В моей квартире очень холодно.

На внутреннем термометре – плюс одиннадцать. Воображение требует медвежьих шкур, грубых рук, ломающих непропеченные кости у костра – и чтобы блики пламени путешествовали по бородатым лицам. Непременно.

Середина ноября, началась традиционная уральская забава – битва за согревание. До марта буду пинками поднимать себя в студеную утреннюю жизнь. Кот мягко запрыгивает на подоконник и рассматривает что-то ему одному видимое-ведомое за окном, где черный воздух и капустный хруст снега.

Я не борюсь с холодом в моей квартире, я не жалуюсь: нет смысла. Будут говорить, что у нас мэр-ворюга, и теперь мне холодно оттого, что ему, подлецу, тепло. Еще мне расскажут, что новые дома редко бывают теплыми, а мой дом – новый, ему всего лишь пять лет. И батареи здесь неправильные, и окна такие, что утеплить нельзя.

Спасаюсь искусственным теплом обогревателя, бессчетными кружками чая и жду весны.

И можно жить, и можно ждать, вот только в последнее время всё чаще показывают мне, как фильм, один и тот же сон. Высокие плотные сугробы, черные ели, тощие кривые березки. И летит ко мне, в предпоследний год тысячелетия, свист смертельного, убивающего ветра и как тихий подголосок ему – тяжелое дыхание замерзающего человека. Снежные крошки на красном лице. Несгибающиеся ладони. Закрытые глаза.

Вечером я проверяю, хорошо ли заперто. В такое время живем, что засовы и решетки – лучшие друзья. Я тихонько дергаю за дверную ручку, а потом – на всякий – смотрю в «глазок». Там стоят люди – тихо, не шевелясь. Маленькое стеклышко «глазка» искажает их лица, но я вижу, что они улыбаются. Две девушки и несколько мужчин. Все в лыжных брюках и штормовках.

– Вы к кому? – спрашиваю.

Они молчат.

Я замечаю лыжи, приставленные к стене.

Куда понесло их – в лыжный поход по такой погоде? Ненормальные.

Кот вьется возле моих ног, будто бабочка. На площадке – пусто. Открываю дверь.

Слышится вежливый запах папирос, и снег лежит у коврика.

Утром в дверь начали колотить с такой силой, как будто забивали ее гвоздями. Со мной внутри. Глянув на часы – полвосьмого, гады! – выпрыгнула из теплого одеяльного убежища.

– Аня, открывай скорее!

Это я услышала еще на подлете к двери, с дополнением: плач, крики и прочие элементы коллективной паники, которая начисто изничтожает первоначальную злость разбуженного.

На площадке, где вчера были лыжники, стояла моя соседка Ира, и с ней еще какие-то люди.

– Аня, пусти позвонить, – умер Эмиль Сергеевич.

Ира всхлипнула и заговорила быстрее. Из ее рассказа я поняла немногое – Ира всегда торопится в разговоре.

Пока она звонила по моему телефону в «скорую», милицию и похоронное бюро, я вышла на лестничную клетку и, пробравшись между соболезнующими спинами соседей, зашла в Ирину квартиру.

Ее свекор Эмиль Сергеевич лежал на полу, я споткнулась взглядом о неестественно прямые ноги в продранных на пальцах тапочках.

– Сердце, – сказал кто-то тихий за моей спиной.

То, что Эмиль Сергеевич болеет уже не первый год, я знала. Он был хорошим дедушкой, не очень и старым, насколько я понимаю, на пенсию вышел года четыре назад. Очень любил читать и постоянно одалживал у меня книги. Я, против обыкновения, давала их охотно: не люблю, когда до моих вещей дотрагиваются незнакомые руки. Эмиль Сергеевич был очень аккуратным и возвращал книжки неизменно завернутыми в «Литературку». Умерший старик выглядел подтянутым и даже красивым – не таким, каким был при жизни.

Ира хлопнула дверью. – Ань, ты чего, у тебя ведь квартира открытая! – И, снова увидев Эмиля Сергеевича: – Ой, что же теперь будет-то?

Ирины переживания можно понять. Свекор был единственной опорой для нее и ее маленького сына. Жили на его пенсию и приработок, сути которого я не знала.

– Ну ничего, – утерла слезы Ира, – зато умер легко.

«За что за то?» – подумалось мне.

Вслух я произнесла:

– Ира, мне очень-очень жаль. Я могу тебе как-то помочь?

Ира сказала, что спасибо, нет. Да и чем тут теперь поможешь?

На выходе я всё же решила спросить у нее:

– Понимаю, что это совсем некстати, но… ты не видела вчера ночью группу лыжников у нас на площадке?

Ира молча покачала головой и снова ушла в свое горе, как в глубокую нору.

На похороны Эмиля Сергеевича я не попала – пришлось лететь в Москву. Речь шла о моей книжке, так что пропускать встречу не следовало. Летела в самолете над заснеженной землей и представляла, как его опускают в могилу на Широкореченском кладбище. Рядом – надгробие сына, Ириного мужа, которого убили на улице пьяные подростки. На снегу возле подъезда – еловые веточки. А когда я вернулась через четыре дня, прокляв всё и вся, потому что встреча была абсолютно дурацкой, роман в издательство брать не захотели – могли бы и по телефону, собаки, известить, – Иры в соседней квартире уже не было.

– Уехала к матери, в Серов, с мальчишкой вместе, – пояснила Надежда Георгиевна из девяносто пятой. – Сказала, что квартиру эту будет сдавать. Не знаю, Ань, кто сюда жить придет. И как только она не боится, там ведь и мебель оставила, и ковер…

Ковер и мебель у Иры просто никакие, но Надежда Георгиевна живет еще хуже, и ей сравнивать не с чем.

И холодно у Иры в квартире так же, как у меня. Но ведь у нее-то еще и ребенок!

Я отвернулась от Надежды Георгиевны, чтобы открыть наконец свою дверь, но старушка сказала:

– Аня, зайди-ка ко мне.

Прямо с сумкой – но вежливая! – зашла в обшарпанную девяносто пятую. Жуткий стариковский запах – вместе лекарства, старая кожа, бедная несытная пища, шерстяные носки, в которых ходили не один день.

Губы у Надежды Георгиевны, тем не менее, накрашены.

Протянула плотную папку, набитую бумагами, и два больших мятых конверта картонного цвета, прорванных по краю.

– Это Ирка тебе велела передать. Эмиль Сергеевич всё сидел с этими бумажками и говорил, что надо бы с Анной посоветоваться – она ведь литератор, но стеснялся. А теперь, Ирка говорит, эти бумажки только выкинуть, а тебе – вдруг сгодятся на что.

Я зашла в окончательно выстуженную квартиру. Котишка на страшной скорости прилетел меня встречать, так что когти заскользили по паркету. Сделал «полицейский разворот» и сам испугался, прижал уши.

– Кормить тебя не забывали, Шуми? – Я бросила папки и конверты Эмиля Сергеевича в кресло и пошла в кухню, поставить чайник. Странно, чайники уже никто никуда не ставит, просто кнопку нажимают, а слово – осталось.

За спиной раздался хлопок и долгий шелест. Шумахер вспрыгнул на спинку кресла.

Содержимое папки и конвертов лежало на ковре словно еще один ковер. Бумаги, отпечатанные на старой машинке типа «Москва», документы, написанные под копирку разными почерками, ксерокопии географических карт и рисунков, газетные вырезки, отксеренные так, что посреди белоснежного листа томилась крошечная заметка, фотографии скверного качества и толстая подшивка страниц в двести (это она так звучно хлопнула об пол).

Я подняла ее. Бледно-серая печать – еще одна ксерокопия. И явно неполная – многих страниц не хватает. После восьмой – сразу двадцать пятая.

Когда я долгое время не пишу, у меня развивается сильнейший словесный токсикоз. Слова прокисают внутри меня, как невостребованное молоко в грудях кормилицы. Я начинаю болеть и бредить удачными, как мне кажется, сравнениями. Токсикоз пропадает сразу же после того, как я получаю доступ к компьютеру, блокноту, на худой конец – к чьим-нибудь ушам (хотя в таком случае мировая литература недосчитается моих находок: я теряю интерес к тому, что рассказано). Нынче токсикоз обещал затянуться – мало того что в Москве всё не то, так и дома – галлюцинации, странные документы, еще и приз какой-то дурацкий!

Ладно хоть радиостанция эта вещала с соседней улицы – может, и неплохо прогуляться, хотя как же там холодно! Шумахер явно предсказывал скверную погоду – свернулся пушистым кренделем на диване и спрятал нос в лапки.

Иногда я жалею, что не родилась кошкой. Можно спать шестьдесят процентов жизни, и никто не назовет тебя тунеядкой. Кстати, люди, которые не любят кошек, всегда оказываются если не плохими, то уж во всяком случае не теми, с кем стоит общаться. Это я проверила на личном опыте. Зато у хороших людей всегда есть кошка или кот. Тоже проверено.

Я потрепала Шумахера по гривке и принялась одеваться. Хорошо котам – всю жизнь в одной шубе!

На улице было явно теплее, чем дома. Тем не менее холодный воздух охотно забирался в рукава и под воротник, а застывшие снежинки били по лицу, словно толченое стекло, которое подсыпали в еду врагам древние отравители. Замерзнуть я не успела. Вот разве что нос. – На радио «Ля бекар». Выиграла приз, – скупо отчиталась я седобровому охраннику, с любопытством изучавшему мой красный нос.

– Девушка, – укорил меня охранник, – радио называется «Ля бемоль». Бекар – совсем другое дело, это значит, что понижение отменили. Или повышение.

Он вздохнул так печально, словно отмена повышения касалась его лично, потом черкнул что-то на листке бумаги и по-комсомольски указал на лифт:

– Не забудьте пропуск подписать!

Лифт ехал ко мне, скрежеща решетками и подвывая механизмами. Здание оказалось старым, работы трофейных немцев, и лифт – под стать, с надписями на двух языках – русском и немецком. Лифт по-немецки будет «едущий стул».

Почему «стул», если в нем стоят?..

Белая дверь, за которой обитали инфантильные голоса, оказалась закрыта на специальный кодовый замок. Естественно, кода я не знала – мне его никто не сказал. Я вздохнула и дернула за ручку. Тишина.

– У них обед.

На довоенном с виду стуле сидела худенькая девушка, похожая на умненькую лисичку. – Я Света, – сказала она. – Меня позвали получить приз, хотя я просто ошиблась номером. Звонила не сюда, а маме. Я отпинывалась, но они тут все такие настырные!

– Со мной то же самое. – Света подняла бровь, и я спохватилась: – Аня. Я пишу книжки.

Света улыбнулась и стала еще больше похожа на лисичку.

– Я как раз искала писателя, чтобы…

Тут она засмущалась.

– Чем ты занимаешься? – вежливо переключилась я. Света была из тех, кому сразу хочется говорить «ты». Таких людей очень мало. В основном мне встречаются их противоположности, которые настаивают на неформальном обращении. А мне оно дается с трудом – именно с ними. Я еще очень долго срываюсь на «вы», и противоположности обижаются.

– Я учусь, – сказала она. – На истфаке. Но это так, не главное… Я увлекаюсь… туризмом.

Пришлось сделать сложное лицо.

Я всю жизнь недолюбливаю туристов. Во-первых, мне непонятно, где они берут столько сил, чтобы ходить под грузом тяжелых рюкзаков на немыслимые расстояния, во-вторых, я не знаю, зачем им это надо: гораздо приятнее лежать под пледом с книжкой, котом и бутылкой красного сухого. А самое главное, я чувствую остро, как бумагой по пальцу, что туристы тоже меня не поймут с моим ленивым образом жизни. Будут переглядываться и хмыкать.

К тому же мой папа – супертурист, начальник экспедиции, охотник и рыбак с сорокалетним стажем. И вот он брал меня в детстве с собой в лес. Я покорно проходила метров двести, после чего садилась в траву и начинала истошно вопить:

– Домо-ой! Говно-о!

К чему относилось последнее, непонятно, но мама говорит, что этому слову меня точно не учили. Папа страшно обижался.

Меня усаживали на пенек, давали книжку Успенского про гарантийных человечков и ветку – чтобы отмахиваться от комаров. Тогда я еще как-то терпела.

После двух-трех таких походов папа умыл руки и отказался от лесных общений со мной. Так и выросла я урбаноидом.

И вот теперь нарвалась на настоящую туристку, да она еще писателя ищет…

– Свет, а зачем тебе писатель? – Я въехала в разговор заново и уже на танке.

Света взяла себя в руки (всё же она была слишком застенчива) и начала:

– Сорок лет назад на севере Урала погибла туристическая группа. Группа Дятлова. Девять человек.

Тут дверь с кодовым замком открылась, и в проеме мы увидели улыбку.

– Здравствуйте, здравствуйте! – сказала улыбка. Дверь открылась шире, и перед нами выросла высокая фигура унисексуального склада. Света тоже улыбнулась, а фигура (я честно не могла определить ее пол) развернулась в сторону кабинета и патетически воскликнула:

– Прибыли наши призеры!

Радийцы зашумели, а Света шепнула мне:

– Видимо, им совсем уж никто не звонит. Хорошо, что мы откликнулись, а то как-то жаль их. Все-таки работают люди.

Нас торжественно провели в комнату, и фигура (я отметила у нее легкую, почти красивую сутулость и уши, похожие красной сморщенностью на дольки сушеных яблок, – видимо, фигура несколько молодилась) плеснула в два стакана по щедрой порции коньяка.

– Я за рулем, извините, – отказалась Света.

– Оу! – обрадовалась фигура и залпом выпила коньяк. Я пригубила (точнее сказать, загубила) напиток: надеялась еще поработать сегодня.

Потом нам преподнесли два пластиковых пакетика с логотипом «Ля бемоля». В моем оказались кепочка, авторучка и два компакт-диска с адскими рожами на обложках. Что было у Светы, не знаю, но она всячески показывала свое удовольствие.

– Большое спасибо! – искренне благодарили мы, продвигаясь к двери. Фигура кричала нам вслед:

– Надеемся, что вы станете нашими постоянными слушателями!

– Мы же пропуск не подписали! – вспомнила Света уже на лестнице. – Надо бы вернуться, да неудобно как-то. – Попробуем так прорваться. – Я решительно двинулась к знакомому лифту.

Охранник широко улыбнулся:

– Илья Петрович предупредил, что вы сейчас выйдете. Поздравляю!

– Илья Петрович, наверное, и есть та странная фигура, – сказала я.

Света удивилась:

– Я думала, оно – женщина.

Мы засмеялись, и мне показалось, что я знаю Свету давным-давно. Хотя, честно говоря, я с женщинами не дружу – столкнулась однажды с отборной дамской подлостью. Подруга красиво, как в шахматных этюдах Рашида Нежметдинова, увела у меня мужа. Это было, правда, красиво и легко – так, наверное, уводят чужих баранов в восточных странах.

Я успела только вскрикнуть вслед: е-два, е-четыре, и это больше напоминало вопль «Твою мать!». После этого я завязала и с одним полом, и с другим. Шумахер – мой единственный друг и соратник.

Света приготовилась сказать что-нибудь прощально-вежливое, я читала это на ее милом лисьем личике. Видимо, передумала, потому что прозвучало совсем другое:

– Садись, я тебя подвезу.

Я уселась в зеленую «восьмерку», и Света аккуратно выехала на улицу.

Через две минуты мы были у моего дома.

– Зайдешь? – спросила я неуверенно; тоже ведь страшно: незнакомого человека – и сразу к себе домой. Вадик, мой бывший муж, просто убил бы за такое. Ну и пусть убивает теперь свою-мою подругу, заслужила.

– Да, – сказала Света, – зайду. Вдруг ты и правда именно тот человек.

Пока я открывала ключом дверь – под потустороннее, в прямом смысле слова, мурявканье Шумахера – отворилась соседняя квартира, и на площадке появилась накрашенная Надежда Георгиевна. Она улыбнулась, так что стало видно красную помаду на зубах – это придавало старушке зловещий вид.

– По городу ходит ротавирусная инфекция, – вместо приветствия выдала Надежда Георгиевна. Все страшные новости немедленно поднимали ей настроение. А ротавирусную инфекцию я представила себе как призрак коммунизма. – Кишечный грипп! Берегитесь, девочки! В поликлиники города уже поступило четыре тысячи человек.

Из ее квартиры звучало приглушенное эхо теленовостей Шеремета.

– Спасибо, что предупредили, – поблагодарила я, и Света тоже кивнула.

Моя гостья не сказала ни слова про холод – хотя мне вчера вечером померещился иней на стенах. Шумахер сразу запрыгнул к Свете на руки, пока я варила кофе. Замурлыкал и уснул. Этот кот – тончайший (на самом деле он вполне упитанный, но здесь не о том) психолог, поэтому я окончательно расслабилась. Свете можно доверять, она не станет бить меня тефалью по голове, а потом рыскать по квартире в поисках сокровищ. Мой стылый труп в синяках и задранной до шеи юбке не покажут в вечерних новостях.

– Хорошо! – вслух сказала я.

Света удивленно посмотрела на меня.

– Послушай, у тебя не бывало так, чтобы сны оживали или реальные события походили на сон? Света молчала. Гладила Шумахера по спинке.

– Мне уже неделю снится один и тот же сон.

Я никому не могу его пересказать, в силу того, что общаюсь… ну, почти ни с кем я, честно говоря, и не общаюсь.

– А что снится? – спросила Света.

– Северная ночь, январь или февраль. Березы, елки, широкие горы. Каменные груды такие, не помню, как называются…

– Останцы.

– Точно! Потом – палатка, поставленная на склоне горы. Кедр – мощнее и выше других деревьев.

– А люди там есть, в твоем сне?

– Несколько человек. Ползут по сугробам, их сечет снегом. Они тяжело дышат, потом замирают, и тут я просыпаюсь.

Света сказала:

– Или ты врешь, и кто-то тебе всё рассказал, или это чудо!

Я обиделась. Уж кем-кем, а вруньей я точно не была.

– Не обижайся, – попросила Света, – просто твой сон удивительно походит на то, что было в реальности. Я начала тебе рассказывать еще на радио – помнишь, погибшие дятловцы? Может быть, просто кто-то очень хочет, чтобы тебе снился именно этот сон?

Мы притихли, и вдруг Шумахер вцепился когтями Свете в ладонь. Она вскрикнула. А котишка тем временем уже долетел до подоконника и начал носиться по нему, как лев по клетке. Надежда Георгиевна вывела гулять свою болонку – радость-то какая!

– Охотник недоделанный!..

Я побежала в кухню, где-то была зеленка. Или лучше йод?

А когда вернулась, Света держала в руке папку Эмиля Сергеевича. Ну вот, теперь я вообще кругом виновата!

– Да я просто не успела тебе рассказать!

Света смотрела недоверчиво.

– После этих снов со мной случилась и вовсе невероятная история. Они пришли ко мне домой. Ну, лыжники. И там потом был снег на площадке.

Теперь Светин взгляд стал тревожным.

– Понимаю, что это звучит ненормально, но они чего-то хотели от меня. А на другое утро умер мой сосед Эмиль Сергеевич.

– Эмиль Сергеевич Кац? – переспросила Света.

– Ты его знала?

– Он учился на одном курсе с Игорем Дятловым. Пытался расследовать причины их гибели самостоятельно. Несколько лет отсидел – возможно, именно поэтому. Все думали, он забросил это дело.

– Его невестка отдала документы мне. Сказала, что он проводил за ними всё время. Там были фотографии, я и узнала тех лыжников. Потом эта встреча с тобой…

– Я посмотрю? – спросила Света.

– Конечно.

Ей уже надоело слушать мои оправдания. Шумахер напряженно разглядывал болонку за окном. Света листала папку. Я подбрасывала пузырек с йодом.

– У него есть интересные вещи. Если ты разрешишь мне скопировать эти бумаги, я дам тебе то, что насобирала сама. Уже десять лет собираю всё, что связано с дятловским делом. Документы. Свидетельства поисковиков. Воспоминания родителей. Фотоархивы. За эти десять лет дятловцы стали мне ближе самой дорогой родни, и я знаю про каждого всё. Я не знаю только одного: что же все-таки произошло в ту ночь на перевале у горы Холат-Сяхыл? («Отортен?» – смутно припомнилось мне, но я промолчала), – на перевале, который теперь носит имя Игоря Дятлова и его группы… Чем больше проходит времени, тем больше рождается версий. Нужен человек, который напишет книгу об этом, и если ты, Аня, говоришь правду, а мне почему-то кажется, что ты не врешь, значит, этот человек – ты.

– Я сейчас вообще-то работаю над романом о школьной любви… – виновато сказала я. Как объяснить Свете, что для этой своей книги я потратила два месяца на преподавание литературы в старших классах ближней к моему дому школы? И герои этого романа сейчас застыли в неподвижных позах – так, как я их оставила на листе бумаги… – Может быть, позже, месяцев через шесть? Мне интересно, но сейчас я не могу.

Света улыбнулась:

– Ребята ждали сорок лет, я – десять. Неужели не потерпим еще полгода? Пиши свой роман, потом примешься за наш.

– Наш? – ревниво спросила я. – Мы что, будем писать вместе?

– Нет, конечно!

– А как узнать, что вся эта история – не сон? – спросила я.

Она показала мне разодранную Шумахером руку.

На другой день Света принесла мне тряпичную красную сумку с надписью “Marlboro”, в которой лежали пластиковые и бумажные папки, картонные коробки с фотографиями, снимки в черных «проявочных» конвертах, маленькие записные книжки, видео– и аудиокассеты. – Главное, не нарушай порядок. В каждом конверте всё разложено так, как надо. Начинай изучать.

Света ушла (на полгода, думалось мне), а я убрала сумку в шкаф – вместе с бумагами Эмиля Сергеевича, и села наконец-то за компьютер.

Шумахер лег на коврик для мыши, и тут же уснул, убаюканный тихим шелестом клавиш.

Долго и внимательно смотрела я в небесно-голубую гладь монитора, вспоминая те слова, что мучили меня изнутри. Три страницы про любовь написались легко, будто мне их продиктовали. Внятно, разборчиво – как детям в школе.

Я подняла руки вверх, чтобы отдохнуть. Посмотрела в окно. Потом – снова в монитор. Что-то привлекло мое внимание, и я вернулась к первой из написанных сегодня страниц.

Перечитала, как обычно, с отвращением к себе.

Плохо, чуть лучше, почти хорошо… Стоп, а это здесь откуда?

В текст «зашел» некий Игорь – крепкий, большеротый, с чуточку раскосыми глазами. Игорь, как было написано, «смотрел на нее внимательно, будто чего-то ожидая».

Я посмотрела на дрыхнущего без задних лап Шумахера и потом еще раз в монитор.

Честное слово, никакого Игоря я не придумывала, в моем повествовании и так уже дышать нечем от персонажей.

Попробовала писать дальше, забыв про это странное появление. Просто выделила этот кусочек и нажала delete. Еще пять страниц готовы, молодец, теперь можно и чаю выпить.

На кухню пошли вместе с Шумахером, он вился красивыми восьмерками вокруг моих ног, будто расписывался в бесконечности своего голода. Пришлось отдать верному дружку кусочек сырого мяса, который я планировала приготовить на ужин.

С кружкой чая в руке, теперь уже без Шумахера (он бегал с подаренным мясом по кухне, делая из него нехитрые стенные аппликации, потом соскребал их лапой и подбрасывал вверх, словно Майкл Джордан в свои лучшие годы), вернулась к монитору, где плавали красивые цветные рыбки. Шумахеру иногда нравилось на них смотреть.

Enter – и перечитать новый кусок. Героиня была на грани того, чтобы отдаться, наконец, герою, и я ему заранее по этому поводу сочувствовала. Но вместо этого прочитала подробный абзац про неких Зину и Люсю. «Зина, – говорилось во фрагменте, – довольно крупная брюнетка с большущими карими глазами, а Люся – стройная белокурая девушка, похожая на умную лисичку».

Сравнение действительно было моим, но ко всему остальному я отношения не имела!

Я припала к компьютеру и зачем-то понюхала его.

Запах был абсолютно спокойным, мой друг и не думал перегреваться.

Однако нет никаких гарантий, что я не перегрелась сама…

Что ж, раз уж я всё равно сошла с ума, прочитаю до конца. Прошлась по предыдущему тексту: так и есть, кусок про Игоря снова на том же месте…

Читаю дальше. Зина и Люся – крепкие, спортивные девушки, студентки УПИ. Уральского политехнического, который теперь называется УГТУ-УПИ. Уральский государственный технический университет. Зина Колмогорова и Люся Дубинина.

Дальше в тексте был небольшой пробел, а чуть ниже, левее я прочитала слово

Очень скоро стали проясняться обстоятельства истории, случившейся сорок лет назад. Огромное количество людей излагали письменно и устно (под запись) факты и впечатления, в сумке оказался целый ворох газет и ксерокопий, нашлось здесь даже две книжки. Первая была старой, называлась «Высшей категории трудности», вторая, зримо моложе, носила имя «Цена гостайны – девять жизней».

Я прочитала обе за два с половиной часа.

«Высшей категории трудности» – повесть под синей обложкой с костром и горами. Автор: Ю.Яровой. Бывший журналист «Насменки». Книжка была довольно скучной, но уже с первой страницы становилось ясно, зачем она писалась. История дятловцев не давала автору покоя. И он пересказал ее, как только и можно было в то время – зашифровав имена, топонимы, да и само событие почти что до полной неузнаваемости.

Глеб Сосновский, главный герой, – это Игорь Дятлов. У Ярового только он и погиб при страшном буране, остальным удалось спастись в заброшенной избушке геологов.

Коломийцева – это Зина Колмогорова, Васенина – Дубинина, Постырь – Золотарев; я уже стала различать знакомые характеры в чужих образах.

Вторая книжка, совсем новенькая с виду, и даже с типографским запахом, который еще не выветрился, выглядела не так романтично. Автор по фамилии Гущин. Похоже, что журналист. Книжка его представляла собой довольно толково составленную газетную статью, в которой подробно описывались и события сорокалетней давности, и то, что происходило после. Гущин представил несколько версий гибели ребят, причем одна из них выглядела вполне убедительной. В книжке были иллюстрации скверного качества, но я начала узнавать некоторые лица даже в таком изображении.

И принялась вести собственные записи.

Очнувшись поутру, я обнаружила возле постели две пары тапочек. Нет, со мной никто, кроме кота, не спал, и ног у меня всего две, не четыре… Недолго подумав, вспомнила, что мне померещился ночной звонок в дверь – я бегала в коридор босиком, и вернулась обратно уже в других тапочках.

«Шизофрения прогрессирует», – печально думала я. И тут раздался реальный звонок: телефонный.

– У аппарата.

– Знаешь, мне так легко представить себе твой сон…

Так по-дурацки начать беседу может только один человек (из мне известных, разумеется). Вадик. Мой бывший муж.

– Вадик, какой именно сон ты имеешь в виду? Откуда тебе знать, что мне снится?

– А еще писатель, – расстроился Вадик, – я ведь о тебе говорю. Как ты лежишь, свернувшись калачиком, и…

– Заткнись, пожалуйста, – сказала я искренне.

Вадик обрадовался энергии в моем голосе. Энергия движет миром.

– Открывай дверь, девушка, я у тебя под окнами. Надо поговорить.

– Говори по телефону.

– Так деньги ж капают!

Шумахер побежал за мной следом, и расстроился, что я направилась не к холодильнику.

Вадик уже стоял на лестничной площадке. Худой, длинный, нескладный. С кривой улыбкой и мимозой в руке. Господи, где он ее выкопал, болезную?

Я погладила желтые пушистые ветки. Холодные! Шумахер неодобрительно выглядывал из-за стены – так что видно было только полморды, как на фото писательниц из новой серии «Вагриуса».

– Здорово, Хаккинен! – радостно сказал Вадик, и Шуми скривился от его глупости. Вадик попытался погладить котишку, но тот увильнул – побежал в сторону кухни. Задал нам обоим верное направление.

Я размахивала мимозой, как веником. Вадик шумно разувался и говорил слишком громко:

– Тут такое дело… Мы с Машкой расстались.

Машка – некогда ближайшая моя подруга, которая полтора года назад решила, что Вадик подходит ей больше, чем мне. Всё это время, по моим представлениям, она должна была почивать на лаврах. Вернее, в супружеской постели с еще не остывшим после моих ласк Вадиком. Пусть так. И спасибо, что хотя бы квартиру себе не забрали.

– Расстались? А как же безумная страсть, перешедшая в ровное теплое чувство?

Вадик ярко покраснел, потому что именно этими словами лечил меня год назад.

– Теперь Машка любит Наташкиного Гришу.

Я в это время набрала в рот воды – некстати, потому что, захохотав, подавилась.

– Ей просто нужно чужое, – сказал Вадик.

– Наконец-то.

– Что наконец-то? – не понял экс-муж.

– Наконец-то до тебя дошло!

– Аня, – грустно сказал Вадик, – не язви. Мне и так больно.

– Больно ему, надо же! И что я должна сделать? – Шумахер в смиренной позе стоял перед холодильником, вознося молитвы Большому Белому Брату, а я накладывала ему в мисочку мясные колобки фарша. Вадик жадно смотрел на мясо. Голодный, наверное. – Пожалеть тебя и пустить обратно? Не дождешься, Вадик! Большее, что я могу для тебя сделать, – это накормить обедом. И только потому, что сама есть хочу.

– Согласен даже на обед, – по его лицу было видно, что он надеялся на большее. И будет надеяться дальше. Такие люди, как Вадик, теряют надежду только вместе с жизнью.

– Ладно, тогда сиди тут и жди. – Я положила заледеневший кусман багрового мяса в микроволновку и нажала кнопку разморозки. Стеклянный круг завертелся, а Вадик пригорюнился в отличие от Шумахера – тот уже слопал свои колобки и победно вылизывал мех посреди кухни. Задняя лапа торчала выше уха – это к плохой погоде. – Мне надо привести себя в порядок. Перевернешь мясо, как пропикает четыре раза.

– Я помню, – Вадик готов был согласиться на что угодно. Сложил ладони лодочкой, пока я снимала кольца с рук. И смиренно подставил эту лодочку мне. Колечки брякнули друг о друга, многие из них мы выбирали вместе. – Теплые кольца, – сказал Вадик. Тон его мне не понравился.

– Ты, Вадик, такой романтичный, что меня сейчас стошнит, – невежливо сказала я и пошла в ванную. Пустила воду, которая захлестала тут же, как из насоса. Она, удивительное дело, даже была горячей. Вода шумела, но жалобное мырканье Шумахера я услышала и пустила его в ванную.

– А я? – страстно спросил Вадик.

– А ты – ставь свою мимозу в вазу!

Шумахер встал на задние лапки и нюхал мыльные кружева, собрав усы в букет. Я сняла пижаму и опустилась в горячую пенную воду.

В дверь колотили, а мне было смертельно холодно. И Шумахер выл волком.

– Аня, открывай!

Вадик?.. Я повернулась на бок и услышала плеск воды. Надо же! Всё еще в ванне. Видимо, пригрелась и уснула. За это время и вода остыла, и Шумахер с Вадиком чуть не рехнулись.

– Не буду я тебе открывать, успокойся, всё в порядке.

Шумахер довольно раздувал крошечные ноздри: по квартире плыл аромат тушеного мяса. Вадик поспешно снимал фартук. На столе красовались маринованные грибы и домашнее лечо, брынза с оливками и кедровыми орешками и, наконец, две глиняные кружки. Из них валил нешуточный пар – как из люков на Манхэттене, в кино. Грог! Тот самый, что, можно сказать, и сблизил нас с Вадиком десять лет назад. Вино он явно пронес под курткой – у меня дома запасы спиртного не задерживаются. А идею подсмотрел в каком-нибудь глянце. Машка обожает женские журналы.

– Ну и что? – спросила я. – Ждешь, что растаю от умиления и одарю тебя новой порцией своего доверия? А ты будешь стоять смущенно, и скупая мужская слеза прочертит мокрую дорожку по загрубевшей щеке?

– Не щеке, а коже, – обиженно сказал Вадик. Тоже мне, литературный редактор.

– Вадик, не читай ты эти глянцевые журналы – хорошего они тебе не посоветуют. Обед ты приготовил, спасибо, сэкономил время. Давай ешь по-быстрому – и гудбай, у меня много работы.

– Суров ты был! А вон гляди, на какую речь пробрало – не такие уж и дураки в этих журналах пишут. Просто они имеют в виду нормальных женщин, а не ударенных жизнью писательниц.

– Вадька, меня не жизнь ударила, а ты…

Я решила переодеться в нечто подходящее для парадного обеда с грогом. Не стоило, наверное, быть с Вадиком такой резкой. Не важно, что бывший муж – всё равно ведь родной человек. Господи! Десять лет спать рядом, драться из-за лучшей подушки, прятать подарки, чтобы не нашел раньше времени, да просто – любить, а потом: «Аня, я пошел, потому что – Маша». Счастливая Машка, ее хищная рожица, и пустота, умерший телефон, выкуренные сигареты – целыми пачками. Теперь он приготовил обед, и все?

Я рывком, как в кино, раскрыла дверцы шифоньера. С вешалок упали три кофточки. На помощь явился Шуми. Он мягко запрыгнул в шифоньер и начал теребить лапками кофточки. На борьбу с котом у меня ушло довольно много времени. Потом я подняла одну из кофточек, отряхнула ее от шумиковской шерсти и напялила, застегивая на ходу. Джинсы, и хватит с него.

Вадик сидел у стола сгорбившись. – Ты не против? Взял посмотреть.

Я обомлела. Он залез в красную сумку и теперь листал одну из Светиных папок.

– Вадик, я всегда категорически против копаний в моих вещах.

– Красиво говоришь! – радостно сказал Вадик и вернул папку на место. – К столу!

Во время еды мы оба молчали, впрочем, у нас и раньше была такая привычка. Мы никогда не жаловались на проблемы с аппетитом. Но мне вдруг показалось, что ест он слишком медленно. Время тянет, что ли?

– Что это за документы? Новая книжка?

– Ну да.

– Расскажи, – попросил он и потянулся к кастрюле с грогом.

А я вдруг почувствовала, что мне хочется поделиться с ним моими мыслями, рассказать всю эту странную историю, которая сама меня выбрала.

– Ты слышал о пропавших туристах из УПИ? Это было в 1959 году.

Группа студентов отправилась в очередной поход. Категорийный – многим из ребят нужно было получить высшую категорию и разряд. Посвящался поход какому-то съезду партии. На полном серьезе: ну, ты можешь себе представить, какое тогда время было.

Вадик кивнул, а меня несло, как Гомера.

– Возглавлял коллектив Игорь Дятлов – опытный турист, сто раз бывавший в сложных походах. Впрочем, вся группа подобралась ему под стать: не было ни новичков, ни слабаков.

– Вот взяли бы тебя, ох и поплакали бы… – философски сказал Вадик кружке с грогом.

– Если ты будешь меня перебивать…

Вадик замотал головой, что не будет.

– Семеро мужчин и две девушки, – терпеливо продолжила я. – Правда, поначалу в поход должны были отправиться одиннадцать человек, но один отпал еще в Свердловске – из-за «хвостов» по учебе, а другой, Юрий Юдин, сошел с маршрута во 2-м Северном поселке.

Маршрут задумывался такой: Свердловск – Серов – город Ивдель – поселок Вижай – поселок 2-й Северный – гора Отортен – река Унья – река Вишера – гора Ойка-Чакур – река Северная Тошемка – поселок Вижай – город Ивдель – Свердловск. Протяженность – триста километров.

Так вот, у Юдина случился приступ радикулита, и его решили отправить обратно, у них с этим делом было очень строго. Я читала дневники предыдущих походов: если что-то со здоровьем не так, участник тут же отстранялся. Впрочем, некоторые говорили, что Юдин сам решил уйти, якобы чувствовал, что не тянет…

28 января группа начала движение вверх по реке Лозьва, а 31-го числа – подъем по реке Ауспии. Пытались выйти через перевал к долине четвертого притока Лозьвы. Однако из-за низкой температуры и сильного ветра ребята вынуждены были устроить ночлег.

В первый февральский день в верховьях Ауспии был сооружен лабаз, где туристы оставили запас продуктов и лишних вещей.

– Лабаз? – переспросил такой же далекий, как и я, от туризма Вадик, а я важно покивала.

– За три дня группа Дятлова должна была взять Отортен и потом вернуться в лагерь, чтобы продолжить маршрут. Поэтому туристы торопились.

Я заглянула в листок, подписанный младшим советником юстиции Ивановым, чтобы проверить, насколько хорошо запомнила цифры и факты. Пока вроде бы всё излагала верно.

– В три часа дня начался траверс высоты «1079», которую местные манси называют «Холат-Сяхыл». Переводится это с мансийского как «Гора Мертвецов». Якобы когда-то давно здесь погибло девять манси.

– А дятловцев сколько было, ты сказала?

– Девять. Меня радует твоя наблюдательность, Вадик. Не совсем еще конченый человек. Так вот, почему они пошли на Холат-Сяхыл? Напоминаю тебе, что их главной целью была гора Отортен, а никакой «1079» в маршруте не значилось. Траверсируя склон Горы Мертвецов, можно было избежать спуска в долину четвертого притока Лозьвы, то есть пяти-шестиметровой толщи снега. Логичнее было пройти по хребту, где малозаснеженный рельеф, чтобы сохранить время и силы.

Туристы взяли левее на несколько сотен метров и вместо перевала между высотами «1079» и «880» вышли на склон Горы Мертвецов.

Горы эти, Вадик, судя по фотографиям, широкие и невысокие, лысые – почти никакой растительности там нет. Правда, один ученый, Александр Матвеев – у него куча книжек про географические названия Урала – писал, что несколько раз был на этом самом Холат-Сяхыле и на вершине его видел удивительно яркие незабудки…

– Символично, – сказал Вадик. – Дальше?

– Дальше – больше. Судя по фотоснимкам, прямо на склоне (если точнее – в трехстах метрах от вершины) поставили лагерь. Вырыли яму в снегу, уложили туда лыжи. То есть палатка стояла на лыжах – так делают. И примерно в это время заканчиваются записи в дневниках дятловцев. У них был и общий дневник, который они вели по очереди, и почти у каждого был личный – мода того времени.

Кстати, если совсем точно, то записи в дневниках датируются предыдущим днем – а именно 31 января. 1 февраля, то есть в день, который нас особенно интересует, ребята готовили выпуск газеты «Вечерний Отортен» – что-то вроде стенгазеты, только там не было стен, чтобы ее повесить.

На 12 февраля был назначен контрольный срок, когда группа Игоря Дятлова должна была сообщить о себе в Свердловск из Вижая. Этого не случилось.

Честно говоря, мало кто забеспокоился. Случалось и раньше, что туристы не выдерживали назначенных сроков, поэтому искать их стали не сразу. И даже очень не сразу… Только 20 февраля, можешь себе представить? Четыре спасательных отряда, состоявших из студентов, отправились разыскивать затерявшихся туристов. И хотя ни о чем особенно плохом по-прежнему не думали, подключились и военные. Сначала поиски были безуспешными, но в конце концов, а точнее – 26 февраля, одно из поисковых подразделений обнаружило палатку дятловцев.

Удивительно, что в ней лежали почти все вещи туристов. Два одеяла, рюкзаки, штормовки, брюки и еще много всего. Тут же нашли продукты.

С подветренной стороны палатки, именно там, где находились головы, ткань оказалась разрезана в двух местах, так, что через эту прорезь можно было вылезти. Ниже палатки на протяжении пятисот метров сохранились следы, ведущие в лес и в долину четвертого притока Лозьвы. Следы восьми-девяти человек. Некоторые шли без обуви, что лично мне кажется странным… Все-таки февраль.

На расстоянии полутора тысяч метров от палатки, под огромным кедром, поисковики обнаружили остатки костра. И тут же были первые трупы… Возле бывшего костра лежали раздетые до нижнего белья Кривонищенко и Дорошенко. В трехстах метрах от костра – Рустем Слободин, дальше – Зина Колмогорова. Игорь Дятлов полулежал-полусидел, обнимая рукой ствол маленькой березки. Как и Зину с Рустиком, его нашли как бы на одной прямой от кедра до палатки. Зина, кстати, была ближе всех к палатке.

Умерли все пятеро – по первому впечатлению – от переохлаждения. Однако Рустем Слободин имел заметную трещину свода черепа длиной около шести сантиметров, которая разошлась на 0,2 сантиметра.

Обыскав всё вокруг и проверив снег щупами, поисковики на время покинули место трагедии, забрав с собой тела и палатку.

– Подожди-ка, ведь их было девять! А нашли только пятерых – двоих у кедра и троих потом.

– Вот именно. Однако остальных нашли нескоро – только 4 мая! Вниз от костра, – я опять заглянула в текст Иванова, – по направлению к долине четвертого притока Лозьвы под толщей снега в 4–4,5 метра обнаружили трупы Дубининой, Золотарева, Тибо-Бриньоля и Колеватова. Работа, которую провели поисковые отряды, – это был адский труд. Прощупывали каждый сантиметр, использовали миноискатели, от которых, впрочем, было мало толку…

Я замолчала.

– И это всё?

– Как тебе сказать… Из того, что мы знаем наверняка, – да. Есть целые кучи документов, показаний, исследований, домыслов и фантазий. Вот я и пытаюсь читать всё это и думать…

– Но ведь это не твоя тема.

Я уже раскрыла рот, чтобы рассказать Вадику о мистических явлениях последних дней, но вовремя опомнилась. Бывший муж не из тех, кто верит во всякие чудеса – заломит мне руки за спину да и отвезет в дурку. Из лучших, причем, побуждений.

Вадик явно ждал объяснений, и тут очень кстати зазвонил телефон.

– Рада до смерти? – спросили меня.

– Здравствуй, Маша!

– Дай мне Вадика.

– Уже отдала, кажется. Вадик! Твоя сожительница!

Вадик сделал три просительных морщины на лбу, но я всучила ему трубку, и он пошел с ней в комнату.

Зачем я рассказала этому чудовищу – чужому чудовищу, между прочим – историю, которая так важна для меня? Будто бы предала дятловцев, угрюмо думалось мне.

А Вадик уже бежал из комнаты со счастливой рожей.

– Я сказал, чтобы она меня оставила в покое со своими неумеренными сексуальными требованиями. И вообще – чтобы она оставила меня в покое!

– Ждешь похвалы и восхищений? Не будет!

Вадик попытался пролезть за кухонный стол.

– Мы договорились, что ты уйдешь после обеда. – Я обвела рукой разоренный стол. – Есть больше нечего.

– Могу приготовить еще! – вскинулся бывший муж.

– Вадик, успокойся – и домой.

– Аня, нельзя быть такой правильной. Господь Бог посмотрит на тебя и подумает: она такая хорошая, что ей нет смысла жить долго. Она и так всё делает верно.

Я не выдержала и засмеялась. Знает, как подъехать.

– Можно я приду завтра? Сделаю тебе покушать.

– Нет такого слова – «кушать».

– Я принесу тебе словарик, и мы вместе его почитаем, – смиренно сказал муж.

– Словарик, как ты говоришь, у меня есть. Можешь прийти в субботу, посмотрим «Формулу-1».

Вадик засверкал, как река на солнце, и пошел в прихожую.

– Знаешь, – сказал на прощанье, – я тут подумал: может, и хорошо, что они так погибли – странно и загадочно?.. Не возмущайся, ты не поняла меня. Вот скажи, сколько бы им сейчас было?

– Шестьдесят два – шестьдесят пять. Золотареву – больше, он старше всех.

– Видишь… Превратились бы в противных стариков: стояли бы с красными знаменами у памятника Ленину, писали бы в газеты, ругались бы в общественном транспорте, а так – они ведь шагнули в бессмертие, прости за пафос. И по сей день их называют просто по именам: Зина, Люда, Рустик… Даже ты, девчонка, которая им во внучки годится.

– Ты катастрофически не прав. Ничто не стоит дороже, чем право прожить собственную жизнь. Даже если в окончании ее – не то, о чем мечтали в юности. Ну и что? А вдруг среди них был гений? Или просто хороший человек, что, на мой вкус, лучше любого гения? И вообще, они нянчили бы внуков, собирались бы по праздникам вместе, пели бы под гитару. Почему нет?

Вадик ушел. А я налила себе полный стакан остывшего грога – увы, лишившись высоких температур, он превратился в омерзительное пойло.

…

Протокол допроса свидетеля

14 апреля 1959 года. Город Свердловск. Прокурор следственного отдела облпрокуратуры, мл. советник юстиции Романов допросил в прокуратуре в качестве свидетеля <…> Колеватову Римму Сергеевну, 1929 года рождения.

– Шумахер, если бы ты еще и посуду мыл, тебе цены бы не было! – в сердцах сказала я котишке, который отчаянно суетился у холодильника. Сама вымыла посуду, накормила Шуми и сварила себе кофе.

Я шла по красивому, заснеженному городу. Он снится мне довольно часто, но это не Екатеринбург. Шумят, раскачиваясь, будто деревья, тонкие и высокие дома, неподвижны редкие сосны с общипанными верхушками, машины едут скучным и скученным потоком. Одно за другим зажигаются окна, веселый пьяница падает на раскатанной до блеска ледяной дорожке. Я иду в старой шубе, подняв воротник обеими руками. Стемнело, зажглись фонари.

Передо мной – старик, он бредет аккуратно, словно боится разбудить в себе болезнь резким движением. Правильные шаги, как машина: раз-два, раз-два. Дорожка узкая, приходится подстраиваться под этот солдатский ритм. Но я куда-то тороплюсь во сне, поэтому вскоре спина старика оказывается прямо перед моим носом – можно даже уловить запах лекарств.

Он оборачивается.

– Эмиль Сергеевич?

– Здравствуй, Анечка!

Мы встаем на месте. Стой, раз-два – как на уроках военного дела.

– Вас же, то есть… вы же… – Я не могу артикулировать, но при этом мне совсем не страшно.

– Что-что? Ах, ну да. Это совершенно не важно! Вот что важно, Анечка. Ты читаешь документы подряд, это, конечно, хорошо, но ты найди там у меня такой картонный конвертик – посмотри, что внутри, в первую очередь. И еще, Аня, – у тебя ведь не все мои бумаги! Ира наша никогда аккуратницей не была. И не увидела еще несколько листочков, я их как раз в тот… м-м-м… день смотрел. Ты уж найди их, пожалуйста. Я поэтому и пришел к тебе. Ясно, Анечка?

Я кивнула. Уж куда яснее. Передо мной белела пустая дорожка, протоптанная в глубоком снегу. Но я никуда не спешила. Как тот седок у ямщика.

Утром сон благополучно забылся. Я проснулась в замечательном настроении и подумала, что надо бы пойти прогуляться, тем более на улице слегка потеплело. Так мне показалось. Уже на выходе тормознул телефон. Издатель. Тот самый, что отказался от романа. Нет, в смысле романа со мной он был как раз не против, несмотря на лысину и гадкую бороду. Ему не хотелось издавать произведение с «недостаточным эротическим контекстом».

– Здравствуй, деточка, – заговорил издатель, и мне показалось, что я чувствую запашок, будто мой собеседник не почистил зубы поутру. В Москве как раз было раннее утро, так что вполне возможно. – Ты подумала?

– Да, – сказала я, тоскливо глядя на дверь. Очень хотелось на улицу – проветрить голову.

– Ты переделаешь?

– Я перезвоню. Позже.

Короткие гудки. Странно, этот разговор меня совершенно не расстроил, хотя насчет эротического контекста – дело дохлое. Видимо, романа не будет. Никакого.

Как хорошо было на улице! Тот самый зимний день, что представляют себе эмигранты в далеких Парижах и Нью-Йорках… Морозно, но не холодно, и даже снег скрипит по-деревенски. Будто мы и не в городе-заводе. Я медленно пошла по своей улице вниз. Улица Декабристов. Странно – насколько сильно прикипаешь к названию, настолько же оно теряет смысл. Когда-то здесь шли декабристы в Сибирь, а теперь течет поток машин.

Справа парк, я часто тут гуляю. Дорога удобная – спуск с горы. Слева – магазин, а я помню, что когда-то в этом здании работала пивная под названием «Кафе Восточное», там можно было встретить разных удивительных людей. Где они теперь?

Перед перекрестком с Белинского зашла в «Уральскую книгу». Купила себе пару книжек. И потом перебралась на правую сторону. На старом каменном мосту, глядя на дымящуюся гладкую воду, я вспомнила давешний сон, забытый поутру. Вспомнила четко, будто только что увидела.

Надо срочно бежать домой и смотреть, что там в папке. Хотя очень здорово было бы еще немножко погулять – не убежит ведь от меня эта папка. А в квартиру Эмиля Сергеевича мне пока не попасть – Надежда Георгиевна сообщила, что новый жилец въедет только через неделю. Тогда Ира и появится. Надежда Георгиевна делала какие-то мутные намеки касательно Ириных взаимоотношений с этим самым жильцом, но я в ответ изображала, что не понимаю ее.

В общем, пройдусь еще. Дойду до Александро-Невского собора – бывшего, как я помнила с детства, краеведческого музея. Во дворе там долгие годы стоял танк, и мы лазали по нему с братом – это было увлекательно и страшно.

Здесь уже не так много машин.

Мимо нищих, матерящихся в споре за лучшее место и моментально сменивших риторику при моем появлении, мимо трех старых автомобилей, припаркованных чуть ли не под иконой на воротах, мимо граждан, ковыляющих по ледяным дорожкам, я прошла на церковную территорию и встала у входа в храм.

Оттуда вышли невысокая старуха в черной косынке и молодой человек. Оба крестились истово.

Я бы тоже хотела так… Завидую тем, кто искренне верует, не изображая несуществующих чувств, не подделывая эмоции. Легко представить себе, каким мощным подспорьем может стать собственная вера. В принципе, только она способна оправдать и объяснить все, даже самые нелепые и страшные события жизни.

Верующим людям не страшно умирать, они думают, что их ждет лучшая жизнь – где-то там, далеко.

А я не могу. Не знаю, что тому виной – атеистическое воспитание, которое досталось всему моему поколению, или не те книжки, читанные в детстве?.. Как бы мне хотелось поверить, что после смерти будет что-то еще. С детства боюсь смерти, даже не самого этого факта, а другого – после смерти не бывает ничего. Меня мучили кошмары про это самое ничего, оно представлялось мне чем-то вроде полой статуи, в которую меня поместят, так что складки мрамора повторят черты лица, и будет нечем дышать. В детстве я даже маме не могла объяснить, что именно меня пугает, просто спрашивала:

– Мама, я умру?

– Нет, – говорила мама. И я успокаивалась.

А потом одна знакомая сказала:

– Все обязательно умрут. В чем-то другом можно сомневаться, но смерти еще никому не удавалось избежать.

Правда этих простых слов меня просто убила.

И с годами страх не пропал. Я всего лишь научилась жить с ним.

Советская мораль меня не устраивала – дескать, надо совершить подвиг или какое-нибудь там открытие, чтобы народ запомнил мою личность и отождествлял бы с ним. Да наплевать! Какая разница, если мое тело к тому времени перестанет существовать, а душа… Кто сказал, что душа существует? Пока что в этом расписываются только дешевые газеты, из тех, что оставляют краску на пальцах…

Несколько лет назад, на Святках, одна моя подруга позвала гостей, и мы – четыре вполне взрослые и самостоятельные девицы – устроили спиритический сеанс. Написали буквы на круге из ватмана, зажгли свечи и начали крутить блюдце. То есть мы его не крутили – оно натурально ездило само по себе и «писало» с помощью наших букв всякую чушь. Мы всего лишь держали руки в нескольких сантиметрах от этого блюдца, причем я готова поклясться, что никто из девчонок к нему не прикасался.

Сначала мы вызвали дух Беллинсгаузена. Почему именно Беллинсгаузена, я не помню. Но он пришел и долго, обстоятельно отвечал на все наши глупые вопросы: когда я выйду замуж? сколько у меня будет детей?

Помню, как спрашивала Наташка – очень серьезно и вежливо, будто на приеме у врача:

– Скажите, пожалуйста, мой жених будет богатым?

Потом мы «отпустили» Беллинсгаузена и вызвали дух поэта Николая Олейникова. И вот тут начались очень странные вещи. Блюдце просто летало по ватману и составляло слова, которые оказались олейниковскими стихами! Я потом специально проверила по книжке: он «читал» нам про жука-антисемита. Вряд ли кто-то из моих подруг мог знать это произведение.

Потом дух остановился, перевел дух и написал одно слово: Шлюхи.

Наташка побелела и спросила:

– Мы вам не нравимся?

И он ответил: Люблю.

Предсказания не сбылись. Наташка, которой пообещали «полную чашу» во всех смыслах, до сих пор одна, да и у остальных девчонок, включая меня саму, всё остается по-прежнему или даже становится хуже. И мы часто спрашиваем друг у друга: что это было? Массовый психоз? Истерика? Или кто-то из нас всё же крутил блюдце?

После того случая я тоже ходила в церковь и поставила две свечи – за упокой души Фаддея Беллинсгаузена и Николая Олейникова, теней, которые мы, глупые девицы, потревожили.

И мне всё равно кажется, что Олейникову понравилось с нами болтать.

Как они живут там, эти души? Откуда мы их вызвали? Почему они не вселяются заново в тела новорожденных младенцев? Ведь, если рассудить здраво, зачем создавать новые души для новых людей? Лучше брать старые. Экономика души! А если душа уж совсем негодная, тогда ее можно оставить на вечное поселение в аду. Но таких ведь мало, в основном все люди – почти все – достойны жизни.

По телевизору показывали как-то индуистские похороны в Непале, в храме Пашупатинат. Индуисты поджигают своих покойников на берегу священной реки и потом радуются тому, что у души начинается новая жизнь. Та, которую человек заслужил в прежней.

Мне никогда не пришло бы в голову радоваться, когда кто-то умер.

Единственное, что я знаю о смерти – она похожа на то редкое чувство покоя, которое иногда приходит перед самым глубоким сном. Когда становится всё равно, проснешься ты или нет.

Вот о чем я думала, глядя на храм. Крестившаяся пара давно ушла, и я была почти одна во всем церковном дворе.

Бабушка окрестила меня в каком-то совсем невменяемом возрасте, поэтому я спокойно захожу в храм, даже иногда молюсь – как умею – и ставлю свечи.

Теперь я решила поставить девять свечей.

Спросила у строгой старушки, которая продавала при входе церковную литературу, иконки и свечки:

– Можно ставить свечу, если человек некрещеный?

– Можете поставить, помолиться, а вот у алтаря поминовение заказывать нельзя.

Я не уверена в том, что все дятловцы были некрещеными. Время для людей религиозных было тяжелым, но многие крестили детей тайно. Наверняка крещеной была Зина – она родом из деревни, – да и многие другие тоже. Но я ведь не знала этого точно.

Купила не девять, а десять свечей – захотелось поставить одну за здравие. Бывшего мужа Вадика.

Когда я подошла к распятию, где ставили свечки за упокой, руки мои стали скользкими от воска.

Я ставила свечки одну за одной, они стояли ровно, и пламя вытягивалось высоко.

Упокой, Господи, душу раба твоего Игоря и всех сродников и благодетелей моих, прости им все их прегрешения вольныя и невольныя и даруй им Царствие Небесное ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Я прочла молитву ровно девять раз. Мне вправду хотелось, чтобы Господь услышал меня, я ведь не совсем пропащий человек.

С последней свечой пошла к другой иконе, и тут случилась неожиданная вещь. Свеча погнулась у меня в руке, я хотела ее выправить, разогнув обратно, но она разломилась на две половинки, скрепленные фитилем. Я растерялась. Выбрасывать свечку не хотелось…

Пришлось вырвать фитиль из одной половинки и поставить свечу – в два раза укороченную и с длинным хвостиком – перед иконой. Она загорела ровно и ярко, но я всё равно подумала, что это дурной знак: не быть нам с Вадиком вместе.

Оставшуюся, бесполезную для зажигания, половинку свечи я положила в сумку. И пошла к выходу, мелко и неумело крестясь.

Завтрашний визит требовал подготовки. Эмилев труд здорово помог – но мне хотелось по максимуму использовать возможности. Я составила, как выражаются журналисты, вопросы для Игоря Александровича – записала всё, что пришло в голову.

И еще, сурово говорила я самой себе, расстилая кровать на радость Шумахеру, даже если нет сил, надо успеть просмотреть хотя бы один документ. Или два?

Страницы под скрепкой были криво перечеркнуты, сверху надпись: ПРОЕКТ! Дескать, будьте снисходительны. В самом тексте тоже много почеркушек и дописок – похоже на первоначальный вариант рассказа.

Утро. Полдесятого. Суббота, Пятнадцатое декабря. Скоро Новый год – последний в этом столетии. Холодно. В дверь и телефон позвонили одновременно, но сначала я схватила трубку.

– Я за дверью, – сказал Вадик.

– То есть, ты и тут и там?

– Ага. Ничего, что я немного пораньше? У меня есть причина. Она у меня в руках, открой дверь – увидишь.

Это он называет «пораньше»? От моего дома до Березовского на машине минут тридцать, если соблюдать правила дорожного движения, которые Вадик в принципе не признает. Когда по встречным трамвайным путям несется черная «девятка» или она же весело разворачивается на дороге шириной в один метр, можете быть уверены: вы видели Вадика. Каким-то престранным образом его до сих пор не лишили прав, он ни разу не был автором аварии, и под колесами черной «девятки» не пострадала даже мышь. Видимо, он, правда, неплохо водит.

– Наглость несусветная, – ворчала я, шлепая к двери, – в субботу не дают поспать – и кто? Какой-то абсолютно бывший муж, в котором я почти ни капельки не заинтересована.

Абсолютно бывший муж стоял на пороге при радостной улыбке. В руке – среднего размера сверток.

Я развернулась и пошла обратно в комнату. Вадик громко разувался в коридоре.

В заграничных фильмах никто не разувается – у них улицы чистые. А у нас все гости ходят по дому в носках. Впрочем, без носков – еще хуже.

Ценность мыслей несомненная.

Я упала в кровать и снова закрылась одеялом. Шумик мяукал специально для Вадика.

– Ты его не кормила? – На всякий случай обошел имя кота.

– Покорми – «Вискас» в холодильнике. И водички свежей налей, а я еще посплю.

Заботливое лицо Вадика заглянуло в комнату. Пожалуй, чуть-чуть более заботливое, чем нужно.

– Ты не заболела?

– Просто легла поздно. – Папки с бумагами, вольготно раскинувшиеся на другой половине кровати, были и объяснением, и оправданием.

– Давай я тебе завтрак сотворю?

– Сотвори, – согласилась я. – С кофе. Только не приноси его в постель, я встану. Минут через тридцать.

– Конечно. Кстати, знаешь, кого я сейчас встретил? Башкирцевых! Всё семейство, с собаками и с мелким ребенком.

Башкирцевы были нашими друзьями до того, как поженились. По отдельности они просто чудо, но пара, которая получилась из них на выходе из загса, оказалась совершенно непереносимой. Каждый дополнил и развил недостатки другого, короче говоря, общаться с ними мы со временем перестали. Башкирцевы не печалились. Им было уютно в тщательно свитом и обустроенном гнезде, они завели нескольких собак, а в начале года родили сына. Теперь у Башкирцевых было все, о чем только можно мечтать человеку.

– И что, ребенок уже говорит?

– Нет, но его мама говорит за обоих. Я узнал все новости. Куда съездили, что купили, как хорошо Люда готовит и как Саша замечательно зарабатывает. Еще они всё время целовались, а собаки прыгали грязными лапами мне на брюки.

Брюки у него в самом деле выглядели пострадавшими.

– Возьми щетку в прихожей.

– Яволь, – кивнул Вадик и кинул в меня свертком. Попал в невовремя распушившегося Шумахера – бедный котофей взвизгнул и поднялся с места, как лайнер в вертикальном полете.

Вадик испугался:

– Я не нарочно. Ты же знаешь, я люблю твоего… кота.

– Его зовут Шумахер, что, сложно запомнить?

– Даже несмотря на это я к нему хорошо отношусь.

– Ладно, – мне стало жаль Вадика, – покорми его, и настанет мир.

Сверток грустно валялся на полу. Мне не хотелось его поднимать – сверток напомнил о тех днях, когда мы дарили друг другу красиво запечатанные подарки. Всегда жаль разрывать нарядную бумагу… Появление упаковочной культуры – буржуазный симптом. Как только перестанем жалеть упаковку, так у нас и наступит окончательная победа капитализма.

Спать мне совсем расхотелось. Я вытащила еще один документ из вчерашней папки. Последний.

Сверху, еле заметными буквами:

Омлет с сыром и крепкий кофе – нет, Вадик явно не собирался пересыпать знамена нафталином. Очень вкусно!

– Как думаешь, почему двое дятловцев похоронены отдельно, на Ивановском кладбище? Не в братской могиле? – спросила я мужа после окончания банкета.

– Я не могу тебе ответить.

– Тогда мне придется позвонить. И, знаешь, до отъезда я хочу еще поработать с документами.

Вадик кивнул:

– Не буду мешать. Вернусь в полвторого.

Ушел, рекламно неся прямые плечи.

Дурачок.

– Света, я не разбудила тебя? Она чуть задыхалась.

– Нет, уже двадцать минут мучаю велотренажер.

– Кошмарное занятие.

– Не лучше и не хуже других. Тебе что-то нужно, или просто так звонишь?

– Света, почему Золотарев и Кривонищенко похоронены отдельно от остальных?

– Родители Кривонищенко тогда жили в районе Московской горки, им хотелось, чтобы могила сына была рядом. До Ивановского от них – рукой подать. А вот с Золотаревым сложнее. Дело в том, что он родом с Алтая. Хлопотать за него было особо некому, а каждую могилу на Михайловском родственники отстаивали с боем. Начальство, что институтское, что городское очень хотело эту историю замазать, закидать веточками, что ли… Чтобы не было ни братской могилы, ни памятника, ни пилигримов. В общем, всем, кроме Золотарева, место выделили.

– Ясно.

– Как продвигается?

– На следующей неделе начну писать. Я позвоню, когда вернусь от Дубининых.

Часы обещали еще немного времени – было около двенадцати. Я достала новый конверт. Показания. Фамилия Атманаки встречалась мне в «Словаре 1959». А текст шел не с начала – то ли первая часть его не относилась к делу, то ли кто-то решил, что в таком виде этот документ пребывать и должен.

– Тебе понравилось? – спросил он через двадцать минут, когда мы уже выехали из Екатеринбурга.

– Еще не успела посмотреть, – честно сказала я. – Заработалась.

Вадик достал сигарету и закурил.

– Так и не начала курить?

– Нет.

– Молодец.

Дорога была узкая, многоповоротная, и даже такому раллисту, как Вадик, приходилось на нее поглядывать. На железнодорожном переезде толстая тетка опустила шлагбаум.

– Какой адрес в Березовском? – официально спросил Вадик. Надулся из-за подарка.

Еще через полчаса мы подъехали к дому, где жили Дубинины.

Тут мне пришлось попотеть, зазывая Вадика пойти вместе со мной. Он упирался так, словно от этого зависела вся его дальнейшая судьба.

– Если ты не пойдешь, рассчитывать тебе не на что! – выпалила я последний аргумент, и он сработал.

Интересно, неужели Вадик думал, что я оставлю его на несколько часов в холодной машине?..

Игоря Александровича Дубинина не было дома. Нам открыла его дочь – высокая и очень красивая девушка. – Папа ушел вас встречать!

Опоздали мы прилично.

– Проходите.

Мы зашли в дом. Чисто, уютно, мне даже захотелось представить, что я в гостях у родственников и могу здесь раскинуться на несколько дней. Именно такие чувства вызвал у меня дом и все его обитатели.

Вскоре вернулся Игорь Александрович.

– Думал, вы не можете найти, – сказал он.

Я невежливо разглядывала Дубинина. Он чем-то смутно напоминал моего отца – не чертами лица, а каким-то общим рисунком личности. Те же мягкая ирония и нежность в глазах, когда он обращался к дочери, та же уверенность в себе – и мучительная при том в себе неуверенность, вечный признак человека интеллигентного.

– Начнем сразу? – спросила я.

– Распоряжайтесь.

Я включила диктофон.

Я: Как вы узнали о гибели сестры?

Дубинин: За два дня до Люсиного похода мы переехали в новую квартиру, на Декабристов. У меня как раз были последние экзамены в горно-металлургическом техникуме. Мы с приятелями после успешной сессии взяли путевку в Коуровку и тоже отправились в поход. Кстати, я себя туристом не считал – просто увлекался этим занятием, а вот Люся была профессиональной туристкой. Она без конца сдавала какие-то категории, причем там были значительные спортивные нагрузки. Помню, ей никак не удавалось сделать нужное число «пистолетиков» – приседаний на одной ноге.

Когда мы вернулись из похода, я отправился на преддипломную практику в Лениногорск. Там устроился подрабатывать, получал неплохие по тем временам деньги. В общем, до самой весны был далеко от дома и думал, что Люся уже вернулась.

Я: Вам не сообщили о том, что случилось?!

Дубинин: У нас в семье как-то не было принято писать письма. И до сих пор, кстати, я предпочитаю телефон. Созванивались мы, конечно, регулярно, но родители ни словом не проговаривались – Люсю ведь нашли только в мае, так что еще была жива надежда. Не хотели меня пугать, срывать с места. Хотя я чувствовал: они что-то скрывают. Спрашиваю – «Как у вас дела?» – «Хорошо, – говорят, – вот телевизор купили. “Знамя-58”». А голос у мамы грустный-грустный.

Я: Вы были дружны с сестрой? Какая у вас разница в возрасте?

Дубинин: Я всё время говорю, что мы с Люсей шли параллельными курсами. Мне тогда было семнадцать, ей – двадцать. Я тоже считал себя студентом, но у меня была своя компания, а у сестры – своя. Даже подружек ее толком не помню. Но вот что странно: в Лениногорске, на первые свои заработанные деньги, я почему-то решил купить подарок… Люсе. Приобрел для нее первый советский малогабаритный приемник «Турист».

Я: Только дарить его было уже некому.

Дубинин: Когда вернулся в Свердловск, на вокзале меня встретили мама с папой. Тут я окончательно убедился: что-то случилось. И когда они рассказали мне, что пятерых уже похоронили, стало ясно – надежды на чудесное спасение Люси нет.

Я: Мне довелось прочитать показания вашего отца – он был очень мужественным человеком и смело высказывал свое мнение.

Дубинин: Не забывайте, что Сталина в то время уже не было, 1959 год – время хрущевской оттепели. Тогда все как будто вдохнули свободы. Кстати, отец до самой смерти оставался ярым нелюбителем Хрущева, потому что считал его одним из виновников гибели своей дочери. И мама, и отец умерли достаточно рано: он – в 1967 году, она – в 1980-м. Я считаю, что это связано с потерей Люси.

Я: Что говорили ваши родители о причинах гибели? Какие высказывали догадки?

Дубинин: Мама без конца повторяла: «Ракета, ракета». Кстати, именно в то время мама работала секретарем Семихатова, нынешнего академика. В том самом заведении, которое тогда называли башня.

Я: Вы тоже придерживаетесь «ракетной» версии?

Дубинин: Я бы сказал немного иначе. Совершенно точно, что ребята из группы Дятлова, среди которых была моя сестра, погибли в результате неудачных испытаний какого-то оружия. А вот что это было за оружие: бомба, оружие страха или еще что-то, – не знаю. Также я не уверен в том, что ребятам помогли умереть, хотя, конечно, в то время такое вполне могло произойти – государство строго хранило свои секреты. Для меня самое страшное, если подтвердится версия зачистки…

Я: На одежде вашей сестры обнаружено значительное количество радиоактивных веществ. Этот факт и подвел вас к мысли о том, что причиной гибели непременно были военные испытания?

Дубинин: На ней был свитер Кривонищенко, по-моему. Говорили, что раз Юра работал в секретном институте, связанном с физикой, то и частицы всяких вредных веществ могли остаться на его одежде. Хотя мне кажется, что он вряд ли ходил на работу и в зимний поход в одном и том же свитере. Еще есть одна версия, довольно складная, не помню уже, кто ее высказал. Дескать, когда произошел взрыв, то болванка ракетная прокатилась по склону и придавила последних четверых. Отсюда – страшные переломы и травмы…

Я: Вопрос очень больной, но я не могу его обойти. Что вы думаете по поводу отсутствия языка у Люси?

Дубинин: Я узнал об этом совсем недавно. Непонятно, но я не придаю этому особого значения. Есть более странные вещи – например, цепочка следов, тянущаяся по снегу. Если бы, как предполагалось следствием, дятловцы несли кого-то пострадавшего, то были бы совсем иные следы – будто волокли волоком. Ну кто бы стал нести тяжелого взрослого человека по воздуху?..

Много непонятного.

Я: Вы были на похоронах сестры?

Дубинин: Да, но они проходили уже не при таком количестве народа, как в марте, когда хоронили первых найденных. Последние четверо были в закрытых гробах, их даже родственникам не показали. Папа, правда, как-то пробился, за пару дней до похорон увидел дочь. И сказал нам с мамой: «А вам смотреть не надо».

– Идите обедать, – позвала нас Татьяна, жена Игоря Александровича, и мы отправились за стол. Вадик, правда, пытался отказаться, но его жалкие доводы никто слушать не стал.

– Если нужно, я могу дать вам Люсины записные книжки, – сказал Игорь Александрович. – Я готовился к нашей встрече и перечитал их заново. Там есть дневник, бывший с Люсей в походе – в том самом, последнем. И там в конце – одна любопытная вещь… Сами увидите.

Дубинин принес стопку записных книжек – с истертыми корочками и ветхими страницами, исписанными карандашом и чернилами.

Объевшись, будто клопы, мы с Вадиком смотрели, как хозяйка разливает чай и режет торт. Торт – роскошный, с названием «Пятерик». – Потому что он из пяти компонентов, – сказала Татьяна.

Я вновь подумала о том, что мне бы хотелось иметь таких родственников, как Дубинины. Но постеснялась им об этом сказать.

Мы просидели здесь еще час, я листала старый семейный фотоальбом – китайский, с инкрустацией на обложке и папиросной бумагой между страниц. С некоторых снимков на меня смотрела Люся – сначала крошечный ребенок, потом девчушка, девочка, девушка: с мамой и папой, с Игорем, с друзьями и одноклассниками, на отдыхе, в походах, в школе. Я всюду безошибочно узнавала ее милое личико.

– Люся занималась в школьном драмкружке, – сказал Игорь Александрович, – она очень этим увлекалась. И как-то раз ей досталась роль Снежной королевы. Я потом много видел всяких фильмов по Андерсену – но ни одной Снежной королевы лучше Люси не было. Она так здорово передала этот ледяной характер…

Игорь Александрович замолчал.

По страшным березовским колеям мы ехали обратно в Екатеринбург. – Сейчас пять пятнадцать, – сказал Вадик. – Я съезжу по делам и ровно в девять, к гонке, буду у тебя.

Возле железнодорожного переезда мы снова встали. На этот раз тетка в оранжевой тужурке остановила нас не зря – издалека слышалось громыхание и пристукивание. Из темноты вырастал поезд.

– Товарняк, – заметил Вадик и полез в карман за бумажником. – Если товарняк идет, значит, надо держаться за денежку. Тогда будут деньги – их поезд привезет. – Смутился. – Меня племянник научил.

Мы сидели в темноте и держались за денежку, каждый со своей стороны, а прямо перед нами мелькали вагоны неизвестного груза и назначения.

– Три с половиной часа – не так уж и много, – сказала я свеженакормленному Шумахеру и открыла первую из Люсиных записных книжек. Мне, конечно, хотелось заглянуть в последний дневник, но это было бы неправильно. Нечестно.

Первая книжечка оказалась Люсиным песенником. В самом деле, ведь все туристы пели под гитару у костра, узнавали и разучивали новые песни, вот и Люся записывала куплеты-припевы в коричневый блокнотик. Сейчас он совершенно облезлый, а в 1959-м, наверное, скрипел от собственной новизны и блестел корочками.

Края строчек, написанных бирюзовыми чернилами, поплыли, но текст разобрать можно. Кстати, это и не чернила никакие, а химический карандаш – были раньше такие. Я хорошо помню, как мы с братом в детстве муслили грифель химического карандаша, чтобы рисовал ярче.

ЕСЛИ НЕ ПОПАЛ В АСПИРАНТУРУ

I.

Жил один студент на факультете

О карьере собственной мечтал

О жене столичной

О деньгах приличных

Но в аспирантуру не попал

II.

Если не попал в аспирантуру

Собирай свой тощий чемодан

Поцелуй мамашу,

Поцелуй папашу

И бери билет на Магадан

III.

Путь до Магадана недалекий

За полгода поезд донесет

Там сруби хибару

И возьми гитару

И тогда вокруг всё запоет…

Без трех девять. Открыла дверь Вадику, и у него был такой вид, как будто он полезет обниматься.

Я отшатнулась в сторону и оказалась прямо напротив зеркала. Увидела себя, и мне стало дурно.

Кофточка была надета задом наперед, и маленькая фирменная мулька, которой полагалось быть на спине, торчала спереди. А на спине, наверное, – растянутые следы грудей. И тут я вспомнила: работаю, не переодевшись, значит – о нет! – я была у Дубининых в таком виде, с этим дурацким ярлычком…

– Ты видел это? – спросила я Вадика.

– Что именно?

Я прекрасно поняла по его лицу, что видел.

– Почему ты мне не сказал, сволочь?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – мужественно держался Вадик.

В сердцах стащила с себя злополучную кофточку и бросила ее на пол. Тут же прибежал довольный Шумахер, разлегся на ней и уснул.

Вадик, стараясь не глядеть на меня, прошел в комнату и включил телевизор. Уже неслись вопли болидов и возбужденный голос комментатора. Гонка началась, и я буду болеть, несмотря на свой позор пред бывшим мужем и почти незнакомым милым семейством.

Вадик сказал:

– Если бы ты надела кофточку шиворот-навыворот, было бы еще хуже. Примета плохая.

Пришлось стукнуть его пультом по голове, и тут Михаэль Шумахер пошел в отрыв.

На этом месте экран мигнул, и гонка исчезла. Также пропали свет в комнате, и видимость Вадика, и вообще всё.

– Пробки? – спросила я невидимого Вадика.

– Сейчас посмотрим.

Глаза понемногу привыкали к темноте.

Вадик тем временем дошел до прихожей и открыл дверь на лестничную клетку.

– Шумика не выпусти!

Хлопнула дверь. Шумахер сидел рядом, глаза блестели, как зеленые фонарики.

– Света нет и в доме напротив. Это не может быть надолго.

– Да, но гонка…

Я встала и попыталась идти. Шла смешно – расставив руки в стороны и ощупывая знакомые предметы. Нащупала колючий рукав свитера и ладонь Вадика.

– Ты что, тоже в темноте видишь? Как Шумахер?

В ящике кухонного стола нашлись свечи, теперь надо было искать подсвечник. Всё на ощупь, в лунном свете из окна.

Через минуту свеча уже горела: мы с Вадиком сидели у стола, словно в средние века. Шумахер присоединиться не пожелал, а мне вдруг вспомнился давешний поход в церковь и сломанная свечка.

– Я скучаю по тебе, – сказал Вадик.

И тут, в самый патетический момент, дали свет.

Мы бросились к телевизору, я нажала кнопку на пульте и увидела Михаэля Шумахера с кривым от боли лицом. Хаккинен шел на первой позиции.

– Ладно, Аня, я пойду. – Вадик выглядел немногим лучше травмированного гонщика.

Мне было почти жаль, что он уходит.

Кот вышел в коридор, когда дверь закрылась. Развалился на коврике, демонстрируя упитанное брюшко в пушистых сосульках шерсти.

Новая папка открылась маленькой газетной заметкой.

Недели на две я ушла в свою книгу. Между главами только спала и кормила кота, сама питалась картошкой и лапшой. Осознала себя на девяносто второй странице. Подключила телефон и тут же получила первый за всё это время звонок.

– Как продвигается? – спросила Света.

Я сказала, что девяносто две страницы можно прочитать хоть сейчас. Но лучше всё сразу и позднее.

– Значит, прочитаю позднее, – сказала Света. – Кстати, с наступающим тебя!

Я посмотрела на календарь, и мне стало худо, как будто отведала «Вискаса». 31 декабря. В окнах напротив светятся гирлянды и елки. У меня же тихо и темно, как в гробнице какого-нибудь фараона.

– Спасибо, Света, тебя тоже с праздником.

– Как отмечаешь?

– Еще не решила.

– Хочешь, приходи ко мне. У меня будет несколько друзей – всё очень пристойно и скучно.

– Нет, я лучше дома. Мне кота не с кем оставить.

Я надеялась, что мне еще будет с кем встречать Новый год.

Сметая пыль, покрывшую ковром всю мою квартиру, я беседовала с повеселевшим Шумахером. Ему явно понравилось, что хозяйка наконец-то отошла от компьютера и занялась делом.

В холодильнике, как говорит моя соседка Надежда Георгиевна, мышь повесилась. Я уныло осмотрела пустые дребезжащие полочки и захлопнула дверцу. Мой первый голодный и пустой Новый год. Утешает только то, что каким-нибудь клошарам сейчас еще хуже…

Я попыталась представить себя на месте клошара – завернутую в рваное одеяло, сидящую на картоне под старинным мостом. Представила с легкостью, надо сказать. И тут в дверь позвонили.

Шумахер бежал впереди, гордо нес пушистый хвост. В глазке отразилась Надежда Георгиевна.

Не Вадик…

– Ты жива еще, моя старушка? – спросила она, и я еле удержалась, чтобы не напомнить, кто именно из нас старушка. – Что же это – неделями носу не кажешь? Вон какая бледная, ровно гусеница. Я тебе пирожков принесла да карамелек – угощайся.

Мне стало стыдно за свои мысли. Впрочем, как только я закончила благодарить Надежду Георгиевну и набрала воды в чайник, старушка немедленно села мне на уши. Я поняла, что сейчас полностью отработаю все эти пирожки с карамельками.

– Ирка звонила из Серова. Поздравляла, спрашивала, куда ты задевалась. Я сказала, что ты опять пишешь.

Пришлось скромно улыбнуться.

– Так вот, у ней всё уже точно с этим жильцом решилось – он въедет в квартиру сразу после Крещения.

Далее Надежда Георгиевна очень долго и подробно рассказывала мне о своей жизни с «дедом» – так она называла своего мужа Антипа Петровича, я слушала ее невнимательно, правда, измученная память всё равно фиксировала образы, щедро раскиданные в ее речи: бегаю, как кот в дыму (это она перед праздником), худая, будто спица бесформенная (опять про меня), и так далее, и еще дальше.

Шумахер лежал на табурете между нами и хмурился.

Я была счастлива, что Надежда Георгиевна уходит. В тарелке с пирожками остался только жирный след, а смятые карамельные фантики с налипшими осколками конфет перекочевали в помойное ведро.

На часах светилось 23:11. И я была совершенно одна. Не считая Шумахера, конечно.

Снова зазвонил телефон, я схватила трубку и услышала уже пьяный голос московского издателя.

– Я обзваниваю всех, – гордо сказал он. – И для тебя не будет исключений.

Мы с ним довольно мило поговорили – он сказал, что я могу писать про танки или первого паровозостроителя. Ему интересно всё, что выходит из-под моего пера.

Потом трубку выхватила жена издателя и, немилосердно акая, поздравила так цветисто, что мне даже в нос шибанул букетный запах.

Потом позвонили родители, брат, несколько старинных друзей и полузабытых родственников.

И ни одного Вадика.

Ровно в двенадцать я налила себе стакан воды из-под крана и выпила его, давясь обидой и холодом.

Совсем в другом году позвонили в дверь. Я побежала открывать, увидела елку в игрушках и Вадика в подпитии. – Откуда дровишки?

Вместо ответа Вадик аккуратно положил елку на пол и обнял меня. Стеклянные шарики звенели под лапками Шумахера, а я приняла такое же положение, что и елка, но в своей спальне, и не одна.

Вот так мы вошли в последний год тысячелетия – лежа, занятые делом и телом.

– На какой ты странице? – спросил Вадик вечером 1 января, и я ответила: – На девяносто восьмой.

«При дневном освещении и солнечной погоде…» Взгляд выхватил эти слова – хотелось их читать и перечитывать, а остальные – забыть, не смотреть, не видеть, не вспоминать.

И всё же придется, как ни фокусируйся на невинном начале.

Январь. Как в книжке Маршака: «Открываем календарь – начинается январь». Потеплело. Крещенские морозы прошли, вместе с ними – и мой день рождения, который мы отпраздновали вдвоем с Вадиком. Смирившийся Шуми лежал у него на коленях и даже мурлыкал.

Честно говоря, мне было хорошо и спокойно от того, что Вадик вернулся, что мы снова вместе. Вадик вел себя деликатно, бритву в ванной не оставлял и трусы с носками на мои полки не перекладывал. Он готовил еду, включал те программы, которые я хотела смотреть, слушал мои бессвязные бормотания и новые версии… Я целыми днями читала документы. Роман перевалил за вторую часть.

В Татьянин день Вадик начал уговаривать меня сходить в гости к его сестре Таньке. Таньку я не любила из-за того, что она не любила меня.

– Иди один.

Он послушался. Шумахер сразу же заскучал, лег на пол у дверей, как собачонка. Через минуту в дверь позвонили.

– Забыл что-нибудь, вернулся, – объяснила я обрадованному котишке, рывком распахнула дверь и свалилась, потому что на меня упал человек. Точнее, человеческое тело.

Высвободившись из-под него, я отползла на безопасное расстояние и убедилась в том, что тело было по крайней мере живым. Еще оно было прекрасно развитым физически (красивые мышцы рук и кубики на животе: майка задралась) и очень пьяным.

– Му-у? – спросило тело и посмотрело на меня мутным карим глазом.

– Вы кто? – спросила я и тут же добавила: – Не думайте, что я одна живу, у меня муж – боксер-тяжеловес. Эвандер Холифилд, слыхали о таком?

Тело игриво теребило себя за ухо. Неужели понимает, о чем я?

– Му-у! – теперь уже грозно произнесло тело и попыталось сесть.

В дверь снова позвонили, и на сей раз я посмотрела в глазок (вдруг сообщники?). Опознав блестящие очки Надежды Георгиевны, тут же открыла.

– Господи! – сказала Надежда Георгиевна. – Аркадий! Да разве ж можно так терять человеческий облик?

– Кто это? – спросила я, а тело начало извергать из себя содержимое на мой коврик. Как выражалась одна моя знакомая старушка, «он вырвал».

– Это Ирин жилец, – объяснила Надежда Георгиевна и пошла в туалет.

– Я уберу, – пообещала Надежда Георгиевна и правда убрала за Аркадием, вымыла ведро и прополоскала тряпку. Потом она села на табуреточку и решительно придвинула к себе телефон. – Позвоню Ирке.

– Может, не надо? – Я отлично помнила собственные пьяные подвиги десятилетней давности.

– Он уже второй день дуркует, – строго сказала соседка. – Думает, я не знаю. Вчера приходил сто рублей занять, а я дала, идиотка!

Надежда Георгиевна с сожалением стукнула себя по лбу и снова взялась за телефон.

– Давайте подождем до завтра, – предложила я и покосилась на Аркадия. Он спал крепко и даже похрапывал.

Поднять такую тушу мы не смогли бы даже вдвоем. Поэтому я проводила соседку и укрыла Аркадия одеялом. Он пробурчал что-то – вполне возможно, благодарственное – и перевернулся на другой бок.

Вадик, как назло, застрял у Таньки. Я вдруг вспомнила, что Танька и Маша дружат, и мне стало грустно. В половине двенадцатого, в самый расцвет грусти, Аркадий очнулся. – Ну? – спросила я строго.

– Попить бы, – басом сказал Аркадий. Я кивнула в сторону чайника, и Аркадий выпил половину прямо из носика.

– Придется чайник мыть, – вслух подумала я.

– С женой развожусь, – сообщил Аркадий. – Изменяла.

Вот в чем дело! Товарищ по несчастью! Ладно, сама помою чайник.

– Извини, что я так ворвался.

– Не ворвался, а упал.

– Точно! – Аркадий заулыбался, и, надо сказать, улыбка у него была хорошая.

Звонок в дверь, резкий и настойчивый. Аркадий спокойненько попивал чай. – Это кто так поздно?

Ничего себе: упал на меня, заблевал коврик, а теперь еще и допрашивает, кто ко мне ходит.

– Муж, кто же еще?

Аркадий приосанился и долил себе заварки.

Вадик зашел в кухню и тоже чуть не упал, но от возмущения. Потом взял себя в руки и приблизился к Аркадию.

– Вадим, – это прозвучало полувопросительно.

– Аркадий.

Оба очень серьезно обменялись рукопожатиями.

Вадик тут же пометил территорию – обнял меня за талию. Аркадий проследил за этим жестом, полным глубинного смысла, и поставил чашку на стол.

– Мне пора, спасибо, что не выгнали.

Я вышла его проводить. Аркадий прибыл прямо в носках и теперь уходил тоже в них.

– Если что-то нужно, буду рад, – сказал Аркадий на прощание.

Я закрыла за ним дверь, и мне почему-то опять стало грустно.

Кроме того, я смутно помнила, что мне действительно что-то было нужно от Аркадия. Только вот что?

– Тебе Танька тортик послала. – Вадик протянул мне полиэтиленовый кулек, в котором лежало что-то белое и слипшееся. Я кинула кулек в холодильник и пошла спать. Длинный вечер закончился.

Почему-то я проснулась ночью. Тихо, чтобы не потревожить Вадика, выбралась из-под одеяла и включила компьютер. Непрочитанные бумаги лежали слева, прочитанные – справа. Правая стопка росла с каждым днем.

Днем кто-то приходил, я слышала звонок в дверь и голос Вадика сквозь сонный туман.

– Тебя спрашивала соседка. Возбужденная и торжествующая. Кажется, это связано со вчерашним соседом.

Вадик изображал, что ему десять раз наплевать на Аркадия, но я видела, что он переживает.

Надежда Георгиевна, видимо, сидела у нас под дверью, потому что через пять минут после моего восстания из постели явилась снова.

– Уехал к жене мириться! – сказала она радостно. И прошмыгнула в квартиру. – Даже сто рублей отдал, представляешь?

– Как уехал? – Я расстроилась, а Вадик громко крякнул в кухне.

Расстроилась я не потому, что Аркадий увез свои мышцы и кубики в далекий Серов. Просто, наконец, вспомнила про бумаги, которые лежали в закрытой квартире… Бумаги, которые велел мне посмотреть Эмиль Сергеевич.

– Сказал, вернется на днях. – Надежда Георгиевна любила сообщать новости. Ей бы в телевизоре работать. – Может, с женой. Они теперь тут оба жить хотят – Аркадию предложили интересную работу водителем.

Я вышла на лестничную клетку и подергала ручку Ириной квартиры, недоступной, как сейф в швейцарском банке.

– Память короткая, девичья, – бормотала я, закрываясь в ванной от Надежды Георгиевны, Вадика, даже от Шумахера.

Больше всего на свете я хотела побыть одна.

Водные богатства Земли не вечны, и, чтобы сохранить их для потомков (у меня, правда, нет никаких потомков), нужно завинчивать краны и не транжирить природные запасы попусту. Но меня могут успокоить только мерные звуки воды, льющиеся шумно и бесполезно. Вот так я и лечилась, глядя на воду почти полчаса и не думая о том, какому осуждению подвергли бы меня в «Гринпис».

А когда перекрыла воду и вышла из ванной, в квартире было тихо, как на погосте. Шумахер лежал на диване и смотрел на меня без всякого восторга, а Вадика вообще не было дома.

На кухонном столе лежала записка.

«Аня, я очень устал. Если тебе не надо, то не надо и мне. Привет Аркадию, надеюсь, он вернется. Прощай».

Мне стало чуть веселее. Надо же, приревновал к соседу! Что ж, будет знать, как это бывает. Я вспо-мнила свою уже двухлетнюю ревность и тут же решила забыть. Лекарство в таких случаях бывает только одно – работа.

С удовольствием попила чаю, поиграла зажигалкой, которую забыл вчера Аркадий. И пошла к компьютеру.

В отличие от живых людей, бумаги и файлы не собирались разбредаться и чудить. Для них я была полной, полноправной хозяйкой. Расследуя дело о пропавших туристах, я была еще и хозяйкой себе самой…

«Показания Аксельрода Моисея Абрамовича». Турист, выпускник УПИ, участник поисков. Насколько помнится, придерживался версии лавины – якобы ребята погибли из-за того, что на них сошла «белая смерть». Света говорила, что Аксельрод умер год назад. А в 1959-м ему было лет двадцать пять? Или меньше?

Текст идет не с начала, но всё понятно и так.

Погода просияла – как будто специально для меня, не вылезавшей из дому несколько дней подряд. Заснеженный пейзаж – такой же знакомый, как отражение в зеркале. Шумахер лежал на подоконнике, дерзко распушившись и жмурясь от солнечных лучей. Солнечная зима – что может быть лучше? Только солнечное лето… Похоже, я совсем потеряла связь с реальностью.

А потом приехала мама.

Это был понедельник. Мама долго обнимала и жулькала меня, как будто я до сих пор младенец в подгузнике, а не взрослая женщина с прошлым. Всё равно, даже объяснить не могу, как я была рада.

Пока она раскидывала вещи по полочкам, я готовила обед. Я очень люблю готовить для кого-то, не для себя.

Мама напевала песенку в ванной. Меня поразило, что песенка была современной. Да и одета мама была модно – не в пример мне.

– Я привезла тебе блузку в подарок – не знаю, понравится, нет?

Блузка мне не понравилась, но я сделала вид, что в полном восторге.

За обедом мама спросила:

– Что Вадик?

– Был период сближения. Был и закончился.

– Ребенка вам надо было родить, – вздохнула мама. – Семья без ребенка – это не семья. А что отец – не звонил?

Деланное безразличие.

– Нет, давно не слышно.

– Даже не знаю, как он там?

Долгий вздох.

– А что твой муж?

– Эдик – отлично! Купил мне машину, представляешь? Сейчас надо в автошколу записываться. А ты чем занимаешься? Судя по сложному взгляду, новая книга?

– Что-то вроде того.

– О чем?

– О пропавших туристах.

Мама положила ложку.

– Почему вдруг? У тебя ведь в основном лямур-тужур, ты, конечно, не обижайся…

– Я и не обижаюсь.

Мама курила свои тоненькие сигаретки, пила беспрерывно чай. Потом вернулась к прежней теме:

– А где они пропали, эти туристы?

– На Северном Урале.

– Слушай, – оживилась мама, – а ты помнишь, что мы с твоим папой тоже бывалые турики? Он ведь меня и на охоту, и на рыбалку с собой брал…

– Помню. И меня тоже пытался.

Мама засмеялась.

Глубокая затяжка, дым в потолок. Шумахер сидит скорбно у своей мисочки, будто пришел на ее похороны.

– Году в 1962-м, кажется, мы с отцом и еще двумя нашими друзьями – ты должна помнить дядю Толю и дядю Петю – ходили в поход по северу области. Где Новая Ляля. Там места очень красивые! Дело было, естественно, летом, потому что зимний туризм я вообще не признаю. Так вот, костерчик развели, палаточку поставили… Поели, поговорили, посмеялись. И спать – устали, как галерные. Мужики быстро отрубились, а я всё никак уснуть не могла. Лежу, думаю обо всем. Ночь тихая, спокойная, и вдруг раздается: ту-ду, ту-ду, ту-ду – знаешь, как будто поезд едет. Я из палатки вылезла осторожно, прислушалась – вокруг ничего. Залезла обратно. Опять: ту-ду, ту-ду, ту-ду. Тут до меня дошло, что звук откуда-то снизу доносится. Из-под земли.

Я отца разбудила, говорю, давай, Миша, послушай – или я с ума сошла, или что?

Он прислушался – точно, говорит, поезд. Не иначе какие-то секретные подземные дела. Надо, говорит, поутру двигать отсюда поскорее. И не болтать.

Так мы и сделали. Даже Толе с Петькой не рассказали.

А потом уже отец ходил в те места один, и кто-то из местных мужиков ему рассказывал: мол, в этих лесах подземные аэродромы и другие чудеса. Бывало, идешь в лес за ягодой – и вдруг военный появляется. И так же исчезает. Люди говорят, что там секретные лифты, которые прямо в подземелья уходят.

– Новая Ляля – это ведь очень далеко от Перевала… – сказала я.

И тут мама взмолилась:

– Расскажи!

Пока я пересказывала ей саму историю, стало совсем темно. Что поделаешь, январь, темнеет («темнает», как говорят на севере) рано.

– И ты вот так сидишь каждый день, читаешь всё это и тут же пишешь?

– А завтра еще и на улицу выйду. Завтра – годины, пойду к ребятам на могилу.

– Может, почитаешь что-нибудь для меня, на ночь? Мне интересно.

Не самое подходящее чтение на сон грядущий, но она сама попросила.

Я уступила маме кровать, а себе постелила на раскладушке, рядом. Шуми долго не мог решить, где он будет сегодня спать, наконец всё же пришел ко мне, свернулся колесиком.

Читала вслух дневник участницы похода З.Колмогоровой.

Не знаю, когда она уснула, видимо, под утро, потому что, когда я собралась выходить, мама еще спала. На кухне пахло вчерашними сигаретами и мамиными духами. Когда я закрыла за собой дверь, тут же вспомнила про компьютер и вернулась, хотя это нехорошая примета, – а я в них, стыдно сказать, верю. Выключила компьютер, показала себе язык в зеркале – и дубль два: закрыть за собой дверь. Мама даже не пошевелилась.

От меня до улицы Гагарина – полчаса пешком. Потеплело, можно спокойно прогуляться, я ведь не была на улице почти неделю. Воздух заполняет легкие и уносит тяжелые мысли куда-то за Шарташский рынок. На улице Восточной открыли два новых магазина, а красивую аптеку убрали. Я с удивлением смотрела вокруг, будто видела свой район в первый раз. Под мостом на Малышева была автомобильная пробка – хорошо, что иду пешком.

– Аня, – негромко окликнули меня из ближней машины, и я увидела Вадика.

Через десять минут черепашьего движения мы все-таки преодолели коварное подмостье и свернули налево, на Генеральскую. Всё это время молчали. Вадик делал вид, что следит за широкой задницей «Волги», которая ехала впереди, а я никакого вида не делала, просто ничего не говорила.

– Хочешь, пойдем со мной, – через силу сказала я.

– Сегодня много дел, но я могу прийти вечером.

Ишь как загорелся, посвежел сразу.

– Приходи. Мама приехала.

Вадик обожает мою мать.

– Тем более. Часиков в восемь с красным сухим.

Не могу же я лишить маму праздника!

По Гагарина мы поднимались в гору. Слева тянулась длинная стена Михайловского кладбища. Прежде я ни разу не была ни на этом кладбище, ни в старинном храме, вокруг которого оно выросло. Кто-то довольно давно рассказывал, что на этом кладбище изнасиловали и убили певчую из церковного хора.

Света сказала правду – недалеко от входа стоял высокий скособоченный обелиск с девятью овальными фотографиями… Знакомые лица на медальонах-фотографиях смотрели на меня в упор. Я снова подумала – какой открытый, хороший взгляд у Рустика! Несмотря на то что здесь похоронены только семеро, памятник поставлен всем дятловцам. Фотографии выглядели новыми, ну, или обновленными.

– Фотографии заменили, – сказала Света, она тихонько подошла ко мне, отделившись от небольшой группы людей. – Теперь бы еще памятник выправить…

Народ шел к братской могиле, которая была огорожена заборчиком, и только теперь я заметила маленькие заснеженные могилки, похожие на детские кровати.

Света шепотом называла мне имена подошедших, и я с интересом смотрела на некоторых – прежде всего, конечно, на Юдина.

На кладбище всё продолжалось недолго: потоптались, помянули, послушали, как ветер пляшет в ветвях… Потом невысокий востроносый блондин, который вел себя очень активно, пригласил всех пройти в какой-то клуб, через дорогу. Пока мы шли, Света представила мне еще одного заметного в дятловской истории человека – Егора Неволина, радиста, бессменного на всем протяжении поисков. Свидетеля от и до. Блондин рассаживал всех в теплой комнате, мы со Светой бросили сумки у одного из столиков. Были намеки на чай.

Люди собрались самые разные. И много – даже несколько смущало их количество. Поисковики. Однокурсники. Родня. Журналисты. И совершенно левые, вроде меня, господа и дамы. Общение строилось так: каждый представлялся, а потом высказывал свою точку зрения, делился новыми фактами по делу и так далее. Чувствовалось, что схема эта давно отработана. Уже через час стало понятно, что люди, действительно имеющие право (или что) говорить, молчали. Активно выступали какие-то скучные персоны – долго рассказывали о том, как близко они знали туристов из группы Дятлова, и всячески подчеркивали это свое особое знание. Количество людей, которые должны были идти в роковой поход, но не пошли, к концу встречи зашкаливало за все приличные показатели. Всё это походило на заседание тайного общества. Кстати, угощали здесь печеной картошкой, и мне это показалось жуткой пошлятиной.

Мне было неловко, примерно такое же чувство я видела на лице Светы.

Впрочем, какое наше дело? Для всех этих людей, уже давно не юных, ограниченных собственными обстоятельствами жизни, причастность (пусть даже мнимая) к дятловской трагедии стала единственной отдушиной в серой, скучной реальности.

Народ – по очереди – цитировал документы, перевирая факты, но демонстрируя интерес к предмету речи, выхватывал друг у друга слово… Мало было людей, которые слушали с интересом, в основном всем нужно было самовыразиться, как всегда и бывает в жизни. Особенно преуспел на этом поприще какой-то старикан с унылой физиономией, он просто достал всех своей изощренной риторикой.

Зато я смогла увидеть Юдина.

В самом деле, кто он, как не человек из легенды?

Судьба сохранила ему жизнь, но навсегда взяла с него подписку о невыезде из болота памяти. Я на его месте точно повредилась бы умом. Сколько, должно быть, он передумал всего ночами, всеми этими ночами за последние сорок лет… Вот его на самом деле интересовали новые факты и сведения, а не возможность публичного выступления.

Но и он, конечно, выступал – первым, в соответствии со статусом человека из легенды. Юдин – румяный, седовласый, выглядит моложе своих лет. Чувствуется, что он уже давно привык к своей особой роли.

Говорил Юдин о том, что в Деле не хватает изъятых материалов, что в них, я не хотела каламбурить, всё дело. Он рассказывал о том, что пересмотра уже почти добились, и теперь прокурор хочет, чтобы кто-то дал показания. Смотрел при этом на Свету. Еще, по словам Юдина, через пять лет должны рассекретить какие-то партийные архивы – у них срок неприкосновенности пятьдесят лет, и там, возможно, найдется что-то по дятловскому делу.

После очередного словоизвержения я извинилась перед Светой и собралась уходить. Она сунула мне видеокассету:

– Обязательно посмотри.

Я cнова пересекла дорогу, увернувшись от трамвая, и зашла на кладбище. Постояла возле памятника, посмотрела каждому в глаза, погладила глянцевые овалы фотографий… И пошла домой, унося с собой память о маленьких заснеженных могилах и черных ветках над скособоченным памятником.

– А ты подари ей что-нибудь! – мама шепталась с Вадиком, и я всё это с удовольствием подслушивала. Они уже распили бутылочку «мерло», и теперь пробил час откровений. Мама наставляла Вадика, как вернуть мою любовь. Он без ума любит мою мать, да и для мамы было шоком, что мы расстались. Она тогда тоже прикатила и долго пыталась нас примирить – но безуспешно, Вадька пребывал в эйфории от Маши, своей новой девушки и моей старой подруги. Чтоб ее перевернуло и шлепнуло!

Я старалась вести себя незаметно – мне больше хотелось работать, чем выпивать. Сначала записала впечатления от встречи в клубе, а потом открыла очередной документ. Тема любви за стеной обсуждалась уже прямо-таки неприлично громко, поэтому я выразительно кашлянула.

– Иди лучше к нам, – позвала мама, но Вадик сказал: пусть работает. Всё еще злился из-за Аркадия.

Аркадий, кстати, так и не появился. За такое поведение обычно вычеркивают из повествования, но у меня и так мало героев. Оставлю Аркадия – он мне нравится.

Все, хватит о посторонних вещах! Как сложно полностью сосредоточиться…

И что бы вы думали? Уже через десять минут после этих гордых слов я сидела перед телевизором и смотрела Cветину кассету. Мама лежала на диване и смотрела ее вместе со мной. Сбор версий временно отменился – не хватало информации. Вот ведь: перелопатила целую гору документов, а когда пришло время подводить итоги, оказалось, что труд проделан мной не такой уж и значительный. Так что вперед, с песнями! Потерпи немного, дорогой читатель, я на время уйду в свои изыскания и не буду утомлять тебя подробным цитированием. Но уже на следующей странице – обещаю – расскажу обо всех версиях, с подробностями. И в алфавитном порядке!

(В этих главах я читала и прочитала все документы Эмиля Сергеевича и Светы. С Вадиком всё осталось без изменений, а мама вернулась в Питер и стала курсантом автошколы.)

Поначалу кассета – вопреки ожиданиям – произвела не очень сильное впечатление. Неумело снятое хоум видео представляло очередное заседание «дятловского» клуба, происходившее пару лет назад. Дело, впрочем, не в качестве съемок – просто я опять услышала то же самое от тех же самых.

И всё же Света дала мне эту кассету с какой-то целью! Цель вскоре прояснилась и приняла черты лица первого следователя по дятловскому делу Владимира Коротаева. Коротаев в то время работал в ивдельской прокуратуре и занимался делом о гибели туристов всего несколько дней. После чего дело передали прокурору-криминалисту Льву Иванову (в его ведении оно находилось 20 дней). На заседании клуба Коротаев смотрелся очень выгодно. Во-первых, благодаря своей колоритной внешности и зычному голосу (даже скверно прописанный звук не повредил ему ни в коей мере), а во-вторых, он сообщил действительно интересные факты. Впрочем, эти же факты Коротаев озвучил в беседе с корреспондентом одной из местных газет, да и для меня они в целом не были откровением. По мнению Коротаева, в ночь с 1 на 2 февраля 1959 года на безымянном перевале произошло убийство. Именно убийство. Коротаев рассказал о своих воспоминаниях, связанных со вскрытием, – он присутствовал на нем в качестве санитара. «Черепа расплющены» – такими были его слова.

И всё же меня поразила не столько речь Коротаева, сколько довольно тихое, не такое энергичное выступление человека средних лет, фамилии которого я не разобрала (хоть и перематывала пленку назад-вперед несколько раз). Человек рассказал следующее. В 1961 году в одном из номеров суперпопулярного тогда журнала «Техника – молодежи» был опубликован вопрос читателя, звучавший примерно так: «Существуют в России некие места, откуда хорошо видны некие огненные шары… так вот, не могла бы дорогая редакция просветить насчет этого?» К выходу следующего номера в «ТМ» сменился весь состав дорогой редакции, а любопытному читателю дали строгий полуответ-полуотлуп из серии «Как это можно просвещенному советскому человеку веровать в такие глупости?» На том и замяли.

И еще один факт, почерпнутый из видеозаписи: поисковик, фамилии которого я также не сумела разобрать, сообщил, что во время розысков пропавшей группы с одного из вертолетов спасатели якобы заметили людей, которые махали руками и подавали им знаки. Обрадовались, сели, а это оказались… беглые зэки, которые устали бегать, замерзли и решили вернуться на зону. Проверить сей факт невозможно.

Теперь выполняю свое обещание: вот они, версии, собранные из кип исписанной бумаги, фотографий, схем, а также своих и чужих размышлений.

Если время будет и дальше нестись с такой скоростью, меня это не устраивает! До тридцати лет еще куда ни шло, но после… Прав умный БГ – «Не успели всё разлить, а полжизни за кормою…»

Только вчера был лютый холод, зимища из самых свирепых. А сегодня – я в негодовании смотрела на улицу, распрямляя согбенные плечи, – сегодня март. Мужчины идут по улице с идиотскими букетиками в руках, женщины алчно разглядывают витрины.

Может, придет? Новый год, например, он ведь не пропустил.

На лестничной клетке кто-то громко разговаривал. Мы с Шумахером подкрались к двери на цыпочках, и я, как значительно более высокая, при-льнула к глазку.

Иринина квартира была раскрыта нараспашку! Из нее высовывалась половина Аркадия с сигареткой в зубах. Половина беседовала с высоким тощим человеком – безо всякого букета, но я всё равно была счастлива и отворила дверь.

Букет оказался спрятан под курткой. Смятые тюльпаны – красно-черно-желтые внутри, и листья у них пахнут, как стручки молодого гороха.

– С праздничком, – басом сказал Аркадий и захлопнул дверь, за которой миролюбиво повизгивала какая-то женщина.

– Ты уж прости меня, дурака ревнивого, – попросил Вадик. – Аркашка мне всё объяснил.

Я вот только не понимаю, зачем он тебе вдруг понадобился… Так расстроилась, что он тогда уехал!

– У него документы важные. Остались от Эмиля Сергеевича, – пояснила я, безуспешно пытаясь поднять тяжелые головки тюльпанов.

– Не думаю, что там сохранились документы. Марина, жена Аркашина, генеральную делает.

Я выскочила из квартиры.

Дверь открыла Марина – худенькая блондинка в джинсах. Руки у нее были мокрые и грязные. Из бывшей комнаты Эмиля Сергеевича голосом несмешного, но самовлюбленного сатирика громко кричал телевизор. – Я ваша соседка, Аня, – зачем-то стала показывать на дверь своей квартиры. – Мне обязательно нужно попасть в комнату Эмиля Сергеевича, там могли остаться важные документы.

Марина повела меня в комнату. Аркадий грыз семечки, умело сплевывая шелуху на желтые листы. Я подскочила к Аркадию и выдернула листы прямо из-под его носа. Шелуха просыпалась на только что вычищенный ковер.

– Извините, – бормотала я, – это правда очень важно…

– А у него тут много таких было, – сказал Аркадий, почесав пузо. – Я уж часть-то выкинул. Вот все, что остались. – Он протянул мне еще одну стопочку, вынув ее из секретера.

Это были копии радиограмм, отправленных начальству с места поисков. Сначала я невежливо начала читать их прямо здесь, но довольно четкий кашель Марины быстро привел меня в чувство.

Вадик был уже снова в куртке:

– Я приду вечером.

– Обязательно, – сказала я, и мы с ним одновременно улыбнулись.

– Уже встала? – спросил он.

– А ты еще не ложился?

Аркадий скромно кивнул и затянулся. И как это люди курят по утрам? Впрочем, для Аркадия было еще не утро, а продолжение вечера.

– Завтра на работу выхожу! – крикнул Аркадий мне вслед. – Если надо пособить, свозить куда – я легко!

– Спасибо, не премину.

Напраздновавшиеся вчера граждане еще спали, лишь несколько личностей ожидали трамвая на остановке «Улица Луначарского». Трамвай тоже пришел полупустой, и у вагоновожатой был хриплый голос.

– Следующая – «Проспект Ленина».

Здесь, в центре, было больше народа. Перейдя на другую сторону проспекта, я пошла прямо, за памятник Попову. На здании справа висела тусклая табличка – то, что нужно. Областной архив партии. К счастью, открыт – хоть кто-то сегодня работает.

Поначалу меня не захотели сюда даже впускать, не то что предоставить ценнейшие архивы. Я растерянно копалась в сумке и очень удачно выкопала там старинное газетное удостоверение с золотыми буквами «Администрация Свердловской области». На лице архивного охранника расцвела плакатная улыбка, и уже через пять минут мне несли специальный бланк – для оформления заказов.

– Получить можно будет только после обеда, – строго сказала главная по залу девушка. – Впрочем, если эти документы недалеко лежат…

Документы лежали действительно недалеко. А теперь и вовсе – передо мной. Четыре пухлые переплетенные книги, документы разных ведомств, объединенные общим, 1959-м, годом рождения.

Вот, например, отрывок из перечня вопросов, рассматривавшихся на заседании Свердловского обкома партии в том самом году:

Она могла. Приехала даже раньше меня, от трамвая зависимой. Вадик догадался налить ей чаю.

– Вот как всё было. – Я уселась на диван и разложила свеженькие ксерокопии. – Не могу быть абсолютно уверенной, но мне кажется…

Палатку ставили сами дятловцы. Никаких ошибок Дятлов не совершал, он просто пытался выиграть время и выполнить маршрут малой кровью, оставив лишние на время восхождения вещи в лабазе. Группа поужинала и легла спать. Возможно, ложилась спать. Возможно, несколько человек уже спали, в то время как один из них – по моему мнению, Тибо-Бриньоль – вышел из палатки по малой нужде. Его внимание привлекло светящееся пятно над перевалом. Возможно, оно уже не было просто пятном, и не так уж важно, что это было такое – метеорологическая натриевая ракета, новое вакуумное оружие или иной вид военной техники, проходивший испытание в безлюдной местности Северного Урала. Возможно, несколько человек (Зина, Дятлов, Рустем) выскочили следом, на зов Тибо, и Дятлов, моментально оценив обстановку, приказал остальным немедленно покинуть палатку. Немедленно разрезать полотно. Почему? Ответ прост. Дятловцы приняли светящийся шар и последующий затем взрыв за атомный. Возможно, Тибо, вышедшему первым, уже досталось от этого взрыва. Правила техники безопасности (хотя это не совсем уместная в данном случае лексика) на случай атомного взрыва в 1959 году были хорошо известны всем (тем более образованным студентам и инженерам). Покинуть опасную зону, сбежав вниз от предполагаемого эпицентра.

Вот почему они побежали от палатки в низину, прихватив с собой смертельно раненого Тибо.

Теперь рассмотрим разделение сил. У костра были самые крепкие парни – Кривонищенко и Дорошенко. Только им (возможно, ослепленным) было под силу развести костер. Вне всякого сомнения, костер у кедра был сигнальным. Это была отметка, чтобы найти покинутую палатку в темноте и указать путь к лабазу, где хранятся теплые вещи и продукты.

Внизу, у будущего ручья, оказались раненый Тибо, Люда (не самая сильная из туристов), Золотарев (не самый молодой и не самый проверенный) и Колеватов, который должен был помогать им. Силы были распределены идеально.

Возможно, Рустик, поначалу не оценивший тяжести собственного ранения, вместе с Игорем и Зиной (самые опытные и сильные; кстати, именно Зина была найдена ближе всех к палатке, ее выносливость и силу отмечают все, знавшие дятловцев) попытался достичь палатки, где крылось спасение.

На перевале тем временем уже распространился некий окислитель, что это было – азотная кислота или нечто другое, пока не так важно. Важно, что это вещество парализовало дыхание тех, кто был у кедра, и тех, кто полз к палатке. Возможно, первыми умерли Кривонищенко и Дорошенко, и с них срезали одежду, которую нашли потом на Дубининой и Золотареве. Кто это сделал – Колеватов, Дятлов, Зина? Кто-то из них.

Защитить, спасти, согреть раненых и слабых – закон не просто туристический, но и общечеловеческий. Но сил уже не оставалось.

У меня нет сомнений, что на перевале в ночь с 1 на 2 февраля побывал кто-то еще. Кто именно? Возможно, быстро прибывшая аэрогруппа. Иначе откуда бы взялись те самые ножны, которые никто не опознал? И вот эта портянка, которую подробно описал полковник Ортюков? Полковник, подчеркиваю, сказал: шинельное сукно рядового состава. В списке найденных вещей она не фигурирует.

И потом нигде не обозначается. Возможно, ребятам просто дали замерзнуть. Но мне кажется, что последних четверых добили. Вот откуда эти одинаковые переломы и кровоизлияния.

И самое главное. В свидетельствах поисковиков, которые я читала, четко сказано: помимо цепочки следов, оставленных людьми без обуви, на снегу виднелся и след каблука… Когда я встретила этот факт в «Словаре 1959», то подумала, что это ошибка, – но нет, многие подтвердили его.

Район горы Холат-Сяхыл и Отортен после случившегося был закрыт для туристов на несколько лет, вот почему мемориальную доску на одном из останцев установили только в 1962 году.

Остается только один вопрос – куда делся язык? Хотя если предположить, что он отвалился при транспортировке (тела ведь были замерзшие), то всё становится по местам.

Хладнокровное убийство. Борьба за жизнь до последнего – такая не снилась даже Джеку Лондону.

Прав тот, кто сказал: если выжить не удалось дятловцам, то это не удалось бы никому. Они вели себя как сверхлюди, но даже этого оказалось недостаточно.

– Вот как всё было. Возможно. Вадик сказал:

– Зря ты придаешь такое значение этой портянке. Она ничего не объясняет и не доказывает. Мой батон, если помнишь, – бывший ракетчик. Знаешь, какие это были войска? Элита! Какие там портянки по зиме, да в вертолете! Если бы они и прилетели, то в унтах. И еще – как они могли «прихватить с собой» Тибо? Передвигаться с такими повреждениями он не мог, а следов от волока не осталось. Ты ходишь где-то близко. Но еще не пришла куда надо.

Я обиделась. Тоже мне, эксперт. Впрочем, папа у него действительно ракетчик – как я могла забыть?

Теперь настала Светина очередь высказаться.

– Раньше я была уверена, что их добили. А теперь, когда тебя послушала, поняла, что не так всё было. Гораздо проще. Вот послушайте, что мне пришло в голову.

Они погибли действительно в ночь с 1 на 2 февраля 1959 года, я думаю, иначе дневники были бы вообще полностью уничтожены. Помнишь, говорили, что на самом деле смерть случилась совсем в другое время, даже в другой день! И чтобы запутать следствие, гэбисты якобы вырвали из дневников странички с последними записями. Никто не стал бы вырывать эти странички, глупо. Аня, вспомни дневник Дубининой – их раздали родственникам! Но трагедия случилась не утром (обычно «светящиеся шары» видели в 6 часов утра). Думаю, что шары были и по ночам, просто люди обычно спят в такое время.

Скорее всего, ребята еще не поужинали, они просто не успели это сделать. Думаю также, что они обязательно разожгли бы печь, хотя это вопрос спорный, но минус 20 с ветром – достаточно неприятно. Не надо забывать, что в 1959 году не было пуховых спальников, были только общежитские одеяла и штормовки. Может быть, они готовились разжечь дрова в печке. Кто-то мог вырубиться и уснуть. Кстати, помнишь, у Рустика на груди, между свитерами, лежали войлочные стельки? Так обычно делают перед сном, во время холодных ночевок.

Дальше – виден шар (сквозь брезент палатки) или не виден, но трое (Тибо, Люда, Золотарев), очень хорошо, тепло одетые, – на улице, в вертикальном положении. Кстати, это могли быть дежурные, которые набирали снег в емкости, чтобы растопить воду. Дятлов не мог не понимать, что ужин необходим. Заметь: они ведь несли с собой полено, помнишь? Значит, планировали разжечь печку, иначе – лишний вес.

Авария происходит в воздухе, но, думаю, далеко от них, где-то на перевальчике, над скатом палатки. Трое на улице испытали на себе взрывную волну. Их очень хорошо откинуло. В том месте, где стояла палатка, и ниже по склону – масса выступающих скальных гряд. Невысокие, но вполне ощутимые, если удариться.

Думаю, что трое раненых не успели даже крикнуть. Остальные же резанули палатку в панике: выход-то один, а длина палатки – 5 метров! Не все могут быстро выскочить через один полуприкрытый (чтобы холод не проникал в палатку) выход. То, что палатка разрезана к спуску, говорит о том, что взрыв произошел над ними, выше по склону. Моментально выжигается кислород, и некое вещество (гептил, или кислота, или окислитель) сжигает воздух. Не дает дышать, обжигает слизистые и глаза, наконец меняет цвет кожи.

Оставшиеся шестеро выскакивают из разрезанной палатки, но сначала подбегают к троим, лежащим на снегу. Ночь, темно, раненых могло отбросить на несколько метров. Они и рады бы остаться в палатке, но – нехватка кислорода (или что-то огненное сползает по склону в их сторону – сгорают остатки топлива). Они находят раненых (следы вели 2 цепочками 3 и 5 человек), берут их под руки и идут вниз, в ручей, так как в темноте это единственный путь без преград. В общем, ноги сами привели их в лощину…

– Извини, что перебиваю, но как трое раненых могли передвигаться, если у них раны, несовместимые с жизнью?.. – Они могли жить какое-то время, и каждого могли полувести-полунести под руки двое человек.

Дальше… Куда положить раненых? На снег? Им надо вылезти из лощины, чтобы оценить обстановку (они же в овраге, им не видно палатку). Кто-то, возможно, пытается разжечь костер на берегу оврага (тот самый «второй» костер). Может быть, он горит тоже, и около него лежат раненые. Ответственный за них – Колеватов. Остальные по берегу поднимаются на открытое место, выходят к кедру и разжигают большой костер. (Колеватов в это время срезает лапник и по снегу тащит 16–17 верхушек к раненым, укладывает их на него.) Возможно, перед этим еще всей толпой раненым выкопали пещерку в склоне ручья, и они какое-то время держатся, не замерзают. Зачем нужен костер у кедра? Ты правильно сказала: он был сигнальным. Раз его развели, значит, была ночь, и разожгли его не для того, чтобы согреться, – там же ветродуй (костер нужно разжигать глубоко в снегу, в лесу). Значит: на дворе темно, и костер – всего лишь сигнал для тех, кто пошел к палатке, ибо кедр виден со всех сторон. Отсюда следует, что возвращаться они предполагают в темноте, то есть это еще один довод в пользу того, что было не утро, а ночь или даже вечер. Вернуться необходимо только ради раненых – иначе не было бы смысла устраивать сигналы. Добрались бы до палатки, «крякнули» спирта, разожгли печку… Понимаешь? Никто этих несчастных раненых не добивал! Все усилия были только ради них, иначе можно было бы просто сделать зимний костер в снегу и переночевать. Кривонищенко и Дорошенко – ответственные за сигнальный костер – очень активно поработали физически и выдохлись. Кроме того, они могли пострадать оттого, что находились на открытом месте, – на них как-то подействовали пары вредных веществ. Они совали руки и ноги в костер (ожоги IV степени, до обугливания), то есть не могли согреться у костра. Неудивительно – место ветродуйное, открытое. Всё вместе привело к тому, что они замерзли. Притом очень-очень быстро – ведь Колеватов добрался до них (он не замерз, потому что двигался – ходил и таскал лапник). Снял одежду, точнее, срезал с трупов. Принес одежду еще живым в пещеру (вот почему на Люде и Золотареве найдены вещи двух Юр).

В это время Зина, Дятлов и Рустик идут-ползут вверх к палатке, но там много ядовитых паров, легкие уже испытали на себе их действие – и они медленно умирают от отека легких. Помнишь, в описании трупов – под ними в месте обнаружения снег испачкан кровью. У них текла кровь носом или горлом.

Последним умер Колеватов. Шансов выжить у него было больше всех: освобождалась теплая одежда умирающих. Для него это стало психологическим потрясением – находиться рядом с тремя мертвыми товарищами (они не двигались, не шевелились, шансов замерзнуть у них было предостаточно).

Почему у Люси не было языка… Я думаю, что вышибло взрывной волной подъязычный хрящ, а потом уже дело завершила вода в ручье.

Версия, что ребят добили, а потом инсценировали «замерзание»… Кто бы их ночью нашел? Да никто. А если бы и нашли, то погрузили бы в вертолет и выкинули очень далеко от этого места в глубокий снег.

Кстати, ты помнишь, что единственная не найденная записная книжка принадлежала именно Колеватову? Если даже он и написал в ней причину трагедии, никто бы не забрал ее – она лежала в воде, и всё размыло. Чернила ведь…

– Вот это еще куда ни шло, хотя вопросы всё равно остаются, – сказал Вадик, с одобрением глядя на Свету.

– Меня тоже почти всё убедило. – Я еще была уязвлена портянкой. Как глупо получилось – собрала их тут с торжественным видом, как в детективе. Внимание, господа, сейчас я назову преступника!

Света, видимо, почувствовала мое настроение и быстро сказала:

– До меня дошло всё это только сейчас. После твоих слов. Так что не переживай. И про портянку правда интересно. У меня этих радиограмм не было…

– Надо всё записать, пока не забыла, – промямлила я. – Позвоню тебе завтра, ладно?

Света кивнула и пошла в прихожую. Я слышала, как она просит у Вадика разрешения позвонить, пока открывала файл. Мой уже довольно приличный по объему текст оканчивался на 160-й странице. Я внимательно посмотрела на последние строки – и не сдержалась, вскрикнула. Вадик, Шумахер и Света с трубкой в руке прибежали в комнату, и я показала им слова на мониторе. Я их точно не писала.

Май, грозы, машины, присыпанные яблоневым цветом. Я закончила роман и отдала его читать – Свете и мужу. Вадику не понравилось, а Света сказала, что всё правильно. Издание книги пока откладывалось, я вернулась к своей старой повести и вдруг почувствовала, что мне скучно ее писать.

– А ты попробуй детектив сочинить, – посоветовал муж во время очередного распития пива с Аркадием.

– Точно, – обрадовался Аркадий, – люблю детективы.

К осени книжкой заинтересовались в издательстве. А в январе, уже после Нового года, мне пришло письмо от мамы. В конверт была вложена газетная вырезка. «Комсомольская правда». О якутской Долине смерти.