Тонён — это небольшой приморский городок недалеко от архипелага Дадохэ[1], находящийся на полпути между Пусаном и Ёсу. Молодежь называет его корейским Неаполем, настолько кристально чистым и синим кажется здесь море. Тонён расположен на побережье Намхэан и охраняется от сильных морских волн островами-близнецами Намхэдо и Коджедо. Благодаря высоким скалистым островам, защищающим порт от морских ветров и ураганов, климат в Тонёне очень мягок, и жизнь здесь кажется весьма приятной. Вокруг него, как спутники на орбите, то тут, то там виднеются бесчисленные крохотные острова. С четырех сторон окруженная морем земля, на которой разместился Тонён, с полным правом могла бы называться островом, если бы только не узкий, как журавлиная шея, перешеек на севере, соединяющий ее с материком. Сам же город живописно раскинулся среди утопающих в зелени холмов, на склонах которых виднеются делянки огородов, а между ними теснятся, как грибы, приземистые домишки.

С незапамятных времен большая часть жителей Тонёна занималась морским промыслом, а если быть точнее — рыболовством и всем тем, что было с этим связано. Тонён известен в округе как основной поставщик морепродуктов. Хотя в близлежащих районах немало других морских рынков, мясо кита и морепродукты из Тонёна высоко ценились повсюду. Его жители всегда отличались особой предприимчивостью, да и рыбачили с завидным азартом. Поэтому с давних пор порт процветал. В городе жили также потомки древних родов и крупные землевладельцы, которым принадлежали земли вокруг Хадона и Сачона, но рыболовы Тонёна, более энергичные и успешные в делах, чем землевладельцы, заправляли всеми рыбными рынками и зарабатывали на этом немалые деньги.

Именно Тонён стал благоприятной почвой для зарождения и развития примитивного капитализма. Мечта о легком обогащении на контрабанде быстро распространилась среди народа и особенно повлияла на правящие слои общества этих мест. И в самом деле: настоящие несметные сокровища хранились в недрах океана, он же стал и причиной взлетов и падений, процветания и нищеты жителей порта. Говорят, что в старые времена разоренные янбаны[2] в поисках новой жизни доходили до Тонёна и, прежде чем тут поселиться, на холме перед городскими воротами снимали свои гат-шляпы[3] и вешали их на деревьях в знак того, что их прежний аристократический блеск не принесет им на новом месте никакой пользы. Неудивительно, что устои феодализма рухнули в Тонёне быстрее всего, и в нем начал царствовать свободный дух предпринимательства, так быстро заразивший людей жаждой обогащения и поклонения деньгам.

Эти края славились своими древними ремеслами, немного уступающими по своему масштабу рыболовству: изготовлением гат-шляп и производством инкрустированной перламутром мебели. Сейчас, наверное, уже не найти даже в самой глубокой деревушке гат-шляпу янбана, но во времена Чосон в Тонёне производили наилучшие гат-шляпы, конский волос для которых привозили с самого острова Чеджу-до. Неменьшую славу приносила городу и лаковая мебель, украшенная перламутровой инкрустацией, переливающейся всеми цветами радуги и кажущейся красивее самого жемчуга. С давних пор перламутр служил материалом для инкрустации шкафов, обеденных столов, трюмо, комодов и разных мелочей, вплоть до школьных принадлежностей. И по сей день случается, что уличные торговцы обычные столы выдают за тонёновские, настолько славилась своим изяществом работа из Тонёна. Развитие в Тонёне такого тонкого ювелирного и эстетического ремесла, как перламутровая инкрустация, казалось неуместным на фоне грубого и, можно сказать, дикого морского промысла, когда большая часть мужского населения зарабатывала себе на жизнь тяжелым морским трудом, женщины на берегу разделывали рыбу, обрабатывали ее для дальнейшего хранения и продажи. Но как знать, может, это удивительное искусство обработки перламутра и родилось из очаровательного сияния моря, а может, повлиял удивительный климат Тонёна, в котором поспевают золотые цитроны и пламенеют багровые камелии.

В 1864 г., когда был воцарен двенадцатилетний Ван Кочжон, его отец Тэвонгун, выполнявший обязанности регента при несовершеннолетнем монархе, захватил власть. После оккупации Корейского полуострова западными державами[4], повлекшей за собой глубочайший экономический кризис, власть захватила жена Кочжона, королева Мин и ее партия. Но это не избавило страну от внутренних беспорядков: в ней противостояли Китай и Япония, скрытая вражда между партиями королевы Мин и Тэвонгуна, конфликты между либералами и консерваторами. Параллельно росли внутрипартийные разногласия — в либеральной партии крыло прояпонцев настаивало на интересах Японии, а крыло в партии консерваторов, прозванное в народе партией «подхалимов», отстаивало интересы Китая. Все это день ото дня ухудшало положение Кореи. Судьба страны висела на волоске, и народ все больше страдал от голода и нищеты.

Тонён находился в одном из заливов полуострова Госандо, лежал в объятии гор Андвисан, с высоты которых открывалась величественная панорама на море, которое без устали бороздили бесчисленные корабли. Город находился в таком месте, где полуостров Госандо, словно перетянутый в талии, снова расправлялся, как веер. У подножия гор Андвисан расположились бок о бок два старинных здания — символы власти и военного искусства: городская администрация Донхон и военная казарма Себёнгван[5].

В Тонён вели пять ворот: северные Пукмун, южные Наммун, западные Сомун, восточные Донмун, а на юго-востоке города — ворота Сугумун. От от складских помещений порта виднелось побережье Дончуна, а слева, чуть подальше — гора Намбансан. Эти две окраины Тонёна обнимали порт, как двумя огромными руками, и хранили его в своих объятиях. Между побережьем Дончун и подножием горы Намбансан непрерывно курсировали паромы, перевозя жителей островов на материк. Из гавани порта был виден крохотный островок Гонджи с двумя высокими прямыми соснами. Можно было только изумляться, каким ветром занесло на него семена сосны? За островом Гонджи виднелся островок Хансан, с которого в хорошую погоду можно было разглядеть далекий остров Коджедо.

На запад от здания городской администрации, у подножия гор Андвисан, лежало село Ганчанголь. Недалеко от села находилось стрельбище для гуляк и транжир, а также Ттукджи — священное место для приношения жертв богу ветра Пунсин[6]. Между горой Андвисан и Ттукджи образовалось ущелье, в котором бил священный родник. Если подняться от Ганчанголя в гору, то можно было выйти к западным воротам Тонёна. Там, за городом, на одинокой вершине Двитдансан в густом бамбуковом лесу стоит часовня Чуннёльса, хранящая дух преданности и память о легендарном адмирале Ли Сун Сине, его подвигах и боевой славе. Здесь все по праву можно было назвать священной землей. Вдоль дороги, ведущей от часовни, густо разрослись очаровательные камелии. Весенней порой на них распускаются ярко-красные бутоны, и все здесь утопает в восхитительном буйстве красок. Невдалеке от дороги, как муж и жена, стоят два колодца села Мёнджонголь. В феврале месяце по лунному календарю, когда приходило время вознесения жертв богу ветра Пунсину, девушки на выданье, одетые в праздничные одежды, шли к колодцам за святой водой[7], там они всю ночь напролет прихорашивались, водили хороводы, пели и танцевали. Напротив горы Двитдансан возвышалась вершина горы Ансан, за которой на морском побережье ранней весной кишмя кишело огромное количество больших и малых крабов, а само море бурлило косяками анчоусов.

Если пойти вдоль по дороге от колодцев Мёнджонголя в сторону холма, на котором находились западные ворота, и немного повернуть, то можно выйти к селу Дэбатголь[8]. Здесь дорога раздваивается, и узкая часть ее ведет к прибрежному району Пандэ. История долго еще будет воспевать славные деяния корейского народа во время Имджинской освободительной войны[9], когда через узкий перешеек корейской морской пехотой сюда, в тупик Пандэ, были загнаны японские захватчики. Чтобы вырваться из окружения, японцы в спешке начали прокапывать канал к острову Хансан, но возмездия за злодеяния избежать не удалось — всё войско было разбито. Именно поэтому место поражения японских захватчиков было названо японским словом «пандэ», которое означает «копать». Напротив Пандэ виднеется остров. До войны с Японией он был соединен с Тонёном земельным перешейком, но японцы перерыли его, и район Пандэ стал островом, названным впоследствии островом Мирыкдо. На самой высокой точке этого острова, на вершине горы Ёнхвасан, ночами зажигали сигнальные огни. У подножия этой горы лежала деревушка Бонсуголь, из которой был хорошо виден и сам порт Тонён с его многочисленными кораблями, издали кажущимися совсем крошечными. Согласно местной легенде, здесь вслед за погибшим в море мужем покончила с жизнью и его жена. У подножия горы Ёнхвасан приютилось также неприметное рыбацкое поселение Чотге. С вершины Ёнхвасана можно одним взглядом обозреть величественную панораму бесконечного моря, острова Чурёдо, Саран, Чудо, Думидо, Юкджи, Ёнхвадо. Встав спиной к морю, можно увидеть на самой окраине Тонёна селение Ханщиль, откуда Пандэ кажется узким водным каналом, служащий ныне пристанищем для пароходов и грузовых кораблей, идущих к городу Ёсу. Из Пандэ японцами проложен также и подводный туннель. До войны жители тех мест не ощущали в нем особой нужды, и то, что японцы назвали его именем своего генерала Дайкобори, который никогда не бывал в тех местах, казалось смешным.

На восток от городской администрации начинается извилистая дорога, ведущая к гордо возвышающейся горе Дансан. Простые жители, когда случалось, что они были несправедливо обижены хозяевами, поднимались на вершину Дансан и выкрикивали все свои жалобы. Если же гору обойти, можно выйти на восточные ворота. Недалеко от восточных ворот — местный рынок и ворота Сугумун, которые тоже выходят к морю. У моря расположено селение Мендэ, прозванное так за свою удаленность от города. Мужчины этой бедной рыбацкой деревушки в хорошую погоду выходили в море на промысел, а в непогоду под шум прибоя чинили лодки и распутывали сети. Женщины под звуки заунывного ветра развешивали на солнце рыбу и водоросли. Море давало людям работу и кормило их, но раздирающий отчаянием душу однообразный быт делал жизнь жителей этой деревни невыносимо скучной и ничего не стоящей. Люди рождались для работы в море и умирали, отдав ему все свои силы.

И только через северные ворота, по узкому перешейку, шла дорога на материк — единственный выход с несчастного острова. Эта дорога из красной глины вела к холму Джандэ, через который по осени крестьяне Тонёна везли свой урожай на рынки городов Госона и Сачона. Весной, чтобы как-то пережить голод, женщины из прибрежных деревень, положив на голову большие мешки с сушеной рыбой и водорослями, шли на рынок, чтобы обменять свой товар на зерно.

Холм Джандэ был известен еще и тем, что там находилось кладбище прокаженных, около которого в бараках жили сами прокаженные. Весной и осенью среди них устраивались свадьбы, по несколько пар одновременно. Чтобы выбрать себе невесту, женихи выкладывали перед невестами свои ковши. Чей ковш девица выбирала, за того она и должна была выйти замуж. Случалось, что во время такой свадьбы через холм Джандэ проходил обиженный судьбой одинокий странник, тогда прокаженные затаскивали его к себе и гуляли с ним всю ночь. Несладко приходилось тому, кто попадал на такое пиршество. Вокруг холма Джандэ был плодородный краснозем, на котором прокаженные выращивали батат, картофель, тыкву и капусту. Осенью они подсовывали свой урожай рыночным торговцам. Покупатели, узнав, что урожай этот с земли прокаженных, возмущались, отказываясь приобретать то, что было выращено на земле, пропитанной трупным соком, текущим из могил, и ругали торговцев, что они подсовывали им выращенное на испражнениях прокаженных. Многие брезговали покупать батат и тыквы с земли Джандэ, завидно отличающиеся по размерам от обычных овощей.

В селе Ганчанголь жили братья Ким — Бондже и Боннён. Старший брат Бондже жил в старинном родовом поместье, в доме, покрытом обычной черепицей. Младший брат Боннён жил вдалеке от старшего брата, на самой окраине села, у подножия гор Андвисан. Этот дом был построен родителями именно для Боннёна, он был покрыт ярко-голубой черепицей и, по сравнению с домом старшего брата, был чист и ухожен.

Бондже тогда было около сорока лет, и работал он в государственной аптеке. Хотя он и принадлежал к среднему классу, жил скромно и небогато. Корни его родословной восходили к знатному роду, владевшему обширными землями и имеющему большое влияние в тех местах. Несмотря на свое знатное происхождение, Ким Бондже довольствовался скромной зарплатой аптекаря и, не проявляя особых амбиций, проводил дни своей жизни в тишине, ничем не отличаясь от других.

Младшему брату Боннёну было 23 года. Со старшим братом у него была большая разница в годах, как у отца с сыном. Между ними была еще сестра по имени Бонхи, остальные братья и сестры умерли еще в детстве. По характеру Боннён был совсем не похож на своего образованного и спокойного брата. Боннён был невероятно здоровым, сильным парнем со вспыльчивым, неукротимым и дурным характером, отражавшемся в бешеном блеске глаз. Более того, он чрезвычайно гордился своим происхождением. И видимо, от того, что его, как позднего ребенка, сильно баловали в детстве, ревниво относился ко всем, кто пренебрегал его мнением. Весь этот набор нелучших качеств сформировал из Боннёна грубого и скорого на расправу тирана. Из-за своей привлекательной внешности, высокого роста и силы, его всюду признавали за неоспоримого лидера. Впрочем, его большим недостатком были отдававшие желтизной волосы. Однажды один из его друзей, подшучивая над рыжеватыми волосами Боннёна, осмелился назвать его сыном янки, за что был избит Боннёном до полусмерти.

У Боннёна была прекрасная жена, которая прошлой осенью родила ему первенца. Это была уже вторая жена, первая умерла через два года после свадьбы. Умерла несчастная от непонятной болезни, а по слухам — вследствие жестоких избиений.

Перед домом, под каменной лестницей, вытянув ноги, лежал пес сапсари[10]. По-видимому, он дремал. «С-с-а-а!» — с гор Андвисан ветер донес шум сосен. В доме Боннёна стояло жуткое затишье. Боннёна не было дома. Прихватив с собой слугу Джи Соквона, он ушел на стрельбище в ущелье Ттукджи.

За воротами дома под старым вязом прятался молодой путник. Невероятно худой, с болезненно-бледным лицом, он что-то шептал себе под нос, утирая рукавом текший со лба пот.

В голубом небе не было ни облачка, лишь неспешно парил черный коршун, вычерчивая круги расправленными крыльями. Время от времени сухо шелестел от ветра плющ, обвивающий каменную ограду, — и тогда казалось, что рядом проползала змея.

Путник нерешительно подошел к воротам и с опаской начал вглядываться вовнутрь дома. Пес на него не реагировал и все также дремал под каменной лестницей. Путник, продолжая что-то бормотать, бесшумно развернулся и, покачиваясь, пошел вдоль каменной ограды. То ли от тени старого вяза, то ли от отблеска зеленого плюща его лицо стало бледнее прежнего. Поднявшись на заросший сорняком холм, он сел и рассеянно посмотрел себе на ноги — его новые ботинки были сильно испачканы красной глиной.

«Может, вернуться в Хамян?» — горько, чуть не плача, усмехнулся путник.

Дело в том, что в Хамяне в первую брачную ночь он бросил невесту и бежал в Тонён.

«Бес попутал. И зачем я сюда пришел?» — Он не переставал спрашивать себя об этом с тех пор, как пришел в Тонён.

Наконец оторвав от ботинок свой бессмысленный взгляд, путник поднял голову. Обхватив колени руками, он стал смотреть, как далеко в порту прибывали и отбывали рыбацкие судна, суетливо сновали люди. Слева, внизу от него, на просторном дворе Себёнгвана муштровали солдат. Путник перевел взгляд на дом Боннёна. В этот момент из дома вышла служанка, неся за спиной ребенка, подвязанного нежно-розовым стеганым одеялом. Безлюдной тропинкой служанка направилась к селу и вскоре пропала из вида.

Вдруг из дома Боннёна раздался отчетливый звук отбивания белья[11]. Путник тут же вскочил и, скользя, кубарем скатился по склону холма. Пес, лизавший лапу, насторожился и залаял. Звук отбивания белья прекратился. Сидящая на бамбуковой террасе женщина осторожно глянула во двор.

— Сукджон! — во двор, отряхивая с себя пыль, вошел путник.

От удивления женщина широко раскрыла глаза и на какое-то время застыла в растерянности. Пес, широко расставив лапы, остервенело залаял.

— Няня! — пронзительно прокричал путник.

Женщина отложила палку для отбивания белья и поспешно поднялась.

— Няня! — на этот раз путник позвал жалобным голосом.

Женщина, подобрав подол темно-синей юбки, испуганно скрылась в комнате.

— Сукджон! — взмахнув рукой, закричал навзрыд путник.

Ответа не последовало. Дверь комнаты оставалась неприветливо закрытой.

— Кто там?

Наконец, откуда-то с заднего двора, вытирая о подол руки, вышла старая няня и снизу вверх стала рассматривать мужчину. Тот стоял как вкопанный.

— Не может быть! Не вы ли тот самый молодой господин из Гамеголя? — няня отогнала захлебывающегося от лая пса и подошла поближе к мужчине. — Ой, беда-беда. Хозяин скоро вернется, уходите сейчас же, а то не миновать беды! — Няню слегка передернуло, как будто по ней пробежали мурашки.

Сукджон, жена Боннёна, была родом из Хамяна. Мать ее умерла при родах, и няня воспитывала ее с рождения. Старая няня прекрасно знала, как Сукджон полюбил сын Гамегольского богача Сон Ук. Полюбил так, что заболел душою. Их чуть было не поженили, но при гаданиях выяснилось, что линия судьбы Сукджон гораздо сильнее линии Ука, и свадьба была расстроена. Судьба девушки была решена в доме господина Пака: ее отправили в Тонён и там выдали замуж за овдовевшего Боннёна, а Сон Ука отправили к родственникам матери в Сеул.

— Уходите восвояси. С ума вы сошли что ли? Что будет, когда хозяин вернется? Да уходите ж вы быстрей, подобру-поздорову! — Няня попыталась вытолкать Сон Ука в спину. Как только она подумала о нездоровых подозрениях Боннёна в верности жены и его непредсказуемом поведении при этом, ее спина покрылась холодным потом.

— Няня, я ведь тоже женился, — выговорил, как в бреду, Ук, — в первую же брачную ночь я, ну это… убежал. Так захотел ее увидеть, только один раз, так захотелось, хотя бы разочек! — Из его глаз покатились крупные слезы.

— Как дитя, сглупили, значит. Так когда ж вы из Сеула-то приехали? — сочувственно оглядывая плачущего мужчину и не зная, как поступить, няня только цокала языком, одновременно передумывая сотню беспокойных мыслей.

Сон Ук не ответил на ее вопрос.

— Дайте только разочек взглянуть на Сукджон. Клянусь, что до самой смерти я больше никогда не появлюсь в этом доме. Думаете, что я с ума сошел? Смешно, да? И все равно я хочу ее увидеть, — умоляя, он схватил костлявые нянины руки.

— Что ж вы такое говорите-то! Может ли такое быть-то? Это не ваша судьба. Забудьте ее и живите спокойно. Госпожа теперь жена Кима, вам обоим еще жить да жить. Говорю вам, забудьте ее и оставьте все как есть. Со временем все пройдет.

Пока няня уговаривала и успокаивала Ука, послышалось:

— Ну и жара! Фу!

У входа в дом стоял Боннён. Ударом ноги он распахнул ворота. Лицо няни в один миг исказилось от страха.

— Кто это?! — взревел Боннён.

Сон Ук попятился в сторону. Ужас охватил его, и он мгновенно перелетел через ограду, как птица.

— Хватай его! — заорал Боннён.

Слуга Джи Соквон, державший колчан со стрелами и не знавший, как поступить, растерянно сорвался с места и побежал за Уком.

— Кто это?! Кто этот подонок?! — Налитые кровью глаза уставились на кормилицу.

Та съежилась, и с ее лба градом покатился густой липкий пот.

— Кто это?! Я спрашиваю! Что за подонок?!

— Э… это Га-гамегольский го-господин… — У нее не было и секунды, чтобы придумать хоть какую-нибудь отговорку.

— Гамегольский господин? — глаза Боннёна загорелись. — Да я его!

Не снимая обуви, он направился прямо в комнату жены. Деревянный пол скрипел и содрогался от его шагов.

— Где эта паскуда?! — взревев, как разъяренный зверь, он с грохотом вышиб ногой дверь в комнату жены. — Ну? Признавайся, откуда у тебя этот любовничек?!

На глянцевый, как опал, лоб Сукджон обрушился гневный взгляд Боннёна. Как ни странно, в его глазах горело нескрываемое наслаждение.

Сукджон невозмутимо подняла голову на разъяренного Боннёна:

— Это уж вы слишком! — нисколько не смутившись, без малейшего испуга, холодно осудила она мужа.

— Ы-ха-ха-хат… Паскуда! Я своими глазами видел, а ты из меня слепца сделать вздумала?! — Боннён затрясся в сильнейшем припадке смеха, его глаза налились кровью: — Щ-щас же горло перережу! Ну? Говори! Говори быстро!

— Мне не жаль моей жизни, только не обвиняйте несправедливо, — без малейшего колебания в голосе и не меняя позы, спокойно произнесла Сукджон, нисколько не уступая мужу.

Враждебный вихрь охватил их обоих. Боннён схватил Сукджон. Опаловая заколка бинё[12] покатилась по полу, попалась под ногу Боннёна и разлетелась на части. Сукджон, терпя жестокие побои, не издала ни малейшего стона.

— Ай-гу-у! Да что же это! — В комнату вбежала дрожащая няня и схватила Боннёна за руку. Но тот с силой отбросил ее назад.

Вбежал задыхающийся и по-прежнему державший колчан Соквон. Он упустил Ука и был бледен от страха перед Боннёном:

— Г-го-господин… я… я… — словно предвидя свою смерть, пролепетал Соквон.

Окровавленный Боннён выбежал к нему из комнаты:

— Соквон! Щ-щенок! Схватил подлеца?!

— Да я… да он… в… в лес у-убежал.

— Сукин сын! — разгневанный Боннён тяжелым кулачищем со всего маха ударил Соквона.

— Ай-гу-у! — Соквон, распластавшись на полу, закорчился так, как будто ему сломали спину.

— Ух, я его! Эта трехногая псина далеко не уйдет. Да я сию же минуту схвачу и вспорю ему брюхо! Не усну, пока не увижу его крови! — заорал Боннён и с ножом в руках выбежал из дому.

— Госпожа! Боже ты мой! Госпожа! Да что ж это такое-то? — няня, обливаясь слезами, обняла лежащую без сознания Сукджон.

Пока Боннён, словно бешеная собака, бегал по лесу, размахивая ножом, Сукджон пришла в себя и, чтобы навсегда покончить со своими страданиями, выпила мышьяк. На помощь с лекарством из аптеки прибежал Бондже, но яд уже разошелся по всему телу, и спасти Сукджон было невозможно.

— Всю семью погубил, зверюга! — с глубокой горечью в голосе выдавил аптекарь.

— Милостивый господин, спасите! Спасите нашу бедную госпожу!

Но сколько няня ни причитала, сколько ни плакала, Бондже лишь удрученно молчал, покачивая головой.

На рассвете следующего дня, тяжело дыша, словно опьянев от крови, вернулся Боннён. Забросив в сарай окровавленный нож, завалился в боковую комнату[13] и захрапел. В доме было все перевернуто, а он спал, как ни в чем не бывало.

Когда утренняя туманная белизна осветила окна дома, душа Сукджон отлетела в мир иной. Опасаясь ненужных слухов, ее похоронили тайно. Но слухи все-таки разлетелись по всей округе и достигли Хамяна, откуда срочно приехали старшие братья Сукджон в сопровождении слуг. Боннён, почувствовав близость возмездия, трусливо скрылся в горах Андвисан. Братья Сукджон выкопали тело и, взвалив его на спину, пришли в дом Бондже, возмущенно требуя выдать им Боннёна.

В ту же ночь Боннён тайно пробрался в дом Бондже, взял у него денег на дорогу и покинул Тонён.

Тихо моросил мелкий дождь.

Джи Соквон, завернувшись в дождевую накидку, проходил мимо давно покинутого дома Боннёна и вдруг наткнулся на растерянно стоявшего мальчика. Вытянув шею, мальчик старался заглянуть во двор заброшенного дома. Джи Соквон от неожиданности вздрогнул и остановился:

— Господин, что вы тут делаете? Простынете еще под холодным дождем, что потом будете делать? Вот, подите-ка сюда, — Соквон потянул мальчика под накидку. — Зачем вы сюда пришли?

Мальчик не отвечал. Высоко держа один конец накидки, Соквон зашагал вперед широким шагом. Лицо мальчика было прекрасно, оно было точным портретом его матери Сукджон. Мальчика звали Ким Сонсу. Прошло уже шестнадцать лет, как Боннён, отец Сонсу, покинул родные места. До сих пор все оставались в неведении о дальнейшей его судьбе.

Соквон, пытаясь прикрыть накидкой все время вырывающегося Сонсу, притянул его к себе и прошептал:

— Господин, сюда нельзя приходить. Нельзя, я вам говорю. Кровь пересохнет. Вы только посмотрите, уже сейчас, если ваше лицо уколоть иголкой, из него и капли крови не выступит.

— Почему нельзя? Это же мой дом! — грубо возразил Сонсу.

— Ишь ты, одно слово таки выдавил! Нельзя — значит нельзя, еще раз вам говорю. Как только хозяйка аптеки узнает — ох, уж вам и достанется. Понимаете, я о чем?

Сонсу упрямо сжал еще крепче зубы.

Когда дом Боннёна опустел, жители деревни прозвали его проклятым домом, — домом, где живут духи токкеби[14]. Люди старались обходить это место стороной еще задолго до заката солнца. По словам очевидцев, дождливыми ночами в этом доме являются души отравившейся мышьяком Сукджон и погибшего в лесу влюбленного в нее Сон Ука.

За последние годы дом превратился в настоящие руины. Двор густо зарос полынью, ограда обвалилась, и дом стал надежным убежищем для змей и жаб. Если даже представить, что здесь прежде не было никакого кровавого события, то людей пугал одинокий дом на окраине деревни со столетним могучим вязом перед воротами, в черных ветвях которого грозно шумел ветер, прилетающий из непроходимых лесов гор Андвисан. Дрожь пробивала каждого, проходившего мимо проклятого дома. Особенно жутко бывало там в грозу, когда в небе собирались тучи, сверкали молнии, гремел преумноженный эхом гор раскатистый гром.

Жители деревни рассказывали, что духи Сукджон и Сон Ука являлись в проклятый дом даже в ясную погоду: нарядно одетая Сукджон то сидела на бамбуковой террасе и отбивала белье, то резвилась вместе с погибшим путником. Женщины села взяли в привычку пугать детей этими привидениями, когда дети начинали капризничать.

Каждый год по весне во дворе расцветали абрикосовые и вишневые деревья. Летом созревали абрикосы, вишни и наливались сочные гранаты. Дети окрестных деревень, испытывая большое искушение перед сочными аппетитными фруктами и преодолевая всякий страх, как ужи, проникали сквозь разрушенную ограду и срывали источающие сладкое благоухание фрукты. Взрослые стыдили и укоряли их, говоря, что фрукты принадлежат душам убиенных.

Когда Джи Соквон и Сонсу достигли деревни, они подошли к дому аптекаря Кима Бондже со стороны задних ворот.

— Быстрее! Проходите, — подталкивая Сонсу в направлении к дому, шепнул Соквон, — и чтобы больше такого не повторилось. С сегодняшнего дня чтоб ни шагу в этот проклятый дом! Нечего вам туда ходить, а то кровь высохнет и помрете еще… — Соквон состроил страшную гримасу, но сразу же улыбнулся, показав сквозь усы свои пожелтевшие зубы.

Сонсу пристально посмотрел на беззвучно смеющееся лицо мокнувшего под дождем Соквона и вошел в дом. Соквон же направился к прибрежной таверне.

Соквон был оптимистом и веселым парнем. С тех пор как его хозяин Боннён исчез и больше не появлялся в Тонёне, он прислуживал то в одном, то в другом доме. Поскольку в его документах не стояло пометки «слуга», он не был обязан служить какому-либо определенному хозяину. Несмотря на свое низкое происхождение и нижайший общественный статус, Соквон был свободен. Он не знал, кем были его родители и где он родился. С детства он служил на побегушках на рыбном рынке. В свои двадцать лет он очутился в Тонёне и стал слугой Боннёна.

Прошло шестнадцать лет, за которые многое изменилось. Страна пережила трудные времена — военное восстание 1882 года[15], государственный переворот 1884 года[16]. Япония, Китай, Россия и даже Великобритания угрожающе рычали друг на друга, положив на Корею глаз, как на аппетитный кусок мяса. При всех этих внешних и внутренних конфликтах в стране набирало силу народное движение Тонхак, приведшее впоследствии к крестьянскому восстанию[17].

Попал в этот водоворот и Джи Соквон, предоставив свою судьбу в распоряжение армии. Он был не из тех, кто разбирается, кто прав, а кто виноват. Что бы ни случилось в стране, сколько бы ни менялась власть, Соквон не вникал в происходящее. Единственное, чем он гордился, — это быть солдатом. Он считал за большую честь щеголять по улицам в военной форме с тяжелым ружьем на плече. Принимали его или нет, одетый в военную форму Соквон по-прежнему просиживал ночи в пивных заведениях и картежных домах. Как только водка попадала ему в глотку, весь мир казался не таким уж плохим, и все блага земные шли прямо ему в руки. Соквон был человеком беззлобным, но чересчур уж злоупотреблял спиртным и сильно дебоширил. Страсть к баловству и водке была его большим недостатком и единственным развлечением. Пьяные выходки Соквона нередко заканчивались скандалами и драками. Больше всего доставалось в таких драках официанткам пивных заведений, которые в глубине души сочувствовали Соквону: мол, этого парня не исправишь. Даже вошло в привычку обращать выходки Соквона в шутку и оставлять его безнаказанным. Соквону было уже тридцать пять лет, но до сих пор он так и не мог расстаться со своим холостяцким положением. Казалось, что бесконечные попойки стали его самым любимым занятием, а пивные заведения — постоянным местом проживания.

— Соквон, идиот ты эдакий! Что, силенок нет, чтоб притащить для себя девку? — дразнили его официантки.

Слушая их, Соквон только посмеивался.

— Вон шляпник из Менде притащил для себя девку, и плотник Гиён из Понде притащил девку. А ты что? Тебе бы только водку жрать да мочиться! Вот помрешь — и станешь духом Мондаля[18].

— Ха! Ну и что хорошего, что притащил на спине?! Сзади-то красавица, а спереди уродина, что теперь поделаешь, так и приходится жить, ха-ха-ха… — оголив свои желтые зубы, громко рассмеялся Соквон. Он прекрасно знал забавную историю плотника Гиёна, который как-то ночью увидел со спины девицу, несущую ведра с водой, и сразу влюбился. Взвалил ее себе на спину и дал стрекача. Притащил домой, а поутру оказалось, что девка-то рябая.

В те времена парни, которые не могли по каким-либо причинам жениться, бывало, притаскивали таким образом к себе в дом девиц и жили с ними. Конечно, эти девицы тоже были не из знатных семей. Этот неписаный обычай был негласно принят в низших слоях общества, и никто его не оспаривал.

— Ишь ты! А тебе-то что? Рябая баба или слепая, не все ли равно? У тебя ж ни гроша за душой, ни кола и ни двора, — поднимая на смех Соквона, возражали официантки, а тот и ухом не вел.

Соквону доводилось любить, и не раз, но если он получал отказ, расставался с той женщиной без всякого сожаления. Оттого, что ему так часто отказывали, он уже просто научился хладнокровно расставаться. Но стоило ему выпить, картина резко менялась: если ему отказывали в выпивке в долг, распускал руки, опрокидывая столы посетителей, а на следующий день появлялся, как ни в чем не бывало и, смеясь, бросал одолженную монету на стол. Для всех оставалось тайной, откуда он только ее взял. Хозяева же пивных, чтобы как-то наказать Соквона, время от времени заявляли на него в жандармерию. Поэтому у Соквона с заднего места никогда не сходили следы от побоев.

— Эй, Соквон! Ты что, опять, скотина, нажрался и учинил дебош?! А ну, подставляй задницу!

Возьмет, бывало, жандарм дубину, сверкнет на Соквона глазами, и тот неспешно начинает стаскивать штаны. Ляжет ничком, вытаращит глаза, и только жандарм со свистом взмахнет дубиной, Соквон уже кричит:

— Ра-а-аз! — не успела еще вторая дубинка взлететь, а Соквон орет: — Два-а! — и при третьей попытке: — три-и!

Так было и на этот раз. Жандарм, усмехаясь, замахнулся было и в четвертый раз, но неожиданно Соквон вскочил и, натягивая штаны, закричал на него:

— Чет! Я ведь только на две дубинки заработал! За что три-то? Прошу учесть на будущее! — и рассмеялся.

— Щ-щенок… — беззлобно выругался жандарм и бросил дубинку.

Вот так и наказывали Соквона.

Отведя Сонсу до дома, Соквон вышел из Ганчанголя через южные ворота и, когда уже совсем стемнело, пришел в таверну на набережной, хозяйкой которой была женщина по имени Окхва.

— Ай-гу! Кого я вижу?! Явился — не запылился, — с усмешкой встретила Соквона хозяйка. Волосы ее блестели и благоухали от камелиевого масла.

— Ладно тебе, сегодня без шуток. Я при деньгах и заплачу сполна! — Соквон сбросил дождевую накидку и протиснулся в толпу выпивох.

Старый капитан Чен, завидев Соквона, ухмыльнулся:

— Ну и ну! Соквон-то, оказывается, всерьез влюбился в Окхву, это тебе не просто так. Ишь, смотрите, как зачастил! Скоро здесь и пропишется! — захохотал старый капитан, да так широко разинул рот, что всем стало видно, что он в этот момент пережевывал.

— Что издеваешься-то? Молчи лучше, а то хуже будет, — буркнул Соквон.

— А ты лучше прямо на наших глазах притяни Окхву за уши, да и поцелуй ее. Поцелуешь, я заплачу за выпивку, — при этих словах заплывшие от выпивки глаза капитана Чена стали похожи на медные пятаки.

— Хватит трепаться-то. Сколько бы денег ни принес мне Соквон, он мне и даром не нужен, — Окхва состроила старику Чену глазки.

— Да ладно тебе, Окхва, что за ерунду ты мелешь? Что бы ни говорили обо мне, стоит мне взять ружье — все девки моими будут, — бахвалился Соквон.

— Ха-ха-ха! — наполнилась смехом вся комната.

Соквон налил себе в стакан рисовой браги макколи, вытянув язык, положил на него закуску и, смачно пережевывая, взял за руку Окхву.

— Да ты что?! Не трожь! С ума сошел? Думаешь, ты такой неотразимый красавчик, раз все бабы на тебя смотрят?

— А что не смотреть-то?!

— Ха-ха-ха. Девки те, видно, ослепли совсем! Ха-ха-ха! — вся компания опять громко рассмеялась.

— Это точно, дальше своего носа не видят! Если им попадется навстречу какой-нибудь смазливый денди, они в мою сторону даже и не посмотрят. А я, бородач, в сотню раз его лучше, и с виду-то ничего себе, и душа нараспашку. А девки-то этого и не замечают. Говорю вам, лучше нас, солдат, других мужиков и нет! — Соквон гордо задрал нос, а Окхва закатилась громким смехом.

В пивной стоял густой смрад от табачного дыма, водки, еды и человеческих тел. Выпивохи были в приподнятом настроении и пустились в пляс, надрывая животы от смеха:

— Ну, Соквон, насмешил! Ой, живот лопнет! Ты и в армии-то не был, как же ты можешь говорить, что военный лучше любого мужика? Хватит трепаться, давай плати за выпивку, пока синяки на заднице не проступили.

— У тебя что, Окхва, память отшибло? В прошлый раз обещала, что сама заплатишь за выпивку, поскольку я приглянулся тебе. А сейчас-то что? — недоумевал Соквон.

— Что врешь-то! Когда это я тебе говорила, что ты мне приглянулся? — возмутилась Окхва.

— Да прошлой ночью, все видели! Обнимала, да еще уговаривала вместе остаться: «Ох, и нравишься ты мне, лохматый Соквон», — подражая голосу и жестам Окхвы, Соквон широко расставил руки и обнял соседа по выпивке.

— Как у тебя здорово получается! — снова поднялся смех.

Мужики, тайно имеющие виды на Окхву, не верили словам Соквона о том, что солдату безотказно всегда удается заполучить любую бабу. Они без конца подзадоривали его, ища повода повеселиться от души и, стуча палочками по столу, выкрикивали:

— Ну, и? Что дальше-то? Давай рассказывай!

Окхва вовсе не думала разоблачать эту пьяную чушь и хихикала вместе со всеми.

— Посмотри на меня, посмотри на меня, — затянул народную песню «Ариран» Соквон, — круглая луна, как расцветший цветок в морозный день… — надрывался он, как петух, да так, что была видна вся его трепещущая глотка.

— Заткнись ты! Что за визг жареной свиньи? Спой лучше какую-нибудь военную песню! — вставил свое веское слово старый капитан Чен.

— Этого еще не хватало! Ему лучше молитвы читать, чтоб на небо попасть, — вставила Окхва.

Окхва и старик Чен любили напоминать Соквону о службе в армии. Как любой из солдат, Соквон был вовсе не прочь помаршировать по городу с ружьем за плечом, раздувая ноздри и оголяя желтые зубы, красуясь перед женщинами, пришедшими поглазеть на военный парад. Но стоило офицеру заметить малейший флирт в строю, приходилось ложиться под дубинку. Вот он и хитрил, с оглядкой на законы. И все же с армейской песней такие шутки не проходили. Сколько бы ни учили Соквона петь, — то ли слуха у него не было, то ли дурачился по своей старой привычке, — пел он исключительно на свой лад, как только умел. После чего военные песни в исполнении Соквона становились предметом обсуждений и шуток:

— Во дает! И откуда он такую песню взял? Тьфу ты!

А Соквон марширует себе, кивая в ритм головой, да поет свое. Что ему еще надо?

Со временем все выпивохи разошлись, остался один старик Чен, который еще долго сидел на одном месте, словно приклеенный, но когда подул ветер, вышел проверить свои корабли.

Окхва ущипнула руку Соквона.

— Ай! Больно ведь! — вскрикнул Соквон, высоко вздернув свои густые брови, скрывающие глаза, и посмотрел на руку.

— Соквон, послушай-ка, — улыбнулась Окхва. Лицо ее было белым-бело от мятной пудры.

— Подумаешь, напугала. Завтра солнце взойдет на западе. Ишь ты, ласку решила проявить. Не устою ведь, — сказал Соквон и, сделав вид, что смутился, хитрыми глазами стал оглядываться по сторонам. Вокруг никого не было.

Но вдруг Окхва перестала улыбаться и так горестно вздохнула, что Соквон понял — с ней что-то не так.

— На тебе еще, пей, сколько хочешь, — Окхва налила полный стакан водки Соквону.

— Да что с тобой? У меня и денег-то больше нет, — Соквон, который здорово распускал руки, когда ему не наливали в долг, и охотно пивший даром, вдруг оробел. Сердце Соквона затрепыхало, он засмущался, как будто впервые оказался один на один с женщиной.

— Пей, ничего мне не надо взамен. Хотя ты и притворяешься пьянчужкой, душа у тебя добрая, — Окхва положила табак на бумажку, завернула сигареткой и, проведя языком по краю, предложила ему покурить.

— Ого, с чего это ты? Что-то хорошее приключилось или сон про дракона[19] приснился?

Соквон в предвкушении сглотнул слюну.

— Не кажется ли тебе, что мы живем слишком грустно? — продолжила Окхва.

— Кхе-кхе… — Чтобы хоть как-то скрыть свое смущение, Соквон начал покашливать.

— Как тосклива моя жизнь! Я или от печали помру, или от того, что одна останусь. Разве я могу встретить здесь хорошего мужика и выйти за него замуж, как другие девки? Видно, суждено мне состариться тут среди пьянчужек… — Из глаз Окхвы, казалось, вот-вот потекут слезы.

Соквон заметил, что она готова была расплакаться, и стал искренно утешать ее:

— Да, что ты, что ты такое несешь?! Цыц! Ты только не таись, расскажи все, авось и полегчает… Я ж знаю…

Окхва выпустила струю дыма в лицо Соквону. Глаза ее сузились, как будто она вглядывалась вдаль:

— Знаешь, что Ёнсун, дочь аптекаря Кима Бондже, замуж выдают?

Соквон от удивления замигал глазами. Он никак не ожидал такого вопроса.

— Неужели правда?

— Правда.

— Да как может чахоточная выйти замуж? Что за несусветную глупость ты несешь! И не стыдно тебе? Слова твои, как нож по сердцу, — вскочил с места Соквон.

— Что, за семью печатями тайну эту хранить собрался? Коли ты был слугой в семье Кима, то и верность до гроба выказывать им будешь? И кто тебе только памятник поставит? — скосив рот, заворчала Окхва.

— Да если б госпожа Ёнсун не была больна, разве бы она пошла замуж за того негодяя?! И представить-то трудно. Чем ее дом плох? И врагу своему не пожелаешь такой судьбы. Страсть как обидно за нее. За что единственная дочь должна идти за такого мерзавца?.. До сих пор не верится… — сначала вспылил Соквон, но, прекрасно понимая, что с болезнью Ёнсун ничего не поделать, начал сожалеть о ней, как о собственном ребенке.

— Раз ты так говоришь, значит, считаешь, что этот брак неразумен? — Окхва угадала переживания Соквона.

— Какая разница, что я думаю? Я чужак, что я могу изменить?

— А пробовал ли ты заговорить об этом?

— О чем?

— Скажи Ёнсун, чтобы не выходила замуж. — Внезапно в глазах Окхвы загорелся огонь.

— А тебе-то что до неё?

Некоторое время Окхва молчала, а потом неохотно сказала:

— Того мерзавца зовут Тэкджин, он отец моего сына, и мой бывший… Пойди к Ёнсун и поговори с ней.

— Что?! Что ты сказала? — Соквон в один миг протрезвел.

— Говорю тебе, пойди к Ёнсун и намекни осторожно, чтоб не выходила за него замуж. Только обо мне ни слова! — И пристально поглядела Соквону в глаза.

Смущенный Соквон застыл, как пес, клюнутый петухом.

Как только солнце склонялось к закату, лицо Ёнсун, единственной дочери аптекаря Бондже, начинало розоветь, ясные глаза увлажнялись слезами, у нее начиналась горячка. Белолицая, светловолосая Ёнсун была уже девятнадцати лет, но до сих пор не была выдана замуж. Бондже любя называл ее золотцем.

— Слабенькая она, вот и болеет, — кратко объяснял он горячку дочери, а сам про себя думал, что если бы Ёнсун была не его ребенком, то уже давно бы умерла.

Будучи аптекарем, Бондже втайне от других выискивал для нее самые лучшие лекарства: доставал и стодневного щенка, и козу, и поросенка, готовил из них лекарственные настойки на спирту и поил дочь. Более того, ловил желтокожих змей и из них тоже готовил снадобья. Ёнсун не лежала прикованной к постели, но и не выздоравливала. Хотя ощутимых перемен в ее здоровье не было, благодаря стараниям отца Ёнсун жила.

— А вдруг она поправится, когда выйдет замуж? — не переставая, повторял Бондже в ночь перед свадьбой дочери и Ган Тэкджина.

Дело в том, что Ёнсун не была вовремя выдана замуж из-за чахотки, и отец сильно переживал за ее судьбу.

Ган Тэкджин не был хорошей парой для Ёнсун. Лицом он был чист и привлекателен, чувствовалось, что в нем текла голубая кровь янбана, но давно лишился родителей и наследства, и с тех пор все гулял по девицам легкого поведения, проводя с ними дни и ночи. Но Бондже не видел в этом большого недостатка. Он считал: лишь бы зять был нормальным человеком, а из единственного зятя всегда можно сделать того, кого захочешь. Бондже понимал, что многие по молодости впадают в загул, и Ган Тэкджин не был исключением.

Но как оказалось впоследствии, проблема была именно в человеке. Ган Тэкджин был инфантилен, невоспитан и недалек умом. Кое-чему, конечно, он был научен в свое время, но был изрядным вруном и жуликом. Но выбирать Бондже было не из чего.

— Вот женится, может, и изменится… Делать нечего… — Сердце отца разрывалось на части. Ему казалось, что он бросает свою больную дочь на произвол судьбы, и он запрещал себе много думать об этом.

Приближался день свадьбы. Весна была на исходе: облетали желтые лепестки обильно цветших сливовых деревьев, и погода стала яснее прежнего. В просторной комнате, сидя друг против друга, мать Ёнсун, Сон, и младшая сестра Бондже, Бонхи, шили свадебный наряд. Бонхи была худощава, Сон крепка и упитанна. В косу Бонхи была вплетена белая лента — знак вдовства. Прошлой осенью она осталась одна с сыном на руках. Муж ее был из ученого сословия сонби и не оставил им никакого наследства.

Бонхи вдела нитку в иголку, сняла с огня утюг и, проглаживая нагрудный бант кофточки чогори[20], сказала:

— Наконец-то пришел конец твоим беспокойствам! Вот выйдет Ёнсун замуж… — Казалось, что она рассуждала сама с собой.

Сон, не понимая, что она хотела этим сказать, ответила невпопад:

— Думаешь, я смогу спать спокойно после свадьбы? — И тяжело вздохнула.

Бонхи, подняв проглаженную кофточку, стала рассматривать ее:

— Ах, невеста-то хороша… а вот воротничок не выходит… Не так раскроили, что ли?

— Перестань, мне и так не по себе, — Сон бросила на Бонхи недовольный взгляд.

— Говорят же, что на ворчунов одежду трудно кроить…

— Да наша дочка чиста, как стеклышко, что бы ни говорили, — вздохнула мать Ёнсун. — Когда она росла, была для нас дороже всякого золота и драгоценностей. Как я могу после всего этого так просто ее отпустить? — причитала Сон, желавшая дочери только добра и возлагавшая на нее большие надежды.

— Найдется ли кто-нибудь достойный для нашей Ёнсун? Но, видно, такова ее судьба… Да будет она вознаграждена счастливой и долгой жизнью…

— Да, и правда… По крайней мере, ей не умереть в девках. И вовсе не стоит нам так грустить — свадьба же, а не похороны. Нашими беспокойствами Ёнсун не поможешь, — без всякой надежды добавила Сон.

— Кто знает, а вдруг боги смилуются, и ей повезет, вдруг родит… — не закончив мысли, на полуслове оборвала себя Бонхи. Ей было трудно поверить в то, что Ёнсун родит и проживет долгие счастливые годы… — Бонхи скорее поменяла тему разговора: — Ёнсун все больше и больше стала походить на Боннёна. Ты только посмотри на ее светлые волосы…

— Да уж, на дядьку-то она сильно похожа. Тот уж больно красив был.

— За красоту расплачиваться приходится, вот и житья им нет…

— На свадьбу и прийти из родни некому. У нас, кроме дядьки Боннёна, больше никого и нет. Единственная племянница выходит замуж, а он и носа не кажет. Если б был жив, пришел бы… Да что это мы? Вспоминаем его только по важному случаю…

— А ты как думаешь, почему он не появляется? И сына-то его уже пора женить… Думаешь, он все еще жив? Да помер уж, поди. Характер такой, что долго и не проживет, — Бонхи, прищурив один глаз, вставила нитку в иголку.

Одни говорили, что Боннён погиб от рук разбойников. Другие — что братья Сукджон, из семьи Пака, избили его до смерти. Третьи же говорили, что он умер от лихорадки. Много разных слухов ходило о Боннёне в то время, но никто его так и не видел.

— Бедный Сонсу, без отца и матери остался.

Как только с языка золовки слетели слова жалости к Сонсу, в глазах Сон блеснуло недовольство — это оскорбило ее до глубины души:

— Это Сонсу-то бедный? Что, ему одеться не во что? Что, ему есть нечего? Бондже заботится о нем, как о своем родном сыне. Он у него как сыр в масле катается, — не смогла сдержать своих чувств Сон.

— Что ни говори, а любому ребенку нужны мать и отец, — с укором проворчала Бонхи.

В этот момент кто-то снаружи позвал Сон. Она, не прерывая работы, не открывая дверей, громко спросила:

— Что надо?

— Молодой господин опять к проклятому дому направился.

— Что?! — Сон одним махом раздвинула двери. Перед ней, дрожа от волненья, стояла девочка-служанка по имени Тоги.

— Значит, ты говоришь, что Сонсу опять в тот дом повадился?! — вскричала Сон.

— Да… — стараясь не смотреть в сердитые глаза Бонхи, сильно смутившись, ответила девочка.

— Он что, всех нас опозорить хочет, что ли? Ну что ему еще там надо? — ударила рукой об порог Сон.

— А ты-то что туда поперлась? Делать тебе больше нечего? — сжав в руках ткань, укорила девочку Бонхи. — И не стыдно тебе ябедничать?

— Я нечаянно… когда собирала сосновые иголки[21], увидела его с гор.

— Все ясно. Иди займись делом.

Брошенные слова золовки возмутили Сон, но она стерпела, а то было бы не избежать скандала, и сквозь зубы пробубнила:

— Правильно говорят, что не останется потомков после тех, кто отравился мышьяком… И Сонсу… не видать ему потомства, не видать! Что бы ему старшие ни говорили, все равно свое делает, будто какая-то сила манит его к тому дому.

— Да хватит вам уже. Судьба дается при рождении… Хотя мать и отравилась, это еще не значит, что она сломала жизнь своему сыну, — мрачно пробурчала Бонхи.

Сонсу усыновила семья аптекаря Бондже, когда ему не было еще и года, но Сон невзлюбила его с самого начала. Но невзлюбила она его не из-за того, что это был приемный ребенок. Сон не любила Сонсу по другим, скрытым от всех причинам. Она боялась Сонсу. Каждый раз, когда она видела Сонсу, как две капли воды похожего на свою мать, Сон начинал преследовать образ покойной Сукджон, умершей в страшной агонии. Страх и беспокойство никогда не покидали ее. Этот необъяснимый страх перед духом Сукджон выливался в жестокое обращение с Сонсу. Она рассказывала ребенку страшные истории о его матери и доме, в котором она умерла. По ее словам, выходило так, что Сукджон до своей смерти вовсе не была человеком, а была ведьмой и по ночами обращалась в лису.

— Насколько же надо быть жестокой, чтобы покончить с собой, выбросив, как мусор, на произвол судьбы своего малолетнего ребенка? За то, что оставила на белом свете малое дитя, покончив с собой, она не может родиться снова и пойти на небеса, поэтому наказана, стала нижайшим по рангу духом и осталась жить в своем брошенном проклятом доме, — не раз твердила мачеха ребенку. Но этими словами она только еще больше отдалила от себя Сонсу и сделала его своим тайным врагом. Страхи Сон все больше усиливались, и чем больше она боялась, тем больше мучала угрозами Сонсу.

Помимо всего прочего, Сон испытывала сильнейший комплекс перед красотой Сукджон. Она никак не могла принять ее за старшую в семье. И более всего ей трудно было перенести, что ее муж, аптекарь Бондже, проявлял к Сонсу какую-то нездоровую жалостливую привязанность, как к единственному наследнику семейства Ким. Сон никак не могла стерпеть того, что, как ей казалось, пренебрегая своим единственным ребенком, аптекарь отдавал все самое лучшее племяннику. Когда что-то происходило в семье, ею овладевал какой-то жуткий страх перед Сонсу. Ей все время казалось, что Сонсу притягивает к ее дому, как некое проклятье, блуждающий дух своей матери, который, как страшная беда, зависает и неотступно кружится вокруг. Сколько раз она зазывала шаманов, чтобы изгнать этот дух.

Ясные глаза Сонсу никак не выходили из ее головы — ее трясло каждый раз, когда он смотрел на Ёнсун.

«Этот негодяй погубит мою дочь…» — думала она про себя.

— Ох! Смотрите! Да что ж вы такое наделали-то? — Неожиданный возглас Бонхи вернул ее к действительности.

— Боже мой! Совсем уже ничего не соображаю…

— Вы ж совсем не так разрезали! Дурная примета… — Бонхи стала соединять части разрезанного свадебного платья. Хотя это была и подкладка, настроение окончательно испортилось.

— Пошли вон! И ты тоже, ну пошел же! — со двора донесся голос служанки, загоняющей гусей в загон.

Находясь в соседней комнате, Ёнсун невольно слышала все разговоры матери и тетки. Не в силах больше выслушивать их пересуды, она выскользнула из дома незаметно для всех. Трава на безлюдной тропинке по пути к дому с привидениями нежно ласкала ее ноги. Сосны гор Андвисан в солнечном свете, проглядывающем сквозь иголки, сверкали серебристым инеем. Издали было видно, как какая-то женщина возвращается с колодца Сонджабан с полными ведрами воды.

Ёнсун сквозь щели разрушенной ограды заглянула во двор дома. Тоги не обманула — Сонсу был уже там. Он сидел, как и много лет назад, на том же месте — на поваленной ветром старой иве, которую жители села прозвали пораженным молнией древом. На иве, подперев подбородок руками, отрешенно сидел Сонсу и, не отрываясь, смотрел в небесную даль. Ёнсун откинула назад спадающие на плечи волосы и неслышно вступила во двор. Улыбаясь, она тихо приблизилась к Сонсу со спины, но тот, не слыша ее, продолжал сидеть неподвижно, не сводя глаз с неба.

— Сонсу! — позвала Ёнсун.

Тот повернул голову так резко, что чуть не вывернул себе шею. Он так сильно испугался, что кровь отхлынула от лица, сделав его почти прозрачным. Но узнав Ёнсун, Сонсу успокоился и широко улыбнулся:

— Как ты узнала, что я здесь?

Не отвечая на вопрос, Ёнсун подобрала подол юбки и села рядом с Сонсу.

— Как ты сильно похудел! — вглядываясь в лицо Сонсу, на котором остались одни глаза, произнесла она.

— Наверно, злой дух меня одолевает, вот и похудел, — отворачиваясь от Ёнсун, пробубнил Сонсу.

— Не неси чепуху! — строго взглянув на брата, сказала Ёнсун.

— А ты, сестра, что сюда пришла? Хочешь, чтоб и тебя отругали?

— А ты что пришел?

— Я — совсем другое дело, я же не ты.

— А ты что, не человек, что ли?

— Я‑то? В меня же бес вселился. Все в селе так говорят, вот и тетка тоже.

— Да как у тебя только язык поворачивается повторять эти глупости?!

Перелетая с одного дерева на другое, — пу-ды-дык — захлопала крыльями сорока, затем села на старый вяз и пронзительно заверещала.

— Сонсу, зачем ты сюда приходишь? — задала тот же вопрос Ёнсун.

В ответ Сонсу нервно задвигал скулами и сквозь зубы ответил:

— Чтоб повидать того, кто отравился мышьяком.

— Ну, повидаешь, а дальше-то что? — спокойно, почти шепотом, спросила Ёнсун.

Сонсу повернулся к ней, и какое-то время они молча смотрели друг на друга.

— Сестра, я хочу уехать отсюда. Уехать далеко-далеко, — плаксивым голосом, как маленький ребенок, неожиданно сказал Сонсу.

— Уехать? — лицо Ёнсун вспыхнуло.

— Отца найти хочу. Даже если он и умер, то хотя бы следы его найти.

Ёнсун молчала. Им хорошо было видно, как из далекого порта отправлялось судно.

«Сонсу приходит в этот дом вовсе не для того, чтобы встретиться с отравившейся матерью. Он приходит сюда наблюдать за кораблями, — промелькнуло в голове у Ёнсун. — И почему это он вдруг про отца заговорил?»

Ослепительно блестело под солнцем море.

Все также смотря в даль на одинокий белый парус, Сонсу спросил:

— А ты разве не слышала, как все говорят, что ты похожа на моего отца?

Удивленная Ёнсун с сомнением посмотрела на повернутое в профиль лицо Сонсу.

От виска до самого подбородка протянулась напряженная вена.

— Откуда мне знать, что я похожа на дядю? Это всего лишь люди так говорят…

— Говорят, что у отца такие же светлые и мягкие волосы были, как и у тебя. А вдруг и правда это? — сам себе под нос проворчал Сонсу.

Лицо Ёнсун побледнело:

— Жив ли он? Если ты уедешь в чужие земли, обнищаешь, станешь попрошайкой. По слухам, и разбойников везде полно. Даже и не заикайся об этом, одно беспокойство только, — бросила Ёнсун.

— А зачем ты замуж выходишь?

— Говорят, что если умрешь незамужней, станешь духом старой девы и будешь приносить несчастье всем родным после своей смерти.

— Не выходи замуж, прошу тебя! — взмолился Сонсу.

Ёнсун наклонилась и стала рвать что-то похожее на мох со сгнившего дерева, на котором они сидели. Затем приподняла голову и, посмотрев на Сонсу, сказала:

— Разве можно прожить всю жизнь одному? И тебе жениться надо. На свете столько красивых девушек.

— Я никогда не женюсь! — страстно вскрикнул Сонсу.

Ёнсун выпрямилась, и тут же на Сонсу повеяло ароматом камелиевого масла.

— Правда, что ли? — спросила она.

Сонсу кивнул. Ёнсун закачала головой, но глаза ее смотрели куда-то в пустоту. В этот момент их заметил сквозь разрушенную ограду возвращающийся из военной части Себёнгвана Джи Соквон и вскрикнул от удивления:

— Эге-ге! Ну, точно скандал разразится! Значит, и молодая госпожа сюда пожаловала? Неужели и в нее бес вселился? — Джи Соквон просунул голову сквозь ограду и крикнул: — Госпожа!

Ёнсун вскочила с места.

— Уходите отсюда поскорее. Что вы здесь делаете? — пристально разглядывая брата и сестру, из-за ограды появился Соквон. — Зачем вы сюда пришли? Хозяйка узнает — всем худо будет! — Соквон широко округлил глаза, делая вид, что боится, затем большим пальцем руки прижал одну ноздрю и шумно напоказ высморкался. — Пойдемте-ка отсюда!

На развилке тропинки они расстались, и Соквон направился к Окхве.

«Хотя Окхве и не на пользу замужество молодой госпожи, все равно ей надо замуж. Совсем плоха она стала, долго ли еще проживет? Все же знают: если неженатый парень умрет, станет духом Мондаля, а если незамужняя девица — духом Сагви[22]. А мне-то что до этого? Мне еще долго жить, — Соквон никогда не думал о себе пессимистично, словно собирался прожить сто лет. — От этого брака одной Окхве плохо будет. Как бы она ни мечтала, не видать ей Тэкджина, как своих ушей. Мое же дело маленькое, ничего дурного я не сделал. А вот Окхва непроста, раз скрыла от всех имя отца своего сына… Эх, пойду-ка я лучше выпью пару стопочек даром!»

Соквон уже давно забыл, что хотел рассказать Окхве и за что хотел получить от нее даровую выпивку, и шел к ней, веселясь лишь от одной мысли о водке. Улыбаясь, Соквон вошел в таверну Окхвы. Там стоял шум, она была переполнена пьющими торговцами, пришедшими с рынка. Окхва бросила беглый взгляд на Соквона и указала ему на свободное место. Хотя у Соквона и было приподнятое настроение от предвкушения бесплатной выпивки, но тут он вдруг растерялся и непонятно от чего упал духом.

Окхва, протерев начисто стол, расставила перед ним водку и закуски.

— Ого, Соквон! Вот так повезло, такое обслуживание, — язвительно бросил кто-то из толпы.

— Что это с Окхвой сегодня? Смотри, как старается! Соквон кошелек выложил, что ли?

— Он мне все вернул, вот я и угощаю, — огрызнулась Окхва.

— Вы только послушайте, сколько нежности в ее словах! Да, Соквон, не спать тебе сегодня. Ха-ха-ха, — плотник Пак затрясся от смеха, а Окхва усмехнулась. Соквон поднял стопку водки и разом опустошил её.

— Эй, ты, выпивоха, пей не спеша! — бросил кто-то в его адрес.

Соквон сделал вид, что не расслышал, и продолжал пить. Когда он почувствовал, что уже достаточно опьянел, встал и, покачиваясь, уже было направился к выходу, пытаясь избежать расспросов Окхвы о свадьбе Ёнсун, но Окхва подошла и незаметно ущипнула его, намекая, что им есть о чем поговорить:

— Что, уже уходишь? — голос Окхвы остановил Соквона.

— Потом еще зайду, — заплатив сполна, Соквон вышел на свежий воздух.

Вечерело. С моря дул соленый ветер. Вдали, за островом Гонджи, блестели огоньки рыбацких кораблей. Волны с шумом разбивались о пристань.

— Ох, и напьюсь сегодня, — пошатываясь, Соквон нащупал в кармане несколько монет, зашел еще в одну таверну, где опрокинул еще пару стаканчиков. И, несмотря на возмущение хозяйки, свалился на том же месте совершенно без чувств, и оглушительно захрапел, забыв обо всем на свете.

Слухи о том, что Ёнсун и Сонсу были вместе в доме призраков, распространились во мгновение ока. Можно было только гадать, кто их мог там видеть и кто мог распространить по всему селу такую странную песню:

Эту песню услышала служанка Тоги от детей, собирающих травы, и донесла об этом своей хозяйке, мачехе Сонсу.

— Ай-гу! Да сколько можно еще терпеть тебя?! Не выдержу я больше! — кипя от злости, в очередной раз отругала она Сонсу.

В день свадьбы Ёнсун стояла ясная погода. Накануне ночью вокруг луны сиял яркий ореол, а как только забрезжил рассвет, землю оросил легкий дождик, и над островом Гонджи стало подниматься большое багряное солнце. Все эти приметы обещали только хорошее. Рано утром мать Ёнсун, совершенно выбившаяся из сил от предсвадебных хлопот, измученная душевными переживаниями и бессонницей, вошла на кухню.

— Какая погодка сегодня выдалась! Как раз чтобы свадьбу играть, — льстиво произнесла при виде хозяйки женщина из Хадона, работающая в их доме, — играть свадьбу в такой сезон — лучшего и не пожелаешь!

— Сколько я молилась об этом, неужели небеса оставят без ответа? — с трудом передвигая свое тучное тело с запавшими от бессонных ночей глазами, проговорила хозяйка, выходя во двор.

После обеда явился жених. Весь двор пришел в возбуждение. Детвора, поддразнивая, окружила его. Жених встал посреди двора и закричал раскатистым голосом:

— Невеста, выходи!

Во дворе был накрыт праздничный стол, вокруг которого собралась толпа зевак, желающих поглазеть на свадьбу. Невеста вышла и встала напротив жениха.

— Старый холостяк да старая дева — вот так пара! Хороши — ничего не скажешь, — перешептывались в толпе.

— Что хорошего-то? Смотрите, уже и бесы сидят на шее да рожи корчат, ждут, чтоб за собой утащить, — злорадно съязвила работница из Хадона. Она была из тех, кто не мог спокойно смотреть на чужое счастье. Когда все радовались, ее одолевала черная зависть.

Когда невеста вышла из дома, женщины, прислуживающие на кухне, шумной гурьбой высыпали за ней. В этой суматохе работница из Хадона, улучив момент, стащила с кухни серебряную ложку и спрятала ее у себя на груди.

— Ай-гу! Поосторожней, вы, не толкайтесь же! Ребенка задавите! — широко расставив руки, закричала одна женщина, державшая за спиной маленького ребенка.

Работница из Хандона, придерживая украденную ложку, как ни в чем не бывало, продолжала шипеть на ухо впереди стоящей старухе:

— И к чему только это все? Вы только посмотрите на Тэкджина. Ему больше деньги аптекаря нужны, чем девка. А невесте-то уже совсем мало осталось на этом свете, ветер подует — и нет ее. Как она мужа-то ублажать будет? — сузив глаза, она пошло засмеялась.

— Ну что ты такое говоришь?! Она еще поживет. У каждого своя доля. А ты так говоришь из зависти. Ну и что, что невеста не вполне здорова, но хоть ночку с мужем может она провести? Жаль же девку, так хороша!

— Если красива, то и жить дольше может? — обиженно надула губы работница из Хадона, подхватывая сползающую вниз серебряную ложку и как следует закрепляя ее на груди.

— Ты только посмотри, невеста-то — словно фея, сошедшая с небес, — с сочувствием проговорила старуха.

— Гену и Чиннё целый год ждут, чтобы встретиться[23], а Тэкджин что? Ему хотя бы год прожить с больной Ёнсун — и то хорошо. Если бы не ее болезнь, вряд ли бы он смог жениться на ней, — вставил какой-то мужик.

— Как бы не так! Ган Тэкджин — потомок янбанов, а стал зятем аптекаря, — вставил свое слово какой-то малорослый мужик.

— Что толку с его разорившихся родителей, которые когда-то были янбанами? От его наследства и след простыл, живет в какой-то каморке, как нищий, едва сводя концы с концами, и то благодаря кому — пивной девке! А вот войдет в семью аптекаря Кима… Что бы тут ни говорили, ему повезло, — завистливо добавил кто-то.

— Все равно Тэкджин выглядит так же благородно, как и его предки, голубая кровь дает о себе знать, вы только посмотрите на него, — не сдавался малорослый мужик.

После свадьбы нищие и прокаженные, ожидающие окончания церемонии, затеяли драку, стараясь заполучить для себя лакомый кусок с праздничного стола. Дети же, как маленькие бельчата, шныряли между ними и ловко хватали рисовые лепешки тток.

Мать Ёнсун устало сидела на террасе, вытянув опухшие ноги. В боковой комнате аптекарь Бондже принимал гостей, угощая их водкой. Тетка Бонхи кормила измученную свадьбой невесту, аккуратно подавая ей в рот лапшу и между делом поправляя ее наряд. Сонсу не было видно с самого утра. Изрядно выпивший Джи Соквон удалился вместе с толпой прокаженных, пританцовывающих под свои напевки. Уже за воротами Джи Соквон выкрикнул:

— Горько мне, горько! Но дай вам Бог, молодая госпожа, прожить долго и счастливо!

Он направился к пивной на набережной, которая, по словам его собутыльников, стала его родным домом: и в дождь, и в снег, сколько бы он до этого ни выпил, Соквон каждый вечер неизменно возвращался в эту пивную. Вдруг перед его слипающимися глазами появилась шумная толпа людей.

— Ого? И тут, что ли, праздник? — вытерев рукавом нос, Соквон втерся в толпу. — Что тут происходит? — вытянув шею, спросил он.

— Что происходит? А у тебя глаза есть? — толкнула его локтем в бок мать Бау, известная своим свободным поведением.

— Эй, больно же! Вот это да, в первый раз вижу! Неужели это кит? — Соквон протер от удивления глаза. — Ты посмотри-ка, какое чудо! Ого-го, а дым-то как валит!

— Ну и дурак же ты. Не доносили тебя что ли?

— Ну-ка, ну-ка, погоди же ты! Что-то плывет… Да это ж корабль!

— Не видишь, что не наш это корабль, а иностранный? Захватили наши территории. Пришел нам конец.

— Ничего-ничего. Постой-ка, где мое ружьишко? Как пальну сейчас — и головы не найдешь, — сложив руки так, как будто держит ружье, Соквон прицелился и выстрелил вдаль.

— Ха-ха-ха… — как мужик, широко раскрыв рот, расхохоталась мать Бау, — да ты совсем с ума сошел! Вроде и сорока тебе нет, а ведешь себя, как выживший из ума старик.

— Что несешь-то? А давай сегодня ночью я тебе покажу, какой я старик? Хе-хе-хе…

— Заткнись, а? Сукин ты сын. Уступи дорогу, — мать Бау задним местом так двинула Соквона, что тот кое-как устоял на ногах.

Черная громада корабля, выдыхая клубы дыма, скрылась за горизонтом. Толпа народа, собравшаяся на берегу, начала потихоньку расходиться.

— Какой позор для нашей страны! Во времена Тэвонгуна такое было просто немыслимо, чтобы иностранцы вот так нагло вторгались в наши земли. Какой позор!

— Нам конец. Говорят же, если баба в доме ревет, не устоит тот дом. Может ли моллюску перепасть что-то доброе от драки с цаплей? Ха!

Сыпались недовольные реплики в адрес правительства царицы Мин, убитой японцами в прошлом году.

— Не избежать народного бунта. Уже столько времени, и никакого улова, поля попорчены войнами, народ голодает — все предвещает революцию.

— Может, государство нам одолжит зерно для посева?

— Хм-м, размечтался! Из чего? Даже если мы и посеем, перепадет ли нам с собранного урожая хотя бы зернышко? Как ни верти, а нам ничего от этого не выиграть. Видно, суждено нам жить и умереть голодными.

Вдруг из поредевшей толпы раздался пронзительный визг женщины:

— Сокво-он! Черт ты эдакий!

Соквон оглянулся и узнал Окхву.

— Эх, удирать надо, — и пустился от нее со всех ног.

— Сволочь ты эдакая! Так ты отблагодарил меня за все, что я для тебя сделала? — кричала вслед Соквону Окхва.

Она понимала, что Соквон не был виноват перед ней, но он был единственным, на кого она могла излить весь свой гнев. В ту ночь Окхва закрыла свою пивную и рыдала всю ночь напролет:

— Судьба слишком несправедлива ко мне. Почему я должна жить одна? Этот мерзавец, Тэкджин, обманул меня, говоря, что мы будем жить долго и счастливо, а потом бросил… Ай-го, ай-го! Бедный то тебе придется испытать без отца!

По извилистой степной дорожке, не спеша, друг за другом, понуро повесив головы, брели два осла. На одном сидел старик Бондже, на другом — Сонсу. Осла Бондже под уздечку вел слуга, Сонсу ехал за ними. Над полями нависло пылающее огненным закатом небо.

— Это все наша земля. Береги ее. Какая бы засуха ни случилась, урожай здесь всегда выдается на славу, — сказал Бондже, показывая пальцем на ровные, как шахматная доска, убранные поля. Кое-где виднелись каналы с водой. Сонсу, покачиваясь на осле, ехал молча. Каркая, пролетела стая галок.

По осени старик Бондже всегда ездил в Госон и Сачон, чтобы собрать урожай. Со своей земли Бондже собирал не менее ста пятидесяти соков риса[24], а с государственной земли, отданной ему в аренду в качестве зарплаты, — не менее тридцати.

Издали показалась ферма с ее убогими домишками.

— Пришло время, знать, и тебе. Сестра вышла замуж, и Тэкджин уже не чужой нам. В следующем году сыграем твою свадьбу, и тебе придется управлять хозяйством самому, — спокойно рассуждал Бондже.

В те времена существовала традиция: не затевать две свадьбы в один год. Вот и отложили свадьбу Сонсу до следующего года.

Сонсу продолжал молчать.

Бондже не без опаски относился к своему зятю Тэкджину, который сразу же после свадьбы зачастил в аптеку, заискивая перед простоватой тещей.

— Он же наш зять. Видно, что отпрыск почетного рода — и вежлив, и воспитан, — говорила она, защищая перед мужем Тэкджина.

Но Бондже, догадываясь о намерениях Тэкджина, держался от него на расстоянии и втайне от всех не считал его за свою родню. И вот, что-то задумав, под предлогом показа жатвы, взял с собой в поле Сонсу.

Как только они приблизились к деревне, из домов вышли фермеры, снимавшие у Бондже в аренду землю. За ними поспешно выбежали и слуги; на ходу перехватив уздечки ослов, отвели их в загон, а для хозяев, нарочито суетясь, разостлали подстилку на террасе. Сонсу обратил внимание на девочку-служанку, несшую на задний двор пучок свежего кунжута. Почему-то она напомнила ему Ёнсун.

— Гости дорогие, пожалуйста, проходите в дом. Издалека ведь приехали… — кланяясь и потирая руки, проговорил старый фермер.

Сонсу отвел взгляд от сеней, где скрылась девочка, прошел за Бондже и уселся на террасе. Дом, в котором они остановились, считался лучшим из всех домов в этой деревне, хотя жизнь его обитателей оставляла желать гораздо лучшего.

И все-таки гостей угощали курицей, рисом с красной фасолью и вином, специально сбереженным для особого случая. С заднего двора появилась та же девочка-служанка, она принесла напиток, приготовленный из поджаренного риса. Вблизи ее загорелое лицо было совсем не похоже на Ёнсун, но, как показалось Сонсу, именно ясные глаза этой девочки делали их похожими.

— Гапсун! Отнеси-ка курицы в дом Ттондоля, — послышался голос с кухни.

«По-видимому, решили поделиться угощением с родными… Гапсун? Ёнсун…» — задумался над схожестью имен Сонсу. Он повернулся в ту сторону, где слабо горела керосиновая лампа. «Какими короткими стали дни», — неожиданно для себя подумал он.

Спустилась ночь, и все вокруг было таким тихим и необычным. В траве шумно стрекотали сверчки, а на небе одна за другой загорались звезды.

— Простите, что так скромно вас угощаем, — через некоторое время к ним подошел старый фермер, он почтительно наклонился и расположился рядом на террасе.

— Расскажи-ка, каким выдался этот год? Ячмень хотя и не уродился, для урожая риса погода хорошая стояла, — потягивая сигарету, издалека стал расспрашивать Бондже.

— Хоть вы и говорите, что погода была хорошей, а всего не предугадать… Вам нужно кое-что объяснить…

— Какие еще объяснения? Это значит, что в такой урожайный год, как этот, вы так ничего и не собрали?

— Видите ли, ребенок у нас заболел, к тому же в рисовых полях было столько вредных насекомых, что мы не смогли все спасти, — старый фермер исподлобья стал заискивающе заглядывать в глаза Бондже.

— Уже который год ты мне рассказываешь одно и то же, а отдавать долг надо в срок, несмотря ни на что, — отрезал Бондже, нахмурил брови и отвернулся.

— Этой осенью нам и дочь замуж выдать надо…

Бондже оставался непреклонным. Во дворе столпились и другие работники, видимо, у них тоже было что сказать, но, почувствовав создавшуюся атмосферу, не могли вымолвить и слова.

Когда все разошлись по домам, уже глубокой ночью Сонсу высказал Бондже свое сочувствие по поводу дел на ферме.

— Да они всегда так говорят! Ты не должен верить ни единому их слову! Они никогда не захотят отдать своего урожая, ради которого круглый год, истекая потом и кровью, трудились на полях. Но и у милосердия должен быть предел, так как чем больше идешь на уступки, тем больше они ждут от тебя. Таковы уж люди — жадные. Ты всегда должен помнить, когда меня не будет на этом свете, — нельзя быть таким уступчивым, — сказал Бондже и твердо посмотрел прямо в глаза Сонсу.

Слишком много забот было у старика. Как ему было не беспокоиться о слабом и мягкосердечном Сонсу, как ему было не беспокоиться о своем возрасте, ведь не так уж и много осталось ему жить. Если раньше он умел внимательно рассматривать каждую проблему своих работников, был весьма великодушен и милостив к ним, то в присутствии Сонсу, чтобы показать ему пример, старику приходилось умышленно вести себя строго и непоколебимо.

Если бы Бондже хоть немного доверял своему зятю, может быть, он и попросил бы его позаботиться после смерти о своих владениях, но старику приходилось быть все время начеку. Иначе, стоило ему немного ошибиться, как родственники зятя могли прибрать к рукам все его имения. Бондже не мог довериться и своей жене, простоватой и недалекой в расчетах, которая думала только о своей больной дочери.

«Мне уже пятьдесят семь; если Сонсу умрет молодым и не оставит наследника, наш род канет в небытие навсегда…» — множество беспокойных мыслей не давали Бондже уснуть.

На следующий год, ранней весной старик Бондже отправился охотиться на оленей, и Сонсу впервые сопровождал его. Каждую весну, по старой традиции, жители Тонёна преподносили мясо оленей в подарок вану. Сначала добычу привозили в деревню, мясо разрезали на тонкие куски, вымачивали в грудном молоке кормящих женщин и сушили в тени, после чего отправляли в Сеул в дар от жителей.

На охоте, стоило Сонсу увидеть подстреленного оленя, его огромные жалобные глаза, увидеть, как охотники отрезали ему рога, он почувствовал сильное головокружение.

— Ну! Пей же скорее кровь! — толкнул его в спину Бондже.

Сонсу упал на колени и стал пить собранную из рогов молодого оленя кровь. Когда горячая кровь потекла по его горлу, синее небо побагровело, словно окрашенное кровавой зарей, и он вспомнил, что видел точно такое же небо прошлой осенью, когда проезжал по полям на осле.

Бондже специально взял с собой Сонсу, чтобы напоить его оленьей кровью.

Вдали, на зеленеющей набережной, сидели на корточках дети, они выкапывали травы для приготовления пищи. Глядя на них, Сонсу вспомнил о Гапсун, которую он встретил в доме фермера в прошлом году.

«Лучше бы было мне жениться на Гапсун…» — подумал Сонсу, но, как ни странно, он никак не смог вспомнить ее лица — только ее ясные глаза, похожие на глаза Ёнсун. Теперь он уже не мог отличить, где были глаза Ёнсун, а где — Гапсун.

Дядька Бондже уже выбрал для него невесту, и свадьба была назначена на осень.

На второй день они снова пошли в горы на охоту. Им пришлось весь день бродить по горной чаще. Наконец охотники притомились, вышли к ручью и решили передохнуть. Все курили и перебрасывались глупыми шутками. Старик Бондже почувствовал боль в ногах, то ли от тесных новых ботинок, то ли от долгой ходьбы, снял насквозь промокшие ботинки и носки, опустил ноги в прохладный ручей и закурил. В его памяти всплыли причитания жены:

«Послушайте меня: может ли такое быть, что своей родной дочери вы ни куска земли не выделили, а отдали все племяннику? Как вы можете думать только о нем? Неужели вы думаете, что он будет потом почитать нас после смерти, как своих предков? Ну уж нет! Мне от него и стакана воды не надо. Моя дочь должна погибать в нищете, а я буду принимать приношения от бесноватого? Мы покинем этот свет, кто тогда позаботится о нашей больной дочери? Ай-гу, до чего же несчастна моя дочь!»

Без сомнения, жена действовала по наущению зятя. Бондже не выдержал и, испепеляя взглядом жену, приказал ей больше не говорить об этом, хотя сердце его тоже разрывалось от одной мысли о дальнейшей судьбе Ёнсун.

«Этот тип больше нас с тобой еще проживет», — подумал он, вынул из ручья ноги, попытался натянуть на мокрые ноги носки, но не смог, плюнул и зашагал босиком вниз по тропинке, держа ботинки в руке.

— Гадюка! — вдруг закричал Бондже, оттолкнув одной рукой Сонсу. Нога Бондже уже кровоточила.

На обочине тропы, подняв голову, шипела гадюка. Сонсу схватил большой камень и бросил в нее. Гадюка, извиваясь, стремительно исчезла под камнем.

Дойдя до ближайшего селения, Бондже сразу же сделал надрез скальпелем в месте укуса и высосал кровь, обработал рану и туго забинтовал.

— Что-то рано гадюки пошли, — старая фермерша с беспокойством покачала головой, — ох, не к добру все это.

Вскоре Бондже сильно заболел, но умер не от укуса змеи, а от столбняка.

— Да разве ж так можно? Пренебречь сыном в полном расцвете сил и продвигать вместо него зятя? Где это видано?! — в отчаянии била рукой по полу Бонхи.

После смерти мужа мать Ёнсун, ссылаясь на молодость Сонсу, вместо него назначила хозяином аптеки своего зятя Ган Тэкджина.

— А что ты кричишь? Как может такой сопляк управлять делами? На года его посмотри, — лишь бы не слышать упреки Бонхи, как могла, старалась увильнуть от неприятного разговора Сон.

— Здоровый парень, восемнадцать лет — и кто сказал, что молод? Ах, ну да, вот стукнет ему сто лет, тогда повзрослеет. Все знают, что задумала семья Ганов, но пока я жива, я не допущу этого! — глаза возбужденной Бонхи потемнели от гнева.

— Так значит, по-твоему, зять — это не наша семья? — упрямясь, вскричала Сон.

— Ну, тогда скажи сначала, чья это семья? Кима? А может, Гана?

На ругань сбежались соседи и любопытные прохожие. В толпе оказался и Джи Соквон. В предвкушении шумного скандала он почесывал кулаки и скрипел зубами.

— Ты думаешь, что кроме Сонсу некому защитить имение Кима от заговора зятя и тещи? Думаешь, вам позволят прибрать к своим рукам именье Кима?

— А ты кто такая, чтоб мне указывать? Это моя семья! Кто будет слушать бедную вдову? Не лезь не в свои дела, я сама разберусь. Только попробуй отдать этому бесноватому хозяйство, все по ветру пустит! — от гнева на лбу Сон проступили красные ниточки вен.

— Хорошо, делай по-своему, а я сделаю по-моему. Ты еще у меня поплачешь за то, что вдову за человека не принимаешь. И у малой рыбешки есть зубы. — В гневе подобрав подол юбки, Бонхи встала, расталкивая локтями толпу, прошла к воротам и, обернувшись, напоследок выкрикнула:

— Я ухожу на гору Дансан!

При этих словах лицо Сон передернулось.

— И мы все пойдем! — зазывая идти за собой, выкрикнул Соквон.

За ними последовали единственный сын Бонхи Джунгу и еще несколько человек. Миновав статую известного полководца около администрации, они прошли через село Поксуголь и направились к вершине горы Дансан. Солнечный свет начал рассеивать утренний туман. Взойдя на вершину, они обратились в сторону администрации и начали выкрикивать свои обиды:

— У Кима Бондже, владельца аптеки, есть совершеннолетний сын, но наследником объявлен зять. Это несправедливо! — трижды в один голос они выкрикнули свою обиду и разошлись по домам.

На второй день губернатор заслушал поданный иск, и Сонсу назначили управляющим аптекой. Истина восторжествовала.

Когда Сонсу принял на себя управление аптекой, Ган Тэкджин, словно пиявка, прилепился к аптеке и не выходил из нее ни на шаг. Каждый год, когда приходило время закупать лекарственные травы, Сон посылала на лекарственный рынок в Тэгу не Сонсу, а Тэкджина. Более того, ключи от кладовых она всегда держала при себе во внутреннем кармане под юбкой. Так постепенно, то тайно, то явно, управление аптекой перешло в руки Ган Тэкджина.

Все это время Сонсу так ни за кого и не сосватали. После смерти Бондже свадьбу Сонсу, как полагалось по традициям, отложили на три года. Но даже при таких огромных жизненных потрясениях Сонсу оставался безучастен ко всему происходящему. Единственное, что оставалось в его жизни без изменений, — это посещения старого дома призраков, где он подолгу проводил время, о чем-то думал и глядел в морскую даль.

Незаметно прошел год, сын Бонхи Ли Джунгу женился. Женой стала девушка из села Вэголь по имени Юн Джоним. Узнав, что Джунгу был сыном небогатой вдовы, отец и брат невесты сначала были против их брака. Но мать невесты оттаяла от одного только вида молодого парня, который каждый день, завернув книги в кусок ткани, без устали ходил на учебу.

— Весь в мать пошел и лицом, и умом, — не переставая, хвалила его мать невесты.

— Парень ли, девица ли, если человек хорош собой, то за это надо платить, — все никак не унимался отец Джоним.

— Но и наша дочка Джоним хороша собой. Каждому человеку своя подходящая пара предназначена. Нашей дочке сами небеса послали этого парня. Они, как два голубка, подходят друг другу. Ну чем, скажи, они не пара? — не унималась мать.

— Думаешь, одной смазливой внешности для жизни хватит?

Так шли дни, мать Джоним ни в чем не уступала своему мужу, и свадьба все-таки состоялась.

Волнистые волосы, нежно-розовые губы, милое выражение лица — все в невесте было прекрасно. В тот год в селе Мёнджонголь сыграли несколько свадеб, но красивее невесты Джунгу не было.

Поссорившись с Бонхи из-за того, что Тэкджин не был назначен аптекарем, Сон не пришла на свадьбу. Но Сонсу пошел и там после долгой разлуки встретился с Ёнсун. Она несколько поправилась и от этого казалась здоровее прежнего, но с лица все также не сходили следы горячки. Скрываясь от людских глаз, она иногда спускалась в подвал, чтобы прилечь и набраться сил.

Спустя два месяца после свадьбы Джунгу и Джоним Сонсу неожиданно навестил Ёнсун.

— Ай-гу! Ты? Вот так сюрприз! Да какими судьбами? — удивленная Ёнсун радостно схватила Сонсу за руку, так как он впервые навестил ее дом.

Сонсу изобразил на лице наигранную улыбку и, не отвечая, уселся на бамбуковой террасе. Как бы Ёнсун ни звала его пройти в дом, Сонсу не сдвинулся с места. Достав веер, Ёнсун стала одной рукой обмахивать Сонсу, а другой подозвала девочку-служанку и приказала принести прохладного напитка из молотых жареных зерен. Ёнсун была одета в льняной костюм из Андона, в косу была вплетена белая ленточка в знак траура по отцу. Опухлость не сходила с ее лица даже летом. На бледном лбу, обрамленном золотыми волосами, блестели капельки пота. Как и прежде, от нее веяло камелиевым ароматом, который нежно ласкал обоняние Сонсу, долетая до него с каждым движением ее веера.

— Как твое здоровье? — тихо спросил Сонсу.

— Болею, как всегда, — и через некоторое время добавила: — мама такая легкомысленная… Это ранит меня.

Ёнсун посмотрела на Сонсу. Свет ее глаз был по-прежнему ясен, но теперь они были наполнены страданием, одиночеством и печалью.

Сонсу помолчал, а потом, опустив голову, сказал:

— Сестрица, я решил уехать отсюда.

— Что? Ты опять за свое? — на лице Ёнсун отразилось отчаяние. Раньше, когда она слышала эти слова от Сонсу, она не придавала им большого значения, но сейчас это не на шутку встревожило ее.

— Я хочу уехать куда-нибудь далеко, туда, где хватит места для всех, и поселиться там.

— Нет! Не уезжай! Кроме тебя у меня никого нет на этом свете. Мне же совсем немного осталось; пока я живу, не уезжай, прошу тебя! — из глаз Ёнсун покатились крупные слезы.

Сонсу тоже прослезился, но, достав платок, он тут же вытер слезы и высморкался.

— В следующем году, когда закончится трехлетний траур, женись и заведи хозяйство. Моя мать такая наивная, не обращай на нее внимания, но знай: ты единственный наследник нашей семьи, и никто не сможет этому воспрепятствовать. Бедная несчастная мама! Безумно верит только своему зятю, а меня даже и слушать не хочет. Вот увидишь, когда меня не станет, ее глаза прозреют. Муж мой женился на мне с оглядкой на мою близкую смерть. Сейчас он только и ждет, когда я умру. А я вышла замуж, чтобы не умереть старой девой, и живу сейчас только ради брачного соглашения между нашими семьями. Как видишь, это брак по расчету, здесь нет места любви. Моя настоящая жизнь — это расплата за грехи моей прошлой жизни, вот я и не живу, а мучаюсь.

Речь Ёнсун стала несвязной. Она знала печальную судьбу Сонсу, знала, как Ган Тэкджин ходил в пивную Окхвы, даже знала, что у Тэкджина есть сын от Окхвы. Под предлогом своей болезни Ёнсун держалась от мужа на расстоянии и незаметно провоцировала мужа ходить к Окхве почаще. Но Тэкджин ходил к Окхве вовсе не из-за того, что любил или хотел помочь ей, и даже не из-за своего отцовского долга перед сыном. Этот грязный, ничтожный человек искал только возможности урвать побольше денег. Что бы он ни говорил, что бы он ни обещал Ёнсун, он жил не ради нее — единственной любовью Тэкджина были деньги. Получив первую небольшую сумму в доме Ёнсун, он заразился запахом дармовых денег. С Окхвой он удовлетворял свои мужские потребности. Бедная Окхва! Если бы у нее было хоть немного денег, Тэкджин использовал бы и это. Так или иначе, Ёнсун приносила ему капитал, а Окхва — наслаждения.

Не прикоснувшись к напитку, который принесла служанка, Сонсу встал и вышел, оглянулся на Ёнсун только тогда, когда уже очутился за воротами, и произнес:

— Свидимся ли мы на том свете, сестричка? — так он звал Ёнсун с самого своего детства.

— Конечно, свидимся, а если нет… значит, такова наша печальная участь, — с трудом, подавляя боль в горле, произнесла Ёнсун, казалось, что она вот-вот задохнется.

Удаляясь твердой решительной походкой, Сонсу произнес:

— Прощай, Ёнсун, моя дорогая сестричка!

Ёнсун, оставшаяся во дворе, не услышала его слов.

Безжалостно палящее летнее солнце садилось за горы. Когда оно совсем скрылось из вида, постепенно ожила листва деревьев, совсем было увядшая от дневной жары. С узелком за спиной Сонсу вышел из города через северные ворота. Как только он оказался за городом, глаза его заволокло слезами, да так, что он с трудом мог видеть дорогу. Сонсу поднялся на вершину холма и, обессилев, упал на землю. Над ним медленно сгущалась темнота. Он взглянул на покинутые горы Андвисан, и у него больно защемило сердце.

«Мне уже двадцать три года. Зачем я отправился в путь? Есть ли у меня хоть какая-нибудь цель? Неужели я пошел просто потому, что у меня есть куда идти?» — он задавал и задавал себе нескончаемые вопросы.

Со стороны военных казарм раздался приглушенный звук трубы.

«Сейчас Соквон будет проходить мимо дома призраков, — подумал Сонсу, и перед его взором, как наяву, предстал бородач Соквон. — Дорогие мои, тётя Бонхи, брат Джунгу и твоя прекрасная жена Джоним, счастливо вам оставаться», — без конца повторял про себя Сонсу.

«Кроме тебя у меня больше никого нет на этом свете… Пока я живу, а мне недолго осталось… Нет! Не уезжай, прошу тебя!» — в его ушах никак не утихали последние слова Ёнсун, они, пронзительно звеня, причиняли ему невыносимое страдание. Сонсу почувствовал, что еще немного — и его голова не выдержит и расколется на части. Он сдавил её двумя руками и, шатаясь, встал. Когда же он поднялся на ноги, то увидел бегущих в его сторону мачеху Сон и Ган Тэкджина. Сонсу молча стал наблюдать за ними.

Заметив стоящего на вершине холма Сонсу, они прибавили шагу. Сон держала в руках траурную шляпу из бамбука, Тэкджин был одет в льняное пальто дурумаги, полы которого развевались по ветру. Догнав Сонсу, Сон упала возле него в изнеможении и запричитала:

— Ах ты, негодяй! Бросил мать и подался неизвестно куда?!

Сверху вниз Сонсу посмотрел на неё безучастным взглядом.

— Да неужели я воспитала такого жестокого варвара? Какая неблагодарность! Ай-гу-у! — Сон начала биться о землю.

— Матушка, вы же не за мной пришли, а за этим. Вот, возьмите тогда. — Сонсу протянул ей свой узелок, но Ган Тэкджин тут же перехватил его. В узелке были завернуты оленьи панты и золотой самородок из секретного шкафа, который Сонсу взломал перед дорогой.

— Теперь можно идти. Если он решил покинуть нас, что толку удерживать его? — не скрывая своей радости, проговорил Ган Тэкджин. Он заполучил то, что искал, и его больше ничего не интересовало.

— Негодяй! Бессердечный мерзавец! Если уж бросаешь, то лучше убей меня и проваливай. На что я тебя растила и кормила, чтобы услышать эти черствые слова! Ай-гу, ай-гу… — зарыдала Сон.

Ее чувства нельзя было сравнить с чувствами Тэкджина — как бы она ни ругала, как бы ни попрекала Сонсу, в сердце ее теплилась материнская забота о нем. Сон понимала, что уход Сонсу из дома сильно скажется на всей семье, и род Кима сгинет с лица земли навсегда. Если Ган Тэкджин преследовал Сонсу из-за золотого самородка, то Сон — для того, чтобы вернуть сына в семью.

Сонсу неподвижно наблюдал за мачехой. Сон подняла на него голову и заголосила:

— Так убей же меня и уходи! Убей меня, говорю, мерзавец ты эдакий, и проваливай! — Она сняла с себя пояс и стала обматывать им свою шею.

— Что вы делаете?! Опомнитесь! — опешил Ган Тэкджин. Он думал, что этим она пыталась лишь напугать Сонсу, но ни Сонсу, ни Тэкджин и представить себе не могли, на что была готова мать в тот момент.

На память Сонсу пришли прощальные слова Ёнсун:

«Мне недолго уже осталось… Бедная моя несчастная мама! Что с ней будет, когда меня не станет?»

Сонсу, бросив презрительный взгляд на Тэкджина, молча стал спускаться с холма. Он возвращался домой.

Остекленевшие, как у выброшенной на берег рыбы, глаза Тэкджина выражали отчаяние. Секунду назад, как по мановению волшебной палочки, разбилась в пух и прах его мечта о богатстве.

Осенью того же года, как только окончился трехлетний траур, Сонсу женили. Ёнсун больше матери торопилась со свадьбой брата, так как это был единственный способ удержать Сонсу при себе.

Невесту для Сонсу взяли из села Ханщиля из семьи великодушного зажиточного крестьянина Така, звали ее Бунси. Хотя она и не была большой красавицей, душа у нее была добрая.

На свадьбе Джи Соквон вдребезги напился и горько затосковал по своему покойному хозяину Киму Бондже:

— О-хо-хо! Если бы вы могли прожить еще хотя бы пару лет… Многострадальный наш господин! Слишком рано вы покинули нас, слишком рано стали бесплотным призраком и унеслись туда, откуда никто не возвращается! Как жаль, как неимоверно жаль, что вы не можете быть вместе с нами на этом праздничном событии… — со слезами на глазах не на шутку горевал Джи Соквон.

— Никто из смертных не устоит перед смертью, всех судьба скрутит, — донеслись до слуха Соквона насмешки работницы из Хадона. Она стояла на пороге кухни и с аппетитом уплетала коровью печенку.

— О-хо-хо! И молодому господину пришлось испытать горе потери и радость встречи… Сколько же всего еще ожидает его! Сколько скорби, сколько печали!

Услышав, что Соквон оплакивает Сонсу, Сон не выдержала и раздраженно прикрикнула:

— Да вы только посмотрите на него! Что ты тут слюни распустил? Проваливай отсюда! — она приказала слуге прогнать Джи Соквона со двора, который изрядно намозолил ей глаза.

— Тьфу ты! Старая ведьма! Черт бы тебя побрал! — опираясь об ограду и выдыхая в морозный воздух винный перегар, пробормотал себе под нос выдворенный из дома Соквон. Затем высунул голову из-за ограды и выкрикнул:

— Чтоб вам пусто было! Вы за это еще ответите! — И дал стрекача, завидев слугу, выбежавшего на его крик.

После того как Сонсу женился, Ган Тэкджин, не без помощи тещи присвоив себе порядочную сумму из семейного капитала, открыл за восточными воротами свою собственную аптеку. За три года работы в аптеке Тэкджин, как сторожевая собака при школе, нахватался всего понемногу, у него даже появился кое-какой опыт в ведении дел. Но будучи по природе своей коварным и нечистым на руку шарлатаном, он, используя слабости больных, успешно манипулировал ими и проявлял потрясающие способности по выманиванию из них денег, совершенно не стыдясь этого.

Ёнсун жила в комнате, пристроенной к аптеке. Ее окно выходило на задний двор и было распахнуто настежь. Воробьи, играя, качались на ветвях бамбука и звонко чирикали на весь двор.

— Доченька, ну поешь хоть немного, чтоб сил набраться, — упрашивала ее мать, протягивая ей на ложке рисовую кашу с добавлением молотого кунжутного семени.

— Что толку от еды, все равно не поправиться мне, — мотнула головой Ёнсун и легла в постель.

Вот уже несколько дней она не вставала с постели. Кровавый кашель сильно ослабил ее, но она нисколько не потеряла в весе, и лицо ее, как и прежде, было прекрасно.

— Мам.

— Что?

— Все ли хорошо у Сонсу? Ладит ли он с женой? — Каждый раз, когда мать навещала ее, Ёнсун задавала ей один и тот же вопрос.

— Откуда мне знать, ладит он или не ладит? Он все время сидит в своей комнате. Я его ни разу еще не видела. А жена его хороша и умна, знает, как угождать старшим и как со слугами обращаться. И что ему только в ней не нравится, ума не приложу?

— Он всегда такой был, что с него взять…

— Нет, тебе не понять. Это он меня видеть не хочет. И я не хочу, чтоб он после моей смерти мне жертвы приносил, попросите лучше монахов позаботиться об этом.

После смерти мужа Сон стала вянуть на глазах. Годы давали о себе знать. В волосах поблескивала седина, ее когда-то упругое тело обвисло. Глядя на морщины своей матери, Ёнсун горько улыбнулась. Ей с трудом верилось, что она сможет пережить свою мать, чтобы исполнить ее завещание.

Мать понизила голос и сказала:

— Хотя Сонсу и ненавидит меня, как своего врага, к счастью, он знает, как ухаживать за своей женой. Мне кажется, она забеременела, так как Сонсу приготовил для нее какое-то лекарство.

— Кажется?

— Вроде бы.

После этого разговора Ёнсун всю ночь задумчиво просидела у распахнутого окна, слушая, как в бамбуковом лесу монотонно шумел дождь.

В ту же ночь Ёнсун стало еще хуже. Когда пришли Сонсу и Бунси, она уже не могла открыть глаз. Мать металась по дому, сокрушаясь от рыданий.

На следующий день, когда Сонсу снова пришел навестить Ёнсун, она все так же спала. Мать, не спавшая несколько дней, в изнеможении прилегла рядом с дочерью и, видимо, задремала. Все так же моросил мелкий дождь. Ёнсун умерла, не просыпаясь. Никто так и не узнал, когда она точно умерла. Ёнсун умерла одна, в полном одиночестве. Обняв похолодевшее тело дочери, мать вскрикнула и упала без сознания. Узнав печальную весть о кончине своей любимой сестры, прибежал Сонсу. Плача и сокрушаясь от горя, он стал биться головой о косяк двери. Попрощаться с Ёнсун пришли тетка Бонхи, Джунгу и Джоним, пришла также и Бунси. Но все они плакали больше не по умершей Ёнсун, а по ее живой матери. Они, что есть силы, пытались успокоить несчастную, которая после смерти дочери словно сошла с ума. Один Сонсу болезненно переживал смерть Ёнсун. Глубокая скорбь охватила его сердце и с тех пор так никогда и не покидала его.

А Ган Тэкджин с важным видом сидел в боковой комнате и как хозяин принимал соболезнования гостей.

— Бедная Сон! Как же она так просчиталась? Не думая о смерти дочери, доверила все имущество мужа зятю. Могла ли она представить себе, что на старости лет придется так страдать? — перешептывались соседки, держа на руках своих малолетних детей.

— Сонсу никогда не простит ей этого, всю жизнь будет попрекать ее.

— Ой, и не говори. Как она только могла пренебречь своей дочерью? Впрочем, Ёнсун уже и так немного оставалось, — ползли пересуды в толпе. Люди всё так же сожалели больше не о смерти Ёнсун, а сочувствовали несчастью матери.

Похороны Ёнсун длились пять дней. Пришло много соболезнующих, не меньше было и просто зевак, но никто из присутствующих на похоронах не остался равнодушным к смерти прекрасной молодой девушки. Траурная процессия вышла на улицу. За гробом следовал огромный белый венок цветов. Процессия прошла через северные ворота и остановилась. Все рыдали. Слишком грустна и естественна была песня плакальщиков:

Несший гроб Соквон, стараясь сдержать слезы, широко открыл глаза и начал моргать, но, не выдержав, разрыдался. Хотя Бонхи и запретила Сон выходить из дома, та все же с пронзительным криком вырвалась на улицу и, как тень, последовала за гробом. Рядом, поддерживая ее под руки, понуро шли Джунгу и Бунси.

Вслед за ними, склонив голову, шел и Тэкджин в траурной шляпе. Сонсу, повесив голову, шел рядом с Джунгу. Оба они держались мужественно, стараясь не выказывать свою скорбь.

Стоявшие на обочине люди, растроганные печальной траурной песней, не могли не плакать.

— Гроб и цветы заказал Сонсу, а Тэкджин и гроша не выделил. И как только земля таких носит?! Нажился на жене, что ему еще надо?

— Да уж. Выбрался из грязи в князи и начисто позабыл о своей теще. Кто сейчас позаботится о ней?

Белый гроб, украшенный цветами, медленно плыл по скользкой глиняной дороге. Через некоторое время процессия незаметно исчезла за горизонтом. Вскоре скрылись из вида и развеваемые ветром траурные ленты, но звуки прощальной песни все еще доносились до села.

Летом, когда солнце подолгу не садилось, Сон выходила во двор после ужина, сидела возле глиняных горшков и убаюкивала ребенка, сына Сонсу:

— Спи, усни, цветочек мой. Баю-бай, дитя мое…

Волосы Сон совсем побелели, лицо избороздили морщины, местами на лице были видны коричневые старческие пятна, но колыбельная песня, которую она пела своему внуку, озаряла ее лицо спокойной радостью.

— Матушка, к вам пришли, — подошла Бунси и нежно взяла у Сон ребенка.

— Покорми-ка его, а то никак не уснет.

Сон прошла в дом. Там уже сидела Бонхи и обмахивалась веером:

— Вы поужинали?

— Поужинали. Хотела вот внука усыпить…

— А отец-то его где?

— Да вышел, видимо.

Бунси подала им дыни, и две старушки завели разговор:

— Навещал ли вас Ган Тэкджин после своей свадьбы? — спросила Бонхи.

— Как женился, так и носа своего не кажет, — безнадежно вздохнула Сон.

Месяц назад Ган Тэкджин снова женился на дочери какой-то богатой вдовы.

Сколько бы Окхва ни бегала за ним, сколько бы ни упрашивала его не жениться, Тэкджин лишь поносил ее, на чем свет стоит, и оставался при своем.

— Так уж он меня отблагодарил за мою доброту, — после смерти Ёнсун у Сон вошло в привычку повторять эту фразу.

Как только Ёнсун похоронили, Тэкджина словно подменили, он явился перед тещей в своем истинном обличье.

— Слепа я была, а он, пользуясь этим, насмеялся надо мной. Кто этого мерзавца в люди-то вывел? Неблагодарный! — Стоило кому-нибудь заговорить о Ган Тэкджине, Сон начинала сердиться. — А еще янбаном называется, тьфу! Как он смог жениться на этой срамной бабе? Впрочем, ему лишь бы загрести побольше их грязных деньжонок! — упрекала Сон новую тещу Ган Тэкджина.

— Да хватит вам. Не наше это дело. Пусть делает, что хочет.

— Не наше? Нуда, не наше. А хозяйство чье? Чье, я спрашиваю? — возбужденно проговорила Сон.

— Дурной зять, что чертова кошка… Что проку от бездетного зятя? Пусть живет, как знает, — успокаивала ее Бонхи.

— Зять зятю рознь. Мой же — хуже всех на свете. А я‑то как я старалась для него!

— Сама виновата во всем. Каким бы хорошим Тэкджин ни казался, — Сонсу законный наследник, а ты им пренебрегла, — уколола больное место Сон Бонхи.

Как только речь зашла о Сонсу, Сон нечего было возразить. Сейчас у нее была добрая сноха, на которую она не могла нарадоваться, но с Сонсу ее отношения до сих пор оставались натянутыми.

Бонхи, пожалев Сон, переменила тему разговора:

— Ёнхван болеет, что ли?

— Да не говори. Напугал же он нас! Сейчас уже лучше. — Выражение лица Сон смягчилось. Любила она говорить о своем внуке.

— Повезло же девке из Ханщиля, что попала в семью с такой родословной, да еще и сына родила. А у моего сына до сих пор детей нет, уже и беспокоиться начали.

С легкой руки Бонхи жену Сонсу стали называть не по имени — Бунси, а по названию ее родного села Ханщиля — Ханщильдэк[26].

— Что беспокоиться-то? Они еще такие молодые!

Ёнхван стал единственным утешением одинокой Сон, только ему она дарила всю свою любовь и все свои силы.

Никто и не заметил, как Ёнхвану исполнилось шесть лет.

После своего дневного сна он подбегал к бабушке:

— Бабушка, пойдем пускать змея!

А бабушка и рада:

— Да-да, пойдем, дитя мое. — Сон вставала, повязывала ему на голову шелковый платок и брала воздушного змея с катушкой ниток. В дождливые дни они ходили на рисовые поля ловить мелких рыбешек — гольцов. Каждый раз, когда внук тянул ее за собой, она безотказно говорила: «Да-да, мое дитятко», — и спешно начинала собираться.

Летними ночами ей иногда приходилось охотиться в лесной чаще за светлячками. Именно Ёнхван и помог растопить их отношения с Сонсу. К несчастью, это драгоценное создание погибло во время эпидемии оспы. От горя Сон пыталась покончить с собой, страданиям ее не было границ. Когда Ёнхвана похоронили, Сон, как помешанная, бродила по двору и лепетала колыбельную, которую она пела маленькому Ёнхвану:

— Свет очей моих, дитятко мое, надежда сердца моего и дыхание мое… — пела она и плакала.

— Матушка, не надо так. Я еще вам рожу, другого ребеночка. Не надо плакать… — так утешала свекровь добросердечная Бунси.

Через два месяца Сон умерла. Единственное, что она сказала перед смертью:

— Никогда не будет потомков у тех, кто отравился мышьяком…

29 августа 1910 года был обнародован позорный для Кореи договор о присоединении к Японии[27]. Этим договором был положен конец бурной и печальной истории Кореи. В этот день Сонсу исполнилось 32 года.

Сонсу не проявил ни малейшей реакции на столь колоссальное для страны событие. Когда его двоюродный брат Джунгу с налитыми кровью от гнева и обиды глазами с криком вбежал в дом, Сонсу встретил его гробовым молчанием.

Во время этого хаоса неожиданно вернулся Джи Соквон. На этот раз он оказался в войсках, сражавшихся за независимость Кореи.

Стояла осень. Ветви хурмы клонились к земле от тяжести плодов.

— О! Кого я вижу! — Бунси открыла двери комнаты и попыталась выйти навстречу. Но Соквон в замешательстве попятился назад. В его руках был сверток из детского одеяла.

— Ах, да это же младенчик!

Соквон сконфуженно шмыгнул носом.

— Ну, садитесь же. Вот здесь. Рассказывайте, чей это ребенок? — пригласила сесть Бунси.

Соквон, помешкав, положил завернутого в одеяло ребенка рядом с Бунси, которая тут же стала его разглядывать.

— Грудной же еще совсем? Откуда он?

Соквон снова замялся:

— Да вот родился… — невнятно проговорил он.

— К‑как это? Значит, это твой ребенок?

— Да. Видимо, боги совсем из ума выжили. Куда я с ним на старости лет?

Бунси опешила. Она ошеломленно переводила взгляд то на сморщенное личико сосущего свои губки младенца, то на лицо Соквона.

— Судьба жестока… Где бы можно остаться ему?

— А где мать-то?

— Если узнаете, разве от этого что-нибудь изменится? — тяжело вздохнул Соквон. Ему шел пятидесятый год пустой бессмысленной жизни. — Умерла она. Нет ее.

— Ох… — вздохнула Бунси.

— Лучше б было ему родиться собакой в доме у какого-нибудь богача.

— Разве это человек решает? Сын, что ли?

— А какая разница, сын или дочь? Не вовремя и не на своем месте он родился.

Ребенок все это время сосал свой кулачок и вдруг, сморщившись, как старичок,

бессильно заплакал.

— Наверное, он голоден.

— Со вчерашней ночи он ничего не ел, кроме пары ложек медовой воды. — На глаза Соквона накатились слезы.

— Ай-гу!.. Бедный младенчик! — Бунси взяла ребенка на руки. Соквон сидел, роняя тяжелые слезы на свои колени.

— Посиди, пока я покормлю его своим молоком.

— Спа-спасибо, госпожа… — всхлипнул Соквон. Бунси вошла в комнату и дала ребенку грудь. После смерти сына она родила двух девочек.

— Го-госпожа! — позвал снаружи Соквон.

— Да, говори, я слушаю.

Соквон молчал.

— Говори же, что ты хотел?

— Не знаю, как вам сказать, но… Смилуйтесь, госпожа! Пока у вас есть молоко… не могли бы вы кормить его? А потом я приду и заберу его.

— Мог бы и не говорить, я тоже так подумала, но мне надо сначала посоветоваться с мужем. Ты же меня понимаешь, Соквон?

— Да-да, ко-конечно…

Голодный младенец жадно сосал грудь. Смотря на ребенка, Бунси одновременно испытывала чувство умиротворения и жалости. Когда ребенок наелся, она дала ему соску. Взяла его на руки и вышла во двор, но Джи Соквона нигде не было.

— Куда он пропал? — Сначала она подумала, что, может, Соквон вышел по нужде, но, сколько бы Бунси ни ждала, Соквон так и не появился.

— Ынён! — подозвала она девушку служанку.

— Да, госпожа…

— Не видела ли ты Джи Соквона?

— Он только что ушел.

— Как ушел?!

— Да, только что.

Больше ничего не оставалось, как оставить ребенка у себя.

— Бедный, жаль его, бедолагу.

— Это ребенок дядьки Соквона? Хи-хи-хи… — засмеялась служанка, с любопытством разглядывая ребенка.

Три месяца о Джи Соквоне не было никаких вестей. Потом кто-то сообщил, что его нашли мертвым на побережье острова Юкджи. Незадолго до этого жители деревни видели его поздно ночью бродившим по берегу моря. Сельчане в тот день на этом же побережье нашли мертвую косулю, которую загрызли голодные псы. Было ли это совпадением или нет, но на следующее утро между скал обнаружили труп Соквона.

— И у Соквона горькая судьба… — досадовала Бунси, цокая языком. Несчастная была озабочена, как теперь нести то бремя, которое на нее неожиданно свалилось. Пока она сидела в размышлениях, пришла, опираясь на палку, сильно постаревшая за последнее время мать Джунгу, тетка Бонхи.

— Тетушка, что случилось? Проходите скорее, — Бунси выбежала из комнаты, чтобы помочь ей подняться в дом.

— Слышала, что Джи Соквон помер? — невнятно вымолвила беззубым ртом старуха.

— Да, слышала.

— Хм-м… Ребенок-то как?

— Буду воспитывать.

— А знаешь ли, что это ребенок шаманки?

— Ребенок шаманки?!

— Да, шаманки из Миудже. Она умерла при родах, и Соквон взял ребенка к себе.

Бунси нахмурилась.

— Конечно, жаль Соквона и его ребенка, я бы тоже была не прочь воспитать дитя… Но говорят, что ребенок шамана может принести много горя… — старуха Бонхи была весьма озабочена.

— Что же делать-то? Может…

— А что муж говорит?

— Ничего.

— Делать нечего. Соквон достаточно настрадался при жизни. Видимо, он уже предчувствовал свой близкий конец, вот и решил завести ребенка.

Прошло двадцать лет после заключения договора о присоединении Кореи к Японии.

Но и ночами, когда маяки с островов зажигали свои огни, жизнь в порту Тонёна не утихала. Суда продолжали заходить в порт и выходить, издавая протяжные гудки, вызывающие в сердцах отплывающих в дальние края путешественников щемящее чувство ностальгии.

Как-то ночью, когда моросил мелкий дождь, на набережную Тонёна, тускло освещенную раскачивающимися от ветра голубыми керосиновыми фонарями, с корабля сошел мужчина. Он был одет в японскую униформу и японские рабочие ботинки. На вид ему было лет около тридцати пяти. Он явился в жандармерию и, протянув жандармам руки, заявил, что прошлой ночью совершил убийство. На холме Миныль[28] он задушил женщину, несшую с рынка наполненную товарами корзину. Это был сын Окхвы, который лет пять назад в поисках заработка отправился в Японию.

Из Японии он помогал семье, отправляя престарелой матери, жене и шестилетнему сыну небольшие суммы денег. Но в течение последних трех лет от него не поступило ни единого известия. Он пропал, и никто не знал о нем ничего, даже в Японии. Один рабочий, вернувшийся из Японии, рассказал, что видел его в Осаке собирающим по улицам макулатуру и пустые бутылки. Это было все, что удалось узнать старухе Окхве о своем сыне.

Как только деньги перестали поступать, его жена переехала за холм Миныль и открыла там пивное заведение. Там она нашла для себя какого-то тунеядца-нахлебника и выставила за дверь своего шестилетнего сына вместе со свекровью, Окхвой. Несчастной старухе и малолетнему ребенку ничего не оставалось, как ходить по домам и попрошайничать. Частенько их видели на улицах Тонёна — ребенок шел впереди, а старуха плелась сзади, опираясь на палку.

— В старые добрые дни я ела нежную пищу и умывалась винами. Кто мог знать, что я стану нищей попрошайкой? — жаловалась на свою жизнь старая Окхва, сидя на корточках на кухне какого-то ресторана и вылизывая чашки с остатками пищи, — все прошло, ничего не осталось… На, ешь, это тебе. — Старуха передала чашку внуку, который все это время, не отводя от нее глаз, с нетерпением ожидал своей очереди, затем подобрала с пола окурок и закурила.

Скрываясь от приставаний пьяных посетителей, на кухню зашла официантка и бросила косой взгляд на старуху. Глаза ее покраснели и набухли от слез. Молодой официантке никак не хотелось верить, что ее могла ожидать та же самая судьба, что и у сидящей перед ее глазами старухи.

— Бабуля, у вас сына нет, что ль? — спросила официантка на диалекте: в Тонён она приехала из Пусана.

— Сын? Сын-то был.

— Куда ж он подевался-то? Взял и бросил вот так свою мать?

— А он … хм… умер он, умер…

Служанка вынула из-за пазухи кошелек и подала старухе несколько монет.

— Спасибо, добрая душа. Пусть воздастся тебе за это.

А из ресторана вперемешку доносились смех мужчин и женщин, японские песни и болтовня. Видно было, что хозяева вовсю старались обобрать пьянствующих рыбаков. Старуха Окхва тщательно запрятала милостыню под пояс юбки и пробормотала:

— Ты только всегда откладывай свои денежки. Никто тебе потом не поможет — ни сын, ни муж. Для нас, нищих, деньги — превыше всего. Пока ты полна сил, молода и здорова, копи деньги на старость. Говорят же, что если будешь надеяться на сына, останешься голодной, а если будешь беречь свои деньги, всегда будешь сыта. Молодость — одно мгновенье, пролетела — и нет ее, — так, бубня себе под нос, сидела на кухне старуха Окхва, сидела до тех пор, пока ее не выгнал повар.

Когда Ган Тэкджин, ее несостоявшийся муж, умер, старуха Окхва вместе с внуком появилась на похоронах, выпрашивая милостыню.

— Это еще что такое? Да что ты нам все глаза мозолишь? Как же ты нам всем надоела! Да когда ты уберешься отсюда?! — закричали на Окхву распустившие волосы дочери Тэкджина, оплакивающие своего отца.

Окхва, спешно опрокинув в свое голодное чрево стопку водки, которую ей подал слуга за помин души покойного, положила рис в корзинку и, забрав своего внука, поспешно покинула дом Тэкджина.

Незадолго до возвращения сына Окхва исчезла с улиц Тонёна. Никто не знал, где она умерла. Только и видели, как ее внук в одиночку ходил от дома к дому, по-прежнему выпрашивая милостыню.

Сын Окхвы, вернувшись из Японии, прежде всего нашел своего сына, попрошайничающего на улице и, поручив присмотреть за ним в каком-то убогом доме на окраине города, отправился в заведение к своей жене. Встретив ее, стал упрашивать забыть прошлое и позаботиться о сыне хотя бы один год. Но жена его и слышать не хотела: мол, убирайся вместе со своим ребенком — и дело с концом. Тогда он пообещал снова отправиться на заработки в Японию и оттуда посылать деньги, лишь бы только она присмотрела за мальчонкой. Но и это не помогло.

На следующий день, спрятавшись на холме Миныль в темном месте под деревом, он подкараулил жену, когда та возвращалась с рынка, и задушил собственными руками.

Из-за гор Намбансан донесся протяжный звук парохода. Вечерело. Дул свежий ветер. На море начиналось волнение. В опускающихся сумерках белые пенистые волны разбивались о скалистый берег острова Гонджи.

— Слышишь, корабль возвращается! — с облегчением вздохнула Ханщильдэк, постучав по спине свою четвертую дочь Ёнок. Заслышав сигнал парохода, развалившиеся на обочине носильщики побросали недокуренные сигареты, встали и, взвалив на себя носилки, поспешили к причалу.

Продавцы ттока и кимбапа[29] неспешно проходили по набережной и заискивающе заглядывали в лица встречающих с надеждой что-нибудь продать.

— Волны слишком высокие, боюсь, как бы у Ёнбин морской болезни не было, — забеспокоилась Ёнок.

Наконец из-за острова Гонджи показались яркие огни парохода.

— Может, она догадалась зажевать корешок женьшеня, я же ей давала в дорогу, — мать поднялась на цыпочки и вытянула шею.

Вторая дочь аптекаря Ёнбин окончила в Сеуле старшие классы и теперь училась на втором курсе колледжа. Все шесть лет, когда Ёнбин училась в Сеуле, мать, укладывая ее чемоданы, обязательно покупала ей в дорогу женьшеня, наставляя дочь жевать его, когда морская болезнь будет одолевать ее.

Пароход, входя в порт, снова громко загудел и, убавив скорость, медленно подошел к причалу. Когда спустили якорь, набережная в один миг наполнилась криками встречающих и корабельными сигналами.

— Носильщик, кому нужен носильщик? — надрывая горло и отталкивая друг друга локтями, кричали носильщики.

— Мам! Я вижу Ёнбин, вон она! — закричала Ёнок.

— Где?! Не вижу!

Стоя на палубе, Ёнбин первая увидела свою мать и широко улыбнулась, показав свои ровные белые зубы. Она была одета в черную юбку и белую льняную кофточку.

— Ай-гу! Доченька моя! Боже мой! — что есть силы закричала, махая обеими руками, мать, но ее возглас утонул в гудящем, как пчелиный рой, реве толпы.

Ёнбин сошла с трапа корабля, и Ёнок сразу же подхватила ее чемодан.

— Мама, как вы похудели! — своим приятным низким голосом с сочувствием проговорила Ёнбин, нежно положила свои руки на плечи матери и обняла ее. Она была выше матери на целую голову.

— Да что я! Ты-то как на чужбине? Настрадалась, поди? Не тошнило в дороге?

— Чуть-чуть.

— А женьшень-то жевала?

— Забыла.

— Как же так! Я же положила тебе…

Ёнбин, обращаясь к Ёнок, сказала:

— Чемодан тяжелый, давай понесем вместе.

— Ничего. Совсем не тяжелый.

Ёнок была белолица, Ёнбин смугловата. Но Ёнок не была так красива, как ее старшая сестра: полные губы, длинный нос, почти сросшиеся густые брови. Глядя на нее, говорили, что ей нелегко будет в жизни. В тот год Ёнбин исполнился двадцать один год, а Ёнок — семнадцать лет. Ёнок искренне и глубоко уважала свою старшую сестру, была скромна и немногословна.

— Пойдемте скорее домой! — поторопила своих дочерей мать.

Дойдя до качающегося от морского ветра керосинового фонаря, Ёнбин неожиданно приостановилась. На набережной, в свете синей лампы, дешевая косметика, коробочки от мыла, мужские ремни и прочие галантерейные товары, которые продавали жители островов и моряки, казались необычными, словно пришедшими из детской сказки.

— Каждый раз, когда я вижу керосиновые фонари, я думаю: наконец-то я снова в Тонёне. Как хорошо и так грустно одновременно… — Но лицо Ёнбин не казалось грустным.

— Видимо, ты скучаешь по дому. Ты и в прошлый раз так говорила.

— Да?

— А что, в Сеуле нет керосинки? — спросила мать, со стороны оглядывая стройную аккуратную дочь.

— В Сеуле есть, но к ним нет такой привязанности, как к этим фонарям на набережной Тонёна.

— И что ты в этих фонарях такого нашла? — бросила мать.

— Мам, это ж моя родина. Они есть и в Сеуле, и в Пусане, только вот все разные. Как и люди, все разные на лицо, а любимый человек один. Так и тут. Больно уж мне нравятся фонари Тонёна, — так просто объяснила свою тоску по родным местам Ёнбин и улыбнулась, как добрая воспитательница в детском саду.

— А почему ты вместе с Хонсопом не приехала? — поинтересовалась мать.

— Он немного погодя приедет, — опустив глаза, ответила Ёнбин.

Поднимаясь в гору по дороге домой к Ганчанголю, они обсуждали вчерашнее убийство на холме Миныль.

Прошло десять лет, как аптекарь Ким Сонсу закрыл свою аптеку и начал заниматься рыболовством. Но до сих пор рыбаки называли его по старой памяти аптекарем. После смерти мачехи Сонсу отремонтировал заброшенный дом, который долгие годы пугал жителей окрестностей своей страшной историей, и переехал туда всей семьей. У него уже было пять дочерей. После того как они потеряли первенца, жена его рожала только дочерей.

Старшую дочь Ёнсук выдали в семнадцать лет замуж. Но она быстро овдовела, и сейчас ей было двадцать четыре года. Вторая дочь — Ёнбин, третья — Ённан, девятнадцати лет, после нее — Ёнок. Младшей, пятой дочери, Ёнхэ, было всего двенадцать. Во время принесения жертв, в день поминовения умерших[30], бабка Бонхи, смотря на Ёнхэ, с сожалением приговаривала, что Ёнхэ очень похожа на деда Боннёна. На старости лет Бонхи начисто позабыла обо всех прошлых печальных событиях. Но Сонсу, глядя на младшую дочь, всегда вспоминал свою умершую от неизвестной болезни сестру Ёнсун. Он никогда и никому не говорил об этом. Его дядя, аптекарь Бондже, называл Ёнсун золотцем из-за ее светло-каштановых волос, — так и для Сонсу Ёнхэ стала золотцем. В отличие от своих старших черноволосых сестер, у Ёнхэ были каштановые волосы.

Жена Сонсу — Бунси, прозванная Ханщильдэк, очень страдала от того, что не могла родить наследника в дом с такой знаменитой родословной. Она стыдилась и мужа, и людей. Как-то она даже осмелилась заговорить с мужем о том, чтобы взять ему вторую жену, чтобы хоть от нее родить сына, но тот промолчал, не сказав ни да, ни нет.

Впрочем, Ханщильдэк возлагала немало надежд на каждую из своих дочерей. Воспитывая старшую, Ёнсук, видя ее трудолюбие и умение вести дела, она пророчила ей быть старшей снохой в родовитой и богатой семье. Вторую, Ёнбин, умную и аккуратную, она подумывала выдать замуж за кого-нибудь из своих дальних родственников. Третья дочь, Ённан, не умевшая даже одеть себя как следует, слыла настоящей сорвиголовой, но была красива, как небесная фея, и никогда не была обделена вниманием окружающих. Особую же привязанность имел к ней отец. Четвертая дочь, Ёнок, может, и не была такой привлекательной, как ее старшие сестры, но была добра, молчалива и весьма проворна в домашних делах. Поэтому не возникало сомнения, что даже и в трудные времена она сможет вести какое бы то ни было хозяйство. Самая младшая дочь, Ёнхэ, была радостью родителей и баловнем судьбы. Только она всегда спала в одной постели с матерью. По характеру своему Ёнхэ была мягка, как спелая груша. Из-за милого, приветливого поведения ее охотно взяли бы в любой дом младшей снохой, и она была бы любима там.

Но первая мечта матери развеялась, как не бывала, когда овдовела ее первая дочь.

— Говорят же, что если у старшей дочери все хорошо, то и у младших все будет в порядке, — говаривала Юн Джоним, жена Джунгу, родившая ему двух сыновей. При этих словах по телу Ханщильдэк пробегала дрожь.

— Есть кто-нибудь из хозяев? — во дворе раздался зычный бас.

Ёнбин, читавшая в комнате книгу, подняла голову:

— Ой, когда вы приехали?

Перед ней стоял крепкий парень, одетый в морскую униформу, лицо которого отливало бронзовым загаром. Парень достал из грудного кармана платок, вытер пот и подошел к Ёнбин:

— Позавчера.

Ёнбин закрыла книгу. Парень сел на пол.

— Отец в своей комнате, — сказала Ёнбин.

— Да-а. А мать?

— Ушла на рынок…

Парень грубовато позвал служанку:

— Ёмун!

— Она тоже ушла вместе с матерью. А что вы хотите?

— Чашку холодной воды хотел попросить…

— Я принесу.

— Нет-нет. Я сам тогда принесу, — как только Ёнбин приподнялась с места, парень вскочил и сам зачерпнул воды из колодца. Это был молодой рыбак Со Гиду, помощник аптекаря Кима. Поначалу отец Гиду работал с аптекарем, но не сошелся с грубыми рыбаками, и его прогнали. На его место пришел сын, Гиду. Аптекарь Ким во всем полагался на Гиду, который был верен и смел, к тому же он был и сильным лидером. Аптекарь Ким вел дела, касающиеся сбережений, а в рыболовном деле он мало что понимал. Так постепенно вся ответственная работа перешла к Гиду, который окончил морскую школу в Тонёне и был не только сведущ в морском деле, но и имел кое-какие амбиции, желая сделать карьеру.

Утолив свою жажду, Гиду начал умываться оставшейся в ковше водой.

— Хо-хо. Морячок пожаловал, — с заднего двора вразвалку, без всякого стеснения, вышла Ённан.

Гиду прекратил умываться и поднял на Ённан свое мокрое лицо, но тут же молча вынул платок и вытерся. Заткнул платок за пояс и быстро прошел в боковую комнату к аптекарю.

— Как ты с ним разговариваешь? — нахмурившись, строго одернула сестру Ёнбин.

— Если он и есть морячок, как его еще называть-то? — ответила Ённан и, высоко задрав юбку, уселась на пол.

— За такое поведение влепить бы тебе пощечину!

— Это мне-то? Да за что же?

— Если б он мог, то, наверно, давно влепил бы тебе. Тебе просто повезло, что ты дочь хозяина.

— Ну и пусть. Пусть только попробует, я ему хребет переломлю. Слишком уж он гордый.

Услышав эту глупую браваду, Ёнбин громко расхохоталась:

— Оставь эти свои штучки, а то тебе никогда замуж не выйти.

— Ха! Обо мне не беспокойся, сама лучше замуж выйди попробуй, — Ённан была слишком груба со своей старшей сестрой и говорила с ней, как с равной.

— Во дает! Надо же, какая грубиянка!

— Да кто такой Гиду, чтобы приказывать Хандолю делать то или другое?

Хандоль — усыновленный когда-то сын Джи Соквона. Ённан была с ним в весьма хороших отношениях.

Ёнбин ничего не ответила и продолжила свое чтение.

— Ай-гу, как тут прохладно! — развалилась на полу Ённан и вытянула свои миниатюрные стройные ноги.

Как ни посмотри, но две сестры совершенно не были похожи друг на друга. У Ёнбин был широкий открытый лоб, ясный уверенный взгляд, широкие скулы говорили о сильном характере и рассудительности, а умные глаза — о спокойствии и мудрости. В Ённан же, на первый взгляд, не было ничего необычного, но она намного превосходила по красоте свою старшую сестру. Словно вытесанный, ровный нос, белая кожа. В отличие от крепкого телосложения и крупных кистей рук Ёнбин, Ённан очаровывала своей миниатюрностью, изяществом и легкостью. Ее глаза никогда не оставались неподвижными. Иногда она казалась беззаботной, как ангел. Иногда, как молодая кошка, была стремительна, игрива и грациозна.

Ёнбин с детства посещала церковную воскресную школу. Ее полюбили два миссионера из Англии — Хиллер и его сестра Кэйт. Они многому учили смышленую Ёнбин и часто говорили, что она — благословенное Богом создание. Дом из красного кирпича, в котором жили миссионеры, находился недалеко от дома аптекаря, и его было хорошо видно сквозь деревья в горах. Ежедневно утром и вечером англичане проходили мимо дома аптекаря. Они шли то в церковь на служение, то на проповедь Евангелия в село. Пастор Хиллер был худощав, ходил неспешной походкой размышляющего человека. Его сестра Кэйт, добродушная толстушка, иногда по весне, когда во дворе аптекаря расцветали абрикосовые деревья, переодевалась в ханбок и прогуливалась неподалеку.

Именно англичане посоветовали аптекарю Киму отправить смышленую Ёнбин учиться в миссионерскую школу, а после ее окончания — в колледж. Старшая сестра, Ёнсук, учила иероглифы дома, но так и не доучившись, вышла замуж. Ённан вовсе не проявляла интереса к обучению грамоте, поэтому говорила и писала с ошибками. Ёнок окончила начальную школу и на этом успокоилась. Она предпочла остаться дома и заботливо вести домашнее хозяйство. Со временем Ёнбин решила, что она обязательно даст образование своей младшей сестре Ёнхэ.

Ёнбин в доме аптекаря играла роль сына, аптекарь не советовался с женой, а больше полагался на мнение Ёнбин в деле ведения хозяйства и уважал ее взгляды. Ёнбин была христианкой. С детства она посвятила себя вере, но в последнее время ее все чаще стали одолевать сомнения, хотя они не были столь серьезны, чтобы повредить ее твердую веру. По сравнению с Ёнбин, Ёнок была в своей вере намного серьёзнее и искреннее. Молчаливая по природе, она всю свою жизнь посвятила Богу и глубоко верила ему. Ханщильдэк и Ёнсук в доме аптекаря представляли буддистов. Но вера их была поверхностна. Они ходили как в храм, так и к шаманам. Другими словами, обе они были суеверны. Аптекарь Ким и Ённан ни во что не верили. Им было совершенно все равно, кто куда ходит, — в церковь или в храм.

Через некоторое время из боковой комнаты вышел Гиду. О чем он говорил с аптекарем, трудно было сказать. Ённан осторожно встала и искоса бросила взгляд на Гиду.

— Хозяйка еще не вернулась? — спросил Гиду у Ёнбин.

— Нет еще.

— Тогда я пойду.

— Погоди! Поужинай и пойди.

Гиду, не ответив, спешно вышел.

— Тогда я пойду. Ха-ха… — посмеиваясь, передразнила Гиду Ённан.

— Ах, ты! Вот я тебе!.. — Ёнбин замахнулась и шлепнула Ённан своей книгой.

В воскресение после богослужения Ёнбин и Ёнок вернулись домой. Ёнсук уже была дома. Она сидела на террасе, одной рукой опираясь о пол, а в другой держа дыню, и разговаривала с матерью.

— Ёнсук, ты, что ль? — удивленно поприветствовала сестру Ёнбин.

— Ну, я, а что? Вы не приходите, так я сама пришла, — неприятно усмехнулась Ёнсук своим младшим сестрам, которых видела впервые за последние месяцы.

— На днях я собиралась к тёте Бонхи и по пути хотела зайти к тебе, — сказала Ёнбин, не придавая особого значения словам сестры.

— Тэюн недавно был у нас, — сказала мать, указывая на желтые спелые дыни.

— Брат Тэюн? Когда ж он приходил?

— Позавчера, кажется. А что стоите-то? Проходите, ешьте дыни.

Тэюн был вторым сыном Джунгу. На днях он приехал из Японии, где учился на курсах «Аояма». Скорее всего, у него начались каникулы. Ёнбин и Ёнок тоже сели на террасу и взяли дыни, которые нарезала им мать.

— Ёнсук, ты купила?

— С чего бы мне? Ты ж мне из Сеула даже пачки иголок не привезла, — язвительно сказала Ёнсук, но Ёнбин опять не придала этому большого значения.

— Это Тэюн принес, когда заходил к нам, — сказала мать, сидевшая между перебрасывающимися колкими фразами дочерьми, и еще усерднее стала чистить дыни. Она по очереди смотрела то на совершенно бестактную, с испорченным характером, Ёнсук, то на противоположную ей, тактичную Ёнбин, которая не реагировала на слова сестры.

Ёнсук демонстративно медленно достала из рукава белый льняной платок и вытерла им руки. На ее тонких пальцах прохладой блеснуло синее двойное колечко. В намазанных камелиевым маслом волосах, в том месте, где нужно было их приподнять, блеснула дорогая изящная заколка, а в ушах сережки. В прошлом году она похоронила своего мужа, но по-прежнему следила за модой, и незнакомые люди всегда принимали ее за богатую аристократку, а не вдову, так как в ней не было ни капли грусти и печали овдовевшей женщины. Наоборот, пухлые губы Ёнсук выдавали ее сильное желание жить и преуспевать.

Съев кусок дыни, Ёнсук вытерла об рукав губы, а платок положила на место у рукава:

— Тэюн, говоришь, купил? Да что он смыслит в дынях! — уплетая за обе щеки, насмехалась Ёнсук.

— Ой, сестра, не можешь ты не издеваться, — скривив физиономию, проворчала молчавшая до сих пор Ёнок.

— Что за нахальство, малявка! А ты-то что понимаешь? Лезешь не в свое дело? Детям молчать полагается.

Ёнсук, подражающая взрослым в свои двадцать четыре года, показалась Ёнбин как никогда смешной и, чтобы хоть как-то прекратить перепалку, перебила ее, сменив тему разговора:

— Мам, а мам, Ённан не видела?

— Не знаю. Вроде бы купить пошла что-то. Пару минут назад вышла, — ответила мать.

— Нынешние дети совсем от рук отбились, совсем старших не почитают, беда просто. А что дальше будет? В наше время мы и кремов-то не знали, мылом не умывались. Что и говорить, жизнь все лучше становится. Даже учатся там, где и мужики не могут учиться… — словами «от рук отбились» Ёнсук хотела задеть Ёнбин.

— А ты, что, не умываешься мылом в последнее время? — в отместку уколола Ёнбин и звонко рассмеялась.

Ёнсук нечего было сказать в ответ. Хотя она и смеялась над теми, кто мазался кремом, сама еще с детства слишком заботилась о своей внешности. Для того чтобы кожа ее лица была гладкой, она заворачивала гороховую муку в хлопчатый платок и умывалась им. И по сей день основным средством по уходу за лицом Ёнсук оставалась гороховая мука. Может быть, именно поэтому лицо ее было гладко, как полированный опал.

— Сестра! Тебя отец зовет, — из школы вернулась Ёнхэ, она сначала поздоровалась с отцом в боковой комнате и, подкравшись сзади к болтающим сестрам, неожиданно шутливо стукнула Ёнбин по плечу.

— Отец, вы звали меня? — подойдя к порогу боковой комнаты, со двора спросила Ёнбин.

— Звал, входи.

Ёнбин вошла в комнату отца. Аптекарь Ким, сидя на полу, один играл в бадук[31].

— Присядь-ка, — отец сначала сложил фишки в чашку, затем сложил доску и бросил взгляд на Ёнбин.

Одетый в льняной летний костюм и шелковую жилетку, опрятный и ухоженный, аптекарь в пятьдесят два года выглядел намного моложе своего возраста. Каждый раз, когда Ёнбин видела своего отца одетым таким образом, в серых носках, аккуратно подвязанных веревочкой к брюкам, она трепетала перед его строгим благородством. Аптекарь достал коробку дорогих папирос и не спеша закурил. Казалось, что он никак не мог решиться начать разговор. Выкурив почти половину папиросы, он стряхнул пепел, нервно растер его в пепельнице и снова посмотрел на дочь:

— Встречаешься иногда с Хонсопом в Сеуле?

— Да, время от времени, — несколько покраснев, ответила Ёнбин.

Хонсоп тоже учился в Сеуле, в колледже, на юриста. Хонсоп и Ёнбин дружили с детства.

— Гм… — отведя взгляд от дочери, аптекарь опять замолчал на некоторое время.

— Что ты думаешь о Хонсопе? Не думала ли за него замуж выйти?

— Я думаю, что он неплохой человек, — твердым голосом сказала Ёнбин.

Аптекарь пристально стал всматриваться в лицо дочери. По его лицу было не понять, согласен он или нет.

— Старик Джон Гукджу как-то заговаривал о твоей свадьбе. Я вовсе не против Хонсопа, но что касается его отца, не все так просто. Поэтому я не ответил ему.

Джон Гукджу, отец Хонсопа, — в прошлом партнер Кима по бизнесу, но сейчас их трудно было назвать друзьями. По всей вероятности, их отношения были испорчены по ходу ведения дел и конкуренции. Джон Гукджу был сыном женщины из Хадона, которая работала раньше в доме Кима Бондже, когда Сонсу был еще маленьким. Гукджу воспитывался в бедной семье; повзрослев, стал горшечником. Никто не знал, как он заработал столько денег, чтобы начать свое дело. Он начал рыбачить и за несколько лет сколотил приличный капитал, оставил рыболовецкое дело и открыл винный завод. Теперь он был первым богачом-миллионером в Тонёне.

— Честно говоря, я начал этот разговор о твоей свадьбе из-за Ённан.

— Из-за Ённан?

— Угу. Ты сейчас учишься, и твоя свадьба может быть отложена до поры до времени, ничего страшного. А вот Ённан уже пора выдавать замуж. Вот только нельзя же выдать младшую дочь прежде старшей…

— Я сначала хочу окончить колледж.

— Значит, Ённан должна ждать до окончания твоей учебы?

— Пусть первая выходит.

— Я тоже так думал… А может, тебе выйти замуж и продолжать учебу? — Аптекарь взглянул на дочь, чтобы увидеть ее реакцию.

За воротами на старом вязе пронзительно застрекотала цикада.

— Я так не могу… Я подумаю о замужестве после окончания колледжа.

— Тогда я отдаю это на твое усмотрение. Что же касается Ённан… Я решил ее выдать за Гиду.

— Что?! — удивилась Ёнбин. — Вот почему господин Со приходил?

— Угу. Это я его и звал.

Когда Ёнбин вспомнила, как Ённан обозвала Гиду морячком, она невольно улыбнулась.

— Мать у него умерла, остались еще младшие брат и сестра. Думаю, что пришла пора жениться.

— А сможет ли Ённан жить при таком скудном хозяйстве?

— Это уже мужская забота. Гиду будет хорошим мужем для Ённан.

Ёнбин считала, что Гиду и Ённан совсем не подходят друг другу. Как говорила мать, для самоуверенной и гордой Ённан не найдется достойного мужика в Тонёне. Сватали ее, и не раз, но мать все время давала отказ.

— А мама знает?

— Знает она или нет, не в этом дело…

Если аптекарь так говорил, это значило, что Ханщильдэк не сможет помешать ему. Ёнбин было больно слышать эти слова. Несмотря на то, что Ёнбин глубоко уважала и искренне любила отца, она начинала ощущать недовольство, когда отец игнорировал существование матери и относился к ней, как к чужой.

— Мне кажется, что мама очень огорчится, — в этой фразе заключалось несколько смыслов.

Аптекарь Ким молчал. Ёнбин тоже.

— Гиду работает на меня, поэтому Ённан ни в чем не будет иметь нужды. Если вдруг им и придется переехать в другое место, он не из тех, кто не заботится о своей жене. Не бойся.

— И все-таки, что подумает Ённан? — Ёнбин не была против решения отца, но она считала, что нужно было бы спросить и мнение Ённан по поводу этого.

— Что касается твоего выбора, я тебе доверяю. Но Ённан — это не ты. Она выйдет замуж по моей воле.

Больше аптекарь ничего не сказал. Удрученная Ёнбин встала и вышла во двор. Там она заметила, как по листу бананового дерева, раскачиваемому ветром, ползет жук-скарабей:

— Как отец… — язык опередил ее мысль.

Это благородное одинокое дерево внешне напомнило ей отца, а под твердым панцирем скарабея, казалось, пряталась сжавшаяся в комочек его душа. Сам жук — скользкий, отливающий темным цветом и постоянно жужжащий. Сидя на таком жуке, мать не могла долго удержаться и постоянно скатывалась вниз.

Размышления Ёнбин прервала Ёнсук:

— Долго же вы разговаривали. Утром и вечером каждый день видитесь, и о чем только вы говорите все? А почему меня отец не зовет? Когда я прихожу и здороваюсь с ним, он даже не смотрит в мою сторону, — завидев вышедшую из комнаты аптекаря сестру, Ёнсук опять саркастически усмехнулась.

Аптекарь не любил свою старшую дочь. С самого рождения она была как соринка в его глазу. Аптекарь не придирался к остальным своим дочерям, но Ёнсук он частенько называл дерзкой девчонкой и отворачивал от нее голову. Он любил свою третью дочь, Ённан, несмотря на то, что та вела себя грубо и невоспитанно, как ребенок какого-нибудь слуги.

— Повзрослеет еще, — золовка Юн Джоним утешала Ханщильдэк, которая все время сравнивала Ённан с приемным ребенком.

Чем больше аптекарь ненавидел Ёнсук, тем больше мать втайне от мужа старалась помочь ей. Когда Ёнсук выдавали замуж, мать тайно приготовила для нее богатое приданое. До свадьбы откладывала его в комод, а потом, скрывая от мужа, передала дочери. Сто пятьдесят пар белоснежных хлопчатых носков. Теплое стеганое одеяло, тонкое одеяло, большое парчовое одеяло, одеяло из дамасского шелка, небольшие одеяла из шелка и парчи, а также летние легкие льняные покрывала, и все по два. Шкаф из вяза и хурмы, которые были посланы из дома жениха, мать заполнила одеждой, но и этого ей показалось мало, остальное пришлось отправлять с посыльными.

— Хорошо еще, что свекрови нет, меньше забот с приданым, — специально, чтобы слышал аптекарь, не раз говорила Ханщильдэк.

— Богатое приданое не делает счастливым. Как бы потом молодоженам не разругаться да не продать все это добро! — завистливо обсуждали приданое соседки, пришедшие поглазеть на свадьбу. Но более всего швея и слуги аптекарского дома мололи языками по поводу того, что Ёнсук не оставила и нитки в родном доме — все перетащила в свой новый дом.

— Ее двор зарастет травой, — говорили соседи.

Ёнсук была настолько жадна и эгоистична, что окружающие засомневались в том, что в ее доме будет много гостей. Именно из-за такого характера и недолюбливал аптекарь свою старшую дочь.

— Наконец-то выпроводили меня, теперь вам будет легче, — упрекнула Ёнсук ни в чем не повинную мать в день своей свадьбы.

— Что отец говорит? — подойдя к Ёнбин, спросила Ёнсук.

— Что? — Ёнбин, погруженная в свои мысли, не расслышала вопроса.

— Оглохла, что ли? Нельзя, что ли, и спросить, почему тебя отец звал к себе?

— Ах, да… Спрашивал, как насчет того, чтобы оставить учебу… — быстро ответила Ёнбин. Она решила сама не говорить о свадьбе Ённан ни сестре, ни матери.

— Хм, видимо, задумал тебя замуж выдать.

Ёнбин ничего не сказала в ответ. Мать с беспокойством посмотрела на дочь. Ёнсук же продолжала:

— Да уж, и о тебе не забыл. Но кто же будет твоим женихом при твоей-то гордости?

Ёнбин не отвечала.

— Ёнбин, — искоса посмотрела на нее Ёнсук, — не собираешься ли ты за восточные ворота к дядьке Джунгу?

— Собираюсь.

— Тогда пойдем вместе. У меня тоже есть дело к нему.

— Хорошо.

— Мам, я тут шкаф заказать хочу, — обратилась Ёнсук к матери.

— У тебя ж и так много. Куда еще-то? А остальные куда ж? — удивилась та.

— Что много-то?

— А работает ли он сейчас на заказ?

— Думаешь, не сделает? Я ж ему заплачу.

— Это ж раньше было! Да и раньше, если ему заказ не по душе приходился, сколько б ему ни сулили денег, не брал его.

— Так или иначе, хочу пойти да попросить. Может, он родне и сделает…

Услышав, что Ёнбин собирается к дядьке Джунгу, Ханщильдэк достала из запасов сливовую настойку, на закуску приправленные острым соусом макрель и креветки, завернула все и наказала Ёнбин передать ему при встрече.

Двоюродный брат аптекаря Кима, сын тетушки Бонхи, Ли Джунгу и его жена Юн Джоним жили вдвоем в небольшом домике под черепичной крышей. Их старший сын Джонюн окончил колледж в Тэгу и теперь работал в областной больнице в Чинджу.

Супруги, хотя и сожалели, что у них не было дочери, которая могла бы скрасить их одинокую старческую жизнь, всегда были добродушны и приветливы друг к другу. Когда жена готовила обед, муж колол дрова. Даже если у них на обед была всего лишь одна рыбка, жена с любовью жарила ее, а затем они делили эту рыбку пополам, ничуть не сетуя на временные трудности. Ханщильдэк, всю свою жизнь обедавшая отдельно от мужа[32], наблюдая за тем, как душа в душу живут Джунгу и Джоним, одновременно испытывала чувство отвращения и зависти к ним.

— Такие браки заключаются на небесах, — все твердила Ханщильдэк.

Джунгу начал работать плотником потому, что их семья была очень бедна. Когда после заключения договора о присоединении Кореи к Японии все пошло вверх ногами и расцвела контрабанда, честный и гордый Джунгу прекратил свою учебу. В те времена разорившиеся янбаны, чтобы как-то прокормить свои семьи, тайно плотничали или шили шляпы. Джунгу выбрал плотницкое дело. Он не только не признавал помощи своей семьи, но пренебрег и помощью родственников жены — и всё по своей непреклонности и нежеланию зависеть от кого-либо. Но сколько бы он ни проводил бессонных ночей в мастерской, чтобы оплатить учебу двух своих сыновей, тут не обошлось без тайной или явной поддержки аптекаря Кима.

У старика Джунгу были золотые руки. Он был не просто плотником, а искусным мастером своего дела. Сделанная им перламутровая и лакированная мебель высоко ценилась по всей округе, она была крепка и безупречна по своей красоте. Чувствовалось, что в жилах мастера течет кровь знаменитых предков. Но из-за своего привередливого характера он не оставил после себя учеников. Он запирался один в мастерской и проводил там немало времени до полного завершения заказа. Цены на его изделия были так высоки, что простому люду были не по карману. Если же заказчики были заносчивы или раздражительны, старик смело отказывал им в заказе. Бывало, что его приходилось упрашивать, но он никогда не работал по приказанию, а только по своему вдохновению и желанию.

Поэтому богачи и влиятельные лица частенько уходили от него ни с чем, в гневе проклиная одинокого плотника за его никому не нужное упрямство. Как-то даже жена самого Джон Гукджу пришла просить его сделать обеденный стол, но старик, быстро разглядев ее нахальство, не сказав и слова, отправил жену миллионера ни с чем.

Джунгу был большим эстетом, будь то в одежде или в жизни. Даже в самый небольшой заказ, вроде веера, он вкладывал всю свою душу, и вещи из-под его рук всегда оказывались полезными и элегантными. Все, что бы он ни делал, становилось прекрасным украшением быта.

Даже когда Джунгу нужно было расколоть одно полено пополам, сначала он пилил его пополам:

— Так поленницу лучше укладывать, — шутливо объяснял своей жене старик.

Чтобы сэкономить дрова, он использовал пренебрегаемый всеми уголь. Метод приготовления нового топлива был настолько скрупулезным, что никто не мог тягаться с Джунгу в его изготовлении. Сначала старик выбирал длинные широкие поленья бамбука. Затем из угля и воды замешивал тесто, плотно набивал этой массой бамбуковые поленья и высушивал их. После чего надпиливал поленья вдоль и вынимал угольные цилиндры, которые использовал в качестве топлива.

Джунгу, как большой эстет, постоянно что-нибудь, да и изобретал, чтобы украсить свой быт. Педантично следил за собой и старался всегда красиво одеваться. Следует отметить, что более всего на свете он был придирчив к своей внешности. Перед тем как выйти на улицу, он проводил немало времени перед зеркалом: натирал до блеска пуговицы, отглаживал каждую складку и если на ботинках замечал самую малость пыли, обязательно переодевал их. После смерти матери в течение трех лет Джунгу носил траурный костюм, и носил его так, что по всей округе только дивились его элегантности. Он степенно вышагивал по улицам в чистом, тщательно выглаженном пальто, в шляпе, сделанной своими руками, прикрывая лицо веером. Его аккуратный внешний вид непременно привлекал всеобщее внимание.

— Да что ты, старый, все около зеркала-то крутишься? К кисэн[33] собрался, что ли? — подшучивала над ним жена.

— Цыц! Молчи! Помоги-ка лучше, — старик Джунгу также добродушно посмеивался в ответ.

Пройдя жандармерию и подойдя к самым восточным воротам, Ёнсук и Ёнбин остановились.

— Постой, подержи-ка вот это. Что-то юбка сползает, — сказала Ёнсук и вручила Ёнбин небольшой узелок.

Ёнбин в одной руке уже держала бутылку с настойкой и узел с закусками; она ловко подхватила другой рукой узелок сестры и, когда та подвязала повыше юбку и снова взяла у нее свою поклажу, спросила:

— А что это?

— Это? Медные рисовые чашки.

— Медные чашки?!

— Больно уж красивые, вот и не спросила у матери.

Ёнбин была поражена. Она отлично знала о дурной привычке сестры брать все, что ей нравилось, из родительского дома, но чтобы присвоить себе медные чашки — это уже было слишком.

— Ёнбин… Ты ничего странного не слыхала?

— Странного?

— Настолько это неожиданно, и даже сверхъестественно. Хотела рассказать все матери, да язык не повернулся.

— Не морочь голову, говори прямо.

— Да, что ж это такое-то! Кажется, что в Ённан вселился дух Мегу[34].

— Дух Мегу, говоришь? А где ты его видела? — рассмеялась Ёнбин.

— Эй, хватит тебе. Почему ты думаешь, что его нет?

— Ну, и?.. Вселился дух Мегу в Ённан, и что?

— Каждую ночь она выходит из дому и идет в горы.

— Глупости все это! — Ёнбин подняла на смех слова Ёнсук.

Другая бы на ее месте просто перестала с ней говорить. Ёнсук же все не унималась.

— Ой, посмотри, на тебя мужик рот разинул. Красивая ты, вот и глазеет. Пойдем скорее, — перебила сестру Ёнбин и засмеялась.

Издалека показался дом старика Джунгу, ограда которого была пышно обвита фиолетовыми цветами фасоли. Все лето, до самой осени они покрывали дом стариков.

— Тетушка! — открыв ворота, позвала старушку Ёнбин.

— Кто там? Ёнбин, ты, что ли? — отозвалась Юн Джоним, продолжая что-то толочь в ступке. Услышав голос племянницы, она отложила пестик и вышла навстречу. У нее были незамутненные приветливые глаза и волнистые волосы. Несмотря на свои годы, выглядела она все такой же красивой.

— И Ёнсук пришла. Какими судьбами? — поинтересовалась она.

— Дядя дома? — с ходу спросила Ёнсук.

— Дома, дома. В мастерской он.

— Он что, до сих пор работает?

— А почему бы и нет? Когда заказ поступит, три-четыре дня без отдыху…

Ёнсук между разговорами заглянула в ступку.

— Тетя, а что это?

— Это сосновые иголки и зеленый горох.

— А зачем?

— Чтобы мужа накормить.

— Лекарство, что ли?

— Да, хорошо для здоровья… Ну, давайте, проходите… Дорогой, Ёнбин пришла, выходи!

— Я схожу за ним, — Ёнбин прошла мимо сарая к мастерской и позвала: — дядя!

— А, Ёнбин! — старик Джунгу поднял коротко остриженную голову с седыми бакенбардами. Годы брали свое.

— Работаете? — из-за плеча Ёнбин выглянула Ёнсук.

— Угу… — кивнув головой, старик все никак не мог оторваться от работы. На печи вовсю кипел столярный клей.

— Жарко ведь. Отдохните немного, — с интересом наблюдая за его работой, проговорила Ёнбин.

— Это же для души. Когда из Сеула приехала?

— Неделю назад.

— Да? — Джунгу стал наносить клей на гладко обточенное дерево. — Проходите в комнату, я сейчас приду.

— Спасибо.

Когда они вошли в комнату, Юн подала напиток, приготовленный из молотой жареной крупы:

— На колодезной воде сделала, холодный совсем. Попробуйте.

— А где Тэюн? Я не застала его, когда он к нам заходил.

— Разве он был у вас? Не знаю, не знаю, где он сейчас.

— Тетя, говорят, что урожай гороха и в этом году выдался на славу.

— Может, килограммов двадцать и собрала.

— Так много? — округлила глаза от удивления Ёнсук.

— Не так уж и много.

— А куда вы его потом?

— На Новый год делают гороховый порошок, которым потом обсыпают тток вместо корицы, вкусно получается. И цвет у гороха приятнее корицы. А летом, когда пропадает аппетит, варим гороховую кашу, ну и еще много чего.

— А можно и мне взять у вас гороха?

— Конечно.

Ёнсук осмотрела все вокруг.

— Тетушка, как хорошо у вас налажено хозяйство.

— Да что уж. Детей нет, вот за домом и приглядываю.

Ёнсук провела ладонью по полу:

— Вы только посмотрите, ни одной пылинки, чистый-чистый!

Ёнбин мало интересовало ведение хозяйства, и ей было скучно слушать болтовню Ёнсук. Юн же, видя, как скучает Ёнбин, улучив минутку, доброжелательно стала расспрашивать, как ей жилось на чужбине в Сеуле, не мучилась ли она от того, что пища там совсем другая, а потом спросила:

— А ты, Ёнсук, я слышала, в последнее время в храм ходить стала?

— Да что там, ходить-то хожу, только вот ничегошеньки не понимаю. Прихожу, как слепец на звук колокольчика.

— Я тоже тут на старости лет решила причаститься, чтоб пойти в рай…

— Вы тоже, тетушка, ходите в храм? И сын у вас уже окончил колледж, о чем беспокоиться-то?

— И правда.

— Не женили его еще?

— Откуда мне знать, что у него на уме? Нынешняя молодежь разве спрашивает у родителей? Вроде бы у него в Тэгу подружка была.

— А он много зарабатывает?

— Трудно сказать… Ему же приходится оплачивать учебу Тэюна.

— Ну, это мы еще посмотрим! Он же деньги лопатой гребет. Еще ни разу не встречала нуждающегося врача.

— Посмотрим, что дальше будет. А как твой сынишка Донхун?

— Все время болеет, замучил меня совсем.

— Все дети так. Ну-ка, посидите здесь, я быстренько ужин сготовлю.

— Нам уже идти пора, тетушка, — Ёнбин так быстро вскочила, что Юн даже опешила.

— Вот еще что! — рассердилась старушка, — надо идти или нет, сядьте и подождите. Вздумали еще стыдиться угощений.

Ёнсук сидела, как ни в чем не бывало, неторопливо обмахиваясь веером.

Стол у стариков был в тот день обильным. Хотя у Юн не было времени, чтобы сходить на рынок, на столе было все: приправленная зелень, соленая и сушеная рыба. А кимчи[35] была и вовсе особенная.

— Дорогой, иди ужинать.

— Иду! — ответил из мастерской Джунгу, выпрямил спину, встал, вымыл руки и только после этого вошел в комнату.

— Это Ёнбин нам принесла, попробуй, — Юн заботливо налила фруктовую настойку из графинчика и подала мужу.

Дождавшись окончания ужина, Ёнсук обратилась к дяде по своему делу:

— Дядя, не сделаешь ли ты один шкаф?

— Для кого?

— Для меня.

Старик Джунгу посмотрел искоса на Ёнсук:

— Было бы время.

— Не торопитесь, мне не срочно…

— А что отец-то, целыми днями дома сидит? — перебил старик.

Ёнсук покраснела. В глазах ее пробежала искра недовольства и гнева:

— Да, сидит и не выходит.

Старик Джунгу закурил сигарету и молча скрылся в мастерской. Разгневанная Ёнсук тут же собралась и выбежала из дома Джунгу. Оказавшись за воротами, она, наконец, выпалила:

— Я что, за бесплатно просила его? — Она вся кипела от гнева. Но Ёнбин не слушала, она уже давно погрузилась в свои думы.

— Сыновья у него — так все образованные. Кто врач, кто студент, а все это благодаря кому? Нашему отцу!

Ёнбин не реагировала. Хотя она и рассмеялась сначала, когда услышала, что в Ённан вселился дух Мегу и что она каждую ночь бегает в горы, теперь она всерьез призадумалась, что бы это все значило. Она не поверила словам Ёнсук, но также и не могла оставить невыясненным факт ночных прогулок Ённан.

«Спрошу-ка я у Ёнок», — подумала Ёнбин, расставшись с Ёнсук.

Пройдя жандармерию, она приблизилась к кинотеатру и увидела гордо шагающего ей навстречу Тэюна.

— Братишка! — крикнула она.

Тэюн продолжал шагать, словно не замечая Ёнбин, и только подойдя к ней почти вплотную, сказал:

— Ёнбин, ты?

— У тебя целых четыре глаза, как же ты меня не заметил?!

— Задумался немного…

— А я только от вас.

— Так вот оно что! А я от вас, то-то тебя не было, — Тэюн снял очки, протер их платком и снова надел. То ли от того, что у него был прямой нос, то ли от плохого зрения, взгляд Тэюна казался рассеянным. Обычно его всегда взлохмаченные волосы сегодня были гладко причесаны.

— Я ходила в церковь. А ты где был?

— В парикмахерской, потом зашел в книжный магазин, купил одну книжку, потом встречался с другом, — заулыбался Тэюн.

— Пойдем к нам домой.

— Нет, лучше завтра. На вечер у меня назначена встреча…

— Та самая?

— Да нет… — смутился Тэюн.

Ёнбин засмеялась так, как будто ей все было известно. Тэюн отвернулся, не выдержав пронизывающего насквозь взгляда Ёнбин.

— Так я завтра зайду… — сказал Тэюн и быстро зашагал прочь от сестры.

— Братец, только не согреши, — бросила ему в спину Ёнбин.

Тэюн не ответил.

Когда Ёнбин добралась до дома, уже совсем стемнело. Под предлогом того что им надо подышать свежим ветром, Ёнбин вызвала во двор Ёнок и осторожно расспросила ее об Ённан. Сначала Ёнок не хотела ничего говорить, но в конце концов открыла ей все как есть.

В зарослях мелодично пел сверчок. Синий лунный свет скользил по гладким глиняным горшкам.

— Мам, ну расскажи что-нибудь, а? Ну, мам! — клянчила маленькая Ёнхэ, лежа на руке Ханщильдэк.

— Знала б я, что рассказывать.

— Ну, хоть что-нибудь! Мам! Сон нейдет.

— Эх, такая большая уже стала, и все неймется. Да вы только гляньте на этого малого ребенка! — сидевшая рядом Ёнбин стала дразнить Ёнхэ.

— Ишь ты, а ты так не вела себя? — хмыкнула в ответ Ёнхэ.

— Ладно, ладно, расскажу одну историю. Давным-давно шел по горам через рощу лесную…

— Фу, не хочу это, не хочу! — Ёнхэ застучала кулачками в грудь матери.

— Ну, тогда другую расскажу, только больше не проси, — взяв обещание, Ханщильдэк начала:

— Что за песня такая, мам?

— Давненько это было. Один человек отправился в Сеул сдавать экзамен Кваго[36]. А жене его пришло время родить. Свекровь же вредная была, глядит, роды-то вот-вот настанут, и говорит снохе: не притворяйся, мол, больной, а лучше иди да воды принеси. Делать нечего, пошла она в горы, расстелила юбку под сосной, да там и родила. Тем временем из Сеула муж вернулся и спрашивает, где жена. А мать: мол, за водой она пошла. Луна в ту ночь полная была, хорошо было видно, как в младом сосняке белая юбка трепещет. Муж подошел, глянь, младенец на животе матери. Но шибко холодно тогда было, замерзли уже оба. А слова в песне, что он луне в горах обрадовался больше, чем своим родителям, значат, что луна указала дорогу к месту, где была его жена. Вот такая песня, что и в давние времена жили такие люди, как эти любящие друг друга супруги.

Незаметно Ёнхэ заснула.

— Мам, ты что, больше ничего не знаешь? — заулыбалась Ёнбин. И в ее детстве Ханщильдэк рассказывала эту историю.

— Это песня же. И почему раньше люди были такими наивными?

— А ты, мам, не такая наивная, правда?

— А что я? У меня все иначе…

Из боковой комнаты послышался кашель аптекаря Кима.

— Поздно уже. Спокойной ночи, мама.

— Да, верно. И ты тоже иди спать.

Ёнбин вернулась в комнату на заднем дворе. Ённан, развалившись, лежала на спине. Ёнок усердно вышивала.

— Ёнок, выключай свет, пора спать. Глаза слепит, не могу заснуть, — начала нервничать Ённан. Ёнок, сделав вид, что не слышит, продолжала вставлять нитку в иголку.

— Вата у тебя в ушах, что ли? — Ённан с шумом встала и резким движением выключила лампу.

И тут же сквозь щель в двери в комнату ворвался синий лунный свет.

Не говоря ни слова, Ёнок свернула вышивку, переоделась и легла на свое место. Ёнбин легла рядом с ней. Ёнок вскоре заснула, дыхание ее стало ровным, Ёнбин и Ённан, притворяясь спящими, лежали с закрытыми глазами.

Часы в большой комнате пробили одиннадцать раз.

Ённан начала ёрзать. Бесшумно приподнявшись на постели, пристально посмотрела на Ёнбин и Ёнок. Затем, подняв голову, прислушалась. Из боковой комнаты раздался кашель аптекаря Кима. Ённан уткнулась лицом в подушку и протяжно вздохнула.

Снова донесся кашель отца.

— На охоту за чертями собрался, что ли? Чтоб тебе! — сердито прошептала Ённан.

Ёнбин, не открывая глаз, тихо улыбнулась.

Кашель прекратился. Ённан накинула кофточку из рами поверх пижамы и направилась к выходу. Бесшумной тенью она выскользнула за дверь. Ёнбин тоже осторожно встала и, стараясь не шуметь, последовала за сестрой. Белая пижама и белая кофточка Ённан уже было приблизились к задней калитке.

— Ённан!

Ённан, вздрогнув, оглянулась. Ослепительный лунный луч на миг осветил ее лицо.

— Куда собралась?

— А тебе какое дело? — голос сестры был похож на шипенье кошки, загнанной в угол, и глаза так же сверкали, как у кошки.

— Может, хватит, а? — то ли предостерегая, то ли насмехаясь, проговорила Ёнбин.

— Ах ты, лиса, ах ты, гадина! Всё, как Мегу, не спишь. Что следишь-то? — обозвав старшую сестру, прошипела Ённан. Ёнбин лишь рассмеялась, услышав в свой адрес Мегу.

— Хватит, вернемся домой. Подумай хоть о последствиях. Если узнают, что будет?

— Узнают — так узнают, — густые брови Ённан нахмурились, глаза почернели. Стало видно, как под кофточкой затрепетало ее сердце.

— Ах, так? Ты что, собралась замуж за Хандоля? Это за слугу-то нашего дома?

— Кто такое сказал?

— Тогда зачем ты встречаешься с ним ночью в горах?

— Встречаюсь я или не встречаюсь, тебе-то что? Делать тебе больше нечего?

— Отец этого так просто не оставит. Не кажется ли тебе это постыдным?

— А ты зачем тогда встречаешься с Хонсопом? Не то же ли это самое?

— Ну что мне с тобой делать? Уши тебе заложило, что ли? Я… — вздохнула Ёнбин с сожалением.

Однако Ённан ничего из того, что говорила ей Ёнбин, не слышала. Она только и думала, как бы ей поскорее избавиться от неё и убежать. Не сводя глаз с сестры, Еннан заложила руки за спину и взялась за ручку двери:

— Мне тогда ничего не остается, как только рассказать все отцу. А если отец узнает, прибьет Хандоля на месте… кто его знает? Не жалко тебе его?

— Только скажи! — сквозь зубы процедила Ённан и, не успела Ёнбин и мигнуть, открыв калитку, исчезла из вида.

— Ённан!

Ённан же, задрав юбку и сверкая белоснежными икрами, бросилась от нее со всех ног.

Ёнбин как стояла, так и села на камни. Невидящим взглядом посмотрела в небо. Если бы она сильно захотела, она могла бы поймать Ённан, но она испугалась, что в доме проснутся. Она хотела бы во всем разобраться сама, но поняла, что не так все это и просто.

Сзади нее раздалось сухое покашливание. Ёнбин, трепеща от волнения, оглянулась. Над ней с тростью в руках возвышался аптекарь.

— О-отец!

— Все еще не спишь?

— Жарко. На ветер вышла.

Аптекарь бросил взгляд на приотворенную калитку, но не сказал ни слова.

«Он все понял», — Ёнбин пристально следила за сверкающими от гнева глазами отца.

— Иди спать, — голос его был приглушен, но решителен.

— И вы тоже ложитесь спать.

Не ответив, аптекарь тростью распахнул приоткрытую калитку и вышел.

«Что будет!» — Ёнбин, спрятавшись за дерево, посмотрела вслед отцу, который, размахивая тростью, уже летел, как стрела, туда, куда умчалась Ённан. Ёнбин осторожно последовала за ним. Прорываясь сквозь лес, аптекарь тростью сбивал сосновые ветки, преграждающие ему путь.

Лунный свет потоком лился на поросшую травой могилу, скрытую за большой скалой. Вдруг аптекарь остановился как вкопанный. Ёнбин поспешно спряталась за дерево и, высунув голову, стала наблюдать. Аптекарь Ким одной рукой закрыл глаза и, пошатываясь, стал отступать назад. Он тяжело сел на землю. Ёнбин подалась вперед и, всё так же прячась за ветки, вытянула шею.

— А-ах! — вскрикнула она, руками закрывая лицо, как будто все рухнуло перед ее глазами. Как два зверя, Ённан и Хандоль без страха и стыда бились в судорожных движениях животного инстинкта. Лунный свет лился и лился на них.

«Пропала, несчастная! Пропала!» — Ёнбин попыталась убежать, но ноги ее словно прилипли к земле и не двигались с места. Кровь закипела в жилах. Через некоторое время, исчерпав свои силы, Ённан и Хандоль поцеловались и стали собирать одежду, разбросанную под скалой. Аптекарь Ким встал, оперевшись на трость. С его лица струей лился пот.

— Негодяй!

Трость взлетела в воздухе.

— А-а!

Хандоль рухнул, закрывая лицо. Как подстреленная тигрица, Ённан, развевая подолом пижамы, босиком бросилась в лес. Трость, переломившись от ударов о голову Хандоля, отлетела в сторону. Хандоль стиснул зубы и, издав пронзительный стон, поднял истекающую кровью голову:

— Хо-хозяин… смилуйтесь надо мной! Со-согрешил я грехом смертным, — навзрыд зарыдал Хандоль.

Аптекарь смотрел на него сверху вниз.

Завыла сова: «Угу, угу».

— Убирайся на все четыре стороны и больше не попадайся мне на глаза!

Ёнбин вернулась домой еще до возвращения отца. Она думала, что Ённан убежит куда глаза глядят. Но та, скрестив ноги, сидела в своей комнате, поджидая Ёнбин, и ужасно скрежетала зубами. Завидев Ёнбин, тут же набросилась на нее:

— Ах ты, сука! Умрет он — умру и я!

— Несчастная, — оттолкнула ее Ёнбин, но та с еще большей яростью набросилась на сестру:

— Все донесла! Сама-то тоже с Хонсопом, поди, а?

Тяжелой рукой Ёнбин влепила пощечину Ённан.

— А-а! — заорав во всю глотку, Ённан вцепилась зубами в руку Ёнбин.

— Ай-гу! Да что ж это такое? — проснувшись от такого шума, прибежала Ханщильдэк. Вскочили швея Пак и служанка. Ёнок стояла на коленях и, шепча молитву, плакала.

— Отец встанет. Да кто ж это среди ночи устраивает такие спектакли? Что за позор! Ёнбин, что стряслось-то?

Ёнбин, не говоря в ответ ни слова, стала смазывать йодом укушенные руку и спину. Ённан, сверкая горящими глазами, не переставала извергать шипящие ругательства.

С того дня Хандоля и след простыл. Ённан, как обезумевшая, вредила всем и во всем. Не помогал ни ивовый прут, который прилагал к ней аптекарь, ни уговоры матери, которая, ударяя себя в грудь, упрашивала Ённан скорее вместе умереть, чем так жить. Как только отец уходил из дома, Ённан с вытаращенными глазами и оскаленными зубами набрасывалась на Ёнбин, после чего на лице и руках у той оставались следы царапин и укусов.

Ённан вроде бы и не унывала. Три раза в день она обязательно ела. Твердо уверенная в том, что Ёнбин сообщила отцу о ее связи с Хандолем, без устали вела с ней ожесточенную войну.

— И умереть не могу… Да за что же мне это? Что за грех я свершила в прошлой жизни? — плача и причитая, твердила Ханщильдэк.

Слухи расползлись по всей округе, и к позору Ённан привыкли. Семья же страдала не столько от бед, причиняемых Ённан, сколько от ее слабоумия.

Не дождавшись окончания каникул, Ёнбин решила уехать в Сеул. Завязав свои вещи в узелок, она направилась к дому пастора. Коротко поздоровавшись с пастором Хиллером, поднялась на этаж к его дочери Кэйт, которая сидела на веранде, откинувшись на спинку стула, и читала книгу. На небе розовел закат.

— О! Ёнбин! — радушно встретила ее Кэйт и закрыла книжку. Она была одета в такое же синее платье, как и ее глаза. У нее были русые волосы и розоватое лицо. Это была старая дева лет за тридцать.

Ёнбин села напротив Кэйт и сказала:

— Завтра мне надо будет уехать в Сеул.

— Да? Но каникулы же еще не кончились? Ой! А что у тебя с лицом? Ты поранилась!

Ёнбин прикрыла лицо рукой и горько улыбнулась.

— Что произошло? — Кэйт была внимательна к людям и тут просто замолчала.

— Мисс Кэйт, — сказала по-английски Ёнбин.

— Да-да, говори, — также по-английски ответила Кэйт.

— Вы можете меня выслушать?

— Конечно!

— Вы, наверное, хорошо знаете, что произошло с Ённан?

Кэйт молчала.

— Что вы думаете об этом? Разве для нее уже нет надежды на спасение?

Кэйт молча посмотрела на Ёнбин.

— Это не так, — ответила она с большой задержкой, а потом добавила: — многие женщины покаялись и пошли на небо, из глубокой ямы ответив на призыв Господа. Давай вместе молиться за Ённан.

Кэйт закрыла глаза и как будто глубоко задумалась. Служанка принесла освежающий напиток кальпис[37] со льдом. Ёнбин давно уже хотелось пить, и она отпила один глоток.

— Раскаиваются те, у кого есть совесть, у Ённан ее нет. Она не знает, что находится в грехе. Она даже не грустит, не мучается и не плачет из-за этого.

— Ты хочешь сказать, что у нее нет ни стыда, ни сожаления о содеянном? — Кэйт слегка нахмурилась.

— Вот именно. Как ни посмотри, кажется, что она абсолютно ни о чем не думает. У нее только та разрушительная ярость, которая бывает у зверя, когда у него отбирают добычу. Это можно сравнить с состоянием первобытного человека. Не все ли люди такие по природе своей? — последняя фраза уколола саму Ёнбин. — Эта женщина не чувствовала любви, а действовала инстинктивно. Вместо чувства оскорбления она переживала чувство, близкое к святому… — Ёнбин не нашла слов, — не могу выразить. Не знаю, ощутила ли она это в своем глупом наивном сердце.

Ёнбин мучалась не оттого, что не могла подобрать нужных слов, а оттого, что ей было трудно подобрать выражения тому, что ей было неизвестно, как не знающей мужчины.

«Говоришь: не можешь выразить?» — повторила про себя Кэйт. Она подумала: как такая чистая невинная девушка может так смело говорить о проблеме полов?

— Мне кажется, что Ённан и с другим мужчиной… все может быть — не обязательно с Хандолем — могла совершить подобное… — Ёнбин, как бы отвечая сама себе, закивала головой, — Бог, когда творил человека, вложил в плоть дух. Но эта женщина не знает ни добра, ни зла, ни стыда; тем более, она не может познать и любви. Но представьте себе, порой я вижу в ней такую невинность и чистоту, которая может быть только у ангела. Что же это такое?

Ёнбин повторила прежнюю свою мысль. У обычно сдержанной Ёнбин вдруг, под волной чувств, нахлынувших на нее, начали вздрагивать плечи.

— Я не вижу в душе этой, на вид нечистой, женщины, ни одного грязного пятна. Разве она виновата в том, что Господь так прекрасно ее сотворил? По-моему, зло всегда должно быть четко отделено от добра. Но до тех пор, пока она не увидит зла во зле, мы будем ее бить и бить, и она будет пред лицом Бога блудницей. Но это ведь только наши выдумки! Мы же не знаем ее! Как в природе растут растения, так и эта женщина просто существует. Может ли она на своем элементарном уровне хоть немного ощутить мистерию? — страстно говорила Ёнбин. — Если бы Бог не дал духа и плоти, а дал бы человеку только инстинкт и желание, стал бы Он тогда наказывать человека? Но сейчас Ённан все осуждают. Она же не чувствует за собой вины, так как просто не знает ни капли из всего того, что ей приписывают. В данный момент наказываемся мы сами, наказываются наши отец и мать.

Ёнбин опустила глаза.

— Ёнбин, ты не уверена, но…

— Да, я сейчас запуталась в своей вере, — Ёнбин опустила голову.

— Господь дает испытания. И я верю, что Он постепенно пробудит дух Ённан.

Ёнбин не поднимала глаз.

Незаметно подкралась темнота, и поскольку было уже очень поздно, попрощавшись с Кэйт, Ёнбин решила вернуться домой. Она все думала о глазах Кэйт, смотревшей ей вслед в темноте. Когда она шла к Кэйт, она вовсе и не предполагала говорить на эту тему.

«Я погорячилась», — в сердцах подумала Ёнбин.

Кэйт не смогла развеять густой туман, наполнявший ее душу. Однако, высказав все свои сомнения, она ощутила некоторое облегчение.

Наступила глубокая ночь, подул по-осеннему свежий ветер. На ощупь она стала спускаться по лесной тропинке.

— Ай! — яркий свет ударил ей прямо в глаза, и Ёнбин пришлось закрыться руками.

— Ёнбин.

— Ой! Как ты меня напугал.

— Ха-ха-ха… Извини, извини… — громко рассмеялся Хонсоп, — я заходил к вам домой. Там мне сказали, что ты ушла к пастору, вот я и пошел к тебе навстречу, видишь, я даже фонарь принес? — сказав это, Хонсоп погасил свет.

— Почему выключил? Дорогу не видно.

— Давай сначала присядем на минутку, потом пойдем, — Хонсоп грузно сел под деревом.

— Давай поговорим дома, — предложила Ёнбин.

— А что?

— Да так.

— Боишься?

— Да, боюсь. Чтоб Ённан не сказала, что и я с бесом попуталась…

— Да сядь ты. Вот здесь. Луны же нет.

Ёнбин тихонько села.

— Это правда, что ты завтра в Сеул едешь? — спросил Хонсоп.

— Угу.

— А что так?

— Надо, чтобы в доме все улеглось. Вот уеду, Ённан и успокоится.

— И генеральше стало стыдно. Ха-ха-ха! — рассмеялся Хонсоп.

С детства разговор между ними был так небрежен. Как-то в средних классах школы Хонсоп, немного владевший слогом, посвятил Ёнбин стихи. В них были слова: «Моя мадонна с галантным благородством генеральши». Это примитивное выражение, как ни странно, очень полюбилось Ёнбин. После чего Хонсоп время от времени стал называть ее генеральшей.

— По дороге только что встретил Тэюна.

— Что он сказал?

— Ничего. Он же все на меня зло держит.

Хотя Хонсоп и говорил, что Тэюн его недолюбливает, на самом же деле тот презирал его, и это хорошо знала Ёнбин. По словам Тэюна, Хонсоп был малодушным и слабовольным парнем, к тому же еще и с большими амбициями, поэтому он никак не мог избавиться от клейма предателя.

— Зря ты так. Это у него об отце такие предубеждения. Он такой наивный, — защищала часто Ёнбин Хонсопа перед Тэюном.

— Что наивный — это правда. Но в дурном смысле: ведет себя, как праведный иисусик, а на самом же деле хитер. Такой притворщик! — не унимался Тэюн.

Ёнбин не стала возражать Тэюну и оправдывать Хонсопа. Что бы о нем ни говорили, она все равно любила его.

— Не успел я приехать из Сеула, как отец сразу заговорил о свадьбе, — вращая в руках фонарь, проговорил Хонсоп.

— Я тоже слышала это от своего отца.

— Что ты думаешь?

— Сначала надо окончить учебу.

— Значит, в следующем году? — торопливо спросил Хонсоп.

— А почему бы и нет? Мне двадцать три, тебе двадцать четыре. Еще есть время, — ответила Ёнбин.

— Хотя и не поздно… как-то беспокойно на душе. Тут еще и Ённан…

— Отец говорит о ней?

— Говорит.

— Поэтому боишься?

— Надоело.

— Сейчас уже надоело, а думаешь, после свадьбы не надоест?

— Ёнбин, ты все время говоришь с оглядкой. Неужели чувство привязанности — это грех?

— Ваша позиция несколько неверна, — сказав в уважительной форме, Ёнбин рассмеялась.

— Сейчас тебя стукну.

— Тогда я пошла. Приезжай в Сеул, тогда и увидимся, — Ёнбин встала. Хонсоп, казалось бы, тоже начал вставать, но неожиданно притянул ее к себе.

— Отпусти! — вскрикнула Ёнбин, но Хонсоп стал осыпать ее уклоняющееся лицо поцелуями. Ёнбин оттолкнула его, в темноте бросила сердитый взгляд и, не сказав ни слова, бросилась вниз по тропинке. Хонсоп побежал за ней.

— Ёнбин, прости меня!

Ёнбин помедлила.

— Рассердилась?

Нет ответа. Они продолжали идти.

— Ёнбин, ты не сердишься на меня?

Ответа также не последовало. Почти у самого дома Ёнбин повернулась к Хонсопу:

— Нет, не сержусь, но если такое повторится еще раз, тогда точно рассержусь. Хонсоп упал духом и сник, как маленький мальчик.

Ёнбин уехала в Сеул, и все в доме успокоилось, даже казалось, что Ённан утратила свою прежнюю враждебность; но это не значило, что она изменилась, просто она вернулась в свое прошлое. Ённан в одной нижней юбке рассеянно бродила по двору и напевала себе под нос какие-то любовные песни. Порой, когда у нее появлялось желание помочь по дому, заглядывала на кухню, но все, что у нее получалось, — это только бить тарелки, что позднее вошло в привычку.

Ясный осенний день сотрясся от звонкого голоса Ённан, которая наступила на собачье дерьмо, не заметив, и сейчас, вытирая ногу о землю, кричала на дворовую собаку:

— Тьфу, псина ты эдакая! Что гадишь где попало?

— Эту девчонку было бы лучше отправить на остров Чеджудо, чтоб жила себе припеваючи и горя не знала, ей как раз подошла бы профессия ныряльщицы, — проворчала мать, сидевшая за шитьем.

Ханщильдэк очень стыдилась перед людьми своей сумасшедшей дочери. Одни все время удивлялись, как она только может жить под одной крышей с такой дочерью. Другие, осуждая, говорили, что она сама во всем виновата, что у нее такая дочь, что она слишком избаловала своих дочерей, поэтому у них и не сложилась судьба. Мол, старшая стала вдовой, третья загуляла, да и вообще — кто после всего произошедшего возьмет остальных дочерей замуж? И мать все поступки дочерей списывала на свой счет:

«Что я могу изменить? У детей своя жизнь. Несчастья в их жизнях пришли к ним из-за грехов моей прошлой жизни».

Пришла осень, и как-то неожиданно нагрянули первые холода. 25 октября 1929 года в городе Кванджу поднялось студенческое движение против японской колонизации. 3 ноября корейские старшеклассники атаковали японскую школу, и студенческое движение против японцев усилилось. По всей стране прокатилась волна студенческих восстаний против японской колониальной политики. Примерно в это же время в Тонён пришла весть об аресте Ёнбин и Хонсопа, которые находились в Сеуле. Аптекарю Киму и Джон Гукджу пришлось срочно выехать к ним.

— Черт бы его побрал! Отправил в Сеул, как человека, на учебу, а он там дуростью всякой занялся. Вот и жри сейчас тюремную похлебку. Нечего сказать, все деньги угробил, — сетовал на непутевость сына Джон Гукджу, ожидая свидания с сыном в жандармерии.

Аптекарь же был молчалив, он лишь время от времени покуривал свою трубку. Одетый в серое пальто дурумаги, в серую фетровую шапку и в черных ботинках, аптекарь Ким выглядел весьма элегантно. Рядом с ним толстый Джон Гукджу в каком-то бесформенном пальто и с тростью в руках походил на снеговика. Испуганные глаза, опухший нос картошкой и рубец на губе делали его похожим на простого деревенского мужика. Его трудно было даже представить отцом Хонсопа, который сильно отличался от него утонченными чертами лица и интеллигентностью.

Отцам пришлось провести несколько дней в жандармерии, прежде чем увидеть Ёнбин и Хонсопа, которых освободили без всяких последствий.

— Что б тебе худо стало! Какого черта тебя понесло на демонстрации?! Что ты понимаешь-то во всем этом? А?! — в бешенстве накинулся на сына Джон Гукджу.

Аптекарь молча осмотрел Ёнбин и сказал:

— Досталось же тебе. Не били хоть?

— Не били. Пап, я в порядке.

Хонсоп сильно похудел и осунулся. Ёнбин же выглядела здоровой, ее глаза все также оставались ясными и спокойными.

— Что и говорить! Каков отец, такова и дочь! Может ли она вести хозяйство после всего этого?! Учиться не учится, а вот по демонстрациям бегает.

Две семьи уже были связаны соглашением о помолвке, и Джон Гукджу выказывал все недовольство в отношении Ёнбин, которая должна была стать его снохой.

— Они же такие молодые. Можно ли в молодости без горячности? — Аптекарь, в свою очередь, бросил холодный взгляд на поникшего Хонсопа. В отличие от спокойной и невозмутимой Ёнбин, он выглядел испуганным и виноватым, как нашкодивший пес. Аптекарь отвернулся от него.

За окном комнаты, в которой они остановились на ночлег, раскачивались от ветра голые ветви деревьев.

В это же время в Тонёне Ханщильдэк оставалась дома одна, в полном неведении, наедине со своими страхами и переживаниями за дочь.

Неожиданно в дверь кто-то постучал:

— Есть кто-нибудь? — крадучись, как кошка, во двор вошла старая женщина. Ее лоб весь был изборожден морщинами. Это была сваха, которая частенько захаживала в дом аптекаря.

— А! Это вы, бабуля? А я‑то думала, кто бы это мог быть… — без особой радости встретила гостью Ханщильдэк.

Та, в свою очередь, молча, не дожидаясь приглашения, вошла в комнату.

— По какому делу пожаловала? — спросила ее Ханщильдэк.

— Да вот, попросили меня поговорить насчет замужества вашей дочери.

— Моей дочери?! Мне сейчас совсем не до этого…

— Говорят, что твою вторую дочь арестовали. Правда, что ли?

— Ой, и не говори… Все в этом году предвещает несчастья… И молитва-то не помогает…

— Как же ей там, она ведь совсем еще девочка? Слышала, что и в других городах тоже прошли студенческие аресты. Мол, студенты хотят независимости, — слова старой свахи как ножом резанули и без того измученное сердце матери.

— Откуда мне знать? — ответила она. — Все так говорят. Я и поехать-то к ней не могу. Сколько ей пришлось пережить? Да еще в такой холод… Хоть бы обошлось все, да отпустили их неразумных.

— Как бы не так! Вот уже десять лет прошло после того, как эти проклятые япошки учинили очередные аресты. Тогда мой старик пошел на рынок и вернулся домой еле живой, весь в грязи. Много людей тогда пропало, — вращая своими выпуклыми глазами, ворчала себе под нос облысевшая старуха. Её слова, как тяжелый жернов, давили душу матери Ёнбин. Когда же она услышала еще, что в то время многие погибли и стали инвалидами, то совсем упала духом.

— Ай-гу, да что это я все?.. Совсем запамятовала. У вас же в доме девицы на выданье есть, не думаете ли вы их замуж выдать?

— На выданье? В Сеуле есть одна, но та уже помолвлена. Четвертая наша еще мала… Да и можно ли ее прежде старших сестер замуж выдать? — Ханщильдэк умолчала о своей третьей дочери, Ённан.

— У тебя же есть еще одна, третья?

— Ты про Ённан, что ли? — как бы удивилась мать.

— Ну да, та самая, которая красивее всех остальных дочерей.

— Кто ж это ею интересуется-то?

— Да вот, старик Чве Санхо.

— Что ты сказала?! Этот старик хочет жениться на моей дочери?! Да в уме ли ты? — вскочила мать в гневе.

— А почему бы и нет?

— Да этот старикашка… да как он может… мою дочь! Да он ведь совсем уже развалился… — обозлилась мать. Какой бы ни была Ённан, уж лучше было бы отдать ее Хандолю, чем старику.

— Ох, и быстры же вы на выводы! У старика ведь жена есть. Не так уж он и стар, чтоб с ума-то сходить. Он для своего сына жену подыскивает.

Ханщильдэк опешила:

— Но почему именно Ённан? Ведь столько еще девиц на выданье в Тонёне! — никак не могла поверить она.

Чве Санхо был преуспевающим управляющим на рисовых мельницах. Хотя о нем и ползли слухи, что он большой скряга, в доме у него всегда были порядок и достаток. Ханщильдэк и представить не могла, что их падшую Ённан возьмут замуж за сына мельника.

— Еще бы! Когда все узнали, что в доме мельника подыскивают невесту, многие девки захотели выйти за его сына. Да вот только он выбрал вашу дочь. Вам повезло, что ваша дочь такая красавица, — старая сваха старалась не упоминать о недостатках Ённан и всячески нахваливала ее.

— Не мне решать. Вот вернется муж, тогда уж.

— Постарайтесь, чтобы аптекарь Ким не пропустил такого хорошего случая. И поторопите его.

Старая сваха ушла восвояси, но Ханщильдэк долго не могла прийти в себя. Она не знала, нужно ли ей плакать о Ёнбин или радоваться за Ённан. Такими разными были эти две новости.

Все ближе и ближе подбиралась зима. Когда по утрам вода в колодце покрывалась тонким слоем льда, считалось, что наступили холодные времена. Море оставалось спокойным, днем своими теплыми лучами землю пригревало ласковое солнце, хотя иногда заморозки схватывали и побережье.

— Ого-го, кажется, еще холодней будет! — рассуждали горожане.

— А ты как думал? В прошлом году вся треска на пристани в порту перемерзла. В этом-то и подавно померзнет.

— Владельцы кораблей, да и рыбаки тоже, останутся без работы. Как же им не повезло! Не видать им заработка. — Ранним утром в таверне при пристани, заказав большую порцию горячего острого супа хэджан-гук и попивая водочку, толковали между собой носильщики. Сквозь их грязные усы изо рта просачивался белый пар.

Постепенно сквозь густой утренний туман начала проглядывать набережная. Тускло светили керосиновые фонари. В предрассветной морозной мгле стали отходить от причалов на промысел небольшие шаланды.

— Если все будет хорошо с торговлей треской, рыбакам будет хорошо, таверны работать будут, и мы подзаработать сможем.

— Да уж. Нам знать не дано, разве только сам бог моря знает…

Осенью носильщики кормились тем, что разгружали дрова с больших кораблей. Зимой они без отдыху разносили по домам треску. Покончив с выпивкой, носильщики вытерли рты, выскребли из своих грязных карманов монеты, расплатились и, взвалив на себя носилки, направились в порт, где каждое утро открывался рыбный рынок.

В доме аптекаря Кима кипела работа: нужно было рассчитываться с носильщиками, приносящими с рынка рис и всевозможные продукты, и одновременно вести приготовления к приближающейся свадьбе Ённан. Ёнбин, выйдя из-под следствия, вместе с отцом приехала домой — у нее как раз начались зимние каникулы. Никто и не ожидал, что так быстро сыграют свадьбу Ённан. Семья Чве захотела сыграть свадьбу еще до наступления следующего года, и свадьба была назначена на 23 декабря. Да и семья аптекаря, по-видимому, хотела поскорее выпроводить Ённан. Уже были присланы из дома жениха свадебные подарки невесте: золотая заколка бинё, украшенная фениксом, золотое кольцо, множество дорогих шелковых и других тканей. Ханщильдэк была весьма довольна.

— Какая предусмотрительная и заботливая наша сватья!

— И еще какая! Ох, боюсь, как бы нашей Ённан не досталось от нее, — вздыхала Юн Джоним.

— Наша Ённан и банта у себя-то завязать не может, как же она с такой свекровью жить будет? Одно беспокойство мне только.

— Понемножку, может, и научится, ее ж за красоту берут. Подчинимся судьбе.

— Ну и холодина же стоит! — в комнату шумно вошла Ёнсук. — Ай-гу, тетушка! Как поживаете?

— Да неплохо. А ты-то что поздно так?

— Некогда все было. При такой погоде весь тток перемерзнет, что делать-то будем? — стуча зубами, Ёнсук стянула перчатки и засунула руки под одеяло, растянутое на теплом полу.

— Не беспокойся, это хороший знак.

— Неужели?

— А почему бы и нет? Что тут удивительного?

— Значит, и мой брак должен был быть счастливым, раз я зимой замуж вышла?! — захихикала Ёнсук. Плечи, покрытые малиновым пальто иностранного покроя, затряслись, белый шелковый платок соскользнул и оголил ее красивую шею.

— Так вдовой и останешься… — будто дня себя сказала тетушка Юн и зацокала языком.

— Да хватит вам уж! Даже и не намекайте на эту тему, и без того голова кругом идет от слухов об Ённан.

— Да замолчишь ты или нет?! О чем бы ты ни говорила, все к Ённан сводишь. Хватит! — рассердилась на нее мать.

— А знаете ли вы, сколько слухов по городу ходит? Только вы одна, матушка, за семью печатями секрет храните, — Ёнсук помрачнела в один миг.

— Об этом не тебе судить, дорогуша. Молода ты еще. Да и судьба не в наших руках, — попыталась погасить конфликт тетушка Юн. Она считала, что мать испортила Ёнсук своей чрезмерной любовью, и когда дочь стала осыпать мать черствыми словами, она не вытерпела.

— А плюнь-ка ты в небо. Не попадет ли твой плевок тебе же в лицо?.. — слезы не дали Ханщильдэк закончить фразу. Ей стало обидно и больно, что ее собственная дочь обвиняла ее перед золовкой Юн, у которой было двое сыновей, и оба они получили образование, старший даже стал врачом. О чем было беспокоиться Юн с такими сыновьями?

— Мне все равно, что бы вы ни делали. Вот еще! Это мне-то не сердиться? — с грохотом открыв дверь, Ёнсук вышла из гостиной.

— Взбалмошная какая! — вырвалось сначала у Юн. — Слишком ты избаловала детей своих… — больно упрекнула она Ханщильдэк немного погодя.

— Чем же я согрешила в своей жизни, что меня все так попрекают? — пробормотала мать.

Ёнсук понуро прошла мимо свадебных приготовлений на задний двор и вошла в комнату Ённан и Ёнок. На полу, смотря в потолок, лежала Ённан и напевала какую-то смешную песню.

— Эй, ты, и везет же тебе!

— А тебе-то что? — Ённан могла говорить с кем угодно в неуважительной форме.

— Вот так наглость! Какая противная девчонка! Средь бела дня валяться да песни горланить, когда весь дом работает.

— Завидно, что ли?! — вскочила Ённан и, всем видом выказывая свое презрение и недовольство, вышла из комнаты. Продолжая напевать свою песню, она стала прогуливаться по двору, нарочито шаркая по земле ногами.

— Какая наглость! Как отвратительно она себя ведет, — высказалась Ёнсук молчавшей в течение всей этой сцены Ёнок. Она сидела в той же комнате и шила свадебный наряд для Ённан. Ёнсук повесила свое пальто на вешалку и, упершись руками о колени, снова уселась на пол. — Как странно, и за что только ее выбрали? Все в Тонёне знают, какой она человек, — продолжала ворчать Ёнсук.

— Неужели твоя душенька будет спокойнее, если Ённан не выйдет замуж и умрет старой девой? — не отрываясь от шитья, произнесла Ёнок.

— Я такого не говорила. Просто странно все это.

— Что странного-то? И жених вроде бы ничего.

— Да жених этот или полный идиот, или с каким-нибудь недостатком.

— Если б я была мужчиной, я бы тоже захотела взять себе в жены такую же красивую девушку, как моя сестра Ённан, — все так же не отрываясь от работы, хладнокровно сказала Ёнок.

— Ну, и?.. Тогда почему же кисэн из борделя не могут замуж выйти?

— А разве наша сестра кисэн? — Только сейчас Ёнок оторвала взгляд от шитья и прямо посмотрела в глаза Ёнсук.

— А какая разница? Она уже отдала себя мужчине, не то же ли делают и проститутки? В женщине более всего ценится не красота, а целомудрие, — поучительно произнесла Ёнсук.

— Да как ты можешь так говорить, а еще нашей старшей сестрой называешься?!

— А что тут такого? Как это «так»? — вскипела Ёнсук.

— Ты назвала свою младшую сестру кисэн. Вряд ли я смогу называть тебя после этого моей старшей сестрой, — нисколько не уступала Ёнок.

— А я что, всенародно это говорю? Это же между нами. Да что такое происходит-то в этом доме? В конце концов, за что все хвалят Ённан, и за что ненавидят меня? Как дальше жить-то? — пожаловалась Ёнсук, так как и на самом деле все только и делали, что защищали Ённан.

В день свадьбы Ённан дул сильный ветер. Все в доме были так заняты свадебными приготовлениями, что даже забросили дела на море. Аптекарь Ким исчез, никому не сказав и слова. Сначала все забеспокоились о нем и даже пустились на поиски, но потом стало ясно, что отец скрылся специально, чтобы не видеть бракосочетания Ённан. Делать было нечего, и брат аптекаря, старик Джунгу вывел Ённан к жениху. Жених был весьма бледен и худ. Окружающие говорили, что это оттого, что он по уши влюблен в Ённан.

— Что ж это он так качается-то? — покачивая головой, подметила старушка Юн.

— На сегодня хватит! Корабль поставить между скал! Шлюпки поднять на борт! Убрать паруса! Приготовить швартовы! — сквозь ураган, подавая команды морякам, что есть силы кричал Гиду.

Сильнейший ветер в пену взбивал морские волны. Чтобы противостоять сильнейшему напору волн, моряки начали складывать паруса и пришвартовывать корабли к скалам. В заливе между скал волны были спокойнее. Моряки спустили якоря и привязали корабли к скалам.

— Кидай веревку! Сюда, сюда! — с развевающимися по ветру волосами, в старом полупальто и сапогах, надрывая голос, продолжал командовать Гиду. Пришвартовав оба корабля, моряки вышли на берег. В этом заливе море обычно было спокойным и прозрачным, что делало ловлю рыбы безопасной и прибыльной. Но в этот день с самого утра дул сильнейший ветер, и все понимали, что выходить в море рискованно.

— Что за черт, ни одной рыбешки не поймали! Пойдемте хоть водки выпьем да согреемся после такой работы! — стуча зубами от холода, выругался красноречивый старик Ём.

— Что за чертов день! Дует ветер или нет, нам-то, наемникам, какое дело? Как бы мы ни старались, все равно больше не получим. А вот капитану дурно будет, вложил столько средств, а улова-то нет! — выругался хитрый, как полевая мышь, матрос Ким.

— Ах, ты, сукин сын! — услышав такие слова, Гиду, до этого смотревший на море, вскипел от злости. Тут же сорвался с места и, подбежав, с размаха влепил пощечину Киму. — Да как ты смеешь?!

— Ах, так?! Что я такого сказал? — схватившись за щеку, взревел Ким.

— Что?! Не дошло еще?! Низкий ты человек! — Гиду врезал ему вторую пощечину.

— Да что вы?! Оставьте вы его! Несет всякую чушь! — несколько моряков вступились за Кима и отвели Гиду в сторону.

С самого утра Гиду был раздражен и зол на всех.

— Все, кто не хочет работать, убирайтесь! И без вас рабочая сила найдется! От застоя тут плесень не разведется! — взревел Гиду и, взбивая песок сапогами, стремительно удалился.

— Черт! Срывает на нас свой гнев за то, что упустил дочь аптекаря. Мы-то в чем виноваты? — не умолкал Ким. — Да как он посмел? Такой молодой, всего-то пять лет ест морской рис, а уже возомнил, что может рисковать нашими жизнями! Мы еще посмотрим, сколько ты сможешь сожрать задаром у аптекаря, сукин сын! — сплюнул он.

— Заткнись, ты! Не видишь, человеку тошно, что жениться не смог. Ох, и много бед ждет Ённан, которая выходит замуж в такой штормовой день! — оттолкнув Кима, прошел мимо старик Ём.

Удаляясь, он затянул песню:

Неожиданно прервав песню, старик Ём закричал вслед обиженному Киму:

— Эй, да погоди ж ты! Давай выпьем вместе! В такую погоду кому весело одному пить?

— Что огонь пуще раздуваешь-то? — грубо ответил Ким.

— Как бы не так! Солнце на западе встанет, если этот сукин сын хоть раз купит нам водки! Век не дождешься! — вторил ему рябой рыбак, обмотав голову полотенцем.

— Я с ним еще посчитаюсь, — снова завелся Ким.

Ветер завывал все сильнее. Песчаная пыль вертелась в воздухе, осыпая головы моряков.

— Песчаная буря! Морскую видел, а вот песчаную впервые!

Рыбаки, сбившись в одну кучу и протирая глаза, прибавили шагу. Их ватные, крупно прошитые вручную штаны и длинные, как полупальто, кофты чогори, подвязанные веревкой, напоминали костюм дзюдоиста. От прилипшей к изношенной одежде грязи моряки были похожи на бездомных нищих.

— Держу пари, сегодня наша хижина разлетится на все четыре стороны!

— Еще немного — и нам придется встречать Новый год на улице.

— Ой-гу, и не говори!

Моряки, шутя и подпихивая друг друга, весело продвигались к бараку, где они отдыхали. Вдруг в одном из порывов ветра послышался пронзительный женский визг. Это старик Ём женским голосом затянул тоскливую песню:

Старик Ём оборвал свою песню и усмехнулся на одну сторону.

— Ха! Ну и шуточки! — бросил кто-то из толпы.

Моряки гурьбой ввалились в барак и дружно уселись вокруг стола. Развели костер и поставили варить ужин. Из кастрюли, в которой варилась уха из камбалы, исходил запах, разжигавший аппетит. Незаметно спустилась ночь и накрыла их непроглядным мраком. За стенами беззащитного рыбацкого барака неистово бушевали ветер и море, так что порою казалось, что снаружи ревели гигантские монстры и рвались вовнутрь барака.

Гиду вместо ужина выпил пару стаканов рисовой браги макколи и теперь лежал с папиросой в руках, размышляя об Ённан, которая сегодня вышла замуж:

— Сука! Лучше б я убил тебя! — желание убить Ённан не покидало Гиду с тех пор, как он узнал о ее связи с Хандолем.

На самом же деле, пока аптекарь Ким не спросил, хотел бы он взять Ённан в жены, молодой моряк не мог допустить и мысли о том, чтобы жениться на ней, ведь он был ей не ровня. Но, получив заманчивое предложение от аптекаря, Гиду тайно торжествовал и уже строил планы на будущее.

— Ты еще заплатишь за свою красоту! — вскочил Гиду и, смяв сигарету, бросил ее. Нои этого ему было мало, чтобы излить свой гнев. Из-за мужского честолюбия Гиду не сказал аптекарю и слова, что, несмотря на скандал с Хандолем, он мог бы жениться на Ённан. В то же время он был обижен на аптекаря за то, что тот поступил с ним весьма несправедливо, не сообщив о своем решении выдать Ённан за другого.

— Понятно, что отцу уже больше ничего не оставалось. А я‑то что молчал? Я, значит, сам виноват? — сожалел Гиду. Только после свадьбы Ённан он стал постепенно осознавать свое положение.

— Капитан! Скорее сюда! Опять дерутся! — К Гиду прибежал запыхавшийся мальчик-слуга.

— Ну и пусть! Что мне до них! Пусть перебьют друг друга! — грубо бросил Гиду, снова затягиваясь сигаретой.

— Так они ж горящими головешками дерутся-то! — раздувая ноздри, не унимался веснушчатый мальчик-слуга.

— Не хватит головешек, дай им весла! — выпустив дым из носа и не меняя позы, сказал Гиду.

— Некому остановить! Они ж друг друга прибьют!

— Да что за черти там схватились-то?

— Рябой и Ким! Они играли в карты, а рябой сжульничал. Вот и завязалась драка.

— Вот и черт с ним, — медленно встав, сказал Гиду и, расправив свои широкие плечи, вышел.

Во дворе два моряка наотмашь бутузили друг друга. Подойдя к дерущимся и особо не разбираясь, кто виноват, Гиду дал Киму сильнейшего пинка под зад, а рябого ударил кулаком в лицо. Одним махом повалил их на землю, но этим дело не закончилось. Гиду разъярился так, что уже не мог остановиться и продолжал жестоко избивать рыбаков. Он не только изливал свою ярость, но и разряжал на них свое раздражение и кипящую злость за свои неудачи.

— Ты, сукин сын! Да чтоб тебе…

Рябой с разбитым в кровь глазом извивался под ударами на земле.

— Сукин ты сын! Мне ли не знать тебя?! Все знаю! Да тебе только гнить за решеткой! Будь ты проклят, вор несчастный! — утирая рукой окровавленный нос, выругался Ким в сторону рябого.

Гиду же в бешенстве, схватив песок, бросил его в лица распластанных на земле рябого и Кима:

— Щенки! Заткнитесь! — крикнул Гиду в сторону стонущих моряков, затем развернулся к толпе зевак и в приступе гнева заорал на них: — Что рты разинули?! Не видали драк, что ли?!

— А что есть еще интереснее драки? — выкрикнул из толпы какой-то пьянчужка, еле стоявший на ногах.

— А кто мне заплатит? — протиснулась сквозь толпу женщина, продававшая выпивку.

Этим все и закончилось.

Гиду спустился к морю. Ветер сбивал с ног. От песка в воздухе ничего не было видно вокруг. Слышно было только завыванье ветра и моря.

Гиду лизнул пораненный в драке палец. Рот наполнился соленой кровью. Он сплюнул на набережную:

— Чертова баба! Да будь она проклята!

Долго не заходила Ёнсук к родителям, а тут неожиданно появилась в их доме, и не одна, а в сопровождении девочки-служанки, державшей за своей спиной ее сына Донхуна, которого Ёнсук обычно никогда не брала с собой.

— Ах! Да неужели наш Донхун пожаловал к нам! — от радости Ханщильдэк захотела взять внука на руки, но малыш захныкал, а потом расплакался. Что бы она ему ни давала — и сладкую сушеную хурму, и яблоко — все было бесполезно: ребенок не переставал капризничать. Мальчик был бледен, словно он ни разу не бывал на солнце, на лбу просвечивали голубые сосудики, придававшие его лицу болезненный вид.

Ёнсук стащила с плеч платок и постелила его у себя на коленях:

— Из больницы мы. Хворает все. Сколько бы его ни лечили, он день и ночь напролет плачет. Не могу больше. Разве это жизнь?

— Он же совсем еще маленький. Что доктор-то говорит?

— Говорит, кормить лучше надо. Что за глупый диагноз! Мы нищие, что ли?

— У него, может, нет аппетита. Но ты все равно должна кормить его, и почаще. Ты ведь его совсем забросила.

— Я же не могу все время отдавать только ему! Тьфу, и зачем я его только родила…

— Доченька, да что ты такое говоришь-то? Убойся, нас могут услышать. Подумай только, что стало бы с тобой без сына? — ужаснулась от слов дочери Ханщильдэк.

— И без него прекрасно бы прожила.

— Не говори так. Слова родителей, сказанные в адрес своих детей, — это не пустой звук. Ты себе и представить сейчас не можешь, как одиноко тебе будет без Донхуна.

Ребенок умолк и, насупившись, словно обиделся, смотрел на мать.

— Мам, а ты не знаешь, каков улов трески в этом году? — спросила Ёнсук.

— И не знаю даже. Вроде бы поймали что-то, — ответила Ханщильдэк.

— Ну, как всегда! Да разве так можно — не знать, что варится, рис или каша?

— Женское дело — с домом управляться, а не в мужские дела нос совать.

— Отец тоже ничего не знает, кто же будет знать-то? Он все доверил какому-то чужаку, разве можно так вести хозяйство?

— Ты, как ни придешь, все чем-то недовольна. В прошлом году не было улова, наверняка в этом году что-нибудь, да и поймают.

— Что ж, остается только сидеть и ждать, — ухмыльнулась Ёнсук, — так или иначе, мне нужно сейчас сто пятьдесят штук трески.

— Сколько? Сто пятьдесят? Куда тебе столько? — удивилась мать.

— Я заплачу, не бойтесь, мне даром не нужно.

— На твою семью и двадцати хватит, ты могла бы еще засолить икру и жабры. Вам не съесть столько свежей рыбы, испортится только.

— Я ж не на еду себе прошу.

— А на что ж?

— Я ее высушу, а по весне продам.

— Да ты что? С ума сошла, что ли? Что люди подумают о нас? Что тебе еще нужно? Денег? Что тебе одеться не во что или есть нечего? Ты и за всю свою жизнь не потратишь столько!

— Бедная моя мама! Тебе ли знать, как живется одинокой вдове? Мне ведь сына воспитывать надо, учить его, затем женить… Стоит мне только об этом подумать, как начинает болеть голова.

— Ах, вот оно что? Так это ты о Донхуне так беспокоишься?

— Вам легко говорить. А нам хоть кто-нибудь помог? Я трачу больше, чем зарабатываю. Все только и ждут случая, чтобы запустить свои лапы в мой карман.

— Да кто ж от тебя наживется-то?

— Мам, да ты ж ничегошеньки не знаешь! Вот, к примеру, дядя Донхуна только и ждет, чтобы нажиться от нас. Чужим добром поживиться нынче и грехом не считается.

— Не может этого быть! Он же сочувствует тебе, что ты одна растишь ребенка.

— Как бы не так! Он ждет-не дождется, когда ему представится случай забрать у нас последнее. А жена-то его еще дальше пошла. Пустила слух, что я второй раз замуж выхожу. Они все так и метят на мое наследство.

— Это они от зависти, что ты молода да красива. Вот не выйдешь замуж, они и останутся с носом. Ты же уже взрослый человек, будь снисходительна к ним.

— Золовка такая молодая, а так нахально себя ведет со мной. Ну, что я, скажите, такого плохого ей сделала? — рассерженно бросила Енсук, словно в лицо самой золовке.

Капризничающий ребенок наконец успокоился и задремал. Ханщильдэк уложила его на самое теплое место в комнате — на полу около печки, подложила ему под голову подушку и перебила дочь:

— Хватит тебе! Ты думала, что быть старшей в доме — это так легко? Что толку критиковать их? Что бы тебе ни говорили, не обращай внимания. Ты же осталась в их семье за старшую после того, как умерли твои свекор со свекровью. Кто-то же должен вести хозяйство.

— Я что, монашка, чтоб терпеть все это? Я такая же, как и все нормальные люди, из плоти и крови, — от гнева у Ёнсук перехватило дыхание. Но через некоторое время, видимо, одумавшись, она снова вернулась к теме разговора. — Мам, ну так ты дашь или не дашь рыбы? Если нет, я спрошу у кого-нибудь еще.

— Дам или не дам — не в этом дело. Зачем тебе? Смешно даже.

— И это все, что ты хочешь мне сказать? Даже жена тонёновского миллионера Джон Гукджу чем-нибудь да занимается, нет такого дела, за которое бы она не бралась. Думаешь, я усядусь на рынке и буду торговать? Как бы не так! Ко мне придут торговцы и купят столько рыбы, сколько им будет надо.

Так мать и дочь провели немало времени, рассуждая о делах Ёнсук.

Ёнсук была права, женщины Тонёна вовсе не ели свой хлеб праздно и не теряли время понапрасну. Находчивые и трудолюбивые хозяйки среднего класса, в зависимости от своих возможностей, торговали на рынках. Другие зарабатывали себе на карманные расходы, как могли. Одни проращивали фасоль, другие выжимали кунжутное или камелиевое масло и продавали на рынках. Так они скапливали достаточную сумму и втайне от мужа делали вклады в женские собрания «ге»[38].

Что же касалось хозяек домов, где водились деньги, то они не сидели на рынке, а в период ловли трески закупали ее в большом количестве, нанимали работников для ее разделки. Работники отделяли филе, икру и жабры, затем филе сушили, а икру и жабры засаливали в глиняных горшках и продавали. Кроме этого, делали еще и так называемую як-тэгу — треску по особому рецепту. Рыбу высушивали прямо с икрой, и летом она шла на продажу по высокой цене, что приносило вдвое больше прибыли.

Но женщины Тонёна зарабатывали не только на рыбе. Они продавали еще пшено и пшеничную муку, рис, кунжут, перец и прочее. Откладывали их в кладовые до тех пор, пока цены не подскочат, и только тогда отправляли на продажу. Проворачивающим такие дела женщинам вовсе не нужно было даже где-то горбатиться, чтобы заработать. Другими словами, деньги делали новые деньги, и здесь работал не человек, а деньги.

Те женщины, которые не имели особых сбережений, не могли даже и мечтать о таких масштабах предпринимательства. Это было привилегией тех, у кого не только водились деньги, но и тех, кто был особо жаден и расчетлив.

В то время, пока мать и дочь спорили, во двор вошел мужчина и, чтобы его заметили, кашлянул разок-другой:

— Хозяин есть?

Ханщильдэк открыла дверь комнаты и увидела стоявшего прямо перед ней Гиду.

— Вышел, наверное. Заходи, холодно же, — доброжелательно пригласила она гостя в дом.

Гиду, не говоря ни слова, прошел в комнату. Только войдя, он заметил Ёнсук и смутился. Видно было, что он стеснялся молодых женщин.

— Садись.

Гиду осторожно сел, и вся комната наполнилась запахом моря.

— Ёмун! Принеси-ка горячего сикхэ[39], — выглянув из комнаты, крикнула служанке Ханщильдэк.

— Спасибо, не надо. Я не хочу.

— А что так? Попей немного, с холоду же пришел.

— Я не люблю сладкого.

Тут же Ёнсук встрепенулась и, улучив момент, спросила:

— А вы много рыбы поймали?

— Больше, чем в прошлом году, — был краткий ответ Гиду.

— Нелегко же вам приходится в море при таком холоде! — Ханщильдэк участливо посмотрела на Гиду, словно на своего родного сына.

— Разве можно заработать на жизнь без тяжелого труда? — также кратко ответил ей Гиду.

О том, что аптекарь Ким раньше планировал женить Гиду с Ённан, Ханщильдэк узнала с большим опозданием — только уже после свадьбы Ёнхака на Ённан. Узнала она вовсе не от мужа и не от Ёнбин. Эту запоздавшую новость матери передала Ёнсук, которая услышала её от старика Со, отца Гиду. Но Ённан уже выдали замуж, и ничего нельзя было изменить. Как было обидно Ханщильдэк, обидно не из-за того, что она не знала, а из-за того, что упустила, как она считала, хорошего человека. Она всегда верила, что Гиду был добрым малым, и чувствовала к нему еще большую привязанность, когда смотрела на него как на своего будущего зятя. После того как выяснилось, что Ённан не достойна его, мать еще больше стала сожалеть о Гиду.

— Господин Со! — с нарочитой лаской позвала Ёнсук.

Гиду бросил на нее короткий колючий взгляд, ясно дающий понять о его нежелании заводить с ней разговоры.

— Не дадите ли мне сто штук трески, когда у вас будет хороший улов? Я уже сказала об этом маме.

Гиду промолчал.

— Какая же ты настырная! — заворчала на Ёнсук мать, всем видом показывая, что проиграла в споре с дочерью.

— Икру можете взять себе, а рыбу отправьте ко мне домой. Договорились? — видя, что Гиду не собирается отвечать, Ёнсук повторила свою просьбу в повелительном тоне.

Гиду с детства бывал в доме аптекаря Кима и хорошо знал обстановку в семье, знал и то, что у Ёнсук был несносный характер. Высокомерная и самодовольная, не признающая никаких авторитетов и, более того, жадная, хитростью выманивающая каждую крупинку риса из своего родного дома, Ёнсук вызывала у Гиду неприязнь и чувство брезгливости.

— Ах да, мам. Ённан не заходила к вам? — в этом вопросе Ёнсук прозвучала злая нотка. Она специально задала этот вопрос, чтобы уколоть Гиду, который, услышав имя Ённан, напрягся и нахмурил брови.

— Да вот уж месяц прошел, а ее все нет, — делая вид, что в вопросе Ёнсук нет ничего особенного, ответила мать, моментально погасив всплеск поднимающегося гнева у Гиду.

На самом деле матери не раз приходилось уговаривать Ённан вернуться к мужу. И все же каждый раз, когда она видела у ворот дома свою дочь с узелком на плечах, проделавшую неблизкий трехдневный путь, чтобы навестить родителей, материнское сердце разрывалось от жалости и сострадания к своей дочери.

Муж Ённан, Ёнхак был импотентом. Может быть, это было бы и ничего, но Ёнхак был еще и наркоманом. Об этом поведала матери сама Ённан, которая не умела ничего скрывать.

— Уже и слухи ходят, что вы отослали в семью Ёнхака двенадцать горшков различных специй, чтобы хоть как-то замолить грехи дочери. А что, если она все равно не уживется с ним? — опять съязвила Ёнсук.

Старшая дочь, обделенная любовью отца, была по-своему несчастна. В приданое ей дали гораздо больше одежды, чтобы восполнить недостающую к ней любовь. Ённан из-за потери своей девственности была выдана замуж с богатым приданым, и вдобавок ко всему получила еще двенадцать горшков специй.

— Чего не уживется-то?! Все живут, как могут. Что, поменяться с ней местами захотела? — когда речь заходила об Ённан, Ханщильдэк не в силах была сдерживать свой гнев.

— Я лучше пойду. Зайду попозже, когда хозяин вернется, — Гиду встал и, не смотря в сторону Ёнсук, вышел из комнаты.

— Каков, а?! Змея настоящая.

— А кто для тебя хорош-то на этом свете? — едва сдерживая свое недовольство, проворчала в сторону дочери Ханщильдэк.

— Дорогой Ким, давай еще по одной? — сказал Джон Гукджу и подлил водки в стопку аптекаря.

Первого января[40] солнечные лучи на дворе ласково пригревали обледеневшую землю. За окнами на поляне детвора пускала воздушных змеев. Дул нежный ветерок, и море было как никогда спокойно, и лишь мелкая рябь искрилась на солнце. Аптекарь Ким и Джон Гукджу, одетые по случаю новогодних праздников в ханбок, угощали друг друга рисовой водкой соджу. Аптекарь Ким был одет в ханбок из китайского шелка с серебряными пуговицами, а поверх него — в шелковое серебристое пальто дурумаги. Джон Гукджу тоже был одет в шелковый ханбок коричневого цвета с янтарными пуговицами, на фоне которого его темно-красное лицо казалось еще темнее.

Посреди комнаты стоял низкий стол из вяза великолепной выделки, на нем аккуратно были разложены документы и книги. На стене висела картина с изображением рыб. Все в комнате аптекаря, так же как и в его одежде, было в абсолютном порядке.

— Ты хочешь что-то сказать? — глаза Кима немного покраснели — опьянение давало о себе знать.

— Ты же знаешь Сочон? — потное лицо Джон Гукджу растянулось в улыбке.

— Сочон? Кто такая?

— Эге! Не притворяйся!

Аптекарь опрокинул в рот маленький стаканчик с водкой, который уже давно держал в руке. Он прекрасно знал кисэн по имени Сочон. Не было ни одного человека в Тонёне, кто бы не знал ее. Многих она пленила своей красотой, стройностью и танцами. Аптекарь впервые увидел ее прошлой весной на дне рождения Джон Гукджу. Тогда на встречу знатнейших людей города были приглашены Сочон и еще несколько других кисэн. С тех пор, встречаясь с аптекарем на улице, Сочон вежливо приветствовала его наклоном головы.

— Говаривают, что Сочон заболела от любви к тебе… Ты б зашел к ней, что ли?

— Не болтай попусту.

— Попусту? Ах, так! Значит, ты думаешь, что я вру?

— Стар я уже, не для меня это.

— Стар? Да ты еще в самом расцвете сил!

— Спасибо за комплимент, но у меня уже и дочь на выданье.

— А у кого нет-то? Не в этом дело. Что нам дети? Вышли замуж или женились, и нет их. А мы? У детей своя жизнь, у нас своя. Разве я не прав? А, Ким?

Черт тебя подери, ради чего тогда ты живешь! Все двенадцать месяцев в году только и делаешь, что дом караулишь.

— Вот для этого-то и живу, — ухмыльнулся аптекарь Ким.

— Тьфу. У тебя, видно, мужской силы не хватает! Вроде и лекарства самые дорогие пьешь, а силы-то и нет?

Аптекарь снова выпил водки.

— Девка же первая тебе знак подала, с ума по тебе сходит. Как же ты можешь делать вид, что не замечаешь ее?

Ким только громко рассмеялся.

— У нее и сбережения наверняка есть. Тебе и тратиться не придется. Это тебе не жена. Посмотри, как она сладка, сделает для тебя все, чего только душа пожелает.

Ким вытащил из пачки папиросу и закурил.

Немало женщин влюблялось раньше в аптекаря. Когда он заведовал аптекой, ради того чтобы сблизиться с ним, многие женщины приходили к нему в аптеку без всяких признаков на болезнь и просили измерить им пульс. Среди них была и одна замужняя женщина, но ни разу Ким не подал ей повода для искушения. Хотя время от времени, сам не заметил с каких пор, стал подумывать о Сочон.

— Ладно, хватит языком молоть. Лучше выслушай мое предложение, — аптекарь сменил начатую Джон Гукджу щепетильную тему.

— Что за предложение? — расслабленное на мгновенье лицо Джон Гукджу тут же оживилось вниманием.

— Сможешь ли ты мне одолжить…

— А на что? — нетерпеливо перебил его Джон Гукджу.

— Да хотел бы два рыбацких судна купить.

— А те, что есть, куда?

— Это ж парусники.

— Ну и что?

— А я хотел бы с мотором.

— Что, в дальних водах рыбачить собрался? Нелегкое это дело.

Для ловли рыбы в открытом море требовалось судно с мощным мотором в восемьдесят лошадиных сил, весом более ста тонн, которое могло заходить далеко в море и сетями собирать с морского дна большое количество рыбы. Такие суда были весьма велики и дорогостоящи. Приобрести их мог не каждый, простой человек не смел и мечтать о них.

— Да нет, я не для дальнего плавания, а для подводной ловли.

Для подводной ловли тоже требовались моторные суда, но только меньших размеров.

У Кима уже было два хозяйства, где он рыбачил. Одно, достаточно большое по своей площади, — около острова Джидо, там были расставлены сети на крупную рыбу. На разработку этой площадки ушло около пяти тысяч мешков гравия. Здесь работали три больших судна с командой в сорок человек. Обычно выходили на ловлю трески, скумбрии, тунца и прочей крупной рыбы. Другое хозяйство, поменьше, — около острова Хасандо, там большей частью занимались ловлей анчоусов. Хотя на острове Хасандо размах ловли и суда были поменьше, работников нанимали больше, так как обработка анчоусов, их варка и сушка требовали гораздо больше рабочих рук.

— А как ты решился на подводную ловлю?

— Японцы забрали все наши лучшие рыбные места… Разве можно теперь выжить без них?

— Значит, ты свернешь свою прежнюю ловлю?

— Скорее всего. Посмотрю еще некоторое время и потом решу. А пока думаю одно судно отправить на остров Чеджудо, чтоб там ловить моллюсков на продажу.

Джон Гукджу задумался. В уме он производил разные расчеты. В такие моменты он проявлял удивительные математические способности.

— Сколько тебе нужно? — уже совершенно серьезно, по-деловому спросил Джон Гукджу.

— Около пяти тысяч вон.

— Пять тысяч?! — лицо Джон Гукджу вытянулось от удивления.

Пять тысяч вон — это были большие деньги, на которые можно было приобрести землю в семьдесят и даже восемьдесят гектаров.

— Если хочешь, я могу заложить мое имение, — добавил Ким.

— Обижаешь, мы же друзья! Залог мне не нужен, я одолжу тебе так, — закончив расчеты в уме, охотно согласился Джон Гукджу.

— Спасибо, — сухо ответил Ким.

Они подлили друг другу водки и выпили еще по одной стопке.

— Чья это идея?

— Моя.

— Ого! А я‑то думал, что бизнес — это не для тебя. Как же я ошибался!

— Всяк на свой лад пляшет. И у ослов есть таланты. Не так ли?

— Да, ты прав. Но теперь моя очередь…

— Что? Прямо с самого первого дня года? — ухмыльнулся Ким. — У старика Джунгу ведь есть старший сын? Ну тот, что работает врачом.

— Это ты о Джонюне говоришь, что ли?

— О нем, о нем. Говаривают, что он сейчас в Чинджу.

— Ну да, в Чинджу, работает в областной больнице.

Джон Гукджу облизнул шрам на губе и подался всем телом вперед:

— Ким, а что если мою старшую дочь выдать замуж за его сына?

Ким удивился.

Джон Гукджу снова лизнул шрам и спросил:

— Что ты думаешь на этот счет?

— А что я? Что бы я ни думал, какая разница? Мой брат сам решает, что ему делать. Ты разве не знаешь, какой он упрямый?

— А ты нет?

— Он и слушать меня не будет! С чего это ты вдруг решил выдать свою дочь в такую небогатую семью? — аптекарь попытался смягчить разговор.

— Есть ли у человека капитал, или нет — не в этом дело! Сам человек — вот капитал.

— Да что это с тобой? Ты что, хочешь еще и породниться с нами? — аптекарю захотелось сменить тему.

— Тебе же лучше. Ты станешь сватом для моей дочери, и твой племянник будет нашим зятем.

— Как бы не так… Но Джонюн наверняка уже сам задумывался о женитьбе.

— Я вовсе не хочу хвастаться моей дочерью. Сколько уже ей предложений поступало, аж глаза разбегаются…

— Еще бы, чья дочь-то? — Ким усмехнулся. — Любой мечтает стать зятем Джон Гукджу!

У аптекаря пропало всякое желание пить дальше. У него заболела голова от пустых разговоров раздухарившегося Джон Гукджу. Не зря старик Джунгу презирал Джон Гукджу. Неприятная история, произошедшая с Ёнбин и Хонсопом, представляла Джон Гукджу аптекарю в весьма неприличном свете.

Джон Гукджу стал терять терпение и поспешил завершить разговор:

— Этой весной мой сын и твоя дочь оба оканчивают учебу в Сеуле. Осенью и сыграем свадьбу…

Ким прекрасно знал об этом, но почему-то на душе у него было неспокойно…

Когда солнце стало скрываться за холмом западных ворот, опьяневший Джон Гукджу встал из-за стола. Аптекарь был трезв. Он проводил еле стоявшего на ногах гостя до ворот и так резко отвернулся от него, что полы его пальто взметнулись в воздух. Из-за старого вяза Ким помахал на прощание своей белой рукой и сразу же прошел в свою комнату.

Все новогодние праздники и праздник первого полнолуния[41] Ёнбин провела вместе с семьей. Незадолго до своего отъезда в Сеул она вышла из дому и направилась к восточным воротам, чтобы встретиться с Тэюном. Одетая в черное пальто дурумаги и черные туфли Ёнбин выглядела стройной и элегантной. По пути она зашла на почту, чтобы отправить письмо, и там увидела женщину с высоко заплетенными вокруг головы волосами:

— Сунджа!

— Ёнбин! — оглянулась на зов женщина и радостно поприветствовала ее: — письмо пришла отправить?

— Да. А ты?

— А я здесь из-за Сунхо. Отец устроил ему нагоняй, а он взял и уехал, даже вещи свои не взял. Вот я и пришла отправить ему в посылке кое-какую одежду.

Сунхо, младший брат Сунджи, учился в средней школе в Пусане.

— Как долго мы с тобой не виделись! У тебя все в порядке? — осторожно спросила Ёнбин, следя за выражением лица подруги.

Сунджа улыбалась, но глаза выдавали тревогу и страх.

— Ты же заканчиваешь учебу в этом году? — не ответила она.

— Ага.

— Вот здорово!

— Да, большое облегчение.

— Говорят, что ты после окончания учебы сразу замуж выходишь?

— Да как тебе сказать…

Девушки вместе вышли с почты.

В этот день на улице был открыт рынок, и всё вокруг находилось в беспорядочном движении. Ёнбин крепко взяла подругу за руку и стала пробираться сквозь толпу, но Сунджа, словно испугавшись чего-то, ослабила руку.

— Сунджа! — мягко позвала ее Ёнбин, затем молча отпустила ее руку и сдержала себя, чтобы ничем не обидеть подругу.

— Ты же куда-то собиралась? — не отрывая глаз от кончиков своих ботинок, спросила Сунджа.

— К дяде домой…

Сунджа как-то криво повела плечом:

— А мне… мне домой надо, — она тяжело вздохнула, подняла глаза и хотела заставить себя улыбнуться, но в этот момент чуть не расплакалась.

Ёнбин не смогла долго без сострадания смотреть на подругу:

— Ну, тогда пока. — Она быстро развернулась и пошла прочь.

«Бедная Сунджа. Что с тобой сделал Тэюн?» — подумала про себя Ёнбин, направляясь к дому старика Джунгу, который жил недалеко от восточных ворот.

— Ой-ой-ой! Какая честь! Сама праведница собственной персоной удостоила посетить нас! — стал дразнить Тэюн, завидев Ёнбин.

— Опять за свое… А тетя где?

— На рынке.

— Ах, да, сегодня же рынок приехал. А дядя? Работает?

— Угу.

— Чтоб ему не надоедать, я потом с ним поздороваюсь, — Ёнбин вошла в комнату.

— Когда бы я ни заходил к тебе домой, ты вечно в церкви. Ты что, каждый день туда ходишь? — слегка упрекнул ее Тэюн.

Ёнбин только улыбнулась.

— Надо же, какая благочестивость! — продолжал он в том же тоне.

— Как ты осунулся! Видимо, забот у тебя хоть отбавляй, — скорее поменяла тему разговора Ёнбин.

— Да это я подстригся так, — глянув на себя в зеркало, сказал Тэюн.

— Что? На свидание собрался?

— Свидание или нет, для этого только подстригаются, что ли?

Ну да…

— Не твое это дело.

— А что гелем не помазал?

— Не люблю гели в парикмахерских.

— Весь в отца: такой же привередливый.

— А что, стрижка тоже делает привередливым?

— Еще бы! Не люблю таких мужчин. Я предпочитаю благородных и великодушных.

— Ха! Это ты мне проповедуешь? — спросил Тэюн.

— Опять ты за свое!

— Отец вовсе не такой уж и привередливый. Просто у него изысканный вкус, что не мешает ему быть прямым и мужественным.

— Это значит, что и ты такой же, как твой отец?

— А что, нельзя? Ха-ха-ха!

— Ну-ну, отсюда и правила жизни — рациональность, трезвость мысли.

— Конечно, надо быть рациональным и иметь холодную голову. В наше время нельзя быть сорвиголовой. Прошли времена, когда можно было геройствовать, стреляя из лука. И куда только сейчас все герои подевались?

— Хо-хо-хо. Ну, это ты слишком!

— Ну да ладно… А что, Хонсоп не приехал из Сеула?

— Говорил, что приедет, а не приехал.

— Ёнбин?

— Что?

— Скажи честно, тебе нравится Хонсоп?

— Нравится.

— Как-то странно все это.

— Что именно?

— Такая сильная женщина, как ты, увлечена таким слабым мужчиной, как Хонсоп.

— Хонсоп не слабый.

— Любовь ослепляет. Говорят же: любовь зла, полюбишь и козла. И хромой кажется танцующим кавалером.

— Ах, вот ты какой.

Тэюн язвительно рассмеялся:

— В твоем случае другая проблема. Это проблема внутри самого человека. От Хонсопа слишком несет…

— Чем?

— Верующим фанатиком. В тебе это незаметно, а вот в нем…

— Потому что я твоя сестра.

Не отвечая на это, Тэюн продолжал:

— Маска скрывает истинное лицо. Без маски же можно быть самим собой. Это касается и верующих.

— Это тебе только кажется. Хонсоп искренне верует.

— Как раз его искренность и есть маска…

— Да это же парадокс!

— Под словом «искренность» сегодня понимают определенную форму. Это вовсе не состояние души, а форма! Особенно у верующих…

— Не знаю. Если ты и дальше будешь так говорить, я могу и выругаться.

— Значит до сих пор, все это время, ты играла?! Какое признание!

Ёнбин расхохоталась, а потом, вздохнув, сказала:

— Я и правда уже не знаю. Наверное, моя вера уже больше не такая чистая, как в детстве.

— Вот это и есть истина! Ну, как? Не лицемеры ли все верующие? Но я хотел тебе сказать, что истина открывается в сомнении. Не то чтобы это я сказал, я просто процитировал кого-то, и все же, согласись, это логично и близко к истине.

— Значит, ты сейчас атакуешь христиан, не зная сам, во что ты веришь? — Да. В этом мире нет ничего, на что мы могли бы положиться, не подвергнув сомнению.

— Ты говоришь то так, то эдак. Значит, по-твоему, и истины нет?

— Истины не существует. Это только процесс. Мы будем ближе к истине, когда поймем, что реальность ближе к нам, чем Бог.

— Ты очень формален. На свете столько вещей, которые нельзя объяснить словами.

— Это ты о мистике?

— Именно. Думал ли ты о смерти?

— Конечно, думал.

Ёнбин улыбнулась.

— Довольно страшно. Но все равно, я бы не хотел занимать силы у твоего Бога. Назови мне хоть кого-нибудь, кто мог бы избежать смерти. Даже ваш Бог, Иисус Христос, умер, будучи распят на кресте, — продолжил Тэюн.

— Это богохульство.

— Неприятное слово. Ты обожествляешь Христа, а я очеловечиваю. В свое время он был самым мудрым и великим человеком, но не сейчас. Он исчез вместе с другими героями прошлого, вместе с историей.

— Вовсе не так! Прямо сейчас, сию минуту, он пребывает вместе со мной на этом месте и руководит мной, — твердо сказала Ёнбин.

— Да что ты говоришь? Твоей жизнью руководят слабаки, прохиндеи, которым было выгодно обожествить Иисуса, чтобы заполучить власть, а затем, управляя людьми, смеяться над ними.

— И какой же тогда вывод?

— Верить, что в этой действительности, в которой мы живем, тоже можно неплохо прожить.

— Пробиться в свет, разбогатеть, взять в жены красивую девушку — и это все? — пошутив, Ёнбин хотела было завершить разговор, но не тут-то было.

Тэюн оживленно продолжал развивать свою мысль. Он глубоко сокрушался по поводу бессилия корейской молодежи, особенно пассивности и малодушия корейских христиан, которые тратят свои усилия на принятие чересчур уж свободной западной культуры, и закончил свою речь осуждением Хонсопа.

— Хватит тебе все про Хонсопа. Любовь выше всяких условий. Это чувство, а не анализ. Ты судишь о верующих без всякого на то основания. А между прочим, именно христиане отдали свои жизни в борьбе с японскими оккупантами, — казалось, что Ёнбин начала раздражаться, но вовремя овладела собой и заговорила о другом:

— А я только что встретила Сунджу.

Тэюн замолчал. Лицо его изменилось в цвете.

— А что ты заволновался-то? Я совсем не собираюсь критиковать твою подругу. Наоборот, я перестала понимать тебя. В ситуации, в которой нельзя быть вместе, ты еще больше ранишь Сунджу.

— Почему это нельзя соединиться? — как-то неестественно произнес Тэюн.

— А ты уверен, что ты сможешь жениться на ней?

— Жениться? Это же просто формальность, есть ли нужда в женитьбе? Можно и просто так жить. Но на данный момент это секрет… — проговорил Тэюн уклончиво и опустил глаза.

Когда Тэюн учился в средних классах, Сунджа была женой его старшего товарища по школе. Вскоре после свадьбы она осталась одна. Кто-то говорил, что ее муж уехал в Маньчжурию, а кто-то — что в Японию. Позднее дошли слухи, что он погиб.

По призрачно светящемуся от ночных огней морю на фоне темных, как чернила, размытых пятен островов, к пристани Тонёна скользила одинокая лодка. Мальчик зацепил краем весла крупную медузу. Медуза ярко вспыхнула, испустив флюоресцентный свет, и исчезла в море.

В этой лодке был и Гиду.

— Ёнсам! — не прекращая курить, окликнул он мальчика, но когда тот ответил, не сказал ему ни слова. Он стряхнул с губ крошки табака и только потом произнес: — Ты что, Хандоля видел?

— Ага. В Ёсу видел его.

— Что он там делал?

— На корабль садился.

— А что говорил?

— Только и спросил, не видал ли я Ённан, дочь аптекаря Кима.

— Хм-м… — Гиду уже не первый раз расспрашивал его об этом.

Ёнсам ездил в Ёсу, повидаться с матерью, и слышал разговоры о Хандоле в трактирах.

Сойдя на берег, Гиду отправил лодку обратно в море, а сам направился в Мёнджонголь.

— Вернулся! — радостно вскрикнула Гисун, сестра Гиду, вышедшая ему навстречу с пустыми ведрами.

Не успели оглянуться, как настал февраль — месяц, когда отмечали праздник бога ветра.

— Как видишь. За водой пошла?

— Ага, надо заготовить святой воды для приношения, — сказала Гисун и, покачивая ведрами, вышла со двора.

Гиду же, приветствуя отца, громко спросил:

— Отец, вы дома?

Дверь комнаты открылась:

— Посоветоваться надо, зайди, — послышалось в ответ.

Отец Гиду, несмотря на свой преклонный возраст, выглядел достаточно крепким, как и его сын. Но за внешними мягкостью и обходительностью старика маскировалось хищное коварство.

Гиду снял обувь и вошел в комнату.

— Дело в том, что Гисун предложили выйти замуж. Что ты об этом думаешь?

Гиду не ответил.

— Пришло ее время. Раз поступило предложение, надо выдавать, а то потом может быть и поздно, — продолжал отец.

Гиду молчал.

— Тебе самому уже двадцать семь. Пора и детьми обзаводиться. Сколько еще дурака валять будешь? А если упустишь свою пару? Что тогда?

Гиду глубоко вздохнул:

— Лучше Гисун сначала выдать замуж.

— Не принято младшим вперед старших свадьбу играть. Если ее первую выдадим, кто ж тогда хозяйство вести будет?

Это совсем вылетело из головы у Гиду.

— Я вот что думаю. У аптекаря Кима четвертая дочь… — продолжил отец.

— Ёнок?

— Да. Хотя не так уж и красива, но девка работящая. Если сравнить наши семьи… Хотя мы и не особо подходим друг другу, аптекарь первый сделал предложение. А он такой человек, что два раза спрашивать не станет. Так вот, если ты согласен, я пойду и обо всем договорюсь.

Гиду молчал.

— Семья Кима богата, и девка хозяйственная. Оглянись вокруг, найдешь ли ты лучше ее?

— Надо еще подумать, — Гиду встал, — я занят, и сейчас мне надо идти.

— Уже стемнело. Останься хотя бы на ночь!

— Нет. Я приказал лодке ждать меня, — соврал Гиду. Обманул вовсе не из-за разговоров о женитьбе, а из-за того, что душа его не лежала к отцу, и он не любил долго оставаться с ним наедине. Гиду сначала заглянул в трактир, там опрокинул несколько стаканов водки и направился в Ганчанголь.

— Какими судьбами в такую позднюю пору? — поприветствовала Гиду Ханщильдэк и тут же смутилась. В доме гостила Ённан.

Перед этим Гиду выпил, чтобы хоть немного заглушить тоску по Ённан. Но, как только увидел ее перед собой, горькая досада опять охватила его.

— Я выпивши… — дохнул винным перегаром Гиду и тяжело уселся напротив Ённан.

— Вы, господин Со, тоже, наверное, пришли отведать праздничного угощения, — Ённан попыталась сказать в адрес Гиду что-нибудь уважительное, но слова прозвучали несколько двусмысленно. Эти колкие слова вовсе не задели поежившегося в ответ Гиду, который пришел сюда не за выпивкой. Ханщильдэк, прекрасно зная неисправимый характер дочери, только вздохнула. Весь дом, несмотря на позднее время, ходил ходуном от праздничных приготовлений. Всё в нем даже ночью было ярко освещено.

— Вы уже отслужили?

— Да. Сегодня уже все отслужили.

По преданиям, на рассвете первого февраля по лунному календарю на землю спускается бог ветра Пунсин и возвращается на небо на рассвете двадцатого февраля. В течение этих двадцати дней по домам устраивали в его честь приношения. Обычно эти приношения приходились на девятое, четырнадцатое или девятнадцатое числа февраля.

— Может, тебе дать что-нибудь перекусить?

— Нет, спасибо. Я уже ужинал.

— Да ты не стесняйся, поешь, а? — снова с насмешкой вставила Ённан.

Гиду только взглянул на нее прищуренными глазами.

Ённан, одетая в белую ситцевую кофточку чогори и синтетическую юбку ярко-зеленого цвета, откровенно скучала. На ее пальце блестело широкое золотое кольцо. Страстно блестели и ее кошачьи глаза, выдававшие прежнюю Ённан.

— Ённан, иди-ка ты лучше посиди в комнате, — не вытерпев, бросила угрожающий взгляд на дочь Ханщильдэк.

— А что тут такого? Мы же друзья детства.

Не найдя что возразить, мать замолчала, а Гиду усмехнулся.

— Когда я была маленькой, помнишь, я играла вместе с Хандолем около речки, а господин Со приносил нам устриц. Он все нам говорил, что обязательно станет капитаном рыбацкого судна, может, поэтому он так хорошо находил места в скалах, где водились устрицы. Ха-ха-ха!

Ённан преувеличила, назвав Гиду «другом детства». Когда ей было всего лишь шесть или семь лет, Гиду было уже около тринадцати или четырнадцати. Но поскольку Ённан была дочерью его хозяина, он брал ее с собой, когда и куда ему вздумается: они ходили то к морю, то в горы. Когда солнце садилось, Гиду сажал ее к себе на спину и относил домой. И каждый раз за ними увязывался и Хандоль.

— А помнишь, как ты мне нашел ракушку величиной с голову? — спросила Ённан у Гиду.

Совершенно ничего не помня из того времени, Гиду затуманенным взглядом посмотрел на нее. Со сжимающимся от боли сердцем он недоумевал, как могла Ённан с такой легкостью после всего случившегося произносить имя Хандоля?

А Ённан продолжала:

— Я принесла эту громадную ракушку домой, и Ёнсук раскрыла ее. И что же вы думаете? Внутри нее оказалась еще одна, совсем маленькая, величиной с ноготь, ракушка. Как нам ее стало жалко! Тогда мы с Хандолем снова пошли к морю и отпустили ее. Сейчас я понимаю, какие же мы были глупые.

— Ой-гу. Какая старая добрая история… — не зная, как заставить свою дочь замолчать, прервала ее Ханщильдэк. — Ах, да, кстати. Ты что это, своей старшей сестре рыбы не отправила?

— Да, не отправила.

— Почему? Она же нас так просила…

— Да мы ее сразу на рынок и переправили. Не было времени заехать в Тонён.

— Как она меня за это бранить будет!

— А чего она так жадничает-то?

— А ты подумала, каково твоей сестре одной-то жить с ребенком? — Ханщильдэк повернулась к Гиду и спросила: — Правда, что вы хотите начать подводную ловлю?

— Хозяин так хочет.

— И зачем ему это? Только в долги залез. Достаточно и прежней ловли…

— А на подводную ловлю далеко надо плыть? — снова вставила Ённан.

— В сторону Чеджудо, — не поднимая глаз, ответил Гиду.

— И вы, господин Со, тоже поплывете?

— Еще не знаю, — уклончиво и нехотя ответил он.

Послышался скрип открывающихся ворот.

— Ёнок, ты? — вытянула шею Ханщильдэк.

— Я.

В комнату вошли Ёнок, Ёнхэ и служанка Ёмун со связкой дров. Ёнок, завидев Гиду, как-то съежилась и сначала в нерешительности остановилась, но потом вместе со служанкой прошла на кухню. Ёнхэ приветливо улыбнулась Гиду.

— Видели Ёнсук?

— Видели.

Ёнок и Ёнхэ только что пришли от старшей сестры Ёнсук. Они передали ей угощения с праздничного стола.

— Ёнсук сказала, что салаты безвкусными получились.

— Все ей не ладно. Сама бы хоть раз приготовила. Ёнхэ, уже поздно, пора спать.

Тут Гиду встал:

— Мне тоже пора. А хозяина нет дома?

— Куда-то вышел и еще не возвращался. — Ханщильдэк глянула на дверь комнаты мужа. В комнате было темно.

— Угощений даже не попробовал, — Ённан, вытирая нос лентой от кофточки, украдкой бросила косой взгляд на Гиду.

Гиду молча окинул ее твердым прямым взглядом и вышел.

После того, как Гиду покинул их дом, Ханщильдэк гневно посмотрела на Ённан. Припоминая неучтивое обращение Ённан с Гиду, мать с удовольствием бы дала ей пощечину, но надо было поскорее уговорить Ённан вернуться к мужу еще до прихода аптекаря Кима:

— Ённан, пошли домой. Пока отец не вернулся, пошли, тебе говорю, — позвала мать и встала.

— А я не пойду.

— Ну не пойдешь, что тогда с тобой станет?

— Ёнхак и днем, и ночью избивает меня. Не пойду!

— Ой-гу! И за что только на меня свалились все эти страдания?! Чем я провинилась перед небом? — запричитала мать.

Ённан, равнодушная к переживаниям матери, таращилась в небо.

— Пошли, говорю тебе. Что бы с тобой ни случилось, надо идти, — высмаркивая нос, безнадежным жалобным голосом проговорила мать, взяла дочь за руку и вышла с ней на улицу.

Уже который раз после свадьбы мать со слезами на глазах выпроваживала дочь к мужу с узелком в руках. Миновав темный переулок, они прошли через западные ворота, через которые оживленно проходили девушки и молодые женщины, несшие святую воду для приношений. Не отставая ни на шаг, за матерью с узелком в руке шла Ённан. В тот момент она казалась такой смирной, такой послушной, словно ягненок. Ханщильдэк же была похожа на пастуха, ведущего за собой отбившуюся от стада овечку. Прошли село Дэбатголь. Вокруг не было ни души. Со всех сторон на них надвигалась густая ночная тьма. Они шли по мосту, под которым плескалась морская вода, и две их тени, следуя за ними, плыли по воде то впереди, то сзади.

— Мам.

— Что?

— В прошлый раз, когда Ёнхак снова избил меня, ночью я убежала к Ёнсук.

Мать промолчала.

— Когда я прибежала к ней, застала у нее в доме врача. Она мне сказала, что Донхун заболел.

— А мне она ничего не говорила.

— Донхун спал, а доктор сидел дома у Ёнсук и пил водку.

— Водку?

— Ну да.

— Наверно, она его угощала из вежливости, что пришлось вызвать так поздно, — ответила Ханщильдэк, но на душе у нее стало неспокойно.

— Да как так можно! Придти поздно ночью к одинокой вдове пить водку! — пройдя несколько шагов, не вытерпев, буркнула Ённан. — Мам!

— Что?

— Я больше не могу так жить! Даже собственные родители не признают его за человека, а младший брат и вовсе обращается с ним, как с собакой.

— Какой бы Ёнхак ни был, все равно он ему родной брат.

— Он еще и ворует. Не могу уже так больше!

— Потерпи немного, может, и …

Но как бы мать ни утешала дочь, она с горечью понимала, что надежды никакой не было. Еще больнее ей становилось от сознания своего бессилия, — таким безвыходным казалось это положение. Они достигли села Дороголь и остановились у ворот большого дома, где жили Ёнхак и Ённан. Ханщильдэк посмотрела на дочь и сказала:

— Дитя мое, — она поправила спадавшие на лоб дочери пряди волос и продолжила: — со служанкой пошли мне вещи, которые нужно постирать или зашить. Я все сделаю и пришлю обратно, — Ханщильдэк достала платок, вытерла слезы и высморкалась. — Иди скорее домой, — она протолкнула дочь в полуоткрытые ворота и прислушалась.

— Эй ты! Ночь уже, где это тебя носит? А?! — послышался голос Ёнхака.

— Да заткнись ты! Дитя, заходи поскорее в дом, — ответила вместо Ённан свекровь.

Только тогда Ханщильдэк развернулась и засеменила по переулку, ступая по своей тени. Ей все время казалось, что кто-то смотрел ей вслед.

Проходя через Дэбатголь, она вспомнила, что ей говорила Ённан о Ёнсук, и решила навестить ее. Ханщильдэк подошла к воротам дома старшей дочери и потрясла их:

— Ёнсук!

Ответа не последовало.

— Спите?

Дом был тих.

— Ёнсук! — позвала она еще раз и снова потрясла ворота.

— Кто тут еще так поздно? Кому не спится? — ворча, на стук вышла старая служанка Ёнсук. — Ай-гу! Да неужели это вы, госпожа?! — открыв ворота, ужасно смутилась старушка.

— Спите уже, что ли?

— А-ага, да мы тут… — в большом смущении, не зная, что и ответить, промямлила старуха.

Ханщильдэк, не медля, решительно прошла в дом.

— Да куда ж вы это?..

— А что? — строго взглянула на нее Ханщильдэк. — Вот, проходила мимо Дороголя и решила дочь навестить, — и стала снимать обувь у порога. — Ёнсук! Спишь, что ли?

Вдруг дверь с шумом открылась, и из нее быстро вышла Ёнсук, заслоняя собою вход в дом:

— Что за дела ночью-то? — Волосы ее были расплетены.

— Проходила мимо, вот и зашла. Такой мороз стоит, правду говорят, что в праздник бога ветра замерзает вода в горшках. — Ханщильдэк, ни о чем не подозревая, направилась было в комнату.

Но вдруг оттуда послышался странный шорох и звук открывающейся задней двери.

— Кто-то в комнате, что ли? — Мать побледнела.

— Кто может быть-то? — Лицо Ёнсук перекосилось.

— Т-только что кто-то… кто-то из комнаты вышел…

— Вышел? Да не может быть! — не совладав с собой, дрожащим голосом соврала Ёнсук.

Но тут раздался новый звук на заднем дворе, как будто кто-то перелезал через ограду и спрыгивал с нее.

— Вот! Слышишь?

— Вор, наверное, — успокоившись, хладнокровно ответила Ёнсук.

— Ой-гу! Что же это делается-то?! — вскрикнув, Ханщильдэк закрыла руками лицо.

— Что с вами? Соседи проснутся.

Услышав это, Ханщильдэк развернулась и вышла за ворота.

— Запри двери, — ворчливо приказала старой служанке Ёнсук, не двигаясь с места.

Старуха проковыляла до ворот и заперла их.

— На что двери-то, коли не закрываешь? Что на неприятности нарываешься? — со злостью сплюнула у порога Ёнсук.

— Ничего страшного. Разве родная мать вас не поймет? Хе-хе-хе… — пошловатая улыбка искривила изрытое морщинами лицо старухи.

Ёнсук вошла в комнату, рассерженно пнула скомканное одеяло и уселась на пол:

— Найдешь ли где сейчас целомудренную девицу? Тьфу! Кто сказал, что все, у кого есть муж, верны ему до гроба? — пробормотала Ёнсук, поднимая мужской ремень с пола, свернула его и положила в ящик комода.

Выбежав из дома старшей дочери, Ханщильдэк побежала в Манчакголь и там взобралась на скалу Шамана. На вершине скалы она села на землю, вытянула ноги и горько заплакала. Подхваченный ветром плач унесся далеко в море.

В тихой комнате, наполненной ароматами каких-то трав с примесью косметики, за столом, перед стаканом с выпивкой, расслабившись, сидел аптекарь Ким. Глаза у него уже изрядно покраснели. За окном смеркалось. Была включена лампа, от ее бисерного абажура в комнату струился приглушенный уютный свет. Перед аптекарем, сложив руки на коленях, сидела Сочон. Она была одета в белое траурное платье. Лицо ее покрывал легкий румянец, и выглядела она очень привлекательно. Они уже долго сидели так, не говоря друг другу ни слова. Молчание угнетало обоих. Атмосфера в комнате располагала к близости. Сочон, как ни пыталась ухватиться за малейшее слово, чтобы начать разговор, но желание говорить пропадало, как только она встречалась с равнодушным взглядом Кима.

— Господин, ну скажите хоть что-нибудь!

Аптекарь Ким поднял голову и пристально посмотрел на девушку.

— Как же не подумать чего-нибудь плохого, когда вы сидите у меня уже столько времени и не проронили ни слова?

— Было бы о чем говорить, — Ким достал сигарету и вставил ее в рот.

Сочон тут же протянула ему спички, но Ким отвернулся, взял свои спички и закурил. Сочон покраснела. Переборов чувство обиды, она положила спички на стол рядом с пепельницей.

— Я привык быть один, — попытался оправдаться за невольную обиду аптекарь.

Глаза Сочон наполнились слезами. Она опустила голову. Ким совсем растерялся. Он пришел к Сочон, чтобы как-то заполнить пустоту в своем сердце и вовсе не собирался оскорбить ее. Встреча оказалась трудной и напряженной для обоих. Он не сумел выразить своих истинных чувств и совсем замкнулся.

Когда аптекарь оставался в одиночестве, он размышлял о Сочон. Оказавшись же наедине с ней в одной комнате, почему-то не испытывал к ней ни малейшего интереса.

Ему, проводившему большую часть своего времени в своей скудно обставленной комнате, обстановка в комнате Сочон казалась необычайно приятной и сладостной. Более того, молоденькая Сочон по сравнению с его женой Ханщильдэк, лишенной всякой женской грации, выглядела еще более желанной и привлекательной, но его душа по отношению к Сочон словно замерла, а язык онемел. И хотя Киму все происходящее с ним в тот момент казалось странным, он все-таки не сдвинулся с места, чтобы покинуть Сочон. Он размяк, и томная тяжесть охватила его. Он понимал абсурдность своего положения, но ему совершенно ничего не приходило в голову. Он не знал, что ему следует предпринять и как вести себя.

— Вы всегда такие неразговорчивые и сдержанные? — Сочон решила хоть что-нибудь спросить. И опять не получив ответа, она лишь посмотрела на аптекаря глазами, полными недоумения и разочарования.

Тот лишь сухо усмехнулся.

— С какими мыслями вы пришли ко мне? — продолжала допытываться Сочон.

— Ха. Ноги сами так и идут сюда, — снова усмехнулся Ким.

Глаза Сочон загорелись:

— Как вы так можете говорить? Неужели вам трудно сказать просто: «Сочон, я скучал по тебе, поэтому и пришел».

— Для меня это одно и то же.

— Вы сейчас ведете себя так робко, как молодой жених в первую брачную ночь… Может, вам сыграть на комунко[42]?

— Не надо. Музыка не для меня.

— Хо-хо-хо… А что ж вы тогда хотите? Продолжать играть в молчанку?

— Просто пить. Налей-ка еще. — Ким протянул Сочон свой стакан. Она налила, потом еще и еще.

— Господин?

Он не ответил.

— Вы думаете, что для таких женщин, как я, не существует ни любви, ни чести?

Молчание.

— Я родилась под несчастливой звездой, поэтому стала кисэн. Но я еще ни разу никому не отдавала своей души. Вы думаете, что верность можно сохранить только в царских палатах? Но ведь женщины, живущие без имени, как трава на обочине дороги, — тоже женщины. Хотя ее тело и осквернено, душа же чиста и подобна белому опалу. — Сочон посмотрела на аптекаря горящими от хмеля глазами. — Вспомните Хоннан из «Оннумона»[43]. Хотя Хоннан была кисэн, чистотой души с ней не могла сравниться ни одна благочестивая дама. Если вы пришли ко мне сейчас как к проститутке, прошу вас немедленно покинуть меня.

Смутившись, аптекарь ответил:

— Я же не такой смелый, как герой истории Ян Чан Гок, — Ким хотел сказать что-то умное, но язык его заплетался, и фраза получилась корявой.

— Я тоже не могу сравниться красотой души с Хоннан. Но я хотела сказать, что можно быть благородным, не происходя из знатной семьи и не нося на голове богатого убранства. От вас я ни разу не пожелала для себя какого-либо дара. И если вы считаете кисэн скверной женщиной, вы глубоко оскорбляете ее. Вы же считаете, что ласки кисэн не делают чести дворянину. Я прекрасно это знаю.

Сочон не выдержала и разрыдалась. Водка придала смелости и помогла высказать все, что скопилось у нее на душе. Аптекарь даже и не думал успокаивать плачущую женщину. Он с потерянным видом тупо смотрел на бутылку и продолжал подливать сам себе водки.

— Когда это я тебя унизил? — заговорил он через некоторое время.

— Душу вы мою не знаете. Не знаете, сколько я о вас думаю, день и ночь.

— Не плачь. Налей лучше еще.

Всхлипывая, Сочон подлила ему водки.

Была уже глубокая ночь. Девочки-служанки, видно, уже легли спать, в доме стояла полнейшая тишина.

— Сочон!

— Что?

— Сколько тебе лет?

— А вы не знаете? Двадцать девять.

— Хм… А семья есть?

— Никого… здесь никого. В Масане есть братья.

— Да?.. — Аптекарь отодвинул от себя стол. — Зря я так напился…

— Уже поздно. Переночуйте здесь.

Он с трудом достал карманные часы, посмотрел. Шел двенадцатый час. Оказалось, что он пил с вечера до самой поздней ночи.

— Уходить собрались? — забеспокоилась Сочон.

— Остаться? — покачнулся аптекарь.

Сочон подхватила его под локоть:

— Упадете же.

Аптекарь повалился на пол, а за ним и Сочон. Но он тут же оттолкнул девушку и вскочил на ноги, мотая головой, одуревшей от выпитого:

— Ох, перепил, — стеная, пробормотал он, пытаясь удержаться на ногах.

Сочон скорее убрала стол и вытерла пол.

— Поспите сначала, потом пойдете, — Сочон вытащила из соснового комода, украшенного аистами, шелковые одеяла и аккуратно расстелила. Когда она посмотрела на Кима, тот был недвижим. Несколько замешкавшись, девушка все же протянула руки, и только она притронулась к пуговицам на жилетке Кима, тот с силой оттолкнул ее:

— Я сам!

— Грубиян.

На следующее утро, когда Ким проснулся, место рядом с ним было пустым. Сочон уже встала.

«Вот так перепил!» — это была первая мысль, которая пришла ему в голову.

Не торопясь, он встал, тяжело вздыхая, оделся, натянул шляпу и покинул Сочон, даже не умывшись и не сказав ей, что уходит.

Настал день освящения кораблей, купленных аптекарем.

«Что варится, рис или каша… А если я пойду и посмотрю, что это на самом деле?» — вспоминая слова Ёнсук, рассерженно думала про себя Ханщильдэк, оставшись одна дома. У нее накопилось достаточно упреков и негодования в адрес мужа, который и на этот раз не сказал ей ни слова, покупая корабли.

Когда аптекарь Ким, не посоветовавшись, решил открыть новое дело по подводной ловле, тайно одолжив у Джон Гукджу огромную сумму и передав все свои дела Со Гиду, терпению Ханщильдэк пришел конец. Она чувствовала себя несправедливо обиженной и как никогда одинокой.

В этот день аптекарь Ким даже не вышел из своей комнаты. Так он обычно делал, когда все в доме напряженно готовились к торжественному событию. Церемонию жертвоприношения духам моря взял на себя старик Со, отец Гиду. По мнению Ханщильдэк, аптекарь не должен был так себя вести. Для проведения церемонии было заколото несколько откормленных свиней. Заправляя всем ходом дела, Гиду тщательно проверял и готовил все необходимое. Весь дом Кима был настолько занят приготовлениями церемониальной еды, в которой недопустимо было пропустить и одного блюда, что со стороны казалось — все идет кругом, и нет никакого порядка.

— Ёнок, что-то наша тетушка не идет. Не случилось ли с ней чего? — спросила Ханщильдэк у дочери.

— И правда. Она знает о приготовлениях, должна скоро подойти, — не отрываясь от работы, ответила Ёнок.

— И дяди все еще нет, — вставила Ёнсук, но никто и не собирался ее слушать. После своего последнего разговора с матерью о рыбе Ёнсук перестала навещать родительский дом. По всей видимости, Ёнсук избегала встреч с матерью.

Джон Гукджу выслал отличное рисовое вино для проведения церемонии. От свекрови Ённан прислали мясную вырезку, но ни зять, ни сама дочь не пришли в этот день. Ханщильдэк была благодарна за подарки.

— Как одиноко себя чувствуешь, когда готовишь такой большой прием… — пожаловалась мать. Хотя приготовлениями в доме занималось немало слуг, все они были чужими людьми. Разделить свое одиночество она могла лишь со своей дочерью Ёнок.

— Раньше я думала, что раз у меня столько дочерей, то будет много зятьев, которые не дадут соскучиться. А вышло все наоборот.

Ёнок посмотрела на свою постаревшую мать и сказала:

— Ёнбин уже закончила свою учебу в Сеуле, тебе будет легче вместе с ней.

— Будет ли она с нами жить-то?

Весной, после окончания колледжа, Ёнбин приезжала ненадолго к родителям в Тонён, но скоро снова вернулась в Сеул, так как поступила на работу в школу. За свой приезд Ёнбин ни словом не обмолвилась о предстоящей осенью свадьбе с Хонсопом. Он также закончил учебу, но домой не приезжал. Мать, не зная ничего о намерениях Ёнбин и не получая никаких указаний от мужа, все больше и больше беспокоилась.

— Госпожа, к вам пришли из Дэбатголя, — обратилась к ней служанка.

— Что, Ёнсук и Донхун? — по лицу Ханщильдэк пробежала дрожь.

— Нет. Бабушка, — ответила служанка.

В этот момент во двор вошла державшая большую корзину бабка из дома Ёнсук.

— Как много у вас работы! — произнесла она, ставя на землю корзину.

Ханщильдэк в смущении старалась не смотреть бабке в глаза.

— Ваша дочь очень занята, вот меня и послала. Мне приказали передать вам эти фрукты.

— Эх, бабуля, послали бы лучше девчонку Тоги, — холодно молвила Ханщильдэк. Сама не замечая того, она подражала тону старухи.

— А Тоги нет сейчас.

— А где ж она?

— Ее да-а-вно уже нет. Отпустили мы ее. Нужна ли нашему небольшому хозяйству прислуга?

«Как бы не так, наверно, причина тут есть, коли девчонку выдворили…» — подумала Ханщильдэк, не желая больше иметь дело со старухой, но все-таки сдержалась и сказала:

— Присядь-ка да отведай ттока, а потом пойдешь.

— Да нет, некогда мне. Пойду я лучше. — Хотя аппетит и давал о себе знать, старуха сделала вид, что не хочет. Что-то горделивое промелькнуло в ее отказе.

Ханщильдэк, наоборот, почувствовала себя виноватой перед старой служанкой, хотя тайно ненавидела ее, и все же стала упрашивать:

— Да что вы! Вы нам совсем не мешаете. Отведайте хоть немного.

Ханщильдэк приказала служанке Ёмун приготовить стол с угощениями. Та в свою очередь, бросив подозрительный взгляд на старуху, вышла. Ханщильдэк тоже, ссылаясь на большую занятость, прошла мимо старухи в кухню, где она хотела побыть одна. Все валилось у нее из рук.

«Пусть старая только слово скажет кому-либо о моей дочери…» — думала Ханщильдэк, отсутствующим взглядом следя за суетившимися слугами.

Старая служанка с удовольствием съела все кушанья, встала, утерев костлявыми руками рот и, ковыляя, прошла на кухню к хозяйке:

— Спасибо за угощенье. А теперь мне пора.

Ханщильдэк вздрогнула и, как испуганный кролик, вскочила с места.

— А что так? Может, еще что-нибудь?

— Нет уж, я и так много съела.

— Тогда одну минутку подожди-ка здесь. — Ханщильдэк, задумав что-то, прошла в комнату. Из комода достала купюру в пять вон и, крепко зажав ее в руке, вернулась к старухе.

— Вот возьмите, вам пригодится, — она вложила купюру в руку старухи.

— Боже ты мой! Да зачем же?

— Молчите и не смейте ничего говорить, — в глазах Ханщильдэк одновременно можно было прочесть боль и страх, ненависть и сильное замешательство.

Когда наступила ночь, к ним пришел Гиду, он все еще был одет в рабочую одежду.

— А, пришел? Закончилась церемония? — спросила Ханщильдэк.

— Закончилась, — устало ответил Гиду и прошел в комнату. Сидевшая рядом с матерью Ёнок поспешно подвинулась.

— Тяжелый выдался день. А где твой отец? — спросила Гиду Ханщильдэк.

— Он сразу домой пошел.

— Почему он к нам не зашел?

Гиду нахмурился и не ответил.

— Что случилось?

— Не могу я больше с моряками иметь дело… Какой-то тип до начала церемонии… В общем, кто-то стащил рисовые лепешки сандай[44].

— Ох! Как же так?! — лицо Ханщильдэк застыло от испуга.

Круглые лепешки из подслащенной рисовой муки для жертвоприношения духам моря назывались японским словом «сандай». В то время во всем приходилось следовать японским традициям. Особенно сильно японское влияние было в рыболовстве, где не только большая часть слов были японскими, но и все делалось на японский лад.

— Может, наших стараний было недостаточно? — спросила Ханщильдэк, обратившись к Гиду.

Ханщильдэк и Гиду обеспокоенно посмотрели друг на друга. Если бы это было не так важно, может быть, они бы так и не беспокоились. Но то, что исчезло главное церемониальное блюдо, и еще до самого жертвоприношения, было плохой приметой. Люди, занимающиеся рыбной ловлей, были очень суеверны.

— Можно ли за всем усмотреть во время церемонии? — Гиду старался не показывать, что накопилось у него на душе.

— Да не в этом вовсе дело. Нельзя же пренебрегать плохим знамением. Сколько же можно Киму оставаться равнодушным к общему делу, хоть бы вышел да посмотрел, что творится! — рассердилась Ханщильдэк.

— Разве можно изменить хозяйский характер?

— Но как он мог пренебречь приношением богу моря? А еще собирается заработать на морской ловле!

Гиду и Ханщильдэк некоторое время удрученно сидели, не говоря друг другу ни слова.

— Ладно. Если вы отправитесь на этот раз в плавание, когда вернетесь? — первая спросила Ханщильдэк.

— На Чусок[45].

— М-м. А знаешь ли, что отец поговаривает о тебе и Ёнок? — Ханщильдэк бросила взгляд на Гиду, чтобы посмотреть, как он отреагирует.

Тот тут же опустил глаза и сказал:

— Да-да… Я поговорю с ним.

Гиду с поспешностью встал и направился в комнату аптекаря доложить, что церемония закончена. Об исчезновении лепешек сандай он умолчал.

— Ныряльщики тут решили взбунтоваться, — обратился Гиду к Киму.

Медленно прикурив сигарету, аптекарь Ким прищурился, дав знак продолжать.

— Послезавтра уже отплывать, а они заявили, что перейдут на другую работу, где больше платят.

— И что?

— Это ж понятно, намекают на то, чтобы добавили им к заработку.

К отплытию на остров Чеджудо снарядили два судна. Одно совершенно новое, другое — подержанное, но отремонтированное. Экипаж каждого судна состоял из четырех ныряльщиков; кроме них на судне были механик, повар и другие работники. Ныряльщики сильно отличались от обычных рыбаков — это были отчаянные самолюбивые мастера своего дела, с большими запросами и грубым характером. Их работа была из тех, где постоянно приходилось рисковать жизнью. Именно здесь было больше всего смертельных случаев: если человека, нырнувшего в море, схватит судорога, нет шанса остаться в живых. Каждый год на такой работе погибали десятки человек. Большей частью нырянием занимались сыновья бедных рыбаков, которые шли на эту опасную работу, чтобы прокормить свои семьи. Жажда приключений и запах денег бросали их в морскую пучину. Заработок ныряльщика был одним из самых высоких и выплачивался авансом, которого хватало всей семье на целый год. Многие из них, получив аванс, отплывали на остров Чеджудо или в Японию, где проматывали все деньги на водку и женщин.

— Ты сам реши, как быть, — аптекарь опять переложил все дела на Гиду.

Гиду отплыл к Чеджудо, свои дела в Тонёне он доверил отцу, старику Со. Два судна, новое «Намхэ» и отремонтированное «Чуниль», на достаточном расстоянии друг от друга выплыли с территории порта. Гиду плыл на судне «Чуниль»; стоя на палубе, он прислушивался к звуку мотора. На мачтах развевались флаги. Все было в порядке. Из моторного отделения выглянул механик. Его лицо и одежда были запачканы машинным маслом, но он улыбался, оголяя свои белые зубы, которые на фоне черного промасленного лица сверкали еще сильнее. Вдалеке, на судне «Намхэ» механик увидел повара Ёнсама, который с обеспокоенным видом что-то искал на палубе.

— Эй! Повар! На ужин приготовь всего-всего. Брюхо совсем пусто! — крикнул механик, который за проверкой двигателей еще на суше пропустил обед.

— Не беспокойтесь! — махая рукой в ответ, крикнул Ёнсам.

— Голоден? — оглянулся на него Гиду.

— Ага. Голоден, как волк, — поднимаясь наверх из моторного отделения, ответил механик. Он весь с головы до ног был покрыт маслом.

Гиду принес для него из своей каюты рисового хлеба бэксольги и сушеной рыбы, которые положила ему в дорогу Ханщильдэк. Механик расселся на палубе, набил рот до отказа едой и забубнил:

— Какая славная погодка сегодня!

К нему медленно подошел ныряльщик Ким и заговорил:

— А вода-то, глянь, чистая да прозрачная!

— Хм. Ныряльщики кроме дна морского ничего не знают. А что, голубое небо разве не чистое? — слегка упрекнул собеседника механик.

— Эге, да у тебя тут богатая закуска! Принести что-нибудь выпить? — Ким вынес из своей каюты бутылку водки и сел напротив механика. — Гиду, не хочешь с нами?

Гиду кивнул головой:

— Да, только один стакан, но не подливай много механику.

— Ха! Не бойся.

Гиду отошел к борту корабля и стал наблюдать за убегающими от корабля волнами.

— Как бы мне хотелось сейчас подцепить большую рыбу и сделать из нее сашими, — мечтательно проговорил механик, опрокидывая в рот стакан водки и с аппетитом пережевывая сушеную рыбу.

— Что за жалобы я слышу! Да ты сегодня же вечером так наешься этой рыбы, что она у тебя из ушей полезет!

Обычно ныряльщики доставали с морского дна абалонов[46] и других моллюсков, а если попадалась большая рыба, били ее гарпуном.

— На Чеджудо рыба вкусная.

— Да, так говорят, — согласился с механиком Ким.

— У нас в Тонёне абалоны большие, а вкуса никакого, не идут ни в какое сравнение с абалонами Чеджудо.

— Хочешь, расскажу историю, как один такой абалон проглотил человека? — сказал Ким, да так вытянул шею, что на ней стали видны красные вены.

— Я мог бы поверить, что осьминог съел человека, но чтобы абалон! Впервые слышу.

Гиду, покуривая, стоял в стороне и по-прежнему не говорил ни слова.

Суда шли полным ходом. С палубы «Намхэ» им радостно помахал рукой повар Ёнсам. Он был счастлив. Все для него складывалось как никогда лучше: и то, что удалось уплыть далеко-далеко, и то, что смог хорошо заработать. Лучи весеннего солнца щедро согревали палубу.

— А история эта про дочь рыбака с острова Чеджудо. Говорят, что она была неописуемая красавица, — снова заговорил Ким, — ныряльщица была отличная и денег много зарабатывала. Она еще была помолвлена и приданое с избытком приготовила…

— Хо-хо. Вот повезло же! Это я про жениха говорю. Как бы я хотел с такой девкой повстречаться! Только бы отдыхал да ел.

— Эй, не перебивай! Она частенько ныряла в одном месте, известном только ей, о котором даже никто из ее друзей не знал. Когда кто-то вздумывал следовать за ней, она, как привидение, исчезала и шла одна. И всегда приносила гораздо больше абалонов и ракушек, чем обычные ныряльщицы. Много она на этом заработала. Но вот однажды она, как обычно, нырнула в море за ракушками и долго не выплывала. Настал обед, а ее все не было. Сколько бы ее ни звали, сколько бы ни искали, она так и не выплыла.

— Умерла?

— Умерла. Канула навсегда. Родители разыскивали ее тело повсюду — ни единого следа. Решили даже позвать шамана. И все без толку, сколько бы ни старались, тело не всплывало.

— Как же оно может всплыть, если ее заглотила, например, огромная раковина?

— Да что ты все прямо! Дослушай до конца-то! Когда-то своему жениху та девица наказывала, чтоб не ходил он в то место, где она промышляла. Но разве он мог не пойти туда после ее смерти? И вот оказалось, что там, на дне моря лежала огромная раковина. Она лежала там тысячу лет, и пищей ей были другие ракушки, — ныряльщик Ким, словно разыгрывая спектакль, разводил руками, то повышал, то понижал голос. — Но знаете ли вы, что на том месте жених нашел прядь волос своей невесты, запутавшуюся в скале.

— Вот тело девицы и не всплывало, потому что было внутри этой огромной раковины.

— Да нет же. Оказалось, что жених не смог отличить скалу от той самой раковины, которая и засосала молодую ныряльщицу. Остались от нее лишь волосы.

— Да ну! Врешь ты все. Может ли ракушка быть такой большой?!

— А почему бы и нет?

— То есть такой большой, что смогла бы заглотить человека целиком?

— А что? Если она такая большая, как скала, что ей стоит засосать человека?

— А ты видел?

— Хоть и не видел, но это чистая правда.

— А жениха эта ракушка не съела?

— Да нет, он испугался и удрал.

— И тебе надо быть поосторожней. Тебя дома ждут жена и дети, зачем тебе становиться кормом какой-то ракушки.

— Это судьба. И судьбой предначертано: если тебе суждено умереть в глубокой старости, ты уже не утонешь.

— Э-эх! — механик встал и, подняв руки вверх, потянулся: — И когда только я смогу заработать столько, чтоб хватило на жизнь на земле?!

— А мне скучно жить на суше.

— Вот твоя судьба и распорядится так, чтоб ты стал кормом для рыб, — механик не спеша прошел в машинное отделение на свое рабочее место.

— Гиду! — позвал ныряльщик Ким.

Гиду не ответил.

Тогда Ким, с раскрасневшимся от водки лицом, подошел к одиноко стоявшему Гиду:

— Пользуешься случаем, чтобы пополнить кошелек?

— А что?

— Как что? Ты разве не женишься?

— Жениться, говоришь?.. — Гиду горько усмехнулся.

— Говорят, что ты с дочерью аптекаря Кима решил породниться.

— Кто такие слухи распускает?

— Ваш дорогой отец.

Гиду нахмурился и отвернулся. Что бы ни пытался говорить ему после этого ныряльщик Ким, Гиду оставался мрачным и через некоторое время решил оставить Гиду одного.

— Эх! Может, в карты сыграть? — Ким потрогал лежащий перед каютой резиновый костюм ныряльщика и вошел в каюту.

Берега совсем исчезли из вида. Солнце село. Корабли «Чуниль» и «Намхэ» шли полным ходом. Гиду размышлял над словами своего отца, что на свете для него не найдется лучшей пары, чем Ёнок. Но он никак не мог заставить себя забыть Ённан.

В тот же вечер, когда корабли ушли в плавание, к аптекарю Киму пожаловал старик Джунгу. Всем своим видом он говорил, что пришел он отнюдь не с лучшими новостями.

— О, здравствуйте! — Ханщильдэк радушно поприветствовала его и поспешила выйти навстречу.

— Аптекарь дома?

— Да, в своей комнате.

— Опять вас опозорили?

— Что? Какой еще позор? Не заболели вы? Да говорите же!

— Нет, — слова Джунгу падали, как тяжелые камни. Он вошел в комнату аптекаря.

— А, Джунгу? Входи, — аптекарь торопливо пошел к нему навстречу.

Джунгу, входя в комнату, сразу же спросил:

— Что, корабли отплыли?

— Да.

— Пришлось же вам похлопотать.

— Гиду все сам сделал, я‑то что…

— Да уж, такой молодой, а уже в люди выбился.

— Все дела хочу ему передать.

Джунгу, задумавшись, провел руками по своим ногам.

— Тут приключилось одно крайне неприятное происшествие… Хорошо, что корабли уже отплыли.

— Что за неприятное происшествие?

— Наш дом сейчас обыскивается жандармами. Всех на уши поставили…

— За что?!

— Говорят, что Тэюн, щенок, арестован в Японии.

— Тэюн? — удивился аптекарь.

— Причину не называют, не знаю, что и подумать.

— Понятно. Арест молодежи происходит обычно по идейным соображениям.

— Не может быть, чтобы он совершил что-либо против закона! Но я так беспокоюсь за него.

Оба отца посмотрели друг на друга в мрачном молчании.

— Написали ли вы об этом Джонюну?

— Телеграмму отправил. Как только он ко мне приедет, вместе с ним поедем в Японию.

— Да, так будет лучше.

— Кто может спокойно жить в таком беспорядочном мире? Раз у нас нет своей страны, скажут нам умереть — мы и умрем. Что за мир? Если уж у стариков сердце разрывается, то что говорить о молодых, у которых кровь кипит? — Хотя у старика и болело за сына сердце, он все же защищал его.

— И дерево со временем ломается. Могут ли японцы вечно безнаказанно упиваться своей властью и пить нашу кровь?

— Да когда ж это прекратится? Только не при нашей с тобой жизни, — старик Джунгу закачал из стороны в сторону своей обритой головой с длинной бородой. Наступило глубокое молчание.

— Вам принести чего-нибудь? — со двора послышался голос служанки Ёмун.

Старики продолжали сидеть в полном молчании. Они и не заметили, как комната озарилась красноватым светом заката.

— Принести вам угощение? — служанка осторожно приоткрыла дверь и заглянула в комнату.

— Что? Ах, да. Конечно, — ответил аптекарь, очнувшись от оцепенения.

— Тэюн, щенок… такой горячий, ему сполна за это придется ответить, — не переставая думать о сыне, не сдержался старик.

Аптекарь тоже был погружен в те же беспокойные думы.

— Лишь бы его не искалечили…

— Конечно же, нет.

— Боюсь, что наказание на этот раз будет еще суровее, после студенческой забастовки в прошлом году.

— Да нет же, тебе говорю!

— Счастливы те, у кого нет детей. Дети приносят столько страданий своим родителям! Нам еще придется хлебнуть немало горя, прежде чем сойти в могилу. Вон моя жена, лежит с обвязанной головой в постели… — возраст сказывался и на старике Джунгу. Никто не заметил, как в его привычку вошло почесывание своих ног из-за курения.

Служанка внесла стол. Мужчины без особого удовольствия выпили по стопке водки.

— А что Ёнбин, в Сеуле учителем работает?

— Да.

— Ей же замуж этой осенью, зачем же она устроилась на работу?

— Она сама знает, что ей делать.

— Ей все нипочем, где бы она ни находилась, — сказал Джунгу, прицокивая. По-видимому, он все никак не мог согласиться с решением поженить Ёнбин с сыном Джон Гукджу, Хонсопом.

— Джон Гукджу как-то приходил назначить другую дату.

— Уже все было решено, что еще за новости?

— Да он не про Ёнбин, а про Джонюна.

— Что? Мой сын Джонюн?

— Да.

— Нет уж! Сколько бы этот тип, Джон Гукджу, ни старался, я ни за что не позволю моему сыну сродниться с его семьей! — угрожающе воскликнул Джунгу.

Аптекарь только тихо улыбнулся. Если бы на месте Джунгу был другой человек, тот бы с большой благодарностью принял бы предложение от тонёновского миллионера, но только не старик Джунгу:

— Что произошло, уже не воротить. И мне вовсе не нравится эта идея — выдать Ёнбин замуж за Хонсопа. Богат ли, беден ли человек, он прежде всего должен быть честен. Говорят же, что яблоко от яблони недалеко падает. Где вы видели, чтобы дети не походили на своих родителей?

— А назови мне детей, которые бы совершенно походили на своих родителей, — вставил аптекарь.

— М-м. Ну да. Будь то судьба или решение суда, их не изменишь… Если родители добры, то и дети не предадутся беспутству, — Джунгу намекнул на Ённан, но заметив реакцию аптекаря, поскорее поднял в руке стопку с водкой и сменил тему: — Какой сегодня ветер! — и прислушался.

Снаружи шумели деревья.

— Не такой сильный. Не разыгрался бы шторм.

— Да, ничего особенного не должно случиться. Наверно, корабли уже достигли Чеджудо.

— Наверно.

Проводив гостя, аптекарь позвал жену.

— Звали? — с обеспокоенным видом вошла в комнату Ханщильдэк. Ей уже были известны слухи, что муж ночевал в доме кисэн Сочон. Она думала, что муж ее позвал посоветоваться насчет того, чтобы взять Сочон в их дом сожительницей.

— Надо бы сходить к Джунгу… — пытаясь отвести от себя испытующий взгляд жены, как можно скорее произнес Ким.

— Но он же только что здесь был.

— Ну и что, что был. Тебе надо пойти к нему.

— Мне?

Аптекарь призадумался. Затем он вынул из сейфа, стоящего около его рабочего стола, десять купюр по десять вон, пересчитал и положил их в конверт.

— Передай ему это…

— Что-то случилось? — видя мрачное выражение лица мужа, осторожно спросила Ханщильдэк.

— Кажется, арестовали Тэюна в Японии.

— Боже мой! Тэюна арестовали? — Ханщильдэк была просто поражена. Она очень хорошо помнила арест Ёнбин и тут не могла не представить себе ужасные последствия, — э-это правда? — заикаясь от волнения, выдавила она.

— Я только что об этом узнал от Джунгу. Он сказал, что Джонюн приготовит необходимую сумму и поедет в Японию. Но кто знает, может, понадобится еще больше денег, — сказал Ким и протянул жене конверт.

— Да за что же им все это? — не успокаиваясь, причитала Ханщильдэк.

— Жена Джунгу слегла из-за этого. Пойди к ней и успокой.

— Ай-гу! Что творится на свете…

— Да иди же скорее! — раздраженно нахмурился аптекарь. Провожая взглядом еле стоявшую на ногах от услышанного жену, он закурил сигарету.

После встречи с Сочон ему было неловко в присутствии жены. Знала она или нет про ночь с Сочон, эта неуверенность еще больше угнетала его. Своей жене, которая уже как-то предлагала ему взять вторую жену, чтобы родить сына, он не хотел говорить, что он вовсе не испытывает неудобств от того, что у него нет сына. К тому же, у него не было ни малейшего желания брать Сочон в сожительницы и жить с ней всю жизнь под одной крышей.

Спустя неделю после отплытия кораблей на Чеджудо пришла неожиданная телеграмма из Японии. В ней сообщалось, что по причине сильного шторма судно «Чуниль» было прибито к Японии, а о судне «Намхэ» нет никаких известий.

— О-ох… — вырвалось из груди аптекаря, когда он прочел телеграмму. Он и представить себе не мог такого несчастья. Это была катастрофа и конец всех его планов. В день отплытия кораблей дул небольшой ветер, который не мог стать помехой в плавании.

Через два дня после телеграммы пришло подробное письмо от Гиду:

«Спешу сообщить вам о сложившейся на кораблях ситуации. На данный момент мне неизвестно точное местонахождение судна «Намхэ» из-за чего я испытываю сильнейшее волнение. Оба судна благополучно следовали по назначенному курсу до вечера первого дня, но вдруг, неизвестно по какой причине, в «Намхэ» стала проникать вода, и морякам пришлось хорошо потрудиться, чтобы устранить неполадки. Оставалось совсем небольшое расстояние до земли, и мы продолжали путь. Но тут отказали двигатели нашего «Чуниля», и он остановился в открытом море. Как назло, поднялся еще ураганный ветер. Оставшийся без управления корабль оказался абсолютно беспомощным перед морской стихией. Постепенно мы потеряли из виду «Намхэ» и нас унесло в открытое море. На четвертый день «Чуниль» наткнулся на японское торговое судно, которое отбуксировало нас до Нагасаки. В данное время «Чуниль» находится на ремонте в Японии. Прекрасно понимая, что это непредвиденное бедствие принесет вам много беспокойства, я очень сожалею о том, что мне приходится сообщать вам такое печальное известие. По приезде мне будет стыдно даже взглянуть вам в глаза…»

Аптекарь отложил письмо, так как не мог дальше читать. О судне «Намхэ» не было никаких известий, что могло означать только самое худшее. Вся семья не находила себе места. Хотя Ким и приказал всем домашним никому ничего не говорить до приезда Гиду, в дом аптекаря стали стекаться родственники и близкие моряков с пропавших кораблей, и дом превратился в поле битвы.

— Ай-го! Что нам теперь делать?! Пропали мы, пропали! — вопила старуха с растрепанными седыми волосами; упав на землю, она била ее кулаками.

Молодая женщина с младенцем за спиной со слезами на глазах беспокойно ходила по двору из стороны в сторону. Одни дети кричали, другие испуганно плакали.

— Прошу вас, успокойтесь! Мы все узнаем, когда они вернутся. — Ким вышел во двор и попытался успокоить присутствующих, но чем больше он это делал, тем больше чувствовал свое бессилие в этой ситуации.

Вернулся сильно осунувшийся и почерневший от горя Гиду. С судна «Намхэ» все еще не было никаких известий.

— Бедный, что тебе пришлось пережить?! — с сочувствием встретила исхудавшего Гиду Ханщильдэк. Как только их глаза встретились, оба вспомнили исчезнувшие с церемонии рисовые лепешки сандай, и без слов поняли друг друга.

Гиду вошел в комнату аптекаря. Ким поднял на него глаза и увидел, насколько безнадежным был его взгляд. Гиду опустил голову.

— Не смею поднять лица моего… Прошу прощения… Я очень сожалею… — низко кланяясь аптекарю и запинаясь, произнес он.

— Случившееся не воротишь назад. Надо позаботиться о будущем, — расстроенным голосом ответил Ким.

— Вроде и большого ветра-то не было… Я, было, приказал команде «Намхэ» пересесть на наш корабль, но словно какой-то злой дух подстроил все эти несчастья.

— Да уж… Корабли могли и пропасть, а вот люди…

Наступило молчание.

— Может, «Намхэ» унесло еще куда дальше? — Гиду горячо верил, что экипаж «Намхэ» остался в живых, и не переставал надеяться.

— Нам остается только ждать…

Аптекарь и Гиду виновато посмотрели друг на друга, но ни один не смог предложить выхода из ситуации. Оставалось только полагаться на случай.

Вдруг со двора послышался шум. Семьи пропавших без вести моряков, узнав, что вернулся Гиду, снова нахлынули в дом Кима.

Гиду вышел из комнаты — запавшие щеки, красные от бессонницы глаза, медленная усталая походка. Завидев его, толпа затихла. Но многочисленные глаза всех были с надеждой устремлены на него. Гиду провел ладонью по лбу. Ёнок и мать замерли в ожидании, словно нахохлившиеся от дождя цыплята.

— Ты же живой! — разорвала тишину старуха с седыми волосами. — А где мой сын Мансу? — Она снова упала на землю и стала колотить ее кулаком.

Гиду молчал.

— Верни моего сына! Ты вернулся, а мой Мансу?! Где мой Мансу?! На что он оставил старую мать? Ай-гу-у… бедный мой Мансу!

Плач старухи растрогал других пришедших с ней, и двор наполнился рыданиями.

— Ай-го, ай-го… Дитя мое! Бедное, несчастное дитя мое! Все спят в теплой комнате, а тебе лежать тысячи лет на дне морском в зимние ветреные ночи. Никто не может утешить меня! На кого ты меня остави-и-ил?!

Старуха залилась горьким плачем. У молодой потной женщины за спиной закапризничал ребенок, он был голоден. Она взяла его на руки и дала ему грудь. Младенец жадно схватил грудь, но тут же громко заплакал — молока в груди не было. Женщина низко склонилась над ним, из глаз ее катились крупные слезы:

— И зачем ты появился на свет?

Гиду стоял без движения и сокрушенно молчал. Ёнок со служанкой принесли с кухни кашу из молотого семени кунжута и принялись раздавать ее плачущим. Старуха, не обращая никакого внимания на Ёнок и ее уговоры, отказалась принять кашу и продолжала вопить на весь двор.

Гиду не отрывал взгляда от матери Ёнсама, которая как-то приходила в порт навестить сына. Она курила в тот момент, когда служанка предложила ей кашу. Женщина одной рукой без замедления приняла тарелку, а другой потушила сигарету и взяла ложку. Ёнсам был ее приемным сыном. Она приехала из Ёсу и уже несколько дней оставалась в доме аптекаря.

«Бедный Ёнсам», — подумал Гиду и почувствовал, как сжалось от сострадания его сердце. Перед ним всплыло рябое лицо молодого парня Ёнсама, который больше любил работать на корабле в море, чем на острове, а в будущем мечтал стать капитаном.

— Ну хватит, хватит. Разве этим можно помочь? — Никто и не заметил, как во двор вошел старик Со и начал уговаривать всех замолчать. — Разве может человек распоряжаться своей судьбой, чтобы остаться в живых? Не видите, что ли, что дом Кима скоро разорится, как и многие из вас? Зачем вы приходите сюда каждый день, подливаете только масла в огонь своими причитаниями?

До возвращения Гиду домой старик Со уже побывал в такой передряге.

— А тебе-то что, жалкий старикашка? У тебя-то сын живым вернулся! Тебе-то хорошо. Хорошо же, а? — Старуха вскочила с земли и грудью стала напирать на отца Гиду, тряся перед его носом кулаком. Старик отступил.

— Какая мне разница, что будет с этим домом, будет он богат или разорен? Я сына своего потеряла! Сына моего единственного потеряла… а-а! — завыла старуха, снова упав на землю и скребя ее руками.

— Бабуля, еще ничего не известно. Кто знает, может, их прибило к какому-нибудь острову. Не надо так, давайте будем надеяться. — Гиду стал поглаживать ее по плечам, но тут надежда покинула и его, и нахлынуло отчаяние.

Солнце село, и над островом Гонджи стали сгущаться огромные багровые тучи. Над морем, расправив окрашенные в алый цвет крылья, в поисках пищи кружили чайки. Они кружили над морем и плакали, как новорожденные младенцы.

Подложив под грудь подушку, Тэюн читал книгу. Джонюн сидел, опершись о стену, и подстригал себе ногти. Его гладко выбритое лицо абсолютно ничего не выражало. Оба брата были в очках.

Их мать, старушка Юн Джоним, сидела рядом и что-то зашивала, затем она убрала нитки с иголками и произнесла, как будто сама себе:

— Этот год для наших семей выдался таким неудачным. Сколько пришлось выстрадать Ханщильдэк. Аптекарь совсем отошел от жизни… — сказав это, она прошла на кухню приготовить ужин.

Тэюн провел в тюремном заключении целый месяц. Он был арестован за свои неосторожные высказывания о независимости Кореи от Японии. Никакого другого нарушения за ним не обнаружили. Тэюн прекрасно понимал, что произнося это в адрес японского правительства, он совершил ошибку, и больше не желал ни с кем разговаривать на эту тему.

— У дяди Кима, наверное, голова раскалывается от всего произошедшего, — продолжая подстригать ногти, произнес Джонюн. В этот момент из окна по его широкому лбу скользнул луч света.

— Он так богат, думаю, это не повредит ему… — закрыв книгу и потянувшись за сигаретами, произнес Тэюн. Он был очень бледен, но вовсе не казался упавшим духом.

— Мало того, что без вести пропало одно судно, так родственники погибших день и ночь приходят в дом аптекаря и, как пчелы, только и метят, чтоб укусить, требуют компенсации. Столько проблем! — посочувствовал Джонюн.

— Ничего не поделаешь. Им тоже надо как-то жить, — в том же духе продолжал Тэюн.

Джонюн поднял голову и посмотрел на Тэюна:

— Но-но! Ты это поосторожней со словами-то! И миллионеру не выплатить такую сумму!

— Значит, по-твоему, даже если семьи погибших будут обречены на голодную смерть, в это дело и носа совать не следует? — критично заметил Тэюн.

— Выживут. Если бы владельцы кораблей всегда отвечали за погибших, то они бы давно уже разорились, — Джонюн снова принялся подстригать ногти.

— С каких это пор ты встал на сторону буржуа?

— С рождения. Результаты труда каждого человека принадлежат только ему самому. Каждый несет ответственность только сам за себя. Но, к сожалению, в настоящее время я без гроша за душой.

— Ну да, ты хотел сказать, что в ближайшее время ты примешь меры, — выпуская клубы дыма через нос, сыпал упреками Тэюн.

— Вот именно. Я сделаю все возможное, чтобы жить хорошо. Я еще покажу пример всем беднякам, — еле заметная улыбка появилась на лице Джонюна. В этот момент трудно было понять, шутил он или нет.

— Напыщенный эгоист! Ты не был таким раньше, — потушив сигарету, Тэюн вытянулся на полу во весь рост.

— Я не такой идеалист и реформатор, как ты. Другими словами, я не бросаю слов на ветер и не лицемерю, как ты. Хотя ты и настаиваешь на какой-то идеологии, на самом деле ты очень непоследователен и противоречишь сам себе. Твой идеал — это всего лишь искаженное понятие действительности и самообман. Смешно даже, — хладнокровно отразил пламенную речь брата Джонюн.

— Слабовольные и малодушные всегда так говорят. Ведь легче отрицать все, не имея собственного суждения. Слабакам лучше приспособиться к чему угодно, лишь бы как-то оправдать свои слабости, — не унимался Тэюн. В отличие от уравновешенного Джонюна, Тэюн был горяч и вспыльчив.

— Ты бьешь кулаками по воздуху. Ничего от этого не изменится.

— Кулаками по воздуху? Ничего подобного! Я посвятил свою молодость благу моего народа. Разве можно принимать человека за пустое место? — горячо жестикулируя, возразил Тэюн.

— Человек? Ха! Да что же это такое — человек? Человек — это продукт пустоты. И конец его — пустота, — заявил Джонюн.

— Как твои слова похожи на речь Будды! И это все? Только что ты утверждал, что плоды трудов человека принадлежат ему самому, и говорил, что сделаешь все ради красивой жизни. И что, все это — ради пустоты? В конце-то концов, что ты имел в виду?

— Мне вовсе не интересно спорить с тобой. Единственное хочу тебе сказать: ты слишком возомнил о себе. Советую тебе лучше оставить свои возвышенные идеи и подвиги ради идеологии героям, о которых ты все время говоришь. Ты заболел какой-то навязчивой идеей, осуществление которой не в твоих силах. Все твои усилия — не поступательный прогресс, а стремительный регресс. Доказательством тому было твое заключение. Объясни мне, что же тебе все-таки было надо? Смог ли ты помочь хоть кому-нибудь своей болтовней? Принесла ли она хоть малейшую пользу независимости нашей страны? Ну, побили тебя, ну, устроил ты нам всем переполох, а дальше что? Японские оккупанты даже и усом не повели, — поучал Джонюн, продолжая звонко подстригать ногти.

— Кто будет предполагать, что из семени вырастет не то, что было посеяно? Все знают точно, что вырастет именно то, что посеяли. Но в действительности не всегда так бывает. Если ты сеешь неизвестно что, то и ожидать следует непонятно чего.

— Ты привел неплохой пример про семена. Вот и будь верен какому-то определенному делу, а не тому, на что лишь напрасно растрачиваешь силы.

Тэюн, задыхаясь от возмущения, вскочил со своего места:

— У тебя нет ни страсти, ни капли амбиций! Копия — Хонсоп!

— Хонсоп? А, ну да. Тот самый, дружок Ёнбин?

Этого Тэюн не смог вынести, он взорвался:

— Ты же у нас ученый! Вовсе не из числа пустословов, как я. Так почему же ты не знаешь, что истина рождается из гипотезы? — Тэюн хотел сказать, что истина открывается в процессе сомнения, но вместо этого произнес «гипотеза». — Я не собираюсь бесконечно докапываться до истины, а хочу лично внести свой вклад в преобразование действительности, уже сейчас, во благо нашего многострадального народа. Для самого себя. Разве это не свобода?

— Возможно ли это без длительного поиска и изучения проблемы? Как можно достичь цели, даже не начав своего пути?

— Я согласен с твоими возражениями, не все обязательно должны быть мудрецами и философами, но все как один обязаны быть истинными патриотами своей страны!

— Не говорил ли я тебе, что ты стоишь на грани величия? Не много ли ты возомнил о себе? — не без иронии сдерживал запальчивую речь Тэюна старший брат.

— Ты нарочно недооцениваешь и принижаешь то, что я делаю, чтобы нейтрализовать мою волю. Но все равно меня никто не остановит. Я буду продолжать борьбу и, следовательно, буду сталкиваться с препятствиями. Если бы все люди жили такой бездейственной жизнью, как ты, все бы давно уже умерли. Не было бы истории.

— А чем тебе это не нравится? История — это всего лишь записи, пахнущие плесенью. Где бы и в каких бы условиях ни жил человек, он всегда будет заботиться о своем выживании.

— Ты так говоришь, как будто тебя ничто не касается, как будто тебе безразлична судьба твоей страны и твоего народа. Так говорят трусы. Я с тобой согласен, что история в один прекрасный день закончится, но когда-нибудь она возобновится снова. Точно так же, как люди: одни умирают, другие рождаются…

— То, что повторяется, ничего не стоит.

— Не повтор, а эволюция! — настаивал Тэюн.

— Это ты про общественный порядок? — Джонюн цинично усмехнулся ему в ответ. — Общественный порядок — это вещь непостоянная. Мы не можем контролировать природные процессы. Человек живет один и умирает один. Эта его индивидуальность иногда противостоит природе, иногда разбивается об нее. Все эти социальные реформы нужны вовсе не для истории и коллектива, а для индивидуума и его личной жизни.

— Как бы не так! Корею поглотила не какая-то определенная личность, а целая японская империя! — закричал что есть силы Тэюн.

— Ты мне хочешь навязать любовь к родине? — холодно посмотрел на своего младшего брата Джонюн. — Сильный поглощает слабого — это закон природы и одновременно закон общества. В этом мире такого размытого понятия, как патриотизм, больше нет. Это всего лишь романтизм и неосознанное лицемерие.

— Брат, да ты предатель! Предатель, оправдывающий японскую оккупацию! — давая волю своим чувствам, прокричал Тэюн.

— Ты хорошо сказал, но это не совсем так. Народная воля еще никогда не побеждала. Побеждала только сила. Неужели ты думаешь, что у картагорцев и ганнибалов не хватило патриотизма, поэтому они погибли? Неужели ты думаешь, что Британская империя создала свои колонии ради торжества справедливости? В любой ситуации люди сражаются не во имя какой бы то ни было идеи или патриотизма, а ради своей банальной жажды наживы и обогащения. Патриотизм и история нужны им для того, чтобы сделать себя героями в этой истории. Об одном я прошу тебя — никогда не ешь риса после того, как попьешь чая. Будь последователен и думай головой, а не сердцем. Не хочу больше вытаскивать тебя из подобных переделок. Будь осторожен.

Тэюн, окончательно раздраженный от словесных баталий с братом, сорвался с места и стремительно вышел из комнаты.

— Великий космополит… — глядя в потолок, все также хладнокровно проворчал Джонюн.

Направляясь в Ёсу, корабль достиг конца мола, издал свой прощальный гудок и покинул пределы гавани. Но как только он вышел в Корейский залив, мощные волны стали биться о борт. У самого устья реки Намдонган волнение было еще сильнее. Пассажиры разошлись по каютам. Маленькие дети начали плакать, некоторых женщин начало тошнить. Хотя стояла ясная погода, из-за ветра море было неспокойно. Словно изумрудные бусинки, морские брызги, сверкая, разлетались в разные стороны и пропадали в морской пучине. Облокотясь о перила, Ёнбин стояла на палубе и наблюдала, как корабль уверенным ходом рассекал высокие волны. Бледное лицо и трепещущие на ветру волосы еще больше подчеркивали ее волнение и беспокойство.

Ёнбин приезжала в родительский дом каждое лето и зиму, но в этот раз она уезжала с тяжелым сердцем. Казалось, ей, бывшей студентке, следовало ощутить сладость свободы от прежнего школьного контроля и насладиться самостоятельностью в обществе, но ее сердце, как камень, давила печаль. На это было много причин: пропажа в открытом море судна «Намхэ», финансовый крах семьи, слухи, что отец нашел себе сожительницу, постоянные походы Ённан домой с узелком, а также арест Тэюна в Японии — все это не могло не ввергать Ёнбин в уныние. Но не только это тревожило Ёнбин, ей не давали покоя и отношения с Хонсопом. В прошлом году на летних каникулах он оставался в Сеуле один, и когда Ёнбин вернулась из Тонёна, обратила внимание на его странное поведение. Хонсоп делал все возможное, чтобы избежать встречи с ней. Если раньше он, совершив какую-либо оплошность, добродушно пытался вымолить у Ёнбин прощения, то теперь, к её недоумению, он явно боялся ее и избегал встречи с ней. И когда она предложила ему вместе поехать в Тонён, он засмущался и предложил ей ехать одной.

— Ты что-то скрываешь от меня? — спросила Ёнбин, заглядывая ему прямо в глаза, пытаясь хоть что-то понять по лицу Хонсопа.

— Скрываю? — Сначала Хонсоп наигранно рассмеялся, но затем быстро отвел глаза, не выдержав испытующего взгляда Ёнбин. Она не ожидала такого ответа. Это было что-то новое. Раньше он ничего не скрывал. Она больше не стала ни о чём расспрашивать его и одна покинула Сеул.

«Видимо, родители сказали ему, что нужно делать», — подумала Ёнбин. Но как бы Хонсоп ни был слабоволен, она никак не могла поверить, что он мог так просто подчиниться влиянию родителей. Более того, мысли о Джон Гукджу, который в семейных несчастьях аптекаря искал только свою личную выгоду, вызывали у Ёнбин отвращение.

Она оторвала взгляд от ослепительно сверкающих волн и посмотрела в небесную даль. Слева от нее простиралось бесконечное море, справа — темно-зеленые сосны, пронзающие своими корнями скалистые обрывы. Но как бы она ни пыталась отвлечься, перед ее глазами снова и снова всплывал образ смеющегося, но чего-то не договаривающего Хонсопа.

«Наверное, он совершил какую-то большую ошибку», — подумала Ёнбин и горько улыбнулась. Несмотря на странное поведение Хонсопа, теплое чувство к нему не покидало ее и сейчас так же нежно ласкало душу. Долгие годы дружбы не могли прерваться в одночасье неизвестно от чего. Недосказанность в этом странном разговоре — вот что мучило ее.

Когда Ёнбин перешагнула порог дома, она почувствовала, как ее охватил непонятно откуда исходящий холод. Никто не радовался ее приезду. Даже малолетняя Ёнхэ отворачивалась от сестры, чтобы не видеть ее вопрошающих глаз.

— А мама? — обратилась она к Ёнок, с озабоченным видом принявшую ее чемодан.

— Лежит в комнате.

— Болеет?

Ёнбин уже заранее предчувствовала что-то недоброе, но она никак не ожидала встретить родных в такой мрачной, тяжелой обстановке.

— Мам, — Ёнбин присела у изголовья лежащей матери. Та всего лишь молча посмотрела на нее и даже не приподнялась. На ее лице нельзя было прочесть ни малейшей эмоции.

«Неужели… неужели удар был так силен?» — Ёнбин в полной растерянности хотела разобраться в причине состояния матери и в том, что же произошло в доме.

Хотя они и потеряли судно, это не было большим поводом для такого серьёзного беспокойства. По характеру мать была не из тех, кто быстро сдается в трудном положении. Что касается Ённан, ее проблема уже давно была решена, и все раны затянулись. Сожительница отца тоже не могла стать причиной такой глубокой печали у всех членов семьи.

«Да что же это такое, на самом-то деле?» — не могла успокоиться Ёнбин.

Она подошла к отцу, который сидел один в своей комнате, и поразилась, как он сильно сдал.

«Что здесь происходит? Что-то случилось?» — терялась в догадках Ёнбин.

Она поклонилась и позвала его:

— Отец!

— На утреннем пароходе приехала? — слабым голосом вымолвил аптекарь.

— Да.

Разговор прервался. Ёнбин подняла голову, ожидая, что отец объяснит происходящее. Но тот:

— Иди, отдохни с дороги, — это было все, что он сказал.

«Дело ясное: что-то случилось с миллионером Джон Гукджу».

Ёнбин вышла из отцовской комнаты. Во дворе тщательно умылась и вошла в свою комнату.

Мать не встала даже к ужину. Ёнбин подумала, что причина всеобщего молчания в доме — в ней самой, и решила никого не беспокоить своими расспросами, но этой же ночью ей довелось узнать всю страшную правду о произошедшем.

— Ёнсук сейчас арестована. Ее обвинила золовка. Говорят, что Ёнсук убила своего ребенка… Утопила его в пруду.

— Неужели этому можно верить? Ложь! — вскрикнула Ёнбин. Теперь она поняла, отчего все так были подавлены.

— А кто хочет этому верить? Но это так, — тяжело вздохнула Ёнок.

Все, что произошло с сестрой, было ужасно. Под предлогом того, что Донхун был слаб здоровьем, она не раз вызывала доктора из больницы к себе на дом. Постепенно между ними возникла близость, и Ёнсук забеременела. Опасаясь, что брат ее покойного мужа может выгнать ее из дому с маленьким ребенком, и что она потеряет все свое имущество, — разродившись ребенком, Ёнсук убила и утопила его в пруду за своим домом. Афера была раскрыта женой того самого доктора, которая и сообщила о содеянном брату мужа Ёнсук. Через него или нет, никто не знает точно, вскоре дело стало явным для всего селения. Ёнсук и врач были арестованы. Случившееся сильно потрясло весь Тонён. Слухи ползли, и дело обретало невероятно скандальный характер, обрастая преувеличенными подробностями и сплетнями.

— Гм… Все равно не могу поверить… Если в деле был замешан врач, почему он вовремя не позаботился? Не может быть, чтобы он решился на такую жестокость… — Что бы ни говорили Ёнбин, она никак не верила, что ее сестра убила новорожденного, утопив его в пруду.

На четвертый день Ёнбин узнала, что из Сеула приехал Хонсоп. Но он так и не заходил к ней домой. Вместо него, когда уже стемнело, в дом аптекаря пожаловал Джон Гукджу. Когда Ёнбин поздоровалась с ним, он как-то криво ухмыльнулся, глядя ей в глаза, что сильно оскорбило Ёнбин.

— Отец в своей комнате? — спросил Джон Гукджу.

— Да, — Ёнбин опередила гостя и вошла к отцу: — отец, пришел господин Джон.

— Кто? — лицо аптекаря побледнело, он тут же отложил сигарету и встал навстречу гостю.

— Что это вы всё дома и дома? — уже с добродушным выражением лица проговорил за спиной Ёнбин Джон Гукджу. — Что сидеть дома в такое время, не хотите ли вместе со мной сходить к Сочон?

Заслышав имя кисэн Сочон, Ёнбин поспешила выйти из комнаты. Но при этих словах ни один мускул на лице Кима не дрогнул. Джон Гукджу, как ни в чём не бывало, по-свойски расселся на полу, взял веер, расстегнул пуговицу рубашки и стал энергично обмахиваться веером. Он так оголил свою черную волосатую грудь, что было видно, как с его толстой багровой шеи струёй стекал пот.

— Ким, да ты особо-то не переживай. Где ты видел детей, которые все делали бы по воле родителей?

В ответ аптекарь лишь пустил струю дыма.

— Ну, да я это так, к слову. А как закончилось дело с кораблями? — спросил Джон Гукджу.

— Осталось только свернуть все дела. Разве есть еще какой-то выход?

— Хо! Пожалуй.

— Лучше продать уцелевшее судно, — сказал Ким.

— А что так?

— Говорят, что это судно не раз уже терялось в море.

— Это ты про «Чуниль»? Да, пожалуй, оно приносит несчастье, — Джон Гукджу призадумался.

— Думаю продать землю, чтобы рассчитаться с долгами, и продолжить рыбную ловлю.

При этих словах глаза Джон Гукджу засверкали:

— Этому не бывать, Ким! — сказал он, озадаченно потирая шею руками, — неужели так необходимо продавать земли? Тебе что, еще нужны деньги?

— Надо бы позаботиться о семьях пропавших без вести моряков.

— Хо-хо. Какую чушь ты несешь! Они, хоть и потерпели убытки, все равно в выигрыше: ты же им уже заплатил аванс.

— Можно ли смерть людей возместить деньгами?

— Вот еще! Ты слишком мягкотел, разве можно так разбогатеть? Тебе нужно быть жестким и решительным, если, конечно, не хочешь потерять последнее.

— Дело не только в этом. Корабли с острова Джони сильно устарели, да и сети пора уже менять.

— Одним словом, нужны деньги. Но тогда зачем тебе продавать землю? Возьми у меня! Если это тебя не устроит, можешь дать в залог свои рисовые поля. Когда появится прибыль, тогда и возвратишь долги. Но земля — это земля. Это же наследство наших предков, — говоря так, Джон Гукджу втайне надеялся прибрать к своим рукам земельные владения аптекаря.

— Тогда по рукам, — без колебаний ответил Ким.

Лицо Джон Гукджу удовлетворенно просияло.

— А я тут видел старшего сына старика Джунгу, Джонюна, — исподлобья, со смущением и презрением посмотрел на собеседника Ким.

— Хорош, очень даже хорош! Такой твердый парень! — воскликнул Джон Гукджу.

Но поскольку аптекарь не поддержал его и остался безмолвным, Джон Гукджу спросил:

— Ким, а ты не бывал еще в роли свата?

Аптекарь ухмыльнулся. Он никогда в жизни не стал бы сватом Джон Гукджу. А когда Джон Гукджу вздумал подлить масла в огонь, Киму стало неприятно.

— Есть тут кое-кто на выданье, — сказал Ким, — это правда.

— Кто же? Неужели в Тонёне? — удивленно вскрикнул Джон Гукджу: он считал, что его дочь — лучшая невеста во всем городе.

— Нет, в Тэгу. Кажется, молодые сами уже все решили, — вымолвил аптекарь, пересиливая свое отвращение к Джон Гукджу.

— Как это — «сами уже все решили»?! Ты думаешь, что старик Джунгу так просто оставит это дело? — раздраженно произнес Джон Гукджу.

— Делать нечего. Ты сам только что говорил, что дети не обязаны слушаться своих родителей.

— И дом у них на грани разорения, и младшего сына только что из тюрьмы выпустили.

— Да, молодежь всегда такая была и будет.

— Ха! Что правда — то правда. За детьми не усмотришь. Даже наш сын… — выпалил Джон Гукджу, и в какое-то мгновение по его губам пробежала коварная усмешка, — стал первым христианишкой в нашем роду и теперь заявляет, что собирается в Америку… Ну-ну, мы это еще посмотрим!

— В Америку?

— Говорят, что в Сеуле кто-то ему помогает.

— Кто?

— Пастор какой-то, кажется, — с пренебрежением ответил Джон Гукджу и презрительно усмехнулся.

Ёнбин собралась идти в церковь, но тут ее позвал отец.

— Вы меня звали?

— Угу. Виделась ли ты с Хонсопом?

— Еще нет…

— А он приехал из Сеула?

— Кажется, да.

— Он ничего тебе не говорил, что собирается в Америку?

— В Америку? — От удивления глаза Ёнбин округлились.

— Это еще не точно. Но говорят, что какой-то пастор из Сеула пообещал помочь ему. Неужели он тебе ничего не говорил?

— Ничего.

— Странно.

— Это вам отец Хонсопа сказал?

— М-м… Послушай меня, Ёнбин.

— Да, отец.

— Хонсоп — не пара тебе.

Глаза отца и дочери встретились. Погруженные в свои невеселые думы, они некоторое время сидели молча.

Ёнбин вышла из отцовской комнаты и пошла вместе с Ёнок в церковь. Служение уже началось. Сестры вошли в зал и осторожно сели на задних рядах. Но Ёнбин никак не могла совладеть с переполнявшими и мучившими ее душу мыслями. В этот момент она больше была сосредоточена на своих чувствах, чем на Боге. Когда закончилась молитва и началась проповедь, Ёнбин заметила сидящего в переднем ряду Хонсопа. Ёнбин прошлась глазами по его круглому, правильной формы, затылку. Рядом заметила девушку с длинными волосами в бледно-желтом платье. Она выглядела необычно даже для современного тогда Сеула. А рядом с ней сидела женщина средних лет с благородно приподнятыми волосами. Её внешний вид был также необычен и нов для Тонёна.

— Кто бы это мог быть? — Ёнбин даже и не подумала о том, что это какие-то знакомые Хонсопа.

Сразу после проповеди Ёнбин вышла из церкви и под сакурой во дворе стала ждать Хонсопа, но тот долго не появлялся. Ёнбин, опустив глаза, смотрела на носки своих туфель. Ёнок тоже, вслед за сестрой, опустила глаза.

И только тогда, когда двор церкви опустел, послышался чей-то высокий звонкий голос. Ёнбин подняла глаза. Из здания церкви в сопровождении Хонсопа вышли благородного вида женщина средних лет и та самая девушка в бледно-желтом платье. Подозрения Ёнбин оправдались: они пришли в церковь вместе.

— Ёнбин, кто это?

— Не знаю, — ответила Ёнбин, скрывая свое замешательство.

При виде Ёнбин Хонсоп смутился, криво улыбнулся и подошел к ней. В этот момент она поймала на себе взгляд девушки в бледно-желтом платье. Она была недурна собой. Переведя взгляд на женщину средних лет, Ёнбин удивленно вскрикнула:

— Ой! — Хотя Ёнбин и не была лично представлена этой женщине, она встречалась с ней в Сеуле в церкви «Y». Это была диаконисса Ким, жена брата пастора Ана той церкви.

— Вы были на богослужении? — Хонсоп вежливо обратился к Ёнбин. Его глаза выражали страх и смущение. Эта встреча была для него нежелательной.

Ёнбин не ответила ему и только улыбнулась.

— Разрешите представить, — начал Хонсоп и посмотрел на своих спутниц: — это диаконисса …

— Мы часто виделись в церкви. Вы слишком поздно нас представляете, — перебив его, сказала Ёнбин и первая поклонилась. Диаконисса улыбкой почтительно ответила на ее поклон. Улыбка означала, что она знает Ёнбин и хорошо к ней относится.

Хонсоп почувствовал себя весьма неловко, когда Ёнбин перебила его, и все же продолжил:

— А это племянница пастора Ана — мисс Мария Ан. Студентка музыкальной школы в Токио. — Сказав это, Хонсоп повернулся к Ёнбин: — А это госпожа Ким Ёнбин, одна из лучших верующих в церкви пастора Ана. Сейчас она преподает в школе «К» в Сеуле.

— Я часто слышала похвалы от дяди в ваш адрес, — схитрила Ёнбин. Пастор Ан никогда не рассказывал ей о том, что у него есть племянница. Единственное, что она слышала от других, — так это то, что его старший брат был очень богат.

— Господин Хонсоп много раз рассказывал мне о вашем городе, хвалил и даже называл его корейским Неаполем. Хо-хо-хо, — открыто рассмеялась Мария. — И в самом деле, море у вас такое красивое. Хорошо, что я упросила мою матушку приехать сюда на каникулы.

— Где вы остановились? Боюсь, что вам может быть не очень удобно. — Ёнбин в упор посмотрела на Марию. Хонсоп же, скрывая волнение, не раз за это время чесал свой затылок и поправлял волосы.

— В мотеле, но в мотеле такие ужасные условия. Как было бы хорошо построить виллу на берегу моря…

Подул легкий ветер, и длинные волосы Марии коснулись плеч Хонсопа.

— Я могу предложить остановиться у нас дома. Пусть и убогие условия, но дома гораздо лучше, чем в мотеле, — вежливо предложила Ёнбин.

— Нет-нет. Конечно, большое вам спасибо, но мы не можем. Господин Хонсоп тоже предложил нам остановиться у него дома… — Мария заигрывающе посмотрела на Хонсопа и рассмеялась. Хонсоп тоже было рассмеялся вместе с ней, но как только заметил на себе взгляд Ёнбин, засмущался, и улыбка застыла на его лице.

— В каком мотеле вы остановились? Я хотела бы навестить вас.

— Я… если позволите, я вас провожу туда, госпожа Ёнбин, — поспешил с ответом Хонсоп, не дав ответить Марии, и тут же обратился к ней: — Мария, ваша матушка, наверное, очень устала, пойдемте.

— Да-да. А вы обязательно заходите к нам. Хорошо?

Компания оставила Ёнбин.

«Как изменилась его речь», — сама себе удивленно сказала Ёнбин и подняла голову. И тут, откуда ни возьмись, она услышала голос Ёнок, о существовании которой она начисто забыла.

— Пойдем, — сказала Ёнбин и взяла сестру за руку.

Сестры вышли со двора церкви и пошли по переулку, где рос большой старый вяз.

«Мисс Мария. Госпожа Ёнбин», — рассуждая сама с собой, сравнивала обращения Хонсопа к себе и Марии. С ней Хонсоп был официально сдержан. Все было ясно, как белый день: отношения Хонсопа с Ёнбин перестали быть прежними. Шагая к дому, Ёнбин продолжала размышлять над поведением и словами Хонсопа.

Дорогу было видно плохо — переулок был покрыт бледной дымкой стелющегося тумана. Ёнбин могла различить в этом густом тумане только руку Ёнок, крепко прижимавшую к груди Библию.

— Она вовсе не такая уж и красавица. Ты красивее, — уже почти у самого дома проворчала Ёнок.

Ёнбин подняла к небу глаза и горько рассмеялась. Войдя в дом, тут же спросила служанку Ёмун:

— А где мама?

— В своей комнате.

Ёнбин вошла к матери. Несмотря на стоявшую жару, мать лежала, укрывшись с головой одеялом:

— Опять ты плачешь? — Ёнбин приоткрыла одеяло и посмотрела под него. Обе сестры, Ёнбин и Ёнок, молча склонились над матерью.

— Мам, не надо так, — Ёнбин наклонившись, стянула одеяло и притянув к своей груди мать, обняла её.

— Ёнбин, дорогая … — разрыдалась ей в плечо Ханщильдэк.

— Отец услышит.

— Ёнбин! Дети мои родимые, эта Ёнсук… Будь она проклята! Поломала всю вашу судьбу, как несправедливо, за что же это вам… О-хо-хо…

— Мам, ну ладно, хватит уже. Отец услышит.

— Ёнбин, — позвала сестру Ёнок. Ёнбин посмотрела на нее. — Если бы ты знала, как мне стыдно на людях! В церкви все на тебя смотрят, на улице тоже. Надоело уже.

— Надо все вынести, — произнесла Ёнбин словно вышедшим из самой глубины души низким голосом.

— Как же она могла? Она же наша сестра!

— Все страдания происходят из-за первородного греха, который живет в нас. Со всеми может такое случиться. Только некоторые стараются не грешить, вот и все, — сказав это, Ёнбин грубо, по-мужски, рассмеялась.

Глаза Ёнок наполнились ужасом.

«Надо поговорить наедине. Приходи к школьным воротам к девяти часам. Хонсоп».

Такую записку принесла девочка-служанка из дома Джон Гукджу, когда Ёнбин сидела, опершись спиной о стену на задней террасе. Прочтя записку, она подняла глаза, но девочки уже не было. Ёнбин посмотрела на свои часы. Было уже восемь тридцать. Она ясно понимала, что Хонсоп находился в трудном положении и не знал, как правильно поступить, поэтому-то и послал ей такую срочную записку. В то же время это говорило о том, что у него еще есть свободная минутка, чтобы рассчитать свое время на такую встречу. Ёнбин быстро причесалась, надела галоши и, не переодеваясь, в том же платье, что и была, вышла из дома. За воротами ей навстречу попалась служанка Ёмун.

— Откуда это ты? — спросила ее Ёнбин.

— Я? Я из Дэбатголя.

— Что ты там делала?

— Я была у вашей сестры Ёнсук.

— Да? По какому это делу?

— Матушка приказала.

— A-а. Ну и что, нашли младенца в пруду? — холодно, словно речь шла о чужих людях, спросила Ёнбин.

— Нет, говорят, что не нашли.

— Да? Тогда скорее иди и доложи матушке, — Ёнбин не спеша пошла прочь.

Она шла и думала:

«Глупая, несчастная Ёнсук, кто же так поступает со своим дитем? Да она просто с ума сошла!»

В этот момент повеял свежий вечерний ветерок. Когда садилось солнце, нагретая за день земля охлаждалась прохладным морским ветром. Ёнбин заложила обе руки себе за голову и так медленно шагала по задним переулкам. Хотя был еще ранний вечер, никто не повстречался ей на пути. Белое полосатое платье Ёнбин развевалось по ветру. Посмотрев вниз с горы, она увидела мерцающие огни порта, огни кораблей и островных маяков.

Когда она подошла к воротам школы, Хонсоп уже ждал ее, покуривая сигарету.

Сразу за воротами школы стоял многовековой вяз. Ветви его были настолько густы, что все вокруг напоминало лесную чащу.

— С каких это пор ты стал курить? — спросила Ёнбин Хонсопа, подходя к нему.

Вместо ответа он бросил выкуренную сигарету и втоптал ее в землю.

От школьных ворот шла улица, на которой находился военный штаб (ранее — резиденция губернатора). На крыше этого здания, отражая мутный свет луны, поднимался цветущий горноколосник. Смотря на эти цветы, Ёнбин подумала, почему она сейчас вела себя так безмятежно? Ведь за последнее время ей пришлось пережить столько страшных событий, которые непросто будет забыть. Не зря говорят: сердцу не прикажешь.

— Может, пройдем во двор? — первым сдвинулся с места Хонсоп. Он перешагнул через протянутую вокруг школы проволочную ограду и очутился в школьном дворе. Ёнбин последовала за ним. Они сели на каменной террасе Сэбёнгвана, казармы которого занимали некоторую часть от территории школы. Пепельный сумрак навис над террасой. Около ворот казармы, покрытые черной тенью крыш, стояли ровные ряды сакуры. Ночь была необычайно тиха. По старинной легенде, в толстом, в два обхвата, стволе сакуры была замурована девушка-служанка, поэтому люди старались, завидев еще издали, обходить это место, так как верили, что ночами здесь являлся ее дух.

— Говорят, что сегодня жандармы обследовали пруд около дома Ёнсук. Это правда? — спросил Хонсоп.

— Ты же прекрасно знаешь, что мне тяжело отвечать на этот вопрос, зачем спрашиваешь? — приглушенно ответила Ёнбин.

— Ну что ты сердишься-то?

— Тебе не о чем беспокоиться. Будешь беспокоиться о других — поседеешь. Что Ёнсук посеяла, то и пожнет.

— Ты говоришь так, словно Ёнсук вовсе не твоя родная сестра.

— А разве мы уже не стали чужими друг другу?

Хонсоп не знал, что ответить на это, и надолго замолчал.

— Ёнбин… — покашливая, заговорил он через какое-то время. — Что ты обо мне думаешь?

— Думаю, что ты слабак.

Хонсоп прикусил нижнюю губу и, словно сдерживая ухмылку, произнес:

— Я не спрашиваю о моем характере.

— А о чем же?

После некоторого молчания Хонсоп сказал:

— Я хотел спросить: действительно ли ты верила, что мы смогли бы пожениться?

— Опять ты начинаешь? Сколько еще можно об этом? — Ёнбин с трудом переборола свое раздражение. Она не хотела выносить скоропалительных решений. Запах близко стоящего Хонсопа одновременно вызывал ненависть к нему и глубокую тоску по потерянной дружбе.

— Мы же с детства были друзьями.

— Да, друзьями. Когда тебя избивали, я швыряла в подонков камнями, — Ёнбин показалось смешным, что слова вылетели еще до того, как она успела что-то припомнить. Почувствовав, что глаза стали наполняться горячими слезами, она, усмехнувшись, сузила глаза и проглотила слезы. — Мы же были как брат и сестра.

— Может, нам удастся сохранить нашу дружбу и в будущем? Это было бы лучше…

Но Ёнбин, не дослушав его, рассмеялась. Хонсоп вздрогнул.

— Ха! Ну, ты даешь! Какой ты наивный! — раскатисто смеясь, сказала Ёнбин. — Ты думаешь, что этим ты замолишь свою вину? Какая глупость! Ты обманываешь самого себя!

Снова тяжелое молчание нависло над ними, но Хонсоп, казалось, все еще вслушивался в насмешливые слова Ёнбин.

— Хонсоп, зачем ты лукавишь и не хочешь сказать всё как есть? Ведь факт налицо. Мне смешно от того, что я пришла сюда, чтобы убедиться в том, что и так уже ясно.

Хонсоп молчал. Ёнбин продолжала:

— Да, наши отношения были чисты, как между братом и сестрой, и тебя никто не обязывал жениться на мне, так как это решение было ничем не подкреплено… Та девушка, с которой ты был днем… ты женишься на ней? Это поможет тебе поехать в Америку? Ее отец поможет вам в этом? — засыпала его вопросами Ёнбин.

— К‑кто тебе сказал про Америку?

— Твой отец… Я знаю, что было бы хорошо расстаться друзьями, но я все же буду ненавидеть тебя, хотя и недолго. Неужели ты не понимаешь, что потерять друга означает потерять частицу самого себя? А потерять друга детства — это означает изменить свою судьбу.

Ёнбин встала. Ее руки бессильно повисли. Какое-то время она оставалась неподвижна. Но вдруг Хонсопу показалось, что полоски платья Ёнбин устремились к нему по земле, и он, не отдавая себе отчета, очутился перед ней на коленях:

— Ёнбин, ты меня не понимаешь! — Хонсоп умоляюще схватился за подол ее платья.

— Не понимаю?! — отступая, Ёнбин отдернула его руку и сверху посмотрела в жалобно обращенные к ней глаза Хонсопа.

— Я… я прошлой зимой, на каникулах, совершил большую ошибку. Мария просто преследовала меня. Она так молода, что я не смог … — Хонсоп опустил голову.

Ёнбин не ответила, отвернулась и начала спускаться по ступеням, постепенно удаляясь с того места. Ярко освещенное лунным светом лицо Ёнбин было залито слезами, но она, стараясь скрыть нахлынувшие на нее чувства, не закрывала лица руками.

Хонсоп не догонял ее.

Как только Ёнбин перешагнула через проволочную ограду школы, плач вырвался из ее груди. Это был ее первый в жизни плач. В отчаянии она даже не заметила, как порвала о проволоку подол платья.

Ёнбин проследовала узкой тропинкой к дому пастора. Подойдя к дому, Ёнбин позвала:

— Мисс Кейт!

Ёнбин постучала в дверь, ей открыла Кейт.

— Мисс Кейт! — Ёнбин бросилась к ней на грудь.

— Ёнбин, успокойся, посиди-ка вот здесь, — Кейт подвела девушку к стулу и усадила.

Ёнбин села, закрыла руками лицо и разрыдалась. Кейт тихо стояла рядом, положив на плечо Ёнбин руку, и ждала. Ёнбин вытерла слезы:

— Не помню, чтобы я когда-нибудь так плакала, — вымолвила Ёнбин, удивляясь сама себе. Голос ее уже был ровнее и спокойнее.

— Когда хочется плакать, надо плакать.

— Помню, как однажды я плакала в детстве. Когда мальчишки разбили в кровь нос Хонсопу… как я тогда плакала. И сегодня тоже… Мисс Кейт.

— Да?

— Вы же знали обо всем? — Ёнбин посмотрела на Кейт, которая молча стояла, отвернувшись от нее, — вы же знали Марию, ту самую Марию, что… — голос Ёнбин задрожал.

— Ты забудешь.

— Конечно, я обязательно забуду… забуду.

— Бедная Ёнбин! — Кейт утешающе поцеловала Ёнбин в голову.

— Но ты должна знать, что Бог не покинул тебя.

Ёнбин, не реагируя на ее слова, застыв, смотрела в окно. Казалось, что она совсем ни о чем не думала.

— Ты здоровая, умная девушка, ты сможешь выстоять в любой трудной ситуации.

— Не уверена. Не хочу больше ничему верить.

— Не говори так. Жизнь точно такая же, как и четыре времени года. Разве бывает год без весны? Осенью опадают листья, зимой нам приходится мерзнуть, но может ли не прийти весна? Нельзя терять надежду.

— Кейт, вы думаете, что я потеряла надежду, потому что провинилась в чем-то? Нет! Кое-кто уничтожил в моей душе всякую надежду.

— Ёнбин, ты сейчас в отчаянии, но помни: не все потеряно.

— Мне больше ничего не остается, как только отчаиваться.

— А вот подожди, подожди. После зимы приходит прекрасная весенняя пора. Подумай о поре, когда у деревьев вырастает еще больше веток, которые порадуют прохожих. Ёнбин, ты и есть то самое молодое дерево. Понимаешь? Ты благословенное дитя в руках Божьих, не забывай. Все, что происходит, — это всего лишь испытание твоей веры.

— Я не могу сейчас так думать. Наоборот, мне кажется, что кто-то проклял меня.

— Какие страшные слова ты говоришь! — с серьезным выражением лица упрекнула Кейт. — Ёнбин, может, мы вместе помолимся? Доверим Богу все несчастья, которые произошли с твоей семьей, помолимся за твою боль и печаль? — Кейт слегка постучала по плечу Ёнбин.

Ёнбин мотнула головой:

— Я не буду молиться. Как я могу призывать Господа, когда моя душа до краёв наполнена ненавистью и разочарованием?

Кейт склонилась в молитве и помолилась одна. Потом встала и, спокойно улыбаясь, посмотрела на Ёнбин.

— Вы сказали, что я молодое дерево? — спросила ее Ёнбин.

Кейт кивнула.

— Нет, вы ошибаетесь! — Ёнбин вскочила с места. — Я ухожу.

Кейт в упор посмотрела на Ёнбин.

— Мисс Кейт, простите меня. Я приду к вам, когда обрету мир в душе.

Кейт молча кивнула.

— Спокойной ночи!

Ёнбин толкнула дверь и вышла на улицу. Все вокруг было залито бледным лунным светом. Ёнбин побежала вниз по склону холма.

«Бедная Ёнбин», — подумала Кейт, провожая взглядом убегающую Ёнбин, затем закрыла окно и села в раздумье.

Ёнбин вернулась домой с видом, как будто ничего с ней не произошло. Вошла через задний двор. В доме было темно и тихо, словно в нем не было ни души. Она села на веранде, подняла глаза к небу и стала вспоминать разговор с Хонсопом во дворе Сэбёнгвана и разговор с Кейт. Теперь ей казалось, что все это произошло так давно, она вспоминала все случившееся, как немой черно-белый фильм. Только что увиденные картины удалились от нее, но душу все еще переполняла мучительная грусть. После того как она назвала Хонсопа чужим, в ней зародилось чувство опустошения и крайнего одиночества.

— Госпожа Ёнбин?

Она повернулась на голос.

— А, это ты Ёмун?

— Да, я. Вас матушка зовет, — из темноты вышла девушка-служанка Ёмун.

— Хорошо, сейчас приду.

Ёнбин вошла в свою комнату, включила свет и посмотрелась в зеркало. Глаза были красные, но то, что она плакала, не было заметно. Она вышла из комнаты и прошла к матери. Ёнхэ уже спала, Ёнок и мать сидели друг против друга.

— Куда это ты ходила?

— К мисс Кейт.

— Слышала что о Донхуне?

— Да, Ёмун говорила…

— В пруду ничего не нашли, — думая, что Ёнбин не знает, сказала Ханщильдэк и, подчеркивая свою уверенность в невинности Ёнсук, продолжила: — моя дочь не может так поступить со своим дитем.

— Конечно, нет. Наверняка нашлись те, кому стало завидно, что у вдовы хорошее состояние, — сухо отрезала Ёнбин.

Лицо матери просветлело:

— И для чего только нужно людям распускать такие слухи? Они обязательно будут наказаны за это. Я просто уверена, что у них нет ни единого доказательства, чтобы обвинять мою дочь.

— Раз вины нет, значит, все скоро закончится. Мама, вы бы поели что-нибудь, а то совсем ослабели.

— Да-да, ты права. Мне еще долго жить. Выдам вас всех замуж, увижу, как вы хорошо живете, и умру, — произнесла мать слабым голосом, как бы предчувствуя близость смерти и все равно смутно надеясь на какое-то чудо.

Ёнбин, в глубине души подавляя свое одиночество и грусть, упросила мать лечь и заснуть. А потом вместе с Ёнок вернулась в свою комнату.

Тело утопленного ребенка так и не нашли в пруду. Когда дело обрело публичную огласку, жена врача, пораженная таким оборотом событий, чтобы спасти своего мужа, заявила, что он никакого отношения к убийству ребенка не имеет. Через некоторое время, когда никаких весомых причин для того, чтобы обвинить в преступлении Ёнсук и врача, не было найдено, их освободили.

В день освобождения Ёнсук толпа любопытных скопилась у крыльца жандармерии. Дети залезли на деревья, чтобы лучше видеть, старики же кричали на давящую сзади толпу:

— Что толкаетесь-то? Мы тоже хотим видеть!

День освобождения Ёнсук из-под стражи совпал с днем работы рынка. У жандармерии столпились торговцы, пришедшие с холма Джандэ, люди с островов, и учинили большой скандал.

— Что это вы так кричите? Да объясните же мне, наконец, что стряслось-то? — пытался узнать правду какой-то селянин с корзиной, наполненной овощами.

— Вон, полюбуйся на эту сволочь. Убийца она.

— Что-о? Убийца?

— Нагуляла на стороне ребенка, да и убила его своими же руками! Сволочь этакая.

— Приговорить ее к смерти — и все тут!

— Конечно, приговорить! Но ты только посмотри: она снова свободна и выходит из тюрьмы, как ни в чем не бывало!

— Как же так?

— Говорят, что она — лиса-оборотень, она так околдовала следователей, что те и пальцем шевельнуть не смогли.

— Может ли такое быть?

Болтовню стариков услыхал носильщик, он цинично усмехнулся и добавил:

— Видимо, у нее было чем уговорить японских жандармов, чтоб те отпустили ее ненаказанной. Язык у неё подвешен. Да к тому же еще и красавица.

— Так неужели именно из-за этого ее отпустили?

— Еще бы. Перед красотой женщины никто не устоит.

Неожиданно гудение толпы, похожее на пчелиное жужжание, оборвалось. Из здания жандармерии вышла Ёнсук. Охранники оттеснили толпу, освобождая ей дорогу, но через некоторое время толпа вновь скопилась около крыльца.

— Идет! Идет! — закричали дети.

В дверях появилась Ёнсук, она гордо обвела взглядом окружавшую ее толпу и, высоко подняв голову, выступила вперед.

— Ах, ты змея подколодная! — выругался кто-то из толпы.

Ёнсук тут же остановилась и, показывая всем свои руки, выкрикнула:

— Это я‑то змея? Да что ты знаешь, чтобы обвинять меня?

Толпа невольно отступила назад.

— Думаете, что я вас так всех оставлю? Я не умру до тех пор, пока не отомщу каждому из вас за свое унижение! И костей ваших не пожалею! — шла, огрызаясь, по улице Ёнсук.

Толпа какое-то время следовала за ней по пятам, изрыгая в ее адрес проклятия. Когда Ёнсук достигла Дэбатголя, за ней бежали уже только дети. Ёнсук подобрала с земли камень и бросила в них, но те все равно, дразня и издеваясь, бежали за ней. Женщины, вышедшие на шум из домов, смотрели на них и ворчали между собой.

Ёнсук же продолжала выкрикивать:

— Слушайте все! Я не успокоюсь, пока не отомщу всем своим обидчикам и этой сволочи!

— Гляньте-ка, она и точно не пощадит брата своего мужа.

— Настоящая ведьма! С ней лучше дел не иметь, а то, глядишь, порчу наведет. Страшнее разъяренной тигрицы. Могут ли люди спокойно спать после таких угроз?

Ёнсук вернулась к себе домой. К ней навстречу спешно вышла старуха-служанка. Увидев своего сына Донхуна, игравшего на террасе, она, просверлив его взглядом, нервно выкрикнула:

— Что за напасть на меня?! Все, все в этой проклятой семье обратились против меня!

Испуганный поведением матери, мальчик начал беззвучно всхлипывать. Ёнсук стянула с себя юбку и швырнула ее на пол:

— Эй, старуха! Принеси воды умыться.

Ёнсук долго и тщательно умывалась. Из-за ограды дома послышалась возня, похожая на шум драки, кто-то пытался подглядеть сквозь щели, что делается в ее доме. Когда же, наконец, Ёнсук умылась и вытерла лицо, она заметила десятки глаз, нацеленных на нее из-за ограды:

— Ух, сейчас как повыкалываю вам глазищи-то! — топнула ногой Ёнсук и вошла в комнату.

— Что за зрелище тут устроили? Что надо-то? — выливая за дверь грязную воду, прикрикнула на детвору старуха и проскользнула в комнату вслед за Ёнсук.

Ожидания Ханщильдэк, что все скоро успокоится после освобождения дочери, не оправдались. Гораздо страшнее оказалась не кара закона, а кара неписанных обычаев тех мест.

Приближалась осень. Временами уже дул прохладный ветер. Поспевал урожай. Все чаще и чаще через северные ворота стали проходить люди, направляющиеся к могилам предков, чтобы подготовить их к Чусоку. В это же время закрыл двери своей больницы и покинул Тонён тот самый врач, ставший известным после скандального дела с Ёнсук. Следует сказать, что он был безжалостно выжит из города насмешками и издевательствами окружающих. После всего происшедшего ни один пациент не пришел к нему на прием, и ему не на что стало содержать больницу. После отъезда врача уехал из Тонёна вместе со своей женой и богач Джон Гукджу. В Сеуле была назначена свадьба их сына Хонсопа.

А на опозоренную семью аптекаря Кима навалилось еще одно бесчестье. Ённан ушла от своего мужа Ёнхака и завела новое хозяйство в Мендэ. Родители Ёнхака, которые были не в силах больше контролировать выходки своего сына-наркомана, вознамерившегося продать все семейные владения, разрешили Ённан и Ёнхаку жить врозь. На самом же деле, этим они подтвердили свой окончательный отказ от сына. После того как Ённан стала жить отдельно, она перестала так часто, как раньше, ходить к матери, но ее уже несколько раз видела на рынке Ёнок. Один раз Ённан сидела на земле и с аппетитом грызла кукурузу, другой раз во фруктовой лавке уплетала хурму. Оба раза Ённан была одета, как нищенка, в лохмотья.

— Сестрица, зачем ты так? — стыдясь на людях обращаться к своей сестре, Ёнок тихонько потянула Ённан за рукав.

— А что тут такого? Разве ты не знаешь, что надо есть, чтобы жить? — ответила ей Ённан, тщательно завернула хурму и протянула Ёнок, чтобы та передала ее младшей сестре Ёнхэ.

— Ах ты, господи! Вы только посмотрите на эту обжору! Мать из-за нее слегла, а эта бесстыжая по базару шастает, — прицокивая языком, причитала хозяйка соседней лавки, продававшая салаты.

Услышав эти слова, хозяин рисовой лавки добавил:

— Эге, да аптекарь из-за своих дочерей по миру пойдет. Жена вора стала вором. Что же тогда ожидать от жены наркомана? Если так пойдет и дальше, разорение не за горами.

— Говорят же, что и бабник, и игрок могут сколотить капитал, но только не наркоман. Потому что бабник может встретить хорошую жену, а игроку может повезти, и он выиграет, а вот наркоман проматывает абсолютно все. Если женщина ест вне дома, она изменит своему мужу, а если мужчина ест вне дома, он станет вором.

Ёнок захотела заткнуть уши, чтоб только не слышать этих оскорблений, Ённан же оставалась невозмутимой; она даже и не знала, что бранят именно ее.

— Она совершенно не похожа на свою мать, — продолжали обсуждать Ённан люди.

— Ёнок схватила за руку Ённан и вместе с ней убежала с рынка.

— Сестрица! Да как же ты себя ведешь?

— А что тут такого?

— И не стыдно тебе?

— Что за чушь ты несешь? Почему это мне должно быть стыдно? С чего это я должна сидеть дома? У меня что — ребенок дома плачет или любимый муж дожидается? Тьфу! — опять усевшись на дорогу, огрызалась Ённан.

— Ну, пожалуйста, сестрица! Хватит тебе побираться на рынке. Я тебе пошлю домашней еды.

— На рынке вкуснее. На что глаз положила, то и съела.

От возмущения Ёнок не нашлась что ответить.

— А ведь Хонсоп женился в Сеуле-то, да? — вдруг сказала Ённан. — Да я ему своими же руками шею переломаю. Чем наша Ёнбин хуже? А? И хороша, и умна, и добра… — загибая пальцы, стала она перечислять достоинства сестры.

Хотя на Ённан и были старые, рваные, никуда не годные одежды, она все равно была прекрасна, как и прежде, а ее пухлые щеки и плечи были невероятно соблазнительны.

— Этот болван Хонсоп еще пожалеет об этом. Где он еще найдет такую девушку, как наша Ёнбин? Наша Ёнбин такая, что любой захочет жениться на ней, — Ённан громко расхохоталась, словно уличная девка.

Ёнок с открытым ртом смотрела на хохочущую сестру, возмущаясь в душе ее неисправимым поведением, но она не могла сердиться на Ённан за ее искренность. Та, наконец, встала, подобрав подол своей юбки и, пристально оглядев Ёнок, спросила:

— Ёнок, ты в монастырь собралась, что ли?

— А что? — смутилась Ёнок.

— Женщина должна следить за собой, ты же не пацан.

— Обо мне не беспокойся, на себя посмотри лучше.

— Я уже замужем, никто мне и слова не скажет, как я выгляжу. Ах да, я слышала, что ты вроде бы замуж за Гиду собралась?

Ёнок с грустью отвернулась. Ее лицо омрачилось тенью сложных чувств, но эта печаль только украсила ее черты. Вероятно, именно по этой причине Ёнок стала худеть в последнее время.

По весне Ёнхэ переехала к Ёнбин в Сеул, где Ёнбин работала учителем в женской школе «S». Ёнхэ к этому времени уже закончила начальные классы, и Ёнбин устроила ее в государственную школу в средние классы. В Тонёне с отцом осталась одна Ёнок.

После пропажи корабля «Намхэ» аптекарь Ким переоборудовал свои рыбацкие территории около островов Джони и Хасан и снова позвал Гиду в качестве руководителя делом. Но ни зимой, ни весной ловля так и не принесла никакого дохода. Все недоумевали, почему. То ли рыба стала не та, то ли морское течение изменилось. Рыбаки верили, что на них осерчали морские духи, и требовали исполнить церемонию жертвоприношения, чтобы умилостивить их.

Прошлой осенью аптекарь Ким устроил большое служение в храме Ёнхваса за упокой душ пропавших без вести с корабля «Намхэ». Все окончательно убедились в кораблекрушении, так как не смогли найти тела погибших.

— Я рыбачу вот уже двадцать лет, но за все это время не было такого бедственного года. Море как будто вымерло, такого неулова никогда еще не бывало, — с грустью говорил старый рыбак Ём. Он понимал, что без хорошего улова не могло быть ни прибыли, ни хорошего настроения у моряков.

Что бы ни говорили суеверные моряки, Гиду не верил в силу церемонии приношения богам. Приносили жертвы богам или не приносили — улова все равно не было. Он рассчитывал только на свои силы. В последнее время он серьезно стал подумывать о том, чтобы оставить рыбную ловлю. Неприятное предчувствие о скором разорении аптекаря не покидало его.

Как-то раз, когда Гиду приехал с островов в Тонён, он зашел в дом аптекаря. Ёнок, гладившая в этот момент шелковые ткани, вскочила от удивления. Глаза Гиду и Ёнок встретились. Ёнок вспыхнула и приготовилась слушать. Гиду открыл было рот, но, не зная что сказать, замялся и прошел в комнату аптекаря, так и не сказав ни слова.

Сев напротив Кима, доложил всю ситуацию ловли на островах и в конце добавил:

— Что вы думаете насчет того, чтобы на время закрыть дело?

Ким не ответил.

— Если дело не идет, то оно всегда потом… — Гиду не договорил, его глаза наткнулись на строгий укоряющий взгляд аптекаря.

— Это не зависит от человеческих усилий. Твое дело — продолжать во что бы то ни стало, — выдавил из себя Ким, чем дал понять, что продолжать разговор не собирается.

Гиду же посидел еще немного и вдруг сказал:

— Я хочу жениться на вашей дочери, Ёнок.

— Ты? Жениться? — стараясь показать свое удивление, на высокой ноте вскрикнул аптекарь.

Уже несколько раз старик Со, отец Гиду, спрашивал его об этом. Ханщильдэк тоже втайне надеялась на брак Ёнок с Гиду. Но сам Гиду до сих пор ни разу не заговаривал о свадьбе.

— Да, — сжав свои огромные кулаки, ответил Гиду. Но в его глазах было трудно различить что-то конкретное, взгляд его был туманен, словно он смотрел куда-то далеко в море.

Гиду всегда был вхож в дом аптекаря, но он никогда даже и не задумывался о Ёнок. Теперь же, когда он неожиданно для самого себя заявил о женитьбе, сильно растерялся.

— Ты же прекрасно знаешь, что нынешнее положение нашей семьи отличается от прежнего. На этот момент у Ёнок осталась только ее добрая душа. Несчастное она создание.

— Знаю. Я хочу жениться на ней, — повторил те же слова Гиду.

Аптекарь Ким какое-то время пристально всматривался в лицо Гиду, затем достал пилюли и выпил их.

«Как он сдал за последнее время», — с грустью заметил про себя Гиду.

— Желудок шалит… — горько усмехнулся аптекарь.

Гиду вышел из комнаты и прошелся по дому. Дом был совершенно пуст. Ханщильдэк, видимо, еще не вернулась. Гиду немного постоял, задумавшись, затем поднял голову и огляделся. У пруда были разбрызганы краски, на веревках висели окрашенные ткани, но Ёнок нигде не было. Гиду прошел на кухню и замер от неожиданности. Там, около глиняных горшков, рыдая, сидела Ёнок. Черные блестящие волосы закрывали ее лицо, а плечи вздрагивали от плача. Она так сильно плакала, что не заметила, как вошел Гиду.

— Госпожа Ёнок!

Не поднимая своего лица, Ёнок прекратила плакать и замерла в ожидании на месте. Гиду подошел к ней.

— Одолжи мне, пожалуйста, бумагу и карандаш, — выскочило у Гиду, хотя он хотел сказать совершенно другое. Нахмурив брови, Гиду отвел от нее свой взгляд. Ёнок молча встала и прошла на задний двор. Оттуда она принесла бумагу и карандаш и, не смотря в лицо Гиду, протянула ему. Гиду попытался что-то сказать, но так и не смог, молча взял у нее бумагу, прошел в комнату и сел на пол. Он написал письмо своему отцу, в котором сообщил, что у него не было времени, чтобы зайти домой и что снова уплывает к островам. Кратко упомянул, что попросил руки Ёнок и о предстоящей с ней свадьбе. Затем вложил в письмо купюру в пять вон. Пройдя на задний двор, встал напротив двери комнаты Ёнок и позвал ее:

— Госпожа Ёнок! Можно открыть дверь?

У порога Гиду бросил взгляд на аккуратно поставленную обувь Ёнок.

— Не дадите мне конверта?

Наконец, в комнате что-то зашевелилось и зашуршало. Через некоторое время дверь комнаты отворилась и в ней появилась Ёнок. На ее лице Гиду прочел ожидание. Он взял конверт, вложил в него письмо, смочив языком, заклеил и произнес:

— Когда служанка Ёмун придет, пошлите это письмо моему отцу.

В одно мгновение ожидание Ёнок сменилось разочарованием.

Гиду положил письмо перед ней на пол и вышел. Когда он вышел на улицу, уже стемнело. Он пожалел, что так ничего и не сказал Ёнок. Душе его было тесно и неуютно из-за этого. Он не был уверен в своих чувствах к Ёнок, поэтому был поражен своим скорым решением жениться на ней и почувствовал себя связанным невидимыми нитями. Так, размышляя и осуждая себя, Гиду незаметно подошел к морскому порту.

Когда Гиду вышел к набережной, мимо него, согнувшись и пряча свое лицо, пробежала какая-то невысокая женщина, обеими руками сжимая прижатый к груди какой-то узелок. Это была Сунджа. Еще с детства Гиду знал ее как хорошую подругу Ёнбин, знал также и ее погибшего мужа, который приходился ему далеким родственником. Будучи хорошо знакомы, время от времени они общались друг с другом. Гиду машинально оглянулся. Сунджа купила в кассах билет и оглянулась, но, увидев Гиду, растерянно отступила.

«В Пусан, что ли, едет?» — промелькнуло в голове у продолжавшего идти своей дорогой Гиду. Завернув за угол Дончуна, он столкнулся с Тэюном, державшим в руке чемодан.

— Куда едешь? — спросил Гиду.

Тэюн, замявшись, улыбнулся, но не ответил.

— Из Японии, что ли, едешь?

— Нет, в Японию.

— Да? Не похоже что-то, что ты едешь из дома.

— Я был у друзей…

— Сейчас вроде не каникулы, что это ты тут делал?

— Каникулы или нет, я уже давно покончил с этой дурацкой учебой.

— Что? Покончил?

— Дома никто не знает об этом. Домашним сказал, что был в Японии

— Значит, ты не едешь в Токио?

— Не знаю еще. На корабле будет время подумать, — небрежно ответил Тэюн, хотя он вовсе не был похож на человека, отбывающего без всякой цели, — не знаю, когда и увидимся. Счастливо оставаться! — протянул руку Тэюн.

Гиду, пожимая в ответ руку, спросил, как бы между прочим:

— А ты, случайно, не в китайскую ли Маньчжурию собрался? — приглушенным голосом спросил Гиду.

Тэюн, усмехнувшись, посмотрел в глаза Гиду и неопределенно ответил:

— На что мне Маньчжурия?

— Ради освободительного движения, — теряясь в догадках, предположил Гиду.

— Ха-ха-ха… Не то что бы это… — натянуто засмеявшись, также неопределенно ответил Тэюн.

— Так или иначе, будь осторожен.

Так они и расстались.

Слова Тэюна, что он не знает, когда они снова встретятся, показались Гиду какими-то особенными, предвещающими долгую разлуку. После окончания начальной школы Гиду и Тэюн встречались не более одного или двух раз в году. Гиду точно так же, как проводил взглядом Сунджу, проводил взглядом и Тэюна, удалявшегося покачивающейся походкой. Его фигура растворилась в тусклом свете газовых фонарей на набережной.

Дела в доме аптекаря стремительно шли под откос. Но дела Ёнсук, какие бы странные и грязные слухи ни ходили о ней, напротив, неуклонно шли в гору. Хотя и считается, что через пару месяцев люди забывают происшедшее, печать бесчестия, павшая на Ёнсук, никак не сходила с нее. На нее все так же показывали пальцем, но никто не мог устоять перед ее деньгами, деловым натиском и хорошо подвешенным языком. Не было ни одного мелкого торговца или рыбака, который бы не занимал у нее. Как бы они ни бранили Ёнсук за ее амбиции и грубость, в ее присутствии они не смели показать и малейшего недовольства, относились к ней с почтением, как к высокопоставленной персоне. Только так можно было заполучить в долг ее деньги. Вполне возможно, что именно такой способ Ёнсук и избрала для мести за свое прошлое унижение. Она все больше стала украшать свою жизнь — одеваться в роскошные наряды и покупать драгоценности. Все больше она требовала к себе уважения от своих клиентов, но постепенно одного уважения стало не хватать, чтобы заполучить от нее деньги. Ее изобретательность на способы добычи денег и скупость поражала всех в округе.

«Что ни говори, а деньги — это главное в жизни», — это высказывание стало для Ёнсук неоспоримой философией жизни.

Ворота аптекарского дома заскрипели, и во двор вошла Ёнок. Вот уже несколько месяцев как она была женой Гиду.

— Это ты, Ёнок? — очнувшись, спросила Ханщильдэк, которая до этого сидела в полном забытье.

— Да, мы вместе пришли, — ответила служанка Ёмун.

— Дитя мое, пришла, наконец, — обратилась к Ёнок Ханщильдэк.

— Пришла, — Ёнок появилась из-за спины Ёмун, — я и так уже собиралась навестить вас, а тут как раз пришла Ёмун, вот вместе и пришли.

Ёнок опустила на пол узелок и вздохнула с облегчением. Она была беременна.

— А отец дома? — спросила Ёнок.

— Нет, вышел. В последнее время он целыми днями где-то пропадает. Это просто убивает меня…

Мать и дочь посмотрели друг на друга и вздохнули.

— Рыбаки жалуются, что рис закончился, вот-вот разразится скандал. Что делать-то? Ума не приложу? — поделилась своей заботой Ханщильдэк.

— А что, они присылали к вам кого-то? — спросила Ёнок.

— Да, утром посыльный от них приходил… — не договорила мать.

Служанка принесла пиалу с настоем из трав, поставила ее перед ними и вышла.

На затененную ограду дома села сорока и громко затрещала.

— Желанный гость, что ли, придет?

Сорока взлетела. Ханщильдэк придвинула к себе пиалу с лекарством и разом выпила. Ее волосы растрепались на ветру, лицо осунулось и выражало глубокую усталость.

— Матушка? — обратилась к ней Ёнок.

Ханщильдэк поставила пустую пиалу и, сморщившись, взглянула на дочь.

— Может, сходить к Ёнсук? Она одалживает деньги чужим людям, неужели она не одолжит своей матери?

— Я уже думала об этом, но почему-то язык не поворачивается попросить.

— А как же тогда? Любишь — не любишь, все равно мы одна семья.

— Это я сама долгое время не ходила к ней. Хоть я и родила ее, идти к ней противно.

Ханщильдэк уже не раз думала о том, чтобы сходить к старшей дочери, и сегодня она позвала Ёнок именно для того, чтобы вместе пойти к ней. Но поскольку Ёнок первая завела о ней речь, мать смутилась и чуть было даже не передумала. Ёнок с трудом уговорила мать, и они отправились в путь.

Когда они стали подниматься на западный холм, Ёнок стала задыхаться. Чтобы дышать, ей приходилось высоко поднимать плечи.

— Малыш хорошо двигается?

— Ага.

— Хватит тебе уже нашими делами заниматься, я как-нибудь сама позабочусь о нашем хозяйстве.

После того как семейная швея была уволена, забота по пошиву одежды перешла к Ёнок. Ханщильдэк уже плохо видела и с трудом могла вставить нитку в иголку, но всегда аккуратный аптекарь по-прежнему требовал особого ухода за своей одеждой. Сколько бы трудностей ни претерпевало хозяйство, он нисколько не изменял своему прежнему образу жизни. По причине болезни желудка он стал еще более привередлив в еде. Стал чаще хаживать к кисэн Сочон, но переодевался в новый костюм только дома. Ханщильдэк не могла на него жаловаться, так как он не тратил на кисэн денег.

Мать и Ёнок, дрожа от страха и плохого предчувствия, вошли во двор дома Ёнсук, словно в дом чужого человека. Ёнсук сидела на террасе и ела тток, макая его в мед. Когда Ханщильдэк и Ёнок появились, Ёнсук бросила на них подозрительный взгляд. Те же, не смея приблизиться, топтались во дворе на расстоянии.

— Ай-го, каким это ветром вас всех, да еще и сразу, занесло в наши края? — с издевкой спросила Ёнсук.

Ёнок взяла мать за руку и подвела к тому месту, где сидела Ёнсук.

— Ну, садитесь, что ли, — сказала Ёнсук и подвинула к ним тарелку с ттоком.

— Ничего, сестра, спасибо.

— А ты, я смотрю, втихаря замуж вышла? А, ну да, я и позабыла, что вы меня считаете падшей женщиной, которая недостойна даже посетить свадьбу своей родной сестры! Это же такой позор! Спасибо за ваше внимание ко мне! — фактически Ёнсук была права, но упреками она возвышала себя и унижала мать и сестру.

— Ты же знаешь, что свадьбы как таковой и не было, мы всего лишь произнесли клятву перед святой водой, — не уступая сестре, ответила Ёнок, не заметив, как заволновалась в этот момент мать.

— А что так? Да разве может быть такая скромная свадьба у дочери аптекаря Кима?!

Мать и Ёнок молчали, как виноватые.

— Эй, Сунэ, ну-ка принеси еще тток! — отвернувшись от них, позвала служанку Ёнсук и затем неожиданно спросила: — Как дела-то у вас? — Но этот вопрос прозвучал с большим опозданием.

— Так, помаленьку, — вымолвила свое первое слово Ханщильдэк.

— А что отец? Говорят, он живет теперь у Сочон?

— Чтобы успокоить свои нервы.

— А что так? Дочери достали, что ли?

На покрытом морщинами лице Ханщильдэк проступили следы гнева. То, что аптекарь сильно сдал именно из-за своих дочерей, было сущей правдой, но слова Ёнсук задели мать за больное место и разозлили ее. Несмотря на это, она сумела проглотить обиду и сказала:

— Все в Тонёне знают, что мы разорены, одна ты, что ли, не знаешь?

— Так поэтому у него депрессия? Поэтому он ходит к Сочон?

Если бы это было раньше, мать просто не отреагировала бы на такие слова, но в последнее время она сильно изменилась. Глаза у нее заблестели.

Когда служанка принесла на небольшом столе тток и острый рассол с кимчи, Ёнсук снова предложила отведать угощенье, но у её гостей словно комок в горле встал. Ни мать, ни Ёнок так и не прикоснулись к еде. Стол убрали. Ёнсук все в том же духе обратилась к Ёнок:

— Что это молодая жена о своем внешнем виде не заботится? Когда ты в церковь идешь, наряжаешься же.

— Я и сейчас в церковь иду, — сказала Ёнок, оглядывая свою белую льняную кофточку и темно-синюю юбку.

— Надо же! Где это видано, чтобы свекор потакал своей снохе! Если жена старшего сына будет по церквям ходить, то кто же тогда приношения предкам готовить будет?

Ёнок не ответила.

— На лицо-то свое посмотри: такая молодая, а все в пятнах?

— Не для себя уже живет, — ответила вместо Ёнок мать, намекая на то, что Ёнок беременна.

— Хм-м. Как быстро!

Ханщильдэк и Ёнок не могли вставить и слова, чтобы сказать Ёнсук, зачем они пришли. Ёнсук все говорила и говорила:

— А я уж думала, что я не ваша дочь! Когда меня позорили, хоть бы кто-нибудь меня защитил, кто-нибудь навестил. После всего случившегося никто и носа не кажет в моем доме. А я тоже гордая! Я все зубы стерла себе от обиды. Ну что ж, давай посмотрим, кто кого… Что мне с того, что ловля у вас не идет, что там моего-то есть? Мне ж ни одной рыбешки не перепадает. Я уже было стала думать, что я одна на всем белом свете, что у меня нет ни родителей, ни сестер.

— Что прошлое ворошить? Что этим исправишь-то? — не зная, как возразить, ответила мать.

— Прошлое, говоришь? Столько ран на душе, а ты говоришь — прошлое? До смерти не забуду всего этого! — повысила на нее голос Ёнсук.

— Не серчай, сестра, не серчай, а лучше помоги нам кое в чем.

Ёнсук замолчала, враждебно глядя на мать и сестру.

— Дело в том… я пришла сюда, чтобы… — начала было мать, но слезы помешали закончить. Она тут же достала платок и вытерла слезы, — дело в том, что от нашего дела и копейки не осталось, разорились мы, разорились. Улова нет, нет даже средств на то, чтобы расплатиться с долгами. Со всех сторон поджимают долги, вот к тебе и пришли… Одолжи ради беременной сестры хотя бы пятьсот вон… только пятьсот… — мать не смогла продолжать, слезы застилали ей глаза, и она только и делала, что утиралась платком.

— А у меня деньги не водятся! Мне тоже ребенка воспитывать. Где это вы видели, чтобы дома хранили пачки денег? — стараясь не смотреть матери в глаза, отвернувшись в сторону, буркнула Ёнсук. В волосах ее блеснула золотая заколка бинё.

Ёнок мертвенно побелела. Мать наощупь стала искать свою обувь. Обувшись, оперлась на руку Ёнок и тихо произнесла:

— Конечно, я достойна такого отношения. Зря я сюда пришла. Пойдем отсюда, Ёнок.

Как только мать и дочь вышли за ворота, они горько разрыдались.

— Есть кто живой? — позвала из-за ворот Юн Джоним, неуверенно вступая во двор дома аптекаря.

— Вы? Как я рада, — отворив дверь комнаты, Ханщильдэк прервала свое утомительное занятие шитьем, отложила лупу, через которую ей приходилось смотреть, и радостно поприветствовала гостью.

— Фу! Устала. Стара я стала, чтобы ходить так далеко, — отдуваясь, вошла в комнату старушка Юн.

В доме аптекаря, с тех пор как разъехались все дети, хозяйство обеднело, стало пустынно и безрадостно, только гранатовое дерево каждый год цвело изящными цветами.

— Ну, сказывай, как поживаете?

— Пока дышу, живу.

— Да уж, наше время пришло…

Обе женщины без слов посмотрели друг на друга.

— Есть ли что-нибудь от Тэюна? — поинтересовалась Ханщильдэк.

— Какие там новости! Я даже не знаю, жив он или нет… Говорят же, что счастлив тот, у кого нет детей. Правду говорят. — Хотя Юн так и говорила, на лице ее была видна забота и тоска по сыновьям.

— В прошлом году под Новый год были же вести, а потом что? Совсем нет?

— Ну да, под Новый год приходило письмо с просьбой выслать деньги. Разве мы можем не выслать? Старик занял денег и выслал. Ответа так и не пришло. Пишем ему, а письма возвращаются… Ах, щенок… Потом выяснилось, что он учебу бросил… Разве дети слушают родителей? А старик-то мой ночами не спит, чтобы долг отдать. Сил уже моих нет смотреть на то, как он работает. Жить надоело уже.

— А старший-то, в Чинджу который? Он мог бы вам помочь деньгами.

— Ой, и не говори о нем! Джонюн отказался помогать своему брату из-за того, что тот бросил учебу и всё где-то, по его словам, шляется. Но разве родители могут оставаться равнодушными и не помочь своему ребенку? Меня заживо съедают тревога и беспокойство о нем… — Юн достала платок и вытерла слезы. — Как бы я хотела, чтобы Тэюн закончил свою учебу. И зачем только ему все эти скитания? Неужели он думает, что один может помочь независимости страны?

— И правда, — согласилась с Юн Ханщильдэк.

— Дети прекрасны, когда они помещаются в объятиях своих родителей. А потом, когда они вырастут, все наши усилия оказываются тщетными. Есть ли на свете такие родители, у которых сердце не обливалось бы кровью из-за детей?

— Да уж.

Юн перестала плакать и спросила:

— А Ёнбин, как у нее дела?

— Вчера от нее деньги пришли.

— Да? Какая молодец! За сестру в школе платит, откуда еще у нее деньги домой посылать?

— Да, ей тоже нелегко приходится.

— Вот она заслуживает похвалы. Такая дочь гораздо лучше некоторых сыновей.

— Дочери все равно когда-нибудь замуж выходят. Посмотри на нас, дом разорился, и без сына старик наш совсем обессилел.

— Да не говори так. Дочь или сын, какая разница? Сын женится — то же самое. Мы и подумать не могли, что за нами сноха ухаживать будет. Старик мой тоже не хочет жить с детьми. Говорит: мол, пока не состаримся совсем, жить вдвоем будем, а потом, когда он умрет, наказал мне жить с сыновьями.

Пока старые женщины обсуждали горести жизни, вошла Ёнок, держа в руках узелок.

— Дитя мое! В гости пришла? — поздоровалась с ней старушка Юн.

— Да. Здравствуйте, тетушка.

— Ругать тебя мало. Сама кое-как концы с концами сводишь, а еще и родителям помогаешь… Что это еще? — проворчала Юн, глазами указав на узелок, поставленный Ёнок на пол.

— Одежда отца.

— Ой-гу, батюшки! А живот-то какой, настоящая тыква! Подумай о ребенке, — зацокала языком Юн, — а ты еще и отца жалеешь. Разве Сочон не может позаботиться о его белье?

— Он же ей ни копейки не дает, как ей одежду на стирку давать? А в последнее время он только и делает, что болеет, он даже не хочет нанять для себя сиделку, — сказала Ханщильдэк.

— Если уж Сочон сама выбрала его, неужели она не позаботилась бы о нем?

— И все же ей спасибо за то, что она не ждет от моего мужа вознаграждения.

— Тьфу ты. И охота тебе кисэн защищать? Впрочем, дома от этого только спокойнее становится, — проворчала Юн.

Все три женщины горько усмехнулись, услышав такие слова.

— В конце концов, когда наладятся ваши дела-то? — не унималась Юн.

Ёнок отвернула свое красное от сыпи лицо.

Ханщильдэк ответила вместо нее:

— Вот уже третий год нет прибыли. Кажется, что Гиду один только и старается, чтобы исправить дело. Не раз он предлагал Киму свернуть дело, но разве может кто справиться с его упрямством? Он все на своем стоит, чтобы увидеть конец всему. Не могу его понять…

— Несчастный упрямец, — снова зацокала языком старушка Юн.

— …Есть кто-нибудь?

За разговорами женщины и не заметили, как во двор вошел незнакомый парень, и они одновременно оглянулись на него.

— Кто вы? — подобрав свою юбку, вышла из комнаты Ханщильдэк.

Перед ней стоял приземистый незнакомый парень лет тридцати в старой шляпе.

— Я по поручению матери Донхуна.

— Ёнсук?

— Да.

— Ну, присядьте тогда.

Парень снял свою шляпу, положил ее на пол и сел.

— С чем пожаловали? По-моему, Ёнсук никаких дел с нами иметь не желает.

— Мне кажется, матушка, что вы были очень обижены в прошлый раз…

— Что? Да кто ты такой?

— Вы меня не знаете? Извините, я не представился. Я работаю в доме вашей дочери секретарем. Зовите меня просто — секретарь Бан. А родом я из Пусана, — парень хитро прищурил глаза и как-то по-женски рассмеялся. По его старой сумке все догадались, что перед ними ростовщик.

— Ну и стерва же Ёнсук! Задумала в деньги поиграть, аж ростовщика послала! — с возмущением вспыхнула Юн.

— Это не женское дело, разве может госпожа одна справиться с ним? Должны же при ней быть подобные мне посыльные… Хе-хе, — косо посматривая на женщин, сказал парень.

— Ну, говори, зачем послан-то?

Парень порылся, шурша бумагами во внутреннем кармане костюма, выложил какой-то конверт и подвинул его в сторону Ханщильдэк:

— Я пришел передать вам это. Госпожа просила.

— Да что ж это такое? Я ослепла уж совсем, читать не могу.

— Это не письмо, а деньги.

— Деньги?

— Взгляните.

Ханщильдэк открыла конверт и достала содержимое — купюру в одну сотню вон.

— Это мне?

— Да, вам от госпожи. Как бы дурна ни была наша госпожа, все равно она ваша дочь. Хе-хе-хе…

И откуда он только знал все подробности, чтобы так красноречиво говорить. Ханщильдэк вложила деньги обратно в конверт и задвинула его парню под колени. Тот игриво посмотрел на нее и спросил:

— Ну зачем же вы так?

— Вам знать не надо. Идите и верните, — строго приказала Ханщильдэк.

Ханщильдэк, давая парню понять, что ей больше не о чем с ним говорить, повернулась к Юн. Но Юн и Ёнок все еще смотрели на этот конверт.

— Эх, воля ваша. Так и передам тогда, — парень, лукаво улыбаясь, положил конверт во внутренний карман, надел шляпу и вышел.

Когда он вышел, женщины, не смея поднять глаз друг на друга, не отрывали взгляда от земли. Первая заговорила Юн:

— Приняла бы лучше. Тяжело же вам, и Ёнсук старалась. Несмотря на свой тяжелый характер, поступила великодушно… — с сожалением произнесла старушка Юн. Она не знала, что Ханщильдэк и Ёнок были в доме Ёнсук и просили у нее милостыню.

— Обогатит она меня, что ли? Что есть деньги, что их нет, этим наше положение не изменишь.

Ёнок, обратив свой взгляд на далекие горы, прошептала обветренными губами:

— Мам, ты правильно сделала.

В середине сентября осеннее небо очистилось до самых высот. Нежно дул ветерок, слегка шевеля траву и деревья. Прекрасно дополняя панораму города, за каналом Пандэ гордо возвышалась гора Ёнхвасан. Казалось, что ее вершина достигла небес. Склоны гор начали наряжаться в желтые и красные осенние цвета. Море стало кристально-синим. Одинокий паром, покачиваясь на волнах, медленно пересекал залив.

— Может, нам тоже поплыть на пароме? — спросила Ханщильдэк, обращаясь к Юн.

— Да нет, лучше пойдем через туннель, а по пути почтим и Будду.

Две пожилые женщины, одетые в простую одежду, неторопливым шагом семенили по дороге, шурша шелковыми юбками. Они спустились в туннель, проходящий под морским дном, и некоторое время шли по нему. Туннель резко повернул налево, и поступающий извне свет померк. Женщины оказались в кромешной темноте.

— Видно, свет отключили, — голос старушки Юн, гулко отразившийся от бетонных стен, подхватило эхо, которое понеслось все дальше и дальше в глубину туннеля.

— Свет не погас. Вон там есть еще одна лампа.

Вдали на потолке женщины разглядели тусклый свет лампы. Старушки взялись за руки и, нащупывая дорогу впереди себя, стали продвигаться вперед. Вода хлюпала у них под ногами. Хотя насос и откачивал воду из туннеля, она никогда не высыхала, и в туннеле было очень влажно.

— Хвала Будде! — с мольбой произнесла гулким голосом старушка Юн, — послушай-ка.

— Чего?

— Когда мы умрем, наши души тоже будут проходить по такому темному туннелю?

— Наверно.

— Мне кажется, что дорога на тот свет точно такая же, как в этом туннеле… Хвала Будде! Хвала Будде…

Привыкнув к темноте, женщины отпустили руки и пошли самостоятельно, читая вслух буддистские молитвы.

— А знаешь, еще что? — заговорила Юн.

— Что?

— Нам с тобой уже немного осталось. Пришло время и нам готовиться к следующей жизни, пришло время очистить нашу душу. Но позволит ли нам это жизнь? Ц-ц-ц… Когда мы только успели постареть? Для чего я прожила эту жизнь? Как грустно…

— И вы тоже грустите и сожалеете о прошлом? — поинтересовалась Ханщильдэк.

— Конечно. У богача своя грусть, у бедняка, который прожил жизнь в хижине, своя. Есть ли кто на свете, кто бы не грустил?

— Если уж вы грустите, тогда что мне остается?

— Когда приходит человеку время уходить с этой земли, он уходит с пустыми руками, совершенно нагой. И зачем он, спрашивается, столько жил, страдал и мучался?

— Говорят же, что на этом свете мы расплачиваемся за грехи нашей прошлой жизни…

Женщины снова начали читать молитвы. Так они прошли весь туннель и вышли на ровное, залитое ослепительным светом пространство. К храму Ёнхваса белой узкой ниточкой вела дорога. Слева на прибрежных полях работали крестьяне. Несколько ребятишек выкапывали ракушки на берегу моря. Земля вся была покрыта опавшими листьями. Осень достигла и гор. Меж оголенных деревьев в лесу мелькала похожая на бурундучка детская фигурка, собирающая желуди.

Юн и Ханщильдэк переночевали в храме и, воздав рассветные молитвы, покинули храм. Они спустились с горы, на которой находился храм, и подошли ко входу в туннель, напоминающему разинутую пасть великана. Приблизившись к селу Гансанчон, в котором обособленно жили японские вдовы, путницы остановились на распутье трех дорог, услышав жалобный детский голосок:

— Ворона-воронушка! Прошу тебя, помоги маме принести много риса. Ворона-воронушка, принеси в наш дом побольше денег! — полураздетый ребенок, справляя нужду, сидел на двух деревянных перекладинах аккуратно вырытой отхожей ямы, выкрикивал молитву пролетавшей мимо вороне.

— Ай-гу… бедное дитя, — сочувствующе пробормотала Юн.

У дороги бок о бок стояли две хижины, вокруг которых не было даже ограды. На почерневших соломенных крышах, которые, по всей видимости, не поменяли прошлой осенью, обильно росла трава. Увядшая лоза пака бесхозно валялась на земле. Во дворе монотонно стучал ткацкий станок, за которым сидела женщина и ткала сети.

— Ворона-воронушка, прилети к нам! — ребенок всем телом подался за полетом вороны. Он так сильно наклонился, что потерял равновесие и упал в отхожую яму.

— Ай-гу! Да чтоб тебя! — женщина бросилась к ребенку. Все это случилось, когда Юн и Ханщильдэк проходили мимо ее дома.

Ребенок барахтался, застряв наполовину в дыре отхожей ямы. Женщина схватила его за шиворот и одним махом вытащила. Весь в дерьме, ребенок плакал, лежа на земле. Женщина ковшом зачерпнула воды, облила его и громко выругалась с отвращением. Оставаясь лежать, ребенок жалостливо всхлипывал и плакал. Две пожилых женщины искренне сочувствовали женщине, но им ничего не оставалось, как только наблюдать эту сцену.

— Да, чтоб тебя, щенок ты эдакий! Как тебя угораздило в дерьмо-то?!

— Чуть было не утонул, хорошо, что вы поблизости оказались! — заговорила Юн. Тогда женщина обернулась на голос и увидела, что во дворе есть кто-то ещё.

— Батюшки! Да неужели это вы, матушка Ким? — радостно вскрикнула женщина, узнав Ханщильдэк, и перестала черпать воду.

— А ты-то кто? — не припоминая ее, спросила Ханщильдэк.

— А я жена погибшего моряка с корабля «Намхэ».

— А-а… — Ханщильдэк сделала вид, что вспомнила, а сама продолжала пристально разглядывать женщину. Но через некоторое время вспомнила ее, смутилась. Затем прошла во двор и спросила: — Как поживаете-то? — ясно видя всю нищету и убогость быта; задала вопрос, чтобы сгладить ситуацию.

— Так и живем, потому что помереть не можем, — на глазах женщины появились слезы.

Ребенок продолжал всхлипывать. Одежда на нем, как тряпка, была разорвана и едва закрывала голый животик. Руки и ноги были настолько худы, что напоминали палочки, которые могут сломаться от малейшего прикосновения.

— Твой сын?

— Нет, хозяйский.

— А ты где живешь?

Женщина указала на соседний дом.

— Мать ушла к своей дочери. А этот вот сидит и все есть просит. Скорее бы она принесла чего-нибудь, ведь он чуть не утонул в дерьме, — женщина посмотрела сверху вниз на ребенка.

— Когда в дерьмо дети падают, их после этого ттоком кормить надо, — проворчала Юн.

— Да о чем вы говорите?! Мы его и в праздники-то не видим!

Ребенок, заслышав, что говорят о еде, переводил голодный взгляд с одной женщины на другую.

— Доль мальчишку зовут. Отец его погиб на корабле «Намхэ». Мать вместе со мной раньше вязала сети, но сейчас повредила ноги и больше не может работать. Каждый день уходит на заработки, но разве этим поможешь, все равно от голода помираем.

Сердце Ханщильдэк разрывалось от этих слов. Она почувствовала, что виновата в несчастье этой семьи.

— А у тебя нет ребенка?

— Есть, куда денутся-то? Всех их пока накормишь… Мои ушли к морю копать ракушки. Скоро вернутся.

— Побудьте пока здесь, — обратилась к Юн Ханщильдэк.

— Куда ты?

— По дороге сюда я видела, что у входа в туннель продают тток. Я ненадолго…

— А! Ну, сходи.

— Ой-гу, матушка, да не надо. Зачем вы? — запротестовала женщина.

Ханщильдэк подобрала юбку и поспешно вышла. Перед входом в туннель с обеих сторон расположились магазинчики, торгующие недорогой едой. Справа от входа в туннель было село и начальная школа, поэтому торговля шла хорошо. Ханщильдэк купила тток и вернулась. Ребенок, завидев тток, проглотил слюну, и в животе у него заурчало. Женщина, скрывая свой голод, исподлобья поглядывала на тток.

— На голодный желудок много нельзя. Сегодня две съешь, а остальное завтра. Договорились? — обращаясь к малышу, Ханщильдэк протянула ему два кусочка.

— Да-да, на голодный желудок много нельзя. Но если уж упал в отхожую яму, ради профилактики следует съесть пару-другую, — добавила старушка Юн. Пока она говорила, ребенок быстро управился с двумя кусочками ттока. Он облизнул губы и уставился на оставшееся. Молодая женщина тоже поглядывала на него голодными глазами, но не решалась притронуться.

— И ты попробуй. Ты ж, наверно, совсем ничего не ела… — настояла Ханщильдэк.

— Да я ничего… — женщина хотела было отказаться, но не смогла побороть голод и, словно воришка, во мгновенье ока схватила один кусочек и отправила к себе в рот.

— Наша семья разорилась, и вам стало еще труднее жить. И кто только во всем виноват? Ой, не знаю, не знаю… — невидящим взглядом смотрела перед собой Ханщильдэк.

— А что тут такого, судьба наша такая. В прошлой жизни согрешили, вот теперь расплачиваться приходится, — с улицы к ним подошла хромая женщина. Ханщильдэк догадалась, что это была мать Доля.

Женщина выглядела лет на сорок. В руках у нее был узел и какая-то емкость, похожая на бензиновый бак. Усталым шагом она медленно вошла во двор.

— Мама-а-а! — закричал ребенок. Судя по всему, два кусочка ттока его хорошо подкрепили, и сейчас он был полон сил.

Мать Доля, не обращая внимания на гостей, прошла в дом, положила узел и тяжело вздохнула. От тяжелой ноши старая изорванная кофточка на спине промокла.

— Ой, если бы вы только знали, что с ним было-то! Он ведь в отхожую яму провалился.

На слова молодой женщины мать ребенка ничего не ответила, только слегка изменилась в лице. Она сняла платок и встряхнула головой. С волос посыпалась белая пыль.

— Сегодня ты работала?

— Да. Полдня проработала. Поэтому к дочери не смогла сходить, вместо этого на заработанное купила немного рисовых крошек[47] и соленой воды, — сказала мать Доля и наконец взглянула на гостей. Как только её глаза остановились на Ханщильдэк, рот у неё перекосился. Она узнала ее и закипела от злости. Ханщильдэк растерялась еще больше, чем при встрече с молодой женщиной.

Заметив ее смущение, молодая женщина заговорила:

— Вы только подумайте, матушка Ким шла мимо и увидела, как Доль упал в отхожую яму, и специально для него купила тток.

— Как бы живот не лопнул от вашего ттока! — с ненавистью, сквозь зубы, молвила мать Доля и пнула ребенка ногою, — да когда ж ты сдохнешь-то? Навязался на мою голову, да чтоб ты потонул в этом дерьме!

— А-а! — ребенок, широко раскрыв рот, разревелся. Но всем было ясно, что этот порыв гнева был адресован не ребенку, а Ханщильдэк.

— Эй, хватит, на кого орешь-то? Не трожь невинного ребенка, — поняв, что ситуация накалилась до предела, смело выступила вперед Юн.

Мать Доля без всяких возражений прошла в кухню.

— На что жить-то? Сколько бы живот не терпел, а за весь день хоть вечером поесть все равно надо, а то не выжить. Вот она и не выдержала. Матушка, не принимай близко к сердцу, — молодая женщина извинилась перед Ханщильдэк вместо матери Доля.

— Знаю я, она мужа своего потеряла, а из-за чего? Из-за нас же. Сколько сейчас страдать приходится, как ей не возненавидеть меня? — Ханщильдэк вывернула все карманы и достала из них две купюры по одной воне и три монеты по десять Джонов[48], — хотя этого мало, купите на них риса и разделите между собой.

Лицо молодой женщины просияло. Она с большим трудом могла заработать за один день десять Джонов, но и их едва хватало на жизнь. А две воны и тридцать Джонов для нее были огромной суммой.

Юн и Ханщильдэк попрощались и отправились в путь. Они снова вошли в туннель. Настроение было испорчено, и они молча шли в темноте.

— Говорят, что жена Джон Гукджу, как сходит в храм, потом ни слова не проронит, чтоб сохранить силу своих молитв. А я так не могу. Разве можно промолчать при виде людей? — заговорила Юн.

— Будда нас поймет, — ответила в задумчивости Ханщильдэк.

Обе погрузились в молчание. Как только они вышли из пещеры, Ханщильдэк сказала:

— Знаешь…

— Что?

— Не слишком ли легкую жизнь мы прожили?

— О чем это ты?

— Ячмень мы ели, а вот рисовые крошки не приходилось. Говорят, что их есть невозможно, — вздохнув, сказала Ханщильдэк, продолжая идти.

— Сварят кашу да съедят. И рисовая вода тоже им на пользу пойдет. Так и проживут.

— У них и соли-то, видать, нет, раз мать Доля на рынке выпрашивает соленую воду, — продолжала Ханщильдэк.

Юн не знала, что ответить, но прекрасно знала, что эту воду собирают на рынках из-под рыбы, посыпанной солью.

— Государство бессильно перед нищетой.

Вернувшись домой, Ханщильдэк собрала всю поношенную одежду, и приказала служанке Ёмун отнести ее за туннель в дом Доля. Через некоторое время Ёмун вернулась и стала рассказывать:

— Бедная женщина, как она плакала!

— Кто плакал-то?

— Одна из них, молодая, все держалась и улыбалась, другая, хромоножка, все плакала и плакала. Ох, какая же она несчастная!

— Да?

— Если б мы раньше знали, давно б уже дали…

— А сколько еще таких несчастных на свете, как они? Завтра отнеси им соевую пасту, да и соль тоже не забудь.

— У нас и самих-то ничего не осталось. Работники все по домам растащили.

— А мы у Юн возьмем, много ли нам надо?

— Ты здесь? — спросил старик Со, без спроса открывая дверь комнаты Ёнок.

— Ой! — Ёнок вздрогнув, быстро отняла младенца от груди и закрылась.

Старик Со искоса оглядел сноху.

— Гиду придет сегодня или нет?

— Придет.

— И что он там только делает? Деньги совсем перестал в дом приносить. Что с хозяйством-то будет?

Ёнок молча смотрела на младенца. Светлоголовая малышка сморщилась от солнечного луча, проникнувшего в комнату из открытой двери.

— А муж-то твой что — и ребенка своего видеть не хочет? — с двусмысленным ехидством проговорил старик, вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Ёнок было неприятно от того, что свекор в любое время мог входить в ее комнату. На душе было всегда неспокойно. Она усыпила малышку, ласково потерлась своей щекой о её мягкое личико и прошептала:

— Твой папа и вправду не хочет тебя видеть, — эхом повторила она слова свекра. Крупная слеза скатилась по щеке Ёнок и упала прямо на лицо ребенка, — спи спокойно, моя крошка, спи спокойно.

Ёнок вытерла слезы рукавом одежды и вышла из комнаты. Прошла на кухню, чтобы приготовить ужин. В старой кухне было так чисто, что даже если уронить что-нибудь съедобное на пол, можно было не отряхивая есть. Ёнок еще раз промыла замоченный с утра рис и поставила варить. Разожгла огонь из высохшей хвои, и так хорошо у нее все разгорелось!.. Кочергой помешивая подкинутые дрова, проговорила сама себе:

— И что он все не приходит… — Ёнок беспокоилась о брате Гиду, Гису, который все еще не вернулся из школы. Ёнок не любила оставаться дома вдвоем со свекром, и когда готовила ужин, у нее вошло в привычку ворчать на Гису, что он так поздно возвращался. Со двора послышалось покашливание свекра. Ёнок взглянула на закипевший рис и вышла на задний двор, чтобы сорвать несколько листочков мяты, которые она добавляла в качестве приправы в суп двенджан. Осторожно, чтобы не облетели цветы, сорвала несколько листочков. Свежий аромат фиолетовых цветов мяты распространился по всему двору.

— Скоро заморозки наступят, а цветы все еще цветут, — неожиданно из-за спины раздался голос свекра. И когда он только успел подойти?

— Да, отец, — Ёнок встала.

Старик вплотную подошел к ней и произнес:

— Как вкусно пахнет, еще сорви, — делая вид, что хочет взять у нее листья, прикоснулся к ее руке. Ёнок передернуло. Свекор, ничуть не обидевшись, улыбнулся и медленно подался вперед.

Ёнок, увильнув от него, прошла на кухню и стала промывать листья мяты. В этот момент послышался звук открывающихся ворот.

— Гиду? — в замешательстве выкрикнул старик Со.

— Я, — низким голосом ответил Гиду.

— Тебя и днем с огнем не сыщешь.

Гиду, не ответив, сел на террасе. Ёнок перестала готовить и с кухни стала прислушиваться к их разговору.

— Где она? — спросил Гиду.

— Кто? Жена?

— Да.

— На кухне, кажется.

На этом разговор окончился. Ёнок достала тарелку для мужа, несколько раз протерла ее тряпочкой, выполосканной в чистой воде, вышла из кухни и, вытирая руки, поприветствовала младшего брата, вошедшего вскоре после Гиду:

— А, вернулись! — затем, не смотря мужу в глаза, спросила: — Ужинали?

Гиду с мрачным видом отрицательно качнул головой. Это значило, что не ел.

Пока Ёнок убирала со стола, Гиду вошел в их комнату, один раз взглянул на ребенка, вытащил сигарету и закурил. Ёнок быстро вымыла посуду, умылась, вытерлась полотенцем и вошла в комнату. Гиду же, погруженный в свои мысли, даже не заметил ее. Ёнок вошла в комнату, тихо села на колени и обратилась к нему:

— Возьмите малышку на руки.

Только тогда Гиду обернулся и посмотрел на Ёнок. Глаза его выражали беспредельное равнодушие. Несмотря на это, Ёнок взяла ребенка и придвинула его к коленям отца.

— Ну, возьму, и что? — Гиду отодвинул ребенка от себя и зевнул. — Устал я.

— Расправить постель?

— Не надо.

— Ложитесь пораньше, коли устали.

Как только она сказала эти слова, из соседней комнаты послышалась перебранка старика Со с Гису и гневное постукивание трубки о пепельницу. Ёнок достала одеяла. Гиду неподвижно наблюдал за ней. Глядя на лицо Ёнок, с которого еще не сошла красная сыпь, Гиду почувствовал, как застыла в жилах кровь. Инстинктивное желание, возникшее на какое-то мгновенье, сразу пропало, более того — он испытал отвращение. То ли от того, что он ненавидел Ёнок, то ли от того, что ему пришлось подавлять в себе это желание, Гиду сорвался с места:

— Мне надо идти.

Ёнок вскочила вслед за ним и схватила его за рукав.

— Оставь меня! — Гиду отдернул руку и выскочил из комнаты. Не сказав ни слова отцу, вышел из дома на улицу. И тут Гиду испытал невыносимую жалость к Ёнок и угрызения совести, которые, словно чернила осьминога, окрасили его душу в черный цвет, но он ничего не мог с собой поделать.

«Встретишь свою половинку, будете одна плоть…» — без конца твердил себе под нос Гиду. Он прошел к пивной на набережной и утопил свое горе в водке. Ту ночь он провел в объятиях служанки, сильно пахнущей дешевой косметикой.

Немного погодя после того, как Гиду ушел из дома, Ёнок, посадив ребенка за спину, вышла из своей комнаты.

— Отец, я схожу к матери, — не заходя в комнату свекра, сказала она.

Свекор тут же с шумом распахнул дверь:

— Ты что, оставляешь такую большую комнату и идешь спать с мужем в гостиницу? — грубо спросил он.

— Что вы! Он уже уехал на работу, — смущенная грубым обращением свекра, ответила Ёнок.

— Гм! Мои сын и сноха больше беспокоятся о семье аптекаря Кима, чем о своей собственной семье. Что, наша семья больше ничего не значит для вас?! — обычно свекор не возражал, когда Ёнок отпрашивалась к родителям, но сегодня он особенно нервничал, и его поведение удивляло её. Как только он захлопнул за собой дверь, Ёнок вышла из дома.

Когда она стала подниматься на холм западных ворот, закапал дождь. Ёнок попросила идущую за водой девушку прикрыть одеялом головку ребенка.

— Ай-гу, да это ж совсем новорожденный младенчик! Сын? — спросила девушка.

— Дочь, — ответила Ёнок.

Ёнок перешла холм западных ворот. Лицо ее омывалось уже не холодным дождем, а горючими слезами. Она не пошла к матери, а развернулась у Ганчанголя и отправилась к церкви. В зале для богослужения никого не было, но он был ярко освещен. Ёнок преклонила колена и долго-долго, рыдая навзрыд, молилась.

— Господи! Прости меня, грешную! Смилуйся надо мной и помоги! Верю, что даже если все в мире бросят меня, Ты никогда не оставишь меня! С Тобой мне спокойно. Ты снимаешь с меня тяжкое бремя и даришь надежду и любовь. Господи! Прости меня. По своей великой милости прости моего свекра, прости моего мужа, так же как простил однажды меня. Горячо верю, что Ты приведешь их к Себе.

Осенний дождь стучал в металлическую крышу церкви и в окна, заливая все водой. Над окрестностью сверкали молнии и раздавался страшный раскатистый гром, сотрясавший всю поднебесную. Ёнок еще горячее, громким голосом, как обезумевшая, продолжала страстно читать молитву, плача навзрыд.

На самой окраине Тонёна, в районе Мендэ, среди маленьких убогих хижин возвышался на четырех столбах просторный, покрытый черепицей дом. Здесь жили старший сын богатой семьи Ёнхак и его жена Ённан. Расстояние между домом Ёнхака и домом его родителей, которые жили на другом конце города, в районе Дороголь, было настолько большим, что становилось понятным, насколько надо было Ёнхаку опротиветь родителям, чтобы те переселили его так далеко от себя. Через слуг они всегда передавали ему рис, дрова и деньги на карманные расходы, но сами никогда и носа не показывали в его доме.

В доме Ёнхака и Ённан практически не было ничего, что можно было назвать хозяйством. Впрочем, было место, где стояли глиняные горшки с соевой пастой двенджан и острой перечной пастой гочуджан, но крышки горшков не закрывались, из-за чего в них собиралась дождевая вода, и никогда не переводились черви.

Как только Ханщильдэк зашла в дом, взгляд ее сразу упал на открытые глиняные горшки. Она заглянула в один из них и брезгливо сморщилась:

— Бунсун! — позвала она служанку.

— Иду-у, — протяжно ответила та и не спеша вышла из дома.

— Ой, госпожа! Здравствуйте.

— Что это такое? Ну-ка быстро принеси поварешку.

Служанка подала поварешку, и Ханщильдэк, закатав рукава, принялась вычерпывать тухлую воду из глиняных горшков, собрала плавающих червяков и выкинула прочь. Двенджан и гочуджан переложила в отдельные небольшие горшочки, а опустевшие горшки тщательно покрыла газетой.

— Двенджан нельзя даже влажными руками трогать, а тут еще и дождь замочил… как же так можно-то?

— Да я тут выходила на рынок, видимо, за это время дождем и замочило…

— В этом доме бабы ни одной нет, что ли, чтобы крышки у горшков закрывать? Пусть даже и нет, что, некому закрыть крышку горшка? — смывая с рук грязь, рассердилась Ханщильдэк.

— Хозяйка же есть, — ответила служанка.

— Ц-ц-ц… Когда же твоя хозяйка научится-то? Коли она не умеет заправлять хозяйством, ты бы хоть последила за горшками-то.

— Хорошо-о, — протянула медлительная Бунсун.

— Ну ладно, а где хозяева-то?

— Хозяин ушел, хозяйка спит.

— Средь бела дня?! — удивилась Ханщильдэк, затем прошла к террасе на заднем дворе и села.

— Вчера ночью драка тут была.

— Опя-ять?!

Но мать уже не удивлялась этому. Ёнхак и Ённан раза по три в день, ровно столько, сколько они принимали пищу, устраивали драки. Ханщильдэк осмотрела все в доме, внимательно примечая то, что исчезло на этот раз. Вместо подаренного на свадьбу нового медного таза у колодца валялся сильно помятый старый таз.

«Опять этот кретин спер», — подумала про себя Ханщильдэк, с грустью оглядывая голые стены дома. Бесследно исчезло все то, что она заботливо приготовила в приданое Ённан и тайно от аптекаря отправила к ней в дом. Исчезла вся домашняя утварь: комоды, сделанные из дерева хурмы, двенадцать горшков со специями, вся одежда и постельные принадлежности. Остался один полупустой мешок с рисом, брошенный посреди комнаты.

— А, это вы, матушка? — Ённан проснулась и, подвязывая свои взлохмаченные со сна волосы, выползла из комнаты. Под глазом у нее сиял большой кровавый синяк. Оба глаза заплыли так, что их не было видно.

— Ах! — только и всплеснула руками Ханщильдэк. — Да что ж это такое тут делается-то?! Когда вы друг друга перебьете, наконец?! В гроб скоро меня загоните своими драками.

— Смотри, как избил и искусал меня этот мерзавец! И все из-за чего? Из-за того, что я ему свадебного кольца не отдавала! — пожаловалась Ённан, протягивая матери руку, покрытую кровавыми следами. Лицо её при этом не отобразило ни малейшего сожаления о насильно отнятом кольце и жестоком избиении. На месте кольца остался лишь белесый след.

«Было бы лучше ее за Хандоля выдать», — единственное, о чем подумала в тот момент Ханщильдэк. Но было уже слишком поздно.

— Ёнхак с ума сходит, если не достанет себе дозы наркотика. Он абсолютно все у меня отнял. Думаешь, у меня осталось что-нибудь из одежды, чтобы переодеться?

— И за что только отнимать все последнее у своей жены? У него такая богатая семья, пусть у них бы все и продал, — приходя к Ённан, каждый раз досадовала Ханщильдэк.

— Как бы не так! Кто его туда пустит-то? Как только Ёнхак появляется у родителей, у них обязательно что-нибудь пропадает. Вот он и носа не кажет, боится быть избитым до полусмерти отцом или братом.

Ённан попыталась вытянуть ноги, но вскрикнула от боли.

— А вот и он. Явился — не запылился.

При этих словах душа Ханщильдэк ушла в пятки. Она не могла поверить своим глазам: на дворе, как привидение, стоял Ёнхак. Бледное лицо, мутные глаза, кожа да кости. Ёнхак, встретившись с тещей взглядом, тут же отвернулся.

— Ну-ка, иди сюда! Садись! — голос Ханщильдэк дрожал от гнева.

— Зачем? — невнятно выдавил Ёнхак.

— Как это зачем?! Не знаешь, что ли?!

— А зачем знать-то? — огрызнулся Ёнхак, продолжая стоять как вкопанный. Запустил руки в карманы и стал шарить по ним.

— Ты посмотри на себя, на кого ты похож?! Человек ты или скотина? Вид имеешь, а внутри-то что?

— А эта паскуда — человек? Все лицо мне расцарапала. Чья дочь-то?! Муж и жена — одна сатана! — В какой-то степени Ёнхак был прав.

— Пропащий ты человек! Да ты только посмотри на свою жену, на что она стала похожа? Даже последний живодер не измывается так над своей жертвой.

— Я лишь хотел исправить ее дурные манеры.

— Прежде чем ее манеры исправлять, на себя посмотри! Вот тогда-то я и слова тебе поперек не скажу, даже если ты и прибьешь ее!

— А мне-то что исправлять? Ха! Что за чушь вы несете!

— А почто ты всю утварь продал? Я тебя спрашиваю? Что, у тебя есть нечего? Молодой, здоровый… — мать не закончила, она прекрасно видела, что Ёнхак не был уже молодым и здоровым.

— Да что вы в этом понимаете-то! Я, что ли, ваши рисовые поля продал? А дом? Я, что ли, продал? Кто вы вообще такие, чтоб мне тут указывать?

Ханщильдэк понизила голос и, как будто обращаясь к самой себе, сказала:

— Ты прав, если слепец упал в реку, ему следует винить себя, а не реку…

— Вот-вот! Кто бы женился на этой блудной девке, если б не я?

Ённан же, не реагируя на бранные слова в свой адрес, продолжала сидеть на террасе с отсутствующим видом. Только полная молодая грудь, выступающая из-под ее старой кофточки, говорила о бурлящей в ней жизненной силе.

— Да! Все знают, что моя дочь такая! А ты-то кто тогда?! Несчастный наркоман, последний вор и разбойник, вот кто ты! — хотя Ханщильдэк и сдержалась от крепких выражений, но что есть силы гневно топнула ногой.

Ёнхак, не успев что-либо придумать в ответ, выпалил:

— Эта баба только и ищет случая изменить мне, а я что, должен сидеть и спокойно смотреть на это? Какой мужик стерпит такое? Прикончит на месте, и все тут, — подавшись своим костлявым телом вперед, Ёнхак пригрозил Ённан кулаком.

Постыдившись соседей, Ханщильдэк прекратила перебранку с зятем и выбежала из дома. Ей вслед еще долго летели душераздирающие вопли Ённан. Ёнхак опять избивал жену.

«Только и осталось убить ее. Так убей!» — бормотала Ханщильдэк. Она шла, не оборачиваясь, опираясь на трость.

Когда она пришла домой, уже совсем стемнело. Где-то в горах ухал филин. Росший перед домом старый вяз, раскачиваясь на ветру, грозно шумел. В темноте было видно, как развевался по ветру белый кусок бумаги с молитвами, привязанный к его стволу толстой веревкой[49]. Ханщильдэк в сердцах сорвала листок и разорвала на мелкие кусочки:

— Ах, ты, старый пень! Сколько я тебе молилась, сколько простаивала перед тобой на коленях, а ты чем мне ответил?! Чем мне помог?! Что теперь на тебя надеяться, и не жди больше ни капли почтения! — в порыве отчаяния Ханщильдэк стукнула дерево кулаком и бросилась к дому. Но не прошло и минуты, как она вернулась и, пав перед вязом на землю, взмолилась:

— Дорогой дух, спаси и помилуй, смертным грехом согрешила перед тобой. В гордости и гневе согрешила я, позабыв почтение к тебе. Мудрейший дух, смилуйся над моими бедными детьми, спаси и сохрани их. А если и согрешили они, я сама приму за них наказание, — Ханщильдэк кланялась и умоляла, припадая головой к самой земле.

Что ты тут делаешь?

Ханщильдэк, вздрогнув, вскочила на ноги. Из темноты послышался голос аптекаря. Он был одет в белое пальто дурумаги, и Ханщильдэк, приняв его за дух дерева, которому только что молилась, в страхе попятилась назад.

— Хватит уж ерундой заниматься, — строго сказал аптекарь.

Только тогда Ханщильдэк узнала своего мужа.

Супруги молча вошли в дом, над которым витал какой-то злобный чужой дух. На полу стояла зажженная лампа, на свет которой слетались ночные бабочки. Все остальное в доме было погружено в непроглядную темноту.

Неожиданно Ким спросил:

— Может, Ёнхэ позвать домой?

— Как? Она ж сейчас учится! — Ханщильдэк, все еще не отошедшая от испуга, подняла на него глаза.

Лицо аптекаря, то ли от света лампы, то ли от того, что он слишком исхудал, казалось пепельно-черным. Одежда обвисла, хотя Ханщильдэк не раз уже ушивала ее. Пальто было большим в плечах, от чего рукава казались длиннее прежнего.

— Ужинали?

— Ел.

— Вам уже лучше?

Аптекарь лишь отрыгнул, но не ответил. По лицу было заметно, что он по-прежнему мучился желудком.

— Может, вам отдохнуть да подлечиться?

Ответа все так же не последовало.

— И меду надо бы почаще принимать…

— Гиду приходил? — невпопад спросил аптекарь.

— Да.

— Когда?

— Позавчера.

Аптекарь снова замолчал. Ханщильдэк робко взглянула на него и вздохнула.

— Черт возьми, капитан Со, сколько же можно резину тянуть? Требуем, чтобы вы сегодня же вынесли окончательное решение! — Рыбаки окружили Гиду со всех сторон. Бесчисленные глаза испытующе уставились на него. Гиду, не вынимая рук из карманов униформы, окинул взглядом окруживших его рыбаков, угрожающе нахмурил густые брови, но вовсе не намеревался затевать драку, а делал это для того, чтобы показать, что он не из слабаков и никому не собирается уступать. Рябой рыбак со скрещенными на груди руками, выступив вперед, заговорил:

— Мы до сих пор терпели, сколько могли, и вы, капитан, это хорошо знаете.

— И больше не собираемся! — выкрикнул еще кто-то, и по толпе прокатилась волна возмущения.

Рябой моряк дипломатично разъяснил ситуацию:

— Мы сидим тут, на краю земли, баб знать не знаем, видеть не видим, пашем, как рабы, мерзнем на морозе, чтобы хоть как-то на жизнь заработать. Мы понимаем, что аптекарю тоже нелегко сейчас, поэтому терпеливо до сих пор ждали, что он нам выплатит положенное. Так неужели мы еще не подождем? Другие давно б уже бросили эту работу и поискали б ее в другом месте. А мы все на что-то надеемся, ждем, что капитан Со вот-вот заплатит нам, не сегодня, так завтра, — всё как есть, ничего не приукрашивая, сказал рябой.

Гиду прикурил, спичку отбросил подальше от себя и сказал:

— Другую работу, говоришь, поискать. Хм… Ну-ну, я вижу, что вам очень захотелось повкалывать за какие-то гроши… — Гиду оставался непоколебим.

— Эй, рябой! Что за сюсюканье? Давай пожёстче! — опять закричал кто-то из нетерпеливых.

Толпа стала напирать на Гиду, и на него, как стрелы, посыпались слова недовольства.

— Эй, что разорались-то?! Сначала надо ворота открыть, а потом в дом заходить, — хладнокровно подшутил рябой моряк. Он поднял руки, успокаивая своих товарищей, всем своим видом показывая свой авторитет и спокойствие.

Ропот прекратился. Над Гиду и рыбаками в воздухе повисла гнетущая предгрозовая тишина. Рябой выступил на шаг вперед и заговорил:

— Ладно, капитан, забудь, что мы сказали про другую работу. Но прошу тебя задуматься о наших проблемах. Мы едим на работе, а нашим бабам и детям землю жрать, что ли? Им надо хотя бы одну ложку риса в день съедать, чтобы выжить.

Гиду молчал.

— Неприятно говорить, но это правда. Мы знаем, что ты, капитан, делаешь для нас все возможное, работаешь круглые сутки и с нами не как с животными обращаешься. Вот и давайте не будем раздражаться друг на друга, а поговорим по душам, а?

— Хватит лясы точить, давай уж по делу тогда, — горько улыбнулся Гиду.

— Случись такое пару лет назад, мы к тебе, капитан, с таким делом и не пришли бы, сразу напрямик к аптекарю отправились бы. Но теперь ты капитан, да еще и зять Кима… — рябой заходил издалека и не торопился приступать к сути дела.

Гиду уже догадывался, что хотел сказать этим рябой, и держался уверенно, не подавая вида, что боится. Обступившие же его рыбаки начали нервничать:

— Разговорами делу не поможешь! Надо продать все снасти, — вырвалась из толпы угроза.

— Не ваше это дело — сети продавать! Что, тюремной каши отведать захотелось? — гневно выкрикнул своим низким голосом Гиду.

— Капитан, да ты послушай сначала, что я хочу сказать-то, — пытался успокоить Гиду рябой.

Но Гиду гневался наигранно, чтобы дать рыбакам отпор, он прекрасно знал, как справиться с ними.

— Мы хотели сказать, что много ли, мало ли мы поймаем рыбы, надо делить ее пополам.

— Пополам?!

— А что тут такого? Мы свою часть продадим, а выручку разделим между собой.

— Черт возьми, думаете, что вы так заработаете себе на еду? Думаете, что поймаете столько рыбы, что хватит на трехразовое питание?

— Ну, если бог моря не будет благоволить нам, ничего тогда и не поделаешь. А если ты, капитан, не примешь нашего предложения, тогда мы не будем забрасывать сети до тех пор, пока не получим весь наш заработок, — рябой раскрыл свою последнюю козырную карту и бросил на Гиду такой зловещий и угрожающий взгляд, какой можно было приобрести только во время отбывания тюремного срока в колонии строгого режима.

Но как бы рыбаки ни угрожали, они понимали, что все равно придется согласиться с Гиду, так как улова на самом деле не было.

— Хорошо. Делайте, как хотите. Сидите голодными, мне это только на руку. Я вовсе не собираюсь залезать в долги из-за вашего обеда. Да и какой дурак будет есть рис, не заработавши на него? Но если кто-нибудь хоть пальцем прикоснется к сетям, в тюрьму засажу! — Гиду тоже приберег запасную карту.

Среди рыбаков прошла новая волна возмущения. Рябой, чтобы подавить недовольство, снова замахал руками. Когда шум поутих, спросил у Гиду:

— А что ты, капитан, в таком случае думаешь? Говори начистоту, не скрывай, заодно и разрядишься. Уж, поди, больше не будешь упрашивать нас потерпеть еще немного? — помягче произнес рябой.

Гиду не торопился с ответом. Он выпустил изо рта клуб дыма и сказал:

— А как насчет того, чтобы съесть меня на ужин? — и разразился хохотом.

— Э-э, да ты эти шуточки брось!

— Ну, тогда слушайте. Сколько бы вы ни поймали рыбы, я планировал вам отдать пятую часть от улова.

— Ну, уж нет! Так не пойдет! — снова вырвался ропот толпы.

— Пойдет или нет, просили начистоту — вот я и сказал. Не знаю, что еще скажет на это аптекарь Ким…

— И слышать об этом не хочу! — рассерженно закричал рябой. — Твой тесть всего лишь аптекарь! Что он смыслит в рыбацком деле? Ты, капитан, должен сам обо всем позаботиться.

— А хозяйство-то мое, что ли? Аптекарь хозяин.

— Ишь ты, с нами-то свиреп, как тигр, а почто не скажешь пару ласковых своему тестю? — ехидно молвил рябой.

Но Гиду уже знал, как следует поступить, и сохранял самообладание.

— Тогда, — рябой вплотную подошел к Гиду и показал ему три пальца, — треть от улова наша.

— Четверть! — как на аукционе выкрикнул Гиду и с решительным видом прошел сквозь толпу, расталкивая рыбаков локтями, и сел на скале, всем своим видом показывая, что уступать не собирается.

Сквозь недовольные крики рыбаков послышался голос старика Ёма, до сих пор хранившего молчание:

— Давайте дадим ему два месяца и посмотрим, что из этого выйдет. Если и дальше улова не будет, мы уйдем с этой работы. На данный же момент давайте послушаем капитана. Будет улов — выживет аптекарь и выживем мы. А если не повезет, мы все погибнем. А сейчас следует завязать ремни потуже и ждать.

Тут мнения толпы разделились. Рябой согласился со стариком Ёмом, который прекрасно понимал, что Гиду не собирался больше уступать рыбакам. Им ничего не оставалось, как только пойти на уступки Гиду. Они понимали, что хотя работать на аптекаря было невыгодно, но уйдя от него, они просто не смогут найти другую работу, лучше этой.

Досадуя, что проиграли, рыбаки постепенно разошлись по домам. Лишь один Гиду все так же сидел на скале, прислушиваясь к звуку волн. Сгустились сумерки. В небе светила одинокая круглая луна.

Гиду встал, прошел к пристани, отвязал свою лодку и поплыл к селению. Он не пошел домой, а направился в пивную, где не раз уже проводил ночь в объятиях официантки, но как только перешагнул порог пивной, вспомнил о своей жене. Ему показалось странным и бессмысленным тратить силы на совершенно безразличную ему Ёнок и ее семью.

Гиду сел. Рядом с ним послышался громкий женский смех. Это была официантка по имени Вольсон, коротко подстриженная, ярко накрашенная темно-красной помадой и румянами. Она заигрывала с одним из посетителей, хохоча во весь рот.

— Водки! — потребовал Гиду.

— А закуски?

— Дай что-нибудь.

— Не хотите свежего осьминога?

— Да неси что есть.

Вольсон налила Гиду водки, затем принесла осьминога под острым соусом и, заигрывающе шепнула ему на ухо:

— Говорят, что осьминог имеет вкус любовницы, а абалон — жены.

Гиду молча выпил, потом подвинул стакан сидевшему слева от него парню:

— Прими из моих рук!

Парень выпил одним махом и, протянув руку к осьминогу, с усмешкой сказал:

— Попробую-ка я вкуса любовницы, — и отправил кусок осьминога в рот.

Гиду снова наполнил водкой вернувшийся к нему стакан и на этот раз протянул его парню, сидевшему справа:

— И ты прими от меня!

Парень этот, до сих пор не поднимавший глаз и задумчиво сидевший над своим стаканом, вздрогнул и поднял голову.

— Ах! — Оба, Гиду и парень, сразу же протрезвели. Парнем справа оказался Хандоль.

Не раздумывая, Гиду выплеснул водку прямо в лицо Хандолю:

— Ах, ты, подонок, опять в Тонён заявился?! — Глаза Гиду засверкали.

Хандоль рукавом вытер лицо и гневно уставился на Гиду.

— Прочь отсюда, пока я тебе ноги не переломал! — заорал Гиду.

— Куда хочу, туда и иду. А ты-то что, купил весь Тонён, что ли?

— Представь себе! Ты, подонок!

— Да ладно вам, ладно. Разве не волен человек идти туда, куда глаза глядят? — парень, сидевший слева от Гиду, протиснулся и сел между ними, держа в руках свой стакан. Он был не знаком с историей Гиду и Хандоля.

Хандоль провел рукой по лицу, затем достал из кармана своего жилета монету в пятьдесят Джонов и выложил на стол. После чего взял лежавший рядом с ним узелок и встал.

— Только еще появись в Тонёне! Прибью! — надрывая горло, прокричал ему вслед Гиду.

У самых дверей пивной Хандоль обернулся, смерил Гиду презрительно-злобным взглядом и скрылся в ночи, держа замоченный водкой узелок.

Гиду долго еще пил до умопомрачения, потом горланил какую-то песню. Под конец, обессилев, рухнул на пол и забылся мертвецки пьяным сном.

Предсказатель судьбы открыл древнюю книгу гаданий Дансанджу[50] на странице, где был изображен дом, в соломенной крыше которого застряла стрела. Под крышей дома сидела женщина в желтой юбке. За воротами на белом коне сидел парень в соломенной шляпе. Смотря в книгу, гадатель показывал на картинку и объяснял:

— Желтая юбка означает несчастье, стрела в крыше — муж больше не вернется домой. Вы пытаетесь разжечь печь из веток зеленой сосны, но они не горят, а только дымятся. Вы сидите в пустой комнате без огня и света и громко плачете, но никто не слышит вас, никто не может помочь вам. Два шага превратятся в милю, река Дэдонган превратится в птицу — вы больше никогда не увидите свою любовь.

Молодая женщина лет тридцати, услышав свою судьбу, закрыла лицо платком и разрыдалась. В комнате стоял удушливый запах, исходящий от желтолицего предсказателя и от его влажного, покрытого пятнами дождевой воды, костюма. Ханщильдэк, невольно присутствующая при этом и видя, как горько плачет молодая женщина, с трудом сдерживая свои слезы, спросила:

— Вы живете с мужем раздельно?

Продолжая плакать, молодая женщина кивнула в ответ.

— Он живет с любовницей?

Женщина опять кивнула.

Ханщильдэк зацокала языком:

— Да как же так? Да он совершенно ослеп! Бросить такую добрую жену?! — в сердцах посочувствовала Ханщильдэк. — Сын, наверно, есть?

— Есть, — сдавленным голосом ответила женщина, вытирая платком раскрасневшийся нос.

Тут заговорил предсказатель:

— Согрешили вы сильно в прошлой жизни, вот и приходится расплачиваться теперь. На семейное счастье и не надейтесь больше, даже самую малость не ждите. В награду за рождение сына, когда ему исполнится сорок лет, вы получите утешение. Он преуспеет, и у вас все наладится. Сейчас вам ничего не остается, как только жить ради сына, — на этих словах предсказатель захлопнул гадальную книгу.

Молодая женщина встала, понурив голову, и побрела прочь под тяжестью своих раздумий. Настала очередь Ханщильдэк, она подошла к предсказателю и сказала:

— Много наслышана о вашем даре точно предсказывать судьбу. Вот и пришла к вам с просьбой погадать, что мне приготовил этот год.

Ханщильдэк сначала гадала на мужа, затем по очереди на всех своих дочерей. Но ничего особенного не вышло — ни хорошего, ни плохого. Ханщильдэк осталась довольна:

— Бывает и так, что доброе тоже потом обращается в беду. Так лучше, чтоб ничего хорошего не выходило тогда, — заключила она и попросила погадать на себя.

— Будущее ваше беспросветно и ничего хорошего вам не предвещает, — проговорил желтолицый гадатель и косо посмотрел на Ханщильдэк. — Может ли муха быть в безопасности, если она не сидит спокойно дома, а все вертится у коровьего хвоста? Может ли закрыться без звука открытая сквозняком дверь? Вы сидите в лодке без паруса, которую несет в открытое море, и никто не может помочь вам. Хотя у вас и есть богатый дом под голубой черепицей, вы оставили его и теперь стоите на распутье перед тремя дорогами, не зная, по которой пойти.

— Правильно, правильно вы говорите, — всхлипывая, сказала Ханщильдэк. То, что сказал ей гадатель, сильно тронуло ее. Но от следующих слов гадателя ее передернуло.

— Э-эге! Может ли такое быть? Не пережить вам этого года. Умрете.

— Что?!

— Вы стоите на обрывистой скале.

— Это я‑то?

— Так вышло. Посланник смерти уже в пути.

— Не говорите мне такие страшные слова, — побледнела Ханщильдэк.

— Я говорю так, как выходит по книге. Ваш дом кишмя кишит злыми духами. Дух насильственной смерти, дух голодной смерти, дух отравления, дух утопленника, дух шамана… Все они у вас в доме собрались, вот дом и гибнет, семья гибнет.

У Ханщильдэк потемнело в глазах. Все, что сказал предсказатель, было сущей правдой. Свекровь Ханщильдэк, Сукджон, покончила с собой, отравившись мышьяком. Свекор Ким Боннён, спустя пятьдесят лет после того как бежал из дома, умер на чужбине то ли от какой-то болезни, то ли от голодной смерти. Парень по имени Сон Ук, любивший Сукджон, погиб в горах от ножа разъяренного Боннёна. Что же касается духа утопленника, в ее памяти были еще свежи впечатления от потрясшего всех крушения корабля «Намхэ».

— А что за дух шамана? У нас в роду нет шаманов, — совершенно не сомневаясь в своих словах и втайне надеясь на ложность этого предсказания, Ханщильдэк испытующе посмотрела в глаза гадателя.

— Так по гаданию выходит. Я только передаю то, что вышло.

— А есть ли какое-нибудь защитное средство от этого? — трепеща от страха, спросила Ханщильдэк.

— Конечно, есть.

— И дорого это будет стоить? — в первую очередь поинтересовалась она.

— Да нет, не так уж.

Гадатель объяснил, что надо будет сделать, и сказал, что его жена шаманка, которая и возьмется за это дело. Затем назначил день, час и сказал, что надо приготовиться к обряду изгнания духов.

— Чем дальше, тем тяжелее, — вздохнула Ханщильдэк, выходя от гадателя.

Спускаясь по каменной лестнице, она вдруг остановилась:

— Ну да! Как же я раньше не догадалась! — И в отчаянии ахнула. Она вспомнила о Хандоле, матерью которого была шаманка из села Миудже. В ее памяти ожило двадцатилетнее прошлое, как одним осенним днем Джи Соквон принес в их дом спеленатого младенца, своего сына Хандоля.

«А мать-то его?» — спросила тогда Ханщильдэк.

«Если узнаете, разве вам от этого лучше станет? — глубоко вздохнул Джи Соквон и добавил: — Померла она».

Голос Джи Соквона прозвучал в голове Ханщильдэк так отчетливо, как будто это произошло только вчера. Она хотела успокоить себя мыслью, что злые духи не осмелятся мстить ей за доброту и милосердие, проявленные к сироте Хандолю, но это не принесло ей облегчения. Наоборот, дух покойной матери Хандоля, шаманки из Миудже, преследовал ее и наводил на нее всё больший ужас.

Спустившись с горы Намбансан, она направилась в сторону порта Ханбук. Там стояли десятки пришвартованных кораблей, нагруженных дровами. По длинным причалам сновали носильщики, разгружавшие корабли. Если бы Ханщильдэк наблюдала эту сцену несколько раньше, она бы вспомнила тяжелое время, когда ей приходилось каждую осень носить в дома дочерей дрова по тысяче штук за осень. Но сегодня при виде тяжелой работы носильщиков она осталась совершенно безучастной. Никогда ей еще не было так страшно и одиноко, как сегодня, после встречи с предсказателем. Ханщильдэк чувствовала, что ей только что поставили смертельный диагноз. И муж, и ее любимые дочери показались ей чужими. Не было ни одного человека, с которым она могла бы поделиться услышанным, разделить страхи о своей горькой участи, что ей не пережить этот год. Подойдя ближе к берегу, она заметила собравшуюся там толпу. Невидящим взглядом посмотрев на неё, хотела пройти мимо, но тут до ее слуха донеслись слова:

— Говорю тебе, это ж наркоман. Пришло время дозу колоть, а у него нет, вот и беснуется.

Услышав про наркомана, Ханщильдэк внимательно прислушалась к разговору.

— Думаешь, он не знал, что потонет?

Ханщильдэк протиснулась сквозь толпу:

— Ай-гу, да это ж… — вскрикнула она, увидев промокшего с ног до головы, распластанного на песке своего зятя Ёнхака.

— Матушка Ким! — позвала Ханщильдэк какая-то женщина, — это же муж вашей дочери Ённан. Взял да и бросился в море. Как же он нас напугал. Хорошо, что люди поблизости оказались, вытащили его на берег, — задыхаясь, выпалила какая-то женщина.

Ханщильдэк стояла как потерянная, а потом обратилась к толпе:

— Кто-нибудь, помогите! Кто-нибудь, отвезите его в больницу. Да что ж это такое? — приподняла она голову Ёнхака.

— Вы сами кое-как концы с концами сводите. Не лучше ли вам бросить этого подонка на произвол судьбы? — скрестив руки, советовали люди из толпы. Никто и не собирался ей помочь.

— Я заплачу. Есть кто-нибудь?! Надо скорее в больницу, — умоляя толпу, Ханщильдэк продолжала трясти Ёнхака.

— Ладно, давайте я отнесу его, — выступил вперед один носильщик. Он снял с себя носилки и поставил их у дороги. Затем взвалил Ёнхака на свою широкую спину. — Тяжелый, как труп.

Зеваки расступились, а дети бежали за носильщиком по пятам до самой больницы, словно за цирковым актером.

— Маленькие бестии! Вздумали дразнить наркомана. Сейчас он как встанет, да отгрызет вам ваши перчики! — напрасно пытался запугать детей носильщик.

Толпа разошлась, а свидетели происшедшего стали обмениваться фразами с торговцами по всей набережной:

— Сколько же невзгод выпало на долю аптекаря! Это дочери его разорили.

— А этого негодяя даже родители бросили. Чтоб ему дурно стало! На что только понадобилось теще спасать его?!

— Ни разу не приходилось видеть толковых детей из богатых семей. Они только и думают, как транжирить родительское состояние. К счастью, у нас ничего нет. Нам достаточно быть сытыми да иметь теплый дом.

— Хм. Это еще бабка надвое сказала. Кто сказал, что быть сытым и спать под кровом — это легкое дело?

В больнице Ёнхак пришел в себя и как только понял, где он очутился, хотел было разыграть смертельный приступ, но врач грозно посмотрел на него и отвернулся, так как прекрасно знал, чего добивался Ёнхак.

— Смилуйтесь надо мной, спасите, помогите! — то кричал как резаный, то жалобно молил врача Ёнхак, но все его старания остались напрасны.

— Только попробуй, сразу в тюрьму отправлю!

— Я сам в тюрьму сдамся, вы мне только чуточку одолжите, только самую малость!

Ханщильдэк, наблюдавшая за этой сценой, не выдержала и решительно покинула больницу.

Ёнхак вышел из больницы и через некоторое время по подозрению в краже наркотиков был арестован и попал в тюрьму.

Когда отец Ёнхака, Чве Санхо, рискуя подорвать свою репутацию преуспевающего и влиятельного бизнесмена, явился в жандармерию, ему предложили отпустить сына по недостаточности улик, но отец, нахмурив брови, сказал:

— Этого негодяя надо не освобождать, а держать в тюрьме до самой смерти, иначе он выйдет и снова начнет колоться!

Старик Чве был в ярости от того, что поведение сына запятнало его доброе имя.

Ханщильдэк обязательно посоветовалась бы с Ёнок, и дочь, конечно, помогла бы своей матери, если бы это было простым делом. Но мать знала точно, что в случае жертвоприношения духам Ёнок обязательно откажет ей в помощи и назовет это поклонением сатане. Ханщильдэк приготовила все так, как ей сказал предсказатель, и позвала к себе Ённан. Ей очень хотелось поделиться своими терзаниями с золовкой Юн Джоним, но она считала постыдным обращаться к ней со своей личной, а не семейной просьбой. Юн, конечно, никогда бы не упрекнула ее в том, что она хочет на старости лет пожить подольше, и все-таки Ханщильдэк осуждала себя за это желание. На протяжении стольких лет она ставила свои интересы и нужды, начиная с того, что есть и во что одеваться, на последнее место, уступая прежде всего интересам семьи, и сейчас, когда ей пришлось решать свою собственную проблему, она сильно осуждала себя.

Настал назначенный для ритуала день. Пришла шаманка, пришла и Ённан. Единственное, о чем беспокоилась Ханщильдэк, — чтобы муж не вернулся от Сочон во время ритуала.

Ярко-кровавая заря окрасила все небо. Под крыльцом дома с перевязанными ногами лежала курица. Ее круглые глаза, похожие на стеклянные бусины, были неподвижны. Рядом лежала соломенная подстилка.

Наконец читающая свои молитвы шаманка встала и приказала Ённан и служанке Ёмун:

— Я перережу горло курице, а вы как можно скорее покройте этой подстилкой свою мать, распустите волосы и все время причитайте, понятно?

В шаманку уже вошел дух, и она говорила эти последние указания, неистово сверкая глазами.

— Понятно, — хором ответили Ённан и служанка Ёмун, стоящие перед ней, как две школьницы.

Шаманка высоко подняла голову, в одну руку взяла большой, остро отточенный кухонный нож, другой схватила за крылья связанную курицу. Курица затрепыхалась, вращая стеклянными бусинками глаз. Шаманка поднялась на террасу, встала на пороге открытой комнаты, прижала к нему курицу и несколько раз, громко вскрикнув, полоснула её по горлу.

— А-ат! — вскричала шаманка и подняла окровавленный нож. Густая кровь начала растекаться по порогу дома. Желтые лапы курицы судорожно дрожали.

К Ханщильдэк подбежала Ёмун и покрыла ее голову соломенной подстилкой.

— Ай-го, ай-го! — распуская волосы, запричитала Ёмун.

Ённан, тупо смотревшая на текшую густую кровь, тоже начала причитать и рассеянно распускать волосы:

— Ай-го, ай-го! — не переставая, повторяла Ёмун.

Шаманка быстро завязала мертвую курицу в лоскут ткани и вынесла во двор. Глазами дала условный знак служанке. Та вскочила, побежала на кухню и вынесла заранее приготовленный стол. Когда шаманка и служанка вышли за ворота, Ханщильдэк сбросила с себя подстилку и встала.

Наблюдавшая за всем этим ужасным действом Ённан истерично рассмеялась:

— Ой-ой-ой… чуть было не померла со смеху… Ой-ой-ой…

— Что придуриваешься?! Прекрати смеяться! — упрекнула ее Ханщильдэк и стала смывать кровь колодезной водой, затем вошла в дом и переоделась в чистую одежду. Но Ённан всё продолжала смеяться, прикрыв рот рукой.

— Все равно я долго жить буду. Никакая смертная тень не настигнет меня. Не для себя стараюсь, для вас же. Детям мать нужна.

— Мам? Если так сделаешь, то не умрешь, что ли?

— Чтобы не умереть, надо принимать меры заранее, — Ханщильдэк смутилась.

— Тогда все смертные будут меры предпринимать, чтобы жить по тысяче лет…

— Когда настанет твой час, уже ничем не поможешь. Сколько было случаев внезапной смерти…

Ханщильдэк вошла на кухню, за ней просеменила Ённан. Ханщильдэк взяла три вида орехов: грецких, кедровых и гинкго. Разложила их на разносе, туда же положила яблок, груш и хурмы. На отдельные деревянные тарелки с никелевым украшением разложила белый рисовый хлеб бэксольги, различные печеные сладости и приготовленные салаты из трав.

— Ай-гу! Была б у меня сноха, разве б я это сама делала? — вздохнула мать.

Ённан тем временем пробовала на вкус все, что было приготовлено для жертвоприношения.

— Бедное, несчастное ты существо, — сказала мать.

— Это еще почему? — сказала Ённан, уплетая за обе щеки сладости.

— Эх, да как ты можешь! Мать у тебя на волоске от смерти, муж в тюрьме, а ты даже и ухом не ведешь. Мне кажется, никогда ты не образумишься, до самой своей старости.

— Разве твоими беспокойствами поможешь, мам? По мне лучше, чтоб этот наркоман помер уже или всю жизнь провел в тюрьме. — Хотя Ённан в своих рассуждениях и была как малый ребенок, она произнесла эти слова, обняв мать за плечи.

— Не говори так, побойся неба.

— А что изменится, если его освободят? Опять меня избивать будет, да целыми днями воровать у честных людей.

Ханщильдэк лишь вздохнула:

— Такая уж твоя судьба — жить с таким мужем. А моя судьба — заботиться о такой дочери, как ты. Какова бы ни была наша судьба, мы все равно должны жить по-человечески.

— Этим ты хочешь сказать, чтобы мы жили вот так до самой смерти? — со слезами на глазах спросила Ённан. В тот момент матери показалось, что к Ённан вернулось прежнее ясное сознание.

Ханщильдэк с опаской посмотрела на дочь. Она услышала от дочери то, что не следовало было слышать матери: что она больше страдала не от того, что ее муж был наркоманом, а от того, что был импотентом.

Вернулась шаманка. Она погребла убитую курицу в горах. Похороны курицы означали псевдопохороны Ханщильдэк. Вымыв руки, шаманка, повернувшись в сторону кухни, спросила:

— Ну что, готовы?

— Да, мы уже все приготовили. — Из кухни, держа на подносах еду, вышли Ханщильдэк и служанка, а за ними Ённан.

— А ты куда? Ты за домом присмотри, — сказала мать.

— Не хочу, мне страшно, — Ённан быстро проследовала за ними.

Делать было нечего, пришлось оставить дом пустым. Женщины стали подниматься в горы в сторону колодца Чильбан. В ночной темноте раздавались шаги четырех женщин. Они прошли колодец Чильбан, затем колодец Сонджабан и вошли в густую чащу гор Андви. Около скалы под покрасневшими кленами на траве они разложили жертвоприношение. Шаманка зажгла четыре свечи и расставила их на возвышениях скалы. Ённан и служанка стояли, внимательно следя за каждым её движением. Поднятое лицо шаманки, потрясающей в воздухе руками, горело в отблеске свечей. Кромешная темнота и ночной покой содрогались от жутких завываний совы и голоса шаманки, произносящей заклятия. Ханщильдэк, не переставая, била поклоны до самой земли.

— А-ах, — широко открыв рот, зевнула скучающая Ённан и уселась на траве. Шаманка, сверкнув глазами, просверлила ее взглядом.

Закончив приношение, женщины разбросали в горах еду и собрали посуду.

— Возвращайтесь и не оглядывайтесь, — приказала шаманка.

Ханщильдэк, подобрав полы юбки, первая стала спускаться с гор. Внизу послышался лай собаки.

Переступив порог дома, Ханщильдэк остановилась, как вкопанная. В красноватом свете лампы, одетый в белое пальто дурумаги, недвижимо стоял аптекарь Ким. Ханщильдэк локтем оттолкнула шаманку и шепнула:

— Стойте здесь, — и робким шагом вошла в дом. — Когда вы пришли? — осторожно спросила она мужа.

Ответа не последовало. Он стоял неподвижно, как статуя. Ханщильдэк, дрожа как осиновый лист, прошла на кухню. Взяла с полки деньги и оставшуюся еду и вложила в руки служанки:

— Скажи, что пришел муж, и я не могу выйти.

Ёмун вышла и через некоторое время вернулась.

— Ушла? — спросила Ханщильдэк.

— Да.

— Муж вошел в свою комнату?

— Нет, сидит во дворе на террасе.

Ханщильдэк виновато вышла из кухни. Ённан нигде не было, видимо, она ушла в свою комнату. Аптекарь неподвижно сидел, положив обе руки на трость.

— Куда это ты ходила, оставив пустым дом? — голос его не был рассерженным. Ханщильдэк замялась с ответом, не в силах быстро придумать какую-нибудь отговорку.

— Куда ты ходила, я тебя спрашиваю? Что молчишь? — вскричал аптекарь.

— В этом году предсказали большую беду… вот я и… — всё ещё стараясь скрыть все от мужа, проговорилась-таки Ханщильдэк.

— И что? Я, что ли, помру? — подняв голову, прямо посмотрел в глаза жене аптекарь.

Ханщильдэк попятилась назад, но избежать взгляда мужа не смогла. Его глаза были страшны. Она впервые видела его таким разъяренным.

— Не… нет. Это… это я умру.

— Ха-ха-ха!

В просторном доме, таком тихом, что можно было услышать шуршание мыши, эхом раздался смех аптекаря.

— He беспокойся! Все равно я умру первым, а не ты, — дрожащим голосом, уже помягче сказал аптекарь. Его глаза впали, челюсти выступали, лицо было бледным и безжизненным. Он встал и вошел в свою комнату.

— Несчастные… — раздалось оттуда.

Ким снял пальто и повесил его на место. Сел и достал бадук.

«Вы уже совсем состарились», — в его голове прозвучал недовольный голос Сочон. Аптекарь в глубоком раздумье стал расставлять шашки на доске.

Сегодня Ким впервые дал пощечину Сочон и расстался с ней. Страстная Сочон пугала его. Будучи неспособным ответить на ее желания, он чувствовал себя опустошенным, но никогда не ощущал себя одиноким. Ему всегда было хорошо и без женщины, он не испытывал ни малейшей нужды в ней. Теперь же, когда он остался совсем один, он мог спокойно размышлять над этим. Аптекарю было хорошо с Сочон, но также было хорошо и без нее, он никак не мог решить, кем она является для него. В последнее время он все больше замечал, как с каждым днем убывают его силы, как стремительно под гору летит жизнь, и все же он находил наслаждение в тихих уединенных часах воспоминаний. Сочон прекрасно понимала, что происходит с аптекарем. Порою она не могла скрыть в своих глазах враждебного, а иногда и насмешливого выражения по отношению к стареющему мужчине.

Ким отодвинул от себя бадук и закурил. Теперь он понял, что его одиночество и жизненный запас заранее были предопределены судьбой, а встречи с нелюбимой женщиной — это всего лишь привязанность и некий сорт любви по отношению к самому себе, и только к себе, а не привязанность и любовь к этой женщине. Навещая кисэн, Ким пытался найти какое-то успокоение для своего неспокойного духа.

Во дворе неистово звенели насекомые. Казалось, они горько оплакивали свои последние минуты жизни, напоминая Киму о закате его лет. В доме не раздавалось ни единого звука.

В море на искусственно созданной насыпи расположился утренний рынок Сето — самое оживленное и многолюдное место в городе на рассвете дня. Тут и там была разложена рыба, издающая свежий морской запах. Сквозь опаловый утренний туман, ведомые желанием жить, чуть свет сюда стекались отдохнувшие за ночь жители близлежащих районов. Еще в ясном небе не погасла утренняя звезда, а через северные ворота начинали уже проходить первые крестьянки, несшие на продажу — кто на спине, кто на голове — тыквы, батат и другие овощи. Со стороны гор Андви через храм Чунёльса женщины-рыбачки несли больших и маленьких крабов и разных моллюсков. Торговцы с кораблей, приплывшие на рынок через канал Пандэ, везли рыбу и водоросли. Со всех сторон, начиная с больших пароходов и заканчивая небольшими шаландами, вмещающими одного-двух человек, стекались торговцы и покупатели, пробуждая новый день. И это еще не все. Из Тонёна спешили на утренний рынок торговцы шелком, косметикой, нитками и фруктами. Когда же первые лучи солнца начинали рассеивать опаловое утро, рынок опустевал. Человеческий поток, кажущийся бесконечным на рассвете, растекался по городским улицам, унося корзины, полные живительных продуктов.

Раньше Сето был простым рыбным рынком. По утрам из Пусана и Чинджу туда прибывали рыбацкие корабли, собирались торговцы и начинали аукцион. Но с некоторого времени рыбный рынок стал постепенно преображаться в рынок универсальный, на котором люди с островов и люди с земли, нуждаясь во взаимном обмене товарами, еще и торговали друг с другом. С того времени рыбный рынок стал открываться и вечером около здания рыболовецкой ассоциации. Время от времени там открывались аукционы, которые собирали вокруг себя достаточно торговцев.

Утренний рынок Сето был оживлен лишь ранним утром. Как только время подходило к завтраку, торговцы возвращались на свои места на главном рынке, островитяне возвращались на острова, деревенские жители — в деревни, домохозяйки — домой, и Сето опустевал, только ветер грустно ворошил разбросанный по рынку мусор.

С приближением Чусока, праздника урожая и почитания предков, на рынке Сето не было места, куда могло бы упасть яблоко. Жена старика Джунгу, Юн Джоним, как и все, держа корзинку, тоже направилась за покупками. На рынке она приметила только что сорванную тыкву-горлянку. К праздничному столу, по традиции, обязательно надо было приготовить салат из тыквы. Юн наклонилась и принялась выбирать что получше. Но тут какая-то женщина с круто завитыми кудрями, забранными свинцовой заколкой, расставила обе руки, чтобы закрыть от Юн тыквы, и сказала:

— Нет-нет, я уже все купила. — Это была торговка с главного рынка, на ее животе висел кошелек, доверху набитый деньгами.

— Нет! Я ее еще не продала. Выбирайте, выбирайте, — быстро ответила женщина, продававшая тыквы, и стала тянуть корзину на себя.

— Да что вы говорите? И чем только вам мои деньги не понравились? Я же сказала, что все покупаю. А вы не мешайте нашей сделке! — последние слова были произнесены с угрозой в адрес Юн.

Юн сразу же отошла:

— А я вон на ту распродажу пойду, — пробормотала она.

На рынке было обычным делом так торговаться с наивными жителями деревень.

Старушка Юн втерлась в бурлящую толпу людей. Ей следовало торопиться, ведь из-за торговцев с главного рынка, которые скупали абсолютно все, ей могло ничего не достаться. Уже многие жители деревень распродали свои овощи и начинали выбирать ткани у торговцев, расстеливших подстилки прямо на земле. Самые хитрые из торговцев с главного рынка, купив у деревенских все, что им было нужно, оставляли свои ноши у них же на подстилках, а сами еще бродили по рынку.

Юн остановилась около фруктовой лавки и стала выбирать фрукты.

— Матушка, вы бы лучше фрукты на главном рынке купили, здесь сегодня ничего хорошего нет, — продавщицей оказалась Гисун, подруга Ёнбин по начальной школе.

— Правда? Перед праздниками цены на фрукты сильно поднялись.

— Если хотите, я вам продам за обычную цену.

— Да так разве можно заработать?

— Разве я обогащусь от того, что продам вам по дорогой цене? — Гисун была особо добра с тетей своей подруги.

В это время мимо проходила Ёнсук вместе со своей служанкой. Завидев Юн со спины, она поскорее прошла подальше.

Юн стала украдкой рассматривать тазы, наполненные абалонами. Она хотела угостить ими своего старшего сына Джонюна, который очень их любил. По случаю Чусока он гостил у них в Тонёне вместе со своей женой.

— Сколько это стоит? — Юн протянула руку и достала самого большого моллюска.

— Десять Джонов.

Юн зацокала языком. Цена была завышена в два раза.

— Потому что перед праздником, — сказала чистившая ракушки торговка. Обе торговки приехали сюда с главного рынка, где они были известны всем покупателям.

Юн все-таки купила пять больших абалонов и положила к себе в корзинку.

— Заодно и ракушек купили бы, — не прекращая чистить ракушки, хитро усмехнулась торговка. Сидевшая же рядом торговка с издёвкой засмеялась.

— Кого я вижу? За покупками пришли? — послышался сзади чей-то голос. Юн обернулась и увидела жену Джон Гукджу, которая, гордо вышагивая по рынку, демонстрировала свои золотые кольца, нацепленные на бант ханбока.

Иногда им приходилось встречаться на улице, но по причине испорченных отношений между семьями они отворачивались друг от друга при встрече. Оба брака, которые хотел заключить Джон Гукджу, не состоялись. Дочь его не смогла выйти замуж за старшего сына Юн, Джонюна, который нашел себе пару в Тэгу, а Хонсоп бросил Ёнбин по причине своего слабоволия. Поэтому, когда жена Джон Гукджу заговорила первая, Юн сильно удивилась.

— О сыне новости слышали? — спросила жена Джон Гукджу.

— Слышала, — не зная, какого сына она имела ввиду, на всякий случай ответила Юн.

— Значит, вы в курсе, — таинственно произнесла жена Джон Гукджу.

— О чем это вы?

— Наш сын видел вашего младшего в Сеуле.

— Да? Нашего Тэюна? — встрепенулась Юн.

— Да, младшего.

— Где? Где он его видел?

— Этого я не знаю, но он говорил, что дочь старика Сона Сунджа, ну та, что живет одна, загуляла.

— И что? — проглотив слюну, выдавила из себя Юн.

— Ваш сын живет с этой женщиной.

— Что?! — Юн была так поражена, что чуть было не упала.

Жена Джон Гукджу, злорадствуя, посмотрела на пораженную Юн, сделала вид, что у нее полно дел по хозяйству, и направилась к рыбной лавке.

Юн же скорее поспешила домой.

— Я пришла! — с порога позвала она мужа.

Но из мастерской по-прежнему доносилось постукивание молотка. У колодца замерла чистившая зубы сноха, жена Джонюна. Старик Джунгу то ли не расслышал, то ли слышал, но не отвечал, продолжая стучать молотком. У старика настроение всегда было испорченным. А с тех пор как приехала сноха, он еще больше стал молчать и все время закрывался в своей мастерской. Юн это не нравилось, но она с трудом заставила себя стерпеть и прошла на кухню:

— Что, Джонюн еще спит? — спросила она у племянницы, которую она позвала на пару дней помочь ей.

— Он сказал, что хочет пойти в горы Намбансан, и ушел.

Все валилось из рук Юн. Она ходила по кухне, не находя себе места.

— Где это видано, чтобы сноха вставала позже матери?! И мать сама готовила завтрак?! — громко вскричал старик Джунгу, выйдя из мастерской.

Пришедшая помочь племянница, привыкшая к домашней работе, скорее подала завтрак.

Но и во время завтрака Юн никак не могла успокоиться. Она сильно побледнела.

— Матушка, вы очень плохо выглядите, не заболели ли вы? — спросил Джонюн, вернувшийся с прогулки.

— Да нет, — ответила Юн.

Старик Джунгу бросил короткий взгляд на жену и, не сказав ни слова, продолжал завтракать. Он отодвинул стол, быстро выпил рисовый напиток суннюн, приготовленный из поджаренного риса, и с занятым видом спустился к себе в мастерскую.

— Почему отец так себя ведет? — недовольно спросил Джонюн.

Жена его Юнхи сидела молча.

— Ему же нравится работать. Не беспокойся об этом, — ответила Юн.

— И все равно, как бы ему ни нравилась его работа, неужели он не может приветливо принять нас? Мы сидим как на иголках… — горько заметил Джонюн.

— Говорят же тебе, это его любимое занятие, что тут такого? — равнодушно произнесла Юнхи и странно улыбнулась. Эта улыбка не была злорадной, скорее, несколько натянутой. Юнхи не была красавицей, но, даже пренебрегая своей внешностью, она привлекала к себе внимание неуловимой элегантностью.

Джонюн познакомился с ней в больнице в Тэгу, когда Юнхи попала туда с туберкулезом. Постепенно они стали дружить и полюбили друг друга. Хотя у них была явная разница в образе жизни и мыслей, серьезный и педантичный Джонюн был пленен необычной улыбкой Юнхи. Юнхи не была ни особо кокетливой, ни особо миловидной, но вокруг нее присутствовала какая-то атмосфера тайны. Спустя некоторое время после ее выздоровления они сыграли свадьбу, но Юнхи так и не проявила особого рвения к ведению хозяйства и осталась равнодушна к своей внешности.

Джонюн время от времени поглядывал на глуповатое выражение лица Юнхи, но как это ни было странно, в этом он находил своего рода спокойствие. В больнице ему приходилось видеть множество больных, которые проявляли горячее желание жить. В непрекращающемся потоке людей, беспокоящихся о своей жизни, Джонюн чувствовал, что он сильно изменился и стал хладнокровен. Как он хладнокровно, не испытывая никакого чувства, брал скальпель, так и Юнхи оставалась совершенно равнодушна к своей жизни. Ее поведение нельзя было назвать интеллигентным. Если бы Юнхи была интеллигентна, Джонюн не любил бы ее. Джонюн, так же как Тэюн и его отец, невысоко ценил Ёнбин, потому что в ее совершенной внешности и способности глубоко мыслить угадывалось некоторое превосходство над людьми.

Порою Джонюн старался представить, какое бы трагическое выражение лица было бы у жены во время плача. В такой момент сердце Джонюна сжималось от сострадательной любви к ней. Хотя Юнхи никогда и не плакала, Джонюн продолжал рисовать в своем воображении ее печальный образ, вызывая в себе щемящие душу грусть и сострадание, которые служили своеобразным стимулом, обновляющим его любовь к этой женщине.

Что касается старика Джунгу, отца Джонюна, то он, наоборот, недолюбливал Юнхи за ее глупое лицо и болезненную улыбку. Причем одной из основных причин нелюбви к ней была ее легочная болезнь.

Днем Юнхи сказала, что хочет пойти на побережье, и ушла одна из дома. Юн, улучив минутку, скорее позвала к себе Джонюна и мужа и рассказала им все, что слышала на рынке про Тэюна. Отец и сын были удивлены, но оба не проронили ни слова.

— Этот болван, видимо, с ума по вдовам сходит! Да как он только мог взять за себя бывшую жену своего друга?! — одна возмущалась Юн.

— Замолчи! В семье не без урода. Какой бы он ни был, что бы он ни сделал, все равно он наш сын… — Старик Джунгу резко вскочил со своего места и удалился в мастерскую.

Через приоткрытую дверь в комнату просачивались лучи заходящего солнца. Ённан лежала в комнате и лениво жевала яблоко. В головах у нее валялась пустая упаковка от сладостей. В пиале, из которой она пила прошлой ночью, плавала муха.

— Бунсун!

— Что? — лениво донеслось из кухни.

— Ужин готов?

— Еще нет, хозяйка.

— Ай-гу! Как есть хочется! — приподнявшись, Ённан выплюнула пережеванную кожуру яблока. Съев все яблоко, она вытерла рукой губы, уставилась в потолок и затянула заунывную песню: — «Над старым городом спустилась ночь, но одинокий странник не спит, он горько рыдает…»

Перед разбитым зеркалом стояла банка с кремом, крышка которой уже давно неизвестно куда пропала, отчего в ней скопилось достаточно пыли. Это зеркало не было продано Ёнхаком, потому что было разбито.

— Долго еще ждать?

— Еще немного осталось, — ответила служанка Бунсун, бегая между кухней и глиняными горшками, откуда она брала приправы.

— Поужинаем — и что дальше? Как скучно жить! — проговорила Ённан. Она просунула руку под одеяло и нащупала там купюру в одну вону и серебряную монету в пятьдесят Джонов. — В кино, что ли, сходить?

Пока Ённан сидела в раздумье, со двора донесся взволнованный голос служанки:

— Госпожа! Госпожа!

— Чего тебе?

— Кто-то пришел.

— Кто? — Ённан завязала в пучок превратившиеся в мочалку волосы и, как была в растрепанной одежде, открыла дверь комнаты. — Да кто там?

— Какой-то мужчина, — понизив голос, прошептала Бунсун.

— Мужчина?

— Да. Просил вам передать вот это. Он сейчас стоит за воротами, — Бунсун оглянулась на ворота и протянула записку.

— Что это еще? — спросила Ённан, разворачивая клочок бумаги.

«Ённан, я в Тонёне. Буду ждать тебя в горах Намбансан на стрельбище. Приходи ночью. Хандоль».

Бедная Ённан! — она с трудом умела читать, а тут ей пришлось серьёзно попыхтеть, чтобы хоть как-то разобрать корявые слова в записке. Но она хорошо разобрала имя Хандоля, и ее лицо вспыхнуло.

Ай-гу, неужели за воротами стоит?

— Стоит, — ответила сначала Бунсун, но потом прошла к воротам и посмотрела: — Ой, а его уже нет. Ушел, наверное, — она вышла за ворота, чтобы удостовериться еще раз. — Да, он уже ушел! — крикнула она Ённан из-за ворот.

Ённан скомкала записку, зачем-то вошла в комнату, затем снова вышла и села на пороге, потом опять вошла в комнату.

— Бунсун! Ты постирала мою нижнюю юбку?

— Да-а.

— А носки? Где носки?

— Тоже постирала, но только еще не погладила.

Ённан спустилась к колодцу. Размахнувшись, сбросила ведро в колодец, достала воды и вылила ее в тазик. Затем стала наспех, расплескивая вокруг себя воду, умываться.

— Хозяйка, ужин готов.

— Я не буду.

— Вы же только что говорили, что голодны.

— Я не буду. — Ённан вошла в комнату. Запустила палец в покрытый пылью крем, сняла первый слой, а другим пальцем намазала лицо.

— Куда вы собрались?

— Угу…

— Куда вы собрались?

— Угу…

— Да что вы, право! Куда вы собрались, я вас спрашиваю?

— Я‑то… в кино, — вскочила с места Ённан и стала рыться в шкафу. Оттуда она достала самое красивое платье и переоделась. — Бунсун, носки! Носки, тебе говорю!

— А я их еще не погладила.

— Ничего, дай так.

Бунсун принесла измятые носки. Ённан, не выразив ни малейшего недовольства, вывернула их на правую сторону, натянула как есть, и вышла из комнаты. Но увидев, что заря еще не утихла, со вздохом села на пороге и стала наблюдать за небом. Красная заря рассеялась. Сквозь нее стала проявляться пепельная темнота.

— Что ж вы не идете?

— Что не иду? Сейчас пойду.

— Госпожа, какая вы красивая!

— Я‑то?

— Да. Очень красивая!

— Правда, что ли? Да, ладно тебе обманывать, — повеселевшая Ённан вошла в комнату и посмотрела на себя в зеркало. Улыбнулась, но из ее глаз покатились слезы. — Хандоль, неужели ты и в правду пришел ко мне?

Когда Ённан поднялась крутой дорогой в горы Намбансан, окрестности полностью покрыла густая тьма. Она пробиралась по безлюдной местности сквозь густую чащу леса, в котором эхом отзывались звуки морских волн.

Хандоль уже ждал ее в назначенном месте, оперевшись спиной о дерево и наблюдая за дорогой. Завидев мелькающую белую юбку, он ступил на шаг вперед.

— Ённан! — словно приклеенный к земле, он не смел сдвинуться с места.

— Ты? Неужели это ты, Хандоль? — в темноте вытянув вперед свою белую руку, пробубнила Ённан.

— Ённан! — Хандоль с силой обнял ее. Слезы покатились из его глаз на лицо Ённан. — Да, я Хандоль. Бедный Хандоль.

Парень заплакал навзрыд. Плакала и Ённан.

Они, обнявшись, вошли в лесную чащу. Хандоль только что вернулся из парикмахерской, и от его волос пахло ароматным гелем. От лица Ённан исходил запах дешевого крема. Они, словно две собаки, обнюхивающие одна другую, старались навсегда запомнить запах друг друга. Потом уселись под дерево.

— Как я скучал по тебе, Ённан! Как я хотел тебя увидеть, хотя бы во сне!

— Я тоже.

Хандоль и Ённан снова обнялись. Все звуки, окружающие их, — и звук морских волн, и звук качающихся от ветра сосен, и звук гудков кораблей как будто исчезли из их мира. Они утонули в бесконечных радостных ласках, страстно упиваясь дыханием друг друга.

— Я все время думал, что вот заработаю и увезу тебя подальше отсюда. Но ты бы знала, как нелегко заработать деньги.

— Где ты был?

— Был в Ёсу, был и в Пусане, был даже и в Гунсане, грузил корабли.

— Настрадался же ты.

— Ты тоже. Как я хотел тебя видеть, даже до слез.

— А я не плакала. Хотя я и хотела тебя видеть, слез не было.

— Потому что ты меня больше не любишь, — Хандоль зарыдал, содрогаясь от горького плача. Выплакав все то, что накопилось за долгую разлуку, он спросил: — Слышал, что твой муж был в тюрьме, это правда?

— Угу. Откуда ты знаешь?

— Шпионил. Муж еще и наркоман вдобавок?

— Угу. Да к тому же еще полнейший идиот.

— И все равно ты с ним будешь жить?

— Не хочу.

— Если не хочешь, то как до сих пор с ним жила? — ревниво произнес Хандоль.

— А что мне было делать?

— И дальше с ним жить будешь?

— Не знаю, лучше умереть.

— Ты ж жила с ним до сих пор, спала даже…

— С ума сошел! О чем ты говоришь! Не знаешь ты ничего.

— Что не знаю?

— Что мой муж… — Ённан прикрыла рот и захихикала.

— Что?

— Мой муж — того … этого… Хы-хы-хы.

— Что ты все хохочешь-то? Только нервируешь меня.

— Мой муж — и не мужик вовсе. Хы-хы-хы. Тьфу, смешно даже. Он ни разу не спал со мной, — Ённан не стерпела и громко рассмеялась.

— Что?!

— Да импотент он! Я тебя только и знаю, и не вру ни капли, — страстно проговорила Ённан.

— Правда? — Хандоль грубо притянул к себе Ённан.

Задыхаясь от объятий, от запаха своих тел, они смотрели друг на друга, а потом упали на траву.

В порыве своей страсти, словно обезумевшие, они катались по земле.

— Хандоль поправил волосы Ённан и обнял ее:

— Как мне хочется плакать, Ённан.

Ённан положила свою голову на грудь Хандоля.

— Мне тоже, если бы ты знал, как я скучала по тебе.

— Может, хватит так дальше жить, а? Может, бросимся в море?

— Страшно!

— Тебе страшно умереть со мной?

— А зачем нам умирать? Ты будешь зарабатывать, а я буду жить вместе с тобой. Разве так нельзя?

Хандоль вложил в рот сигарету и поднес к ней зажженную спичку. Его густые брови нахмурились:

— Я уже все перепробовал, все, кроме воровства. Ничего не выходит. Невезучий я, что поделаешь. Я и в карты играл, и торговал, и прислуживал, все равно ничего не скопил. Когда шли затяжные дожди, совсем работы не было, пришлось даже несколько дней голодать. Хотел и руки на себя наложить, чуть было не повесился. Но решил перед смертью тебя повидать, вот и пришел в Тонён.

— Мы обеднели, и украсть-то у нас нечего… — ответила Ённан.

Хандоль прикоснулся к ее руке и сказал:

— Не твоя это вина, Ённан. Грех в том, что я родился. Но сейчас я могу умереть спокойно, потому что нашел тебя, — Хандоль снова заплакал.

Хотя Ённан не так грустила, но, глядя на слезы Хандоля, расплакалась вслед за ним.

— Госпожа! Беда, беда! — рано утром прибежала к Ханщильдэк служанка Бунсун и забарабанила в ворота.

Ханщильдэк от неожиданности даже не смогла найти свою заколку бинё и спешно вышла из комнаты.

— Что случилось?! Да говори же ты! — Мать дрожала от страха.

— Хозяйка…

— Ённан?

— Угу… она ушла из дома.

Услышав это, Ханщильдэк подумала, что Ёнхака выпустили из тюрьмы, и он избил насмерть Ённан. От таких мыслей она начала тяжело дышать и крайне взволнованно произнесла:

— Куда, куда она ушла? Что, мужа ее выпустили?

— Нет, не выпустили. Вчера ночью хозяйка собрала вещи и ушла из дома, сейчас она снимает где-то комнату.

— Снимает комнату?

— Да, за северными воротами. Я относила туда ее вещи. Она никому не велела говорить, но разве я могу вам не сказать?

— Почему же она ушла из дома? — ничего не понимая, спросила Ханщильдэк.

— Госпожа, — Бунсун понизила голос, — несколько дней назад к нам в дом пришел какой-то мужчина, с того дня хозяйка и стала уходить из дому. И вот, в один прекрасный день совсем…

— Что?! — Эти слова как громом поразили мать. Вскрикнув, она с опаской посмотрела в сторону комнаты аптекаря и уже тише сказала: — Ну-ка, пройдем в комнату, — и, взяв за руку, потянула за собой Бунсун. Оглянулась на кухню, где работала служанка Ёмун, и спросила: — и что? Что за мужчина? — совсем близко наклонив голову к Бунсун, почти шёпотом спросила она.

— Я впервые в жизни его видела.

— Ай-гу! Что ж это такое?! — Ханщильдэк и подумать не могла, что вернулся Хандоль.

Она подумала, что во время отсутствия Ёнхака Ённан мог соблазнить какой-нибудь бездельник, что она опять загуляла. Ханщильдэк не находила себе места от волнения:

— Бунсун, только никому ни слова! А если кто спросит, говори, что Ённан к матери ушла или не знаешь, где она. Поняла?

— Поняла.

Когда Бунсун ушла, Ханщильдэк продолжала сидеть как потерянная. Мысли путались в голове. Она не могла себе и представить, что могло случиться.

После обеда она отправила служанку к Ёнок домой. Как только служанка вышла, аптекарь тоже, совершенно не притронувшись к обеду, не говоря ни слова, ушел из дому. Ханщильдэк рассеянным взглядом проводила его, отметив все же, как сильно опустились его плечи.

— Так плохо, что уже и сил нет плакать, — подавленная наваливавшимися на ее плечи невзгодами, мрачно буркнула Ханщильдэк.

Через некоторое время вернулась Ёмун.

— Придет ли Ёнок?

— Ее нет дома, ушла в больницу с ребенком.

— Да? — Мать снова села, погрузившись в свои горькие мысли.

Так она просидела еще некоторое время. Потом пришла Ёнок, неся за спиной своего ребенка, но Ханщильдэк даже и не заметила, как она вошла. Ёнок сняла малыша со спины и спросила:

— Матушка, что вы тут так сидите?

— А, пришла?

— Что-то случилось?

Мать, не ответив на этот вопрос, спросила:

— Что, малыш заболел? Ходила в больницу?

— Откуда вы знаете?

— Я только что посылала к тебе Ёмун.

— Значит, я пришла как раз во время. У малышки понос…

Случись это на несколько дней раньше, Ханщильдэк взяла бы внучку на руки и со словами «радость ты моя» укачала бы. Но тут она даже не взглянула на нее. Когда Ёнок села рядом, мать передала ей все, что слышала утром от Бунсун. Измученные своими проблемами, мать и дочь замерли в глубокой печали, молча смотря перед собой и совершенно не зная, что следует предпринять.

— Ённан надо вернуть обратно…

— Пока не освободили Ёнхака, ее надо вернуть.

— Если Ёнхак узнает, он прибьет ее.

— Мама! — исхудавшее лицо Ёнок выглядело усталым и озабоченным. — Ённан такая несчастная.

Ханщильдэк зацокала языком и отвернулась от нее, чтобы не показывать дочери нестерпимую боль.

— Что и говорить… — только и сказала она.

— Может, тогда надо было бы собрать денег и отправить ее вместе с Хандолем куда подальше? — Только сейчас Ханщильдэк смогла высказать то, о чем не раз уже думала. — Но разве прошлое воротишь? Судьба такая выдалась. Все равно надо жить, что бы ни случилось.

— Раз уж убежала с чужим мужиком, захочет ли она вернуться к мужу? Все равно уже… — Ёнок хотела сказать, что Ённан уже была обесчещена до свадьбы, вспоминая случай с Хандолем, но не договорила и промолчала.

Пока мать и дочь так рассуждали, неожиданно для них во двор вошел Гиду. Лицо Ёнок вспыхнуло. Нечаянно оказавшийся свидетелем их разговора, Гиду тоже поначалу смутился. Ханщильдэк же приняла его приход за хороший знак и быстро встала:

— Проходи скорее.

— Вы заходили домой? — осторожно спросила Гиду Ёнок.

Гиду, не смотря на нее, кивнул головой.

— Садись-ка сюда.

Ханщильдэк пересела от Ёнок, освободив для зятя место рядом с женой, но Гиду сел подальше от нее и спешно стал искать сигарету. Ёнок опустила глаза и исподлобья стала наблюдать за поведением мужа.

— Малышка болеет… Понос у нее, вот я и ходила в больницу, — сказала Ёнок и посмотрела на ребенка, лежавшего рядом.

Но Гиду не отреагировал на ее слова. Он закрыл глаза и выдохнул клуб дыма.

Более тридцати лет прожившая со своим холодным мужем, как с чужим, Ханщильдэк не смогла разглядеть в отношениях молодых натянутость и напряженность. Она полагалась на народную мудрость, что если девица хороша, то и в стенах дома, куда она будет отдана замуж, будет хорошо. Она также нисколько не сомневалась в Гиду, который терпеливо выполнял их бесконечную семейную работу. Поэтому она и рассказала ему о Ённан все то, что рассказала Ёнок.

— У меня больше нет никого, на кого бы я смогла положиться. Я даже не рассказала об этом моему мужу. Хорошо, что ты пришел, а то мы уж и не знали, что придумать. Когда стемнеет, пока не расползлись слухи, надо пойти и вернуть ее домой.

Но Гиду никак не реагировал на это. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Мы только что говорили между собой, как было бы хорошо прогнать еще тогда Хандоля вместе с Ённан подальше отсюда. Умрут они или выживут, лишь бы они больше не появлялись на мои глаза. Как он только осмелился соблазнить мою дочь, которая уже замужем?! Неужели это можно сохранить в секрете? А Ёнхак, как только выйдет из тюрьмы, он же сразу прибьет их обоих.

Жалуясь и причитая, ухватившись за Гиду, сбивчиво рассказывала Ханщильдэк. Гиду забросил далеко в угол окурок, после чего посмотрел теще прямо в глаза.

— Вы на самом деле не знаете, кто соблазнил Ённан?

— Как же я могу знать? Бунсун сказала, что впервые его видела. Ты сегодня ночью пойди и перебей ему ноги. Где это видано, чтобы замужнюю бабу соблазнять!

Гиду глубоко вздохнул и сказал:

— Соблазнителя Хандолем зовут.

— Что?! Что ты сказал?

— Хандоль соблазнил Ённан.

— Ты э-это… правду говоришь?

— Правду.

— А откуда ты знаешь-то?

— Пять дней назад я встретил его в пивном доме на набережной.

Услышав эти слова, Ёнок подняла голову:

— Хандоля?

— Да, Хандоля, — по лицу Гиду проплыла странная улыбка. Он смеялся над самим собой.

— Значит, вы пять дней назад приехали в Тонён?

— Угу… — уклончиво ответил Гиду, так и не посмотрев в сторону Ёнок.

Глаза Ёнок наполнились слезами. Она взяла спящего ребенка и дала ему грудь. Как бы она ни старалась не выдавать своих чувств, руки ее сильно дрожали.

Все трое, храня глубокое молчание, переживали разные чувства. Ханщильдэк сидела как потерянная. Ёнок смотрела на сосущего грудь младенца. Широкоплечий Гиду возвышался над ними угрюмой скалой.

— Нет, нет! Так больше нельзя! — замотала головой мать. — Если б Ённан была не замужем… но сейчас совсем другое дело… — Мать, монотонно бубня, качала головой, но никто и не собирался ей возражать. На самом же деле, сама себе задавая вопросы и отвечая на них, она пыталась хоть как-то приободриться.

Так понемногу спустилась ночь. Все такой же неподвижный, Гиду посмотрел на Ёнок:

— Иди домой.

Ёнок молча собрала детские пеленки, посадила дочку на спину и попрощалась с матерью. Прошла несколько шагов и остановилась. Постояла некоторое время и повернулась к дому, обращаясь к Гиду:

— Вы придете вечером?

— Посмотрю еще, — выдавил сквозь зубы Гиду и отвернулся.

Пухлые губы Ёнок перекосились и задрожали. Она развернулась и, словно насильно выталкивая себя на улицу, бросилась прочь.

Вслед за служанкой Бунсун по темной тропинке тяжело шагали Ханщильдэк и Гиду, от котрого сильно пахло водкой. После ухода Ёнок он куда-то вышел и, когда окончательно стемнело, вернулся изрядно подвыпившим, распространяя вокруг себя запах алкоголя. Пройдя мимо казарм Себёнгвана, выйдя через узкий переулок между зданием суда и храмом Погодан, они сразу вышли к северным воротам и стали подниматься на холм крутой дорогой, вдоль которой теснились домишки, покрытые соломенными крышами. Их путь едва освещал слабый свет из окон.

— Ай-го, задыхаюсь. Давай передохнем немного, — сказала Ханщильдэк и села прямо на землю в переулке. У нее сильно кружилась голова. Она вспомнила, что с самого утра ничего не ела. Ханщильдэк не плакала и особо не переживала, как раньше, но она за весь день так ни разу и не подумала о еде. Гиду стоял около нее и рассеянным взглядом смотрел в пустоту. Около дома, у которого они остановились, на ветру, покачиваясь, словно в танце, и волнуясь, как море, стояла плакучая ива. Гиду еще не протрезвел, и по его телу пробегала мелкая дрожь, как от холода.

— Еще далеко? — спросила Ханщильдэк.

— Да. Надо подняться еще выше, — ответила Бунсун.

Ханщильдэк встала и, тяжело вздохнув, произнесла:

— Ну, тогда пойдем.

Все трое, уставшие от крутого подъема, молча отправились дальше. Вдруг залаяла собака и громко заплакал ребенок, так, как будто его кто-то ударил.

— Ах ты, маленький нахлебник. Меня, что ли, съесть захотел?! Ну, нет у меня ничегошеньки! Заткнись же! И зачем только ты родился? — пронесся в темноте раздирающий душу визгливый голос женщины.

В мутном сознании Ханщильдэк ясно всплыл образ хромой женщины, которую она видела у подножия гор Ёнхвасан. Оба голоса голодающих женщин слились воедино и словно пронзили сердце Ханщильдэк.

«Мне гораздо лучше, чем им… намного лучше», — как во сне бормотала себе под нос Ханщильдэк.

— Все. Пришли. Я вас оставлю, — указав на какую-то хижину, сказала Бунсун.

— Да. Иди. — Ханщильдэк попыталась собраться с мыслями.

Гиду сверлящим взглядом посмотрел на старую деревянную калитку, затем обернулся к теще и сказал:

— Вы первые проходите.

В доме было необычно тихо, словно в нем никто не жил. Ханщильдэк решительно толкнула калитку, но та не открылась, тогда она умоляюще посмотрела на зятя. Гиду пнул калитку что было силы, и та с треском распахнулась. Несмотря на это, в доме так ничто и не выдало признаков жизни. В доме было только две комнаты, и ни в одной из них не было света. Бесшумными тенями Ханщильдэк и Гиду проникли во двор. Ханщильдэк снова умоляющим взглядом посмотрела на зятя. Но Гиду, всегда такой бодрый и решительный, тут почему-то не сдвинулся с места.

— Ённан! — громко крикнула Ханщильдэк.

Ответа не последовало.

— Ённан! — снова закричала она.

— Кто там? — наконец послышался сонный голос Ённан.

— Это я, — низким голосом ответила мать.

— Ай-гу! — вскрикнула Ённан.

В комнате что-то упало. Было трудно сказать, что она искала, одежду или спички. Кто-то чиркнул спичкой, и окно, обтянутое бумагой, осветилось, и в нем отразился силуэт нагой Ённан, державшей керосиновую лампу. Рядом с ней мелькнула обнаженная мужская фигура. Обе тени, метаясь из угла в угол, собирали одежду и в спешке натягивали ее на себя. Гиду, кипя и задыхаясь от ярости, не мигая, следил за происходящим. Сквозь зубы у него вырвался грудной стон. Крайне смущенная увиденным в окне, Ханщильдэк повернулась в сторону Гиду, и в этот момент дверь комнаты отворилась.

— Это вы, матушка? — недовольно произнесла Ённан.

— Ах, ты, бестыжая! — бросила Ханщильдэк и прямиком направилась в комнату.

В комнате, забившись в угол, сидел, опустив голову, Хандоль.

— И ты зайди, — обернувшись, Ханщильдэк дала Гиду знак войти.

Ённан и Хандоль в испуге подняли головы, но завидев Гиду, снова опустили. В слабом свете керосиновой лампы было видно, как бились сердца у застигнутой врасплох парочки. Низкий потолок мешал Гиду выпрямиться во весь рост, и ему приходилось сутулиться. По всей вероятности, в течение нескольких лет стены хижины не красили, и повсюду по стенам были видны кровавые следы раздавленных клопов. Изможденная Ханщильдэк, упав на пол, обратилась к Хандолю:

— Что делать-то будем?

Ответить было нечего.

— Я к тебе обращаюсь, неблагодарный негодяй! На что ты вернулся?

Хандоль одними губами пробормотал:

— Виноват, не смею и глаз поднять.

— Ты поступил хуже всякого зверя, не знающего благодарности. Когда твой отец Джи Соквон принес тебя младенцем, завернутым в одни пеленки… я, я сжалилась над тобой, накормила своей грудью и воспитала. Хоть по происхождению ты и слуга, я воспитала тебя, как своего собственного сына. Боже мой, как же ты неблагодарен! — Ханщильдэк достала платок и вытерла слезы. — Если бы не ты, разве наша Ённан жила бы так, как сейчас? Ты только посмотри, во что ты ее превратил… красавица, но такая несчастная… Сердце мое разрывается, когда вспоминаю прошлое, но что старое ворошить… Ты, как вор и разбойник, снова соблазнил ее, не посмотрел на то, что она вышла замуж! Ты зверь в человечьей шкуре. — Поначалу Ханщильдэк говорила тихо, но постепенно гнев завладевал ею. Через некоторое время она все-таки сумела совладать с собой и произнесла: — Прошу тебя, ничего никому не говори и, пока не расползлись слухи, покинь скорее Тонён. Ты без труда женишься, появятся дети, и будешь жить счастливо. Прошу тебя, забудь Ённан. Вот-вот выйдет из тюрьмы Ёнхак, если он застанет вас вместе, он никого не пощадит. — После чего обратилась к Ённан и, взяв ее за руку, сказала: — Пойдем!

Ённан одернула руку:

— Не пойду.

— Надо идти. Пойдем.

— А я не пойду! Я не буду жить с этим импотентом. Я еще слишком молода, чтобы жить вдовой! — Ённан, сидевшая на полу, попятилась назад и забилась в угол.

— Да ты что, с ума сошла? Если не пойдешь, ты помрешь, и я помру. Этого ты хочешь? — Ханщильдэк опустилась на колени, подвинулась ближе к дочери и потянула ее к себе.

— Не пойду! — Ённан с силой оттолкнула мать, и та упала на спину.

Тут Гиду своей огромной рукой дважды залепил пощечину Ённан.

— Что бьешь! — вскрикнула Ённан и зарыдала.

Ханщильдэк запаниковала, думая, что все кончено, но тут встал Хандоль. Глаза Гиду и Хандоля столкнулись в яростной схватке. Гиду взревел, как зверь, Хандоль же бичевал его взглядом, переполненным проклятием и ненавистью. Рев Гиду прекратился, и его лицо исказилось в конвульсивной насмешке над самим собой. Он резко развернулся и, вышибив ногою дверь, вышел из дома. Звук его удалявшихся шагов умолк.

— Да будь ты проклята! Чтоб тебя смерть взяла! Как ты после такого позора собираешься жить? Раз уж муж твоей младшей сестры отхлестал тебя по щекам?! — потерявшая всякое самообладание, рыдая, мать ударила по лицу Ённан. — Пошли, тебе говорю! Если не пойдешь, я на твоих глазах покончу с собой. Пошли, тебе говорю!

Обезумевшая до предела Ханщильдэк потащила за собой дочь. Ённан больше не сопротивлялась. Рыдая навзрыд, она последовала за матерью. Хандоль закрыл лицо руками и упал на пол.

Словно строптивую козу на привязи, Ханщильдэк тащила за собой Ённан. Они перешли холм северных ворот и пришли к дому Ённан. К тому времени Ханщильдэк уже успокоилась и вернулась к действительности:

— Знает ли хозяин того дома, кто ты? — спросила она дочь.

Ённан с глупым выражением подняла голову и, рассматривая старый вяз, ответила:

— Не знает.

— А кто хозяин-то? — не унималась мать.

— Одинокая старая женщина — разносчица тофу[51].

— Значит, сегодня ночью ее не было дома?

— Не было.

Ханщильдэк вздохнула с облегчением.

А в это время на побережье около Дончуна бродил Гиду. Обычное желание выпить пропало. Огненная ревность сжигала все его существо, причиняя ему неописуемые мучения.

Он прошел весь восточный берег Дончун и вышел на западный — Сочун. Вечерний рыбный рынок уже закрылся. Возле здания рыболовецкой ассоциации было пустынно и тихо. Дорожные фонари белым светом заливали набережную. Рыбацкие корабли ушли в море, грузовые корабли, перевозившие рыбу, — в Пусан. Лишь несколько неизвестных кораблей стояло в гавани.

— Чокнутый! — сам себе сказал Гиду. Оперевшись спиной о столб, закурил сигарету. — Совсем спятил! — ругал себя он, пытаясь успокоиться.

— А-а-а! Боже мой, боже мой… — проснулась от жуткого сновидения Ханщильдэк. Она открыла глаза, но кроме тьмы ничего не увидела. Покрытая с головы до ног холодным потом, Ханщильдэк встала и шумно распахнула дверь. Прошла к колодцу, зачерпнула в ведро воды и стала жадно пить. Она почувствовала, как холодная, как лед, вода опустилась в ее желудок.

— Фу-у…

Ханщильдэк вернулась к дому и, не заходя в комнату, села на террасе.

Недавно было полнолуние, но почему-то луны на небе не было видно, не было и звезд. Видно, все небо было густо покрыто тучами.

«Может, я сильно переволновалась?» — Ханщильдэк передернуло мелкой дрожью.

Страшный сон разбудил ее. Она видела, как в ее доме совершали обряд изгнания духов. Во дворе в длинных белых одеждах танцевала, размахивая ножами, шаманка. Вокруг собралась толпа любопытных. Ённан смеялась. Ёнок плакала. Шаманка схватила связанную курицу и продолжила танцевать, подняв ее высоко над головой.

— Дух отравленного мышьяком, дух зарезанного ножом, дух умершего голодной смертью, дух умершего в младенчестве, дух утопленника…

Топая ногами, шаманка закатила глаза, неожиданно для всех запрыгнула в дом, положила курицу на порог, подняла нож и, резко повернув голову, посмотрела на Ханщильдэк… Это был Ёнхак. Лицо насмехающегося Ёнхака.

«И когда это его только освободили?» — с ужасом подумала про себя Ханщильдэк.

Ёнхак полоснул ножом, и отрубленная куриная голова покатилась по полу. И, когда катилась, звук ее падения постепенно перешел в смех. Это смеялась Ённан. Ханщильдэк приподнялась на цыпочки, присмотрелась и увидела, что куриная голова была голова Ённан.

— А-а-а! Боже мой, боже мой… — тут Ханщильдэк и проснулась.

Сидевшая на террасе Ханщильдэк чувствовала озноб, но продолжала сидеть в темноте, скрестив руки, и думать о своем:

«Произойдет что-то ужасное…»

Сердце матери не обмануло. В ночь перед Чусоком Ённан сбежала вместе с Хандолем. Когда Ханщильдэк пришла навестить Ённан, служанка Бунсун встретила ее словами:

— Хозяйка собрала вещи и ушла.

— Куда ушла?

— За северные ворота, но велела никому не говорить.

На этот раз матери не хватило смелости снова идти возвращать Ённан. Ей было известно, что Ёнхак уже вышел из заключения.

— Если они останутся в Тонёне, случится непоправимое. Этого негодяя ничто не остановит, — думала вслух Ханщильдэк.

В последние дни она много размышляла над тем, как спасти свою дочь. Она бы очень хотела отправить Ённан и Хандоля подальше от этих мест, но вот уже несколько раз откладывала свое решение. Сегодня она наконец решилась. Ханщильдэк встала с террасы и прошла в комнату. Открыла комод и стала что-то искать; наконец, достала драгоценности, оставленные в приданое Ёнбин. За последние двадцать лет она продала все семейные драгоценности, и только эти бережно хранила у себя в комоде.

Ханщильдэк завернула драгоценности в несколько слоев тряпок и положила за пазуху. Осторожно, чтобы не разбудить служанку, прошла на кухню и взяла керосиновую лампу. Когда она выходила, сильный порыв ветра ударил в кухонную дверь, и она с шумом захлопнулась. Ханщильдэк зажгла керосиновую лампу и, крадучись, вышла из дома через заднюю калитку. В темноте по безлюдной горной тропинке, словно огонек лесного духа, плыла горящая лампа. Как только Ханщильдэк очутилась за воротами дома, волнение охватило ее. Перед ней снова и снова вставали сцены кошмарного сна. Колени дрожали, сердце разрывалось, отчаяние, как черные чернила, застилало ей глаза, мешая идти вперед. Всю дорогу ей казалось, что она не застанет дочь в живых и найдет только ее окровавленный труп.

— Ай-гу! Боже ты мой! Боже мой! — в темноте она запнулась и упала. Лампа откатилась в сторону, и Ханщильдэк пришлось искать ее на земле. А вокруг кромешная тьма, ужас и безысходность. Через некоторое время она нашла погасшую лампу, но оказалось, что спички остались дома, и зажечь лампу было нечем. Пришлось продолжать путь в темноте. Когда она достигла храма Погодан, с неба упала первая капля дождя, а когда она перешла через северные ворота, капли дождя постепенно превратились в сплошной ливень. Ханщильдэк выбросила лампу, подняла верхнюю юбку, покрыла ею голову и побежала. Сквозь потоки дождя навстречу проехал грузовик, нагруженный рыбой. В свете фар было видно, как ливень, словно тысячами клинков, вспарывал землю. Ханщильдэк с трудом различала ряды деревьев и домов, тесно расположенных вдоль дороги — все это смешалось в диком буйстве стихии.

Ханщильдэк, как в ужасном сне, шла вперед под непрекращающимися хлесткими ударами дождя. Завернула в переулок и поднялась по крутому склону холма. Когда достигла того самого дома, где укрывались Хандоль и Ённан, дождь хлынул с большей силой, сверкнула молния. В доме не было ни света, ни звука. Ханщильдэк немного отдышалась, вытерла с лица дождевую воду и потрясла калитку. Ответа не последовало.

— Ённа-а-ан! Ённа-а-ан! — громко прокричала она, но ее голос заглушил шум дождя.

— Ённан-а-ан! Это я! Открой дверь!

— Кто? — послышался мужской голос за ее спиной.

— Ах! — испуганно вскрикнула Ханщильдэк, она узнала голос Ёнхака.

— Кто? — повторил тот же жуткий голос.

— Ённан, это я! Сейчас же открой дверь! — Ханщильдэк схватила двери и — откуда только взялась у нее сила? — распахнула ее.

На нее упала черная тень.

— Хы-хы-хы… — злодейски оскалился Ёнхак.

И Ханщильдэк почувствовала, как что-то очень тяжелое обрушилось на ее голову.

— Ай-гу! — схватилась она за голову, но по рукам ударило что-то еще. — Ай-гу-у! Спасите! — вскрикнула Ханщильдэк и рухнула на пол.

Только тогда проснулись крепко спящие Хандоль и Ённан, выбежали из дома и увидели державшего топор Ёнхака. Ёнхак, зловеще усмехаясь, стал приближаться. Замахнулся топором. Первый удар прошел мимо головы Хандоля, второй обрушился на Ённан, но та увернулась и бросилась бежать. Ёнхак — за ней.

Ённан, едва не запнувшись о тело матери, выбежала за калитку. Преследующий ее Ёнхак споткнулся о тело Ханщильдэк и упал. Упустив Ённан, взревел и рубанул перелезающего ограду Хандоля топором по плечу. Когда Хандоль упал, Ёнхак, словно исполняя жуткий танец, продолжал рубить.

Тут ударил церковный колокол. Тревожный звон разлетелся в предрассветной мгле по всей округе.

Рассвело. Тело Ханщильдэк лежало перед калиткой, тело Хандоля — перед оградой. Весь двор был залит густой кровью. Опустился занавес двух многострадальных жизней. Ёнхак, развалившись тут же, на террасе хижины, спал крепким сном. Бирюзовое небо с востока стало окрашиваться в пурпурный цвет. Небо было безоблачно, свежо и прозрачно, словно и не было никакого ночного кошмара.

В это время к утреннему рынку Сето, в неряшливо натянутой разорванной юбке брела Ённан. Заглядывая в глаза каждому встречному, она спрашивала:

— Не видели ли вы моего Хандоля?

— С ума, видно, сошла. А такая красавица, как не повезло…

— Да вы только посмотрите! Ай-гу! Это же дочь аптекаря Кима! — Прохожие останавливались, один за другим. Так вокруг Ённан собралась целая толпа.

— Кто забрал моего Хандоля? Эй! Вы не видели моего Хандоля? У него под глазом еще большая родинка… Куда же он ушел?

— Да, совсем с ума сошла. Бедный старик Чве Санхо. Сын — наркоман, сноха — сумасшедшая. Тьфу!

Так, расспрашивая о Хандоле, Ённан дошла до рыночного аукциона.

— А! Нашла! Хандоль! Мой Хандоль. Почему ты ушел один? Почему не взял с собой меня? — Ённан крепко ухватилась за руку ведущего аукцион.

— A-а! Да уберите эту сумасшедшую от меня! — от неожиданности мужчина попятился назад, но Ённан не отставала от него. Тот, спасаясь, затерся в толпе и исчез из вида.

Тогда Ённан уселась в дорожной грязи и горько разрыдалась. В этот момент ее заметил Гиду, привезший на аукцион рыбу. Он растолкал толпу зевак и вышел к Ённан. Он совсем не ожидал увидеть ее здесь. Гиду без слов взвалил ее на спину, плечами проложил сквозь толпу дорогу и направился в Ганчанголь к аптекарю Киму.

Ённан плакала за спиной Гиду, как маленький ребенок, и совсем не сопротивлялась. Добравшись до Гачанголя, Гиду посадил Ённан на пол и закурил.

— Фу, — выдохнул он дым прямо в лицо Ённан.

С улицы прибежала перепуганная служанка Ёмун и круглыми глазами уставилась на Ённан.

— Где мать? — спросил ее Гиду.

— Э-э… — Ёмун попыталась что-то сказать.

— Где теща, я спрашиваю? Закрой дверь.

За воротами перешептывались между собой любопытные. Гиду снова дохнул табачным дымом в лицо Ённан. Когда Ёмун закрыла ворота и подошла к нему, Гиду снова спросил:

— Куда ушла мать?

— А…м-м… утром я встала, а ее нет.

— Как нет? — в один миг лицо Гиду перекосилось.

Когда аптекарь Ким, выйдя за восточные ворота, повернул в переулок к дому Сочон, он заметил жену брата Джунгу — старушку Юн Джоним, идущую к нему навстречу. Он хотел было развернуться и пойти обратно, но ему ничего не оставалось, как только, смотря себе под ноги, идти дальше.

— Куда вы идете? — точно зная, куда он идет, но не найдя подходящего приветствия, спросила Юн, поровнявшись с ним.

— А, это вы? — поднял голову аптекарь.

— Как вы изменились! — ахнула Юн, глядя на сильно похудевшего аптекаря. Хотя они и жили в одном городе, они уже долгое время не виделись.

Спокойно наблюдавший за удивлением Юн аптекарь улыбнулся и сказал:

— А у вас все в порядке?

— Да что и говорить. Как всегда. А вот вам следует больше заботиться о своем здоровье, вы посмотрите на себя, что толку от имущества, сегодня оно есть, а завтра нет… На Чусок Джонюн приезжал к нам, о вас беспокоился, что вы так похудели. Говорит, что вам было бы хорошо съездить к нему в больницу в Чинджу и пройти осмотр. Я ему напомнила, что вы сами аптекарь…

— Джонюн уехал?

— Уехал. Вчера со своей женой.

Аптекарь взялся за трость, всем видом показывая, что хочет идти.

— Послушайте Джонюна и съездите разок в больницу в Чинджу.

— Не беспокойтесь, со мной ничего страшного.

— А ваша жена дома? — спросила удаляющегося от нее аптекаря Юн.

— Дома.

— У меня к ней дело есть. Как бы с ней посоветоваться по одному очень важному делу…

— Ну, так заходите, — бросил Ким и зашагал дальше.

— Берегите здоровье, прошу вас! — крикнула ему в спину Юн и тоже пошла своей дорогой, не раз оглянувшись ему вослед.

Аптекарь пришел к Сочон, но не застал ее. Навстречу ему выбежала служанка.

— Куда-то ушла?

— Что? Ах, да! Ушла в кино.

— Одна?

— Не знаю.

Аптекарь прошел в комнату. Снял шляпу и пальто, повесил их на вешалку и сел на пол на подушку. Ему было безразлично, есть Сочон или нет. Он пришел к ней просто потому, что больше ему некуда было идти. Аптекарь, наклонившись, стал ломать спички и смотреть в пол. Рядом мяукала кошка Сочон.

«В Чинджу, говоришь, поехать, в больницу?» — повторил он про себя слова Юн. Эти слова запали ему в душу, но вовсе не потому, что у него появилась хоть какая-то надежда. Аптекарь Ким почувствовал себя глубоко униженным, но не как знаток восточной медицины, который ни разу за всю свою жизнь не был в больнице. Эти слова болезненно укололи его самолюбие, разоблачили его беспомощность перед смертью, вскрыли его бесконечную любовь к жизни. И, как врач, чем больше он думал об этом, тем больше он хотел освободиться от этой боли. Всем своим существом он не хотел признавать неизбежную явную действительность — приближение заката своих дней. Ким никому не хотел признаться об этом прискорбном для него факте. До конца своих дней он хотел сохранить втайне от всех свои открытые раны. Не умеющий нежно утешить в печали и скорби своих ближних, Ким упрямо считал, что его собственные страдания принадлежат только ему одному. Жену, увядающую плотью, дочерей, зятя, а также Сочон аптекарь воспринимал как далеко чуждых ему людей.

Бывают люди, превращающие жизнь в сцену для греховных наслаждений, блуда и запоя, но эгоистичный аптекарь всю свою жизнь твердо хранил себя в чистоте и был до бесконечности равнодушен к остальному миру. Теперь же, когда его разваливающаяся плоть давала о себе знать, чувство вины за свой эгоизм и равнодушие к людям не давали ему покоя и угнетали гораздо больше, чем блудного сына. Мог ли он надеяться теперь на то, что кто-нибудь поддержит его в последние дни? Если раньше аптекарь тщательно оберегал свое гордое одиночество и даже наслаждался им, то сейчас, оставшись совершенно один, стал крайне его страшиться.

Он еще не был готов к переходу в другой мир. Временами он вспоминал свою мать, покончившую жизнь самоубийством. Удивлялся, как ей хватило смелости наложить на себя руки. Несколько раз он и сам был искушаем желанием покончить с собой, но в тот момент он начинал ощущать полное отвращение к своей ущербности и неспособность расстаться с жизнью.

— Несчастные…

В последнее время все чаще это слово стало слетать с его уст. Слишком поздно он начал испытывать сострадание к своей жене и дочерям. Борющийся с самим собой, аптекарь обнаружил иное «я», ради которого он потратил всю свою жизнь впустую и теперь глубоко об этом сожалел. Ким стал подсчитывать то, что останется после него. Ничего. Состояние и долги были равноценны. Все без остатка уже давно перешло в руки Джон Гукджу. Аптекарь с грустью и сожалением думал, что для семьи его образ навсегда сохранится как одиноко сидящий в своей комнате отец.

Служанка внесла стол с ужином.

— Вот уже и солнце село, — сказал Ким.

— Да, стемнело, — согласилась служанка и вышла.

Аптекарь отпил один глоток теплого супа миёк-гук[52] и отодвинул стол. Взгляд его задержался на бутылке вина, но, подумав о своем больном желудке, он сдержался.

Около полуночи вернулась выпившая Сочон. Можно было догадаться, что выпила она специально, чтобы избежать разговора с аптекарем.

— Вы только посмотрите! Неужели я такая хорошая, что вы снова пришли ко мне?! — Глаза Сочон раскраснелись, по заплетающемуся языку можно было понять, что она достаточно выпила. — А что вы сделали для меня? Мне надоело жить с холодным, как лед, мужиком. Если бы вы хоть немного любили меня, то я бы тоже могла ответить вам любовью… Если уж вас любят, то почему вы не отвечаете? Посмотрите на легендарного Ён Чангока, соблазнившего восьмерых женщин, потому что он был способен на это! А вы? Вы любите только себя самого. Да, кто вы такой, черт возьми?! Вечно сидите, как старый пень. А мне что делать? Смотреть на вас? Но я же человек из крови и плоти!

Ким молча смотрел на неё, ломая спички.

— Я достаточно намучилась. Если б вы жили безбедно, как раньше…А теперь что от вас осталось? Я же привязана к вам своей симпатией и преданностью, и это мешает мне жить для себя. Хотя я и продажная женщина, я была рядом с вами не из-за того, что хотела заполучить ваши деньги.

Сочон закурила. Водка развязала ей язык, и она высказала Киму все, что у нее накопилось на сердце.

— Я понимаю твои чувства. С завтрашнего дня я больше не приду к тебе, — продолжая ломать спички, тихо произнес Ким.

— Разве я сказала, что не хочу вас видеть? С самого начала нашего знакомства вы ни каплей души своей не поделились со мной. Что я не так сделала, скажите вы мне, наконец?!

По правде говоря, Сочон хотела порвать отношения с аптекарем, но будучи доброй душой, не могла этого сделать. Банкротство Кима приносило ей не меньше страданий, чем ему самому. По словам Сочон, ей все труднее становилось терпеть бессильного и беспомощного аптекаря. Ее молодой плоти было в тягость проводить все время со стареющим мужчиной, поэтому сейчас она ухватилась за последнюю надежду и решила обвинить Кима в равнодушии к ней, чтобы раз и навсегда порвать с ним. Но делая это, она осознала, насколько она слаба как женщина.

Этой ночью аптекарь Ким заявил, что больше никогда не придет к ней. Хотя до этого Сочон искренне желала расстаться с ним, когда она получила желаемое, то не смогла удержать слез, — так грустно ей было вспоминать дни, проведенные вместе с Кимом. Ей было нестерпимо жаль его.

— Зачем, зачем вы так говорите? Почему не можете ответить на мой вопрос? Есть ли у вас ну хоть самая малость любви ко мне, или нет? Скажите только это.

— После стольких встреч могла бы и появиться… — горько усмехнулся Ким. — Я сильно сожалею о том, что ничего не оставил тебе в память о наших встречах.

Сочон раскаялась, что поступила с ним так жестоко, и заплакала. Она прекрасно знала, что раз аптекарь сказал, он так и сделает. Она мучилась угрызениями, что оттолкнула от себя разорившегося больного Кима.

Утром, когда он проснулся, Сочон рядом уже не было. Та же служанка подала ему воды для умывания и сказала, что хозяйка ушла на рынок. Немного погодя Сочон вернулась. Лицо ее было бледно, как смерть.

— Что случилось?

Сочон некоторое время без слов смотрела на Кима, потом закрыла лицо руками и разрыдалась.

— О-хо-хо… Как жаль, как жаль! Ваша жена была такой доброй женщиной…

Подрагивая вагонами и извиваясь, словно гигантский железный змей, пассажирский состав неспешно продвигался между гор. То, что называется бесконечностью, в этом мощном движении под металлический ритм перестука колес приобретало какой-то жизненно важный смысл.

Погрузившись в это равномерное звучание, в вагоне третьего класса, откинувшись на спинку сиденья, неподвижно, с закрытыми глазами, вот уже который час ехала Ёнбин. Она даже не пыталась открыть глаза, чтобы посмотреть на часы или на то место, где она проезжала.

Рядом слышались пересуды пассажиров:

— Эти китайцы такие нечистоплотные! Жарят лепешки на пыльной плите, а потом заворачивают их и едят вместе с грязью. А вот богачи — совсем другое дело, тут уж…

— А корейцы, думаешь, лучше?! Они бьют рикшу по щекам, не говоря уж об оплате за проезд. В то же время больно видеть, как те же корейцы возят у себя на спине япошек…

— Ну, корейцы не все же такие! Таких простофиль еще поискать надо…

«Наверное, сейчас все горы окрасились осенними желтыми и красными красками, на соломенных крышах деревенских домов рассыпаны на солнце красный перец и тыквы, а дети лакомятся кукурузой», — так мысленно представляла себе Ёнбин осенний пейзаж. Этот промелькнувший в сознании осенний вид не всколыхнул в ней ни единого чувства. Она погрузилась в созерцание иного зрелища.

Как отдельные кадры, перед ней стали проплывать, одно за другим, различные видения. Некоторые были последовательны, некоторые возникали внезапно и тут же исчезали. Ёнбин не вникала в их суть. Как безучастный зритель, она продолжала смотреть эти картины, как драму, одно действие за другим. Но одно зрелище, она не могла объяснить отчего, показалось ей уж очень сюрреалистичным, созданным по каким-то новым театральным канонам. Мрачные краски, гнетущее ощущение, тьма и еще более темное, потрясающее воображение солнце, шум волн, лица и снова лица… Самый последний эпизод промелькнул как раз перед зданием кинотеатра «Бумин».

— …Вы пришли на просмотр фильма? — спросила Ёнбин.

— Что? Ах, да… — захваченный врасплох, ответил Хонсоп, одетый в безупречный темно-синий костюм.

Через плечо мужа жена Хонсопа Мария бросила на Ёнбин насмешливый и высокомерный, едва скрывающий враждебность взгляд.

— А я… а мы на концерт с женой… — беспокойно вздрогнув, робко сказал Хонсоп.

— Вы еще не уехали в Америку? — спросила Ёнбин, словно хлестнув по физиономии Марии, не прекращающей посылать в ее адрес ехидные взгляды, и расцвела невинной улыбкой.

Еще пять или шесть месяцев назад она случайно встретилась с Хонсопом на проспекте Джонно в Сеуле. Он был один. Тогда Ёнбин ничего не спросила о его поездке в Америку.

— Вам не стоит об этом беспокоиться, — скривив физиономию, вызывающе ответила Мария.

— Я всего лишь задала простой вопрос, — Ёнбин с легкостью отразила атаку Марии. — В таком случае — мое почтение.

Стуча каблучками по вымощенной булыжниками дороге, Ёнбин медленно прошла несколько шагов и обернулась. Рассерженная Мария покинула Хонсопа и вошла в здание кинотеатра одна. Хонсоп же, низко наклонив голову, медлил, затем проследовал за женой на некотором расстоянии.

«Обо мне думает», — опустив взгляд на мостовую, холодно усмехнулась Ёнбин.

Поезд замедлил ход, заскрипел тормозами и остановился. Послышался шум встающих и вытаскивающих багаж пассажиров. Ёнбин открыла глаза. Красноватый фонарь туманно освещал платформу, все остальное за окном было погружено во мрак. Это был город Тэгу. Освободившийся от многих пассажиров, опустевший вагон выглядел безжизненно. Снаружи на перроне раздавались крики торговцев яблоками, а внутренность поезда в кровавом свете фонаря была пуста и тосклива.

В вагон важной походкой вошли двое мужчин. Оба несли походные сумки и были одеты в пальто с приподнятыми воротниками. Один из них был высокого роста, другой — среднего и в очках. Они поставили сумки на пустые места напротив Ёнбин.

— Тьфу! Смотри-ка, какой назойливый тип, — прозвучал очень знакомый голос.

Ёнбин подняла голову и вскрикнула:

— Вот так неожиданность!

— Ёнбин? Ты? — вскрикнул не менее удивленный мужчина. Это был Тэюн, ее двоюродный брат. — Едешь домой справлять Чусок? — скрывая свое замешательство, спросил он.

— Нет, еду на поминки матери.

— Что?!

— Мама умерла.

— Ко-когда?

— В прошлом году, примерно в это же время, — отворачиваясь, ответила Ёнбин.

— Да? А я и не знал.

— Конечно, откуда тебе знать. Ты же давно с нами не общался.

— Давно? И правда, давно… — Тэюн опустил голову. — В жизни твоей матери были одни страдания, и вот умерла…

Только после этих слов на лице Ёнбин проявились ее истинные чувства. Страдание отобразилось на лице, словно кто-то сильно ущипнул ее.

Присевший рядом с ними мужчина молча наблюдал за происходящим.

— А как дела у Сунджи? У нее все в порядке?

— Что?.. Угу… — глубоко вздохнул Тэюн.

— Твоя мама знает о ней?

Наступила тишина, и только через некоторое время Тэюн заговорил:

— Ах, да. Я не представил, — он повернулся к своему попутчику, — вы не знакомы?

Тот изучающе посмотрел на Ёнбин.

— Познакомтесь, моя двоюродная сестра, Ёнбин. А это, мой товарищ Ган Гык. Желаю, чтобы вы стали хорошими знакомыми.

Ёнбин без всякого выражения на лице поклонилась.

— Я много слышал о вас, — послышался мягкий бас.

Ёнбин пристально посмотрела на мужчину, представленного ей, как Ган Гык. Тот, не отводя глаз, до конца выдержал взгляд Ёнбин. Цвет его глаз был ясен и чист. Но в их холодной глубине скрывались сила и страдание. Ёнбин была поражена этим открытием и перевела свой взгляд на Тэюна:

— А ты разве не в Тонён сейчас едешь? — спросила она брата.

— Нет, не в Тонён.

— А куда же тогда?

— В Пусан…

— В Пусан? А когда же домой?.. Где же ты был столько времени?

— Скитался то там, то сям.

— Матушка очень переживает о тебе. Может, заедешь разок домой?

— На это у меня совсем нет времени, — Тэюн нахмурился.

— Неужели так занят? Хотя великие дела тоже надо кому-то делать… — Её слова прозвучали, как критика.

Тэюн покраснел. Ему было чем поделиться с Ёнбин, но поезд не подходил для таких разговоров, поэтому он усилием воли сдержался.

Ган Гык с невозмутимым видом достал из внутреннего кармана папиросу и закурил. Время от времени, отвечая на вопросы Тэюна, Ёнбин понемногу стала ощущать странное давление со стороны Ган Гыка. Он вовсе не выглядел скучающим или смущенным. Он продолжал сидеть с крайне равнодушным видом, но его присутствие было настолько явно, что его нельзя было проигнорировать в этой странной компании. В сравнении с Тэюном он был несколько грузноват и холоден, но в то же время сдержан и уверен в себе, как спокойное течение большой реки.

…Поезд прибыл в Пусан глубокой ночью.

— Хочешь поехать ночным кораблем? — отойдя подальше от толпы, спросил Тэюн.

— Не знаю… Слишком многим хотелось поделиться с тобой. Хотя мне тяжело говорить об этом… — Ёнбин украдкой посмотрела на Ган Гыка, надвинувшего шляпу на самые глаза.

— Да, нам нужно поговорить. Может, где-нибудь переночуем, а завтра утром поедешь?

— Да как тебе сказать… — несколько помешкав, ответила Ёнбин, — хорошо, а где можно переночевать?

— Пойдем да поищем.

— Лучше пойти на Хэундэ, — заговорил Ган Гык.

— Хорошо, — сразу же согласился Тэюн.

На Хэундэ они сняли две комнаты, поужинали, и Тэюн сразу стал куда-то собираться.

— Не хочешь проветриться? — Его вопрос был адресован не Ёнбин, а Ган Гыку.

— Неплохая идея. — Ган Гык медленно встал.

Это поведение вызвало у Ёнбин сомнения, так как она ожидала, что наконец Тэюн ей все расскажет.

— Ну что? Пошли? — На этот раз Тэюн кивнул головой в сторону Ёнбин.

Ёнбин прошла за ними. Когда они вышли к морю, Ган Гык сказал:

— Я пойду прогуляюсь, а вы поговорите… — Он слегка поклонился Ёнбин и пошел прочь, тяжело ступая по песку.

Ёнбин и Тэюн сели на песок. Море было неспокойно, волны, набегая на берег, угрожающе шумели.

— Странный он человек, — задумчиво произнесла Ёнбин.

— Скорее всего, не странный, а загадочный, таинственный.

— Могут ли люди быть таинственными? — рассмеялась Ёнбин.

— Да, конечно! Ган Гык на самом деле весь окутан тайной.

— Значит, он не революционный борец, а человек искусства? — снова засмеялась Ёнбин.

— Политика и есть большое искусство.

— Пусть будет так.

— Ну ладно, я не о нем… Лучше расскажи все по порядку о Тонёне.

— О Тонёне… Ну да… Смогу ли я пересказать тебе все, как есть? Все, что произошло с нами… — в глазах Ёнбин заблестели слезы. И она тихо начала свое повествование.

То, что она поведала брату, сильно потрясло его. Ёнбин продолжала свой рассказ без единой остановки, словно рассказывала не о своей семье, а о чужой, и остановилась, только дойдя до самого конца.

— Хм…

— Вот и все, — Ёнбин взяла в пригоршню немного песка и сжала его в кулак. Песок был влажным и все еще горячим.

— Да, вы пережили то, чего никому не пожелаешь. А где ж сейчас Ённан?

— Дома. За ней присматривает Ёнхэ. Ей пришлось оставить школу.

— Как жестоко обошлась с вами судьба!

Наступило долгое молчание.

— Вот только отец. После его смерти я уеду далеко отсюда.

— Далеко?

— Да, далеко. Нет сил оставаться больше в Корее. Я возненавидела ее. Мне многое здесь напоминает…

— Твой отец был таким педантичным, но привередливым человеком.

— Отцу немного уже осталось. Пришло письмо от Джонюна. Думаю, что мне надо будет обязательно съездить с отцом в Чинджу, в больницу к Джонюну.

— Не знаю, что тебе и сказать в утешение. Тебе виднее, ты же такая рассудительная.

— А теперь ты расскажи о себе.

— У Сунджи все в порядке.

— И все?

— Есть, конечно, и беспокойство о завтрашнем дне, но, несмотря ни на что, я не намерен сдаваться…

— А почему ты ничего не спрашиваешь о своей семье, о родителях?

— Я и так все знаю.

— А ты знаешь, что твой брат Джонюн женился?

— Может быть, ведь прошло уже столько времени.

Прежде чем обратиться к отцу, Ёнбин поклонилась ему, а потом произнесла:

— Отец.

Аптекарь безучастно взглянул на дочь.

— Как вы похудели!

Аптекарь, заморгал и молча отвернулся.

— Тогда я пойду, — сказала Ёнбин и вышла из отцовской комнаты.

Это было накануне Чусока, но никто в доме аптекаря и не думал готовиться к празднику и поминкам по матери, которые следовали сразу после праздника.

Ёнбин, выйдя из комнаты аптекаря, увидела Ёнхэ, которая стояла во дворе, оперевшись о деревянные опоры. Она выглядела печально и одиноко, как цветок дикой примулы. Служанка Ёмун, долгое время прислуживавшая в семье Кима, была выдана замуж, и в доме сейчас жили только аптекарь, Ёнхэ и Ённан.

Ёнбин прошла на задний двор. Ёнхэ проследовала за ней. На поросшем сорной травой дворе бесстрашно хозяйничали полевые мыши. Они, словно показывая свое презрение к людям, даже не убежали при виде проходивших по двору сестер. Ёнхэ сняла засов с двери комнаты, где жила Ённан, и пропустила вперед Ёнбин. Когда дверь отворилась, Ённан повернула свое бледное лицо и широко улыбнулась. Ёнбин остановилась на пороге и молча посмотрела на сестру.

— Хандоль, ты? — спросила Ённан.

— М-м.

— А ты не попался на глаза этой Ёнбин?

— Я осторожно.

— Как долго я тебя ждала. Ждала, чтобы убежать вместе с тобой. Вот, смотри, что я стащила у матери… Ой… да где же это? Только что было здесь…

Ённан растерянно стала обыскивать всю комнату. Ёнбин подошла к ней и, погладив по спине, сказала:

— Можно обойтись и без этого.

— Как же мы будем жить?

Ёнхэ занесла в комнату обед.

— Кто? Хандоль, ты? — настороженно спросила Ённан.

— Угу, — Ёнхэ, так же как и Ёнбин, стала на момент Хандолем.

— А что так поздно-то?

— Что? Опоздал, да? — с этими словами Ёнхэ поставила перед Ённан рис и кимчи.

Ённан подозрительно осмотрела обеих сестер, а потом улыбнулась. Затем, словно голодавшая несколько дней подряд, резким движением схватила пиалу с рисом и с жадностью стала запихивать его в рот.

— М-м! Как вкусно! А это что, тушеный карась? Вы что, только что с рынка? — удук-удук пережевывая хрустящую кимчи, Ённан думала, что ест карася.

На глаза Ёнбин, все это время неподвижно наблюдавшей за больной сестрой, навернулись слезы. Она повернулась к Ёнхэ и, сдерживая свои чувства, произнесла:

— Как же тебе тяжело.

— Не мне. Это Ёнок все приготовила. А я что, я только рис сварила… — Ёнхэ, совсем как взрослая, замолчала.

— Ёнок часто навещает вас? И последнее время тоже?

— Да. Вот только вчера приходила. Пришла, помыла голову этой дурехе, переодела ее в чистое и ушла, — Ёнхэ кивнула в сторону Ённан. После смерти матери, причиной которой была Ённан, она стала называть ее дурехой.

— Она стала гораздо спокойнее, — произнесла Ёнбин.

— Это только на время. Когда на нее находит, тут такое бывает! В прошлый раз она разделась догола и добежала аж до самого рыбного рынка Сетэ на набережной. Мало того, по дороге еще приставала к каждому встречному с расспросами, где ее Хандоль. Гиду с большим трудом притащил ее в дом. Как ни странно, но его она слушается.

— А как она ест?

— Иногда бывает, что и голодовку устраивает на трое или четверо суток.

— Я слышала, что Гиду в Пусан уехал?

— Он поступил на работу в рыболовецкую ассоциацию.

Шел второй день Чусока. Никто не знал, куда ушел аптекарь. Его комната с самого утра оставалась пуста. Когда начало смеркаться, в гости пришли старики Джунгу и Юн и принесли праздничные угощенья.

— Отец ушел, что ли? — деликатно спросил Джунгу.

— Да, видимо, вышел, — вопрошающе взглянув на Ёнхэ, ответила Ёнбин.

— Он ушел в горы, которые за домом, — мрачно ответила Ёнхэ.

— В горы? Так давайте сходим за ним.

Ёнбин забеспокоилась и быстро вставила:

— Что вы! Он рассердится. В прошлый раз, когда мы пошли за ним, он на нас накричал и приказал, чтоб мы возвращались без него.

Ёнхэ, чтобы хоть как-то сдержать нахлынувшие слезы, сглатывая слюну, подняла лицо:

— Оставьте его в покое. Когда рассердишься, и не такое может быть.

— Ладно уж. Вы хоть мать помянули? Скосили траву на могиле? — спросила Юн.

— Да, вчера вечером сходили на рынок за покупками… Вместе с Ёнок все и сделали… Только на могилу еще не ходили.

— Ц-ц-ц. Ой-гу. Да как же так?! Хоть бы кто-нибудь принес приношения на могилу бедной Ханщильдэк. Какая горькая учесть! Ёнбин, хорошо, что хоть ты приехала. А твой отец, бедняга, ну за что, скажи, такому доброму человеку такое наказание? Какая жестокая судьба!

— Что за чушь ты мелешь! — прервал жену Джунгу.

— Видели ли вы где на свете такую неблагодарную, как ваша старшая сестра?! Ей совершенно наплевать, что творится в ее родном доме, и носа ведь не кажет. Змея подколодная! Возомнила о себе невесть что! Рождались ли на этот свет дети без родителей? Какое ей дело, голодает ее отец или нет? Вырядится в разноцветные шелковые платья, нацепит золотую заколку, какое ей дело до траура по матери?! Думаете, она отдает себе отчет, что этим бесчестит свою семью?! Какая наглость! — разразилась старушка Юн, не в силах больше сдерживать свое негодование.

— Тьфу ты! Вот еще! Хватит тебе, говорю, всякую ерунду пороть! — не вытерпел муж.

— Послушай, для чего нам рот, если нельзя говорить? Разве можно здесь промолчать? Или я вру вам, что ли?

Вставив в мундштук сигарету, старик Джунгу бросил недовольный взгляд на жену:

— Думаешь, если ты промолчишь, то они ничего не поймут? Что ты своей болтовней раны им ворошишь?

— Несчастные дети, как мне их жаль! Неужели я смогу промолчать?! — ослабила напор в голосе Юн.

— Тетушка! Да вы не серчайте сильно-то. Какая бы Ёнсук ни была, она втайне от отца передала нам деньги, чтоб справить Чусок и поминки. Все равно она заботится о нас больше любого чужого человека.

Два старика ничего не сказали в ответ. После затяжного молчания Джунгу спросил:

— Так-то оно так. А ты, Ёнбин, что думаешь дальше делать?

Девушка промолчала.

— Твои дела тоже неплохо было бы поправить. Ты что, всю жизнь собралась учительствовать, состариться да так и умереть старой девой?

— Пока я еще не хочу замуж.

— Я могу тебя понять, тебе столько пришлось пережить…

— Если здоровье отца позволит, я хотела бы его к себе в Сеул забрать… — стараясь держать себя увереннее, с дрожью в голосе сказала Ёнбин, но на лице ее проступило беспокойство.

— Отец не поедет, — так же уверенно произнес Джунгу.

— Поэтому-то я еще не говорила с ним об этом. Пока я здесь, я хочу свозить его в Чинджу на обследование.

— Ты бы знала, сколько мы его уговаривали съездить! И Джонюн ему говорил, а он и ухом не ведет.

— Да, Джонюн писал мне.

— Эх, кто бы мог подумать, что этот дом по миру пойдет? Нет ничего на свете призрачнее материальных благ. Вчера было хозяйство, а сегодня его уже нет. Одновременно потерять семью и деньги! Есть от чего пошатнуться здоровью, — невольно вырвалось у обычно неразговорчивого Джунгу.

— А ты-то что, старик, завелся? Что соль на рану сыплешь? — упрекнула мужа, в свою очередь, Юн.

На что старик горько усмехнулся. Как только он замолчал, Юн продолжила:

— А вот Ёнок, добрая душа! Ей и так нелегко приходится в доме у свекра, так она еще заботится о своей полоумной сестре и своем отце. Кто сравнится с ней? Верная любящая дочь.

Причитая, старушка Юн вспомнила и Ёнок, и Гиду, и несчастную Ёнхэ. Тем временем Ёнбин раздумывала и никак не могла решить: рассказать старикам о Тэюне, с которым она встретилась в Пусане, или нет?

— А вот Тэюн… — она не смогла продолжить, и фраза зависла в воздухе.

— Жив ли, мертв ли, откуда нам знать. Сколько он боли мне причинил, — сказала старушка Юн, потом достала платок и вытерла слезы, — мы уж решили не ждать, что этот подлец вернется к нам, раз он живет со вдовой…

Вчера всю ночь она проплакала о своем младшем сыне.

Услышав о Сундже, Ёнбин нахмурилась.

— Ну, все, хватит! Не упоминайте о нем при мне! — взорвался старик Джунгу.

— Я виделась с ним в Сеуле, — выговорила наконец Ёнбин.

— Что-о? — Джунгу, только что приказавший никому не говорить о сыне, ухватился за первую же новость о нем.

Ёнбин не осмелилась сказать им всю правду о том, что видела Тэюна не в Сеуле, а в Пусане.

— Я случайно встретилась с ним на улице в Сеуле, он куда-то торопился… и он очень даже неплохо выглядел.

— Так значит, жив? Почему же нам он, подлец, и письма не написал, не слепой ведь? — на людях говоривший о своем сыне как о неблагодарном и негодном сыне, старик Джунгу вдруг проявил некоторую заботу о нем.

Юн, чтоб не заметил Джунгу, придвинулась к Ёнбин и осторожно спросила:

— Да что ты говоришь? А чем он занимается-то?

— Тэюн вам не пишет вовсе не из-за женщины. Я тоже точно не знаю, но мне кажется, что он занят каким-то важным делом, — более Ёнбин ничего не смогла добавить, так как оба старика внезапно обеспокоились:

— Опять у него хождения по мукам начались.

— Наше правительство в Китае…

— Что? Так значит, он и в Китай еще собирается?

— Может быть… Но вы не беспокойтесь.

Незаметно для всех стемнело. Прямо перед ними, над горой, встала полная луна. Ворота заскрипели, и во двор вошел аптекарь. Глаза его блестели, как у привидения.

В последний день траура, день годовщины смерти Ханщильдэк, когда уже можно было снять траурные одежды, Ёнсук явилась в дом аптекаря в траурном костюме. Еще до своего прихода она послала деньги на закупку необходимых для церемонии продуктов. Теперь Ёнсук уже не избегала работы по дому, как раньше, а на удивление всем, как старшая сестра в доме, стала следить то за одной, то за другой стороной хозяйства. Было заметно, что со временем она менялась в своем отношении к семье. Единственное, что оставалось неизменным, — это ее болтливость с неиссякаемым потоком упреков и придирок. Слушателей же для ее речей не находилось. Все вокруг в ее присутствии, за исключением старика Со, отца Гиду, хранили молчание.

На поминки приехали все, вплоть до работников дома, но не было только единственного зятя — Гиду. Старик Джунгу и Ёнбин, которые до последнего надеялись, что, как бы Гиду далеко ни работал, в последний день траура тещи он обязательно приедет, были очень разочарованы. Отец Гиду всячески пытался оправдать сына, Ёнок же, посадив на спину ребенка и не говоря ни слова, продолжала работать.

Через два дня после окончания траура Ёнбин и отец уехали в Чинджу. Накануне вечером, поддавшись уговорам старика Джунгу и Ёнбин, он согласился поехать в больницу на обследование.

Через окно трясущегося по сельской дороге автобуса Ким смотрел на пожелтевшие рисовые поля и деревья с созревшей хурмой. В его памяти ожил смутный образ девочки-служанки по имени Гапсун, которую он встретил на старой ферме. Сначала он видел ее со спины. Девочка прошла мимо него, неся пучок кунжута, и исчезла на заднем дворе. Постепенно образ стал проясняться и приобретать отчетливые черты.

Перед глазами аптекаря стали проплывать картины его детства сорокалетней давности: поездка на осле вместе со стариком Бондже, лицо старого крестьянина, лицо Гапсун, которая принесла им рисовый напиток суннюн. Все это вовсе не казалось ему далеким прошлым, наоборот — казалось, что это произошло только вчера.

Ким перевел взгляд с осеннего пейзажа, и из его груди вырвался тяжелый вздох. Ёнбин, наблюдавшая за отцом со стороны, услышав вздох, спросила:

— Отец, о чем вы задумались?

— Хм-м… Как аппетитно налилась хурма!

— Отец! Не хотите ли поехать в Сеул после обследования? Ёнхэ надо продолжать учиться, а в Сеуле столько возможностей… Там вы обо всем позабудете… В Тонёне вы так одиноки.

— А что, разве в Сеуле не живут люди? — вопросом на вопрос ответил аптекарь.

Он имел в виду, что одинокими чаще становятся в многолюдном месте. Ёнбин очень хорошо понимала состояние своего отца:

«Там, где люди, там и одиночество», — подумала она про себя, но вслух ничего не сказала.

Приехав в Чинджу, Ёнбин устроила уставшего с дороги отца в ближайшем мотеле, а сама направилась в больницу, где работал Джонюн. При виде кирпичного здания больницы она испытала незнакомое до сих пор чувство. На газоне напротив больницы, смеясь, играли в настольный теннис медсестра и мужчина, с виду похожий на ассистента врача. Ёнбин, прежде чем обратиться в регистрацию, подошла к медсестре:

— Прошу прощения…

Медсестра приостановила игру, и Ёнбин заметила у нее на лице под глазом большую родинку, которая придавала ей печальное выражение.

— Вы не знаете, работает ли здесь врач Ли Джонюн? — спросила Ёнбин.

Медсестра ответила только после длительной паузы, во время которой она успела хорошо разглядеть Ёнбин:

— Да, он здесь работает.

— Вы не могли бы передать, что к нему приехали из Тонёна?

— Конечно.

Медсестра развернулась и пошла к больнице быстрой изящной походкой. Ее стан, перетянутый в талии ремнем, был прекрасен.

Через некоторое время, поправляя на ходу прическу, вышел Джонюн.

Бледный широкий лоб, толстая оправа очков. Его лицо показалось Ёнбин весьма благородным и интеллигентным, но вид — чересчур серьезным и озабоченным.

— А отец? — словно обрубив, не здороваясь, спросил Джонюн.

— В мотеле.

— В мотеле? — удивленно произнес он

— Да, он очень устал с дороги…

— Его надо было привезти к нам домой.

— Я не знала вашего адреса… Так или иначе, отец захочет остановиться в мотеле на все пребывание здесь.

Джонюн поднял руку, посмотрел на часы и пошел впереди Ёнбин. Подойдя к примятому газону, он сел и вытащил сигарету.

— Извини, что не смог приехать на окончание траура, был занят, — смотря перед собой, неожиданно сказал Джонюн.

— Да если бы ты и приехал, что изменилось бы? Все равно уже ее не вернёшь, — садясь рядом с Джонюном, Ёнбин дала понять, что лучше не поднимать разговор на эту тему.

— А Ённан? Все то же самое?

— То же самое.

— Как же все-таки дядя решился сюда приехать?

— Я уговорила его.

— Как его здоровье?

— Еще больше ослабел.

Джонюн продолжал курить. Воротничок белого халата оттенял голубоватую гладковыбритую шею, что делало его внешность необычайно привлекательной. Наблюдая за братом, Ёнбин ощутила некую тоску по противоположному полу, отчего невольно покраснела.

— Медсестра, которая позвала тебя, такая красивая, — невпопад сказала Ёнбин.

— Что? — взглянув на Ёнбин, Джонюн смутился.

— Я говорю, что та медсестра имела такой грустный вид, особенно ее глаза… Джонюн усмехнулся.

— Из-за этих вот глаз больные прозвали ее «огнем свечи».

— О, как романтично!

— Одно из любимых выражений поэтов.

— Как поживает твоя жена?

— Да так, как всегда…

— Дети есть?

— Пока нет…

— Наверно, очень одиноко.

— А тебе не одиноко? Кстати! Ты не встречалась с Хонсопом?

— Да когда встречаться-то? Я и тебя-то за столько лет впервые вижу.

— И правда.

— Жена красивая?

— Что, интересно? Ёнбин, но ты же тоже женщина!

— Хо-хо-хо. А ты думал, что нет? Ты такой холодный, вот я и решила тебя подзадорить.

— А мне кажется, что этим ты стараешься скрыть свои страдания.

— Неужели?

Джонюн повернулся к Ёнбин, заглянул ей в глаза и увидел глубокий отпечаток скорби.

— А что ты слышал о Тэюне? — спросила Ёнбин.

— Ничего.

— Я недавно виделась с ним. — И Ёнбин рассказала Джонюну все, как было.

Но тот не произнес ни слова.

— Ты что, ненавидишь Тэюна?

— Просто не хочу о нем думать, — затушив сигарету, ответил Джонюн, — но мне есть, что сказать тебе по поводу болезни твоего отца.

Услышав эти слова, Ёнбин тут же вернулась к действительности.

— До обследования мне трудно поставить точный диагноз. Но когда я был в Тонёне и общался с ним, я наблюдал за его симптомами… Мне тогда показалось, что это может быть рак.

— Рак?! — Ёнбин сильно побледнела.

— Не спеши с выводами. Это всего лишь мои догадки. Сделаем сначала рентген, тогда и узнаем. Если мои подозрения не оправдаются, то слава Богу. Но, так или иначе, Ёнбин, тебе следует знать о моих предположениях заранее.

— Если твои предположения оправдаются, — бедный отец! — еле слышно пробормотала Ёнбин.

Неожиданно Джонюн встал и произнес:

— Ну, ладно. Вечером мы с женой придем к вам в мотель. Где он находится?

— Рядом с транспортным агентством, мотель «Манволь».

— Хм… понятно, тогда до вечера.

Когда Ёнбин вышла из больницы, со всех сторон на нее нахлынул пахнущий кровью воздух, и она начала задыхаться.

«Все равно отцу долго не прожить», — думала про себя Ёнбин, шагая к мотелю крупными шагами.

В мотеле, совсем один, в строгой позе потерянно сидел аптекарь. Во время отсутствия дочери он прошелся по незнакомой округе Чинджу, чуть не потерялся и вернулся в мотель. При виде отца какая-то горечь, непохожая на комок слез, перехватила горло Ёнбин.

— Ты встретила Джонюна?

— Да, отец, — Ёнбин хотела было ограничиться только этим, но тут же продолжила: — Джонюн с женой придут сегодня вечером. Он спросил меня, почему вы предпочли мотель их дому. Я объяснила, что вам в мотеле удобнее.

— Хм. Да уж, в мотеле удобнее.

— Завтра пойдем на обследование, хорошо?

— Как скажешь…

— Вы хоть поспали немного?

— Не спится.

Отобедав в мотеле, отец и дочь сели друг против друга, не зная, чем ещё заняться. Снаружи раздавался смех неунывающих служанок, сопровождавших клиентов, и звук осторожно шаркающих шлепанцев.

— Может, пойти на прогулку в центр?

— А что нового там может быть? Те же самые люди.

— Тогда, может, посмотрим кино?

— Не хочу. Тебе что, скучно?

— Не-ет.

— Ну, тогда подожди, скоро придет Джонюн…

Скучая, они просидели до вечера. Как только стемнело, к ним пожаловали гости. Юнхи, жена Джонюна, поклонилась аптекарю, затем, улыбаясь, протянула руку Ёнбин. Та, спокойно глядя в глаза Юнхи, пожала ее руку.

«Какая странная улыбка», — подумала Ёнбин про Юнхи.

Утонченные сдержанные манеры Ёнбин говорили о ее образованности и перенесенных тяготах жизни. Внешне Ёнбин казалась намного старше Юнхи.

— Мы так далеко живем друг от друга, что и свидеться с вами никак не можем, — Юнхи обратилась к Ёнбин на «вы», хотя была намного старше ее.

Ёнбин, добродушно улыбаясь, попросила гостей садиться.

— Вам понравился Чинджу? — обращаясь к Ёнбин, Юнхи опять улыбнулась своей болезненной улыбкой.

Пока Джонюн разговаривал с аптекарем, впервые встретившиеся Ёнбин и Юнхи сидели друг против друга в полном молчании. Но ни одна из сторон не испытывала при этом неловкости: Ёнбин была слишком воспитанна, чтобы отвечать на простоватые вопросы, Юнхи по природе своей была натурой, равнодушной ко всему происходящему.

При первой же встрече с Юнхи по ее улыбке Ёнбин поняла, как сильно Юнхи отличалась по характеру от Джонюна. Немного погодя ей стало ясно, что Джонюн и его младший брат Тэюн тоже были не похожи друг на друга, несмотря на то, что они оба носили очки, имели светящиеся холодным светом глаза, таящие в себе сострадание к человечеству. Джонюн полюбил свою пациентку, Юнхи, благодаря ее странноватой улыбке. Тэюн, не получивший должного образования, полюбил вдову Сунджу. Можно было лишь размышлять: уж не стремление ли к самоистязанию привело двух братьев к такой странной любви?

— Не хотите ли приехать в Сеул? — спросила Ёнбин у Юнхи.

— В Сеул?

— А вы были в Сеуле?

— Была, но я так устала тогда от поездки!

— Даже сейчас вы устало улыбаетесь.

Услышав эти слова, разговаривавший с аптекарем Джонюн обернулся и заботливо взглянул на жену.

— Я ничуточки не устала, — сказала Юнхи, поправляя спадающие на плечи волосы. Хотя она неправильно поняла слова Ёнбин, поправляться не стала. Некоторое время безучастно смотрела в окно и потом неожиданно сказала:

— Приходите к нам в гости.

— Я зайду к вам завтра, — ответила Ёнбин.

— Нет, я хотела сказать, чтобы вы остановились у нас.

— Отец не захочет оставить мотель.

— А, вот оно что.

На этом их разговор прервался, и женщины стали прислушиваться к мужскому разговору, продолжающемуся вполголоса.

— Мы только что чуть было не ушли с отцом в кинотеатр. Если б мы ушли, вам бы пришлось нас ждать. Я и не знала, что вы придете так рано, — оживила угасающий разговор Ёнбин.

— О, вы любите кино?

— Время от времени хожу в кинотеатр.

— Я как-то смотрела фильм «Счастье»[53].

— Да? Я тоже видела этот фильм в Сеуле. Согласитесь, что Габи Морлей хорошо играет?

Ёнбин и Юнхи быстро перешли на обсуждение фильма. Уже после девяти часов вечера Джонюн встал и сказал, что завтра надо будет еще раз встретиться в больнице. Ёнбин проводила гостей до ворот мотеля и долго еще стояла, наблюдая за двумя удаляющимися фигурами. Потом медленно развернулась и посмотрела на тускло освещенную землю под фонарем.

«Это может быть и рак», — вспомнила она слова Джонюна.

На следующий день аптекарь прошел медицинское обследование и рентген. Ёнбин попыталась уговорить отца погулять по центру города. Ким же, дав ей понять, что ему и в мотеле хорошо, не сдвинулся с места.

— Сама иди гуляй.

— Одна? Разве одной интересно?

— Тогда позови с собой жену Джонюна.

На самом же деле Ёнбин упрашивала отца вовсе не из-за того, что ей хотелось гулять, а из-за того, что ожидание результатов анализа было мучительно тяжко и невыносимо.

Сидя у окна, она наблюдала за небольшим садиком, разбитым во дворе мотеля. Рассматривая аккуратно подстриженные садовые деревья и уложенные вручную камни, поросшие мхом, неожиданно она ощутила отвращение к этому искусственно созданному уголку природы. Одновременно Ёнбин охватили недовольство и раздражение из-за своей необъяснимой тревоги.

«И правда, что все уже давно предопределено, тем более день нашей смерти».

Подумав так, она удивилась, с каких это пор она вдруг стала фаталистом, но тут же осознала, что все эти размышления абсолютно бесполезны и даже чужды ей.

«Надо принять действительность такой, какая она есть! Предопределена ли болезнь отца или случайна, до сего дня я лишь была в испытании, которое я должна перенести».

За дверью послышался звук чьей-то осторожной поступи.

— Вам позвонили, — постучав, не открывая двери, сообщила горничная.

Ёнбин быстро встала и, обратившись к отцу, сказала:

— Это, наверное, Джонюн.

Она старалась держаться как можно спокойнее, но лицо выдавало волнение. Аптекаря, внимательно следившего за дочерью, охватило отчаяние.

Ёнбин вышла из комнаты, трепеща от волнения. Взяла трубку телефона, и в этот же момент почувствовала, что ей сковало руки и ноги.

— Джонюн?

— Ёнбин, ты?

— Да, я.

Между ними воцарилось молчание, которое показалось Ёнбин бесконечностью.

— Я видел рентгеновские снимки…

— Что-то не так?

— Рак желудка последней степени. Уже нельзя ничем помочь. Самое большее, сколько осталось, это три-четыре месяца. Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Отцу лучше скажи, что у него язва желудка.

— Хорошо.

— Тебе приходилось переживать и не такое. Мужайся. Обещай, что не будешь плакать.

— Обещаю.

— Тогда давай закончим на этом. Мне бы надо с тобой увидеться.

— Приходи в мотель.

— В мотель не хочу. Подходи к пяти вечера к храму на реке Намган, — сказав это, Джонюн положил трубку.

Ёнбин еще некоторое время продолжала слушать пустоту.

Вернувшись же в комнату, она громко рассмеялась:

— Отец, только что звонил Джонюн, говорит, что у вас язва желудка. Сказал, что следует пропить кое-какое лекарство и вовсе не стоит бояться, скоро станет лучше.

— Да? — уставившись неподвижными глазами в белую стену, только и сказал аптекарь.

— Ну, что вы так сидите, отец?

— Хм, а что?

— Забудьте обо всем. Как только вам станет лучше, мы все вместе — вы, я и Ёнхэ — поедем в Сеул.

Ким грустно усмехнулся.

— Неужели после стольких страданий и на нашу улицу придет праздник? С этого дня все будет хорошо. Так ведь, отец?

— Праздник, говоришь? Увижу ли я твою свадьбу до моей смерти?

— Почему вы заговорили об этом? — сверкнули глаза Ёнбин. — Конечно, вам обязательно надо увидеть мою свадьбу. Я выйду замуж, Ёнхэ тоже выйдет замуж. Улыбнитесь же! — хотя Ёнбин громко рассмеялась, глаза ее наполнились слезами, и она скорее отвернулась.

Вечером она приготовила постель для отца, сказала, что хочет немного проветриться, и вышла из мотеля. На улице она спросила дорогу к храму, где они договорились встретиться с Джонюном, и направилась туда. Когда Ёнбин стала подниматься по крутым каменным ступеням, ведущим к храму, они показались ей бесконечными. Сакура на просторном дворе храма уже вся покрылась багряной осенней листвой.

Со двора храма открывалась широкая панорама города. Река Намган, перерезанная поперек многочисленными мостами, по которым пробегали маленькие машинки, была похожа на веревочную лестницу. По кромке берега стелился белесый туман.

Вдруг из прибрежных бамбуковых зарослей послышался хруст сухих веток.

— Да ты быстрей меня пришла!

Перед Ёнбин предстал одетый в темно-синий костюм Джонюн, одну руку он держал в кармане брюк. Ёнбин обратила внимание на время — было ровно пять вечера.

— Ты точен, как часы!

— По пути сюда я все время смотрел на часы.

— Как это утомительно! Ты всегда так полагаешься на часы? — устремив взгляд вдаль, на панораму города, спросила Ёнбин.

— Смотреть на часы намного легче, чем мерить пространство. Я бы сказал, что быть рабом времени гораздо менее утомительно, чем оставаться свободным.

— Порою ты кажешься таким непреклонным, на самом же деле ты гораздо болезненней, чем Тэюн, переживаешь бессмысленность своего существования.

— Не знаю, не знаю.

— Как ты думаешь, почему люди умирают?

— Спроси саму себя. Есть ли вообще ответ на такого рода вопросы?

Ёнбин, не отрываясь, продолжала смотреть вниз, на город.

— Может, присядем? — предложила она.

— Давай спустимся к павильону Чоксокну.

Джонюн, все так же не доставая руки из кармана брюк, стал неторопливо спускаться. Пройдя мимо обветшалого павильона Чоксокну, они стали подниматься по дороге, обрамленной с обеих сторон густым лесом. На вершине горы, на которой была сооружена небольшая беседка Соджандэ, панорама Чинджу развернулась перед ними во всей своей полноте. С высоты скалистого обрыва, на котором была сооружена беседка, открывался восхитительный вид на спокойное течение реки Намган. Ёнбин села на перила. Джонюн, прислонившись к столбу, не спеша вынул из кармана сигарету.

— Джонюн, смог бы ты жениться на такой женщине, как я?

Джонюн, перестав чиркать спичкой, покосился на Ёнбин.

— Когда я увидела тебя и твою жену, я почувствовала себя такой одинокой и захотела, чтобы рядом со мной был человек, с которым я могла бы поделиться, даже если и не любовью, то хотя бы своим бременем.

Джонюн отбросил спичку, затем затянулся, после чего сказал:

— Даже и не думал, что ты можешь быть такой женственной, — усмехнулся он.

— Ты меня разочаровал, — с глубокой тоской в голосе сказала Ёнбин.

— Ты слишком самолюбива, Ёнбин. Ты хочешь, чтобы кто-нибудь снял с тебя твой груз, а взамен не можешь подарить тому человеку своей любви.

— Хо-хо-хо…. — глухо рассмеялась Ёнбин, — ты говоришь чистую правду! Я слишком самолюбива.

— Я говорю все, как есть. Я же твой старший брат, поэтому я могу пожалеть и понять тебя.

— Ты, как всегда, прав. Сейчас я истомлена в ожидании хотя бы малейшего сочувствия… и уже устала его ждать.

Джонюн не проявил сострадания, а на лице Ёнбин не отразилось и намека на то, что она нуждается в поддержке. Продолжая сохранять холодное спокойствие, Джонюн спросил:

— Думаешь ли ты, что судьбы людей различны?

— Конечно, различны.

— Нет, нас различает не судьба. Я на своей работе видел бесчисленные смерти. Судьба человека — это смерть. Поздно или рано, всех ожидает одна и та же участь. Нам всем предопределено умереть, но давай больше не будем об этом.

— То есть, этим ты хочешь сказать, что люди отличаются только количеством усилий, которые они прилагают в жизни? Тогда получается, что мое нынешнее положение отражает все мои прежние усилия?

— Просто так складываются обстоятельства. В течение своей жизни нам приходится переживать смерть многих людей. Ты только задумайся: все, что тебе пришлось пережить в последнее время, оканчивалось трагедией, на твоей жизни стоит печать смерти. Всё в твою жизнь оттуда и пришло.

— О, нет! Но разве было только это?

— Абсолютно верно. Но я хотел сказать, что мы не должны зацикливаться на своей смерти, чтобы не потерять все остальное в жизни, — Джонюн улыбнулся.

— Ах, какой прекрасный вид! Здесь я чувствую себя гораздо безопаснее, чем в море, — Ёнбин нагнулась через перила беседки и стала смотреть вдаль, на реку.

Джонюн подошел и сел рядом с Ёнбин. Он был невозмутим.

— Вот скажи, зачем ты пригласил меня сюда? Чтобы утешить? — спросила Ёнбин.

В отличие от Тэюна, Джонюн был немногословен, и Ёнбин приходилось говорить намного больше обычного. С другой же стороны, ей просто хотелось позабыть о вынесенном отцу смертном приговоре.

— Может ли это утешить? Вряд ли. Просто я хотел кое о чем поговорить с тобой.

— О чем это?

Джонюн выдержал минуту молчания и произнес:

— Ёнхэ же бросила учебу, не так ли?

— С чего это ты вдруг о Ёнхэ заговорил?

— Мне хотелось взять ее к себе, ей же надо окончить школу.

— Это невозможно.

— Почему же?

— Я тоже могу дать ей образование. Но я знаю, что она не поедет в Сеул без отца.

— Да, конечно, но я имел в виду обучение Ёнхэ после смерти отца.

— Бессердечный! Сейчас я даже не хочу ничего планировать насчет этого.

— Я понимаю, что ты чувствуешь сейчас, но это неразумно с твоей стороны.

— Спасибо за твою искренность, но ответственность за Ёнхэ понесу я сама.

— Ты можешь продолжать так утверждать и дальше, но тебе пришло время подумать, как снять с себя ответственность за других и позаботиться о своей собственной жизни. Каким бы бестактным я тебе ни показался, я все равно должен взять на себя ответственность за образование Ёнхэ.

— Чтобы отдать долг моему отцу, который оплатил твою учебу?

— Пусть будет так.

— На тебя это не похоже.

— А ты что, принимала меня за неблагодарного?

— Я считала, что ты игнорировал благодарность и долг перед чем-либо.

— Точно так же, как я стал рабом времени, я могу стать рабом и долга.

— А жене ты говорил об этом?

— Еще нет. Да моя жена и не интересуется этим. Не в ее привычке оказывать благорасположение кому-либо, но быть холодной и равнодушной она тоже не умеет. Есть кто-то рядом с ней или нет, она никогда никому не навязывается.

— Ты бы лучше позаботился о своем родном отце.

— Неужели ты считаешь, что мой отец сможет сюда приехать? Всю свою жизнь он как жил в своей мастерской, так и умрет в ней, и не променяет ее ни на что на свете. Он и сейчас счастлив в ней.

— Прекрати, это причиняет мне боль. Если бы мой отец прожил подольше, как это было бы хорошо для Ёнхэ… Моя бедная сестричка…

Джонюн не произнес больше ни слова. Когда они спустились с горы, уже стемнело.

Джонюн с женой приехали провожать аптекаря и Ёнбин в Тонён, а на следующий день после приезда домой Ёнбин уехала в Сеул.

— Этот подлец и носа не кажет в доме, — вот уже в течение нескольких дней ворчал старик Со, — а у Кимов — что, есть ли у них сын, или у них есть еще другой зять? — Оскорблениями своего сына старик хотел завоевать расположение Ёнок. — Как он только смел не явиться в родительский дом на Чусок? Бес его попутал бросить семью, да разве порядочные люди так поступают?!

Не переставая недовольно ворчать, старик Со ходил по двору из стороны в сторону. Ёнок, слыша все это, тяжело переживала, замкнувшись в себе. Повязав себе на спину ребенка, чтобы хоть как-то позабыть страдания, Ёнок придумывала разные хозяйственные дела. Она то стирала, то шила.

Вечером, когда подошло время ужина, Ёнок внесла в комнату свекра небольшой стол с ужином. Затем в небольшой глиняный горшок положила заботливо замаринованную острую репку юльму. В кусок ткани завернула шелковый костюм, который она сшила своими руками для аптекаря, вышла во двор и сказала:

— Отец, я схожу в Ганчанголь.

Свекор был весьма недоволен, когда Ёнок ходила в церковь, но терпеливо относился к ее посещениям родных. Сегодня же старик нахмурился, узнав, что Ёнок идет к отцу.

— Гису еще нет. Завтра сходишь!

Младший брат Гиду, Гису, уехал с классом в Гёнджу по случаю окончания начальной школы и еще не вернулся.

— Я быстро, — упрямо не сдавалась Ёнок.

— Ладно, но только чтобы пришла пораньше, — неохотно согласился старик.

Ёнок беспокоилась о состоянии своей семьи после того, как Ёнбин уехала в Сеул.

Она хотела идти быстрее, но ребенок за спиной, кимчи в руках и брюки отца никак не давали прибавить шагу.

В отцовском доме Ёнхэ лежала на полу, вытянув ноги и закрыв лицо книгой. Ёнок положила узелок с брюками на пол, занесла на кухню кимчи и, подойдя к сестре, толкнула ее в бок:

— Ты что, простыть хочешь, спишь тут?

Ёнхэ не шевельнулась. Ёнок сняла с ее лица книгу. Все лицо Ёнхэ было залито слезами. Она плакала.

— Ёнхэ?!

— Сестричка, когда ты пришла? — медленно приподнялась с пола Ёнхэ.

— Почему ты плачешь?

Ёнхэ, пропустив этот вопрос, ответила:

— Лучше жить в маленьком доме, наш дом такой большой…

Ёнок сняла со спины ребенка и дала ему грудь.

— Езжай-ка ты лучше в Сеул.

— А кто тогда за домом присмотрит? А за отцом?

— Кто-нибудь да и присмотрит.

— Кто это кто-нибудь? Думаешь, этот кто-нибудь будет заботиться о сумасшедшей?

— Если никого не найдется, я присмотрю, — сказала Ёнок, но сама же усомнилась в своих словах.

— Зачем ты так говоришь? — сдерживая в горле комок слез, Ёнхэ не смогла продолжить.

— Вот, возьми, это отцу. А на кухне кимчи. Если есть что постирать, давай я постираю. Только давай побыстрее, мне надо возвращаться.

— От нечего делать я все перестирала еще днем. Посиди со мной, да пойдешь потихоньку.

— Не могу, надо собираться. Гису уехал в Генджу, и отец приказал вернуться как можно скорее. Как Ённан? Ест что-нибудь?

— Со вчерашнего дня — ни крошки.

— Будь добра к ней, она такая несчастная, — Ёнок отняла от груди заснувшего ребенка, снова завязала его на спину и, обратившись в сторону комнаты отца, сказала:

— Отец, мне надо идти.

В ответ из комнаты донеслось сухое покашливание аптекаря.

Обратный путь был уже налегке. Освободившись от груза, Ёнок руками поддерживала сидящего за спиной ребенка. Когда она вышла за западные ворота города, вокруг не было ни души, только блеклые звезды освещали ей дорогу.

«Господи! Укрепи меня, маловерную. Дай мне пребыть в твоей великой безграничной любви», — начала молитву Ёнок.

Перейдя холм, она остановилась перед воротами дома. Ворота были открыты. Осторожно переступив порог, Ёнок закрыла за собой дверь и поспешила пройти к себе в комнату. Муж так и не вернулся. В комнате было темно и пусто, в ней не было и следа присутствия мужа. Каждый раз, возвращаясь домой, Ёнок надеялась увидеть Гиду. Бесшумно, словно муж спал в комнате, Ёнок отворила дверь.

— Явилась? — донесся из соседней комнаты хриплый голос свекра.

— Да, — ответила Ёнок, зажигая в комнате свет.

Квадратная комната ей показалась слишком светлой и просторной. Уложив ребенка, Ёнок села перед зеркалом и увидела свое обветренное худое лицо, покрытое никогда не заживающими прыщами. Грубое телосложение, словно у рабочего. Проведя руками по щекам, она отметила, насколько они были огромны и неуклюжи.

— Хм… — на память Ёнок пришли слова соседки, которая сообщила ей, что сегодня утром видела выходящего из бара заспанного Гиду. Ёнок погладила головку крепко спящей дочери и достала косметику, которую она привезла с собой вместе с остальными свадебными подарками. Намазала лицо кремом, поверх нанесла пудру. Затем набрала румян и густо намазала ими щеки и губы. На лоб опустила жесткую челку, безучастно посмотрелась в зеркало и не узнала себя. Ёнок закрыла руками лицо, и сквозь грубые костлявые пальцы стали просачиваться слезы. Она как сидела на коленях, так и начала молиться, сама не замечая того.

Через некоторое время Ёнок успокоилась, вытерла платком размазанную по лицу косметику и открыла бумажную дверь комнаты. Приближалась зима, и ей следовало подготовить одежду для свекра и дочери. Еще до ухода в дом аптекаря она растопила печку и поставила на нее разогреваться утюг. Затем достала пиалу с водой и стала тщательно проглаживать шелковый костюм свекра. С недавнего времени Ёнок ушла с головой в работу по хозяйству. Ее ловкие и быстрые в работе руки без устали все время что-то шили и гладили.

Вдруг задребезжали старинные настенные часы и пробили один раз — «бум!». Испуганная внезапным боем часов, Ёнок отложила работу. Затем собрала все вещи и положила их в корзину. Расстелила постель, заперла дверь, выключила свет и легла. Вскоре она спокойно заснула. Неизвестно, сколько она проспала, но проснулась от странного шороха за дверью. Ёнок сначала подумала, что настало утро и, сдернув с себя одеяло, посмотрела в ту сторону, откуда слышала шорох, но по тени на двери она поняла, что еще ночь. В голове промелькнула мысль, что в дом прокрался вор. Ёнок затаила дыхание. Через дыру в бумажной двери пролезла чья-то рука. Ёнок почувствовала, как похолодела ее кровь, страх сдавил горло так, что она не смогла произнести ни единого звука. Рука нащупала дверной засов и откинула его. Дверь стала медленно открываться, холодный воздух и слабый луч света проникли в комнату.

— К-к-кто здесь?! — Ёнок вскочила и спряталась в углу комнаты. Тень затопталась на месте. — Кто здесь?! — чуть не плача, повторила она. Тень стала приближаться. Приблизившись вплотную к Ёнок, тень закрыла ей рот.

— О-оте… — Ёнок хотела было позвать на помощь свекра, но рука тени перекрыла ей дыхание. Ёнок судорожно засопротивлялась: — Все забери, все, что хочешь! — но ее слова не были слышны. Ёнок не сдавалась.

Одной рукой тень плотно зажала ей рот, а другой поползла к ней на грудь.

— А-а! — Ёнок попыталась высвободиться, ей под руку попалась жестяная коробка сигарет. На мгновение она почувствовала сильное головокружение, но, сжав коробку в кулаке, с силой ударила коробкой в грудь тени. Рот освободился, но Ёнок не закричала. Тенью был ее свекор, старик Со. Ёнок укусила за руку напирающего на нее озверевшего старика. Тот взревел:

— К‑кто, кто видит? Никто ничего не узнает. Стой, тебе говорю…

В ночи разгорелась нешуточная битва между снохой и свекром. Катаясь по полу, Ёнок схватила из печи пепел и бросила свекру в глаза.

— А-а! — закричал старик.

Часть пепла попала и ей в глаза. Распахнув дверь комнаты, Ёнок выскочила во двор. Открывая ворота, она замешкалась, тут ее и настиг старик, схватив за ворот. Ёнок выхватила из корыта, находящегося около ворот, деревянную лопату и сильно ударила по голове старика. Тот свалился с ног. Ёнок открыла ворота и выбежала на улицу.

Добежав до камелий, росших у храма Чуннёльса, Ёнок, обессилев, опустилась на промокшую от росы землю. Откуда-то издалека доносился собачий лай. Призрачный свет полумесяца струился на храм. Все погрузилось в сонную тишину. Замерла листва деревьев. Только плач одинокого сверчка изредка нарушал эту звенящую тишину.

Свет луны побледнел, южное небо за западными воротами покрылось пепельной дымкой. Звук шагов и пустых ведер нарушил тишину: кто-то шел за водой к колодцу Мёнджонголя.

Ёнок вздрогнула и поспешила скрыться подальше от этих шагов, но тут она почувствовала боль в груди — от скопившегося молока грудь разбухла. Вспомнив о ребенке, Ёнок сломя голову бросилась к дому. Добежав до ворот, она остановилась и прислушалась. Ни звука. Страшная мысль поразила ее. Что, если в той жестокой слепой схватке они случайно убили ребенка? Ёнок распахнула дверь и ворвалась в свою комнату. Ребенок спокойно спал. Ёнок взяла спящего малыша и подвязала его к себе на спину, спеша, дрожащими руками завязала в узелок детскую одежду и пеленки, что-то прихватила еще, уже не осознавая. Деньги положила за пазуху и вышла.

— Куда вы собрались? — выходя из туалета, подозрительно спросил Гису, — куда вы, я вас спрашиваю? А кто мне приготовит завтрак? Отец! Отец! — заорал Гису во все горло.

Ёнок бросилась бежать. Когда она достигла села Дэпатголя, ей встретились торговцы, переходившие через горы Ансан. Ноги устали, она не знала ни времени, ни расписания кораблей, идущих на Пусан. Мимо нее проходили нагруженные торговцы и исчезали в белесом утреннем тумане.

Вдруг кто-то сзади схватил Ёнок за шею. От испуга Ёнок уронила узелок.

— Куда это ты?

Ужас пробежал по лицу Ёнок.

— Я распущу слухи, что ты забралась ко мне в комнату посреди ночи.

Плечи Ёнок задрожали от страшного испуга. Она обернулась и нос к носу столкнулась со свекром. Налитые кровью страшные глаза старика делали его похожим не то на убийцу, не то на черта.

— Если ты промолчишь, я тоже никому ничего не скажу. Свидетелей небыло. — Угроза сменилась мольбой. Ёнок пристально наблюдала за свекром. Все ее лицо было в пятнах косметики, размазанной прошлой ночью. — Не только я, но и ты тоже будешь опозорена. Если Гиду в Пусане узнает, он тут же порвет отношения со мной, но и с тобой также, он бросит тебя. Никто нас не видел.

Ёнок подобрала упавший узелок и пошла дальше. Вслед донеслось:

— Ты меня поняла? Все в твоих руках. — Голос старика Со дрожал от отчаяния.

С размазанной по лицу косметикой Ёнок сидела в порту на твердой скамье зала ожидания. Ей сказали, что утром есть один рейс на Пусан, и она уже чуть было не купила билет, как какой-то пассажир сказал, что этот рейс идет не на Пусан, а на Масан. Ёнок выглянула из окна зала ожидания, чтобы посмотреть, что это за корабль, и увидела такое маленькое и убогое судно, что даже растерялась и снова села на скамью в задумчивости. Как только это судно отплыло, выяснилось, что оно направлялось через Масан в Пусан. По пути оно должно было заходить в каждый маленький порт, объехать вокруг острова Чансынпо и только после этого прийти в Пусан. Более того, скорость этого судна была настолько мала, что прибыть в пункт назначения оно могло только спустя долгое время.

— Хуже этого корабля нет. Вам лучше подождать до обеда, а там будет корабль до Пусана. На месте вы будете не позже этого, — видя разочарование Ёнок, пропустившей корабль, добродушно разъяснил сильно пахнущий табаком, одетый как торговец мужчина, ожидающий корабль к городу Намхэ. Время от времени он косо поглядывал на Ёнок, вовсе не замечающей того, что интерес мужчины был связан с ее размазанным макияжем.

— Какая прекрасная погода! Как раз для того, чтобы развеяться на прогулочном корабле. У вас кто-то есть в Пусане?

Ёнок невидящим взглядом посмотрела на собеседника и сказала:

— Муж, — и отвернулась.

— А! Так, значит, вы едете к мужу? — слащаво улыбнулся мужчина.

К ним подошел мальчик, продававший сладкие палочки рисовых ирисок:

— Дяденька, купите ириски.

Мужчина кинул ему две монеты и, выбрав две палочки, с которых стекал густой сладкий сироп, одну протянул Ёнок:

— Попробуйте.

Ёнок замотала головой, давая понять, что не может принять. Мужчина же всунул ириску в руку её ребенка, затем переломил свою и, положив в рот, стал ее обсасывать. Ребенок принялся лизать свое угощение. Палочка растаяла у него в руке, и с нее потекла желтоватая сладкая жидкость. Ёнок забрала ее у ребенка, некоторое время помешкала, не зная, как поступить, потом завернула ее в носовой платок, другим его концом вытерла ребенку лицо. Ребенок, лишенный угощенья, заплакал. Плачущий ребенок напомнил Ёнок старика Со, и по её телу пробежала холодная дрожь ужаса. Она, не отдавая себе отчета, ударила дочь по щеке, и та заплакала еще сильнее.

— Ай-яй-яй. Зачем вы ударили бедного ребенка? — сказал мужчина, не отходивший от Ёнок. Когда приблизилось время отплытия его корабля, он любезно распрощался с Ёнок и прошел на посадку.

«Что со мной? Я живу, как в аду. — Ёнок стало плохо. Она ощутила некоторое помутнение рассудка, смешанное с приступом тошноты. — Зачем мне ехать в Пусан? Примет ли он меня? — Ёнок почувствовала, как она падает в бездонную пропасть отчаяния. — Пусть только он сделает вид, что не знает меня, я сразу покончу с собой, сразу же».

Прошло несколько часов мучительного ожидания. Наконец раздался гулкий звук сирены, оповещающий о начале посадки. Люди по очереди стали покупать билеты. Ёнок тоже купила билет.

— Мамаша, проходите быстрее!

— Ай-гу! Эй-эй! Слушай, да разве так можно?

Внимание Ёнок привлек знакомый женский голос. Это была жена миллионера Джон Гукджу. Худая, как палка, в окружении толпы провожающих, жена Джон Гукджу давала последние высокомерные указания. Сновавшие туда-сюда служащие компании то и дело отвешивали ей поклоны. Некоторые пассажиры корабля делали все возможное, чтобы хоть как-то обратить ее внимание на себя. Стараясь быть незамеченной, Ёнок низко опустила голову.

Основой процветания семьи Джон Гукджу было унижение и разорение семьи аптекаря, нанесение оскорбления Ёнбин. Ёнок испытывала к этой семье ненависть и отвращение, которые взрастили в ней чувство неполноценности и желание избегать встреч с членами семьи Джон Гукджу.

Раздался громкий гудок, и в порт вошел их корабль. Набережная в один миг ожила. Люди в зале ожидания собрали вещи и вышли. Жена Джон Гукджу вместе со своими провожающими, не предъявляя билетов, вышла на набережную. Остальные пассажиры, ожидающие проверки билетов, наблюдали их выход без очереди как само собой разумеющееся явление. Какая-то старушка, обвешанная ковшами из выдолбленной высушенной тыквы, поспешила было за ними, но контролеры грубо оттолкнули ее.

Измученная Ёнок, еле держась на ногах, посадила себе на спину ребенка и встала в очередь. С левой стороны от дверей, где проверяли билеты, толпой стали выходить прибывшие из Пусана. Один за другим выходили в зал ожидания нагруженные авоськами пассажиры. Их шествие напоминало выставку людского разнообразия. Как только все вышли, началась посадка. Покачивая хныкавшего за спиной ребенка, Ёнок прошла контроль и вступила на узкий трап. Под трапом хлюпала черная от масла морская вода. Ёнок поднялась на палубу огромного корабля и вошла в пассажирский зал. На мостике стояла жена Джон Гукджу и беззаботно болтала с сопровождающими.

Ни разу в жизни Ёнок не выезжала из Тонёна, и сегодня она впервые села на корабль. Он еще не успел отчалить, как запах топлива стал вызывать у нее тошноту. Состояние ее ухудшалось еще и тем, что она ничего не ела со вчерашнего дня. Она поскорее нашла себе место и легла. Рядом уже лежали несколько пассажиров, ехавшие из Ёсу. Подняли якорь, корабль задрожал, испуганные торговцы хогоп-чигоп в спешке стали покидать палубу, и корабль с большим шумом отошел от трапа.

— Что это так много народу сегодня? — прицокивая языком, заворчала жена Джон Гукджу, как только вошла в зал.

— Вот так встреча, не в Пусан ли вы?

— Ой! Да не ты ли это, мать Окджи?

Вся эта болтовня была хорошо слышна Ёнок, которая лежала на соседней скамье. Ханщильдэк и Ёнок хорошо знали мать Окджи, младшую сестру второй жены Ган Тэкджина, который женился сразу после смерти Ёнсун, двоюродной сестры аптекаря Кима. Их семьи жили врозь, не радуя друг друга визитами, но при случайных встречах все-таки здоровались, поэтому и Ёнок не отворачивалась при встрече.

— Я уж думала, что придется скучать без попутчика. Хорошо, что тебя встретила.

— Я тоже. Присаживайся рядышком, — мать Окджи подвинулась, уступая место жене Джон Гукджу, — а по какому делу вы едете в Пусан?

— Я‑то? А я не в Пусан, я в Сеул еду, к сыну.

— Ах, вот оно что! Заодно и по Сеулу погуляете, — мечтательно сказала мать Окджи.

— Вот еще. Я что — в первый раз, что ли? В Сеуле я уже все наизусть знаю, — высокомерно ответила миллионерша.

— Слышала, что ваш сын удачно женился.

— Еще бы! Наша сноха — просто совершенство. Из богатой семьи, красивая, образованная. Во всей Корее такую днем с огнем не сыщешь! — перед людьми жена Джон Гукджу не жалела похвалы в адрес своей снохи, хотя в душе во многом была недовольна ею.

— Хорош жених, хороша и невеста, — поддакнула мать Окджи.

— Хотя я и не привыкла хвалить моего сына, но он действительно хорош. Лицо гладко, как опал, таких у нас в роду никогда не бывало. Родители невесты решили переехать в Сеул. Хо-хо-хо…

— Да что вы говорите, в роду не бывало. На отца и мать посмотришь — как две капли воды.

— Вот-вот, а я о чем вам говорю? Мой сын гораздо лучше нас! — Жена Джон Гукджу совершенно не обращала внимания на сидящих рядом людей.

— У кого-то нет ни одного сына, а вам просто повезло. Повезло вам, ой, как повезло. Хорошо, что вы не женили его на дочери аптекаря Кима, что бы с ним тогда могло быть?

Ёнок перевернулась на другой бок.

— Ой, и не говори. Наш сын Хонсоп родился под счастливой звездой. Именно после его рождения дела наши пошли в гору. Я и сама теперь вижу, что хорошо, что он не женился на дочери разорившегося аптекаря. Мы уже собирались ему сказать, чтобы он не женился на Ёнбин, как вдруг он сам объявил, что нашел девицу в Сеуле. Благодаря нашему сыну мы ни о чем сейчас не жалеем.

Так они коротали свое время за болтовней. Жена Джон Гукджу подозвала мальчика-слугу и заказала обед. После обеда их разговор возобновился.

— К слову говоря, банкротство — страшная вещь. Но кто, скажите мне, мог хотя бы представить, что аптекарь прогорит до последней нитки?

— С давних пор земля, на которой стоит их дом, имеет дурную славу. В детстве мы так боялись этого дома, что обходили его стороной. Вспомните только мать аптекаря: покончила с собой, выпив мышьяк. Его отец пропал на чужбине. Более того, он еще и зарезал чужестранца, пришедшего к ним в дом. В доме Кима кишмя кишат злые духи. Когда только мой муж начал заговаривать, чтобы женить нашего сына на дочери аптекаря, я заболела. И это все сущая правда.

— Да, на самом деле вы правильно поступили, что не женили сына.

— Это еще мало сказано! Представьте себе, если б мы женили его, что бы тогда стало с нашими детьми и потомками?

— Верно сказано, что потомки того, кто отравился мышьяком, никогда не будут счастливы. Посмотрите на дочерей аптекаря. Старшая живет вдовой, вторая все еще не замужем, третья сошла с ума после смерти матери, а четвертая? Сколько страданий она приняла, выйдя замуж за бедного парня?

— Да уж. Аптекарь Ким слишком высокомерный, но жизнь полна неожиданностей, всегда есть и темные, и светлые стороны, — говорила жена Джон Гукджу, облизывая пальцы после обеда.

Окджа с момента их встречи не сводила глаз с кольца на руке миллионерши и тут, не стерпев, спросила:

— А это настоящий бриллиант?

— А ты что думала? Настоящий.

— Какой большой! Вам надо быть поосторожнее. В Сеуле, говорят, столько охотников на это дело.

— Не отрежут же они мне палец вместе с кольцом?

Ёнок наскучило слушать эту болтовню. Проведя бессонную ночь и оставшись без завтрака, она совершенно обессилела. Ребенок запросил грудь. Она дала ему грудь и впала в забытье, так как ее сильно подташнивало от морской качки.

— Женщина, женщина!

Кто-то растормошил Ёнок. Она, вздрогнув, вскочила.

— Ваши билеты, пожалуйста.

Сверху вниз на нее смотрел контролер, в руках у него был компостер. Ёнок достала из-за пазухи кошелек, а оттуда — свой билет.

— У вас билет третьего класса, а вы едете во втором.

Ёнок покраснела. Она совершенно не знала, что такое возможно.

— Пройдите сейчас же в салон третьего класса.

Контролер презрительно посмотрел на Ёнок. Пристыженная, она быстро собралась и выбежала оттуда.

— Да вы только посмотрите, не аптекарева ли эта дочь?

— Еще бы не его, его! Четвертая.

— Что за вид у нее! — В спину Ёнок летели насмешки.

Держа в одной руке ребенка, а в другой узелок с вещами, Ёнок, как потерянная, пошатываясь, ходила по палубе. Волны бились о борт корабля. Казалось, что не корабль плывет, а волны толкают его. У Ёнок возникло непреодолимое желание броситься в эти бегущие волны, забыться от усталости и унижения. Испытывая сильное головокружение и с трудом держась на ногах, Ёнок спустилась на этаж ниже в места третьего класса. Ее резко обдало застоялым запахом дыма и человеческих тел. Неровной походкой она кое-как нашла свободное место и рухнула без сил.

Когда корабль причалил к Пусану, солнце стояло прямо над вершиной горы Чонмасан.

Спустившись на пристань, Ёнок увидела вокруг множество пришвартованных кораблей. Повсюду на набережной валялись прибитые волнами корки бананов и огрызки груш. Открытые настежь двери склада поглощали нескончаемое число багажа. Черные клубы дыма заволакивали небо. Улица была заполнена толпами людей, машинами, гремящими трамваями. Ёнок достала листок бумаги с записанным на нем адресом и, обратившись к прохожему, спросила:

— Где находится здание рыболовецкой ассоциации?

Прохожий молча указал ей направление. Здание находилось недалеко от пристани. Перед самим зданием Ёнок несколько замешкалась. Осмотрев себя, удивилась, как она плохо выглядела. Как только она ходила до сих пор в таком виде? И тут же засомневалась, сможет ли она встретиться с мужем. Перед выходом она даже не умылась. Поискала платок, но тот весь был в липкой патоке. Оглядев себя, Ёнок подняла подол юбки и вытерла им лицо. После чего толкнула дверь и зашла вовнутрь.

Здание было пусто. Похожий на посыльного молодой человек занимался уборкой.

— Прошу прощения, вы не могли бы сказать…

Молодой человек, взглянув на Ёнок, широко округлил глаза.

— Вы случайно не знаете Со Гиду из Тонёна…

— А! Со Гиду?

— Да. Я только что из Тонёна. Вы не скажете, где я могу его найти?

— Я не знаю, где он, сегодня его не было.

— Не было? — Ёнок чуть было не расплакалась. Увидев, как сильно была расстроена женщина, молодой человек решил помочь и сказал:

— Вы говорите — из Тонёна?

— Да.

— Подождите-ка. У нас есть дежурный по ночной смене, господин Ким, он тоже из Тонёна. Я спрошу у него.

Ёнок, как стояла, держа узелок и ребенка за спиной, так и осталась стоять. Она так расстроилась, что ей было совершенно безразлично, плачет ребенок или нет.

— О! Какая встреча, госпожа Со!

Ёнок оглянулась и увидела друга Гиду. Она слышала, что Гиду поехал на заработок в Пусан именно по его совету. От радости и волнения Ёнок не могла выговорить и слова.

— Откуда вы взялись?

— Я только что с корабля из Тонёна.

— Ай-яй-яй. Как же так? А Гиду сегодня дневным кораблем уехал в Тонён, как жаль.

— Что?! Уехал в Тонён?

— Да. Мол, в Чусок не приезжал, вот и …

Ёнок осела. Она с трудом сдерживала себя, чтобы не разрыдаться.

— Значит… Придется вернуться.

— Отдохните денек и завтра поедете. Куда вам с ребенком, да еще ночным кораблем?

— А есть ночной рейс?

— Есть-то он есть. Но судно такое маленькое и идет в обход. Так что с трудом можно вытерпеть весь путь. Отдохните, а наутро отправляйтесь большим кораблем.

— Нет, не могу. Мне надо ехать, — Ёнок, как угорелая, даже не попрощавшись, выскочила на улицу.

— Госпожа Со, подождите же! — Ким бросился за ней. Догнав ее, он впопыхах сказал: — До корабля еще достаточно времени. Я куплю вам билет, перекусите хотя бы.

— Нет, спасибо, — Ёнок, услышав, что у нее еще есть время, замедлила шаг.

— Вы обедали?

— На корабле…

— Давайте сначала поужинаете, а потом пойдете на корабль.

— Не хочу.

Ким, чувствуя себя неловко с замужней женщиной, не стал больше настаивать и проводил ее до пристани. Там он попросил Ёнок подождать, сам зашел в кассу и купил для нее билет.

— Билет второго класса.

— Вот, возьмите деньги, — Ёнок хотела было достать из-за пазухи кошелек.

Ким замахал рукой и отказался:

— Не надо, оставьте себе. Ну, ладно. Мне пора, — поспешил он оставить Ёнок одну, пока она не достала деньги и не всучила их ему.

Душа Ёнок обливалась кровью. Сидя в грязном от мусора зале ожидания, она понимала, что ехать в таком состоянии было бы глупо. Ребенок, кусая пустую грудь, плакал от голода. Ёнок вспомнила, что на набережной продавали тток, кашу и лапшу. Она взяла узелок и поплелась к торговцам. Купила одну порцию лапши. Села, скрестив ноги, прямо на землю. Крупная слеза выкатилась из ее глаз и упала в тарелку с супом. Бесконечная тоска и жалость к себе разрывали ее сердце. За ней краем глаза наблюдал рабочий, который также попивал бульон.

Пройдя контроль, Ёнок поднялась на корабль. Несмотря на то что все пассажиры уже поднялись на борт, корабль не отплывал, так как еще не окончилась погрузка багажа. Это было то самое жалкое судно, которое Ёнок пропустила в Тонёне.

Во втором классе ехали только торговцы. Салон второго класса не шел ни в какое сравнение со вторым классом большого парохода. Это судно было больше грузовым, чем пассажирским.

— И что это они тянут с погрузкой? Пора бы уж и отчалить.

— Не сыграть ли нам в карты?

Мужчины разлеглись по салону, как в своем собственном доме, достали корейские карты хвату и стали играть. Женщины, словно трещотки, не останавливаясь, обсуждали жизнь в Пусане, ни во что не ставя Тонён, жаловались на свою неудавшуюся участь и прочее.

Когда огромный, как остров, грузовой корабль осветил море своими огнями, на набережной тоже зажглись огни и судно вышло в море.

Гиду отправился налегке из Пусана в Тонён, положив только деньги во внутренний карман. Как только он вступил на родную землю, он твердой походкой направился в Ганчанголь, в дом тестя. Каждый раз, когда он сходил с корабля, Гиду в первую очередь направлялся либо в пивную на набережной, либо в дом аптекаря. Если раньше он шел к тестю по причине их общей работы, то теперь он сам не понимал, почему, оставив свой родной дом, где его ждали жена и ребенок, он поднимался к деревне Ганчанголь. По ветру развевались полы его мятого недорогого костюма, на душе был беспорядок, как и в одежде.

— Простите, что не смог приехать на Чусок, — Гиду поклонился до земли измученному болезнью аптекарю и сел перед ним.

— Был очень занят?

— Да.

Этого было достаточно, чтобы простить и понять. Некоторое время они молча посидели друг против друга, после чего Гиду вышел из комнаты аптекаря во двор.

Там его уже поджидала Ёнхэ. Обращаясь к нему, она сказала:

— Дядя, эта сумасшедшая опять дурью мается. Рвет бумагу на двери и ничего не ест. Пойдите посмотрите.

По лицу Гиду пробежало нечто похожее на радость. Его грубая рука задрожала, когда он прикоснулся к дверному засову. Ённан сидела в комнате, охватив руками колени. Когда Гиду вошел, она вопросительно подняла свое бледное лицо, которое при сумрачном освещении комнаты казалось еще белее.

— Что ты тут устроила? — мягко спросил Гиду.

Ённан улыбнулась.

— Явился? Где тебя носило? Как же долго я тебя ждала! Ну что? Принес, наконец, билеты на корабль?

— Принес.

— Тогда давай скорее уедем, пока нас никто не заметил, — Ённан схватила Гиду за руку.

Гиду на миг стал для нее Хандолем.

«Несчастная…» — подумал он.

Гиду убедил Ённан, что ему надо будет выйти купить билеты, успокоил ее и вышел. Рассеянной Ённан было все равно, идет ли он покупать билеты или он уже купил их. Гиду вышел на террасу и некоторое время пытался закурить.

— Вчера приходила Ёнок поздно вечером, — сказала, подходя к нему, Ёнхэ.

Он не ответил.

— А вы почему на Чусок не приехали?

Гиду всё ещё пытался прикурить.

— Ёнбин и тетя Юн очень сожалели, что вы не приехали…

— Ёнбин сразу же вернулась в Сеул?

— Нет, сначала съездила в Чинджу.

— В Чинджу? Зачем?

— Ради отца, чтобы пройти обследование в областной больнице.

— Да? И что говорят?

— Язва желудка, кажется. Говорят, что не серьезно.

— Но он так плохо выглядит.

— Это все из-за того, что он сильно переживает.

Гиду покинул Ганчанголь и отправился к себе домой, в Дэбатголь. Как только он вошел во двор, старик Со, сидевший на каменной ступени перед домом и державший во рту сигарету, нервно вскочил. В темноте выражение его лица было плохо различимо, и казалось, что оно было мертвенно-бледно.

— Что вы тут делаете в темноте?

Услышав сдержанный голос Гиду, старик расслабился, искоса поглядывая на сына, поднялся на террасу и зажег лампу.

— Где она?

Отец пожал плечами.

— Где Ёнок, я спрашиваю?

— Откуда мне знать! — не поворачиваясь к сыну, бросил старик.

— Она взяла узелок с вещами и уехала утром, — выглядывая из комнаты, вставил младший брат Гиду.

— Утром? С вещами? — уточняя, переспросил Гиду.

— А твое дело идти и заниматься! — бросив угрожающий взгляд на Гису, старик резко закрыл дверь его комнаты.

— Черт! Что я такого сделал? — послышалось недовольное ворчание Гису.

— Так что — она как ушла утром, так и не возвращалась?

Отец молчал.

— Говорят, она заходила в дом аптекаря вчера вечером… Может, что случилось?

— Что может случиться?! Я‑то что? Разве я запрещал ей ухаживать за отцом или запрещал ходить в церковь? — не смея взглянуть в лицо сына, старик трусливо отводил глаза. Гиду почувствовал, что причина исчезновения жены кроется именно в старике.

— Так куда ж она могла уйти, не сказав и слова? Может…

— Ха, что ни говори, мне кажется, она загуляла. Молодая совсем, да еще и живет одна, — старик вздумал посеять сомнения.

— Ты это брось у меня! — тут же взорвался Гиду.

Старик съежился от страха.

— Пусть даже небо рухнет, Ёнок не из тех! — выказав свой гнев, Гиду быстро встал, вытащил из кармана несколько помятых купюр, с презрением бросил их на пол перед отцом и вышел из дома. В этот момент страх невыразимой силы объял старика Со.

Уйдя из дому, Гиду долго бродил по пристани, словно пес, потерявший хозяина. Под конец зашел в хорошо знакомую ему пивную. Каждый раз, когда Гиду находился вдали от жены, он испытывал к ней щемящее сострадание, которое при встрече с ней переходило в отчуждение, и исчезало всякое желание к ней. И вот Гиду оказался перед фактом — Ёнок ушла из дома. Он был в растерянности. Сидя в пивной, он молча выпивал стакан за стаканом, по-черному материл официантку и бил ее по щекам. Когда пивная стала закрываться, Гиду грубо завладел ею и провел с ней ночь, чтобы забыться.

Рассвело. С трудом открыв слипшиеся глаза, Гиду нащупал над головой сигареты и закурил. Рот наполнился отвратительным вяжущим дымом и в горле запершило.

«Куда она могла запропаститься? Может быть, уже вернулась домой?»

Гиду перевернулся на живот, положил себе под грудь подушку и стал смотреть на распространяющийся по комнате дым. Женщина, с которой он провел ночь, уже встала и варила суп хэджан-гук для опохмелки.

«А вдруг она поехала ко мне в Пусан?» — неожиданно ему на память пришли вчерашние слова отца.

— Эй, вставайте же. Мне надо уже открываться.

Гиду резко вскочил и собрался — вовсе не из-за того, что его поторопила женщина, а из-за того, что ему в голову пришла беспокойная мысль. Он оделся и вышел в зал пивной.

— Как живот? Не болит? Разве можно так пить? — добродушно улыбаясь, женщина поставила перед ним кипящую кастрюльку с супом и налила в стакан рисовой браги макколи. Приглаживая волосы, женщина отворила двери пивной:

— Ай-гу, опоздала. Уже совсем день.

На стол пролился нежно-бирюзовый утренний свет. По улице куда-то спешили торговцы. Еще сонный, Гиду сидел перед супом и раздумывал, стоит ли ему торопиться. Его снова объяла тяжелая тревога, но он не хотел возвращаться домой.

В пивную стали по одному заходить посетители, чтобы съесть порцию утреннего супа. Они оживленно разговаривали, пропуская между делом по стопке другой водки.

Вдруг с громким криком в пивную вбежал какой-то бородатый мужчина:

— Что делается-то! Скоро нам придется рыбачить не на треску, а на людей. Беда! Беда!

— Что случилось-то? — спросила хозяйка, раскладывая перед вошедшим палочки и ложку.

— Говорят, что сегодня ночью около острова Гадокдо потонул корабль «Санганхо».

— Что?! — поперхнулся супом крупный мужчина, — что ты сказал?! Этого не может быть! — Он стрелой выскочил из пивной.

— Ах, какая жалость! Его жена занималась продажей риса. Вполне возможно, она могла оказаться в числе жертв, — вытянув шею, бородач проследил взглядом за убегающим мужчиной.

— А правда ли это? — спросила побледневшая хозяйка.

— А кому охота такую лапшу на уши вешать?

Другие посетители пивной слушали бородача, раскрыв рты.

— Будь он проклят, этот остров! Обязательно на том месте что-нибудь, да и случается. Ночью это произошло, разве может кто уцелеть? — бородач продолжал портить аппетит выпивохам.

— Ветра же не было, почему ж потонул-то?

— Точно тебе говорю, перегрузили корабль. К тому же корабль был старый, уже еле-еле дышал… Налей-ка мне поскорей водки!

Испуганная хозяйка, налив бородачу водки, позабыла налить ему супа.

— А суп?!

Женщина растерянно схватилась за суп.

— Сколько человек опять погибло!

— Будет же чем поживиться осьминогам и моллюскам.

— А ныряльщикам работы прибавится.

— В прошлом году ведь на том же месте корабль потонул. Когда выловили тела, и не описать, что с ними стало… Они были похожи на сгнившую рыбу, и глаз не осталось.

— Рыба власоглав любит глазами полакомиться.

— На утопленников в первую очередь нападают осьминоги и морские ушки. Морские ушки проникают через анальное отверстие и выедают все изнутри, осьминоги же съедают глаза, остальное мясо доклевывает рыба. Осьминог и на живых может напасть. Когда живой человек оказывается под водой, осьминог прежде всего своими щупальцами перекрывает нос, а потом разрывает человека на части.

— Ай-гу, как страшно! Хватит вам за столом такие противные вещи говорить!

— Но знайте, что эти чудовища, которые питаются человеческим мясом, очень вкусны и питательны.

Женщину передернуло.

— Жуть какая! Вы только представьте себе, как боролись за жизнь упавшие в море! Лучше б было им умереть мгновенной смертью. Ай-гу! Бедные, несчастные!

— Как такое услышишь, хочется радоваться и благодарить судьбу, что сам еще жив и здоров.

Мужики, обговорив все отвратительные подробности, встали из-за стола с испорченным настроением, отряхнули одежду и вышли. Гиду сидел молча, облокотившись о стол, и не переставая курил. Когда мужики вышли, он протянул свой стакан:

— Еще!

— Ай-гу! Хватит вам уже! На голодный желудок-то…

— Не твое дело! Наливай!

— Вчера пили, пили, ночью не давали мне спать, а с утра опять выпивка, да еще до завтрака! — отвела взгляд женщина.

— Ты кто такая? Ты что, моя верная жена, что ли? Как ты смеешь меня попрекать? Я пью, а ты зарабатываешь. Что тебе еще надо-то?

Раскрасневшийся от водки, Гиду возвратился домой.

— Вернулась? — просверлив отца налитыми кровью глазами, спросил Гиду.

— Нет, не вернулась.

— Да где ее только черт носит?

Гиду вошел в пустую комнату, распластался на полу и заснул. Проснулся оттого, что кто-то стучал в его дверь. Он открыл глаза, дело уже шло к обеду.

— Телеграмма!

Старик вышел, шаркая по земле ботинками.

— Гиду! Телеграмма из Пусана!

Гиду медленно встал и вскрыл конверт.

«Мать Ёнхи была на «Санганхо». Сообщите, жива ли. Ким».

Лицо Гиду побелело, как лист бумаги.

— Что? Что с тобой? — Лицо старика побелело вслед за сыном.

— У-умерла, — Гиду свалился с ног и, стуча кулаками об пол, завопил.

Старик Со перехватил у него телеграмму и прочитал. На секунду по его лицу пробежало облегчение. Смерть Ёнок навеки погребла его постыдный поступок. Но в следующее мгновение страшные угрызения совести стали съедать его, и на лбу старика проступили вены.

Несколько дней спустя около острова Гадокдо был поднят затонувший «Санганхо». Тело Ёнок было цело и невредимо. Это было настоящее чудо. Только руки ее так крепко прижимали к груди ребенка, что пришлось приложить немалые усилия, чтобы разжать их. Когда же мать и ребенка разъединили, на песок выпал маленький крестик.

— К вам пришли.

После уроков, когда Ёнбин прогуливалась по длинному школьному коридору, освещенному вечерним закатом, к ней подошла женщина-курьер и сообщила, что ее кто-то ждет.

— Ко мне?

— Да, какой-то мужчина.

— Да? Где он?

— Он ждет вас у входных дверей.

На мгновение Ёнбин подумала, что это Хонсоп, но когда вышла в вестибюль, увидела своего двоюродного брата Тэюна.

— О! Тэюн.

Тот спокойно улыбнулся:

— Уроки закончились?

— Да. Какими судьбами?

— Удивлена?

— Еще бы, совсем не ожидала.

— А ты выглядишь, как настоящая учительница!

Ёнбин оглядела свой черный костюм и усмехнулась.

— Может, прогуляемся? — предложил Тэюн.

— Давай. Подожди-ка меня здесь. Я быстро.

Ёнбин вошла в учительскую, взяла сумочку и сразу же вышла. Дойдя до ворот Донхва, Ёнбин спросила:

— Нет, а правда, что случилось? Ты так внезапно…

— Да, внезапно. До этого утра я даже и не думал о тебе. Но, идя на встречу кое с кем, я почему-то вспомнил о тебе.

— Так с кем же ты собираешься встретиться?

— Хм, да как тебе сказать…

— Я рискую быть лишней. В таком случае, я лучше отклоню твое предложение.

— Ты тоже знаешь этого человека.

— Сунджа, что ли?

— Нет, господин Ган.

— Что-о? Тот самый?

— А что? Не хочешь его видеть?

— Не то что бы… Я хотела бы знать твои намерения.

— Мои намерения? Ха-ха-ха… — громко рассмеялся Тэюн, — просто было бы неплохо, чтобы вы поближе познакомились друг с другом.

— Видимо, у тебя появилось свободное время.

— Вообще-то занят, но для тебя свободен. Я же не машина, которая работает без отдыха.

— А он тоже хочет со мной встретиться?

— Он ничего не знает, он сейчас меня ждет в зоопарке Чангёнвон.

— Ну, это уж слишком! Значит, я нежданный гость! — рассмеялась Ёнбин, продолжая идти за братом.

Когда они приблизились к зоопарку, Ган Гык уже стоял перед входом и покуривал сигарету. Завидев идущего к нему навстречу Тэюна в сопровождении Ёнбин, смутился, однако снял шляпу и поздоровался.

— Долго ждал?

— Да нет.

— Ёнбин, ты посмотри пока тут на обезьян, а мы отойдем на минутку.

Тэюн и Ган Гык отошли в безлюдное место. Какое-то время они, низко склонив друг к другу головы, о чем-то шептались, а потом снова вышли на свет.

— Прошу прощения, — мягко улыбнулся Ган Гык, с его лица сошла прежняя напряженность.

— Видимо, у вас появилась масса времени, — Ёнбин тайно наблюдала за Ган Гыком.

— Может, пойдем куда-нибудь, поужинаем? — Ган Гык сделал предложение непонятно кому, то ли Ёнбин, то ли Тэюну. В Пусане его угощал Тэюн, теперь же, будучи в Сеуле, Ган Гык захотел отблагодарить его.

— Неплохо, — ответил Тэюн.

Ёнбин чувствовала себя несколько смущенной, однако молча последовала за ними. Они пошли прочь от зоопарка и, пройдя по какому-то безлюдному извилистому переулку, зашли в китайский ресторан. По-видимому, этот район был хорошо знаком как Тэюну, так и Ган Гыку, и в этом ресторане они бывали не раз. Они расселись за круглым столом. В ожидании заказанных блюд все трое хранили молчание. Если раньше Тэюн неустанно о чем-то говорил, то сегодня он был подозрительно немногословен, только изредка нервно подергивался край его глаза. Ёнбин предчувствовала, что их ожидает серьезный разговор. Были поданы блюда. Ган Гык выбросил сигарету и, вытирая руки влажной салфеткой, предложенной в ресторане, произнес:

— Госпожа Ким, что вы думаете о революции? — задал он вопрос напрямик.

Ёнбин, загадочно улыбаясь, сказала:

— По-моему, это мечта, в которой я не смогу принять участие.

— Совершенно верно! Это мечта. А еще точнее, революция — это мистерия.

— Как удивительно слышать это именно от вас, — Ёнбин почувствовала в себе быстро растущую теплую симпатию к своему собеседнику.

— Революцию задумывают гении, делают ее герои-романтики, а трусы и подлецы захватывают власть. Романтики в итоге проигрывают, но они возрождаются в последующих поколениях.

— И вы, несмотря ни на что, продолжаете действовать?

— Разумеется, ибо то, что фундаментально, когда-то и превращается в пользу.

Некоторое время они помолчали, пережевывая куриное мясо.

— Но если вы назовете революционера романтиком, вы оскорбите его.

— Ничего подобного. Романтизм — это главная движущая сила революции. От господина Ли я слышал, что вы участвовали в студенческом движении.

— Я всего лишь была втянута в это моими друзьями.

— Но неужели вы думаете, что в студенческом движении нет и капли романтических чувств? Другими словами, патриотизма? Ведь что-то прекрасное присутствует в сердцах студентов. Это можно рассматривать даже как некоторый вид героизма. Конечно, это понятие весьма расплывчатое, но в нем есть нечто таинственное и мистическое. Если толпа не будет привлечена этой мистерией, она не последует за вами. В этом-то и заключается трагедия прекрасного.

Тэюн не говорил ни слова. Он сосредоточенно думал о чем-то своем. Ёнбин же была весьма заинтересована анализом Ган Гыка революционных настроений. Она вспомнила слова, сказанные когда-то Тэюном: «Для Ган Гыка-революционера не существует гнева, скорби и напора, которые есть у других революционеров».

— Ну как, госпожа Ким, у вас не возникло желания стать романтиком? — по-деловому спросил Ган Гык.

— А вы хотите, чтобы я им стала?

— Нет, я не имел этого в виду. Вы должны сами решить. Так как ранее слишком многое решало за вас.

— Откуда вы это знаете?

— Знаю, потому что вы сейчас переживаете то же самое состояние, что и я.

Эти слова, принятые Ёнбин за прямое признание в любви, заставили ее покраснеть. Почувствовав это, она смутилась.

— Что вы можете знать о человеке, которого видите всего лишь во второй раз? Ган Гык улыбнулся, подозвал официанта и заказал пива.

— Если честно, я раньше думал, что Тэюн вас переоценивает.

Тэюн посмотрел на них исподлобья.

— И вы не ошибались. Моему брату следует верить только наполовину.

— Ну, пора уже прекратить вам делать из меня дурака, — впервые за это время сказал Тэюн и улыбнулся.

— Романтизм все-таки было бы ошибочно называть излишеством, — продолжал Ган Гык, — прошу тебя оставить все эти твои литературные замашки.

— И что это ты разошелся сегодня?

Шутливый тон Ган Гыка скрывал в себе явный дружеский совет.

— Я и представить себе не могла, что вы, господин Ган, так красноречивы.

— Ха-ха. Видимо, я произвел на вас в Пусане нелучшее впечатление.

— Вы мне показались тогда таким холодным и невозмутимым, что когда Тэюн нахваливал вас, это вызывало лишь антипатию.

— Опять я виноват?

— Извини.

— Ты, Ёнбин, и представить себе не можешь, с кем ты сейчас говоришь. Господин Ган — это опытный актер. Его нельзя принимать поверхностно, а то разочаруешься. Он преображается постоянно; например, он может обратиться в такого гордеца, что ты просто разведешь руками.

— Спасибо на добром слове. Давайте закончим на похвале.

— Хо-хо-хо…

Наливая себе пива, Ган Гык обратился к Ёнбин:

— Не хотите ли съездить в Китай?

— Китай? — Ёнбин широко открыла глаза от удивления.

Лицо Тэюна опять выражало прежнее напряжение.

— Во-первых, это следует хорошо обдумать. Если мои дела позволят…

— Какие дела?

— Потребуется пара месяцев, самое большее — месяцев пять… — Только что смеющееся лицо Ёнбин омрачилось тенью грусти.

Они говорили и говорили еще. Когда же вышли из ресторана, уже было темно.

— Разрешите, я возьму вас за руку?

— Не надо, — Ёнбин, ощутив рядом руку Ган Гыка, смутилась и отдернула руку. Ган Гык оказался весьма тактичен. Как предупреждал ее Тэюн, пред ней сейчас стоял искусный актер, совсем не похожий на того молчаливого, с тяжелым выражением лица, человека, встреченного ею в Пусане.

— Вы снимаете комнату?

— Да. В общежитии я сильно уставала.

— Где вы живете?

— В районе Хэхва-дон.

— А точнее?

Ган Гык приостановился под фонарем и достал блокнот с ручкой. Ёнбин несколько растерялась.

— На всякий случай, вдруг мне понадобится вам написать, — заметив замешательство Ёнбин, Ган Гык добавил: — Я мог бы держать вас в курсе дел Тэюна.

— Номер двести семьдесят пять.

Занеся адрес в записную книжку, Ган Гык хлопнул Тэюна по плечу и сказал:

— Ну, тогда удачи. Мне в другую сторону. Госпожа Ким, мое почтение и до следующей встречи.

Ган Гык скрылся за углом улицы, словно унесенный порывом ветра.

Весть о том, что корабль «Санганхо» затонул, дошла до Ёнбин спустя десять дней после похорон Ёнок. Письмо пришло в тот момент, когда она уже вышла из дома, чтобы идти в школу. Прочитав, она вернулась к себе в комнату, какое-то время растерянно сидела и вдруг разрыдалась.

Весь день Ёнбин то ложилась, то садилась, но никак не могла успокоиться. День ото дня в тревоге в ожидании смерти отца, она не смогла мужественно перенести внезапную смерть Ёнок. Никогда при своей жизни Ёнок не говорила о себе, но Ёнбин слишком хорошо знала, что она не была счастлива. Это было видно по тому, как Ёнок после свадьбы стала фанатически следовать христианству. Осунувшееся лицо и потухшие глаза младшей сестры тревожили Ёнбин, но целый ряд непредвиденных происшествий мешали Ёнбин заботится о Ёнок так, как бы того хотелось, и это все больше и больше ее удручало. Чем больше Ёнбин думала об этом, тем больше осуждала себя, и тем больше болело ее сердце. Словно сотни тысяч солдат промаршировали по душе Ёнбин, втоптав ее в землю.

Когда стемнело, старушка, хозяйка дома, позвала Ёнбин с улицы:

— К вам кто-то пришел.

— Скажите, что я очень больна и лежу в постели. — Ёнбин не хотела никого видеть.

Вроде бы старушка вышла, как вскоре снова послышались чьи-то шаги.

— Госпожа Ким!

— Ох! — Ёнбин узнала голос Ган Гыка.

— Ничего, если я войду?

Ёнбин вскочила, отбросив одеяло.

— Я хотел бы вас видеть. Я ненадолго.

Через некоторое время Ёнбин открыла дверь комнаты и, стараясь держаться как можно спокойнее, сказала:

— Входите.

Ган Гык, войдя в комнату, заметил заплаканные глаза Ёнбин.

— У вас температура?

Ган Гык снял пальто, положил рядом и сел.

— Нет.

— А глаза такие красные, — нахмурился Ган Гык.

— Так, всплакнула.

— Что-то случилось?

Ёнбин показалось, что она сейчас не выдержит и упадет.

— Сестра умерла, — горестно выдохнула она. — Она была так добра, как ангел. Ёнбин, закрыв лицо руками, заплакала навзрыд. Плачущая Ёнбин была похожа на совсем маленькую девочку. Ган Гык в тот момент почувствовал не сочувствие, а скорее удивление. Казалось, что свет в тот момент потускнеет от страдания. Встречая Ёнбин первый и второй раз, Ган Гык не мог и подумать, что из её глаз могут течь слезы.

— Разве Тэюн вам ничего не рассказывал о нашей семье? — утирая глаза, спросила Ёнбин.

— Сейчас я жду смерти еще одного близкого человека, — Ёнбин посмотрела прямо в глаза Ган Гыку, — моего отца. Ему осталось жить самое большее, может быть, месяцев пять. Нет, еще меньше, ведь диагноз поставили месяц назад. У него рак желудка. Никто в семье, даже сам отец, не знает об этом.

Ган Гык молчал, давая ей выговориться.

— Мой отец рос сиротой. Бабушка покончила жизнь самоубийством, дед убил человека, после чего умер, никому неизвестно где. Нас в семье пять дочерей. Старшая — вдова, которую обвинили в убийстве новорожденного младенца. Я старая дева. Сестра после меня — полоумная. До того как сойти с ума, она любила слугу, воспитанного в нашем доме, но ей запретили его любить. Даже я была против их любви. По причине того, что он лишил ее девственности, сестру выдали замуж за наркомана, сына богача. В итоге муж-наркоман зарубил топором нашу мать и того слугу, любовника моей сестры. После чего моя бедная сестра помешалась. Известие о смерти четвертой сестры я получила сегодня утром.

Смотря в стену, на одном дыхании Ёнбин поведала историю своей семьи. Ган Гык неподвижно смотрел на сконфуженное лицо Ёнбин, потерявшее свой обычный горделивый вид.

— Не хотите выйти на улицу?

— На улицу?

— Давайте пройдемся по ночной дороге. Когда устанешь, крепко спится.

— Чтобы позабыть страдания?

— Ну да…

— Я должна взять на себя часть страданий, которые перенесла в момент страшной смерти моя младшая сестра. Ведь я так ни разу и не утешила это малое дитя.

— Это же не ваша вина? — Ган Гык сохранял хладнокровие.

— Ну, это вы слишком.

— Разве? — Ган Гык заглянул глубоко в глаза Ёнбин.

— Не смотрите так. У вас страшные глаза.

— Вот что. Давайте пройдемся. Не кажется ли вам, что сейчас подходящий момент для выпивки момент? Я подожду во дворе. А вы переоденьтесь и выходите. — Ган Гык подхватил пальто и вышел из комнаты.

— Нет…

«Подходящий момент для выпивки? У-ух, — повторила про себя Ёнбин, решительно встала и накинула на плечи пальто. — Хватит копаться в себе, надо просто прогуляться».

Она вышла из дому. Ступая по опавшей листве деревьев, посаженных вдоль улицы, Ган Гык и Ёнбин спустились к дороге. Прошли мимо колледжа Гёнсон[54].

— А куда пропал Тэюн? — неожиданно спросила Ёнбин.

Свежий воздух вернул ей самообладание.

— Ну как вам? На улице сразу успокоились? — Ган Гык заговорил на другую тему.

— Почему вы не отвечаете на мой вопрос? Произошло что-то худое?

— Не нужно беспокоиться. Он в безопасности.

Они прошли мимо колледжа и направились по дороге, ведущей ко дворцу Чангёнвон[55]. Между рядами оголенных деревьев продувал свежий ветерок.

— Хотите, я вам кое-что расскажу? — спросил Ган Гык.

Ёнбин посмотрела на него, но в темноте не смогла разглядеть его глаз, их скрывала опущенная на лоб фетровая шляпа.

— Так слушайте. Это очень давняя история. Хотя я смутно помню происшедшее, ее последствия слышал пару раз, нет — даже сотню раз. Мой отец не был ни революционером, ни патриотом. Он был просто богачом. Его убили японцы. Слуга привез его тело на лошади. Сейчас я уже смутно помню это событие. А еще у меня была сестра. Говорят, что она и по сей день живет с японцем. Ну, как вам, Ёнбин? Не вы одна несчастливы.

Ган Гык впервые назвал Ёнбин по имени.

— И что дальше, господин Ган?

— А то, что я не из-за этого только ненавижу японских завоевателей. В детстве это чувство ненависти у меня было особо обострено, но все это было как-то по-детски. Иногда сама формулировка «национальное сознание» мне кажется смешной.

— Значит, вы вовсе не романтик, — горько усмехнулась Ёнбин.

— Да, наверное, так. По всей вероятности, у Тэюна избыток романтизма, а у меня его дефицит, — Ган Гык рассмеялся. — Если бы вы не были женщиной, если бы вы не были учителем женской школы, я предложил бы вам выпить.

Ган Гык опять прервал разговор. Они прошли вдоль ограды дворца Чангёнвона, прошли квартал Ангук-дон и дошли до парка Самчон.

— Я устала. — Ёнбин тяжело села под деревом.

Ган Гык остался задумчиво стоять, смотря на нее. Ёнбин, слегка приподняв подбородок, спросила его:

— Вы женаты?

— Вы хотите спросить, был ли я женат?

Ёнбин кивнула в ответ.

— Да, дружили вот так.

— Как это «вот так»?

— А вот так, как сейчас, стоя напротив друг друга.

— Шутите?

Перед глазами Ёнбин снова встал образ Ёнок.

— Нет. Я её бросил. Понял, что это не мое, что это нечто, чуждое мне… Ну-у, теперь вы уже достаточно устали, вернемся?

Ёнбин закрыла глаза, чтобы не видеть измученного лица Ёнок, постоянно всплывающего перед ней. Провожая Ёнбин до дома, Ган Гык поймал такси. Когда выходили из машины, Ёнбин вздрогнула — дом снова оживил в ней те страдания, в которых она промучилась весь день.

— Спокойной ночи! — пожелал ей Ган Гык.

Его фигура в трепещущем на ветру пальто скрылась в темноте.

С почерневшим от болезни лицом аптекарь Ким ожидал часа своей смерти. Взгляд его был чист, разум незамутнен, глаза направлены на плачущую Ёнхэ. Ее золотистые волосы в ритм рыданиям волнами спадали на плечи. Долго смотрел аптекарь на свою младшую дочь. Затем его глаза медленно перешли на высокий чистый лоб склонившей голову Ёнбин. Почувствовав на себе взгляд отца, она подняла голову. В глазах её дрожали слезы, казалось, что она вот-вот разрыдается.

— Отец!

Аптекарь Ким отвел глаза. Взгляд его остановился на потолке.

— Он умер. — Врач, сидевший подле него, оглянулся на Ёнбин.

Ёнхэ бросилась в объятия умершего отца. Ёнбин закрыла руками рот. Ёнсук достала платок. Старик Джунгу остался недвижим, словно окаменел.

— Ой-гу-у, ы-хы-хы… — заплакала его жена, старушка Юн.

Аптекарь Ким умер с открытыми глазами, смотря в потолок.

Старик Джунгу с трудом поднялся, подошел к аптекарю, закрывая его открытые глаза, дрожащим голосом прошептал:

— Закрой глаза, закрой…

На похороны пришли Сочон и Джон Гукджу. С деловым видом он ходил из стороны в сторону, приговаривая:

— Ким родился под несчастной звездой. Злая судьба скосила его. Жаль человека.

В тон Джон Гукджу возбужденно поддакивал и старик Со, явившийся на похороны в грязном хлопчатом пальто и помятой коричневой шляпе. Глаза его испуганно бегали из стороны в сторону. После смерти Ёнок эта трусливая манера за ним так и осталась.

— Так или иначе — как мне жаль аптекаря! Ничего плохого никому не сделал, жил честно, и вот небо призрело его… — Старик Со думал, что такой похвалой в адрес покойного он сможет смыть свою вину перед Ёнок. Он старался делать печальный вид, чтобы скрыть свой секрет, но как бы ни старался, его глаза продолжали трусливо бегать, избегая взгляда Гиду.

Отца похоронили недалеко от дома, на общем кладбище, сразу за холмом Джандэ. Ёнбин принялась приводить в порядок семейное хозяйство. После отца осталось немногое: один ветхий дом, да кое-какая мебель. Никто не приходил требовать возмещения долгов; видимо, они уже были погашены за счет продажи семейных угодий и отцовского рыбного дела. Убираясь по дому, Ёнбин утешала себя. Вдруг ей под руку попалась Библия. На кожаном овчинном переплете заметны были отпечатки пальцев — видно было, что ее читали. Ёнбин рассеянно посмотрела на нее: это была та сама Библия, которую миссионерка Кейт перед своим отъездом в Англию передала Ёнбин через Ханщильдэк. В Библии лежала записка: «Ёнбин, никогда не теряй веры!» Всего одна строчка. Тяжело вздохнув, Ёнбин положила Библию на стол и вернулась к уборке.

По опустевшему дому ходил из угла в угол Гиду и непрерывно, одну за другой, курил сигареты. Взгляд его был как никогда мрачен.

— Что ни говори, а старая мебель ценится больше. Сейчас и днем с огнем не сыщешь старинных вещей, — без устали трещала Ёнсук над ухом терпеливой служанки Ёмун, которая пришла в дом аптекаря, как в свой родной, чтобы помочь сестрам убраться.

Вот уже который раз приходила служанка Ёмун, чтобы перенести мебель в дом Ёнсук. Глаза Ёнсук бегали по дому, выискивая, что бы еще прибрать к своим рукам. Ёнбин была совершенно равнодушна к поведению старшей сестры. Она считала само собой разумеющимся, что к Ёнсук перешло все оставшееся отцовское хозяйство, так как она согласилась присмотреть за Ённан в течение двух лет.

Свисток парохода огласил ночное небо. От рыночных газовых фонарей падал мутный свет, словно во время дождя. Ёнбин и Ёнхэ провожали только старушка Юн и Гиду. Юн купила сладостей и, утирая себе нос платком, передала их Ёнхэ.

— Вот это передайте, пожалуйста, Ённан. Хотя, я не уверена, что… — Ёнбин передала Гиду аккуратно завернутый сверток.

— Что это? — спросил Гиду.

— Библия. Прошу вас… позаботьтесь о бедной Ённан… Навещайте ее время от времени.

— Не беспокойтесь, — не отрывая взгляда от земли, басом ответил Гиду.

Кто-то из экипажа уже развязал швартовые и забросил их на корабль.

— Садитесь скорее, дети мои, — сказала на прощанье старушка Юн.

Торговцы, как горох, бросились с корабля врассыпную.

— Тетушка, счастливо оставаться! — поднявшись на корабль, Ёнбин и Ёнхэ замахали ей руками.

Корабль медленно отошел от пристани. Белая пенистая волна бежала вслед за кораблем.

— Ду-ду-у!.. — Корабль начал постепенно удаляться от Тонёна.

Вместе с ним удалялись газовые фонари, лица и выкрики провожающих.

Мантия ночи не спеша опускалась на порт Тонёна.

Лицо Ёнхэ, освещенное на палубе лунным светом, казалось белым цветком. Влажный морской воздух уносил еле слышные горькие рыдания Ёнбин.