущность традиционного подхода заставляет предположить, что столько родителей не могут ошибаться.

Не помогают исправить этот дисбаланс и авторы большинства книг о воспитании, как я уже говорил. Именно поэтому, когда мы обращаемся к специалистам за советом, наши предположения обычно подтверждаются. Если бы они (а также близкие и знакомые) интересовались, уверены ли мы, что наше поведение выражает безусловную любовь к детям; если бы напоминали, что поощрения и наказания непродуктивны и в них просто нет необходимости, мы дважды подумали бы о том, что творим. Но при нынешнем положении вещей мало оснований задуматься даже один раз.

То, что мы видим и слышим, до некоторой степени объясняет, почему многие продолжают взаимодействовать с детьми нежелательными способами, но это возвращает всех на шаг назад. «Хорошо, — ответите вы, — значит, мы находимся под влиянием всех этих людей. Но почему они так относятся к своим детям? Что побуждает стольких родителей выбирать — и рекомендовать — этот подход?»

Объективные характеристики худшего вида дисциплины частично отвечают на этот вопрос. Даже самые рассудительные люди попадаются на крючок и совершают поступки, не имеющие смысла. Во-первых, плохая дисциплина — это легко. Очень немногие сомневаются в наших действиях, когда в ответ на плохое поведение детей мы делаем что-то неприятное для них. Методы работы над в основном бессмысленны. Напротив, методы работы с требуют намного большего. И конечно, если мы даже не знакомы со вторым вариантом, можем придерживаться первого — только потому, что не знаем, как еще поступить.

Во-вторых, плохая дисциплина может быть «эффективной». Под этим я подразумеваю, что во многих ситуациях подкуп, угрозы или иное принудительное воздействие вынуждают ребенка на какое-то время подчиниться взрослому. Фраза «если ты сейчас же не выключишь видеоигру, можешь забыть о вечеринке в субботу» вполне способна иметь мгновенный успех — ребенок послушается. Вместе с тем совокупный негативный эффект всех случаев использования этой стратегии не всегда очевиден сразу. Поэтому мы не видим обратную сторону, которая могла бы заставить нас задуматься, стоит ли снова применять эти методы.

Итак, многое могут объяснить немедленные последствия (поверхностная привлекательность) традиционного подхода, а также влияние окружающих. Но я думаю, мы также должны рассмотреть некоторые широко распространенные убеждения и ценности, которые делают людей более восприимчивыми к этим подходам.

Действительно ли наше общество доброжелательно к детям? Естественно, каждый любит свое чадо, но поразительно, как много родителей относятся с открытым пренебрежением к чужим. Если учесть тех, у кого вообще нет потомства, становится совершенно ясно, что наша культура не слишком дружелюбна к детям в целом и демонстрирует некоторую благосклонность, только если они милы и хорошо себя ведут. Коллективная благожелательность к подрастающему поколению в лучшем случае условна. Опросы взрослых американцев обнаружили явление, которое в одной газетной статье было охарактеризовано как «ошеломляющая степень антагонизма по отношению не только к подросткам, но и к малышам». Подавляющее большинство этих людей сообщили, что не одобряют детей всех возрастов, и назвали их грубыми, ленивыми, безответственными и не имеющими понятия об основных ценностях[125].

Политики и бизнесмены демонстративно требуют открытия в США учебных заведений «мирового класса». Но под этим, как правило, подразумеваются высокие результаты тестов и подготовка квалифицированных работников, а не удовлетворение потребностей детей, посещающих такие школы и вузы. Действительно, как отметили два социолога, «некоторые родители, имеющие достаточно доходов, щедро тратят деньги на своих отпрысков, создавая впечатление, будто наше общество в целом ориентировано на юное поколение». И этот эффект только усиливается от того, что дети явно попадают в целевую аудиторию рекламодателей и индустрии развлечений. Тем не менее эти авторы продолжают:

Возьмите статистику последних лет — в США ежегодно регистрируется 1,3 миллиона бездомных детей. Около 22–26% малышей относятся к бедным слоям населения — этот показатель намного выше, чем в других промышленно развитых странах[127]. Американцы продолжают спокойно относиться к реальным страданиям, лежащим в основе этой статистики, и это так же красноречиво говорит о нашем отношении к юному поколению, как количество людей, ворчащих об «этих современных детях».

К чему я веду: если маленькие члены общества в общем не пользуются уважением, родителям — даже хорошим — проще неуважительно обращаться с собственными отпрысками. А если мы питаем общую неприязнь к детям, нам сложнее, как я предположил в главе 1, обратить безусловную любовь на конкретного ребенка, даже своего. Мы опасаемся, как бы он не воспользовался этим в корыстных целях. Если вы не доверяете малышам, то сделаете все возможное, чтобы их контролировать. Неслучайно авторитарные родители, требующие абсолютного послушания, как правило, подозревают в юном поколении, а иногда и в людях вообще, всевозможные отталкивающие качества. Исследование более 300 родителей обнаружило, что те, кто разделял негативный взгляд на природу человека, больше стремились контролировать и своих детей[128].

Выше я утверждал, что родители крайне редко разрешают детям баловаться и гораздо чаще одергивают их без необходимости, кричат или угрожают. Однако эту точку зрения разделяют немногие. Гораздо больше людей игнорируют эпидемию карательного воспитания и вместо этого уделяют повышенное внимание периодическим примерам попустительства — а иногда на основании этого даже целый новый слой общества объявляют испорченным. Поучительно, и даже несколько забавно, что подобные тревоги высказывались в отношении практически каждого поколения в истории человечества.

Но эта искаженная картина имеет серьезные последствия. Создавать впечатление, будто современные дети совсем отбились от рук, — значит закладывать основы рекомендаций, призывающих перестать потакать им, вернуться к традиционной дисциплине и так далее. Родители, принимающие эту картину (детям не хватает контроля), более восприимчивы к подобным рекомендациям (усилить контроль).

То же самое можно сказать и о жалобах, будто детям сегодня все достается слишком легко, потому что мы чрезмерно их опекаем. В подкрепление этого заявления, как правило, приводят забавные случаи из жизни, а не сколько-нибудь веские доказательства. Распространению подобного постулата способствует не столько то, что это правда, сколько то, что такой взгляд оправдывает старомодные методы воспитания, которые нельзя назвать особенно благоприятными. Кроме того, это предлагает нам считать виновными родителей или их чад, а не изучать более глубокие причины проблем, с которыми мы сталкиваемся[129].

Некоторые дети не получают достаточно внимания, предоставлены сами себе, а также лишены конструктивного взаимодействия со взрослыми — и это опровергает утверждение, будто мы живем в детоцентричной и слишком снисходительной культуре и растущее поколение испытывает слишком мало неприятностей. На самом деле у детей множество проблем, возникающих не в последнюю очередь потому, что их не воспринимают всерьез. Родители, которые не обращают внимания на то, как их чада раздражают незнакомцев или портят чужое имущество, нередко не замечают и потребности своих отпрысков. Но это не довод в пользу ужесточения дисциплины. Это говорит лишь о том, что взрослым стоит проводить с детьми больше времени, наставлять их и относиться к ним с уважением.

Говорят, конкуренция — наша государственная религия. На работе и в спорте, в школе и даже дома все прочие цели и ценности затмевает важнейшая задача — быть Номером Один. Неудивительно, что так много родителей вынуждают детей быть лучше сверстников и для этого прибегают к методам условного воспитания.

Более того, наши отношения с детьми в чем-то похожи на бесконечное перетягивание каната. Многочисленные книги о воспитании рекомендуют разнообразные способы выиграть битву с ними, остаться победителем, перехитрив их и заставив соблюдать наши требования. На самом деле вопрос, конечно же, иной: действительно ли мы рассматриваем наших отпрысков как противников, которых нужно победить. Спрашивая, почему детско-родительские отношения так часто выливаются в конфронтацию, мы должны понимать, что это еще один симптом высококонкурентного общества. Активнее всего стремятся контролировать юное поколение, а также наносят им больше всего вреда именно те матери и отцы, которые жаждут непременно выиграть.

Суровое обращение с ребенком подразумевает, что мы не принимаем во внимание его возможности и не рассматриваем его как личность, обладающую собственным мнением. Но что еще важнее, родители, полагающиеся на традиционную дисциплину, обычно склонны переоценивать возможности детей. Такие взрослые не понимают — или попросту игнорируют — то, что от малышей до определенного возраста просто нельзя ожидать аккуратности за столом или соблюдения тишины в общественном месте. Крохи еще не обладают навыками, в силу которых разумно призывать их к ответственности за свое поведение, как мы поступаем со своими ровесниками или даже подростками.

Исследования подтверждают, что родители, которые «приписывают преувеличенную компетентность и ответственность плохо ведущим себя детям», чаще разочаровываются в них, отчитывают их и наказывают. Они испытывают досаду, когда видят поведение, представляющееся им неправильным, и, по сути, наказывают малышей за то, что они маленькие. Иногда на это просто невозможно смотреть. Напротив, мамы и папы, которые понимают пределы возможностей ребенка, связанные с его развитием, обычно предпочитают в ответ на те же действия «спокойное объяснение и вразумление»[130]. Они знают, что их работа — наставлять и, до определенной степени, просто быть терпеливыми.

Родители, которые ругают своих детей и прибегают к мерам принуждения, делают это отчасти потому, что питают неоправданно высокие ожидания в отношении их поведения. Столь же нереалистичные ожидания иногда возникают в интеллектуальной сфере. Если папа, например, требует, чтобы пятилетний ребенок писал без ошибок, это свидетельствует о его неспособности понимать: дети овладевают языком постепенно, проходя вполне определенные этапы. Кроме того, это превращает обучение письму в неприятный опыт. В целом многие взрослые, гордящиеся «высокими стандартами» в отношении своих чад, на самом деле просто ожидают от них слишком многого. И когда их ожидания не оправдываются, усугубляют положение, прибегая к различным контролирующим приемам.

Согласно исследованию, чем больше люди хотят, чтобы дети подчинялись традиционным правилам и авторитетам (в противоположность умению думать самостоятельно), тем больше вероятность того, что в их методы воспитания войдут телесные наказания. США часто называют страной, где люди высоко, порой даже чрезмерно ценят уверенность в себе и способность идти своим путем. Но и здесь существуют отдельные личности и субкультуры, продолжающие превозносить послушание. Чем больше это верно в той или иной семье, тем больше родители будут ограничивать своих отпрысков и обращаться к строгой дисциплине[131].

Многие считают: когда любой человек, даже малыш, делает что-то плохое, с ним в ответ тоже должно случиться что-то нехорошее. «Идея заставить преступника страдать из-за содеянного восходит к практике кровной мести, принятой у первобытных народов»[132]. Кроме того, это связано с экономической моделью человеческого взаимодействия, вынуждающей нас считать, будто все нужно заслужить, в том числе любовь (см. выше). Неважно, работает ли наказание, разъясняет ли оно желаемый урок, оказывает ли конструктивное влияние на формирование ценностей ребенка или его поведение. Многие родители продолжают использовать его, потому что считают это моральным долгом. В нашей культуре придется активно плыть против течения, если вы решите реагировать на плохое поведение детей каким-то другим образом.

Однозначной связи между религиозными убеждениями и воспитательной философией не существует. Приверженцы разных конфессий и совершенно неверующие люди могут придерживаться одинаковых взглядов на воспитание. Вместе с тем не вызывает сомнений, что авторитарный подход пустил глубокие корни в некоторых религиях. Как сказал один специалист, «сломать волю ребенка — главная задача, которую внушали родителям поколения проповедников, черпавшие свои дисциплинарные аргументы в Библии и убежденные, что проявление собственного характера — зло и грех»[133]. Эта идеология, тесно связанная с отрицательным взглядом на человеческую природу в целом, просуществовала со времен первых американских колонистов вплоть до современных трудов Джеймса Добсона[134] и других фундаменталистов. Иногда слово любовь используют, чтобы оправдать мрачный процесс принуждения ребенка к капитуляции[135].

Кроме того, хотя многие приравнивают идею безусловной любви к некоторым аспектам своей веры, опираясь на священные книги христианства и иудаизма, нетрудно доказать, что Бог в этих религиях предлагает в высшей степени условную любовь. И Ветхий, и Новый Завет неоднократно обещают роскошное вознаграждение тем, кто демонстрирует надлежащее благоговение, и чудовищное наказание тем, кто этого не делает. Бог любит вас тогда и только тогда, когда вы любите Его — и, в некоторых случаях, если удовлетворяете ряду дополнительных критериев. Делайте то, что вам сказали, и станете богатыми, и увидите, как гибнут ваши враги. Отступитесь — и на вас обрушатся всевозможные кары, которые Библия описывает с почти садистскими подробностями[136]. Кроме того, с точки зрения некоторых верующих, гораздо более значительные награды или наказания ждут нас после смерти. Таким образом, односторонняя связь определенных религиозных традиций с условным и контролирующим воспитанием все-таки есть.

Если бы мне нужно было выделить одну систему убеждений, более всего влияющую на использование сомнительных воспитательных методик, скорее всего, это было бы предположение, что существует всего два способа растить детей. Вы можете делать это или вы можете делать то, и, поскольку один из вариантов кажется явно непривлекательным, вам остается другой (неизбежно включающий в себя какую-то разновидность контроля).

Самая популярная ложная дихотомия звучит следующим образом: «С детьми нужно занимать жесткую позицию и не позволять им делать все, что хочется». По сути, традиционную дисциплину противопоставляют вседозволенности. Либо я наказываю своего ребенка, либо ему сходит с рук все, что бы тот ни натворил. Либо я занимаю жесткую позицию, либо вообще ни в чем его не ограничиваю. Когда дети делают что-то неприемлемое, большинство из нас чувствуют необходимость предпринять какие-то меры, не сидеть сложа руки. И если наш репертуар ограничен наказанием, мы по умолчанию прибегаем именно к нему.

Как ни парадоксально, попустительство и наказание на самом деле не так уж далеки друг от друга. У них есть общая черта: они не дают ни капли продуктивного, уважительного взрослого руководства, в котором нуждаются дети. Неудивительно, что многие родители применяют наказания и попустительский подход по очереди. После того как один из этих вариантов приводит к катастрофе, они резко переключаются на другой. Как призналась одна мама: «Я разрешаю детям все, пока мое терпение не лопается, — тогда я становлюсь настолько авторитарной, что самой противно»[137]. В других семьях каждый родитель выбирает одну из двух ролей. Один становится сторонником строгой дисциплины, другой придерживается попустительства — как будто две ущербные стратегии каким-то образом могут дать в сумме продуктивный подход.

Имеющиеся данные не доказывают, что наказание лучше попустительства[138]. Но нам не нужно выбирать один или другой подход, потому что есть и другие возможности. Если нам некомфортно при ледяном холоде, это не значит, что мы должны терпеть обжигающую жару. То же относится, кстати, и к другому искусственному выбору: «Вместо того чтобы наказывать (или ругать) детей, когда они плохо себя ведут, попробуйте награждать (или хвалить) их, когда они ведут себя хорошо». Проблема в том, что награды и наказания в действительности две стороны одной монеты… и на эту монету вы вряд ли много купите. К счастью, у обеих разновидностей манипуляции (кнута и пряника) есть альтернативы.

Теоретически было бы лучше выбирать один из трех, а не из двух вариантов, но и здесь нужно проявлять осторожность. Нередко авторы книг о воспитании пытаются сделать свои взгляды более привлекательными, позиционируя определенный подход как «разумную середину» между двумя крайностями. Своего рода гамбит Златовласки: одни методы слишком это, другие методы слишком то, и только мой метод самый правильный. «Это», как правило, исключительная строгость, подход, основанный на применении силы, а «то» — разные виды попустительства и вседозволенности.

Если говорить абстрактно, многие согласятся, что лучше выбрать нечто среднее между этими крайностями, и в некоторых вопросах я действительно рекомендую «третий путь». Но мы никогда не должны соглашаться на предложение только потому, что оно расположено между двумя карикатурными альтернативами. Некоторые авторы с самого начала строят вопрос на сомнительной предпосылке, например: «Сколько контроля нужно нашим детям?» Выберите один вариант ответа: а) нужен постоянный контроль вплоть до мелочей, б) контроль вообще не нужен, в) идеальный контроль — подробности в запатентованной авторской программе из пяти пунктов. Вместо того чтобы сделать очевидный выбор, давайте спросим, корректно ли сформулирована задача, и рассмотрим альтернативы идее контроля в целом.

По существу, «разумная середина» может оказаться не такой уж разумной. Одним из примеров может служить схема психолога Дианы Баумринд, принятая множеством теоретиков и практиков в этой области. Она описывает воспитание детей следующим образом: на одном полюсе «авторитарный» подход, на другом «попустительский», а между ними «авторитетный» (читай: единственно верный). В действительности ее излюбленный метод, якобы сочетающий твердость и заботу, на самом деле довольно традиционный и контролирующий, пусть и меньше, чем первый вариант. Внимательное изучение исследований Баумринд рождает много вопросов к ее рекомендациям, в частности к продвигаемой идее «твердого контроля»[139].

Таким образом, мы можем согласиться принять тот или иной подход только потому, что к этому подводит постановка вопроса в дискуссии о воспитании. И именно потому, что мы считаем, будто отказ от одного или двух предложенных вариантов обязывает согласиться на предложенную альтернативу. Осознать, что существует множество способов воспитания детей, и поставить под сомнение обоснованность других идеологий — значит получить свободу и возможность изучать новые направления, которые могут в конечном счете оказаться намного более осмысленными, чем общепринятое мнение.

Родители учили нас быть родителями, на своем примере показывая, как разговаривать и обращаться с ребенком. Но влияние пережитого в семье опыта на то, какими матерями и отцами стали мы сами, не ограничивается конкретными воспитательными методиками, которые мы снова пускаем в оборот. Воспитание не просто навык, который можно приобрести, как умение готовить или столярничать; участвующие в этом процессе психологические силы делают вопрос гораздо сложнее. И многие из этих сил могут действовать даже без нашего ведома.

Откровенно говоря, я не решаюсь углубляться в эти вопросы, поскольку подобные дискуссии пестрят вполне серьезными отсылками к «внутреннему ребенку», от которых у меня нервно дергается глаз. Но не вижу, как можно этого избежать. Бессмысленно говорить о том, что не дает вам быть более хорошим родителем, не обдумав, как полученное воспитание сформировало архитектуру вашей личности. От этого зависит не только то, что вы делаете со своими детьми, но и то, чего не делаете. Это показывает, как вы делите обязанности со вторым родителем, одинаково или по-разному относитесь к мальчикам и девочкам. Это помогает определить, выражает ли ваше повседневное поведение базовое уважение или неуважение к детям. Это влияет на то, что вас раздражает и огорчает и каким образом вы выражаете эти чувства.

Конечно, замысловатые психологические толкования не всегда необходимы, чтобы объяснить, почему мы как родители делаем неудачный выбор. Иногда мы теряем терпение просто потому, что дети требуют слишком многого: они бывают шумными, неряшливыми, эгоцентричными. Как я уже отмечал в начале, воспитание подрастающего поколения — занятие не для слабаков, и есть дети, растить которых сложнее, чем других. Тем не менее того, что этот ребенок доставляет немало хлопот, совершенно недостаточно для оправдания методов лишения любви или других инструментов контроля. Немалое количество исследований показывает, что основные стили воспитания у людей «формируются еще до того, как [они] приобретают непосредственный опыт взаимодействия с собственными детьми». Эти стили глубоко укоренены в опыте, который они получили давным-давно[140].

Недавно один читатель оставил на моем сайте сообщение, в котором говорилось: «Я словно посторонний, ставший неожиданным свидетелем крушения поезда, наблюдаю, как мои друзья используют те же воспитательные приемы, которые ранили их самих в детстве. Не самое приятное зрелище». И я бы добавил, не самая простая задача — определить, почему так происходит. Люди, о которых он говорит, по-видимому, не просто так сознательно приняли решение сделать своих детей такими же несчастными, какими были они сами. Что-то другое должно объяснять это повторение. Что-то обязано растолковать странный, нелогичный, даже трагический факт, что многие взрослые, весьма критически относящиеся к своим родителям, тем не менее создают семью, пугающе похожую на ту, из которой они сбежали. (Или ту, из которой думали, что сбежали.)

Одно объяснение предложила психоаналитик Алис Миллер: «Многие воспроизводят жестокие поступки и отношения, которым были подвергнуты в детстве, чтобы иметь возможность и дальше идеализировать своих родителей»[141]. Согласно ее основному постулату, в нас живет мощная бессознательная потребность верить: все, что делали наши мамы и папы, было для нашего блага и во имя любви. Слишком угрожающей кажется даже тень мысли, что взрослые могли быть не вполне благонамеренными — или компетентными. И чтобы уничтожить любые сомнения, мы делаем со своими детьми то же самое, что наши родители делали с нами.

Другое объяснение этого вопроса предложил Джон Боулби, британский психиатр, благодаря которому в психологии появилось новое направление — теория привязанности. Он утверждал: если вы не испытали на себе эмпатическое воспитание, трудно самому стать таким родителем. То же можно сказать о безусловной любви: если вы ее не получали, не сможете и дать. Люди, которых в детстве принимали лишь условно, аналогично принимают других (в том числе собственных детей). У нас есть доказательства, что это действительно так (см. выше). Воспитанные таким образом родители привыкли воспринимать любовь как дефицитный товар, который выдается порциями по расписанию. Oни считают, что их дети, как когда-то они сами, должны находиться под строгим контролем.

Если ваши основные эмоциональные потребности не были удовлетворены, они никуда не исчезают, даже когда вы становитесь старше. Вы по-прежнему пытаетесь удовлетворить их, часто изощренными косвенными способами. Эти усилия требуют утомительного, почти постоянного внимания к себе в попытках доказать, что вы на самом деле умные, привлекательные и заслуживаете любви. Более того, в такой ситуации вы становитесь эмоционально недоступными для всех, кто нуждается в вашем внимании, в частности своих детей. Вы слишком заняты попытками дополучить то, чего вам не хватает. Как показали два канадских исследователя, родители, думающие в основном о собственных потребностях и целях, как правило, меньше принимают юное поколение и более склонны наказывать и контролировать, чем отцы и матери, которые больше заботятся о потребностях своих отпрысков или семье в целом. Взрослые, которые привыкли ставить свои потребности на первое место, также более склонны считать, что плохое поведение их детей умышленно и обусловлено особенностями их характера и личности, а не следствие определенной ситуации[142].

В итоге дети легко оказываются в положении, при котором считают своей обязанностью поддерживать благополучие родителей, подбадривать их, помогать им чувствовать себя компетентными. Иногда отпрыска тонко поощряют обеспечить старшим то, чего он не может получить от своего партнера (или даже от самого себя), как бы стать товарищем взрослому. Ребенка могут назначить на роль друга или даже родителя своего родителя. Нередко все это происходит неосознанно для всех участников процесса. Но удается чаду выяснить, как соответствовать желаниям старших, или нет, его развитие может быть нарушено, поскольку на главное место выходят потребности взрослого.

Сложив все чувства, убеждения и примеры поведения, которые оказывают на нас влияние — личные и общественные, сознательные и бессознательные, — мы обнаружим, что отчасти они влияют и на воспитательные принципы, заставляя нас бояться. У одних людей страхи более сильные и менее рациональные, чем у других, но все они могут объяснить, почему с детьми обращаются так, как я описывал.

Откровенно говоря, меня бы обеспокоил новоиспеченный родитель, совсем не испытывающий тревоги при мысли о том, что его ждет. Мы с женой хорошо помним тот момент, когда прилив адреналина сменился чем-то подозрительно похожим на панику: мы стояли за воротами клиники (врачи решили, что мы пробыли там достаточно долго), покачивая автокресло с дремлющим новорожденным, смотрели на малыша в свете автомобильных фар, как пресловутые олени, и думали: «Здесь явно какая-то ошибка. Мы не знаем, что делать с этой штукой дальше». (Нам стало бы еще хуже, если бы мы осознали, что несем домой не просто младенца, но и будущего трехлетнего, восьмилетнего и четырнадцатилетнего ребенка.)

Никто не планирует быть плохим родителем. Все мы любим своих детей и больше всего на свете хотим, чтобы они были счастливы и в безопасности. Но иногда чувствуем себя беспомощными и дезориентированными; испытываем досаду, когда все идет не так; тайно (или не слишком) сомневаемся, способны ли исполнить свой родительский долг. Страх и растерянность могут увести нас в разные стороны, но они одинаково проблематичны. Подверженный им родитель может жадно хвататься за плохие советы, если они выглядят обнадеживающе. («Я совершенно не знаю, что делать, поэтому послушаю свекровь — она так уверенно рассуждает о том, что ребенка нужно оставить и дать выплакаться» или «Я просто соглашусь с этим специалистом: он советует давать ребенку золотую звездочку каждый раз, когда тот выполняет мои просьбы».)

Страх перед некомпетентностью[143] заставляет одних родителей соглашаться со всеми детскими желаниями, что, конечно, сильно отличается от удовлетворения их потребностей и совместного решения проблем. Другие мамы и папы гиперкомпенсируют собственные сомнения, делая вид, что абсолютно уверены в себе и держат все под контролем. Через некоторое время они так привыкают к роли решительного командира и неизменно авторитетного Родителя с большой буквы, что забывают: это всего лишь роль. И уж тем более не помнят, почему им пришлось ее примерить. Такие взрослые устанавливают для детей жесткие правила, не склонны отвечать на вопросы и идти на уступки, словно пытаясь убедить всех вокруг, в том числе себя, будто они действительно знают, что делают.

Когда-то каждый из нас был совершенно беззащитным и зависел от другого человека. На бессознательном уровне некоторые боятся, что тонкий налет взрослой жизни вдруг бесследно исчезнет, время обратится вспять и они снова станут бесправными. Они борются с этим страхом, делая вид, что как взрослые они неуязвимы. Не иметь границ слишком страшно, поэтому они должны быть уверены, что всегда и все держат под контролем.

Увы, это легко может превратиться в стремление контролировать других, быть всегда первым и чувствовать себя триумфатором, рассматривать разногласия даже со своими детьми как сражения, в которых необходимо победить. Они опасаются, что, отступив хоть на пядь, изменив свое мнение, признав неправоту, отказавшись от жесткой позиции, они потеряют все.

Это особенно верно в отношении людей, выросших в традиционных семьях, где слово родителя — закон. Подобный опыт заставляет детей «понять, что в конфликтных ситуациях никто не собирается реагировать на их потребности и желания», как выразились два исследователя. Порожденное этим чувство бессилия никогда до конца не покидает человека, и спустя годы он может попытаться получить определенную степень управления, ограничивая собственных детей[144]. Поэтому, как ни парадоксально, именно родители, «считающие, что им не хватает власти, чаще используют тактику принуждения и контроля»[145].

Жизнь некоторых людей выстроена вокруг необходимости выглядеть и вести себя внушительно — это помогает приглушить страх оказаться от кого-то зависимым. Их стремление к контролю не ограничивается детьми. Они чувствуют, что обязаны продемонстрировать свое превосходство и над другими взрослыми. Однако с младшими это делать легче и более социально приемлемо. Норман Кунц[146], который проводит семинары по инклюзивному образованию и непринудительным методам воспитания, замечает: «То, что мы называем проблемами с поведением, на самом деле нередко оказывается ситуацией оправданного конфликта. Просто мы так называем это, потому что у нас больше власти», чем у детей[147]. (О своем [своей] супруге вы вряд ли скажете, что у него [нее] проблемы с поведением.)

Исследования показывают, что такие родители особенно часто «считают себя жертвами детской недоброжелательности и злонамеренности». Но что возникает первым: поведение или убеждение? Возможно, считая себя жертвой или рассуждая, как ребенок «манипулирует» нами, «мы пытаемся оправдать свою негативную реакцию и ищем такие же отрицательные мотивы в поведении своего чада»[148].

Даже родители, никоим образом не склонные притеснять детей, иногда поддаются побуждению установить контроль и страху его утратить. Многих застает врасплох момент, когда ребенок меняется — словно кто-то пробрался ночью в дом и подменил наше беспомощное дитя подросшим малышом, имеющим собственное мнение. Вчерашний очаровательный младенец теперь имеет силу духа отстаивать свои намерения и выступать против требований взрослых. Сможем ли мы отказаться от попыток перебороть его? Сумеем ли перейти от заботы о ребенке к взаимодействию с ребенком? Это испытание проходят не все. (Мы снова подвергаемся такой проверке примерно через десять лет, когда его потребность к самостоятельности снова вырывается на поверхность — и нам еще труднее добиться послушания от того, кто стал старше, сообразительнее и на порядок меньше от нас зависит.)

Страхи часто заставляют нас проявлять упрямство, что оказывается большой ошибкой. Однажды вечером трехлетний сын упорно делал вид, что вообще не слышит моих неоднократных просьб заканчивать игру и раздеваться. Время шло, и я дал ему выбор: или он снимет рубашку сам, или это сделаю я. Он снова не отреагировал, поэтому я снял с сына рубашку и понес его в спальню. Он громко и безутешно заплакал, причитая, что хотел сделать это сам. Я напомнил ему (мягко и, как мне казалось, довольно разумно), что у него была такая возможность, однако он ею не воспользовался. Но он плакал. Ему было три года, и я разговаривал сам с собой.

Потом он захотел вернуться вниз, чтобы я снова надел на него рубашку, а он самостоятельно снял бы ее. «Нет, — ответил я, — уже слишком поздно». Я смотрел на десять минут вперед, думая об одежде, которую еще предстояло снять, и об остывающей ванне. Но он был не готов смотреть в будущее или двигаться туда. Мы зашли в тупик — пока я не понял, что веду себя так же иррационально, как он. Мое настойчивое стремление сделать все по-своему не только делало обоих несчастными, но и отнимало у нас время. Поэтому мы сделали так, как хотел он: спустились, надели рубашку, он снял ее, мы поднялись наверх, и он залез в ванну. Но в результате моего нежелания отказаться от контроля прошли еще час или два, прежде чем он снова начал улыбаться и наши отношения восстановились.

Некоторые родители живут в страхе, что другие люди (не только друзья и родственники, но и безымянный вездесущий судья, известный как «они») подумают об их детях, а следовательно, об их воспитательных успехах. Этот страх особенно обессиливает, когда его сопровождают два других, упомянутых выше. Но даже относительно спокойные мамы и папы иногда испытывают дискомфорт при мысли, что кто-то где-то может подумать: «Боже, эта мамаша совсем не соображает, что делает. Вы только посмотрите на ее детей!»

Подумайте, как часто наше обращение с детьми продиктовано беспокойством, как это воспримут другие. Взрослый дает что-то нашему ребенку, и мы откликаемся: «Скажи спасибо», — демонстративно обращаясь к малышу, даже если он пока явно не способен ничего сказать или слишком мал, чтобы научиться на нашем примере. На самом деле мы обращаемся к взрослому, давая понять, что мы знаем вежливый ответ, а также правильно воспитываем своего ребенка.

Как я уже говорил, в нашей культуре принято винить родителей, когда они слишком мало, а не слишком много контролируют детей, и хвалить последних за «хорошее поведение», а не за то, что они, например, любознательны. Именно поэтому, объединяя родительский страх осуждения с потенциальным объектом этого осуждения, вы получаете ничуть не удивительный факт: на публике мы нередко принуждаем и изо всех сил контролируем своих детей[149]. Как со многими другими страхами, это превращается в самосбывающееся пророчество: одергивая детей из опасения, что подумают другие люди, мы получаем еще больше того самого поведения, которое хотели от всех скрыть.

Все заботливые родители беспокоятся о своих детях, особенно когда в газетах полно леденящих душу историй о том, какие плохие вещи случаются с хорошими людьми. Пока я не стал родителем, не понимал, как трудно определить, когда эти опасения уместны, а когда преувеличены и когда наша реакция выходит за грань, отделяющую разумную предосторожность от душной гиперопеки.

И все же ясно, что некоторые родители рационализируют нецелесообразный контроль, объясняя это тем, что иначе с детьми произойдет нечто ужасное. Я говорю не о тех случаях, когда взрослые присматривают за ребенком, имеют представление о том, что происходит в его жизни, и устанавливают соответствующие его возрасту ограничения. Все это, несомненно, имеет смысл. Я говорю о разновидности контроля, описанной в главе 3, когда старший ради защиты младшего дает ему слишком мало возможностей принимать самостоятельные решения. (Еще хуже, когда мы чрезмерно контролируем детей, потому что боимся за сохранность вещей, то есть собственности.) Это сказывается на уверенности ребенка в себе, а также на его отношениях с нами.

Не только стремление избавиться от бесконечной возни с подгузниками заставляет некоторых родителей как можно скорее приучать ребенка к горшку, и не только желание познакомить детей с чудесами литературы заставляет их настойчиво учить буквы с дошкольниками. Я видел, как люди призывают детей, недавно начавших ходить, делать это постоянно, ругают их за ползание, настаивают, что они прямо сейчас способны самостоятельно подняться по лестнице. Я видел, как малышам дают в руки вилку и велят «есть как большой мальчик».

Представления о том, что раньше всегда значит лучше, связаны со страхом опоздать. Эта фобия, в свою очередь, отражает убеждение, что с детьми не нужно «нянчиться». Есть время отлучать ребенка от груди, приучать его к горшку, учить его ходить, говорить и делать все самостоятельно. Когда дети начинают вести себя как маленькие, родители беспокоятся. Но почему? Мой друг в таких случаях любит напоминать о долгосрочной перспективе и задавать риторический вопрос: «Неужели вы думаете, что он все так же будет ползать (или носить подгузники), когда пойдет в среднюю школу? Куда вы спешите?» (И если уж речь зашла о школе: когда в последний раз вы слышали, чтобы родители подростков побуждали своих детей расти быстрее — чаще пользоваться косметикой, ходить на вечеринки без присмотра взрослых, повышать сексуальную активность или торопиться получить водительские права?)

Чаще других смиряются с медленным темпом развития событий родители детей с отклонениями. Им пришлось встретиться с худшими опасениями и преодолеть их. Но фокус в том, что родителям всех детей не мешало бы расслабиться и позволить им развиваться в собственном темпе. Одно дело, когда вы слишком устали, чтобы нести на руках своего четырехлетнего ребенка, и совсем другое, когда вы отказываетесь это делать из опасения, что детей в таком возрасте просто не положено брать на руки. В более общем плане — будто они всегда должны делать то, что уже умеют.

В последнее время моя девятилетняя дочь с большим удовольствием смотрит телепередачи для малышей. Сначала меня это тревожило. Но потом я понял несколько вещей. Во-первых, она получает более чем достаточно интеллектуальной стимуляции в течение дня и вполне заслуживает небольшого незатейливого развлечения. (Если взрослые, чтобы расслабиться, могут включить глупую комедию или почитать триллер в мягкой обложке, почему ученица четвертого класса не может с той же целью посмотреть передачу для дошкольников?) Во-вторых, когда я посмотрел вместе с ней эти передачи, понял, что на самом деле она пользуется имеющимися навыками, чтобы прогнозировать развитие сюжета, критиковать противоречия, рассматривать альтернативные варианты действий персонажей, а также разбираться в технических приемах, которые создают различные иллюзии[150]. В-третьих, и это самое главное, просмотр телепередачи (или чтение книги) «ниже своего уровня» не делает ее глупее. Настоящая опасность — вынуждать ее расти быстрее.

Страх нянчиться — близкий родственник опасений, что наши дети окажутся на обочине, отстанут от других. Именно поэтому так популярны вредные и насаждающие тревожность книги с названиями вроде «Что должен знать и уметь ваш ребенок в возрасте двух дней». Всякий раз, когда я вижу, как родители посматривают на других детей в комнате, чтобы оценить, кто и что уже умеет делать, вспоминаю братьев и сестер, которые, получив десерт, сразу заглядывают друг другу в тарелки, чтобы убедиться: другому не положили больше. Импульсивное желание сравнивать отражает страх, взращенный помешанным на конкуренции обществом, что чужие дети обойдут наших. Люди, ведущие себя так, будто детство — это гонка, неизменно оказывают непродуктивное давление на своих малышей.

Беспокойство о том, что наши дети отстанут от сверстников, приводит к нездоровой гонке за успехом, а страх перед попустительством провоцирует контроль. Как я уже отмечал, не попустительство само по себе, а его фобия вызывает в нашей культуре самые серьезные проблемы. Это ощущение нередко подогревают книги о воспитании, как однажды заметил Томас Гордон: «Во-первых, они ошибочно выставляют попустительство источником всех бед. Во-вторых, пугают родителей, заставляя верить, будто единственный способ решить проблему — жестко взять власть в свои руки, то есть быть строгим, устанавливать правила и энергично проводить их в жизнь, обозначить четкие границы, прибегать к телесным наказаниям и требовать послушания»[151].

Эмпирическая связь между предположениями и страхами, с одной стороны, и методами воспитания, с другой, была надежно установлена. Например, матери, которые считают, что младенцев можно избаловать избытком любви, действительно обеспечивают им менее поддерживающие условия[152]. Но и со взрослыми детьми мы вряд ли сможем подсчитать ущерб, нанесенный авторитарным воспитанием или строго условным принятием, которые существуют только потому, что родители слишком боятся всего остального и считают это попустительством. Освободить людей от этого опасения — важный шаг, чтобы помочь им стать теми любящими родителями, какими они способны быть.

Безусловное принятие желательно, но возможно ли? Прежде чем ответить на этот важнейший вопрос, давайте разберемся, о чем мы говорим. Проблема не в том, могут ли люди принять без оговорок себя, то есть обладает ли кто-нибудь по-настоящему безусловной самооценкой. (См. п. [51]) Скорее, мы хотим знать, реально ли принимать и любить наших детей такими, как есть, без всяких условий.

Я думаю, ответ на этот вопрос — бесспорное «да». Многие родители это чувствуют. Но можно ли изо дня в день вести себя с детьми так, чтобы они никогда не сомневались в нашей любви? Все-таки время от времени приходится расстраивать их отказами. Иногда мы теряем терпение и можем даже разозлиться. А детям часто трудно отличить настоящие глубокие чувства людей от мимолетных настроений. Таким образом, можем ли мы гарантировать, что они всегда будут ощущать себя безоговорочно любимыми?

Вероятно, нет. Но мы должны стремиться подойти как можно ближе к этому идеалу. В конце концов, совершенное счастье — такая же недостижимая цель; оно, как выразился писатель, есть воображаемое состояние, которое взрослые обычно приписывают детям, и наоборот. Но это не мешает (и не должно мешать) людям пытаться стать счастливее[168]. Это же касается доброты, мудрости и других качеств, не имеющих идеального воплощения.

Тот факт, что очень многие родители принимают своих детей только при соблюдении неких условий, не делает эту практику менее деструктивной или более приемлемой. И помните: мы говорим не о том, что ребенка нужно безудержно баловать или, наоборот, занимать в воспитании позицию невмешательства. Безусловные родители играют активную роль в жизни своих детей, защищают их и учат отличать хорошее от плохого. Одним словом, вопрос не в том, должны ли мы пытаться стать более похожими на безусловных родителей. Нет сомнений и в том, можем ли это сделать. Даже если никогда не достигнем идеала, это не значит, что не можем пытаться стать лучше, чем сейчас. Можем и должны. Вопрос — как.

Первый шаг — просто помнить о принципах безусловного воспитания. Чем больше мы думаем об этих принципах и задаемся вопросом, можно ли интерпретировать наши слова и поступки как проявление условного принятия (и если да, то почему), тем больше вероятность, что изменим свое поведение. Представьте родителя, который говорит: «Мы пытаемся понять, что делать с сыном, который прокричал какое-то ругательство и захлопнул дверь, когда я попросил его навести порядок в комнате. Должны ли мы дать ему несколько минут, чтобы он успокоился? Насколько твердо нужно себя вести? Я никогда не задумывался об этом раньше, но теперь спрашиваю себя: может быть, то, что мы планировали сделать, заставит его почувствовать, что мы не любим его, когда он злится?» Даже просто учитывать такую возможность — уже шаг в правильном направлении, независимо от того, как этот взрослый в конце концов решит возникшую проблему.

Далее, мы должны завести привычку задавать себе необычный вопрос: «Если бы замечание, которое я только что сделал моему ребенку, услышал я сам — или если бы со мной поступили так, как я с ребенком, — почувствовал бы я, что меня безоговорочно любят?» Совершить эту мысленную перестановку не так уж сложно, но, если выполнять это регулярно, результат может оказаться революционным, ни много ни мало.

Поняв, что ответ на этот вопрос явно «нет», мы будем обескуражены. Возможно, мы придем к выводу, что не должны больше так делать. Нам захочется извиниться. Но если не станем задавать этот вопрос, то так и будем оправдывать все свои действия. Некоторые родители, поняв, что их слова и поступки негативно влияют на детей, могут даже убедить себя, что ребенок просто слишком чувствительный. Но когда мы задумаемся: «Что бы я почувствовал на его месте?» — позволить себе уйти от ответа станет намного труднее.

Как только ребенок рождается, наступает время задуматься о воспитательном стиле, в частности о том, как мы реагируем, когда дела идут не слишком гладко. Будем ли стараться, чтобы ребенок чувствовал себя любимым и принятым, даже если он постоянно плачет, или немедленно пачкает только что надетый подгузник, или плохо спит по ночам? Некоторые родители очень быстро превращаются в «мам и пап для хорошей погоды», то есть поддерживают малышей и внимательно относятся к ним, только когда легко. Но безусловная любовь важнее всего именно в те моменты, когда с детьми трудно.

Становясь старше, дети начинают по-новому испытывать наше терпение. Нужно ли перечислять? Они ругаются. Плохо ведут себя. Делают именно то, что им секунду назад запретили, что особенно раздражает взрослых, которые в силу собственных психологических трудностей настаивают на абсолютном послушании. Они явно предпочитают одного родителя другому, что отнюдь не добавляет к ним симпатии, особенно если мы оказываемся тем другим. Они выясняют, где наши слабые места, и пользуются этим в своих интересах. И при всем этом мы должны не только по-прежнему принимать их, но и показывать, что принимаем.

Другими словами, мы каким-то образом должны сообщить, что любим их, даже когда не в восторге от их поступков. И хотя этот совет легкомысленно раздают направо и налево, проблема в том, что даже взрослому, не говоря уже о ребенке, нередко трудно понять его смысл. «Мы принимаем тебя, но не то, что ты делаешь», — звучит особенно неубедительно, если поступки ребенка крайне редко вызывают у нас положительный отклик. «Что это за призрачный “я”, которого вы, по вашим словам, любите, — спрашивает себя ребенок, — когда все, что я слышу, — это неодобрение?» Как отметил Томас Гордон, «родители, которые считают неприемлемым очень многое в поведении и речи своих детей, неизбежно взращивают в них глубокую уверенность в собственной неполноценности»[169]. И здесь ничего не изменится только потому, что мамы и папы будут успокаивающе повторять: «Мы любим тебя, милый, — и просто терпеть не можем почти все, что ты делаешь».

Как минимум необходимо понимать, что поддержка на словах не дает вам права наказывать или иными способами контролировать ребенка. Вмешиваться и работать над ребенком по-прежнему плохо, и такие поступки свидетельствуют об условном принятии, даже если мы периодически произносим какие-то магические слова.

Итак, что делать, когда дети совершают тревожные или неприемлемые поступки? Даже когда мы не одобряем то, что они вытворяют, и хотим, чтобы они об этом знали, наша реакция не должна противоречить общей картине. Мы обязаны убедиться, что они чувствуют себя любимыми и достойными любви. Наша цель — не скатиться к условному воспитанию. Вот как это сделать.

Прикусите язык и проглотите все ваши возражения. Начнем с того, что часто повторяющаяся отрицательная реакция контрпродуктивна. Если дети чувствуют, что нам невозможно угодить, они просто перестают пытаться. Если же мы тщательно выбираем случаи, когда нужно возразить или запретить, наше «нет» становится намного более веским (см. выше). Но самое главное, чрезмерная критика и постоянное неодобрение легко заставят ребенка чувствовать себя никчемным.

Сосредоточьтесь на конкретном недостатке конкретного действия («Твой голос звучал очень недобро, когда ты сейчас разговаривал с сестрой») и не делайте обобщений, подразумевающих, что с ребенком в принципе что-то не так («Ты грубо разговариваешь с людьми»).

Важно не только, как часто вы отрицательно реагировали, но и насколько негативной была ваша реакция. Будьте как можно более мягкими, убедитесь, что ребенок понял, что вы хотите ему сказать. Капля эмоций может произвести сильное впечатление — эффект наших слов возрастает благодаря авторитету, которым мы обладаем как родители. Даже когда дети как будто не слышат нас, они впитывают негативные реакции и бывают более глубоко затронуты ими, чем показывают. В сущности, мы можем повлиять на них намного сильнее, именно когда не придерживаемся авторитарного подхода. Следите не только за тем, что вы говорите, но и за языком тела, выражением лица, тоном голоса. Они могут показать больше неодобрения и меньше безусловной любви, чем вы рассчитываете.

Образно говоря, имеет смысл не только уменьшить громкость, но и переключиться на другую станцию. Когда дети ведут себя безответственно, агрессивно или надоедливо, постарайтесь увидеть в этом воспитательный момент. Вместо: «Да что с тобой? Разве я не сказал, чтобы ты этого не делал?!» — или, если уж на то пошло, вместо: «Ты разочаровываешь меня, когда так поступаешь», — постарайтесь помочь ребенку увидеть последствия его действий, как они могут обидеть других людей или сделать их жизнь более трудной.

В подробных негативных оценках нет необходимости. Достаточно просто указать на то, что мы видим («У Джереми был довольно грустный вид, когда ты ему это сказал»), и задать вопрос («В следующий раз, когда будешь расстроен, что ты мог бы сделать вместо того, чтобы толкаться?»). Конечно, это не гарантирует успеха, но заметно повышает шансы, что ребенок проявит стремление к более разумным действиям. Возможности увеличатся, если вы предложите ему подумать, как исправить ситуацию — восстановить, починить, заменить, навести порядок или извиниться, смотря по обстоятельствам.

Нам нужно совершать меньше поступков, подразумевающих условное принятие. Кроме того, важно количество действий, основанных на безусловном принятии. Первый вопрос настолько очевиден, что многие из нас никогда им не задавались: какое обычно у меня настроение, когда я со своими детьми? Конечно, есть люди, чьи солнечные улыбки не тускнеют, что бы ни случилось, и для них такой проблемы просто нет. Они могут провести целый день в доме, полном шумных детей, и по-прежнему терпеливо отвечать на все вопросы и спокойно откликаться на бесконечные требования. Но как насчет всех остальных, кто смотрит на таких неизменно счастливых родителей со смесью зависти и недоверия? Мы не можем усилием воли заставить себя стать более жизнерадостными или терпеливыми. Однако в силах, и должны постараться, быть с детьми как можно более позитивными.

Но вместо того чтобы рассматривать разницу в темпераменте или способностях как нечто неизменное — одни люди рождаются такими, а другие этакими, — думаю, полезнее осознать, что каждому приходится прилагать свое количество усилий, чтобы получить сходный результат. У моего шурина прекрасно развито чувство пространства, он легко ориентируется в тех местах, где никогда раньше не бывал, и даже не задумывается об этом. Мне же, наоборот, нужно приложить много труда, чтобы определиться с местоположением. Именно это я и делаю, находясь в незнакомой обстановке.

То же самое верно и для эмоциональной сферы: родители, не отличающиеся природной жизнерадостностью и снисходительностью, должны стараться чаще проявлять эти качества, по крайней мере в общении с детьми. Результаты их усилий помогут определить, чувствуют ли малыши себя любимыми и каким образом. Если они знают, что мы рады их видеть, это первый шаг по направлению к безусловному принятию. Если, напротив, чувствуют исходящие от нас негатив и осуждение — мрачное настроение (они могут ошибочно счесть, что это их вина), возведенные вверх глаза, глубокие вздохи, раздражение — это совсем не похоже на безусловную любовь.

Но более актуальный вопрос, конечно, как нам выразить любовь, когда дети продолжают своевольничать, даже если мы считаем, что они должны быть благоразумнее. (Ведь мы столько раз им говорили!) В этом случае обычно предполагают, что юное поколение «проверяет границы». Это очень популярная в воспитании фраза, и родители часто используют ее как оправдание, чтобы установить дополнительные и более жесткие рамки. Иногда идея, что дети проверяют нас, может даже служить оправданием наказания. Но я подозреваю, что плохо ведущие себя отпрыски испытывают совсем другое, а именно безусловность нашей любви. Возможно, они совершают неприемлемые поступки, чтобы увидеть, не перестанем ли мы принимать их.

Нашим ответом должно быть упорное нежелание заглатывать приманку. Мы должны успокоить малышей: «Неважно, что ты делаешь; неважно, насколько я разочарован: я никогда, никогда, никогда не перестану любить тебя». Можно говорить прямо такими словами, но, кроме того, это нужно подкреплять действиями. Безусловные родители регулярно напоминают детям, особенно в периоды конфликтов, как много те для них значат. Когда ребенок совершает нежелательные поступки, такие взрослые могут указать, что подобное поведение временное и не в характере ребенка — оно на самом деле не свойственно тому человечку, которого они знают и любят.

(Кстати, обратите внимание: напоминать детям о своей безусловной привязанности — не то же самое, что чередовать критику с похвалой, как советуют специалисты по традиционному воспитанию. Позитивные оценки не отменяют негативных, поскольку проблема заключается в оценке как таковой. Чуть ниже я расскажу об этом подробнее.)

Эти рекомендации (как и идея безусловного принятия в целом) в равной степени относятся к наставникам. Педагог-психолог Мэрилин Уотсон, помогающая учителям превратить класс в сплоченный коллектив, подчеркивает, насколько важно ученикам чувствовать, что им доверяют и их принимают. Учитель может дать понять, что отдельные действия ребенка неправильны, обеспечивая при этом «максимально глубокую поддержку — заверяя школьника, что по-прежнему заботится о нем и не собирается наказывать или отталкивать, даже если он очень плохо поступил». Эта позиция позволяет «извлечь на поверхность лучшие побуждения», тем самым давая детям «свободу и поддержку, чтобы обдумать и самостоятельно совершить моральный акт возмещения» — догадаться, как исправить то, что содеяно неправильно. «Если хотим, чтобы ученики верили, что мы заботимся о них, — заключает Мэрилин, — то должны выражать им свое расположение, не требуя взамен определенного поведения. Это не значит, что мы не хотим или не ожидаем некоторых поступков. Но наша забота или любовь от них не зависят».

Уотсон указывает, что даже с детьми, которые ведут себя оскорбительно или агрессивно, сохранять эту позицию намного легче, если помнить, почему они это делают. Учителю нужно обдумать, в чем нуждаются ученики (в эмоциональном плане) и чего, по всей видимости, не получают. Это поможет ему увидеть «за раздражающим или угрожающим фасадом маленького уязвимого ребенка»[170]. Педагоги, как и родители, могут рассматривать детские провокации как способ проверить взрослого, узнать, откажет ли тот в заботе и внимании.

Один учитель нашел к сложному ученику такой подход. Он присел рядом с ним и сказал: «Знаешь что? Ты мне очень-очень нравишься. Можешь и дальше вести себя так же, но я не собираюсь менять свое мнение. Мне кажется, ты изо всех сил пытаешься мне разонравиться, но ничего не получится. Этого никогда не будет». Учитель добавил: «Вскоре после этого — я не говорю “сразу же” — его деструктивное поведение пошло на убыль»[171]. Мораль: безусловное принятие — это не только то, чего заслуживают все дети; это еще и очень эффективный способ помочь им стать хорошими людьми. (Конечно, очень важно быть искренним, убеждая детей, что мы любим их несмотря ни на что. Нет ничего хуже бессмысленного повторения слов, вычитанных в книге.)

Не всегда легко отказаться от поступков, которые тонко и часто непреднамеренно внушают детям, что они должны заработать наше одобрение. Однако, как ни парадоксально, некоторым родителям довольно трудно отказаться от деспотичной практики, в которой любовь используется как инструмент, заставляющий детей слушаться. Прибегая к наказаниям (в том числе тайм-аутам и другим формам лишения любви) и поощрениям (в том числе положительному подкреплению), мы оставляем значительно меньше шансов на то, что дети будут чувствовать себя безусловно любимыми.

Тем не менее в силу причин, изложенных в главе 6, отбросить эти привычки крайне трудно. Как бывшие курильщики, которым приходится постоянно сдерживать себя, чтобы снова не закурить, мы продолжаем поддаваться соблазнам условного воспитания и соглашаемся с очевидным удобством подкупа и угроз. Даже принципы бихевиоризма, лежащие в основе этих методов, могут казаться привлекательными. И я время от времени задаюсь вопросом, не воспримут ли мои дети выражение безусловной любви как награду за плохое поведение.

Конечно, я знаю, что это не так. Как я уже упоминал, мой опыт подтверждает все, что я узнал, наблюдая за родителями, с которых можно брать пример: наказания и поощрения нецелесообразны и просто не нужны. Однако прежде чем допустить такую мысль, многие обычно спрашивают: «Какова альтернатива?» Этот вопрос сложнее, чем кажется, поскольку конкретной практики, которая могла бы служить заменой поощрениям и наказаниям, не существует. Мое предложение — создать совершенно иную динамику отношений между родителем и ребенком. Иными словами, альтернатива состоит не из специальной методики — она включает в себя все, о чем идет речь во второй половине этой книги.

Многие издания по воспитанию, как вы могли заметить, предлагают различные способы более эффективного применения наказаний и поощрений, заставляющих детей отступить и сдаться. Я задумался об этом на днях, услышав в супермаркете, как мать рычит на ребенка: «Если ты хочешь снова прийти в этот магазин, немедленно успокойся!» (Разумеется, ее тон при этом был весьма далек от спокойного.) Мне пришло в голову, что специалист по традиционному воспитанию здесь отметил бы (и был бы прав), что это глупая угроза. Вряд ли многих детей сильно огорчит, если их больше не будут таскать по продуктовым магазинам. Но даже если это не так, нет практически никаких шансов, что мать выполнит свое обещание и действительно никогда больше не пустит ребенка в магазин. Особенно когда речь идет о совсем малышах, которых еще нельзя оставлять дома одних, — иногда приходится брать их с собой, хотите вы этого или нет. Поэтому специалисты советуют: высказывайте только те угрозы, которые действительно сможете выполнить.

Но говорить такое родителям — все равно что указать детям: «Вы не должны объявлять, что собираетесь избить одноклассника после школы, если не уверены, что выйдете из драки победителем». Другими словами, нас больше интересует вопрос, как более эффективно проделать нечто морально неприемлемое (и контрпродуктивное), а не вопрос, стоит ли вообще это делать. Безусловные родители хотят знать, что можно предпринять вместо угроз и наказаний. Они не рассматривают свои отношения с детьми как соперничество, поэтому их цель — избежать сражения, а не выиграть его. Наказания затрудняют достижение цели, а советы о том, как наказывать эффективнее, усложняют понимание этого факта.

Рассмотрим виды наказаний, воспринимающихся как лишение любви. Игнорируя ребенка, когда он делает что-то неуместное; переставая с ним разговаривать, мы осуществляем своего рода временную эмоциональную изоляцию. Мы как будто полностью отрицаем само существование малыша, пока на него сердимся. Подразумевается (в традиционном бихевиористском ключе), что наше внимание — всего лишь «подкрепление», а его отсутствие заставит ребенка прекратить делать нечто неприемлемое. Этот невероятно утрированный анализ детского поведения не в состоянии учесть глубинные потребности малыша, проявляющиеся в этой ситуации, не говоря уже о влиянии на наши отношения.

Психолог Герберт Ловетт однажды заметил, что, игнорируя детей, когда они плохо себя ведут, мы буквально сообщаем им: «Не знаем, почему вы это делаете, и нам все равно». Оправдывая подобный ответ тем, что дети, которые вызывающе себя ведут, делают это просто «ради привлечения внимания», по словам Ловетта, мы подразумеваем, что «подобное желание непонятно или нелепо». С тем же успехом кто-нибудь мог высмеять вас, когда вы идете в ресторан поужинать с друзьями: «Вы делаете это, просто чтобы побыть в хорошей компании»[172].

Конечно, иногда ребенок снова и снова повторяет одну и ту же просьбу. Вы объясняете, почему он не может получить шоколадный кекс перед ужином, ласково улыбаетесь и соглашаетесь, что трудно устоять перед таким лакомством. Он просит еще, и вы вновь объясняете отказ. Когда малыш примерно в сотый раз объявляет вам, что он очень-очень хочет шоколадный кекс прямо сейчас, вы чувствуете, что терпению приходит конец. Вы спокойно замечаете, что очередная просьба ничего не изменит, и предлагаете интересное занятие, которое займет его до тех пор, пока не придет время ужина. Но если вопросы про шоколадный кекс не прекращаются, думаю, разумно просто перестать на них отвечать. Однако смысл не в том, чтобы заставить ребенка замолчать (или «погасить поведение», как это называется на бездушном языке бихевиористов). Вы перестаете отвечать, потому что вам нечего больше сказать. И вы вкладываете в это столько любви, сколько можете, при условии, что вы заняты и сыты по горло этими вопросами. Вы не делаете вид, что ребенка не существует, а ясно даете понять, что слышите, замечаете, заботитесь. Он может испытать разочарование, но в идеале не почувствует себя нелюбимым.

Или возьмем другую популярную форму лишения любви, так называемый тайм-аут. Вопрос не в том, как наиболее оптимально его использовать. И не в том, как долго нужно держать ребенка в одиночестве, или где, или за какой проступок. Скорее, важно, какие некарательные методы можно использовать вместо него. Как я уже говорил, иногда полезно дать малышу выбор — предложить уйти в комфортное спокойное место, где он сможет вести себя как угодно. Этот вариант следует обсудить заранее, чтобы крохе было ясно: его не заключают в тюрьму и не изолируют против его воли. Он просто может передохнуть в отдельной комнате, выпустить пар, не опасаясь последствий, может быть, полистать несколько минут любимую книгу. В момент кризиса родитель может мягко спросить ребенка, хочет ли он это сделать. Но это предложение должно быть с нашей стороны вторым шагом — уже после того, как мы спросим, что происходит; напомним, что его поступки влияют на других людей; объясним, почему определенное поведение просто неприемлемо и решать проблемы нужно вместе, и так далее.

А если обстоятельства делают подобное обсуждение невозможным? Или ребенок находится в таком возбужденном состоянии, что ему просто нельзя позволить оставаться на месте, но при этом он отказывается от вашего предложения провести какое-то время в одиночестве? В этом случае последнее средство — аккуратно отделить его от ситуации и места, где происходит проблема, — но не от вас. («Пойдем пообнимаемся в нашей берлоге».) Однако такое вмешательство граничит с навязыванием ребенку своей воли, когда вы заставляете его делать то, что он предпочел бы не делать. Вот почему вы должны избегать этого решения, кроме исключительных случаев. Но, используя его, постарайтесь сделать это так, чтобы ребенок не переставал чувствовать вашу любовь, внимание и присутствие.

Отмечу, что нет ничего плохого, если тайм-аут берет родитель. Когда наше терпение на исходе или мы боимся, что можем сказать или сделать то, о чем потом пожалеем, имеет смысл извиниться и уйти, чтобы остыть. Конечно, мы должны объяснить, что нам нужно успокоиться, а не просто отдалиться от ребенка или потребовать, чтобы он снова заслужил нашу благосклонность.

Как насчет другой разновидности условного воспитания, когда мы даем детям то, что им нужно (или просто то, что доставляет им удовольствие), только когда они слушаются или радуют нас? Альтернатива — давать им это без всякой причины, то есть время от времени предоставлять возможность сделать что-то веселое, предлагать угощение или подарок, книгу или игрушку, вызывающую особый интерес, — просто потому, что вы их любите. В сущности, довольно некомфортно осознавать, насколько мы далеки от любви, когда делаем детям подарки в награду за нужное нам поведение. Мы можем поставить не так уж много вещей в зависимость от поступков малыша, прежде чем сама наша любовь превратится в условную.

Конечно, поводы для подарков иногда бывают далеко не идеальными. Например, некоторые родители покупают детям подарки, поскольку испытывают чувство вины, не проводя с ними достаточно времени. Подарков может быть слишком много. Мы не хотим заваливать детские комнаты игрушками, особенно когда они и без того переполнены[173].

Я говорю о другом: давая детям что-либо, мы не должны обставлять это никакими условиями. Подарок никогда не должен вручаться в качестве стимула хорошего поведения, высоких оценок или чего-нибудь еще. Однажды я купил билеты в местный детский театр на спектакль по книге «Волшебник страны Оз», от которой моя дочь была в восторге. За день до спектакля она устроила по какому-то поводу истерику, и мне пришлось подавить порыв пригрозить ей, что она не пойдет на спектакль, если не станет лучше себя вести. Я напомнил себе, что, поддавшись этому искушению, использовал бы поход в театр в качестве инструмента контроля, а не как выражение любви. Нельзя одновременно делать и то и другое.

Детей можно избаловать чрезмерными подарками. Но невозможно избаловать избытком безусловной любви. Как выразился один автор, проблема с детьми, которых мы назвали бы испорченными, состоит в том, что они «получают слишком много того, что хотят, и слишком мало того, что им нужно»[174]. Давайте им любовь (то, что им нужно) без ограничений, оговорок и предлогов. Уделяйте им столько внимания, сколько можете, независимо от настроения или обстоятельств. Дайте им знать — вы рады быть с ними, и они важны вам, что бы ни произошло. Такая позиция, как мы говорили, разительно отличается от похвалы, которую ребенок получает только в ответ на определенное поведение.

Это вовсе не значит, что наши чувства к детям должны всегда оставаться неизменными и единообразными. Да и как это возможно? Дети радуют нас, выводят из себя, озадачивают. Вызывают у нас слезы просто потому, что они такие очаровательные, беззащитные или вдруг становятся совсем взрослыми. Иногда заставляют плакать от бессилия. С ними мы можем даже испытывать два противоположных чувства одновременно. И многое из того, что мы чувствуем, отражается на нашем лице и в голосе. Мы не всегда будем довольны, и они это узнают. Вот почему так важно стремиться сообщить детям всеми доступными способами, что наше принятие для них — данность, незыблемая основа, не зависящая от преходящих настроений и от того, что они сегодня натворили. Вместе с тем я не говорю, что вы не можете гордиться достижениями ребенка. Как ни странно, безусловные родители точно так же гордятся отпрыском, когда он не добивается успеха. Я никак не мог постичь этот парадокс, пока не появились собственные дети, но мне до сих пор трудно его объяснить. Вы можете восторгаться, когда ваш ребенок делает что-то замечательное, но, опять же, стараясь не наводить на мысль, будто ваша любовь зависит от таких свершений. Если удастся пройти по этой тонкой линии, у ваших детей будет меньше шансов вырасти с чувством, что они чего-то заслуживают, только когда им все удается. Они научатся переживать неудачи без горького вывода, будто сами ничего не стоят.

Наиболее деструктивная форма похвалы — направленная на закрепление поведения. Если нам советуют «выбрать момент, когда ребенок хорошо себя ведет» (читай: слушается), а затем бросить ему вербальную косточку, — это и есть предумышленная попытка манипулировать им с помощью условной любви. Но если похвала — просто спонтанная реакция восторга на поступок малыша, а не попытка «подкрепить» определенное поведение?[175]

С точки зрения наших мотивов это, несомненно, большой шаг вперед. Но повторю: важно не то, какое сообщение вы послали — и даже не его мотив. Главное, как это воспринял ребенок. Самое поразительное в положительной оценке не то, что она положительная. (Если бы это было так, единственной реальной альтернативой похвале была бы критика.) Нет, самое удивительное — то, что это оценка. Почему мы чувствуем необходимость подвергать оценке действия наших детей, превращая их в «работу», которая, если им повезет, будет признана «хорошей»? Если взглянуть с этой стороны, становится ясно: мы должны найти другой, безоценочный способ выражать свое положительное отношение.

Хорошая новость: чтобы поощрить ребенка, совсем необязательно его оценивать. Популярность похвалы отчасти опирается на неумение отличать друг от друга эти две концепции. Просто обратить внимание на то, что делает ребенок, проявить интерес к его деятельности — тоже один из видов поощрения. В сущности, это даже важнее, чем то, что мы скажем, когда малыш сделает что-то замечательное. Когда в отношениях присутствуют безусловная любовь и искреннее воодушевление, слово «Молодец!» не нужно; когда их нет, «Молодец!» не поможет.

Но если вам интересно, что еще можно сказать, есть несколько возможностей, согласующихся с концепцией безусловного воспитания. (См. таблицу примеров ниже.) Один из вариантов — не говорить вообще ничего. Некоторые настаивают, что мы должны хвалить детей, когда они делают что-то позитивное, поскольку втайне или бессознательно считают, что добрый поступок был случайным. Если дети по своей природе плохи, им нужно создать искусственный повод быть хорошими (словесное вознаграждение), в противном случае нужное поведение никогда не повторится. Но если подобное циничное предположение не обосновано, в похвале просто нет необходимости.

Поначалу вам будет странно ничего не произносить, если до этого привыкли сыпать оценочными высказываниями («Как хорошо ты рисуешь!», «Как хорошо ты пьешь!», «Как хорошо ты пускаешь слюнки!»). Может показаться, будто вы не поддерживаете ребенка. Но, наблюдая за многими родителями, в том числе за собой, я убедился, что похвала нужна не столько детям, которые хотят ее услышать, сколько взрослым, жаждущим ее озвучить. И если это так, нам нужно переосмыслить свои действия.

Если нам кажется уместным что-нибудь сказать, можно просто отметить то, что видим, и позволить ребенку самому решить, какие чувства у него это вызывает (а не указывать, что он должен чувствовать). Простое безоценочное высказывание дает малышу понять, что вы обратили внимание на его деятельность. Оно также позволяет ему гордиться содеянным. Когда моя дочь на втором году наконец смогла самостоятельно подняться по лестнице, я, конечно, был вне себя от счастья, но не чувствовал необходимости подвергать ее действия оценке. Я просто сказал: «Ты это сделала», — чтобы она знала: я видел, и мне не все равно, и чтобы она могла гордиться собой.

В других случаях уместно сделать более развернутое высказывание, но и оно не должно быть омрачено оценкой. Вы также можете просто сказать, что видите. Если ребенок проявляет заботу или великодушие, мягко привлеките его внимание к тому, как этот поступок отразился на другом человеке. Это радикально отличается от похвалы, которая делает акцент на том, как вы относитесь к поступку ребенка.

Не так давно я оказался на занятии детского кружка в местной библиотеке, где участникам предложили сделать снежинки из бусин и хозяйственных ершиков. Сидевший рядом со мной мальчик четырех-пяти лет показал матери свою поделку, и она немедленно начала бурно ею восхищаться. Затем, поскольку за столом я был единственным кроме нее взрослым, мальчик протянул свою снежинку мне, чтобы я тоже мог ее рассмотреть. Вместо того чтобы дать оценку, я спросил, нравится ли ему снежинка. «Не очень», — признался он. Я спросил почему, и он начал объяснять, что можно было использовать материалы иначе, причем его тон свидетельствовал об искреннем интересе к теме. Когда мы щедро осыпаем наших детей похвалами, подобные рассуждения и размышления сходят на нет. Стоит высказать свою оценку, и они перестают обдумывать и обсуждать то, что сделали.

Предложенные в таблице варианты не выражают условного одобрения, не гладят покровительственно по голове за то, что ребенок соответствует вашим стандартам и ожиданиям. В то же время дают ребенку необходимые ему внимание, поощрение и заботу. (Конечно, молчание само по себе не приближает нас к этим целям, но в идеале мы все время транслируем ребенку эти послания.)

Стратегия, о которой пойдет речь дальше, вызывает у меня смешанные чувства: если наша цель помочь детям стать великодушными, один исследователь предлагает приписывать им такие же побуждения. Наши представления о себе влияют на наши поступки, отсюда идея — убедить детей, что они уже обладают благородными мотивами. Мы хотим, чтобы они воспринимали себя как отзывчивых, а не как людей, которые совершают хорошие поступки, только когда получают что-то взамен. В одном исследовании дети имитировали поведение взрослого, который вел себя великодушно. Половине малышей сказали: они сделали это, «потому что любят помогать», — и в дальнейшем те проявляли значительное великодушие. В отличие от второй половины группы, убежденной взрослыми в том, что они поделились, так как от них этого ожидали[176].

Хотя эта стратегия, несомненно, более эффективна, чем простое положительное подкрепление, я не уверен, что она менее манипулятивна. Мы не откликаемся на поступок ребенка искренне и спонтанно — мы намеренно произносим слова (которые могут быть правдой или нет) для получения желаемого эффекта. Тем не менее общий принцип, по-видимому, заслуживает серьезного отношения: вместо похвалы, которая фокусируется на конкретном поведении (и может привести детей к мысли, что их любят только при определенных условиях), мы должны помочь им задуматься, какие они и какими хотят быть.

Меня часто спрашивают, означает ли это, что мы не должны говорить комплименты или благодарить. Отвечаю: все зависит от трех вещей — почему мы говорим это, кому и каковы последствия наших слов.

Почему: цель вашего высказывания — в первую очередь быть вежливым или сделать кому-то приятное («Какая милая рубашка!», «Я очень ценю, что вы ко мне зашли»)? Или это просто еще один способ дать человеку условное подкрепление, чтобы контролировать его поведение в будущем? Если верно второе, то, сменив похвалы на выражения благодарности, вы на самом деле измените не очень много.

Кому: меня гораздо меньше беспокоят благодарности и даже высказывания, похожие на похвалу, когда ими обмениваются двое взрослых, обладающих равным статусом. Особенно если ни один из них не зависит от другого и не нуждается в его любви и принятии. Если я благодарю соседку за то, что она одолжила мне машину, или говорю собрату по перу, сколько удовольствия мне доставила его книга, я не пытаюсь манипулировать этими людьми. А если бы и пытался, вряд ли получилось бы. Не будет ничего страшного, если безусловность моей любви к ним окажется под угрозой, поскольку нас с ними связывают, в первую очередь, совсем другие отношения. Но нужно быть намного более осторожными с тем, что (и как, и почему) мы говорим нашим детям.

Каковы последствия: в случае с похвалами есть немало серых зон и примеров, когда не вполне ясно, каким окажется то или иное замечание, — вредоносным или безвредным. Мой лучший совет — наблюдать. Если у вас есть привычка говорить своим детям то, что может быть истолковано как похвала, посмотрите, не обращаются ли они к вам регулярно за подобными комментариями. Постарайтесь выяснить, не снижается ли их внутренняя мотивация (вовлеченность в процесс или заинтересованность в той или иной деятельности) после высказываний такого рода.

Вкратце: я не предлагаю перестать говорить детям хорошие слова. Но считаю, что мы должны обращать внимание на вложенный в них смысл и на то, как юное поколение их воспринимает, а не просто стараться произносить одни слова и избегать других. Если дети чувствуют — мы присоединяемся к ним, чтобы вместе порадоваться их достижениям, — это прекрасно. Но если считают, что мы навязываем свои оценки, это может вытеснить их собственные представления о том, когда и почему они могут гордиться собой. В этом случае малыши довольно скоро начнут определять ценность своих действий через наше одобрение, а спустя некоторое время и с помощью одобрения других людей, обладающих авторитетом.

Отойти от этой разновидности условного воспитания не так просто. Вместо того чтобы резко бросить, устройте переходный период, в течение которого будете по-прежнему давать оценки, но вместе с ними использовать описательные комментарии и вопросы. Постепенно освоив новые реакции, поймете, что пора отказаться от привычки начинать с оценки.

В то же время имеет смысл обсудить, как вы ведете себя с детьми и почему. Если они привыкли за определенные поступки слышать «Молодец!», вероятно, будут обескуражены, когда подпитка похвалами внезапно прекратится. Вполне возможно, воспримут отсутствие положительной оценки как отрицательную оценку. Четко дайте понять, что вы не собираетесь быть менее позитивным — вы планируете быть безусловно позитивным, то есть предлагать одобрение и любовь без ограничений, а не в ответ на конкретное поведение детей, которое вы считаете достойным. (А затем начинайте именно так поступать.)

Кроме того, помня о рекомендации меньше говорить и больше спрашивать, предложите детям, если они уже достаточно взрослые, поделиться своим восприятием — что они чувствуют, когда их хвалят. Не просто спросите, нравится ли им это. Поинтересуйтесь, ощущают ли они, что каким-то образом зависят от подобных поощрений? Как относятся к тем поступкам и занятиям, которые приносят им оценку? (Не становятся ли эти действия менее привлекательными, когда никто не предлагает за них положительного подкрепления?) Есть ли у них собственные идеи, как еще вы могли бы выражать им поддержку?

Как я говорил в главе 5, многие дети чувствуют, что одобрение родителей зависит не только от их хорошего поведения, но и от их успехов. Именно поэтому важно выяснить, существует ли подобная динамика в вашей семье. Нужно понаблюдать, словно глазами постороннего человека, что мы говорим детям о необходимости хорошо себя проявлять, как реагируем, когда они преуспевают и нет, и как они откликаются на наши реакции. Иногда имеет смысл прямо спросить: «У тебя иногда бывает чувство, как будто я люблю тебя больше, когда ты получаешь хорошие оценки [или добиваешься успеха в спорте, или делаешь еще что-нибудь, чем я могу похвастаться перед друзьями]?» Естественно, этот вопрос имеет смысл задавать, только если ребенок уверен, что может быть с нами полностью откровенным. А это значит, что он, среди прочего, знает: мы можем выслушать все, что он скажет, не рассердившись и не уходя на оборонительную позицию.

Проблема во многих семьях заключается не только в том, насколько условной ощущается любовь, но и в том, какое внимание уделяется успехам и достижениям. Через несколько лет никого не будет заботить (возможно, никто даже не вспомнит), кто выиграл этот матч малой лиги или какую оценку по математике в четверти получил ваш ребенок. Но психологические последствия уверенности, что любовь родителей нужно заслужить, скорее всего, останутся с ним надолго и причинят много неудобств. Мы должны взвесить наши действия и мотивы. Посмотреть в зеркало и спросить себя: возможно, слишком давим на детей? И если уж на то пошло, видимо, их достижения для нас так важны, потому что нас греет их отблеск? Даже родители, охотно соглашающиеся со словами «Я просто хочу, чтобы мой ребенок был счастлив», иногда производят своим поведением совершенно противоположное впечатление.

Многие из нас знакомы с людьми, которые сейчас (или в прошлом) довольно успешны в традиционном смысле слова, но ведут откровенно несчастную жизнь. Мы также знаем людей, которые вроде бы не подавали никаких надежд, но все же добились успеха. Множество блестящих и состоявшихся взрослых были посредственными студентами, в то время как масса восходящих звезд в конечном счете бесследно сгорели. Один исследователь, более пятнадцати лет наблюдавший за карьерой бывших школьных отличников, пришел к выводу, что большинство из них просто «хорошо умеют учиться в школе. Это не те люди, к которым имеет смысл обращаться в поисках творческих прорывов… или выдающихся лидеров в той или иной области»[177]. И даже если они вырываются вперед, то сохраняют неприязнь к родителям, которые обращали на них внимание, только когда они делали успехи.

Короче говоря, счастливые «по документам» люди не всегда счастливы. Наша обязанность — предупредить детей, к чему приводит пристрастие к пятеркам, деньгам и трофеям, а не способствовать формированию у них этих пристрастий. Мы должны ориентировать их (и самих себя) на те ценности, которые действительно имеют значение. То есть укреплять отношения, четко давая понять, что наша любовь абсолютно никак не зависит от их успеваемости. И пересмотреть свою реакцию на тысячи крошечных триумфов и неудач, наполняющих детство.

Возникают два вывода: во-первых, когда дети не справляются и чувствуют себя некомпетентными, они особенно нуждаются в любви — а не в нашем разочаровании. Во-вторых, опасность столь же велика, когда они добиваются успеха и мы осыпаем их положительными подкреплениями. Тем самым мы позволяем думать, будто наша любовь зависит от того, что они делают, а не от того, кто они есть, и им лучше продолжать в том же духе… иначе будет плохо.

Как бы ни было важно помочь детям добиться успеха, полезно помнить, что самые мыслящие и творческие люди — обычно те, кто получает удовольствие от того, что делает. Как правило, стремлением к совершенству движет интерес — и здесь я имею в виду интерес к самой задаче, а не желание быть успешным или превзойти остальных.

Огромное количество данных свидетельствует, что дети, озабоченные тем, насколько хорошо они справляются, часто получают меньше удовольствия от своего занятия[178]. Этот печальный результат нередко становится причиной стресса, а кроме того, обладает парадоксальным свойством мешать детям проявлять максимум возможностей. Когда ученикам внушают беспокойство о качестве их работы («Насколько это хороший проект? Я соответствую стандартам? Неплохо я справился на этот раз?»), обучение превращается в рутину, а не повод для радостных переживаний. Это уже не ситуация, в которой нужно разобраться, — это дело, в котором нужно стать лучшим.

Вместо давления мы должны предлагать поддержку: мягкое руководство, поощрение, доверие к растущей компетенции детей, а также помощь, когда это необходимо. Вместо конкуренции мы должны предлагать возможность получить удовольствие и узнать что-нибудь новое, но так, чтобы для этого не требовалось никого побеждать.

Вместо повышенного внимания к школьным достижениям стоит проявлять живой интерес к тому, чему ребенок учится. Вопрос: «Как ты считаешь, почему вымерли динозавры?» — способствует интеллектуальному росту. Вопрос: «Почему за эту работу только четыре с минусом?» — нет. Если ребенок написал сочинение, имеет смысл сосредоточиться не на том, достаточно ли оно хорошо, а на его содержании (и на процессе создания). Родители могут спросить: «Как ты выбрал, о чем писать? Чему научился во время своего исследования? Почему приберег этот важный момент под конец? Твое мнение о теме изменилось, когда ты начал писать?»

И снова наиболее эффективный (и наименее деструктивный) способ помочь ребенку добиться успеха, будь то сочинение или катание на лыжах, игра на трубе или компьютерная игра, — сделать все возможное, чтобы помочь ему полюбить это занятие, обращать меньше внимания на то, насколько он успешен (или каковы его шансы на успех), и проявлять больше интереса к самой задаче. Другими словами, нужно больше подбадривать, меньше оценивать и всегда любить.

Хотя некоторые исключительные учителя (как та, о которой я рассказывал выше) дают ученикам столь необходимую им безусловную поддержку, печальная реальность такова: во многих школах этого не происходит. И если уж на то пошло, в них нет никакой возможности соблюдать принципы, описанные в предыдущей главе. Школьная атмосфера складывается из наказаний и поощрений, опирается на сложные системы управления поведением, признание для тех, кто слушается, и санкции для тех, кто этого не делает. Детей не учат быть отзывчивыми членами коллектива, принимать этичные решения, критически мыслить — а просто следовать указаниям. В худших случаях собственно обучение отходит на второй план и вперед выступает поддержание порядка. Такая атмосфера крайне неблагоприятна для детей.

Я часто слышу от родителей, что они изо всех сил пытаются создать дома атмосферу работы с детьми, но затем в какой-то момент осознают, что каждое утро отправляют их в школу, где царит принцип работы над. (Впрочем, я слышал и от разочарованных учителей о прямо противоположных ситуациях: «Мы проводим в классе демократические собрания, чтобы вместе решить проблему, а потом дети идут домой, где ими снова манипулируют с помощью звездных карт и тайм-аутов!») Очевидно, лучше всего, когда родители и учителя помогают детям стать хорошими людьми — и еще лучше, когда они активно поддерживают усилия друг друга.

Первый шаг для родителей: быть в курсе того, что происходит в школе вашего ребенка.

Однажды парикмахер, делавшая мне стрижку, начала рассказывать о проблемах с сыном. Мне не слишком хотелось превращать наш разговор в расширенную консультацию, поэтому, когда она закончила свою историю, я просто предложил спросить у мальчика, какие пути решения этой проблемы он видит. К моему удивлению, эта мысль так ее воодушевила, что я забеспокоился, как бы она случайно не отхватила мне часть уха.

Дети должны принимать участие в решении проблем, когда что-то идет не так, и иметь право голоса в том, что регулярно с ними происходит. В этой мысли нет ничего выдающегося или сверхоригинального. Тем не менее меня снова и снова поражает, как часто родители не учитывают эту возможность, пренебрегают ею или даже гневно восстают против. Поэтому, видимо, стоит потратить некоторое время и рассмотреть, зачем (и как) позволять детям участвовать в принятии решений. Начнем с первого вопроса — зачем.

Первый аргумент морального характера: каждый человек должен иметь контроль над собственной жизнью. В случае с детьми, конечно, существуют ограничения относительно количества и качества контроля — очень многое за них решают родители, особенно когда речь идет о малышах. Но это не отменяет основного принципа. Я считаю, что мы по умолчанию должны позволять подрастающему поколению принимать решения по вопросам, которые его касаются, за исключением случаев, когда у нас есть веские причины забрать это право. И в каждом таком случае мы должны быть готовы обосновать, почему детям не разрешается выбирать.

У человека есть базовая потребность быть в своей жизни «первоисточником», а не «пешкой», как выразился один исследователь. Нам важно испытывать чувство независимости, знать, что мы действуем по собственному усмотрению. В сущности, сами действия часто меньше значат, чем акт выбора. Я ненадолго забыл об этом, когда однажды вечером мой сын (ему было три с половиной года) попросил книжку с наклейками. Найдя в шкафу целую стопку, я вытащил одну, с грузовиками, которая, на мой взгляд, должна была ему понравиться, и протянул ему. «Нет, — возразил он. — Я хочу выбрать». Положив книжку обратно, я подал ему всю стопку. Угадайте, какую он в итоге взял.

Когда наша потребность в независимости хронически не удовлетворяется, это вызывает не только раздражение, но и депрессию и даже физические недомогания[180]. Как мы видели в главе 3, когда дети чувствуют, что родители их чересчур контролируют, это провоцирует различные негативные последствия. Школьники тоже, как правило, мыслят не слишком глубоко и не испытывают к занятиям особого интереса, если не имеют никакого влияния на то, что изучают и в какой обстановке. (К сожалению, традиционному и предполагающему «возврат к основам» стилю обучения свойственна такая вынужденная пассивность.) Точно так же взрослые на рабочем месте «выгорают» обычно не из-за того, что объем дел слишком велик, а потому что у них нет выбора, чем заниматься.

Исследования показывают, что люди не могут преуспевать, чувствуя себя беспомощными. Они также наглядно демонстрируют, какие преимущества дает наличие выбора. Например, если родители не только отказываются от контроля, но и делают все возможное, чтобы помочь чадам развить чувство независимости[181], те чаще выполняют просьбы и реже ведут себя плохо. Подростки, участвующие в принятии семейных решений, больше доверяют родителям и разделяют многие их убеждения. Кроме того, они отличаются более устойчивой самооценкой, искренне любят учебу и выбирают усложненные задания — а если этого недостаточно, стремятся держаться подальше от неприятностей. Наконец, студенты, чьи родители в детстве поощряли их независимость, больше уверены в своих силах и спокойно переживают трудности или неудачи[182].

Когда педагоги дают учащимся более широкий выбор учебной деятельности, результаты также впечатляют. Согласно обобщенным результатам одного исследования, это дает следующие преимущества: «повышенная уверенность в своей компетентности, внутренняя мотивация, позитивный эмоциональный настрой, усиленный творческий потенциал, предпочтение оптимальных задач легкому успеху, максимальное прилежание в учебе (то есть более низкие показатели отсева), концептуальное понимание и лучшая успеваемость»[183].

Таким образом, помогать детям почувствовать свои возможности и права имеет смысл в любом возрасте, дома и в школе, ради непосредственных результатов и долгосрочных целей. Если подумать, жизнь бесконечно требует от нас решений по самым разным вопросам, от микроскопических до глобальных, и мы хотим, чтобы дети умели обдуманно с ними справляться. Обобщая в одном предложении выводы соответствующих исследований и жизненный опыт по этому вопросу, я сказал бы так: дети учатся принимать правильные решения, когда принимают решения, а не следуют указаниям.

В то же время мы должны признать, что людям не всегда разрешается участвовать в принятии решений. Демократия явно отсутствует в большинстве американских школ и на рабочих местах, и некоторые родители используют это, чтобы рационализировать авторитарный подход («потому что я так сказал»). Но лучший способ подготовить детей к ситуации, где их будут чрезмерно контролировать, — не погружать в аналогичный опыт заранее. Мы же не считаем, что, если в окружающей среде много канцерогенов, нужно приучать детей к воздействию как можно большего их числа с самого раннего возраста.

Наоборот, имеет смысл растить детей в атмосфере уважения, предлагать безусловную поддержку и регулярно давать выбор. Эта основа позволит здраво оценить контролирующих людей и учреждения, с которыми они когда-нибудь столкнутся, приложив к ним высокие стандарты, привитые с малых лет. Это также означает, что они скорее будут стремиться к позитивным изменениям в нашем обществе, а не просто принимать сложившиеся силовые порядки как должное — или считать их непоколебимыми.

Короче говоря, наделенные правами и возможностями, дети находятся в самом выгодном положении для конструктивного поведения в обстоятельствах, где с их голосом не считаются. И мы как родители получаем наибольшую пользу, если даем им такую возможность и готовы ограничить употребление нашей власти.

Ограничение нашей власти не обязательно означает, что мы должны молчать о своих предпочтениях. Но всякий раз, когда это возможно, мы должны оставлять окончательное решение в руках ребенка[184]. Например, заметить нейтральным тоном, что, на наш взгляд, ребенку стоило извиниться за свой поступок, — но при этом предоставить ему самому решать, правильный ли это вывод и будет ли он просить прощения. (В конце концов, единственная альтернатива — заставить его сказать, что он сожалеет, когда на самом деле он не сожалеет.)

Даже когда мы не желаем давать детям последнее слово, все равно можем предоставить первое слово, то есть возможность изложить свои доводы. Таким образом, когда дети спрашивают, можно ли (хорошо ли) делать то-то и то-то, имеет смысл ответить: «А как ты думаешь?» Это показывает, что с их точкой зрения считаются, и побуждает сыграть активную роль в рассмотрении возможных последствий их просьбы.

Вопрос, надо ли (и каким образом) позволять детям принимать решения, несколько усложняется при конфликте между братьями и сестрами[185]. Многие родители вмешиваются преждевременно, а затем усугубляют ситуацию: принимают сторону одного ребенка против другого, несправедливо осуждают обоих или настойчиво пытаются выяснить, кто виноват. При этом они обрывают процесс, в ходе которого дети учатся договариваться и отстаивать свои решения.

Тем не менее я не вполне согласен с общим советом «позволить им разобраться самим». Во-первых, ребенок, который чувствует, что имеет законные основания для недовольства, может подумать: вы не вмешиваетесь, так как происходящее вам безразлично и вы равнодушны к его жалобе. Во-вторых, политикой невмешательства вы оставляете более слабого ребенка на милость более сильного или умного — и может создаться впечатление, что вы согласны с любым результатом, справедливым или нет.

Дайте ясно понять, что вам не все равно и вы сочувствуете детям. Выясните, что происходит. Если после этого сочтете, что дети должны найти собственное решение, не забудьте поинтересоваться, к чему они в итоге придут. Этот процесс позволяет всем участникам многому научиться. После поговорите с ними, чтобы помочь усовершенствовать навыки разрешения конфликтов, поразмышлять на тему справедливости и подумать, как они могли бы поступить в следующий раз. Но будьте осторожны: как указывает один детский психолог, «родительское вмешательство не гарантирует справедливости — оно лишь вводит в конфликт еще одного, более сильного участника, чье решение окончательно независимо от фактов»[186].

Даже когда между детьми нет ссор и разногласий, старшие иногда пытаются принимать решения за младших братьев и сестер, указывать им, как поступать. Воспитание в духе работы над дается детям (как и многим взрослым) очень легко — нужно учиться как раз воспитанию независимости. Чтобы дать такую поддержку малышам, нужно защитить их от тех, кто пытается контролировать без необходимости.

Даже младенцам можно позволить делать выбор. Они имеют вполне ясные предпочтения: знают, когда хотят есть, как их лучше держать на руках, в каких местах лучше щекотать, во что хотят играть и так далее. Очень важно уметь распознавать сообщения ребенка и пытаться по возможности выполнять его запросы, а не настаивать на жестком режиме кормления и сна. И не играть с младенцем таким образом, который развлекает нас, но не слишком нравится ему[187].

Дети постарше лучше выражают свои желания и, если они не удовлетворяются, имеют больше возможностей для проявления неудовольствия. Конечно, вместе со способностью организовать ситуацию таким образом, чтобы получить желаемое, появляется и возможность конфликта. Вот почему растущие навыки малышей часто вызывают у нас смешанные чувства. Было замечательно, когда моя дочь (на тот момент ей было 18 месяцев) догадалась, как включать и выключать игрушку; я гордился ее новым умением и даже испытывал некоторое облегчение от того, что теперь ей не придется так часто звать меня на помощь. Но сцена для столкновения интересов уже была готова. Я выключил шумную игрушку, она снова ее включила. У меня было всего два варианта: сделать по-своему или так, как хотела она. Либо я позволю ей включить игрушку, либо нет. (Я позволил.)

Когда ребенок становится старше, возможностей объяснять и обсуждать появляется еще больше. Это настоящий прорыв: вместо того чтобы выбирать между уступкой либо навязыванием своей воли, мы можем воспользоваться третьей возможностью — разобраться вместе. Обратите внимание: это не просто середина между полярными противоположностями, полной свободой с одной стороны и чрезмерным контролем с другой. Иногда оптимальная альтернатива черному и белому не серый, а, скажем, оранжевый цвет. Другими словами, возможность, которая определяет наши варианты, может существовать вне континуума. Нужно не просто выяснить, сколько вариантов выбора давать детям, какой процент решений им оставить, но и как помогать принимать решения (активно — и даже интерактивно).

Одно из ранних исследований, посвященных воспитанию, обнаружило, что дети становились более «активными, общительными и спонтанными», когда им давали много возможностей для принятия решений. При ближайшем рассмотрении, однако, оказалось, что одной свободы недостаточно. Требовался также «высокий уровень взаимодействия между родителем и ребенком»[188]. В общем смысле это означает, что мы должны активно поддерживать у детей возможность выбирать и помогать им почувствовать, что они способны к самоопределению, по крайней мере до некоторой степени. Наша задача — подпитывать их чувство независимости и вместе обсуждать решение конкретных вопросов (время сна, момент вечернего возвращения домой, место отдыха всей семьи и так далее).

Представьте ребенка, который, на наш взгляд, проводит слишком много времени перед телевизором или компьютером. Недавно у меня были отдельные разговоры на эту тему с двумя мамами. Обе были недовольны, что в доме слишком много смотрят телевизор. Одна пожала плечами и риторически спросила: «Что тут поделаешь? В такое время живем». Другая, наоборот, чувствовала, что должна принять меры — и спрятала от дочери пульт дистанционного управления.

Вместе эти две реакции демонстрируют классическую ложную дихотомию. Позволяя детям делать все, что им хочется, даже не одобряя этого, мы рискуем внушить им, что нам на самом деле все равно, мы умываем руки и ни за что не отвечаем. (В случае с телевизором невмешательство для некоторых родителей может быть вполне привлекательным вариантом, поскольку, несмотря на определенные опасения, им все же удобно, что дети заняты и ведут себя спокойно.) Вторая реакция — пример работы над ребенком. Важно даже не то, что попытка спрятать пульт вряд ли окажется эффективной (а если да, то ненадолго) и спровоцирует ребенка на поиски способа обойти запрет. Важно то, что это учит детей прибегать к силе — или подлости, чтобы добиться своего.

У этих двух стратегий есть общая черта: ни одна из них не требует времени, способностей, умений, неравнодушия или храбрости. Как я отмечал, на самом деле работать с детьми намного сложнее, чем заявить: «Я родитель — я решаю» или «Делай что хочешь». Конструктивная реакция начинается с выслушивания — и не только чтобы малыши чувствовали: их слышат. Важно, чтобы вы могли узнать больше о том, что происходит на самом деле. Телевизионные программы и компьютерные игры по-своему привлекательны, но дети, которые проводят за ними неограниченное количество времени, иногда делают это, потому что подавлены или пытаются избежать других видов деятельности (в том числе социального взаимодействия) по определенным причинам, которые необходимо решать. Выслушав ребенка, мы должны откровенно поговорить о наших чувствах и в конце концов поискать решение вместе: «Давай найдем вариант, который устраивает тебя и при этом не тревожит меня. Давай придумаем, что здесь можно сделать, и попробуем это сделать».

В таком случае вы, возможно, договоритесь о разумном ограничении времени, проведенного перед телевизором или компьютером, а также о том, какие программы или игры ребенку разрешены, а какие нет (и почему). Но это только начало дискуссии. Видимо, необходимо разобраться с более глубокими вопросами, которые объясняют, почему телевизор стал лучшим его другом. Вероятно, мы решим проводить больше времени вместе — за занятиями, которые они помогут нам выбрать.

Вот еще пример: если вы запираете заднюю дверь автомобиля, чтобы маленький ребенок не мог случайно ее открыть, когда вы несетесь по шоссе, — это одно. И совсем другое, если вы блокируете задние окна, чтобы только вы, водитель, могли ими управлять. Это решение в духе работы над, попытка решить проблему, лишив детей власти. Вместо этого вы могли бы просто позволить им играть с окнами, зная, что в итоге забава утратит свою новизну. Если же дети действительно делают что-то проблемное, нужно найти время и объяснить, почему это проблема, и попросить их не баловаться с кнопками.

Этот подход почти всегда работает с моими детьми, и я слышал множество подтверждений его эффективности от других родителей по всей стране. Юное поколение действительно охотнее откликается, когда к нему относятся с уважением, приглашают поучаствовать в решении проблем и не приписывают неблаговидных мотивов. И наоборот, именно отпрыски, воспитываемые традиционными методами (и с соответствующими допущениями), стремятся воспользоваться любым преимуществом. «Дайте им палец, и они откусят всю руку» — это верно в первую очередь для детей, получивших в жизни совсем немного.

Короче говоря, сталкиваясь с тысячью и одной проблемой семейной жизни, мы каждый раз делаем выбор: контролировать или обучать, создавать атмосферу недоверия или веры, демонстрировать силу или помогать учиться ответственности, добиваться сиюминутного результата или долгосрочных целей.

Эти альтернативы особенно важны для родителей, которые ведут со своими детьми бесконечную борьбу, пытаясь заставить подняться с постели, одеться, поесть, умыться и вовремя выйти в школу, — то есть для большинства из нас. Вскоре после того, как наш первый ребенок пошел в детский сад, мы с женой тоже попали в эту ловушку. Мы постоянно напоминали, подгоняли и прибегали к разнообразным стратегиям принуждения. Мы прикладывали все более отчаянные усилия, чтобы заставить дочь собраться утром, и это было тяжело для всех, и мы вели себя совсем не как те родители, которыми хотели быть. Наконец, собрались втроем, выбрав время, когда никто никуда не торопился, и спокойно изложили проблему. Затем, не читая нотации, стали слушать. Вместо того чтобы разрабатывать для нее «план поведения» (как будто приучая к лотку домашнее животное), мы вместе провели мозговой штурм: что мы можем сделать, чтобы утро стало более приятным для всех нас?

Эбигейл предположила, что дело пойдет гораздо быстрее, если она просто будет ложиться спать в той одежде, которую собирается носить на следующий день. Нам не удалось придумать ни одной уважительной причины не попробовать этот вариант, поэтому мы так и сделали. (Она не носит мнущуюся одежду, но даже если бы платье измялось — что из того?) Это сработало. Иногда утро по-прежнему проходит в борьбе, но ее уже меньше, чем раньше, когда одевание оставалось частью рутины.

Как вы понимаете, я рассказываю все это не затем, чтобы порекомендовать кому-то спать в одежде. Процесс здесь важнее, чем результат, и именно процесс должен поощрять детей аргументировать, планировать и участвовать в решении вопроса. Важно, чтобы дети знали: их потребности важны для нас, и мы готовы принимать их идеи всерьез. Тот, кто хочет вырастить ясно мыслящего, уверенного в себе ребенка — который не превратится затем в трудного подростка, — должен представить, к чему приводят годы совместного решения проблем, а затем сравнить это с тем, к чему приводят годы, когда все важные выборы делал родитель. На самом деле мы можем даже не строить догадок. Есть надежные данные, показывающие, что дети более склонны контролировать себя, если их родители согласны договариваться и готовы изменить свое мнение в ответ на детские аргументы[189].

Такая открытость часто приносит множество вопросов и проблем, и это способно разочаровать. Многие в шутку говорят, что скучают по старым добрым временам, когда дети просто делали что им сказано и им хватало благоразумия не спорить со взрослыми. Но, конечно, это нам хватает благоразумия понять, что прежние времена были совсем не так хороши, а обсуждение проблем и совместный поиск решения дают преимущества, многократно возмещающие наше терпение.

Взгляните на это иначе: родители детей старшего возраста могут следить за ними и контролировать их в отчаянной попытке уберечь от неприятностей — читать дневники, рыться в рюкзаках (когда они не видят), придумывать технические хитрости, чтобы не дать им смотреть запрещенные телепередачи. Возможно, даже установить скрытые камеры, чтобы наблюдать за ними. Или сразу создавать с детьми доверительные отношения и вовлекать их в принятие решений. В этом случае работа над ребенком, которая, как нам уже известно, оскорбительна и контрпродуктивна, оказывается просто не нужна.

Но достаточно ли в сутках часов, чтобы обсудить все с детьми? Предлагаю четыре ответа на этот вопрос. Во-первых, теоретически, конечно, можно тратить слишком много времени на выяснения и обсуждения, но большинству родителей до этого еще очень и очень далеко. Гораздо более распространенная ошибка — когда правом решать делятся слишком редко. Подавляющее большинство семей страдают не от избытка, а от острого недостатка демократии.

Во-вторых, я не утверждаю, будто обсуждать нужно все подряд. Я говорю лишь, что дети должны знать: многие вопросы могут стать предметом обсуждения. Как это ни парадоксально, дети меньше стремятся оспаривать любое решение, когда они уверены, что в важных для себя случаях смогут возразить (или предложить альтернативу).

В-третьих, дети гораздо реже сопротивляются решениям, в принятии которых участвовали. Авторитарный подход («пока ты живешь в моем доме, будешь делать, как я говорю») провоцирует неповиновение и в конечном счете отнимает гораздо больше времени и энергии, чем мы осознаем. Даже если не брать в расчет стресс, который испытывают и родители, и дети, и ущерб, который это наносит их отношениям, очевидная эффективность отказа от дискуссии в пользу единоличного решения оказывается иллюзорной, если подумать о будущем.

И наконец, если говорить о перспективе, даже когда совместный с детьми поиск решений действительно отнимает больше времени и усилий, чем традиционный подход, это все же один из лучших для родителей способов потратить свое время. Чтобы оценить это, мы должны видеть не только конкретную обсуждаемую проблему, но и более широкую картину и помнить, что процесс обсуждения крайне благотворно сказывается на социальном, нравственном и интеллектуальном развитии наших детей.

Говоря о выборе, некоторые родители имеют в виду не право голоса для ребенка, а повод обвинить его в том, что он намеренно сделал нечто плохое[190]. В сентенциях наподобие «Ты выбрал нарушить правило» это слово используется как оружие против ребенка. Кроме того, это еще и попытка оправдать карательную реакцию, поэтому неудивительно, что люди, которые так говорят, действительно чаще используют наказания и другие виды силового вмешательства[191].

Взрослые, утверждающие, что дети сами выбирают плохое поведение, очень похожи на политиков, заявляющих о парадоксе: в своей бедности люди должны винить только себя. В обоих случаях со счетов сбрасываются все потенциально значимые факторы, кроме личной ответственности. В частности, малыш может пока не иметь развитой способности к рациональному принятию решений или контроля над своими побуждениями, которые ему пытаются приписать, говоря о выборе. (Родители, осведомленные об этих возрастных ограничениях, помогают ему развивать соответствующие навыки — вместо наказания или обвинения.) Вторая общая черта атрибуции выбора у мам и пап и политиков заключается в том, что в обоих случаях именно тот, кто об этом говорит, извлекает из этого образа мыслей максимальную выгоду. Ему не нужно пересматривать свои решения и требования. Так, родители могут просто сказать себе: то, что случилось, «выбрали» их дети.

Иногда неверно истолковывается не только слово, но и сама идея выбора. Мы наблюдаем это, когда взрослые притворяются, будто позволяют ребенку принять решение, на самом деле сохраняя реальное право выбора за собой. Существует три распространенных вида ложного выбора, и все их, к сожалению, можно найти в книгах о воспитании в качестве положительных примеров для родителей.

В первом случае родитель задает провокационный вопрос, например: «Хочешь помыть посуду сейчас или предпочтешь сделать это, когда по телевизору будет твоя любимая передача?» Проблема заключается не только в том, что число вариантов сокращено до двух. Ребенку на самом деле не предлагают никакого выбора. Очевидно, что он не захочет пропустить любимую передачу. И на самом деле родитель говорит ему: «Вымой посуду сейчас же, иначе я не позволю тебе смотреть телевизор», — или, более обобщенно: «Делай, что я говорю, или будешь наказан». Риторика выбора используется, чтобы замаскировать обычную угрозу.

Второй вид ложного выбора отличается только тем, что обман происходит после того, как ребенок сделает нечто, признанное неприемлемым. Родитель объявляет, что ребенок будет наказан, но представляет ситуацию так, будто тот сам на это напросился: «Ты выбрал тайм-аут». Некоторым нравится эта фраза, как будто снимающая с них ответственность за их действия. Но, в сущности, это не что иное, как обман и манипуляция. Травма, нанесенная наказанием, усугубляется манипулятивной техникой, искажающей реальность, — по сути, ребенку сообщают: он сам хотел, чтобы его заставили страдать. «Ты выбрал тайм-аут» — это ложь; честный взрослый должен сказать: «Я решил изолировать тебя».

Еще одна разновидность этой уловки — фразы наподобие «не заставляй меня шлепать тебя!» («отправлять тебя в комнату», «лишать тебя карманных денег» и так далее), когда ответственность, по сути, перекладывается на ребенка, который «заставил» родителя прибегнуть к наказанию. Интересно понаблюдать, сколько людей, ханжески заявляющих, что дети должны брать на себя ответственность за поведение (иногда даже раньше, чем крохи достигают возраста, когда у них вырабатывается эта способность), в итоге искажают реальность таким образом, чтобы избежать ответственности за свое поведение. («Не смотрите на меня! Ребенок сам заставил меня поступить с ним жестоко!»)

Последний вариант ложного выбора — когда родители делают вид, что позволяют ребенку выбрать, но при этом четко дают понять, каким должен быть результат. Одни варианты считаются приемлемыми, другие нет. От ребенка ожидают, что он догадается, чего хочет родитель — если планирует и дальше иметь эту «возможность выбора». («Думаю, ты еще не дорос, чтобы решать такие вопросы самостоятельно» на самом деле означает: «Ты выбрал не то, что я предполагал».) Лучше просто сказать: «Я собираюсь сделать выбор за тебя» — по крайней мере это честнее, чем заставлять его разгадывать головоломки.

Даже родителям, которые избегают подобного обмана, следует подумать, не ограничивают ли они детей в выборе. Да, взрослым приходится принимать за детей некоторые решения. Но даже несмотря на то, что выбор, принимаемый детьми, часто приходится сдерживать рамками, настойчивые самоуверенные заявления со стороны родителей (или людей, которые их консультируют) о необходимости «устанавливать границы» вызывают у меня беспокойство. Слишком часто этими словами оправдывают подход, в котором чрезмерно много контроля.

Это особенно верно, когда нас уверяют, что мы не должны чувствовать дискомфорт из-за своих действий, поскольку детям, несмотря на их очевидное сопротивление, на самом деле нужны ограничения. Как указывал Томас Гордон, это «опасная полуправда». Дети могут принимать границы и даже признавать их ценность, но на самом деле им нужно, чтобы их направляли, а не просто ограничивали. Посмотрите, как по-разному малыши реагируют на «границы, определенные взрослыми, и… границы, в определении которых участвовали они сами». Вопрос, который мы обязаны задать, по мнению Гордона, не в том, что ограничения и правила иногда необходимы, а в том, «кто их устанавливает: взрослые в одиночку или вместе с детьми»[192]. Иногда в обозначенных родителем пределах ребенку разрешается делать выбор лишь в самых незначительных ситуациях. Помню, как одна мама с гордостью рассказывала, что специально позволяет малышу делать выбор каждый раз, когда ей на самом деле безразличен результат. Преимущества независимости, о которых я говорил, требуют, чтобы дети имели право голоса и в некоторых вопросах, где нам не все равно, что произойдет. Дети должны иметь возможность сделать и такой выбор, который заставит нас нервно сглотнуть.

Естественно, масштабы этой возможности зависят от возраста: я не говорю, что трехлетняя кроха может решать, будет ли делать прививки. Но даже в этом возрасте дитя может поучаствовать в решении более важных вопросов, чем цвет чашки-непроливайки, из которой он будет пить за обедом. Важно также учитывать тип обсуждаемого момента. В некоторых ситуациях, например связанных со здоровьем и безопасностью, детей можно ограничить второстепенными решениями, например когда принимать ванну или какой шлем надеть для катания на велосипеде или скейтборде. Но в других, например касательно обустройства и украшения своей комнаты, они должны иметь гораздо больше свободы и делать так, как считают нужным. (Авторитарные мамы и папы, напротив, склонны не только предлагать детям минимальную возможность выбора, но и рассматривать вопросы вкуса или личного стиля как моральную проблему, для которой существует лишь одно правильное решение — конечно, совпадающее с мнением родителя.)

Не буду пытаться указывать, что именно можно позволить выбирать конкретному ребенку (которого я никогда не видел) в том или ином возрасте. Наша общая задача — убедиться, что, запрещая ему делать выбор в каком-то вопросе, мы поступаем так, потому что это бессмысленно, а не потому, что не желаем терять контроль. Даже самым эффективным родителям порой трудно отказаться от части своих полномочий, но они в любом случае стараются это сделать. А когда забывают об этом, стукают себя по лбу с восклицанием: «Подождите минутку! Почему я принял это решение единолично? Почему распоряжаюсь, когда мог бы спросить?»

Чтобы выбор был реальным и значимым, нужно не просто позволять детям определить один пункт из подготовленного вами списка. («Ты хочешь сделать X, Y или Z?») Ограниченный набор вариантов подходит для совсем маленького ребенка, но, когда ему исполнится пять-шесть лет, должно быть много возможностей создавать различные варианты, а не просто выбрать один из поставленных. Попробуйте задавать более открытые вопросы, например: «Чем бы ты хотел сегодня заняться?» Если ребенок затрудняется с ответом, можно предложить некоторые идеи. Но не подталкивайте его преждевременно к определенному решению. Настоящая независимость рождается из создания, а не из отбора готовых вариантов[193].

Даже когда мы решили, что будем внимательно следить, есть ли разумные основания у наших требований к детям, остается ряд вопросов, действительно не подлежащих обсуждению. Бывают случаи, когда послушание жизненно важно. Есть моменты, когда мы на самом деле обязаны сказать: «Ты должен» или «Нет, нельзя». Что тогда?

Хорошая новость: родители, которые не перегибали палку, постоянно требуя послушания, вероятнее всего, обнаружат, что отпрыски дают им кредит доверия и выполняют просьбы, когда этого требует ситуация. (Так же как дети, которые знают, что могут участвовать в принятии решений, не стремятся вмешиваться в обсуждение каждого вопроса.) Сопротивление более свойственно детям, которые чувствуют себя бесправными и вынуждены отстаивать независимость гротескными способами.

Тем не менее будут случаи, когда дети воспротивятся вашим просьбам, какими бы убедительными ни были доводы, как бы разумно и экономно вы ни употребляли свою власть. Но даже в этих случаях существуют альтернативы поощрениям, наказаниям и грубому поддержанию порядка.

Будьте как можно более мягкими и доброжелательными. Не подавляйте ребенка своим авторитетом. Если у него плохое настроение и он сердито отказывается от всего, что вы предлагаете, не позволяйте втянуть себя в борьбу. Обсуждение не имеет смысла, когда дитя не в состоянии воспринимать разумные доводы, и уж конечно незачем кричать на него в ответ. Дайте несколько минут, чтобы он мог прийти в себя. Буря скоро уляжется.

Этот совет также важен, если вы сталкиваетесь с пассивным сопротивлением. Представьте, что малыш игнорирует вашу просьбу убрать игрушки. Он сидит к вам спиной и продолжает играть. Так и хочется настоять на своем, применить силу, показать, кто здесь главный. В конце концов, ваш авторитет поставили под сомнение! Детям нельзя разрешать игнорировать родителей! Но что если вы вдохнете поглубже и попросите его убрать игрушки, когда он закончит игру, а потом уйдете? Немного отступив и предоставив крохе пространство для маневра, вы позволите ему сохранить независимость и достоинство.

По моему опыту, подобный бесконфликтный подход действительно дает наилучшие результаты, вдобавок сохраняя у участников приятное настроение и относительно благополучные отношения. (Та же стратегия — попросить и отойти — может быть эффективной и в школе, если ее использует учитель[194].) Но это требует значительного самоограничения и немалой доли известного терпения. Особенно с малышами — каким бы ни был наш стиль воспитания, нельзя ожидать безоговорочного послушания во всех случаях. Мы должны быть готовы несколько раз повторить просьбу или запрет (а также причину). И обязаны делать скидку на плохие дни. Нереально ожидать, что дети всегда будут слушаться. Опасно рассматривать подобные тупиковые ситуации как сражения, из которых нам обязательно нужно выйти победителем. Помните, что в долгосрочной перспективе традиционные методы на самом деле не имеют преимуществ и способны принести очень много вреда.

Если вы просите ребенка сделать что-нибудь не слишком веселое, признайте этот факт. Если хотите, чтобы он вел себя тихо только потому, что с вас на сегодня уже достаточно шума, так и скажите. Не придумывайте внушительные оправдания для своей просьбы и не делайте вид, будто занятие, к которому вы побуждаете, принесет ему удовольствие, если на самом деле это не так. Постарайтесь взглянуть на ситуацию его глазами (подробнее об этом в следующей главе) и выразить эту перспективу на словах: «Я знаю, что тебе досадно, когда ты не можешь [название занятия], и тебе, наверное, хочется, чтобы я просто оставил тебя в покое, да? Но…»

«Потому что я так сказал» — вообще не объяснение. Это обращение к грубой силе и отличный способ приучить детей полагаться только на себя. Лучше не только избегать этой фразы, но и специально уделить время для толкования причин. Многие наши просьбы вполне можно объяснить даже двухлетним детям и такими словами, которые они хотя бы частично смогут понять. («Твой брат ждет, когда мы заберем его из школы — если мы не поедем сейчас, он не будет знать, где мы, и расстроится».) Предложенные объяснения не гарантируют, что ребенок охотно согласится выполнить наши требования. Мы тоже не всегда слушаемся, когда нам говорят, что мы должны делать это или не можем делать то. Однако аргументы повышают вероятность согласия. В любом случае люди всех возрастов имеют право узнать причину ограничения их возможностей.

Включите воображение, чтобы сделать не слишком увлекательное занятие чуть более интересным для ребенка. Если малыши отказываются чистить зубы, предложите им послушать, какой звук издают щетинки щетки, соприкасаясь с эмалью, — моментальное доказательство того, что зубы успешно избавились от налета. Или сочините более сложную игру, например в самолеты (роль которых исполняют зубные щетки), которые идут на взлет и посадку во рту. Придумывайте собственные забавы — а лучше попросите кроху сделать это. Детям постарше можно дать возможность изобрести разные способы выполнять свои обязанности по хозяйству или подсчитать, сколько времени уйдет, если делать это как-то иначе.

Конечно, взрослые не должны подчиняться всем тем правилам, которые установлены для детей, но все же многие общие законы распространяются и на нас. Если мы просим их убирать свои вещи или выключать свет, выходя из комнаты; если говорим, что нельзя перебивать, ругаться или разговаривать оскорбительным тоном, то и сами должны поступать именно так. Во-первых, потому что это справедливо, и во-вторых, потому что детей легче приучить к тому, что мы сами охотно делаем.

В пределах обязательных для детей ограничений поинтересуйтесь, как, где, когда или с кем они хотят сделать то, что должны. Начав творчески осмысливать эти вопросы — а также пригласив детей присоединиться к вам, — вы удивитесь, сколько возможностей для выбора открывается даже при четко оговоренном конечном итоге[195].

Следующие предложения можно использовать в разных сочетаниях. Предположим, ребенок отказывается мыть руки перед обедом. Родитель может сказать: «Конечно, заниматься тем, что ты сейчас делаешь, приятнее, чем идти к раковине. Но тебе нужно помыть руки, чтобы не заболеть от того, что ты съешь грязь. Если у тебя грязные руки, твоему ротику, может быть, и понравится то, что ты ешь, но животик расстроится. [Необязательный момент: скажите смешным голосом что-нибудь от имени расстроенного животика.] Где тебе больше хочется их вымыть — на кухне или в ванной?» Другие варианты: «Ты хочешь вымыть руки один или вместе со мной? (Я тоже всегда мою руки перед едой)», «Ты хочешь вымыть руки в раковине или ополоснуть их в тазике с пеной?» и так далее.

В этой главе я хотел показать, как часто мы отстраняем наших детей от выбора, который они вполне способны сделать, тем самым лишая их возможности учиться и удовлетворять свою потребность в независимости. Для этого я предложил несколько примеров из реальной жизни, когда детям было разрешено выбирать.

Проблема в том, что я понятия не имею, насколько эти примеры применимы к вашей жизни. Если бы мы сидели в одной комнате, я мог бы расспросить вас и отреагировать конкретно на ваши проблемы. Возможно, с учетом вашей уникальной ситуации предложил бы совет, как помочь ребенку чаще или серьезнее участвовать в принятии решений. Но поскольку это книга, а не семинар, лучшее, что я могу сделать, — это предложить вам заключительную часть главы. Для выполнения каждого из следующих трех упражнений я порекомендовал бы привлечь супруга, или партнера, или даже друга, у которого тоже есть дети.

Для начала полезно найти варианты поведения для часто повторяющихся сценариев. Наша цель — выработать у себя привычку продумывать стратегии работы с детьми и посмотреть, как они отличаются от общепринятых методов работы над детьми.

Пример А. Ребенок отказывается ложиться спать: сначала делает вид, будто не слышит, как вы говорите о времени отхода ко сну; затем просит еще несколько минут; настаивает, что ему осталось совсем немножко, самую капельку; потом заявляет, что нечестно ложиться спать так рано; и наконец, просто сердито отказывается идти в кровать.

Перечислите несколько традиционных вариантов работы над ребенком:

__________

Теперь постарайтесь придумать пару альтернативных вариантов работы с ребенком:

__________

Как воспитать наших детей, чтобы они были счастливыми? Это важный вопрос, но есть еще один: как воспитать детей, чтобы они заботились о счастье других людей?[196]

Очень важно, чтобы первый вопрос не отодвигал на задний план второй, или, если уж на то пошло, чтобы на приучение детей к вежливости и хорошему поведению мы не тратили больше сил, чем на привитие отзывчивости и стремления поступать правильно. Нужно сосредоточиться на нравственном развитии.

А для этого желательно по-новому трактовать идеи, которые обсуждаются в других книгах о воспитании. Например, «границами», как правило, называют ограничения, которые взрослые навязывают детям. Но наша цель — научить своих чад воздерживаться от определенных поступков. И не потому, что мы так хотим, а просто потому, что это плохо. Другими словами, ребенок должен воспринимать ограничения в поведении как неотъемлемое качество ситуации. Важно, чтобы дети спрашивали себя: «Что почувствует другой ребенок, если я сделаю Х?», а не «Можно ли мне сделать Х?» или «Попадет ли мне, если я сделаю Х?»

Это амбициозная, но вполне реальная цель, ведь у нас есть хороший материал для работы. Люди от рождения обладают способностью заботиться. Именно поэтому у родителей, которые надеются вырастить человека, внимательного к нуждам других, уже есть «союзник внутри ребенка», как однажды выразился психолог Мартин Хоффман.

Конечно, это не значит, что дети автоматически превратятся в высоконравственных взрослых, если предоставить их самим себе. Они нуждаются в нашей помощи. И для начала им нужно, чтобы мы перестали мешать их нравственному росту — я говорю о наказаниях и поощрениях, которые начинаются с личного интереса и им же заканчиваются. Отказ от основных методов традиционной дисциплины — важный шаг, чтобы помочь детям настроиться на благополучие других. Но это всего лишь шаг. Отказ от негативной практики воспитания должен сопровождаться обращением к позитивной практике.

Довольно много исследований по этой теме было проведено специалистами по детскому развитию, особенно теми, которые делают упор на так называемое просоциальное поведение. Ознакомившись с полученными данными, мы можем извлечь из них несколько основных рекомендаций, как содействовать моральному росту ребенка[197]. (Кстати, то, что они во многом повторяют принципы безусловного воспитания, о которых шла речь в главе 7, не просто совпадение.)

Краеугольным камнем нравственного развития считается связь между родителем и ребенком. Любое наставление и вмешательство должно происходить в контексте отношений, где ребенок ощущает тепло, безопасность и безусловную любовь. В рекомендациях разных специалистов о том, как воспитать нравственного человека, встречаются одни и те же слова: надежная привязанность, забота, уважение, отзывчивость, эмпатия. Это базовые потребности. Когда они удовлетворяются, ребенок свободен от необходимости постоянно думать о них и может направить освободившийся ресурс на заботу о других. Но если эти потребности не удовлетворены, они будут отдаваться в ушах растущего человека, делая его глухим к крикам и страданиям других людей.

Дети, которые знают, что их любят, чувствуют себя более защищенными и менее склонны к оборонительному поведению. Они смелее идут на контакт, в том числе с людьми, которые отличаются от них самих. Приятный бонус: дети, поддерживающие надежную связь со своими родителями, не только более отзывчивы по отношению к другим, но и чаще демонстрируют уверенность в себе и независимость, а также по целому ряду признаков отличаются социальной компетентностью и психологическим здоровьем.

Дети впитывают наши ценности еще до того, как твердо встанут на ноги. Они учатся у вас быть человеком. Если они видят, что вы равнодушно проходите мимо того, кто попал в беду, делают вывод, что чужая боль — не их забота. Но если видят, как вы беспокоитесь даже о незнакомцах, это дает им мощный нравственный урок. Исследования показали, что дети чаще делают пожертвования на благотворительность, если видят, как это делает кто-то другой, пусть даже это было очень давно. Влияние личного примера на поведение и убеждения юного поколения особенно сильно, если этот пример подают люди, которых ребенок воспринимает как источник тепла и заботы. Кроме того, родители, которые хотят научить детей честности, никогда не лгут им — даже если проще сказать, что печенья больше не осталось, чем объяснить, почему ребенок не может получить еще одно.

Мы также можем подавать детям пример, показывая, что этические решения не всегда даются легко. Иногда бывает непросто разобраться в ситуации, где сталкиваются разные ценности (например, честность и сострадание). Так же трудно понять, насколько весомыми считать предпочтения другого человека, когда вы сами хотели бы сделать по-другому. Возьмите детей «за кулисы», дайте им возможность увидеть, как вы прокладываете в мыслях (и чувствах) путь к решению. Они смогут ближе познакомиться с ходом вашей нравственной жизни и, что еще важнее, поймут, что нравственность редко бывает шаблонной и скучной.

Наблюдать важно, но люди учатся еще и на практике. Поэтому имеет смысл дать детям как можно больше шансов проявлять заботу. Если у ребенка есть возможность помогать младшему брату или сестре либо ухаживать за домашним животным, он получает реальный урок заботы. Он не только слышит и видит — сам делает это. Это формирует представление о себе как об отзывчивом человеке.

Именно поэтому хорошие педагоги организуют занятия таким образом, чтобы дети учились друг у друга. Сотни исследований показали, что студенты мыслят более глубоко, когда объединяют ресурсы, совместно прикладывают усилия и сообща разрабатывают стратегии решения задач. Кроме того, они узнают кое-что выходящее за рамки чистой теории: как заботиться о других. Сотрудничество — глубоко гуманистический опыт, который настраивает участников на доброжелательное отношение к остальным. Оно поощряет доверие, отзывчивость, открытое общение и, в конечном счете, стремление помогать. И наоборот, воспитание и обучение детей в конкурентной или индивидуалистической среде не только лишает их этих преимуществ, но и имеет деструктивные последствия. Группа исследователей пришла к выводу, что «конкуренция подавляет великодушие по отношению к другим сильнее, чем сотрудничество его развивает»[198].

У родителей есть две главные альтернативы применению силы: любовь и разум. В идеале нужно обеспечить своего рода смесь этих основ, одна из которых берет начало в уме, а другая в сердце. Центральная тема книги — безусловная любовь. Но мы должны также понять важность разума, в частности его актуальность для нравственного развития. Поскольку этот вопрос посложнее трех предыдущих, я хочу задержаться на нем немного дольше.

Родители, которые серьезно относятся к задаче вырастить детей порядочными людьми, не жалеют времени на разъясняющие беседы. Недостаточно просто иметь нравственные ценности — требуется передать их ребенку непосредственным и наиболее понятным ему образом. Если мы не сможем этого сделать, дети будут брать с нас совсем не тот пример, на который мы рассчитываем. Например, если мы молчим, когда малыш ведет себя эгоистично, то посылаем ему вполне отчетливый сигнал. Это говорит скорее о том, что эгоизм приемлем, чем о достоинствах воспитания методом невмешательства.

Нужно установить четкие нравственные ориентиры, ясно дать понять, чего мы ожидаем, но при этом свести к минимуму принуждение. Да, за нашими словами должна стоять некоторая сила (как можно и как нельзя поступать с другими), но важно, чтобы эта сила сама по себе не стала главной мыслью нашего сообщения. Когда это происходит, создается атмосфера страха, мешающая обучению. Если мы заставим детей бояться, что плохое поведение лишит их нашей любви, то приобретем лишь временное послушание без настоящего понимания или внутренней мотивации.

Но сделаем еще шаг. Чтобы обучить ребенка нравственности, бесполезно на него кричать. Правда, просто разговаривать с ним в этом случае тоже бесполезно. Общие запреты («не делай этого») не приносят никакого результата. Они даже могут сделать ребенка более напряженным и менее готовым предлагать другим помощь[199]. Немногим лучше и конкретные высказывания, например: «Мы не деремся!» Чтобы поддержать нравственное развитие, нельзя просто сказать, что драться плохо, а делиться хорошо. Важно помочь детям понять, почему это так. Если вы этого не объясните, мотивом для отсутствия драки они по умолчанию будут считать наказание[200].

Терпеливо разъясняя причины, мы достигаем сразу двух целей. Во-первых, показываем детям, что для нас важно и почему. Во-вторых, обращаемся к их разуму, побуждая задуматься — даже поломать голову — над вопросами нравственности. Апелляция к разуму способствует независимости мысли и ясно показывает: мы хотим повлиять на детей, но вместе с тем мечтаем, чтобы они думали самостоятельно. Научные исследования это подтверждают: став взрослыми, те дети, чьи родители объясняли им ситуацию, а не просто требовали послушания, в значимых случаях чаще поступают бескорыстно (по данным одного исследования), а также отличаются большей политической активностью и участвуют в деятельности служб общественного попечения (по данным другого исследования)[201].

Итак: лучше говорить, чем кричать. Лучше объяснять, чем говорить. И добавим: лучше, чем объяснять — или лучше, чем только объяснять, — обсуждать. Изучение чего бы то ни было (например, математики) состоит не только из впитывания информации. Человек — не пустой сосуд, в который можно налить знания. Мы воспринимаем идеи, активно осмысливая их. Что верно для математики, верно и для нравственных ценностей. Даже красноречиво разъяснив детям их суть, вы вряд ли вдохновите придерживаться того или иного идеала. Дети не имеют никаких оснований поступать правильно, если не интегрировали наши слова в собственную картину мира. Если мы хотим, чтобы они стали нравственными людьми (в отличие от тех, кто просто делает то, что им сказали), им нужно дать возможность самостоятельно сконструировать для себя такие понятия, как справедливость или мужество. Они должны заново изобрести их в свете собственного опыта и проблем и разобраться (с нашей помощью), какими станут людьми[202].

Все это вполне согласуется с моими прежними высказываниями о поддержке независимости детей. Здесь же я хочу подчеркнуть актуальность этой идеи в отношении нравственности. Одно исследование показало, что наиболее впечатляющий нравственный рост отмечался у детей (разных возрастов), чьи родители не только говорили с ними, но и вовлекали в диалог. Лучшие результаты были получены, когда взрослые поддерживали и подбадривали ребенка, «спрашивали его мнение, задавали уточняющие вопросы, перефразировали и проверяли, правильно ли его поняли». Другие исследования выявили в более широком смысле, что дети, которых поощряют активно участвовать в принятии решений, как правило, демонстрируют более высокий уровень нравственной мотивации[203].

Процесс поддержания детской независимости может проходить по-разному. Как минимум мы должны показать, что учитываем мнение детей, внимательно прислушиваемся к ним и готовы уважительно ознакомиться с их точкой зрения. Но специалист по детскому развитию Мэрилин Уотсон также предполагает, что ни в коем случае не следует «обосновывать свою позицию, обрушивая на детей всю мощь аргументации и подавляя их логикой». Более того, мы должны «помочь детям найти доводы, которые помогут им отстаивать собственные взгляды, даже если мы с ними не согласны».

Уотсон предлагает следующий пример: представьте, что ваш ребенок хочет смотреть телепередачу, которую вы считаете для него неподходящей, при этом единственный его аргумент — «но все мои друзья это смотрят!». Конечно, вы можете быстро набрать очки в споре с помощью старого как мир reductio ad absurdum[204] — «А если все твои друзья спрыгнут с крыши?.» Но вы наверняка догадываетесь, что ребенок на самом деле имеет в виду (и не может выразить) другое: «Я боюсь оказаться исключенным из культурного поля сверстников, потому что у меня не будет объединяющего с ними опыта». Обязательно отвечайте на содержание слов вашего чада — а если не уверены, проверьте свои догадки. «Помогите ему сформулировать свою позицию, — говорит Уотсон, — или выскажите лучший аргумент, который можете представить с его точки зрения», даже если он в итоге окажется неубедительным — например, возразите, что в передаче, о которой идет речь, слишком много насилия. Помните: ваша конечная цель не в том, чтобы сделать по-своему. Скорее, вы должны показать ребенку, что ему необязательно так же хорошо спорить, чтобы вы принимали его всерьез, и должны помочь ему научиться как можно более убедительно формулировать свои аргументы. Мы хотим, чтобы дети спорили с нами, до тех пор, пока они делают это с уважением — и чтобы они учились делать это лучше[205].

Мой сын Эйза в три года сделал большое открытие о своем друге. Он объявил удивленным тоном: «Дэвид всегда остается у себя дома!» Конечно, он уже знал, что после того, как мы побываем в гостях у мальчика, домой идем без него. Но теперь он начал задумываться, что происходит после того, как мы уходим, — Дэвид прощается с нами, а затем продолжает жить в своем доме, так же как мы живем в своем. Эйза осмысливал тот факт, что у Дэвида есть своя жизнь, не зависящая от него и разворачивающаяся параллельно его собственной.

Если задуматься, способность выйти за пределы своей точки зрения, понять, как выглядит мир глазами другого человека, — одна из самых замечательных возможностей человеческого разума. Психологи называют этот процесс «переключение перспективы», и оно бывает трех видов. Первый — пространственное: я могу в буквальном смысле представить, как вы видите мир — если мы стоим лицом друг к другу, то, что находится от меня справа, от вас будет слева. Второй вариант: я могу представить, о чем вы думаете — например, как вам может быть трудно решить задачу, которая мне кажется несложной, или как ваши представления о воспитании отличаются от моих. Третий вариант — вообразить то, что вы чувствуете или что может вас расстроить, даже если меня это совсем не затрагивает. (Этот последний вариант переключения перспективы иногда путают с сопереживанием [эмпатией], которая на самом деле значит, что я разделяю ваши чувства. Сопереживать — значит не только понять, что вы злитесь, но и почувствовать злость вместе с вами.)

Жан Пиаже[207], первым начавший изучать переключение перспективы, полагал, что у детей эта способность развивается примерно к семи годам. Однако теперь считают, что методы измерения, которые он использовал, были слишком сложны для малышей и не отражали с достоверностью то, что они способны понять. Даже дошкольник уже легко совершает простейшее переключение перспективы[208]. Он знает, что другим людям может быть холодно, даже если ему тепло, или грустно, даже если ему радостно. Он начинает понимать, что папа не знает слов этой песни, потому что его не было в школе, когда ее разучивали. Он как будто осознает: несмотря на то, что он хочет порисовать фломастерами другого ребенка, тот, вероятно, расстроится, если их отнять. Да, действительно, он не в состоянии делать все это последовательно — либо действовать согласно обретенному пониманию в каждом конкретном случае. Но в целом мы довольно рано начинаем наблюдать небольшие проявления этой возможности, которая со временем становится все устойчивее.

Учитывая, что способность встать на чужую точку зрения зависит от воображения и умения думать иначе, вас вряд ли удивит, что среди людей, обладающих этой способностью, немало выдающихся мыслителей. Но мой основной интерес к переключению перспективы лежит не в интеллектуальной, а скорее в этической плоскости. Мы говорим в буквальном смысле о диаметральной противоположности эгоцентризма, которая может служить опорой для нравственности.

Люди, которые в силах представить, как другие смотрят на мир, быстрее протянут руку, чтобы помочь кому-то, или как минимум не станут причинять вред. Кафка[209] однажды назвал войну чудовищным сбоем воображения. Чтобы совершить убийство, нужно перестать видеть перед собой отдельных людей и свести их к абстракции — образу «врага». Нужно перестать понимать, что каждый человек, в которого мы стреляем, центр своей вселенной, так же как мы — центр своей: он болеет гриппом, беспокоится о пожилой матери, обожает конфеты, влюбляется, несмотря на то что живет на другом конце света, и говорит на другом языке. Увидеть мир его глазами — значит признать все те особенности, которые делают его человеком, и в конечном счете понять, что его жизнь имеет не меньшую ценность, чем наша. Даже в развлекательных произведениях нам не показывают плохих парней в домашних условиях, со своими детьми. Условно можно радоваться смерти, лишь когда погибает карикатура, а не трехмерный человек.

Если снизить градус драматизма, то многие общественные проблемы, с которыми мы ежедневно сталкиваемся, тоже можно трактовать как сбой в переключении перспективы. Люди, которые мусорят, блокируют дорожное движение, паркуя машину вторым рядом, или вырывают страницы из библиотечных книг, по-видимому, замкнуты на себе и не могут либо не желают представить, что почувствуют другие, когда увидят их мусор, будут пытаться объехать их автомобиль или не смогут найти нужную главу.

Работать над способностью видеть мир так, как его видят другие, — значит жить совсем другой жизнью. Вы сидите в кинотеатре, вытягивая шею, потому что человек перед вами загораживает экран, и все больше раздражаетесь от этого неудобства. Внезапно вас осеняет, что человек, сидящий сзади, может точно так же думать о вас: вы не только страдаете от того, что кто-то перекрывает вам обзор, вы сами поступаете так же.

Или рассмотрим другой пример. Многие просто отмахиваются от мнений, с которыми не согласны («Как она может так относиться к абортам!»). Однако люди, способные переключать перспективу, обычно превращают восклицательный знак в вопросительный («Как она может так относиться к абортам? Какой опыт, убеждения или ценности привели ее к точке зрения, так сильно отличающейся от моей?»). Эти попытки выйти за пределы себя мы и должны стараться развивать в наших детях.

Конечно, есть разные уровни переключения перспективы, и малышам могут не даваться более сложные варианты. Лучшее, на что стоит надеяться в случае с четырехлетним ребенком, — это довольно примитивная этика «золотого правила». Мы можем сказать (тоном, больше похожим на приглашение к размышлению, чем на выговор): «Я заметил, что ты выпил весь сок и ничего не оставил Эми. Но что бы ты почувствовал, если бы Эми тоже так сделала?» Предпосылка этого вопроса (пожалуй, верная) состоит в том, что оба ребенка любят сок и будут расстроены, если выяснится, что его больше нет.

Но Бернард Шоу напомнил нам, что такого рода предположения не всегда имеют смысл. «Не поступайте с другими так, как вы хотели бы, чтобы они поступали с вами, — советовал он. — У вас могут быть совсем разные вкусы», — и мы могли бы добавить — совсем разные потребности, ценности и общественное положение. Дети постарше и взрослые могут понять, что недостаточно вообразить себя на чьем-то месте: необходимо представить именно этого человека в конкретной ситуации. Мы должны смотреть не только своими, но и его глазами. И если продолжить метафору — не только узнать, каково гулять в его ботинках, но и каково иметь его ноги.

Мы хотим донести до детей, как важно уметь переключать перспективу. Но не менее важно и нам самим уметь переключаться на детскую перспективу. Это очень серьезная задача. Мы можем помочь своему чаду научиться представлять точку зрения другого человека, но наш основной приоритет как родителей — вообразить, как выглядит ситуация с точки зрения ребенка. Это не просто способ развить конкретный навык — это суть хорошего воспитания, и точка.

В принципе, к переключению перспективы сводятся многие темы, которые я уже затрагивал. Например, последствия наказания — когда ребенка больше всего заботит, как бы не попасться, — становятся гораздо более очевидными, когда мы смотрим на ситуацию глазами наказанного человека. То же и с воздействием родителей, выступающих единым фронтом, или с положительным подкреплением поведения, которое нас радует. Негативное воздействие этих методов становится менее удивительным, когда мы представляем, какими они кажутся ребенку.

Мы все время чему-то учим детей, но, чтобы выяснить чему, полезно переключиться на перспективу ребенка. Как вы помните, исследования показывают, что эффект наших действий определяет не то сообщение, которое мы думаем, что посылаем, а то, которое воспринимает наше дитя. Поэтому очень важно, чувствуют ли малыши, что их безоговорочно любят, считают ли они, что имеют возможность принимать решения, и так далее[211]. Рассмотрим более конкретный пример. Когда мы говорим подростку, поздно пришедшему домой, что он пропустил ужин, возможно, нами двигают лучшие побуждения. Кажется, посыл в этой ситуации таков: «Может быть, в следующий раз ты будешь расторопнее и внимательнее». Но ребенок может слышать другое: «Им все равно, почему это произошло и что вообще случается в моей жизни. Чтобы разогреть ужин, понадобится две минуты, но они лучше оставят меня голодным. Видимо, их глупые правила для них значат больше, чем мое благополучие… Значит, я вообще не стою заботы?»

Переключение перспективы просматривается и в рекомендациях, которые я предлагал в последних нескольких главах. «Принимать ребенка всерьез» значит видеть в нем человека с особой точкой зрения. «Меньше говорить и больше спрашивать» значит выяснить, как он видит ситуацию. И когда мы это сделаем, поймем, что наши требования с точки зрения ребенка, возможно, представляются не слишком разумными. Стоит пересмотреть свои требования, а не просто усиленно добиваться их выполнения. Кроме того, я предложил признавать (вслух) чувства ребенка, когда приходится настаивать на соблюдении просьбы. Если ситуация становится неуправляемой, наша реакция снова будет намного эффективнее, когда мы переключимся на перспективу ребенка: что чувствует человек, утративший контроль, и чем мы можем ему помочь?

Переключение перспективы помогает обращать внимание на детские потребности и больше о них узнавать. Исследователи обнаружили, что родители, которые так поступают, реже определяют свои отношения с детьми посредством контроля или прибегают к наказаниям[212]. Существуют и более прямые свидетельства пользы переключения перспективы. Группа голландских исследователей проводила время в 125 семьях, опрашивая родителей и наблюдая за тем, как они играют с детьми в возрасте от шести до одиннадцати лет. Одним из наиболее важных факторов при прогнозировании качества воспитания оказалась способность взрослых понимать уникальные интересы и потребности своих детей и готовность учитывать отличие детской точки зрения от их собственной.

В 1997 году, когда было опубликовано это исследование, отчеты на ту же тему напечатали еще два журнала. В одном случае было обнаружено, что канадские родители, «во время споров точнее улавливавшие мысли и чувства своих детей [подростков]», в итоге имели меньше конфликтов с ними или хотя бы более удовлетворительно разрешали те споры, которые все же возникали. В другом случае исследование американских семей с малышами показало, что родители, «способные принять точку зрения ребенка», более оперативно реагировали на его потребности. В свою очередь, повышенная отзывчивость увеличивала вероятность того, что ребенок воспримет ценности родителей и будет положительно откликаться на их просьбы.

Итак: на основании опыта, полученного с детьми от двух до пятнадцати лет в трех разных странах, можно уверенно утверждать, что попытки родителей взглянуть на ситуацию с точки зрения ребенка действительно полезны[213]. Немногие поступки родителей могут сравниться с положительным воздействием понимания, как наши слова и действия воспринимаются детьми. Более того, такое поведение старших приносит тройную пользу.