Все события, происходящие в романе, придуманы автором и не имеют ничего общего с нашей прекрасной, удивительно динамичной реальностью, периодически впадающей в интеллектуальную кому от переизбытка фантастически полезных реформ и миллиардных инвестиций в виде кредитов МВФ. В чём автор честно признаётся.

Однако, автор не исключает того, что события романа могли бы происходить в сопредельной, как сейчас модно говорить, вселенной. Почему нет? Нам и не такую дурь в уши вкладывали. И пипл хавал. Так вот. События романа могли происходить в иной реальности, расположенной, тем не менее, столь близко к нашей, что некоторые персонажи романа очень часто совершают поступки, присущие, как кажется автору, преимущественно нашей ментальности.

В некоторых случаях протагонисты, антагонисты да и просто те, кто вдоль сюжета проходил, настолько похожи внешне и внутренне на граждан нашей реальности, что закрадывается мысль о том, что у отдельных людей в сопредельном мире, где скорее всего происходит действие романа, тоже не всё в порядке с совестью, честью, достоинством и прочими, отягощающими слабые души, общечеловеческими ценностями. Тем не менее некоторые персонажи романа иногда всё же любят, роняют слезу, говорят правильные слова, совершают достойные поступки, а иные, в отдельных случаях, даже сожалеют о содеянном. Не без этого.

Вот как-то так в двух словах. И это всё, о чём хотел бы предупредить автор очень ранимых читателей и их возможных адвокатов. Поехали?

Юльку изнасиловали, когда ей едва стукнуло пятнадцать. Заканчивался декабрь одна тысяча девятьсот девяностого девятого года… Нет, не так. Он не просто заканчивался ‒ был вечер тридцать первого декабря одна тысяча девятьсот девяностого девятого года. Часов около восемнадцати, несмотря на строгий наказ директорши интерната: "сидеть, твари, по норам" и жрать мохнатые от плесени просроченные сладости, Юлька, надев всё самое приличное, что у неё было, совершила дерзкий побег, в два прыжка перемахнув через двухметровый забор. Сегодня Юльке захотелось настоящего праздника. Просто позарез. Ведь заканчивался не просто год. Заканчивалось тысячелетие! В силу своего нежного возраста, Юлька ещё не понимала хорошо это или плохо, но то, что через несколько часов должен начаться какой-то новый этап в её жизни, она знала наверняка.

Во-первых, ей приснился сон, что она на море. Впервые в своей жизни. Белый песок, изумрудная волна, пальмы и её яхта в ста метрах от берега. И это был ключевой момент сна. Она точно знала, что это именно её яхта. А во-вторых, ей приснилась директорша интерната с раздвоенным, словно у змеи, языком. Лариса Михайловна корчила страшные рожи, плевалась своим раздвоенным языком и жутко материлась, как будто Ленка Капустина опять вытащила все деньги из её кошелька.

Что-то определённо крутое должно было произойти в новом тысячелетии. Настолько крутое, что это, ожидаемое ею событие, стопудово разделит её коротенькую пока жизнь на "до" и "после". Если с толкованием первого сна были проблемы, то со вторым сном Юлька разобралась сразу: интернатский период её жизни выходит на финишную прямую. Юлька уже сейчас знает, какое будет на ней платье и каков будет план гуляний, поскольку этот чёртов план не меняется в интернате уже стопиццот лет, а платье ей подарила подруга, выпускница прошлого года.

Короче, осталось совсем немного времени до той минуты, когда свежая партия бывших школьников, её сверстников, достав из нычек припасённый алкоголь, начнёт бухать, словно завтра уже не наступит, судорожно веселиться, драться, терять девственность, у кого она ещё осталась и, под занавес, поскребя по сусекам остатки романтики, потащится встречать рассвет на интернатовский стадион.

А наутро у них, помятых и разочарованных, начнётся другая жизнь. Взрослая. Ввиду чего, их всех, через какое-то время, просто выставят за ворота. Летите, голуби, летите…

И что дальше? А это как у кого. Кто-то вернётся домой к родакам- алкашам, кто-то к бабушкам и дедушкам, не утратившим человеческий облик, кто-то попытается поступить в институт, голодая и ночуя на скамейках до получения общежития, кто-то пойдёт горбатиться на стройку или, если сильно повезёт, устроится на автомойку или грузчиком в магазин, кто-то, а их немалое количество, сделает всё возможное, чтобы оказаться в тюрьме, или выскочить замуж.

Конечно, есть и другие варианты, но они уж точно из области фантастики. Юльке не подходило ничего из этого списка. Во-первых, потому что она ещё не придумала себя. Ей хотелось быть всем. От артистки и до бизнесвумен. На худой конец, женой олигарха. Вот только почему-то любые хотелки практически у всех бывших интернатовцев очень успешно разбивались о действительность прямо за воротами их бывшего общего дома.

Ещё одной причиной того, что Юлька нарушила запрет директорши, был анонсированный по местному телевидению новогодний фейерверк! Ну как можно было пропустить это действо, сидя в своей унылой комнате с отваливающейся штукатуркой? В компании пришибленной Ленки Пивоваровой и эпилептички Насти, вечно бегающей с мухобойкой наперевес за местными тараканами. Кстати Настю, как и Юльку, тоже никто никогда не забирал на праздники, поскольку у неё, как и у Юльки, не было родителей. То есть, они, конечно, где-то наверняка физически существовали в природе, но по всей видимости, в дикой. Поэтому новогодний вечер обещал быть далеко не праздничным…

Ближе к полуночи по комнатам начнут шастать подпитые, а то и укуренные старшеклассники, отбирая недоеденные вкусняшки и вытаскивая интернатовских оторв на быстрый секс в душевую. Потом будут драки, чуть позже приедет милиция, погрузит хулиганов в воронок, а скорая заберёт забитых до полусмерти в больницу. Так было всегда, так будет и в этот вечер.

А Юльке хотелось праздника, пражского торта и слабого алкоголя. А ещё ей очень хотелось посмотреть в глаза той суке, которая её родила, а под утро сбежала из больницы. Посмотреть в глаза, выдрать их и зафутболить в сугроб. Именно так: выдрать глаза и зафутболить их в сугроб. Впрочем, для этого нужно как минимум знать, кто тебя родил.

Вохровец Юра Рябенко, только-только разложил на столике свой нехитрый новогодний ужин, любовно надел видавший виды десантный берет с выгоревшей нашивкой и, поглядывая на экран переносного телевизора "Юность", откупорил припасённую бутылку водки. Праздник всё же. Дослушав бодрую речь румяного президента, Юра налил в стакан грамм тридцать, наколол на вилку маринованный огурчик и тут в дверь кто-то поскрёбся.

‒ Чёрт, ‒ молнией пронеслось в голове у парня. ‒ Охранник хренов! ‒ Мгновенно спрятав бутылку и стакан с водкой в тумбочку, Юра вскочил с табуретки и осторожно отворил дверь. Не увидев никого, он опустил глаза и буквально остолбенел: на металлических ступенях, свернувшись калачиком, лежало обнажённое тело девушки.

‒ Помогите, ‒ услышал Юра тихий голос и это вывело его из состояния ступора.

Спустившись на две ступеньки вниз, парень осторожно приподнял голову Юльки, отлепил от ступеней несколько заледеневших прядей волос, затем подхватил её на руки, быстро внёс в сторожку, уложил на импровизированный топчан, собранный из пустых патронных ящиков и накрытых тремя солдатскими одеялами. Метнувшись к вешалке, Юра снял служебный тулуп, укрыл им Юльку и полез в тумбочку за водкой.

‒ Ты это как? ‒ доливая в стакан водку спросил Юра осевшим от волнения голосом. ‒ Умудрилась…

Приподняв Юльке голову, Юра попытался залить алкоголь ей в рот, стараясь не прикасаться стаканом к её разбитым и опухшим губам, ‒ Выпей давай. Хоть пару глотков. Иначе подохнешь… умрёшь, то есть. Я знаю. Сам зимой однажды замерзал. Выпей. Через не хочу. Просто раз ‒ и всё. Ты должна это сделать, раз доползла до моей будки.

С трудом влив в Юльку полстакана водки, Юра отбросил к стене тулуп и принялся осторожно растирать её посиневшее, в страшных порезах тело.

‒ Терпи, милая. Я знаю, что больно. Очень больно. Но тут или ты победишь, или кривая с косой… Тебе лет то сколько? На вид малявка совсем ещё.

‒ Пятнадцать, ‒ Юлька с трудом повернула к парню голову, стараясь удерживать закатывающиеся глаза. ‒ Не вызывай, пожалуйста, скорую. Мне нельзя в больницу. Я интернатовская. Родителей нет. Эти суки найдут меня и убьют, если уж с первого раза не получилось. А они заслуживают на ответку. Дай мне ещё водки. Чтобы тепло пошло. И посмотри, что там у меня внизу. Мне кажется, там стекло. Очень больно, ‒ Юлька, превозмогая себя, раздвинула изрезанные ноги и сделала ещё пару глотков из протянутого Юрой стакана. ‒ Не стесняйся… чего уж тут.

Бросив мельком взгляд на Юлькин низ живота, Юра поставил стакан на стол, быстро подошёл к телефону и набрал номер.

‒ Лёша, у нас "Кандагар", ‒ бросил он в трубку и добавил. ‒ Да, я на мосту. Возьми тревожную аптечку и обезболивающее уколоть. Здесь просто ужас. Помнишь забавы демократов с афганскими девочками? Так вот, здесь вместо острых предметов ‒ разбитая бутылка. Давай, жду.

Юлька открыла тяжёлые веки где-то к часу дня. Ровный беленький потолок, лепной декор по периметру комнаты, замысловатая люстра на шесть рожков. Большое ‒ во всю стену окно, пара горшков на подоконнике, стального цвета обои в мелкий цветуль, шкаф. Кровать полуторная с тумбочкой справа. На тумбочке куча упаковок с лекарствами и монотонно тикающий будильник. И она под тёплым, но почти невесомым одеялком. И боль во всём теле адская, нахлынувшая мощной, неиссякаемой волной. Не сдержавшись, Юлька громко застонала и непроизвольно сжалась калачиком.

‒ Проснулась? Очень хорошо, ‒ в проёме двери показалась женская голова с копной рыжих волос. ‒ Сейчас я мужиков позову. Эй, бурундуки, дитя в себя пришло!

Секундой позже, дверь широко отворилась и в комнату вошёл Юра, а следом, прихрамывая, Лёша, на ходу высасывая шприцем обезболивающее из ампулы.

‒ Привет, красава! С возвращением, ‒ сбросив с Юльки одеяло, Лёша, подождав пока Юра перевернёт её на бок и мазнёт ягодицу ваткой, смоченной в спирту, сделал ей укол. ‒ Сейчас всё поправим. Потерпи. ‒ Лёша потянулся за одеялом и укрыл Юльку. ‒ Как ни как, тебе только на груди и животе девять швов пришлось лепить. А про нижнюю часть я уже и не говорю… Месиво. Я тебя обманывать не хочу и не буду, но о сексе придётся забыть очень надолго.

‒ А я о нём и не помнила. Это мой первый опыт. Насколько удачный, судить не мне. Я туда не загляну, ‒ Юлька, постанывая, перевернулась на спину и посмотрела на Лёшу. ‒ Я тебя знаю. Ты меня два раза из трубы вытаскивал.

‒ Не-а. Не можешь ты меня знать, дитё. Не знаю, о какой трубе ты говоришь, но когда я приехал на мост, ты в глубокой отключке была, а в морге я тебе наркоз поставил. Меня Лёша зовут.

‒ Я же говорю, что знаю тебя. Ты ещё ругаешься здорово. Грузчики отдыхают. Я когда первый раз в трубу залетела…

‒ В какую трубу? ‒ Юра цыкнул на Лёшу и осторожно присел на край кровати.

‒ Белую. Я про это раньше читала. Думала сказки. Оказывается, когда умираешь, то попадаешь сначала в трубу, а уж потом видишь родных умерших, даже бога иногда… А может и не бога. А может и не видишь, а просто чувствуешь. Но я во внутрь трубы войти не смогла, поскольку ты два раза запускал моё сердце.

‒ Глупости всё это, ‒ Лёша вставил в уши оливы фонендоскопа, отвернул одеяло и принялся прослушивать Юлькины лёгкие. ‒ Дышать не тяжело?

‒ Нет. Почему же это глупости, ‒ возмутилась Юлька. ‒ Я точно видела, как ты делал мне массаж сердца. А Юра стоял сзади и грыз ногти. Кстати, в трубе было много солдат. Они просили передать, что помнят вас, а белобрысый попросил прощения у тебя за потерянную из-за него ногу. Сказал, что ты зря его тащил на себе к вертушке. Когда прилетела мина и тебе оторвало ногу, он был уже мёртв.

Юра непроизвольно скрипнул зубами и, посмотрев на Тамару, закрывшую лицо ладонями, пробормотал: ‒ Санька… Мы его тогда в вертушку вместе с Лёшкой втащили. Лёшка от шока в отключке, а этот смотрит своими голубыми глазами в потолок борта и улыбается застывшей улыбкой. И дырка под ухом от осколка… Он когда в аул к афганской детворе ходил, его даже снайперы не трогали. Уважали за безбашенность и любовь к малышам. Тоже детдомовский был. Шальной и добрый.

‒ Спасибо, малыш… ‒ Лёша вынул из ушей оливы, заботливо укрыл Юльку одеялом и поднял голову. По его щекам текли слёзы. ‒ Мы их всех тоже помним, правда, брат? ‒ Лёша повернул голову к Юре и потрепал его по волосам. ‒ Странно, но сегодня, как ни крути, а получается, что лучший день в моей жизни. Я получил знание. А это дорогого стоит. Прости Тома, это совсем другое.

В наступившей тишине, этажом выше забилась в истерике стиральная машина, а через несколько секунд в прихожей почему-то вырубился автомат на счётчике и люстра погасла.

‒ Как интересно, ‒ проронил Юра и взял Юльку за руку. Это вроде как от ребят привет. Не хочешь нам рассказать, в каком месте это произошло? Ты же запомнила хоть что-то?

‒ В Самосёловке. Это совершенно точно. Мы туда иногда купаться летом ездим, ‒ Юлька повернула распухшее лицо к мужчинам и скривилась от боли. ‒ Дом не помню снаружи. То есть, с улицы. Эти уроды практически сидели на мне, пока везли. Но во дворе у них на цепи огромный волкодав. Кличка Рэмбо. Они его потом отвязали, на случай, если мне придёт в голову идея сбежать. А ещё их недавно грузины пытались ограбить.

‒ Нормально, ‒ Лёша вытер лицо рукавом и смотал фонендоскоп. ‒ Этого вполне достаточно. Волкодав, ограбление. Сколько их было?

‒ Трое. Один, тот что за рулём был, погонялово Костыль, не сильно борзый. Был не в восторге от идеи со мной. Но его быстро заткнули. Я так думаю, что он вообще не принимал участия в… ‒ Юлька запнулась и быстро заморгала ресницами.

‒ Ладно, всё. Успокойся, малявка. Ты жива и это уже хорошо. Слететь зимой с моста в студёную воду и выжить ‒ вообще чудо. Да ещё и с такими травмами, ‒ Юра поднялся с кровати, пошёл в прихожую и включил автомат. ‒ Будешь пока у меня. Пока не срастёшься, а там поглядим. Они знают, что ты интернатовская?

‒ Нет, конечно.

‒ В милицию точно не заявляем?

‒ Точнее не бывает, ‒ Юлька осторожно залезла пальцем в рот и быстро его обследовала. ‒ Двух зубов спереди нет. И резец шатается. Это тот, самый крутой из них кованым ботинком заехал. Не успела увернуться. Года два назад, может слышали, недалеко от того места, где я полоскалась, девчонку нашли. Все кишки наружу. Наша была. Интернатовская. Лизка Коробко. Черти дёрнули заявление после изнасилования написать. И что? Через неделю нашли в Ревуче. Говорят, купалась и напоролась на арматурину возле моста. Приходила милиция, что-то там писали, кого-то опрашивали. И всё. Лизка умерла и концы в воду. Я в эти игры не играю.

‒ А не надо играть в эти игры. Три гири на ноги я найду. Постоят в фарватере до весны, а весной обглоданные скелеты уже никому не интересны будут. Если найдут, конечно.

‒ Юра, а можно как-то без этого всего? ‒ Лёшина жена подошла к окну и посмотрела во двор. ‒ Он же ничего не поймёт по ходу. Две минуты ужаса от удушья и всё. Ну, обгадится ещё, пока к реке тащить будете. Я вам как баба скажу: карать нужно в долгую. Чтобы всю жизнь с этим жил. Или же пока сам решит, что с этой своей гнусной жизнью делать. Это посильнее твоих гирь будет, Юрась. Поверь мне. Для начала слух пустите о том, что девчонка жива. Посмотрите какие каналы у пацанов есть. А дальше ‒ по обстановке. Будет желание, я с мясокомбината три свиных ануса принесу. По адресам разошлём. Очень наглядно, как бы…

‒ Вот даёшь! Понесло тебя, Тома, не туда, ‒ Лёша приложил ладонь к Юлькиной голове. ‒ Температура есть, но она и должна быть. Организм борется.

‒ Это почему же не туда? Нормальный ход. Психологическая травма обеспечена, если кишкой слабы. А такие уроды, как правило, бздливы до смешного. Так как?

‒ Да никак. Пошли домой, садистка, ‒ Лёша обнял жену за плечи и повёл к двери. ‒ Кстати, а у вас все эти штуки свиные на что идут?

‒ Как это на что? Я же тебе сосиски постоянно таскаю. Ты что, думал, егерские сосиски из вырезки делают? Ага, счас. Из жоп, дорогой мой, из жоп. Ешь, не обляпайся…

Дрыщ проснулся с жуткой головной болью. Минут десять его рвало с туалете, потом ещё минут десять он не мог оторваться от трёхлитрового бутылька с огурцами. У крыльца раскатисто подвывал голодный Рэмбо, шёл мелкий снег, засыпая понемногу двор.

‒ Это хорошо, ‒ подумал Дрыщ и слегка пнул лежащего на полу Юзика. ‒ Снегом всё присыплет. Вроде как и не выезжали никуда.

Вытащив из холодильника здоровый мосол, Дрыщ бросил его собаке и, зайдя в гостиную, пнул товарища ещё раз.

‒ Просыпайся, урод. Заблевал тут всё кругом. Предки увидят ‒ голову мне снесут. Тряпка и ведро в ванной. Где Костыль?

‒ А я почём знаю! ‒ Юзик с трудом разлепил глаза и осмотрелся. Я ему не нянька. Ты в порядке?

‒ Сука, кино насмотрелись! Своих речевых штампов не осталось? Как я могу быть в порядке после этого адского вечера? По три пузыря на рыло, тёлку утопили и машину побили.

‒ Не побили, а царапнули слегонца.

‒ Батя за такое слегонца рыло тебе разворотит! Понял?

‒ А нефиг меня пьяного за руль волочь. Я мог и на задке посидеть. Что не так?

‒ Всё не так! Теперь на нас труп висит! Или норм?

‒ А чо, ‒ Юзик с трудом оторвал задницу от пола и, найдя глазами недопитую бутылку водки, со всей дури приложился к горлышку.

‒ Ни чо, урод. У меня совсем другие планы на свою жизнь. Думать нужно.

‒ Да шо ты говоришь? ‒ Юзик отлепил губы от бутылки и кулём упал на диван. ‒ Думать нужно было вчера. Другие планы на свою жизнь. А у меня что, не такие? Заметь, не я девчонку розой от бутылки резал. И не я ей эту розу в письку заталкивал. Я её просто трахнул.

‒ Заткнись! Я был пьян.

‒ А она, Дрыщ, была живая. Кирпичами он срёт тут.

‒ Что ты хочешь сказать? Говори! Чего уж тут.

‒ И скажу. Да, признаю. Идея моя, но убивать девчонку было совсем не обязательно. Погорячились. Сама бы на морозе подохла где-нибудь в лесу. У тебя родак крутой. Перетёр бы с кем нужно, вдруг чего. Если бы вылезло. А то так: и не потрахались как следует и под глухую статью себя подставили. Хотя, не бзди, Дрыщ. Я всё правильно рассчитал. Девуля давно уже на пути к водохранилищу. Я слышал как лёд треснул. На вон бухни и забудь.

‒ Хорошо, забыл, но предупреждаю: в случае чего, я один тащить телегу не буду. Девку с моста вдвоём сбрасывали… Запомни.

‒ Что, кричите, быдлота? ‒ Костыль в одном носке едва не скатился лестницы, хватаясь руками за балясины. ‒ Где мои шмотки? Наверху нет.

‒ В будке у Рэмбо! ‒ Юзик снова приложился к бутылке. ‒ Не знал, что ты зоофил, Костыль. Притом, конченный. Скажи спасибо Дрыщу, что оттащил тебя от кобеля. Сейчас у тебя вместо члена красовалась бы заплатка, если бы врачи успели. Вкурил?

‒ Врёшь, Юзик. Я всё помню.

‒ Всё всё? ‒ Юзик поставил пустую бутылку на журнальный столик и вытер ладонью рот. ‒ А с девкой ты чего сотворил?

‒ С какой девкой? ‒ искренне удивился Костыль. ‒ С той малой крыской, которая тебе с ноги по яйцам ввалила? Ничего я с нею не делал. Я на кухне бухал. Кстати, она где?

‒ Ты на кухне потом добухивал, ‒ Юзик бросил быстрый взгляд на Дрыща и криво улыбнулся. ‒ Ты её за сотку баксов на спор повёз на мост и в реку сбросил. Или тоже не помнишь?

‒ Не гони! ‒ Костыль вмиг отрезвел и вскочил на ноги. ‒ Я же не ты! Мне мокруха с какой стати? Я животинка мирная. В основном. Выпил, трахнулся и спатки.

‒ Следователю это расскажешь, если не пронесёт. А если по правде, то успокойся. Ничего не произошло. Ведь так? И вообще, мне домой нужно. Разбегаемся. Мать сутки без присмотра дома сидит, ‒ Юзик с трудом поднялся с дивана и пошёл в прихожую. Хорошо ведь погуляли, правда? Привет, третьему тысячелетию!

Через минуту, Дрыщ, как бы между делом, подошёл к окну и увидел, как Юзик, достав из конуры Рэмбо брюки Костыля, что-то засунул в задний карман и забросил брюки обратно.

‒ Головастый, пидор… ‒ подумал Дрыщ и взглянул на перепуганного Костыля. ‒ Тебе же сказали успокоиться. Всё нормально. Вон, снег выпал. Никто никуда не выезжал. Бухали мы… Понятно?

‒ Понятно, ‒ совершенно трезвым голосом ответил Костыль и, зачем-то потрогал съёжившийся член. ‒ Я точно в конуре раздевался? Убей ‒ не помню.

‒ Надень треники и пробежись до будки. Я Рэмбо костомаху бросил. Ему сейчас не до тебя. Они кушают.

Пропажу Юльки заметили где-то к обеду первого января. Дежурный воспитатель, Нина Фёдоровна, не в силах смириться с выпавшим на её долю жребием, с пьяных глаз металась коброй по интернату и, брызжа слюной, орала на таких же больных с похмелья старшеклассников.

‒ Вы у меня увидите, твари, ваши аттестаты! Если до часа дня я не буду знать, кто принёс в интернат алкоголь, наказаны будут все! Это понятно?

‒ Вам лучше знать, кто принёс вам алкоголь, ‒ съязвил за спинами товарищей Серёжка Миронов, но был мгновенно вычислен и за ухо выволочен из построенной как попало толпы.

‒ То есть, Миронов, ты хочешь сказать, что я пила? ‒ Нина Фёдоровна выпучила от возмущения глаза и все вдруг поняли, что Миронову хана. Эта тётка, трахающаяся по вторникам в своём кабинете с приходящим электриком Славиком, такого наезда от патологического двоечника простить явно не сможет. Просто из принципа, ‒ И где наша оторва Грановская? ‒ обвела взглядом толпу воспитатель. ‒ Бухая отсыпается где-то? Немедленно найти и за косы ко мне! Вам не говорили, что вы чудовища? Нет? Тогда я вам это скажу! Впрочем, вы гораздо хуже. Вы отбросы, от которых отказались даже родители! А государство вас кормит, поит, одевает. Государство вас обучает, что бы вы, твари, хоть на что-то в будущем сгодились!

‒ От меня никто не отказывался. Мои родители умерли. А ты просто злобная старая сука! ‒ побледневший Серёжка Миронов резко развернулся и отвесил Нине Фёдоровне звонкую пощёчину. ‒ Сама ты тварь. Пошли, ребята. Сейчас милицию вызовём. Пускай при нас освидетельствуют эту суку на наличие алкоголя. Кто со мной?

Когда ребята ушли, Нина Фёдоровна, окаменев, ещё минуту стояла посреди коридора, а потом, вдруг схватилась за сердце и без чувств рухнула на пол…

Милиция приехала не сразу, как ни как, первое января. Работы по городу и без интерната хватало. А когда приехала скорая, спасать уже было некого. Врач просто констатировал смерть Нины Фёдоровны.

Директор интерната, которую тоже вызвали, долго смотрела мутными глазами на мёртвую коллегу, лихорадочно соображая, кому же нужно позвонить в первую очередь. Максиму Середняку из отдела образования, или Балоге, решале из окружения губернатора, поскольку есть труп и есть факт исчезновения ребёнка.

Впрочем, какой же она ребёнок. Пятнадцать лет ‒ возраст первых серьёзных глупостей. Александру Гринченко тоже в прошлом году трое суток искали. Нашли в притоне на Намыве. Пьяную, но живую. И ничего. Абортом отделалась, а она выговором. Может и с Грановской тоже так? Девка ещё та дрянь. Непокорная, дерзкая. Правда, очень не глупа для своего возраста. Но то такое… Жизнь и не таких в порошок перемалывала. А тут ещё и детдомовская.

‒ Привет. А вот и я! ‒ Юра, краснощёкий и холодный, морозным комом ввалился в квартиру и, обняв бабушку, покосил глазом на спальню. ‒ Как она?

‒ Если это состояние можно назвать нормальным, то нормально. Укол минут двадцать тому назад сделала. Старается не спать, но по глазам вижу, что проваливается куда-то. Есть будешь? Да, и что на работе?

‒ Нормально. Есть буду. Но сначала проведаю девчушку.

‒ Проведай. Раз двадцать уже спрашивала. Переживает, что ты из-за неё работу потеряешь.

‒ Если честно, не дорожу. Деньги-то совсем никакие. Если бы не поисковая работа, вообще сидел бы дома. Но есть ведь что-то нужно.

‒ Да прекращай ты это дело, Юрка, ‒ бабушка Лиза подала Юре тапки и пошла на кухню. ‒ Столько лет прошло, а вы всё не угомонитесь. Ты уверен, что ваши пацаны, если они, конечно, найдутся, захотят вернуться? Если кто жив остался, давно семьями обзавелись, детьми обросли. Ислам, опять же.

‒ А что, ислам? ‒ Юра сел на табурет и переобулся. ‒ У нас своих мусульман полно. И что? Здесь же не это важно. Понимаешь, ба, там ведь у них менталитет совсем другой. На генном уровне другой. Мы ведь славяне. Мы другие. Ладно, потом как-нибудь поговорим на эту тему. Бульон ещё есть, или нужно сварить?

‒ Иди уже. Сварила давно.

‒ Шамиль Маркович, это ещё что за дела? ‒ директор интерната буквально ворвалась в кабинет начальника областного Департамента образования и науки и, стряхнув снег с песцовой шапки прямо на богатый ковёр, для чего-то посмотрела в окно, отодвинув двумя пальцами тяжёлую штору. ‒ Мы так не договаривались.

‒ Ты о чём, Александра Павловна? Мы разве о чём-то договаривались? Освежи…

‒ У меня ЧП позавчера случилось. Не слышал? Нина Фёдоровна умерла на рабочем, так сказать, месте. А ещё воспитанница пропала.

‒ В курсе. Но я тут каким боком? В столицу доложил, милиция работает. А то, что Нинка опрокинулась, так меньше пить нужно. Развели там у себя, понимаешь, шалман. С детьми работаете, как никак.

‒ Нет никакого шалмана. Хреновые у тебя информаторы, товарищ Суруглаев. Или ты уже господин?

‒ Не хами, Саша! Это ты меня в своей постели можешь за член подёргать, а тут изволь соблюдать субординацию. Я могу узнать, в конце концов, что случилось, кроме тех двух случаев? О чём мы договаривались?

‒ Ладно. Давай с субординацией. Без проблем. Ты знаешь, что прокуратура занимается проверкой усыновлений?

‒ В смысле?

‒ Первого числа у меня был капитан Сомов. В связи с происшествиями, имевшими место. Смертью Нины и исчезновением Юлии Грановской. А ещё он доложил мне, как бы между делом, что прокуратура занимается темой усыновления и обещал обратиться ко мне с официальным запросом. Теперь вопрос: это что такое?

‒ Впервые слышу, ‒ Суруглаев посмотрел на часы, потом на бледную Садовскую. ‒ У меня сейчас окно. До трёх. Поехали к тебе. Там и поговорим. Я действительно не в теме. Выпить дома есть? Моё любимое…

‒ Конечно есть. Чем же ещё одинокая женщина может завлечь женатого мужчину, как не элитным пойлом и исполнением всех его аморальных желаний, о которых его целомудренная жена даже не догадывается?

‒ Можно подумать, что тебе не нравится… ‒ Суруглаев достал из шкафа дорогое пальто, и по селектору попросил секретаря вызвать автомобиль. ‒ Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал, ‒ пропел он сочным баритоном и пошёл к выходу. ‒ Разберёмся. Капитаны нередко становятся прапорщиками. Закон сильного работает всегда.

‒ Привет всем! ‒ Анатолий, обещавший забежать на минутку, явился на пороге квартиры Юры точно в назначенное им же время, быстро раздевшись в прихожей, протопал в толстых носках в гостиную и плюхнулся на диван рядом с Юлькой. ‒ Как дела, милота? Уже сидим? Это хорошо.

‒ Ещё не хорошо, ‒ Лёша, пришедший чуть пораньше, уже успел осмотреть Юльку и сделать для себя необходимые выводы. ‒ Месяц, как минимум, без резких телодвижений. А там посмотрим. Всё не так печально, как я думал в первые дни, но проблемы останутся. Захочешь замуж, придётся делать пластику. По-другому не получится.

‒ Ой, остынь, ‒ Юлька зябко повела плечами. ‒ Какое замужество? ‒ она посмотрела на Юру и улыбнулась. ‒ Братан не разрешит. По глазам вижу. И кто меня беззубую замуж возьмёт?

‒ В пятнадцать лет вредно быть такой умной. А зубы поставим. Лучше родных будут, ‒ Юра отложил в сторону радиотелефон и кивнул Анатолию. ‒ Ты нам сенсацию обещал.

‒ Думаю, что это бомба, а не сенсация. Твоя директриса, ‒ Толик несильно сжал Юлькину ладонь, ‒ изволила вчера срочно умереть. Я в морге сегодня был. Пока всё указывает на то, что даму сердце подвело. Я, конечно, попросил Лёшу поспособствовать более тщательному осмотру, поскольку у меня два плюс два в этом деле, ни фига не четыре.

‒ Проверим, ‒ Лёша пригладил вихры и взял со стола телефон Юры.

‒ Прикольная штука, пацаны. Вот сказал бы кто лет десять назад, что я тебе, мол, из леса тебе позвоню ‒ вмиг бы в дурдом забрали. А сейчас это реальность. Ты Юр, от базы на какое расстояние отходил?

‒ Если по прямой, то километров семь. В лес не пойдёшь, а из другого района города позвонить можно. Мне нравится. И вид презентабельный. Сегодня даже барышня какая-то заинтересовалась.

‒ Вот видишь, ‒ Юлька легонько стукнула носком тапочка Юру по коленной чашечке. ‒ Не ровен час, невесту притянешь на смотрины. Технический прогресс чудеса творит. А потом, когда телефон сломается, она с тобой разведётся. Так и будешь жить. От телефона к телефону…

‒ В прокуратуру вызывали, ‒ Анатолий осторожно взял из рук Елизаветы Григорьевны чашку с чаем и принялся греть руки. ‒ Я так понимаю, у кого-то есть желание затормозить расследование по незаконному усыновлению. Открытым текстом Захаров ничего не сказал, но намекнул более чем прозрачно. Здесь ведь как, одно дело отдавать детей в семьи иностранцев с нарушением закона, но в семьи. А совсем другое, если ты продаёшь ребёнка, заведомо зная, что его разделают на запчасти. Каналов множество. Мест по изъятию ‒ тоже. Страны называть не буду, но масштаб просто поражает. Это только то, что я знаю. А кто я такой? Рядовой следак. Ладно. Давайте о наших делах поговорим, ‒ отпив из кружки, Анатолий посмотрел на Юльку. ‒ Тебе принципиально важно знать кто твои родители? Я имею ввиду твою мать. Или мы опустим этот момент твоей истории?

‒ А что, так можно? ‒ Юлька для чего-то поправила чёлку и опустила глаза.

‒ Ну, при желании, можно отследить всю цепочку. Роддом нам известен. День рождения, год и месяц тоже. Осталось только опросить персонал более тщательно. А некоторых придётся искать, поскольку люди там меняются довольно часто. В твоей карточке, я уже смотрел, нет ни фамилии, ни имени. То есть, имя есть. У женщины, родившей тебя и через час сбежавшей, на правой руке наколка была ‒ Нюка. И всё. Больше ничего я узнать не смог. Почему и спрашиваю: для тебя это принципиально важно, или оформляемся как есть?

В комнате на минуту стало тихо и лишь непрекращающаяся метель сыпала и сыпала горсти снега в заиндевевшее окно.

‒ Думаю, что переживу, ‒ Юлька мельком бросила взгляд на Юру и почему-то покраснела. Я вообще двойную фамилию хочу. Грановская- Рябенко. Сразу в комнате дворянством запахло. Правда? Или нет?

‒ Ну ты, мать, даёшь… ‒ Юра, слегка прифигев от такого поворота, взял в руки телефон и подал его Юльке. ‒ Теперь тебе осталось только на телефон повестись. А дальше ‒ стерпится, слюбится. Грановская-Рябенко. Красиво. Мне нравится. Я читал где-то, что в Жукгороде царь росинов объявился… Весной можем проехать. Чтобы уж сразу, по горячим следам. Он титулами приторговывает по-бедности. Давно придумала, систер?

‒ Вот только что. Толик, что скажешь?

‒ Мне нравится, что ты начинаешь шутить и прикалываться. Это признак выздоровления. Но если подумать, то в этом что-то есть. А именно, фамилия бабушки. Дорогой нашей Елизаветы Григорьевны. Юра, неси бутылку шампанского. Будем о борт нашего корабля тару разбивать, раз уж такое дело. Ведь мысль в самом деле полна скрытых смыслов. Что скажете, Елизавета Григорьевна?

‒ А то и скажу. Что-то в этом определённо есть. А мать, если желание такое будет, можно и потом найти. Когда душа окрепнет и раны на ней зарубцуются.

Ровно через двадцать минут после нападения на центральный офис партии "Наша поступь", в кабинете начальника службы безопасности Радзиховского раздался звонок.

‒ Иван Станиславович? Сокорнюк беспокоит. Иван Станиславович, что это было? Что за маски-шоу в офисе партии?

‒ Добрый вечер, Леонид Данилович, ‒ Радзиховский отложил папку с документами и устало отвалился на спинку кресла. ‒ Не понимаю, о чём вы.

‒ Двадцать минут назад ваши люди ворвались в офис на Зулянской, положили охрану на пол и вынесли всё ценное. Жёсткие диски в том числе. Масштаб скандала понимаете?

‒ Я такого приказа не отдавал, Леонид Данилович. Вы уверены, что это были мои люди?

‒ Экипировка, выучка… Я, к сожалению, не присутствовал, но мои люди…

‒ Ваши люди пострадали? ‒ раздражённо прервал его Радзиховский.

‒ Нет. Обошлось без насилия и применения оружия. Всё очень чётко и слажено. Они знали, за чем шли.

‒ За винтами?

‒ Не только. Они изъяли средства, полученные накануне от наших спонсоров.

‒ Что за средства?

‒ Некие суммы от отдельных зарубежных меценатов.

‒ Но по закону политические силы не могут финансироваться из-за рубежа.

‒ Эти люди ‒ патриоты нашей страны!

‒ Послушайте, Леонид Данилович, а можно без демагогии и затасканных штампов? У меня есть информация о том, что ваша партия стоит первым номером на получение незаконной финансовой помощи от федерального правительства. Страну называть не будем, поскольку меня тоже пишут. Если кто-то изъял эти деньги, то, наверное, было бы логичнее рассказать о вашем фиаско не мне, действующему руководителю спецслужбы, а тем, как вы говорите, меценатам, у которых эти деньги кто-то банально украл. Вы там революции затеваете, а мне жить нужно. И, желательно, спокойно.

‒ Хорошо, но вы же понимаете, что взят курс на смену власти? Если победит не наш кандидат? А вы живой человек. Президенты приходят и уходят, а домик в Испании содержать нужно.

‒ Мне не нравится шантаж, Лёня.

‒ Это не шантаж, Ваня. Это новые, надвигающиеся на всех нас реалии. С подножки поезда можно запросто слететь. Если наши старшие друзья взялись за перелицовку государства, то здесь только два выхода. Или пригнать на Площадь танки, подавить кучу народа и ввергнуть страну в хаос гражданской войны, или спокойно подставить морду под узду. Я хорошо изложил перспективу? Помоги мне, Иван Станиславович. В долгу не останусь.

‒ Хорошо, ‒ Радзиховский, едва сдерживая ругательства, показал трубке средний палец. ‒ Я позвоню министру внутренних дел. Это его зона ответственности. Созвонимся.

Месяц спустя Юлька улетела в Прагу. Обычным рейсом, имея в паспорте месячную чешскую визу.

‒ Ты там за бойцами присматривай, ‒ напутствовал Юльку перед отлётом Александр Юрьевич. Ваня Бандура, хвала богам, без приказа не любит работать, а Коля Ставицкий слишком вертлявый. Всё ему бегом да бегом. Рекомендую узду набросить сразу. Чтобы потом не пришлось исправлять ситуацию и с ноги восстанавливать статус кво. Я их, на всякий случай, о штрафах тоже предупредил. Но лишний раз напомнить не забывай. Дисциплина прежде всего. Пасти едете не дебила, хоть и со странностями парень. Есть немного. Особенно, когда хотелка под алкоголь надуется… Тогда у него частенько планка падает. Есть сведения, что Райковский, помимо богемного отдыха с проститутками, попробует купить жильё в Праге. Если это случится, я смогу сковырнуть этого самовлюблённого бездельника с его места и посадить своего человека. Короче: фоткайте, пишите видео. Аппаратуру я вам хорошую подогнал. Ну и для тебя задание не пустым будет. Присматривайся, прислушивайся. Любая мелочь потом пригодится. Ну и, по возможности, лицом своим не свети. Найди возможность. У вас, у женщин, много всяких штучек-дрючек в репертуаре есть. Я о макияже.

‒ Найдём, Александр Юрьевич. Лицом светить не буду. Обещаю, ‒ Юлька шутя подала Климашонку руку. ‒ А вы тут за моим Юркой присмотрите. Устаёт сильно. Исхудал в щепку. Нельзя так надрываться. Он мне нужен.

‒ Не боись, дочка. Я его скоро в Москву откомандирую. Товарищ обещал пробить встречу со вторым лицом Роскосмоса. Поедет, проветрится. Смотришь и дело сдвинется. Пока они там в столице членами меряются, кто из них настоящий президент, мы тут, внизу, помаленьку раскачаем наш завод. Людям зарплата, мне прибыль. Выгорит с министерством, вагоны строить начнём вместо скотовозок. Чтобы как у людей.

Райковский прилетел через два дня. Чартерным рейсом в сопровождении двух постоянных охранниц, похожих скорее на парочку перекачанных питбулей, нежели на девушек. Забросив своё подтянутое тело на заднее сидение арендованного мерседеса, Николай достал дорогой Vertu, поколдовал с симкой, сменив её на чешскую и позвонил Мирону, бессменному организатору всех его оргий в Праге.

‒ Привет, чувак. Я уже на месте. С чего начнём?

‒ Агой, Николай Николаевич! ‒ Мирон столкнул с себя вошедшую в раж голую наездницу с огромной грудью и сел на кровати. ‒ Любой ваш каприз. Как всегда, рады видеть вас в нашем городе. Можно сразу сюда, на Баррандов. Всё готово. Парни для игр тоже есть. Как вы и просили. Сам отбирал. Будете довольны. Можно и смотреть, и участвовать. Знают русский. Девушки тоже все с языком. Никаких проблем не возникнет.

‒ Отлично, ‒ Николай переложил телефон в другую руку и открыл кейс. ‒ На послезавтра организуй мне встречу с толковым риэлтером. Я тут предварительный список для себя составил, ‒ он расстегнул молнию на папке, положил её на колени и достал толстую распечатку с цветными фотографиями. ‒ Пока у нас там бардак, нужно осваивать деньги.

‒ Я понял, Николай Николаевич. Всё сделаем. ‒ Мирон прижал трубку плечом к уху, достал из-под подушки трусы с симпсонами и попытался попасть толстыми ногами во внутрь. С первого раза у него не получилось и грудастая раскрасневшаяся девица, тряся упитанными булками, подскочила к Мирону и, встав на колени, быстро проделала за него всю работу. ‒ Вам сауну сразу готовить, или для начала отдохнёте наверху?

‒ Давай постепенно, Мирон. Я вчера почти весь день проторчал в министерстве. Немного устал, если честно. Думаю, мальчик будет то что нужно. Для разогрева. А там посмотрим. Отбой. ‒ Райковский выключил телефон и посмотрел на стриженные затылки своих охранниц. ‒ Интересно, а они трахаются в принципе, или нет? ‒ подумал он. ‒ Нужно бы при случае спросить. Как это трахаться с бабой, которая в мгновение ока может свернуть тебе шею, или порубить член на пятаки? Там есть место чувственности? Или только животный страх? И от осознания собственной немочи и от их свирепого вида… ‒ Давай на Баррандов, ‒ уже в голосовом режиме закончил он, тронув за плечо Иоланту, аккуратно притормозившую на светофоре.

Мирона люди Климашонка окучивали около полугода. Сначала в Прагу, хорошо провести время, прилетел Игорь ‒ Картавый. Сняв виллу Мирона на неделю, Картавый напил и нагулял с наёмными проститутками на очень приличную сумму, которая весьма понравилась хозяину полуподпольного заведения, и уже в следующий свой заезд в компании правильных пацанов, Картавому удалось нашпиговать виллу высококлассной аппаратурой, поскольку Мирон старался не отсвечивать, боясь нарваться на пьяную разборку с непростыми пацанами, и управлял своим борделем по телефону. Чего, собственно, от него и добивались.

Так что к приезду красавчика-министра, всё было готово в лучшем виде. Юльке оставалось лишь поочерёдно с Иваном и Колей дежурить в старой, неработающей водонапорной башне, подпирающей остатками черепицы небо в ста метрах от виллы. Башню на всякий случай выкупили у владельца за смешные деньги и врезали новые замки в древнюю дверь. На второй этаж башни протянули свет, хороший интернет, оборудовали рабочее место и место для отдыха, а на первом проворные румыны за неделю соорудили кухню с электроплитой, поставили холодильник и смонтировали туалет.

Для соседей была придумана и запущена легенда о том, что башню купил некий художник-концептуалист. Бывший наркоман с нервным прошлым и, по всей видимости, таким же будущим. Для скрытного сопровождения министра по городу, были наняты три старые "Шкоды" грустных цветов, на которые Иван с Колей нацепили новейшие авторегистраторы и направленные микрофоны. То есть, министра Райковского, образно говоря, словно таракана посадили в обувную коробку и теперь, запасясь попкорном, осталось только наблюдать за телодвижениями этого вороватого и похотливого чиновника.

Как и ожидалось, Николай Райковский слетел с министерской должности со скоростью свежего поноса, распространяя вокруг себя такой же имиджевый запах. Президент, памятуя о том, что своё не тонет, не долго думая, отправил любвиобильного опального министра к горячим мулатам. Послом в далёкую Аргентину. От греха и от позора подальше.

А Панасенко была подвергнута жёсткой обструкции со стороны политического истеблишмента, хотя приятные бонусы, как и предполагал Климашонок, ушлая Ульяна всё же получила. Она стала самой опасной змеёй в этом серпентарии. Собственно, делать какие-то заявления было бессмысленно, да и не нужно. Мгновенно просчитав плюсы и минусы данной подставы, умная Ульяна поняла, что плюсов на два ведра больше, чем минусов, поэтому решила не сильно обижаться на неизвестных ей пока шахматистов, блестяще разыгравших эту политическую партию. Ну, свалили министра. И что? Не у неё же хлеб отняли. Николай ей тоже не нравился. Редкое говно с бегающими глазками и полурасстёгнутой ширинкой.

Однако, найти актёра так безукоризненно сыгравшего роль её самой, для Панасенко было делом чести. Ведь найдя актёра, она найдёт и уши заказчика спектакля, которые непременно должны торчать. Впрочем, есть и другой путь. Нужно внимательно присмотреться к тому, кто примерил своё седалище к освободившемуся креслу министра. Ведь дело может быть не в личной неприязни кого-то к Райковскому, а в должности, которую он занимал.

Решив не откладывать дело в долгий ящик, Панасенко позвонила Трутинскому, давнему боевому соратнику по партии и первому в её жизни любовнику при живом муже.

‒ Как насчёт поболтать, в районе двух часов? А то ты совсем от рук отбился. Всё печеньки по углам рассовываешь, которыми тебя президент одарил щедрою рукою?

‒ Завидовать не хорошо, дорогая. ‒ Трутинский напрягся и поставил телефон на запись. ‒ Дел куча. Признаюсь, я в шоке. Честно. На меня там ничего нет?

‒ Почему нет? Есть. Старые запасы. Но только там и мою задницу видно. Успокойся. А в отношении того извращенца, так я сама в шоке. Не хочешь мне помочь с поиском тех, кто меня подставил? По старой постельной памяти.

‒ Это такая шутка, Уля? ‒ Трутинский занервничал ещё больше. ‒ Ты классно выступила. У меня видео есть.

‒ Ты не поверишь, Жека, но у меня тоже это видео есть. А теперь сожми булки. На видео не я. И вот в этом месте я спрашиваю второй раз, ты можешь мне помочь найти этих артистов разговорного жанра?

‒ Я сейчас приеду, ‒ выключив телефон, Трутинский быстро вышел из кабинета.

Бомжа в гробу Климашонка хоронили, как отца народов. На аллеях закрытого кладбища, на Мазаевской, было не протолкнуться. Толпы перекачанных уродов в хороших пиджаках, пасущих своих боссов, десятка полтора бизнесвуменш, с перекроенными под красавиц лицами, похожих на передвижные ювелирные выставки, в скромных платочках поверх дорогущих стрижек, заморские гости, выжившие в девяностые, соратники и просто мелкие бандиты, купившие пропуск на мероприятие.

Вся эта криминальная и полукриминальная шобла, имитирующая броуновское движение, скорбно тусила по вылизанным накануне аллеям кладбища, стараясь держать на мордах выражение невосполнимой утраты.

Привезённый чартерным рейсом из Санкт-Петербурга знаменитый духовой оркестр негромко исполняли похоронный марш Шопена " Из-за угла", а возле расставленных по аллеям столиков-распиваек с дорогущим алкоголем и такой же дорогущей закусью, суетилась воровская босота, ещё не совсем выросшая из адидасовских треников.

Все ждали прибытия тела. И тело прибыло. Кортеж, не хуже президентского, ровно в одиннадцать втянулся в ворота кладбища, из чёрного мерседесовского автобуса достали гроб и восемь амбалов на квадратных плечах понесли гроб в конец центральной аллеи, где и решено было похоронить безвременно усопшего.

Справедливости ради, от таких почестей бомж должен был бы тупо воскреснуть, но чуда не произошло и уже через пятнадцать минут выездная бригада стильных столичных попов, сверкая золотыми расшивами в лучах весёлого солнца, которому было пофиг на покойника, бодро и местами стройно, отпевала бомжа, без устали размахивая дымящимися кадилами.

Юлька, вся в чёрном, в окружении боевиков Климашонка, молча отстояла весь спектакль, на гостей не смотрела и под занавес, когда народ под прицелом камер повалил бросать горсти земли в яму, убрала с лица плотную вуаль, развернулась и молча пошла на выход, сильно удивив публику, знающую Панасенко в лицо.

А через час, посмотрев репортаж из Тарасовска, Трутинский понял, что занимался с Ульяной сексом себе в убыток.

Искать никого не пришлось. Спустя несколько дней, Трутинский сидел у Панасенко в кабинете и показывал ей репортаж нарезанный из роликов нескольких компаний.

‒ Неожиданно, да? ‒ Трутинский открыл кейс, достал из него папку и протянул Ульяне. ‒ В папке ещё неожиданней. Я тебя уверяю.

‒ А можно в двух словах? ‒ Панасенко досмотрела нарезку и закрыла ноутбук. ‒ Вылитая я за минусом двадцати лет.

‒ Можно. Империя Климашонка упала в руки дамы с вуалью. На заводе "Интеграл", который Александр Юрьевич перекупил у людей, которым поставили задачу всё там попилить на металл, на второй день после обнаружения тела, состоялся сходняк, на котором эта милашка зачитала завещание своего шефа. Всем присутствующим было предложено продолжить работу под её началом, согласно опять же завещанию Климашонка. Не согласным с таким переформатированием империи, были предложены варианты. От компенсационных выплат до пеших эротических туров. На выбор. Теперь по девчонке. Юлия Грановская. Восемьдесят четвёртого года рождения. Есть бабушка и старший брат. До двухтысячного ни бабушка ни брат даже не догадывались о её существовании, поскольку мать, проживающая ныне в России, просто сбежала из роддома. Поэтому девочка воспитывалась в интернате. В двухтысячном, каким-то образом они нашли друг друга и в том же году, бабушка оформила бумаги по опеке. Однако, не долго музыка играла… Девочка в школе полоснула стеклом по горлу сына мэра Тарасовска и получила четыре с хвостом колонии. Люди, готовившие мне эту записку, выразили сомнение в справедливости приговора, и вообще, в справедливости этого процесса, но то такое. Ну и самое интересное. В колонии в это же время отбывала срок племянница Климашонка, осуждённая за убийство восточного авторитета. Они с подругой под кокаин просто порезали джигита на стейки. Вот, если в двух словах. Да, что тоже интересно. В новых документах отчество у Юлии Грановской ‒ Александровна. Выводов не делаю, поскольку информация с колёс. Сырая.

‒ То есть, из грязи в князи.

‒ Образно выражаясь, да. Если она тебе интересна, то можем поискать человечка из близкого окружения. Вариантов нажать на него масса. Не мне тебе рассказывать. Но лично мне хотелось бы посмотреть за её действиями, когда начнутся попытки отжать у неё лакомые куски. Повторюсь, информация сырая, но говорят, что ничего полезного этой барышне в рот класть нельзя. Это из колонии информация. Климашонок специально для Юлии и племянницы привёз и поселил в посёлке двух человек, которые ежедневно, до кровавых соплей прямо в колонии лепили из барышень машины для убийств. Ну, не для убийств. Это я перебрал. Но Юлия, так говорят, очень преуспела. Из этого вывод: просто так она ничего не отдаст и свинтить ей голову будет очень не просто.

Прочитав завещание дяди, Марина долго курила на веранде и, наконец, приняв решение, вошла в дом.

‒ Странное всё же завещание ты не считаешь? ‒ Марина села за стол, чтобы видеть Юльку, расположившуюся с ноутбуком на диване.

‒ Ты хочешь оспорить его? ‒ Юлька по интонации Марины поняла, что та готова пойти на скандал и выключила ноутбук. ‒ Пожалуйста. Без проблем. Ты можешь заказать графологическую экспертизу. Это твоё право.

‒ Я сама знаю, что я могу! ‒ резко ответила Марина и сжала кулаки. ‒ Но почему ты? Почему ты, а не я? Ты с ним спала?

‒ Извинись! ‒ Юлька побледнела и сжалась, словно пружина. ‒ Слышишь?

‒ Обойдёшься. Это всё моё, а не твоё, нищенка! Поняла? Господи, и зачем я с тобой разговариваю! Ты же никто! Ты сидишь на моём диване в моём доме, на тебе шмотки, которые купил дядя Саша. Ты вообще понимаешь, что тебя нет? Ты ноль.

‒ Видимо, у Александра Юрьевича было другое мнение обо мне, если он пошёл на такой шаг. Если ты хочешь что-то изменить ‒ пожалуйста. Флаг тебе в руки. Завтра тебе привезут деньги, которые Александр Юрьевич завещал тебе и чтобы больше я тебя не видела в своей жизни, ‒ Юлька резко поднялась, подхватила ноутбук и пошла к двери. Охрану с дома снимаю. Делай что хочешь. Но твоё ублюдочное "спишь", я тебе не прощу никогда. Сегодня ты для меня умерла, сестра. К стати, по завещанию участок на мне тоже.

‒ Сдохни, сука! ‒ Марина бросилась сзади на Юльку, но получив с разворота ногой в живот, отлетела к стене.

‒ Когда я спросила у дяди Саши почему я, а не ты, ‒ Юлька приняла бойцовскую позу, ‒ он сказал, что не может заглянуть в твою голову. Ведь вы, балуясь, зарезали человека. Теперь я знаю наверняка, что твоя голова забита дерьмом. Если хочешь продолжить ‒ вставай. Но потом не обижайся, если придётся оформлять инвалидность. А деньги тебе завтра привезут. Удачи.

Выйдя из дома, Юлька подозвала старшего.

‒ На сегодня всё, парни. И на завтра тоже. Марина распорядилась, чтобы все мы шли лесом. Её право. Охрану дома снимаем. Завтра все ребята переводятся на "Интеграл". Юрий Сергеевич уже оборудовал последний этаж управления под ваши нужды. Там комфортно, чисто, есть места для отдыха. Да, ещё одно. Оклады с завтрашнего дня по боевому расписанию. И не дай бог у кого-то не окажется разрешения на ношение оружия. Сразу в бан. Это понятно, Филипп? Отлично. Снимаемся. Кто сегодня везёт леди домой?

‒ Хочешь новость? ‒ Трутинский набрал Панасенко, по-барски развалившись на заднем сидении служебного автомобиля. ‒ У твоей двойняшки отобрали все активы.

‒ И кто же этот смертник?

‒ Вот умная ты баба. Просто балдёж. С тобой лучше разговаривать, чем трахаться.

‒ Не хами, Жека. Если думаешь, что ты комплимент сделал, то ни разу. Тоньше нужно быть. Никак из тебя село не выпадет. Как глист из задницы.

‒ Пардон. Учту. Но ты в точку попала. Смертник некий Илдар Рахманов. Крутился одно время в за океаном в подмастерьях ЦШУ. Готовил какую-то каку для россиян. Точно пока не знаю. Знаю лишь то, что брат Юлии Грановской перешёл им дорогу, собираясь на своих уникальных станках возобновить производство комплексов с космической оптикой. Короче, россияне что-то заподозрили, или, возможно Юрий Рябенко им подсказал, но тему с заморскими партнёрами россияне закрыли. Ну, а те, не долго думая, за ноздри утащили в неизвестном направлении самого виновника торжества. Дальше классика. Все активы Климашонка, доставшиеся Юлии в наследство, переходят к этому бабаю. В обмен, якобы, на жизнь брата. Теперь что по итогу, чтобы тебя не утомлять. Рябенко появляется живым в Тарасовске, что само по себе очень странно. При таких раскладах, залог не возвращается. Далее лечится в Шарите и, в меру окрепший, женится на сестре.

‒ Как это? Что это за мерзость?

‒ Ты губу не криви. Там всё мраком покрыто. Скорее всего, никакая она ему не сестра. Накопаем. Дай время. Ну и вишенка на торте. Бабай, офигенно разбогатевший пацан, внезапно вешается на своём ремне в гостиничном номере города Сочи. Силу этой девицы чуешь? Я ‒ да. Интересно, какая она в постели…

‒ Ты сначала хороший ремень купи, Жека. Но история действительно интересная. То-то я удивлялась, почему это заокеанский посол поехал гулять в областной центр. Эти ребята не прощают таких вещей.

‒ Да. Пацан сказал ‒ пацан сделал. Завод во второй раз пошёл на слом. Двадцать тысяч народу вышвырнули на улицу. И чтобы третьего раза не было, губернатор отдал землю под строительство гипермаркета. И, я так понимаю, Грановская скоро поставит ему клизму на ведро касторки с патефонными иголками. Чтобы на чужое не зарился… Я всегда говорил, что нельзя дуракам власть давать. Мерзавцам, ублюдкам, ворам, крохоборам можно, а дуракам нельзя. Диалектика как бы. Да, чуть не забыл. Вопрос у меня. Чисто гипотетический. Что ты будешь делать, если в один прекрасный день, Юлия Грановская появится в Верховном совете в качестве депутата?

‒ По партийным спискам она не пройдёт. Ни одна крупная партия не захочет получить лишнюю головную боль. Мелкие тем более. Даже обсуждать не хочу. По мажоритарке может. Такой вариант допускаю, но эта девушка проститутствовать на своём голосе не будет. А один в этой камарилье не воин. Свою же партию создавать с нуля очень дорого. Баблишко ‒ то откуда, если всю её выдоили? Если отнимали грамотно, то соси лапу. Ты вот лучше не фантазируй, Жека, а устрой мне с нею посиделки. Полезные знакомства ещё никому не вредили. С меня ‒ сумасшедший секс. Я тут новый приёмчик выучила. Хорошо бы в деле посмотреть.

‒ О, я приехал. Давай, пока. Рад был потрындеть за жизнь.

‒ Ты не ответил.

‒ Куплю виагры и приеду.

‒ Что, всё так печально?

‒ С молодыми нормально. Ладно, шучу. Приеду. На той неделе годится?

‒ Через час годится. Крышка на кастрюльке прыгает. А переваренная вода очень вредна для твоего здоровья. Карьерного. Намёк понятен или бюджет урезать? Лошадям овёс дают не за художественное ржание, а за пахоту.

‒ Лошадь стареет, дорогая моя.

‒ Не вопрос. Пристрелим. А то отошедших на покой жеребцов обычно на мемуары тянет. А мне это зачем?

Юлька вывела народ на улицу в канун дня Конституции. По спискам получилось тридцать пять тысяч человек. И это только людей, потерявших работу. Ели к этому числу приплюсовать ещё и членов их семей, цифру можно смело умножать на три. На площади перед администрацией установили сцену не хуже чем в столице, подвезли походные кухни, разбили пару информационных палаток.

Милиция, сдуру сунувшаяся было прекращать противоправные действия граждан, после нескольких коротких стычек с охраной, состоящей из афганцев и спортивной молодёжи, пособирав с асфальта фуражки, быстро ретировалась и больше не предпринимала попыток помешать митингующим.

Ораторы, сменяя друг друга, за несколько часов раскочегарили толпу до состояния "штурма зимнего дворца революционными матросами" и Юльке пришлось вмешаться в процесс.

‒ Давайте остынем, друзья. Не нужно никого вытаскивать из кабинетов и вешать на столбах. Мы пришли получить от власти конкретные ответы на наши конкретные вопросы. Представители власти в лице Самойлова Ивана Ивановича не посчитали нужным дать ответ на письменные запросы граждан, которые были предельно просты: зачем, по чьему распоряжению были уничтожены их предприятия и почему разоряют смежников. Надеюсь сегодня, Самойлов нас слышит, ‒ Юлька подняла глаза и выхватила взглядом окно на пятом этаже. ‒ Мы сейчас обращаемся к вам, господин Самойлов. Здесь стоят граждане, которых вы, руководствуясь личными интересами и интересами третьей страны, лишили средств к существованию. Их тысячи. Если конкретизировать, то сегодня на площади находится тридцать пять тысяч уволенных специалистов. Завтра здесь будет сто тысяч. Как минимум. Это треть населения Тарасовска. Мы вышли на площадь не для диалога с властью. Диалога не будет, поскольку то, что вы можете нам сказать не будет правдой, а сказав правду, вы совершите публичный суицид. И действительно окажетесь на столбе. Мы здесь за тем, чтобы сделать вам предложение: вы сейчас экстренно собираете сессию областного совета и подаёте в отставку. Все до одного. В противном случае, мы начинаем акцию неповиновения. Очень надеюсь, что наша акция неповиновения не перерастёт в акцию принуждения. И ещё. Настоятельно не рекомендую покидать здание. Система работает только на впуск.

‒ Ульяна, новость слышала? ‒ Евгений Трутинский закрыл окно кабинета, приопустил роллеты и переключил телефон на громкую связь. ‒ В Тарасовске снесли всю власть.

‒ Слышала. Я у президента под дверью уже минут двадцать кукую. Красиво матом ругается, главнокомандующий. Не знала.

‒ Как думаешь, войска пошлют?

‒ Не пошлют. Большой белый господин по седалищу мухобойкой настучит. Если бы президент хоть что-то мог решать в этой стране самостоятельно, то дури бы хватило. Ведь там не только одному министру обороны нужно справку выписывать. Думаю, нужно ехать договариваться. Местные силовики, все как один, перебежали на светлую сторону добра. Отсюда выводы: кто там рулил? Только полные дегенераты могли настолько озлобить народ. А тут ещё эта накрутка со сносом действующего предприятия. Вот уже говорить устала: пацаны, помойте от навоза гайморовые пазухи. Быдло на любой должности не перестаёт быть быдлом, а идиот ‒ идиотом. Президент четвёртый год сидит в шоколаде и словно соплю посасывает национальную идею, постоянно стягивая популистским скотчем распадающуюся на глазах репутацию. Вместо того, чтобы хоть что-то сделать из обещанного. Какой там. Мы лучше газ потырим. И мы же практически святой. Скоро мироточить начнём одним местом.

‒ Ну так воспользуйся моментом. Поедь переговорщиком. Начни президентскую кампанию уже сейчас. И пошли они все в жопу. Тут не до правил межпартийной борьбы. Глевченко всё равно не видать второго срока как своих ушей.

‒ Может ты и прав, Жека. Я тебя наберу, когда домой поеду. Подскочишь? Подумаем вместе что и как. Пыхнем.

‒ Приставать будешь?

‒ Господи! Кому скажи. Лучшая задница в парламенте, а облезлый кокаинщик нос воротит. Жека, должность премьера заслужить нужно. В моём случае, желательно кунилингусом. Кстати, в прошлый раз ты плакался, что это было худшее порно в котором ты участвовал. Мол, скучно. Я всё учла и обставила спальню в стиле "раб подчиняется неистовой госпоже". Думаю, тебе понравится. Кожа, плётки. Даже анальная пробка есть. Если тебе это интересно…

Завод заложили на новом месте. В Юго-Западном районе города. Избранный мэром Левашов Ярослав Николаевич, работавший до этого заместителем Ильенко, очень оперативно согласовал выделение земли с обновлённым на восемьдесят процентов городским советом и Юра ринулся в бой. Юльку дважды избирали на народном вече на должность губернатора, но ей всё же удалось убедить граждан в целесообразности назначения на эту должность настоящего хозяйственника. В конце концов это место занял Петр Алексеевич Лобко. Бывший директор разорённого Самойловым элеватора.

Город потихоньку успокоился и вернулся к привычной жизни, подчиняясь, однако, новым ритмам в новой реальности, предполагающей и новые планы на будущее.