– И ты уже все решил для себя?

– Да. Absolutely… абсолютно.

– И когда ты собираешься уехать в Штаты?

– Еще пару лет, honey. Получу пост head of purchasing, осуществлю some investments, и все. Быст ро делать карьеру и состояние можно только в России, you know… а делать investments и жить я хочу в America…

– Наверное, ты прав. – Она отпивает из бокала вино. – Скорее всего, прав. Мать русская, отец американец. Ты думаешь по-английски, а говоришь по-русски. И еще у тебя такой приятный акцент… – Она дотрагивается до моего запястья кончиками пальцев. – Тебе тяжело здесь?

– You know… – Я согласно киваю, поднимаю бокал на уровень глаз и смотрю сквозь него на пламя свечи. – Смотря как себя позиционировать. Иногда я чувствую, что застрял где-то in between, понимаешь?

Между Америкой и Россией. Как-то сложно все, понимаешь?

На Лене черный костюм в тонкую фиолетовую полоску от… не знаю от кого. Выглядит как Patrick Hellmann, но, по моим прикидкам, Лена не зарабатывает на Patrick Hellmann. Под пиджаком белая рубашка, расстегнутая до середины груди так, чтобы было видно красный бюстгальтер. Она часто надевает на наши свидания красное белье. Это знак страсти или свидетельство того, что в детстве она смотрела слишком много дешевой эротики типа «Дикой орхидеи»? Скорее всего второе. Практически все девушки в России смотрели «Дикую орхидею», иначе как объяснить выбор столь пошлого названия для крупнейшей сети магазинов, торгующих нижним бельем и купальниками? Представляете? Большая часть женского населения страны в возрасте от 25 до 40 лет думает, что настоящая страсть – это плохо снятая сцена с Кари Отис, которая фальшиво играет распаленную девственницу с воткнутым в волосы цветком. Впрочем, грудь у Лены натурального третьего размера. И это компенсирует ее детские кинопредпочтения.

На ее левой руке широкий, сплетенный из серебряной сетки браслет от Tiffany, который я подарил ей на Восьмое марта. Периодически она приподнимает руку, заставляя браслет съезжать вниз. Лена сидит нога на ногу, и я уверен, что в этот момент она качает правой ногой с наполовину снятой туфлей Ferragamo. Ближе к концу ужина она ее сбросит и примется засовывать свою ступню мне под брюки. Не потому, что ей это действительно нравится, а потому, что героиня «Дикой орхидеи» делала так же. Или «Основного инстинкта»… Впрочем, какая разница?

Выглядит она на двадцать восемь, всем говорит, что ей двадцать семь, а на самом деле ей уже полгода как тридцать. Два раза в неделю Лена посещает фитнес «Петровка-спорт» (там нет бассейна, зато у нее корпоративный абонемент), три месяца врет всем, что собирается заняться йогой с личным тренером, раз в месяц (иногда реже) красит волосы и стрижется в Jacques Dessange (о существовании Tony&Guy она пока не знает), предпочитает фотоэпиляцию bikini-line лазерной, время от времени запаздывает с восковой эпиляцией ног и носит гелевые ногти (предпочитая яркие цвета), тогда как мне больше нравится французский маникюр. Лена не посещает ночные клубы (цвет лица), не курит (цвет лица) и частенько противодействует попаданию спермы на лицо (казалось бы!). Пьет исключительно вино (в ее холодильнике я как-то видел и пиво), раз в два месяца сидит на диете по кому-то там. Предпочитает рестораны японской или итальянской кухни, скорее из-за социального статуса, нежели из-за вкуса.

Полгода назад она сделала первый взнос на новую квартиру (судя по плану, уродливый монолит в районе Бауманской, 120 квадратов и «нулевой цикл»). Ее нынешняя квартира в Перове обставлена в соответствии с правилами фэн-шуй в псевдокитайском стиле (IKEA, разбавленная дорогими светильниками и аксессуарами, привезенными из загранкомандировок). Она утверждает, что помешана на минималистском дизайне, что, скорее всего, красивая выдумка (пару раз я видел в ее спальном шкафу плюшевых зайцев и мохнатую розовую подушку). Лена не замужем и не обременена детьми, потому что последние пять лет сосредоточена на карьере аудитора то ли в PriceWaterHouse, то ли в Deloyt, или где-то еще – никак не могу запомнить. Она стремится выглядеть как настоящая европейская бизнесвумен, опла чивая свою часть ресторанного счета золотой AmEx. В тридцать лет она занимает пост заместителя начальника департамента и, должно быть, получает около четырех тысяч долларов в месяц. Ее речь изобилует англицизмами. Например – «это слишком overestimated проблема», говорит она подруге, оплакивающей убежавшего любовника. Ездит Лена на шестой Mazda, взятой в кредит. Ну, это вы и без меня поняли.

– Как-то сложно все, – повторяю я и ставлю бокал на стол, не отпив.

Лена отворачивается. Я замечаю, что ее глаза становятся влажными. Или это эффект освещения? Какое-то время мы сидим молча. Интересно, о чем она думает? О том, как сложно жить в России человеку, чей внутренний мир разрывается между традиционным американским прагматизмом и пресловутой русской духовностью? Или о том, во что трансформируются наши отношения? Например, сможет ли русская женщина с прекрасным именем Елена сделать из экспата русского? Вернуть его к корням, и все такое… Судя по тому, что временами по ее лицу пробегает тень и она морщит лоб, пытаясь прогнать какую-то мысль, внутри Лены идет борьба. Или напряженный мыслительный процесс. Или все вместе. Она все еще гладит мое запястье.

– Знаешь, – Лена снова поворачивается ко мне, – я поеду с тобой… я не могу без тебя. – В ее зеленых глазах уже нет слез. На типично русском широкоскулом лице читается решимость. Она поправляет браслет, затем слегка закидывает голову назад и подхватывает руками длинные светлые волосы (зачем она так их осветляет, непонятно. Кажется, в оригинале она русая). Она улыбается одними уголками пухлых губ. – Мы поедем в Америку вместе. Понимаешь? Ты и я… К тому времени у нас уже будут блестящие карьеры. Ты возглавишь какой-нибудь департамент в WalMart, я продолжу работать в финансах в BONY, Citibank или JP Morgan Chаse… И наши дети будут американцами. В крайнем случае, нам поможет твой отец. В крайнем случае…

И все это она говорит таким тоном, будто вопрос уже решен. Хотя за все шесть месяцев я ни разу не предлагал ей ехать со мной в Америку. Ни единого раза! И эта ее решимость, особенно последние слова, произнесенные с некоторым нажимом, заставляют меня поверить в то, что у Лены все серьезно. И что самое главное, по расписанию. Чтобы не выдать охватившего меня волнения, я снова соглашаюсь, киваю и говорю:

– Блестящие карьеры у нас будут гораздо раньше, honey. Так что помощь моего отца не потребуется. К тому же я не люблю никого просить. I hate it, you know! – Я обворожительно улыбаюсь и поправляю левую запонку от Paul Smith. Лена счастливо улыбается в ответ. Мы чокаемся, отпиваем вина, тянемся друг к другу губами. Целуемся. Глаза Лены искрятся. Мы снова целуемся. Со стороны кажется, будто у нас помолвка, хотя это и не так. Наконец приносят горячее, и мы замолкаем, увлеченные едой… или размышлениями о будущем.

Лена ест фаланги краба в кисло-сладком соусе, я – спагетти с мясом краба и томатным соусом (странное сочетание, но довольно вкусно). До этого у нее был тартар из тунца, а у меня сашими из лосося с кресс-салатом. И все это в сопровождении Vermentino из Bolgheri от Antinori. Потом будет кофе, а от десерта мы, скорее всего, откажемся.

Я рассказываю все это не с тем, чтобы продемонстрировать, как хорошо мы разбираемся в гастрономии, а просто чтобы вы поняли, что мы – молодые профессионалы, yuppie, если хотите, которые могут себе позволить оставить триста долларов за ужин на двоих в ресторане «Золотой» на Кутузовском проспекте города-героя Москвы.

– Забыла тебе сказать, – Лена пытается достать вилкой из панциря мясо краба. – Ко мне обратился приятель, директор по маркетингу компании, выпускающей косметику. Они запустили новую линию…

– Ты предлагаешь мне test it? – смеюсь я, ковыряясь в спагетти.

– Дурачок. Ему нужно инициировать публикацию в «Одиозном журнале», – наконец она справляется с фалангой.

– Инициировать? Как это называется… – Я щелкаю пальцами. – За-каз-няк, да? Ты спрашиваешь, могу ли я помочь тиснуть оплаченный материал?

– Не злись! – Лена сдвигает брови. – Ты можешь помочь? Это мой знакомый, и у него есть бюджет.

– Ex-boyfriend? – смеюсь я.

– Не хочешь – так и скажи! – Лена отворачивается.

– Окей, окей! – Я примирительно дотрагиваюсь до ее запястья. – Нет проблем. Дай ему мой телефон, я что-нибудь придумаю.

Чтобы исчерпать этот мелкий конфликт, я выхожу в туалет, хотя вообще-то мне туда не нужно. Закрывшись в кабине, сажусь на унитаз, достаю сигарету и закуриваю. Не то чтобы Лена не любит, когда я при ней курю, просто мне захотелось провести пару минут в одиночестве. Докурив, я встаю, подхожу к умывальнику, включаю воду и смотрю на себя в зеркало. Черные волосы, крупные черты лица, красиво очерченные губы, слегка заметные синяки под глазами. Я выгляжу так, как и должен выглядеть преуспевающий менеджер среднего звена. На мне серый, в бледно-розовую полоску костюм от «Canali», однотонная розовая рубашка от «Pal Zileri», запонки, коричневые ботинки «инспектор», также от «Zileri» (ботинок в зеркало не видно). Я не ношу часов, предпочитая следить за временем с помощью Nokia 8800 за тысячу долларов. Последние четыре года я устраиваю в гостиницах скандалы, если не нахожу в ванной любимой пасты «Lacalut». Мне двадцать семь лет. Я ни разу в жизни не ел вермишели «Роллтон»…

– Вау! Нереально! И кто это устраивает? Тарико? Класс! – Рита поворачивается ко мне, не отрывая LG Prada от уха, и поднимает левой рукой бокал с «мохито», будто бы чокаясь со мной на расстоянии, хотя мы сидим рядом. Последние полчаса ей звонят каждую минуту. В те редкие моменты, когда не звонят, звонит она. Диалоги стандартные: она рассказывает подругам, где находится, подруги рассказывают, где находятся они. Между приветствиями – описание присутствующих, смешки, междометия, восклицания «Вау!», «Класс!», «Супер!» и «Бред какой-то». Разговор сопровождается отчаянной, киношной жестикуляцией. Обычно так выглядят люди, копирующие манеру поведения отечественных кинозвезд. Рита же выглядит как копирующая манеру поведения людей, копирующих отечественных кинозвезд.

Периодически мы возвращаемся к предмету нашего разговора, каждый раз вспоминая, на чем остановились. В какой-то момент я теряю нить и желание договорить до конца и начинаю думать, куда же подевался Пашка.

– И ты уверен, что уложишься в полгода?

– Что? Ты мне?

– Тебе. Ты действительно уверен, что откроешь этот бар за полгода? – Я не заметил, как Рита закончила очередной разговор, положила мне руку на колено, а другой обняла за шею. На левой руке у Риты «Zenith Lady Star» на голубом ремешке. Надо же, а я вначале и не заметил. Интересно, настоящие?

– Сто процентов. Там ремонт минимальный. – Я закуриваю. – Помещение небольшое, с инвесторами полное понимание, контракты со спонсорами: алкоголь, сигареты. Из геморроя только – найти нормальных строителей и быстро получить лицензию на алкоголь.

– Ты уже думал, как его назовешь?

– Скорее всего, «Нефть». Врубаешься? «Не-е-е-е-фть», – нараспев повторяю я название будущего бара. – Это тебе не какой-нибудь очередной цифровой бар типа «13/7», «Семь» или «Один». Тут все будет концептуально. Начиная с названия.

– Концептуально? – Она делает глоток «мохито». – Кто в наше время в этом разбирается? Все хотят фана, легких наркотиков и хорошей музыки. Ну, в смысле, которая не напрягает. – Она засовывает ладонь мне под футболку. – Тебе, с твоей вечной тягой к эстетике, должно быть тяжело…

– Знаешь, – я одним глотком допиваю виски. – С одной стороны, не стоит считать обывателей быдлом.

В конце концов, мы работаем для них. Они несут свои деньги в ночной город, и все такое. С другой – девяносто процентов людей, с которыми встречаюсь, мне отвратительны. И я бы платил им свое бабло, лишь бы никогда и нигде с ними не встречаться. Как-то сложно все…

– На самом деле все просто. – Она целует меня в щеку. – ВСЕ ОЧЕНЬ ПРОСТО. Если не усложнять. Не грузись. Пойдем…

– Как Шитиков? – спрашиваю я по дороге к танцполу. – Не надумал насчет корпоратива? Нам нужна площадка.

Сзади раздается хлопок. Я инстинктивно оборачиваюсь и вижу бармена, замершего с бутылкой «Bacardi» в руках. На стойке перед ним разбросаны мята и куски льда для «мохито» вперемешку с осколками стакана. Бармен стоит и тупо пялится то на стойку, то на бутылку. Мы с Ритой рассматриваем бармена, будто чего-то ожидая. Например, что бокал магическим образом соберется обратно.

– Как Шитиков? – повторяю я вопрос.

– Шитиков? Ах да! Он обещал перезвонить завтра и все решить. – Рита берет меня за руку и увлекает за собой.

Мы выходим из VIP-зоны, спускаемся по лестнице и попадаем на танцпол. Масса танцующих равномерно распределена вокруг двух тумб с go-go girls. Девушки одеты в красные купальники, их тела накачаны, движения гиперэротичны, лица отсутствующие.

– SUPERNATURE! SUPERNATURE! – звучит из динамиков. Диджей кидает в зал пустую пластиковую бутылку, и танцпол взрывается, воздев руки в едином порыве.

– НЕ ГРУЗИСЬ! – кричит мне Рита и начинает танцевать.

Она очень сексуально двигается и моментально становится объектом внимания двух танцующих рядом мальчиков, одетых одинаково: голубые джинсы и обтягивающие белые футболки.

– В смысле? – спрашиваю я, делая шаг вперед и придвигаясь к Рите вплотную. Но она меня уже не слышит – облизывает губы, закрывает глаза и вздымает руки вверх. Кажется, она полностью отключилась, сосредоточившись на музыке. Со стороны это выглядит безумно притягательно.

На Рите голубая футболка с глубоким вырезом, надетая на голое тело, узкая джинсовая юбка и босоножки. Она выглядит на двадцать пять (когда молчит), рассказывает всем, что ей почти двадцать шесть, хотя месяц назад ей исполнилось двадцать три. Четыре раза в неделю Рита посещает фитнес Dr.Looder (беговая дорожка, тренажеры, бассейн), четыре раза в неделю – клубы (пятница, суббота, воскресенье, утро понедельника), не пропускает ни одной распродажи в магазинах «ЦУМ», «Остатки сладки», «Подиум», – хотя основное место ее покупок все-таки «Дисконт-центр» на Саввинской (не признается в этом даже близким подругам). Многим врет, что учится заочно в РГГУ на менеджменте (хотя там учится ее подруга), раз в месяц где-то стрижется под мальчика, волосы не красит (натуральный цвет воронова крыла), рассказывает, что делает французский маникюр и эпиляцию голеней в «Персоне LAB» (на самом деле на дому у знакомой маникюрши, которая действительно работает в «Персоне»), время от времени начисто выбривает лобок.

Рита употребляет легкие наркотики (здоровье позволяет), не соблюдает диету (возраст позволяет) и является ярой противницей курения (вредно для здоровья). Пьет исключительно… да почти все, кроме водки. Предпочитает городские кафе типа «Этаж» или «Курвуазье» один раз в день, на завтрак (около часу дня).

Год назад у Риты появился зеленый «Mini-Cooper» (подарили родители, занятые, по слухам, добычей газа). Она снимает восьмидесятиметровую студию в районе Кутузовского («не хочу зависеть от родителей»), хотя в действительности это «в районе» находится у метро «Молодежная». Квартира увешана работами псевдовеликих «молодых русских фотографов». На фотографиях в основном она. Интерьер минимальный – большая плазма, музыкальный центр, ванная с кучей средств по уходу за кожей, кухня, забитая коробками мюслей и соковыжималками (многие не работают), большая красная кровать и пара шкафов («нет желания серьезно тут обустраиваться»). Да, и еще свечи. По всей квартире. Очень много больших, маленьких и средней величины свечей. С разными ароматами. «Как в дорогом СПА-отеле», – говорит Рита тем, кто впервые у нее в гостях. Не знаю, как насчет СПА, но у меня лично, как закрою глаза, возникает навязчивое ощущение, будто я завернул в церковь.

Рита стремится выглядеть продвинутой рекламщицей, настоящим профессионалом с западным подходом и одновременно профессиональной моделью, обладая при этом херовым английским и работая в промоагентстве («креатив, сопровождение проектов, ну, в общем, много чего») и пару раз в месяц вышагивая на каких-то левых показах («вообще-то зовут работать в Италию, но я раздумываю»). Рита мечтает устроиться пресс-секретарем в серьезный ночной клуб типа «Мост», «Дягилев» или «Крыша», хотя я не уверен, что там вообще бывают пресс-секретари. «Работа по контрактам со спонсорами – тоже клево», – говорит она. Еще она считает, что очень похожа на Водянову… Местами.

Точная сумма ежемесячных доходов неизвестна, но, судя по всему, основной доход – родители. Грудь очень красивая, но все-таки второго размера.

– Ты видел Пашку?! – кричит мне Рита.

– Чего? – Музыка орет так, что ни черта не слышно. – Не понял!

– Ты Пашку видел? – Ритка прислоняется ко мне и кричит прямо в ухо. В глубине ушной раковины звенит тоненькое «и-и-и-и-и-и-и». Кажется, я начинаю глохнуть. Совсем как тот диджей в фильме «It’s all gone», у него в самом начале были такие же симптомы.

– А! Пашку! Нет, не видел. Я его ищу уже полчаса! – Теперь я кричу ей прямо в ухо.

– Чего ты орешь?! – Рита отталкивает меня. – Я не глухая.

Я киваю, поднимаю вверх оба больших пальца и начинаю раскачиваться в такт музыке.

– Он возле раздевалки, с двумя армянами. Один похож на Мартиросяна из «Комеди Клаб»! – еще сильнее кричит Ритка.

– Я вместе с армянами не хочу. Я их близко не знаю, – говорю я.

– Чего? – Ритка не слышит.

Я опять подхожу к ней вплотную:

– Я их не знаю! Уйдут – тогда подойду! – ору я и отпрыгиваю, чтобы не попасть под удар этой глухой тетери. Теперь она меня уже не отталкивает, а наоборот, обнимает за шею, виснет на мне и говорит:

– Какая разница, знаешь – не знаешь? Просто Пашка сейчас уехать может.

– Куда он поедет, если тут столько народа? – усмехаюсь я, отстраняюсь и иду к раздевалке. По дороге ко мне подтанцовывает какая-то студентка с огромными зрачками.

– Как дела? – игриво улыбается она. – Давай потанцуем?

– Как тебя зовут? – спрашиваю я, скользя взглядом по ее телу.

– Мне тоже тут очень нравится, – наклоняется она к моему уху, продолжая извиваться в танце.

– Вкусненькая таблеточка, да? – хмыкаю я. – Вторая уже сегодня?

– Лера, – кивает она, растягивая губы в улыбке.

– Ты бы лучше ехала домой уроки учить, Лера, – киваю я в ответ.

– Нет, только половинка, меня саму угостили.

– Смотрю, тебя нормально так штырит, – бросаю я и двигаю дальше.

Слышу за спиной: «Сам уроки готовь, придурок!» Своевременно девушка реагирует, ничего не скажешь.

Пашку я действительно нахожу у раздевалки, мы вместе идем к туалетам, и он заходит в крайнюю левую кабинку. Выйдя, кивает мне, говоря что-то вроде: «Я поехал в „Оперу“». Я захожу в кабинку, защелкиваюсь, запускаю руку за бачок и выуживаю оттуда малюсенький целлофановый катышек. Да… Негусто.

Ритка уже сидит в VIPе, говорит по телефону и пьет новый коктейль. Она уже достаточно датая, что неудивительно. Этот «мохито» четвертый или пятый? Впрочем, какая разница?

– Взял? – спрашивает Ритка, закончив разговаривать.

Я киваю.

– Класс! – она прищуривается, отчего ее лицо с высокими скулами и карими глазами становится агрессивно-сексуальным. Она делает глоток «мохито» и немного обливается. Капли коктейля медленно скользят по ее высокой шее. Скорее всего, это заложено в сценарии.

– Знаешь, я подумала и решила, что буду тебе помогать с твоим клубом, – внезапно говорит она. – Мы сделаем офигенный проект. Такой проект, от которого всем крышу снесет. Ты и я… Через год заработаем кучу денег. С твоими связями и моей энергией – легко! Давай выпьем за это!

Она говорит таким тоном, словно мы с ней эту тему постоянно обсуждаем. Вроде как я ее уговаривал, а она не соглашалась. А теперь вот решилась окончательно. Хотя за все три месяца, что мы вместе, я ни разу не заводил с ней подобного разговора.

– Было бы… Было бы круто, – говорю я, запинаясь от неожиданности. – Ты и я. Было бы очень круто, зайка.

Я беру из ее рук «мохито», делаю большой глоток и целую в губы, наполняя ее рот пряным алкоголем. Глаза Риты подергиваются туманом. Она отрывается от меня, закидывает голову назад и заливисто хохочет. Капли коктейля все еще текут по ее шее и почти достигают выреза на футболке.

…Через десять минут Рита, упершись лопатками в зеркало, сидит на тиковой столешнице с утопленной железной раковиной. Я двигаюсь рывками, а Рита все время сползает вниз, так что мне приходится упираться ногой в дверь.

– Сильнее, – нарочито громко стонет Рита. – Сильнее! – Из ее руки на пол выпадает скрученная в трубочку банкнота. – Я люблю тебя, – Рита открывает глаза, усилием концентрируется на мне и шепчет: – Мы самая крутая пара в Москве.

Я смотрю на себя в зеркало через ее плечо. Короткая стрижка а-ля Джастин Тимберлейк, карие глаза, темные круги под ними. Я выгляжу как заядлый тусовщик (я и есть он). Футболка наполовину задрана, тертые джинсы спущены до колен, носок кед «Paul Smith» с традиционным рисунком чуть выглядывает из-под наплывов джинсовой ткани. Мне двадцать семь. За последние полгода я не пропустил ни одной сколь-нибудь значимой вечеринки в Москве…

– Я люблю тебя, – стонет Рита и кусает меня за мочку уха.

– Я люблю тебя, – шепчу я.

– Я тебя ненавижу, – Рита бьется в экстазе. В дверь начинают стучать.

– Я знаю, – одними губами произношу я.

Но Рита уже не слышит, она издает короткий стон, инстинктивно дергает рукой и открывает воду. Брызги попадают мне на живот.

– Я знаю… – снова шепчу я.

Вечер, собравший сонм красивейших девушек страны (вспоминается фраза «Россия будет прирастать регионами»), вечер, на который стремились попасть все холостые и не очень мужчины столицы (с годовым доходом не менее двенадцати миллионов евро) и падкая до ломящихся от жратвы и выпивки столов пресса, подходил к концу.

Наблюдая за финалом светского раута, я понимал, что главное в отечественном кинематографе – телки. Как и в любом другом российском искусстве, в сущности.

Только что со сцены объявили победительниц конкурса. Обойдя шеренгу одетых в купальники участниц с синими ногами (в зале очень холодно), ведущие вручили цветы и главный приз самой «Мисс Бродвей» и двум финалисткам. Все это свершалось под улюлюканье жюри, едкие комментарии ведущих и дружные аплодисменты собравшихся. Подвыпившая пресса громче всех благодарила организаторов и вразнобой скандировала «Атлантик»! «Атлантик»! Победительница, грустноглазая девушка из Уфы, получила автомобиль «Mercedes», главную роль в новом фильме, море цветов и обнадеживающие улыбки спонсоров. Две финалистки получили бабла, право на участие в кинопробах и плотоядные взоры «партнеров проекта». И только мы с моим приятелем Антоном не получили ни черта, не считая халявного буфета.

Сытые гости начали дружное продвижение к сцене, чтобы получше рассмотреть победительниц, пресса слаженно щелкала камерами, призерши обнимали и целовали «Мисс», не забывая смахивать слезы, кинозвезды жали руки организаторам, члены жюри, со вздохами, словно после тяжелой работы, вылезали из-за столов. Короче, гости были погружены в атмосферу искренней радости. Непонятно только с чего: двадцать четыре девушки на шестьсот гостей явно не делятся.

– Интересно, зачем на этот конкурс такие бабки тратят? – интересуется Антон, оглядываясь по сторонам.

– Как – зачем? – отвечаю, закуривая. – Такие призы дешевле, чем телок у Листермана покупать.

– Пошли за призами! – Он хлопает меня по плечу.

– У меня завтра встреча в редакции с утра, – пытаюсь соскочить я.

– Я тебя умоляю! – кривится Антон. – Зря водителя брали?

– Ну, вообще-то могу и к часу приехать. – Здравый смысл все-таки берет верх.

– Вечно ты ломаешься!

– Чего втираем? Как обычно? – скорее для галочки, нежели из интереса, уточняю я.

– Ну да. «Мое кино – это мое кино. Мое кино – это мое кино. Важнейшим из искусств для нас является кино», – кивает Антон.

– Давай только в этот раз без скандалов, – предлагаю я.

– Когда я скандалил-то? – удивляется он.

– Да никогда, в принципе, – пожимаю плечами я, – только вот на прошлогодней «Мисс Бродвей» ты бухой приставал к победительнице, и мы чуть не получили в башню от спонсоров. А так никогда! Значит, на этот раз план такой: подходим к двум самым заплаканным…

– Или к двум с самыми алчными глазами?

– Как правило, это одно и то же. Значит так: я – режиссер нового фильма, а ты – продюсер «Атлантик».

– Ты режиссер? Ты хотя бы один термин профессиональный знаешь? Или имя великого режиссера?

– «Снято!» «Дубль два!» Спилберг! Буслов!

– Так, все понятно. У тебя познания в области кино хуже, чем у конкурсанток. Продюсером будешь ты, а я про Антониони и Бергмана поговорю.

– Как скажешь. – Я поднимаю руки вверх. – Сдаюсь. Только давай быстро: подошли, сняли и отъехали. Про Бэкхема будешь дома рассказывать.

– Бергмана.

– Ну Бергмана…

Мы двигаемся по залу ресторана «Яръ» сквозь плотный строй девушек с бокалами шампанского в руках, нетрезвых коллег-журналистов, спонсоров, инвесторов, промоутеров и кинозвезд, подходим к сцене, возле которой сгрудились проигравшие, и начинаем вычислять самых податливых. Мое внимание привлекает высокая брюнетка со спортивной фигурой, облокотившаяся на край сцены и закрывшая лицо руками. Ей пытается вытирать слезы русоволосая фея, которую природа щедро одарила не только формами, но и смекалкой. Утешая подругу, она не забывает смотреть в зал в поисках кого-то, кто сможет подсластить горечь поражения. И судьба (ну надо же!) моментально вознаграждает ее:

– Девушки, ну зачем вы так расстраиваетесь? – как можно более доброжелательно улыбаюсь я.

– Ты посмотри, какой натурализм! – встревает Антон. – Настоящая Клаудиа Кардинале в «Сладкой жизни»!

«…Ни фига себе познания!», – мелькает в моей голове, и я говорю вполне веско:

– Да, в этой сцене, на…

– На пляже, – заканчивает Антон, – когда она плачет на пляже. Девушки, вам не плакать нужно, а быстрее контракты подписывать! Нет, ты посмотри, я уже десятые пробы делаю, а тут такие экземпляры!

– Настоящие итальянки, – соглашаюсь я.

Брюнетка моментально успокаивается и поднимает на нас свои растекшиеся глаза. Ее подруга настороженно нас изучает.

– Подумаешь, в финал не вышли! Какая глупость, – продолжаю я. – У вас в кино перспективы получше, чем у победительниц. Вы уж мне поверьте.

– А вы организаторы? – спрашивает русоволосая.

– А мы похожи на организаторов? Антон, мы в самом деле похожи на организаторов?

– Невозможно, – отрицательно качает головой Антон.

– Я – Андрей Буслов, креативный продюсер «Атлантик», а это мой друг, известный режиссер, Антон Бондарчук, брат…

– Андрей, давай без титулов, я тебя прошу, – хмурится он.

– Бондарчук? – глаза брюнетки заблестели, теперь уже не от слез. – И вы…

– Брат. Младший, – извиняющимся голосом говорит Антон. – Фамилии не выбирают, сами знаете.

– А ваша фамилия мне тоже знакома, – вторит русая, глядя на меня.

– Ну да, мы ведь в одной индустрии… один момент. – Я отскакиваю и ловко перехватываю с подноса официанта пару бокалов шампанского. – Это вам, милые дамы!

– Ой, спасибо, – хором говорят они. – А вы?

– Мы разберемся, – улыбается Антон. – Шампанское – дамский напиток…

– И к чему такие слезы? – спрашиваю я брю нетку.

– Да ладно… проехали! – Она делает глоток шампанского. – Просто жюри тут…

– Нет, Наташ, ты видела, кому они первое место отдали? Она по подиуму пройти не может. Корова! Ноги подкашиваются!

– Своя, сто процентов, – кивает Наташа. – Прям зла не хватает.

– Не расстраивайтесь, – уговаривает их Антон. – У членов жюри разные вкусы. Были бы мы в жюри, мы бы вам первое место дали, сразу обеим.

– Я, кстати, завтра скажу Синельникову, что жюри можно было бы и пообъективнее найти!

При упоминании имени президента «Атлантика» девушки навостряют уши.

– Андрюш, я тебя умоляю! – отмахивается Антон. – Мы в прошлом году с братом в жюри сидели, так Федя был в ярости. Наши голоса оказались в меньшинстве!

– Шоу-бизнес, – развожу я руками. – Ладно, хватит об этом. Давай лучше девушек веселить, не видишь, какие они усталые?

В течение двадцати минут мы знакомимся. Брюнетка представляется Наташей из Кемерова, русоволосая – Аней из Екатеринбурга. Девушки столь упорно готовились к конкурсу, что «даже на работу забили» (Аня – «учительница и немного модель», Наташа – «бывшая модель, теперь менеджер супермаркета»). Влив в обеих еще по паре бокалов шампанского, мы быстро объясняем про наш новый проект «Три сестры», куда на главную роль пробуется Заворотнюк, «а актрисы на две другие роли – настоящая головная боль». Мы сыплем профессиональным терминами типа «лайнап», «прибыль с бокса», «бюджет», «сложные вторые планы», «никто не умеет играть восьмерку», «прокат стал неподъемным, и если бы не Костя Эрнст…» и тому подобное. В конце концов мы дружно решаем продолжить разговор о тяжелом труде кинематографистов в ресторане, предварительно заехав ко мне домой («документы оставить и переодеться»). Проводив девушек до гримерки, мы остаемся за дверьми и обсуждаем распределение ролей.

Минут через десять наши прения нарушает весьма развязный молодой человек в мятом сером костюме и съехавшем набок галстуке. На груди у него красуется табличка «Организатор».

– И куда это мы конкурсанток увозим? – прищурившись, спрашивает он. – У них еще банкет со спонсорами!

– Это не конкурсантки, а наши девушки, – напряженно отвечаю я. Антон сдвигает брови к носу и бычится.

– Ваши девушки?! – клерк лезет в карман пиджака, выуживая список, и продолжает допрос, оглушая нас своим фрикативным «г». – И из какохо они рехиона?

– Регион – это ты. – Я медленно растягиваю слова и надвигаюсь на него. – С каких это пор так называемые организаторы устраивают допросы сотрудникам ФСО?

– Мужики, вы чо? Вы чо? Так бы и сказали сразу, – мямлит он, пятясь.

– Мы тебе сразу и говорим, – подключается Антон.

В этот момент из раздевалки выпархивают наши подруги.

– Готовы уже? Поехали домой, – кивает им Антон.

Клерк ретируется. Мы берем девиц под руки и быстро проходим к выходу. Антон звонит водителю, сигнализируя, что мы покидаем эту ярмарку невест. Через две минуты мы залезаем в салон черного «Hammer H2» и двигаем в сторону метро «Аэропорт». Антон откупоривает бутылку шампанского, водитель через плечо нервно косится на нас, я сижу на переднем сиденье и курю. Девушки рассказывают что-то про нечестное жюри и победительниц, Антон понимающе кивает. Через пятнадцать минут мы стоим на крыльце моего дома, допиваем шампанское и выкидываем пустые бокалы в урну. Антон просит, чтобы мы его немного подождали, поскольку он должен дать водителю инструкции насчет вечера. Девушки рассматривают наш блестящий джип, стараясь не показывать свой неподдельный интерес. Наконец Антон вылезает из машины, берет под руки подруг, я открываю дверь и пропускаю их в подъезд. Арендованный нами «Hammer» уезжает в ночь.

Дома мы долго пьем кофе, шампанское «Ruinart» и белое вино и через какое-то время решаем, что уютные домашние посиделки гораздо лучше выхолощенной ресторанной кухни, тем более что спиртного в доме еще достаточно, а я набираю номер ночной доставки суши («девчонки, в Москве есть только один настоящий суши-бар, про него мало кто знает»). Потом Аня говорит, что сидеть в принципе все равно где, «лишь бы компания была нормальная» (ох уж эти милые провинциальные девушки, готовящиеся стать актрисами), еще через какое-то время привозят суши, и девушки выражают свои восторги, смакуя продукты ближайшего псевдояпонского заведения и приговаривая что-то вроде: «У нас, конечно, суши делать не умеют». Я возражаю, что в «Москве тоже мало где умеют», а Аня проявляет патриотизм, замечая, что в Екатеринбурге есть один ресторан, в котором…

Но это уже не важно, потому что Антон поражает всех, в том числе и меня, историями из жизни режиссеров, актеров и продюсеров мирового и отечественного кинематографа. Аня делится подробностями участия в «Мисс Бродвей», а Наташа рассказывает, как будет готовиться к следующему конкурсу. Потом Антон уморительно разыгрывает диалог, произошедший между Никитой Михалковым и Мишей Ефремовым на съемках «Двенадцати», я обещаю все решить по конкурсу в следующем году, а, распив третью бутылку шампанского, мы по ролям разыгрываем перед ними будущий фильм «Три сестры». При этом Антон явно знаком с Чеховым, тогда как я, никогда не любивший классику, лихо вплетаю в сценарий сценки из «Иствикских ведьм» (тех тоже было трое). В таком темпе мы осваиваем две бутылки белого вина, доходя наконец до того момента, когда никто особо не парится, чья рука лежит на чьем колене. Кто-то предлагает сыграть в карты, кто-то – включить музыку и потанцевать, но ни тому, ни другому так и не суждено сбыться, потому что на часах пол второго ночи, а девушкам еще нужно попасть в гостиницу до девяти утра, ведь там остались вещи. Последним заслуживающим внимания нюансом становится недопитая бутылка белого «Pinot Grigio» от Livio Felluga, которую Наташа опрокидывает на себя, а попытавшись отстраниться, роняет на пол, и та вдребезги разлетается, обдав всех брызгами. Кухня оглашается пьяными возгласами «на счастье!», Антон говорит, что в кино это считается хорошей приметой, а Наташа отвечает, что ей нужно в ванную замыть платье, тогда как Аня последние полчаса просто молчит и зачарованно ловит глазами каждое движение Антона. Я предлагаю выпить на брудершафт, но вместо этого иду показывать Наташе, где у нас ванная. В итоге пары оказываются в разных комнатах, моя подружка разворачивает полотенце, ложится в кровать и, перед тем как погасить свет, говорит:

– Хорошие вы ребята, Андрюша, только ни фига вы не продюсеры и не киношники.

– Что за недоверие! – вздымаю я левую бровь.

– Продюсеры не таскают случайных знакомых по своим квартирам. Даже в Кемерове.

– В Кемерове есть продюсеры? – недоверчиво спрашиваю я.

– Есть, Андрей. Даже в Кемерове есть. Только они таких, как мы, актрис сначала ведут в ресторан, потом в баню.

– Ты на самом деле хочешь стать актрисой?

– Я на самом деле хочу любым путем свалить из Кемерова. Куда угодно, – тоскливо говорит она.

– Что мешает?

– Отсутствие продюсера, – криво усмехается Наташа.

Из-за стены уже раздаются характерные вздохи.

– Анька такая смешная, – отстраненно замечает Наташа. – По-моему, она в твоего друга влюбилась, дурочка.

– Почему дурочка, зайка? Любовь – это прекрасно! – жизнеутверждающе говорю я.

– Это точно, – вздыхает Наташа. – Я бы тоже в тебя влюбилась… лет пять назад.

– А я лично в тебя влюбился сразу, на церемонии, – гоню я.

– Это заметно. – Она проводит пальцем по моему подбородку. – Ты красивый мальчик. У тебя есть девушка?

– В данный момент я холост, – чуть смущенно говорю я.

– Смотри-ка, ты даже краснеть умеешь, – она запрокидывает голову и улыбается. – Влюбился он в меня… все хотят любви, Андрюша. Ты хочешь, я тоже хочу… настоящей!

– Давай, пока мы еще не встретили всепоглощающую страсть, просто займемся любовью, – предлагаю я.

– Разве у нас есть выбор? – говорит она, потянувшись к выключателю.

– Вряд ли, – отвечаю я уже в полной темноте.

В двенадцать дня сработал таймер на музыкальном центре, который я безуспешно пытался настроить последние три вечера и на который уже почти забил, решив, что он умнее меня. Но вот вчера, кажется, все сделал правильно, или просто так получилось, короче говоря, музыкальный центр будит меня грязным битом «Кровостока».

Человек снова доказал, что он умнее машины. С этой оптимистичной мыслью я продираю глаза и начинаю постепенно втягиваться в сегодня:

Мне бы тоже хотелось стать сильнее. Реально, я проснулся с ощущением того, что уже устал. Хронический недосып? Отсутствие спорта? Недостаточно активная половая жизнь? (Это, конечно для галочки, хотя… в общем, Неля тоже оказалась сукой, но речь не о том.) Слишком много алкоголя, наркотиков и сигарет? Кстати, сигареты остались? Да, вот пачка. Любите ли вы курить в постели, как люблю это я? Я в курсе, вы очень хотели бы это любить, но жена не дает. А любить себя она вам еще дает? То-то же. У меня вот нет жены. По трем причинам:

Первая. На хрен не нужна (это по жизни).

Вторая. Я пока не чувствую себя способным на длительные серьезные отношения. Я не готов взять ответственность за себя и за того человека… (это для прессы).

Примечание ко второй: За меня бы кто взял ответствен ность… (это для спонсоров).

Третья. Шэрон Стоун уже замужем (это в принципе). Или она уже развелась?

Речь снова не о том. У меня сегодня, кажется, крайне лиричный настрой. Закуриваю первую сигарету. О-о-о! Чувство, сравнимое с первой любовью в школе, первой заработанной тысячей долларов (лучше бы с первой сотней тысяч, правда, как это – я не знаю, но, думаю, круче, чем сигарета), первой пьянкой, первым опытом однополой любви. Н-да. Ну, это я лесбиянок имел в виду. В общем, лежу, слушаю музыку, курю. Кайфово…

Я родился в Москве, в семидесятом, на краю города… Нет, я такого про себя сказать не могу, хотя меня отчаянно притягивают те времена. Очень хочу, но не могу. Можно, конечно, потерять паспорт и потом, дав денег ментам, получить новую ксиву, рассказывая окружающим, что в свои тридцать пять я выгляжу на четвертак только благодаря легким овощным сокам и тяжелым наркотикам. Это прикольно, но, с другой стороны, придется базарить за все эти старперские темы, философствовать, говорить, что в наше время, конечно, было лучше, веселее и моднее, но… зачем говорить о каком-то другом времени, когда ВСЕ время принадлежит мне? В общем, идея с заменой паспорта не канает. В этом нет будущего. И… как-то сложно все.

Родился я в Питере, а не в Москве, в восьмидесятом, в центре города. Кирзачи и телагу видел по телевизору два раза и еще пару-тройку раз на стройках коттеджей у папы или у своих знакомых. Клей нюхал два раза в восьмом классе. Не прикололо. Про Брежнева рассказывал папа (не уверен), в одиннадцать лет я палок не кидал, зато нехило дрочил на шведскую «Magma Private», а это покруче, чем тюрить неумелый секс с прыщавыми одноклассницами. Уж в чем в чем, а в порнухе-то я разбираюсь (признаться, сам подумываю снять что-то подобное). В качалку не заходил, да что там – меня и в фитнес не заманишь («Петровка-спорт» – 50 процентов скидки, «World Class» – бесплатно, – у меня там знакомый менеджер). Зато в свои одиннадцать я уже лет шесть как заходил завтракать с мамой в гранд-отель «Европа» (но это к слову). Пошел в школу, где мог бы отлично учиться ввиду того, что «этот мальчик из хорошей семьи, его папа…», хотя учителя почему-то это по достоинству не оценивали. Отчасти сие объяснялось пролетарским происхождением учителей, а отчасти (и главным образом) моей ленью и неусидчивостью. В общем, все было неплохо. С трояков я не слезал. Зато и на героин не подсел.

Потом папа стал слишком много зарабатывать, что слишком мало стало устраивать маму, которая продолжала тянуть на себе всю бытовуху и выслушивать его монологи о собственной избранности. Начались мелкие ссоры, напоминавшие бои местного значения, потом крупные скандалы, потом швыряние друг в друга антикварной посудой, доставшейся от бабушки. Мама начала больше работать, папа стал еще больше гулять. А кто обещал быть буддийским монахом? Становиться хорошим/ей мужем/женой также никто не клялся на крови.

Потом между драгоценными родителями выросла тонкая (шириной в стодолларовую купюру) стена непонимания, постепенно разросшаяся до ширины стены Кремлевской. Папа переехал в Москву, а мама перефразировала известную цитату: «Я счастлив, Горький, что живу с вами на одной планете!» до такой степени, что та зазвучала как: «Я не могу сказать, дорогой супруг, что счастлива жить с вами в одной стране». И уехала в США. Куда, ввиду своего малолетнего возраста, был увезен и я.

В Штатах опять школа. Если в Ленинграде я учился в английской спецшколе при Академии наук, то в Америке попал в самую страшную из всех школ района – школу имени Мартина Лютера Кинга. В Америке гуляет шутка: «Если где-то рядом есть надпись „Martin Luther King“ – надо бежать». Это потому, что надписи такие, как правило, в самых ужасных черных районах, куда белые дети попадают редко. Но мне «повезло». Мама зарабатывала копейки, и нам ничего не оставалось, кроме как снимать квартиру (если это можно назвать квартирой) в самой отстойной части города…

Пора бы и в душ, смыть следы ночного города и все такое. Вообще вода – это хорошо. Последнее время от депресняка только душ и спасает. Солярий еще. Интересно, сколько стоит домашний солярий? Я бы из него не выходил. Устроил бы Доминиканскую Республику в отдельно взятой квартире. Чего-то голова уже слишком грязная… Как у шахтера, не иначе. С другой стороны, чем я не шахтер? Забой вчера был такой, что крыша клуба чуть не рухнула, похоронив под собой всю нашу бригаду. Блин… Кстати о «Крыше». Не стоило, ох, не стоило мне вчера так энергично танцевать с этой Нелей. С другой стороны, Вова должен был раньше сказать, что она девушка Шамиля. Ну, Неля, ну виделись где-то, «лицо жены хозяина нам знакомо», и все такое. Фигурка хорошая, грудь там, сапоги «Gucci», вроде знакомая, реально. Опять же «не помню, откуда помню». Я что, все про всех знать должен? Или всех помнить? Тем более наощупь!

Я же не справочная! В общем, неприятно. Черт знает чего у этого Шамиля на уме! Да я вроде и не делал ничего такого. Да… «Лицо жены хозяина нам знакомо… Выстрел – кома». Тьфу-тьфу-тьфу. По башке еще надо постучать. По Володиной. Надо же предупреждать! Ладно, отоврусь, если что. Скажу, пьяный был или обознался, пообещаю фотографии в светскую хронику тиснуть – и все дела. Сыграем на тщеславии.

Черт, уроды! Ну почему? Почему, если ты намылил голову в 2007 году, в квартире, находящейся практически в центре столицы нашей Родины, то шансы пятьдесят на пятьдесят, что горячую воду не выключат? Как-то сложно все, понимаете? Как-то очень сложно. На, сука! Ой…

Эй, там! А холодную-то воду зачем? Ну жахнул я по крану, и что такого? Кран-то мой! Хочу – ломаю, хочу – нет. Эй вы, мутанты! Включите воду! Уже все равно какую! У меня глаза щиплет! Нащупать бы полотенце да посмотреть ясными глазами на все это безобразие. Да, прикольный видок. Так, что ли, пойти? Скажу, новый гель, за стольник. Ага. Это он не на мыло похож, идиот, а на разводы от кокса, врубаешься?

Потекла… Правильно… Пока не применишь силу, не поймут. Национальная особенность. Теперь быстренько смыть, сделать все свои дела и рвать отсюда когти, пока снова не закрутили водяные гайки.

Так… На чем я, собственно, остановился? Ах, да!

Первый день в школе запомнился мне навсегда. Оказывается, вся совковая система изучения иностранных языков была нацелена на то, чтобы человек знал правила, а говорить не мог. То же самое случилось и со мной – я знал все глаголы и времена, а банально ответить в школе на вопрос «Do you want milk or water?» не мог. А еще оказалось, что я – единственный белый в классе. Все остальные были неграми или латиносами. Вот я и получил свой «welcome gift» на игровой площадке. Меня избили сразу пять или шесть негритосов. Я этого не стыжусь, потому что хотел бы посмотреть на вас, когда шесть огромных негров с криками «white boy!» накидываются и начинают бить ногами. Что, все себя Чаками Норрисами почувствовали? А зря…

С каждым ударом по почкам у меня темнело не только в глазах, но и в сознании, где пачка жвачки и пара фирменной джинсы постепенно терялись в океане ненависти и голода, который очень четко обрисовывался за бортом моего корабля.

Пусть не врут эмигранты, живущие на «welfare» (гособеспечении), что в России зоновские понятия, а на Западе – свободы полный край. Полная лажа. В школе нам давали двадцать талонов в месяц на еду. Каждый талон пронумерован и датирован, и его можно было обменять на ланч. Выбора блюд не существовало – ты стоял с подносом, и тебе клали на него то, что сегодня включено в одновариантное меню. Американский бюджет рассчитывал размер порций, видимо, опираясь на данные по белым дистрофикам, потому что неграм, которые в тринадцать лет владели баскетбольным мячом лучше всей сборной СССР, этой порции явно не хватало. А нехватка еды всегда отражается на настроении человека. У нас в школе драки за ланчи были регулярными. Били «bully» – крупные негритосы, отнимавшие еду и деньги у более мелких. Я оказался в числе мелких, потому что сравнивать советского мальчика, сына врача и учительницы, со зверьем, происходящим от африканских рабов, по меньшей мере глупо. Первую неделю я вообще оставался голодным, а потом увидел, что более слабые ребята плевали на свои ланчи, чтобы их не забрали «bully». В общем, вначале я не мог преодолеть омерзения, а потом понял, что еда вкуснее голода, и начал плевать. Обеды отнимать прекратили. Я начал есть и драться на равных. Сантиметр за сантиметром моя кожа менялась на жесть (кстати, так надо будет написать в автобиографии или интервью «Esquire»).

Так, чего-то жрать хочется. В холодильнике – опять сок и кола. Сок и кола. Кола и сок. Тут чего, Кейт Мосс живет или кто? Холодильник топ-модели. Надо еще шприц туда положить. Андрей, вы на диете? Да, я ем только героиновый шик. Это что, новая диета такая? Типа кремлевской? Нет, типа гарлемской. Интересно, я же вчера приехал с коробкой суши. Или мне показалось? Или я вчера реально приехал, а? Так… пойдем по комнатам… вот она, слава роботам! Все-таки вчера мой внутренний винчестер не накрылся. Ужас какой, придется жрать сухими, ничего не поделаешь. «Педигрипал», не иначе.

Короче, флавишей ефкейп мне фувыли иги, фрифизеные вавой из саша, то есть, я хотел сказать, что клавишей Escape мне служили книги, привезенные мамой из Russia (просто есть очень хочется).

Книги привезли в восьми коробках. Были еще американские телесериалы, которые учили меня жизни вместо оставшегося в России отца. Редкие созвоны и новости оттуда ничего не давали, помню, по CNN смотрел, как в Москву вошли танки и стреляли по какому-то «Белому дому» в центре – Москву я тогда еще не очень хорошо знал. Мама благодарила Бога, что мы вовремя уехали, да и я потихоньку начал думать, что драка с негром и кроссовки «Nike Air Jordan» лучше, чем попасть под трассеры в столице моей бывшей родины. Что такое трассеры, я тогда не знал, но их эффект мне продемонстрировал CNN, на ближайшие пять лет отбив желание возвращаться в Россию. Существование в Америке мне вообще мало чем запомнилось: мама на работе, потом мама вышла замуж за советского инженера, поскольку четко уверила себя в том, что простой инженер лучше полулегального миллионера, который утром может присутствовать на Лубянке в качестве почетного гостя, а вечером – в качестве постояльца. С отчимом у них никогда не было любви, просто тупое совковое существование, каковое осточертело маме через несколько лет, и она с ним развелась. Отчим умер через год после развода. Ы-ы-ы-к. Фу, как некрасиво получилось! Это все сухомятка.

Ладно, пора одеваться. Чего бы надеть-то, а? Что на улице? Ага, вроде солнце. На дворе трава, на траве дрова. Витя тоже на траве, а вот Саша уже на трамале, да. Тэкс-тэкс-тэкс. Хдэ жэ кастюм? У меня, кстати, прикольно выходит ростовский говор с «гэканьем». Ну, в смысле прикола, я имею в виду. На людях-то я так не прикалываюсь, только дома, а то много мудаков могут подумать, что я из Ростова, и бросятся на шею с криками «Бра-а-а-а-а-т»!

Опять домработница, эта тупая ослиха, не отнесла костюм в химчистку. Ужас! Простейшие операции доверить нельзя, а вы говорите! Стоп, я же ей денег за месяц не заплатил… вот осел… ну, то есть у меня-то дел побольше, чем у нее, могла бы и напомнить и все такое. Чего сразу на работу не выходить, а? Позвонила бы, сказала: «Андрей Сергеевич, я вам напоминаю». Так нет, сразу в отказ. Как-то сложно все, да? Сложно у них все.

Окей, наденем что-то более демократичное. Джинсы, джинсы, джинсы. Одни голубые залиты вином, другие залиты… да… в общем, залиты… чем-то… вот, отличные джинсы. С этим ясно. Свитер? Да, прохладно, можно и свитер. Где-то тут был коричневый Еtro… в кухне нет. Так я о школе еще хотел сказать.

Школа шла своим чередом, такие же трояки. За драки и прочую ерунду поставили на учет в полиции, куда регулярно приезжал тогда еще живой отчим, чтобы внести залог. Телевидение спасало, оно же и учило английскому. Сначала я, правда, выучил «ebonics» – язык негров, благодаря сериалу «Fresh Prince of Bell Air» с Уиллом Смитом, ну и другим телепрограммам, нацеленным на внедрение демократических понятий неграм с начальным образованием. Почему-то всегда бесили сериалы, которые я смотрю сейчас, такие, как «Friends». Тогда мне были мерзки эти счастливые еврейские дети богатых родителей, живущие в хороших кварталах Нью-Йорка. Я видел в них фальшь, потому как за все годы шоу там не бывало ни одного негритоса. Ну как в Нью-Йорке шесть человек не могут найти негра?!

Интересно еще узнать, как в шестидесятиметровой квартире один Андрей Миркин не может найти один свитер? Не шесть свитеров, а один! Понимаете, один! В ванной его тоже нет. Осталась комната.

Я, наверное, не переваривал их потому, что сам был таким, только по абсолютно непонятным мне обстоятельствам попав в получерный квартал. В черную школу и семью советского инженера, который не хотел слушать ни про мой детский сад на Итальянской улице, ни про школу у Смольного, ни про двухмесячные поездки на отдых в Болгарию (это при совке-то), ни про колбасу/сгущенку/икру/шампанское/джинсу и пачку денег в томике книги Н. Валентинова «Встречи с Лениным».

В пятнадцать лет я впервые накурился. Ничего серьезного, просто купил «дайм-бэг» у латиноса-торговца, сам забил в разрезанную вдоль сигарету «Phillies Blunt» и закурил на крыльце школы. Так мне открыл свои золотые ворота изумительный мир веществ, которые скрашивают наше менее красочное существование. В привычку не вошло, иногда баловался.

Школа подходила к концу. В один из летних дней внезапно позвонил отец и сказал, что он в «Waldorf Astoria». Я примчался на всех парах. Встретились в вестибюле, словно старые однокурсники, которые никогда не были знакомы в институте. Папу уже ждал лимузин, и мы поехали на 57-ю улицу в «Russian Tea Room». Стоит ли говорить, что после почти пятилетнего перерыва белужья икра показалась мне манной небесной. Дорогой, черной небесной манной.

Свитер, кстати, тоже не дешевый. Куда же я его дел-то? В шкаф? Блин… одни носки. Может, я, типа, сороконожка, а? И тут нет. Может, я его на прошлой неделе у Жанны оставил?

– Але, привет, слушай… да нормально все, ага. У тебя тоже? Рад за тебя. Ты даже не представляешь, как я рад. Да подожди ты с братом своим, я хотел узнать, не оставлял ли я случайно у тебя на прошлой неделе свитер, такой коричневый, а? Нет? Спасибо. Потом про брата расскажешь, мне бежать надо. Это… у меня вторая линия. Пока!

На улице ловлю тачку, называю адрес и запрыгиваю в машину. Пока едем, листаю свой органайзер, параллельно чатясь в ICQ с секретаршей главреда «Одиозного» Верой, сообщающей мне последние редакционные новости. В качестве новости дня отмечаю, что верстка нового номера уже началась. У меня еще не сданы ресторанный рейтинг и моя колонка, к половине фотографий «Светской хроники» нет подписей, провисло интервью с ресторатором, и… как-то сложно все, одним словом.

В районе «Белорусской» нас подрезает убитая совковая тачка, «шестерка» или «семерка» или даже, может быть, «Волга», я не разбираюсь, и мы с водителем одновременно начинаем орать:

– Эй ты, смотри, бля, куда едешь! – кричит он.

– Эй ты, смотри, бля, кого везешь! – кричу я ему в ухо.

Водитель разворачивает свое будкообразное лицо ко мне, подъезжает к тротуару, останавливается и медленно говорит:

– Нахуй!

– В смысле? – спрашиваю я.

– Пошел нахуй отсюда рысью, сопляк! Вылезай, пока я тебе нос не сломал!

Я беру под мышку сумку с винилом, вытряхиваюсь из тачки и закрываю дверь. Водила срывается с места, даже не убедившись, отпустил я ручку или нет. Подождав, пока он отъедет довольно далеко, на безопасное для меня расстояние, кричу ему вслед:

– Психопат! Гребаный шизофреник! Тебе лечиться надо! Сходи к психоаналитику! Если тебе, конечно, денег хватит!

Выплеснув негатив, иду вверх по Тверской, рассуждая вслух:

– Стрелять таких надо. Или стерилизовать по принуждению. Расплодились, ублюдки! Хамье непромытое! За спиной два класса и три коридора, а туда же – рога мочить. Бычье! Город свиней и хамов! Спрашивается, куда в «самой читающей стране мира» делись все интеллигентные люди? По кухням небось сидят, водку пьют да правительство ругают. А дети бомбят на улицах и хамят пассажирам. Уроды, одни уроды кругом! Подъехать с пацанами, вытащить из тачки… Набить рожу, да на квартиру еще выставить, чтобы сдох, сука, в своем сарае на колесах!

Дальнейший мой путь сопровождается представлением сцены справедливого возмездия. Три черных BMW шестой серии загоняют моего обидчика в глухой двор, мы с пацанами вылезаем из машин и достаем волыны. Кто-то из наших вытаскивает за шкирку бледного от страха бомбилу. Я подхожу к нему, навожу пушку прямо в лоб и медленно, растягивая слова, цежу сквозь зубы:

– Ну что, падла, сразу тебя кончить, или ты сначала нам отпишешь свою сраную хату в Бескудникове?!

И фоном играет «Каста» – «Про Макса». Причем пушку я направляю на него в тот самый момент, когда из динамиков звучит, как вы сами понимаете:

Уже подходя к гостинице «Минск», я размышляю о том, что три шестерки «BMW» не станут гоняться по городу за беспонтовым бомбилой, обидевшим старшего из клана, хотя бы потому что последний не ездит на бомбилах. Но сама ситуация очаровывает меня своей уличной красотой, и я представляю, что бомбила вполне мог оказаться дилером, кинувшим братву, например. В любом случае «Каста» все равно очень в тему сюжета.

Тем временем я подхожу к офису и открываю дверь. Здесь, в «Одиозном», я провел уже два года. За это время многое изменилось. Да, за какие-то два года я стал одним из лучших светских обозревателей Москвы. Помимо еженедельной колонки в «Пути» и ежемесячной в «Одиозном», через мои руки прошли тысячи новостей, репортажи об отдыхе трудящихся из Ниццы, Куршевеля и Сент-Морица. Сам я успел дать несколько интервью молодежным журналам, прокомментировать список самых богатых людей России для «Forbes» (комментарий не вошел в номер, отчего они, конечно, потеряли в рейтинге)…

– Привет, красавчик! – (Это та самая Вера, секретарша, моя явная поклонница.) – Выспался? – Она прыскает в ладонь.

– Привет-привет! Я – как Нью-Йорк. Человек-город!

– В смысле?

– В смысле никогда не сплю!

– Миркин, привет! – (Это наша вторая секретарша, Даша, неврастеничка и, кажется, моя тайная поклонница.) – Главный и фоторедактор сказали, что твой новостной блок будет вырезан, потому что фотографии ты до сих пор не отобрал!

– Они не посмеют! – шутливо говорю я. – Фото у меня с собой, сейчас отдам.

Я успел оценить новый альбом «Tiesto», сделать обзор лучших клубов Ибицы, написать про клубную жизнь в Интернете…

– Здорово, Андрюх, когда флешку отдашь? – (Это Денис, наш системный администратор и, как мне кажется, скинхед, но ко мне он относится лучше, чем к кому-либо, что особенно важно при просмотре порноресурсов.)

– Привет, привет. Брат, завтра принесу, мне она еще на один день нужна!

– Але, ну сколько можно-то? Месяц уже несешь. Завтра точно будет?

– Брат, точняк. Кстати, клевые у тебя «казаки». Новые купил?

– Это не «казаки», это «гриндерсы», – отвечает Денис обиженно, но все же обрадовавшись комплименту. – Так что с флешкой-то?

– «Гриндерсы»? Ну, все равно, типа, клевые. А с флешкой… считай, она у тебя, брат. – (Главное в общении с компьютерщиками – вовремя добавить слово «брат». Это располагает.)

Помимо Интернета, мои обзоры в прошедшем году были посвящены самым дорогим мобильным телефонам, самым продаваемым яхтам (я воспользовался похожей статьей в американском «Robb Report») и лучшим московским ресторанам. Рестораны выходят теперь ежемесячным обзором, что, конечно, накладно в плане посещений, зато очень поднимает градус селф-пиара среди владельцев общепита.

– Миркин, ты в курсе, что зарплату в этом месяце не получишь? – (Эта толстая чувиха – наш главный бухгалтер, Оксана Александровна. По ходу, она так же, как Вера и Даша, моя поклонница.)

– С чего это? – с вызовом говорю я. – Я, типа, стал акционером? Почему меня не известили заказным письмом?

– Нет, ты, типа, не отчитался по подотчетным средствам, выданным тебе на прошлой неделе для твоего ресторанного обзора, – передразнивает она.

Я слегка краснею, но быстро справляюсь с собой и, как мне кажется, стальным голосом отвечаю:

– Вы, Оксана Александровна, ставите весь журнал на грань исчезновения. И знаете почему?

– Потому что журнал уже не выдерживает твоих представительских?

– Нет. – Я делаю трагическое лицо. – В свое время журнал «Wallpaper» был создан одним человеком, Тайлером Брюлем. Вы, конечно, о нем не слышали, что обидно, ведь вы работаете в издательском бизнесе. Так вот. Он уволился, когда финансовый менеджер устроил ему скандал из-за счета на такси, оплаченного корпоративной кредиткой. Он уволился. А журнал, конечно, существует, но уже не то… Понимаете, к чему я клоню?

– Понимаю, Миркин, понимаю. Такси у нас не оплачивают, к твоему сожалению. Когда отчитаешься по деньгам?

Я театрально закрываю руками лицо и убегаю по коридору. Перед дверью своего кабинета сталкиваюсь с музыкальным обозревателем Геной. Мы договорились написать совместный отчет о выступлении треш-шапито КАЧ. Гена повернут на рэпе, и хорошие отношения с ним нужны мне для того, чтобы однажды он написал грамотный пресс-релиз на выход первого альбома моей группы… Да, не удивляйтесь. Как говорится, талантливые люди талантливы во всем. Не ограничиваясь журналистикой, литературой, ресторанной и разной иного рода критикой, я начал серьезно заниматься музыкальным творчеством. Лирику я писал уже давно. Когда-то это должно было выстрелить во мне, и вот полгода назад я и два моих приятеля собрались, чтобы записать альбом в стиле гангста-рэп (или гангста-трэш, как мы его позиционируем). Я отвечаю за тексты, Антон – за аранжировку, а третий наш товарищ, Ваня, просто читает. Проект назвали «Московский Первый», и наш первый альбом вот-вот вспорет мозги аудитории, подобно хорошему колумбийскому первому. Концепция бренда, философия и название, не говоря уже о продвижении, как вы уже догадались, лежит на мне.

Гена, хотя и педик, известный московский музыкальный обозреватель. Испытывает ли он ко мне симпатию? Хм-м-м… пожалуй да. Но поскольку человек я дружелюбный и общительный, меня это не удивляет. Иногда мы вдвоем ходим на концерты рэп-команд (nothing gay), а с недавнего времени я изредка участвую в его музыкальных обозрениях в журнале.

– Привет, Андрюшка! – кричит он мне. – Где твоя часть обзора?

– Гена, – я отвожу его в сторону и тихо, но внятно говорю: – Послушай. Я же тебя просил не называть меня Андрюшкой. Я ничего не имею против твоей сексуальной ориентации, но ты этим своим «Андрюшкой» меня компрометируешь. Я все-таки имею репутацию… скажем так… ловеласа. А тут ты со своим уменьшительно-ласкательным!

– Да брось, Андрюш. Кого этим удивишь в век унисекса? Тем более ты мелькаешь по журналам в фотоотчетах рядом с такими персонажами, по сравнению с которыми я – натурал! Так как там с твоей частью?

– Будет, будет. Через час. Я, конечно, мелькаю, но ты все равно… это… ну, типа, не перегибай палку… и все такое…

– Чего не перегибать? – радостно заливается Гена.

Не дослушав, я скрываюсь за дверью своего кабинета.

Да, Гена прав: намелькался я за этот год изрядно. Тусовочные фото, фотосессия для журнала «ОМ light» в образе сутенера, съемки для МТВ в программе «Новые лица», титул «самого многообещающего из поколения двадцатилетних», которым меня наградил один журналист из «МК» (статья, правда, была про московские бордели, наркоторговлю и прочие пороки города, но не в этом суть). Статья «Разбитое сердце Жанны Фриске» в газете «Жизнь» (я там на заднем плане залезаю в чей-то джип, так что можно подумать, будто Жанна плачет в том числе из-за меня).

– Але? – у меня звонит телефон.

– Андрей, ты начал ВТИРАТЬ? – это опять Рита.

– Чего?

– Почему у тебя порезана десна? Ты втирал в десны наркотики? Ты хочешь стать наркоманом?

– Я?! Втирал?! Дура! – Она реально начинает меня бесить, особенно учитывая то, что позавчера она рассказывала, как они «шалили» с подругой Натусей (сука еще та). Ага. Дома у друзей, таких же, как она, маменькиных сынков и дочек, закидывались экстази перед дискотекой. А я теперь наркоман! – Да я порезался зубной нитью, идиотка!

– Ой… а я уже подумала… Андрей, я…

– Ага, ты, наверное, подумала, почему это я тебя не пригласил «пошалить», да? Или как там вы с этой дурой Натусей называете употребление запрещенных веществ? И вообще, уже час как я истекаю кровью, а ты только перезвонила. Это и есть твое «чуть позже?».

– Андрей, не смей разговаривать со мной в таком тоне! – Рита начинает срываться.

– Я вообще не готов с тобой разговаривать. У меня встреча, все, пока.

– Андрей, не вешай трубку, я ведь волнуюсь за тебя!

– Все в порядке, я у доктора, не волнуйся.

– Позвонишь, как освободишься?

– Обязательно. Целую.

– Ты про «Веранду» не забыл?

– Нет.

– Я тебя люблю.

– Я тебя обожаю. Тотально.

– Пока.

– Пока!

Утомленный часовым шопингом, совершенно беспонтовым ввиду отсутствия покупок и постоянной ругани с некомпетентными продавцами, сижу на первом этаже ГУМа в «Bosco Cafе», пью порядком остывший латте, рассматриваю посетителей и вдыхаю витающие вокруг ароматы. От торговых рядов пахнет стеллажами с новой одеждой, распродажами и достатком, со стороны Кремля веет кожей, которой обтягивают сиденья представительских лимузинов, кожаными папками и военной формой, в кафе пахнет парфюмом с цитрусовыми нотками, каким-то похотливым ферментом и алкоголем. И надо всем этим доминирует ГЛАВНЫЙ запах. Он везде: у барной стойки, в складках скатертей на столах, в волосах сидящих здесь девушек, в папках меню. Им пахнут официанты, посетители и праздношатающиеся гости столицы. Это запах свежеотпечатанных стодолларовых купюр. Здесь повсюду пахнет деньгами! Масква!

В этот час здесь сидят только иностранные менеджеры, одетые преимущественно в голубые рубашки с запонками и костюмы блекло-синих тонов и отшопинговавшие телочки на содержании. Менеджеры в основном без галстуков, с легким загаром и в очках в тонких металлических оправах. Пиджаки сняты и висят на спинках кресел. Из их уст слышится: «хорошие перспективы», «город невероятно изменился», «рост экономики» и «отличные финансовые результаты». Телочки в основном с легким тюнингом, в босоножках на тонкой подошве и кричащих полупрозрачных нарядах. Кричащих не о том, что стоимость наряда превышает пятерку, а о том, что стоимость пластики под ним давно превысила десятку. С губ прелестниц слетают: «хороший промежуточный вариант», «в жестком поиске», «цены неподъемные» и «зато денег стал давать нормально». Персонажи обеих групп изредка переглядываются. Девушки, стрельнув глазами в сторону какого-нибудь менеджера, тут же насмешливо переводят взгляд, быстро скалькулировав в уме его годовой доход. Мужчины чуть дольше разглядывают девицу, но затем также отворачиваются, пересчитав пакеты с покупками, сваленные у ног, и скалькулировав годовое содержание модницы. И все это происходит на фоне Кремлевской стены, высящейся за окнами кафе. Кажется, она тоже наблюдает за происходящим и усмехается, чуть сдвинув на затылок рубиновую звезду Спасской башни. Вот это я и называю «тоталитарный гламур»…

Я говорю по телефону с Ритой, отказываюсь ехать на «Веранду» по причине встречи с инвесторами клуба (хе-хе), затем с Леной, которой также не удается склонить меня к совместному походу на закрытие фестиваля (ссылаюсь на менеджмент-митинг), пару раз звонят из редакции (бухгалтерия и Вера), потом какие-то знакомые, потом идиотка Жанна все с тем же гребаным рассказом про своего братца-наркомана, а корову Катю, не прошедшую кастинг, я просто игнорирую. Должны же у меня быть выходные, правда, девушки? Последний звонок делаю Марине с обещанием быть у нее через час, выслушиваю ее едкое «час назад уже было через час», и телефон отключается…

– Молодой человек! – Я подзываю официанта.

– Да? – К моему столу, виляя бедрами, подходит худой бледнолицый юноша с тщательно уложенными гелем волосами и, кажется, подведенными глазами. Не в смысле латентный педик, а в смысле «просто пока еще не встретил хорошего парня».

– У вас есть зарядка для телефона? – я небрежно дотрагиваюсь до лежащего передо мной черного Nokia 8800.

– Вы знаете, нет, – вкрадчивым томным голосом отвечает мне эта хабалка. – К сожалению, у нас пока нет зарядки для Nokia Sirocco Edition.

– Это не «Сирокко», – раздраженно говорю я, – Это 8800.

– Да? – разочарованно вопрошает он, глядя на мой телефон. – 8800? Ща посмотрю.

Удивительно, но томность напрочь исчезает. Последнюю фразу он говорит голосом химкинского таксиста, разворачивается и уходит.

«Лох», – читается в складках на его спине.

«Сам-то ты на „Сирокко“ когда задницей заработаешь?» – посылаю я в спину испепеляющий взгляд. Что характерно, наличие слегка подведенных глаз не делает провинциальную хабалку геем. Так же, как отсутствие «Сирокко эдишн» не превращает утонченного эстета в вульгарного модника. Все зависит от того, как себя позиционировать. Но чувак не знает этого правила, поэтому и работает официантом. Наверняка еще и с мизерными чаевыми. Скажите, кто будет давать хорошие чаевые хабалке?

Минут через десять он снова подходит к моему столику.

– Зарядиться можно вон там. – Он кивает головой в сторону барной стойки. – Давайте ваш телефон.

– Хорошо, я сейчас туда сам подойду.

– Еще латте? – насмешливо спрашивает эта гнида.

– Спасибо. Посчитайте, – я кидаю ему кредитку, встаю и двигаю в сторону бара. Еще не хватало, чтобы я всякой пятидесятирублевой хабалке свой телефон в руки давал.

Минут пятнадцать читаю «Коммерсантъ». Пробегаю деловые полосы, мажу глазами по политике, внимательно читаю культуру и котировки. «Кто владеет информацией – владеет миром». Закончив с газетой, подваливаю к стойке, забираю телефон и возвращаюсь за столик. Рядом уже топчется хабалка.

– У вас карточка не проходит, – растягивая слова и глубокомысленно глядя на меня, выговаривает официант.

– Не может быть. Это «золотой» MASTER. У вас что-то с системой! – возмущаюсь я.

– Возможно, – соглашается он, – но ничего не получается. Я два раза пробовал.

– Тоже мне, заведение! Находитесь на Красной площади, а карточки не проходят. Интересно, как вы с иностранцами-то работаете?

Официант пожимает плечами, отворачивается к окну и замирает в ожидании.

Как же она не проходит-то? На ней вчера оставалась тысяча рублей. Или даже полторы! Понастроили гламурных ресторанов, а банковский сервис как был говном, так и остался. Как-то сложно все… Мне становится жутко неловко. Ладно бы это случилось с другим официантом, но рыться по карманам в поисках мелочи в присутствии этой хабалки мне совсем не комильфо. Я извлекаю из кошелька мятые десятирублевки, один полтинник и… и все. Кажется, я краснею. Хабалка косится на меня с довольным видом. Тварь какая! Я встаю, залезаю в задние карманы джинсов и в одном из них обнаруживаю сложенную в несколько раз купюру. Медленно достаю ее, опускаю глаза, и… справедливость торжествует! Это сотенная. Забрав со стола десятирублевки, я встаю и, не прощаясь, иду к выходу. Кажется, официант хмыкает.

Как только я включил телефон, первой позвонила Галина. Секретарша so called ресторатора Исаева, у которого я несколько недель назад, в момент жестокого финансового кризиса, взял триста долларов США, пообещав взамен включить его кафе для лохов «Окно» (идиотское название) в рейтинг «Городские кафе» на сайте «Путь. ру». Просил пятьсот, но моя всегдашняя доброжелательность к людям плюс его торгашеские прихваты свели сделку к тремстам. Правда, я пару раз после этого бухал у него с друзьями на халяву – то на то и получилось. Интересно, чего она хочет? Рейтинг вышел еще в понедельник.

– Да, – предельно серьезно начинаю разговор.

– Андрей? Это Галина, помощник Бориса Анатольевича.

– Я вас узнал по голосу (помощник, бу-га-га, в чем ты ему помогаешь-то?).

– Андрей, Борис Анатольевич очень хотел бы с вами встретиться на этой неделе.

– На предмет?

– На предмет э-э-э… нашего сотрудничества.

– А что не так-то? Рейтинг в понедельник вышел, там все есть! (Меня раздражают пустые встречи с идиотами.)

– Все в порядке, но он хотел бы встретиться. Когда вам удобно?

– Мне не совсем удобно на этой неделе. (Мне вообще с вами неудобно встречаться, как любому воспитанному человеку.)

– Может быть, выкроите минутку? – Галина начинает отвратительно лебезить.

– Я не уверен. (Хотя… чего б не пообедать у него на пару с Риткой? Место лажовое, правда. Скажу ей, что мне предлагают в этой помойке долю за раскрутку.) А давайте завтра, часа в три! Исаеву удобно?

– Борис Анатольевич все время на месте, – удовлетворенно заключает Галина.

– (Еще бы он был не все время. Чего ему еще-то делать, бездарю?) Вот и отлично!

– Жесть, а не денек, – выпаливаю я, садясь за стол.

– Уработался никак? – ухмыляется Ваня, поглаживая бицепс. На Ване черная футболка, часы «Longines», прямые джинсы глубокого синего, почти черного цвета, черные кроссовки на трех липучках – все «Y-3», что, на мой взгляд, выглядит отстойно. И в плане бренда, и в плане цветовой гаммы. Ваня пьет минеральную воду «Evian» и постоянно приглаживает короткие волосы. Щеки у него здорового розового цвета, сразу видно: человек час назад разминался в спортзале. Рост метр девяносто, широк в плечах, руки дальнобойщика, но с маникюром (учитывая размер и форму рук, выглядит омерзительно). Честные голубые глаза, небольшое количество веснушек на носу, пухлые губы. Одним словом – любая бы замуж пошла. Мой ровесник Ваня приехал в город-герой Москву из Саратова десять лет назад с тремя сотнями долларов и перспективой убогого общежития. Года три как успешно делает карьеру финансиста в каком-то строительном холдинге. Холост. Парень неплохой, но лоховат, что в целом не проблема, принимая во внимание то, что из нашей компании он самый платежеспособный. Еще он помешан на хип-хопе и читает как бог. Это чистая правда, иначе год назад я бы не взял его в проект «Московский Первый».

– Не то слово, – я жестом подзываю официантку, – не то слово, брат. Времени не хватает. Один проект сменяет другой.

– Вызывает уважение тот факт, что при своем плотном графике, тотальном вовлечении в огромное количество проектов и полном погружении в ночную жизнь ты как-то умудряешься не забывать друзей. И опаздывать на дружеские вечеринки всего на сорок минут, – ледяным тоном говорит развалившийся в кресле Антон, отвернувшись к окну. – Вызывает уважение…

Вся компания разражается хохотом.

– Я не понял, это была такая шутка, чувак? – Я недоуменно развожу руками и оглядываю стол. – Это чего, у вас тут теперь такие шутки, да?

– Нет, что ты! Это констатация факта, – все так же спокойно продолжает Антон. – Просто я как человек неорганизованный искренне завидую таким людям, как ты. Которые не забудут, не подведут, не опоздают, когда в них есть необходимость…

Все снова ржут. Антон наконец разворачивается ко мне.

– Я врубился, чувак, это кусок твоего нового сценария! Ты наконец начал писать сценарии! – Я прищуриваю левый глаз и указываю на Антона пальцем, как это делают герои идиотских американских ситкомов. – Я пришел не вовремя? Перебил читающего Панина? Sorry, брат, я реально не хотел.

– Знал, что ты поймешь. – Антон картинно щелкает пальцами и стряхивает кусочек зубочистки с лацкана пиджака. На Антоне коричневый пиджак на трех пуговицах, белая футболка с принтом в виде сильно декольтированной Белоснежки и похотливо улыбающихся гномов (производители не опознаны), вельветовые штаны цвета ирландского сеттера и коричневые замшевые лоуферы. На запястье пластиковый «Swatch» – стильный парень, ничего не скажешь. Род занятий обязывает. Антон Панин вместе с какими-то чуваками пишет музыку для телесериалов. Пишет много, покупают мало, но в этом году их мелодии вошли в два сериала, причем последний имел неплохой рейтинг. Он на пару лет старше нас, невысокий, худой, с вечно изможденным лицом, горящими зелеными глазищами и жиденькими каштановыми волосами до плеч. Точеный профиль, успех у девушек, огромная фонотека, нестабильные доходы, общение с Интернет-маргиналами, дома – постоянно хорошая трава и диджейский пульт. Работник искусств, одним словом. Музыку для «Московского Первого» пишет именно он.

– You got it, man! – он снова щелкает пальцами.

– Да-да. Слушайте, чуваки, я такую телку на улице встретил! – Я снимаю очки. – Нетронутая еще большим городом, свежая, застенчивая студентка. Возможно, даже из провинции. Я как-то… – Я шевелю пальцами в воздухе, но закончить мне не дают.

– Ну, тогда опоздание на сорок минут не считается проблемой, да? – Ваня делает еще глоток воды. – Какие-то сорок минут не в счет. Особенно если ты ехал в метро. – Он презрительно кривит губы. – Или шел пешком. По улице.

– Кажется, меня унизили, да? А в чем дело-то? У нас чего, собрание с целью формирования командного духа, или как?

– Мы собрались по поводу Вовки, – серьезно замечает Антон. – От него девушка ушла.

– В пятницу, – подтверждает до сих пор молчавший Вова. Он появляется в нашей компании редко, и я очень мало его знаю, но с Антоном его связывают какие-то старые отношения. Впрочем, какая мне разница? Выглядит Вова так, как если бы фронтмена «Aerosmith» Стивена Тайлера коротко постригли и одели в светлосерый офисный костюм и розовую рубашку. Реально, он очень похож на Тайлера – тот же лягушачий рот, те же безумные глаза и черные волосы. Ему бы еще голос да наркоманское прошлое – цены бы не было. Но Вова не поет, не пишет и не концертирует. Он занимается продажами кондитерских изделий в компании «Марс» – всех этих приторно мерзких «Сникерсов», «Марсов» и «Баунти», фу. Еще Вова по пятницам танцует в клубах и изредка нюхает кокаин. Не для того чтобы весело провести время, отнюдь: чтобы было куда надеть рваные голубые джинсы и оранжевую рубашку, купленные на распродажах три года назад. Действительно – не пропадать же вещам, пусть давно вышедшим из моды, но практически неношеным. Ну, вы знаете эту корпоративную философию: мы умеем не только тяжело работать, но и весело и зажигательно отдыхать в выходные перед новой трудовой неделей! Нюхает он, судя по всему, из тех же соображений. Я оглядываю собравшихся, не понимая, сделать мне трагично-участливое лицо или нет. На всякий случай сначала решаю разрядить обстановку.

– Как дела, Вован? – хлопаю я его по плечу. – Как жизнь в целом?

– Живем потихоньку, – механически отвечает Вова.

– Это скоро пройдет. – Я цепляю вилкой пару гренок из тарелки Вани.

– В смысле? – Вова поднимает на меня глаза.

– Э, хорош есть из моей тарелки! – бьет меня по руке Ванька, но промахивается.

– Ве вавко фоль? – я прожевываю гренки. – Жалко тебе, что ли? Официантка идет уже десять минут. Мне чо тут, с голоду сдохнуть?

– Я специально заказал себе «Цезарь» с курицей, чуть поджаренной с двух сторон. У меня диета, – поясняет он.

– Я взял гренки, чувак. Я взял гренки, а не курицу, – укоризненно качаю я головой.

– Да? – Ваня смотрит себе в тарелку. – Тогда ладно. Можешь еще взять.

– Спасибо, меня еще тошнит от тех, что я съел пару секунд назад, щедрый ты мой! – Я изображаю рвотный позыв в тарелку.

– Дрон, что ты имеешь в виду? – снова спрашивает Вова, развернувшись в мою сторону.

– Не хочешь – как хочешь, свинья неблагодарная! – Ваня пожимает плечами и придвигает тарелку поближе к себе.

– Жадная женщина, жа-а-а-а-а-дная, – пою я на мотив известной песни из репертуара русского шансона, – жа-а-а-дная женщина, жадная!

– Идиот, да сожри ты его весь! – Ваня двигает ко мне тарелку и чуть не опрокидывает бутылку с «Evian». – Ты ж не успокоишься!

– Я тебя не слышу. Мелочный корпоративный уродец, пожалевший пару гренок для друга, – продолжаю я валять дурака.

– Дрон, черт тебя дери, что ты имел в виду? – Вова практически лег грудью на стол.

– Девушки, может быть, вы отвлечетесь от вашего диетического салата, мать вашу так? – Антон ввинчивает сигарету в пепельницу. – Дрон, ты не слышишь, о чем тебя спрашивают?

– Кто? – отрываю я ладони от ушей.

– Тайлер, – Антон указывает на Вову.

– Сколько раз я просил не называть меня этим идиотским ником! – огрызается Вова.

– Ну ладно, не буду, – пожимаю я плечами, – ты об этом спрашивал? Окей заметано!

– Я тебя не про это спрашивал. Я интересовался, что ты имел в виду, когда сказал: это скоро пройдет?

– Чего? – Я не врубаюсь, чего этому идиоту от меня нужно.

– Ты спросил меня, как дела, я ответил, живем потихоньку, ты сказал, что это скоро пройдет. Что ты имел в виду? – истерит Вова.

– Да ничего я не имел в виду. Вы тут все с цепи что ли сорвались, неврастеники чертовы! Один разражается длинными тупыми монологами, второй жрет диетические салаты, как гомик, третий истерит. Вам всем к врачу надо, чтобы он прозак выписал. У вас тотальные проблемы, придурки! Умоляю, не надо меня грузить вашим негативом!

– Сам ты истеришь! – хором говорят Ваня с Антоном.

– Удивительно, чего ты среди нас делаешь, самовлюбленный болван! – Вова закуривает, что случается очень редко. – Тебе надо на подиуме быть, а не тут.

– А тебе – в «Якитории», – злобно отвечаю я.

– Почему в «Якитории»? – удивляется Вова.

– Ну, там же все ваши собираются обычно.

– В смысле? Какие наши? – Вова наглухо не врубается.

– В том смысле, что раньше самураи получали жалованье из расчета сколько-то там риса в год. А теперь корпоративные самураи получают в обмен на свою зарплату тот же рис плюс роллы «Калифорния» в «Якитории». Прогресс. Врубаешься, о чем я?

Но ответить он не успевает, потому что подходит официантка. Я заказываю двойной «Dewars», салат «Цезарь» (нормальный, не диетический, уточняю я на всякий случай), воду без газа и крем-суп из шампиньонов.

– Извините, но я свои роллы жду уже полчаса! – возмущается Вован.

– Заказов много, повар не успевает, – отвечает официантка.

Вова открывает рот, чтобы наехать на нее, но замолкает, потому что все дружно прыскают со смеху по поводу роллов. Я тычу себя пальцем в грудь, вполголоса говоря: «I’m the daddy».

– Ладно, чуваки, стебанулись – и хватит. – Антон снова закуривает. – Андрюх, у Вовки нет настроения. От него девушка ушла.

– Круто, – киваю я. – Значит, теперь можешь отжигать, не ночуя дома?

Ваня с Антоном укоризненно смотрят на меня.

– Не просто девушка, а невеста. Я ей предложение сделал месяц назад. – Вовка затягивается, делает глоток вина и выпускает дым. – А она в пятницу собрала вещи и ушла.

– А чего она ушла-то? – интересуюсь я, но, кажется, Вова, погруженный в свой рассказ, не слышит.

– Я пробил у друзей скидки на двухнедельный тур в Италию через восемь дней. Ввязался в ипотеку. Родителям сказал, что женюсь. Начал уже смокинг себе на свадьбу присматривать. Кольца там… – Вова кивает сам себе и наливает еще бокал. – А главное – непонятно, чего ей не хватало? Деньги – пожалуйста, подарки – да ради бога, рестораны, клубы, шопинг. Я даже подруг ее тупорылых дома по воскресеньям терпел. Не пил почти. Это, – он касается пальцем левой ноздри, – ну вместе только. Пару раз в месяц. Чего ей не хватало-то?

– Ну, может, вернется еще? – предполагает Ваня. – Может, ей это… ну, типа, нужно время, чтобы все осмыслить?

– Или осознать, ЧТО она потеряла, – вторит Антон, делая глоток виски.

– У меня такие перспективы. – Вова залпом выпивает бокал и тянется за новой сигаретой. – Через два года максимум – директор направления. А там и в Европу могут перевести. Или здесь коммерческого дать. Дура. Кого она себе найдет? Тусовщика? Понтореза? Мажора на «BMW», купленном на родительские бабки? Я ей «Тойоту» купил. Кредит взял, между прочим. Сука. Тварь. Два года вместе. Цветы, подарки…

– Пойди пойми их, – пространно замечаю я. Честно говоря, проблемы Вовы мне до фонаря. Я жду не дождусь, когда он закончит или напьется до мычания. Приносят мой салат, виски, воду и Вовины роллы. Вова снова кивает сам себе. Наливает еще бокал, просит принести новую бутылку и валит в туалет.

– Вы как хотите, а я сейчас пойду куплю наркотиков, – говорю я, глядя в потолок. – Легче удавиться, чем слушать это.

– Очень смешно, – меланхолично замечает Антон. – Лучше пойди и склей ему барменшу, а то он от нас не отстанет.

– Я только одного не понимаю, зачем вы его позвали? – обращаюсь я к друзьям.

– Не видишь – у парня проблемы! Бесчувственный ты олень, мы же с ним общаемся. Встретились выслушать друга, – говорит Ваня.

– Я с ним не общаюсь, – закуриваю я. – И уж тем более он мне не друг.

– Он мне высушил весь мозг, – замечает куда-то в сторону Антон (кажется, с момента моего появления он даже не поменял позы). – Я чего, должен его нытье один выслушивать? Нет уж, увольте!

– Хорошенькое дело, – вгрызаюсь я в курицу, – офигительное. Вы, значит, по каким-то своим мотивам решили сделать из себя жилетки, чтобы этот корпоративный самурай вам навзрыд выплакался. А я-то тут при чем? У меня на эту пургу времени нет. Лучше бы о наших делах поговорили.

– Чуваки, кто сегодня видел ролик на «Youtube», в котором менты вытащили из машины парня, обожравшегося бутиратами?

– Я, – поднимаю я руку вверх. – Он у меня на телефон закачан, показать?

– Антох, ты видел? – спрашивает Ванька. Антон отрицательно качает головой. Я достаю телефон и показываю сюжет. Менты снимали это видео прямо с мобильника: стоит чувак с совершенно окаменевшим лицом, неспособный даже говорить. На вопросы ментов отвечает неестественно писклявым голосом одно и то же: «Нихуя себе!». Менты отпускают едкие комментарии по поводу величины его зрачков, его танцев за рулем и прочего. Наконец чувак, видимо, вспоминает про танцпол, делает два-три неловких движения телом и кричит: «Опа-па-па-па!». Менты продолжают его подначивать таким же криком: «Опа-па-па!» и возгласами: «Смотри, смотри, он танцует!» Мы понимающе смеемся. Вообще, мне кажется, наркоманский юмор – наиболее тупой, но самый стебный.

– Кстати, какие новости из мира большого шоубиза? – спрашивает Антон после просмотра ролика.

– Неужели тебе это в самом деле небезразлично?

– Ладно, Дрончик, хватит кривляться, рассказывай! – Ваня начинает нетерпеливо постукивать пальцами по столу.

– Встречался сегодня с Петрушиным. Очень заинтересовался. Сказал, что звук подправить нужно кое-где и тексты. Но в целом он готов с нами работать.

– Он уже месяц готов, а воз и ныне там. – Антон опять отворачивается к окну.

– Да? – Я бросаю вилку. – Может, ты сам тогда займешься продвижением нашего диска? Оторвешь задницу от кресла и начнешь бегать по лейблам, продюсерам и так далее?

– «Если есть Интернет, нахуй нужен продюсер?», – меланхолично отвечает этот сноб. – Как поет КАЧ.

– Так займись Интернетом, если ты такой умный, – взрываюсь я, – или пиши такую же музыку, как КАЧ, тогда мне легче будет продвигать!

– Дрон, Дрон, не обращай на него внимания, я за тебя! – Ванька поднимает сжатую в кулак руку. – А чего с этим чуваком с «Полиграма»?

Ответить я не успеваю. Возвращается Вован.

– Только не спрашивай у него… – тихо говорит Антон.

– Вова, а к кому она ушла? – интересуюсь я, недослушав. Антон подпирает рукой голову и прикрывает глаза.

– К козлу одному… журналисту. – Вова свирепо вращает глазами. – Дешевому писаке из «Большого города». Колумнисту стодолларовому. Уроду, как и все журналисты.

– Э-э, полегче. Я, между прочим, тоже журналист. Они все разные, хотя есть среди них и уроды.

– Вот я и говорю, к уроду. Записку оставила: «С тобой скучно, прости». Сука! – Вова бухает кулаком по столу.

– Спокойно, спокойно, брат! – Ваня хватает его за локоть. – Все нормально, не кипятись.

– А я всегда говорил, что телки любят неформалов. – Я настолько разозлился, что настроен уничтожить этого Вову. – Диджеев, леваков, интернетчиков. Им нужна романтика, нужна игра, врубаешься? Чтобы была страсть, любовь, пряный запах измены и все такое. А какой с офисным рабом может быть роман? Ты должен быть интересным челом, а ты неинтересный, ты надежный, понимаешь?

– Тебе этого не понять. Ты же никого не любишь, просто всем мозги пудришь, а я Леру любил, – кажется, Вова начинает напиваться.

– Я не люблю?!

– Ребят, хорош, а? – примирительным тоном говорит Ваня. Антон, напротив, самоустранился и пишет эсэмэсок.

– Что значит – не люблю? В том-то и дело, что люблю. Когда у меня начинаются отношения с девушкой, я погружаюсь в нее, теряю сон, влюбляюсь одним словом. Даже когда…

– Даже когда девушек несколько, – включается Антон.

– Какая разница? – пожимаю плечами я.

– Началось… – Ваня встает и уходит.

«All I wanna do is have some fun before I die» начинает петь Sheryl Crow из колонок, висящих прямо надо мной.

– А у тебя что, много постоянных девушек? – вылупляется на меня Вова, что звучит в его исполнении как «А ты правда занимаешься оральным сексом с ежами?». Вероятно, его это настолько шокирует, что он даже снимает пиджак и перекидывает его через спинку кресла.

– У него их две, – кивает Антон. – Бизнесвумен и рекламщица-модель. Пробует себя в разных областях… и все такое.

– И давно? – Вова пытается налить вина в мой виски.

– Полгода уже. Две постоянных, не считая случайных контактов. А до этого было три, но никакой разницы. Две, или три, или четыре, – я перехватываю его руку с бутылкой и отставляю свой стакан.

– Гонишь, – неуверенно говорит Вова.

– Да, конечно. Гоню, понтуюсь, прогоняю левые телеги, или как там это у вас называется?

– Вы все еще трете за любовь? – осведомляется возвернувшийся Ваня.

– Прикинь, он полгода живет с двумя телками одновременно, – хлопает его по плечу Вова.

– Я в курсе. И до сих пор не спалился? Фантастика! Антоха, ты в курсе, что я его пару раз встречал в «Гудмане» с этой, как ее?..

– Леной, – смеюсь я.

– Точно. Сидит на костюме, на запонках, пьет вино, строит из себя менеджера, трет с ней за бизнес. Я как раз на ужин с коллегами приехал, а тут – он. Даже вначале не понял, что это наш Дрончик. Ты ей меня как представил? Для какой сети гипермаркетов я строю объекты?

– Для WalМаrt, брат. Я рассказываю ей, что работаю в WalМart.

– Так он же еще не вышел на рынок!

– Вот-вот выйдет. Об этом все газеты пишут. Раз в месяц. И так уже два года.

– Чистый жулик, – замечает Ваня.

– А я с ним в прошлые выходные висел на «Крыше» вместе с этой сексуально озабоченной нимфоманкой Решетниковой, – отзывается Антон, не отрываясь от своих эсэмэсок.

– А откуда ты знаешь, что она нимфоманка? – заливаюсь я хохотом. – Ты спал с ее собакой, и она тебе рассказала?

– Я так думаю. Скажи, пожалуйста, а зачем вы на любой вечеринке стараетесь трахнуться в туалете? Она думает, все топ-модели так себя ведут? Или это ты ей внушил, что в мире гламура все крутые промоутеры ведут себя именно так? Кстати, про какой клуб ты ей плел в тот раз? Тебя берут в долю в «Рай» или куда?

– В «Нефть», Антоша, в «Нефть». Я сказал ей, что открываю клуб «Нефть». При случае поддакни, если еще раз встретимся. – Ситуация забавляет меня до колик. Парни тоже от души ржут. Один Вова сидит с глупым лицом, глядя то на меня, то на Антона, то на Ваню. Но все-таки больше на меня.

– А… как тебе это удается? – Он икает.

– В нем умер актер, – замечает Антон.

– Просто девушки доверчивы по своей природе и не допускают, что все жаркие признания этого клоуна давно заучены им наизусть. Если что, он и гаишнику может прогнать неслабую телегу.

– Все зависит от того, как себя позиционировать, – резюмирую я. – И прекрати оскорблять моих девушек. У Лены, между прочим, высшее экономическое образование, а у Риты… у Риты хорошее портфолио, – ржу я.

– А ты не боишься, что они это… пробьют тебя? – вопросительно изгибает бровь Вова. Он близок к тотальной потере контроля. – Одна узнает, что никакой ты не бизнесмен, а вторая наведет справки и поймет, что твой клуб – полная лажа. А на самом деле ты обыкновенный журналист…

– Пробьют! – Я прикрываю лицо рукой. – Они чего, менты что ли? Вова, твоя ошибка в том, что ты пытаешься соответствовать стандарту менеджера среднего звена, однажды навязанному тебе непонятно кем. Телки любят фантазировать. Им не нужна правда, им нужна красивая история. Нужно больше фантазировать, понимаешь? Лена хочет выйти замуж за молодого симпатичного менеджера и уехать с ним в Америку – я дарю ей мечту. Рита хочет спать с известным промоутером – welcome! Все хотят игры и страсти. Я страстно играю, чувак. Страстно играю. А у страстного любовника могут быть любые хобби – своя хип-хоп-банда, суперпопулярная колонка в «Одиозном журнале». Я тот, кем люди хотят меня видеть, но кто я – знаю только я сам! – От этого пассажа я чуть слюной не подавился (красиво вышло, надо запомнить). – И потом, я не обыкновенный журналист, а талантливый! – Я поднимаю вверх указательный палец. – Твоя бывшая подруга ушла к журналисту, поэтому я прощаю тебе агрессию к нашему цеху.

– Невеста, а не подруга, – бычит Вова.

– Какая разница? Поиграл бы с ней. Начал бы книгу писать, увлек бы ее этой идеей. Ты не просто менеджер, ты еще и писатель, понимаешь? А там, глядишь, и правда книгу бы написал. Пишут же другие, чем ты хуже? – Я хлопаю его по плечу. Все хохочут. Краем глаза замечаю, как за столик у входа садятся две мои знакомые – Настя из «Conde Nast» и еще какая-то телка, «не помню, откуда помню». Судя по тому, как они осматривают ресторан, обе в жестком поиске.

– Поиграть! – Вова закуривает. – Тебе хорошо говорить. – Он поочередно обводит глазами Ваню и Антона. – Ему хорошо говорить, да? Он ведь не живет с двумя телками под одной крышей!

– Ты теперь тоже не живешь ни с кем под одной крышей. Так что попробуй, – заключаю я и встаю, чтобы двинуть в туалет.

– А если одна из них встретит тебя с другой? – делает Вова последнюю попытку расколоть меня. Видимо, он не верит рассказанному и считает, что его разводят.

– Главное, Вован, правильно выбирать локации.

Например, ходить с одной девушкой только в рестораны, а с другой – только в клубы и кафе. И потом, «Постоянное чувство опасности» – мой псевдоним, чувак. Андрей «Постоянное чувство опасности» Миркин.

Я купил себе новый «Moleskine». Не в том дело, что старый закончился, а просто надоел. Кучи непонятных имен, телефонов, какие-то пометки, цифры, расчеты… Замусоленные страницы, и все такое. Когда-то я его купил, чтобы начать, наконец, писать книгу о ночной Москве. Ну, знаете, списывать портреты с живых людей, подмечать сцены, переносить увиденное на бумагу. Даже первые записи успел сделать. Однажды, сидя в кафе с какой-то компанией, достал эту записную книжку, и тут одна телка говорит: «Ты знаешь, что в таком же блокноте делал записи Хемингуэй?» Представляете? Эта глупая сука так и сказала, причем с таким видом, словно сообщила одной ей ведомое тайное знание, ибо никто, кроме нее, не читал рекламной брошюры, валяющейся на каждом стенде с элитными канцтоварами. «„Moleskine“ – такие блокноты вели Хемингуэй, Набоков и Сент-Экзюпери». Это все равно что сказать человеку с банкой «Пепси» в руках: «Ты знаешь, что это вкус победы?» Не люди, а билборды! С тех пор я при посторонних ничего не записываю в «Moleskine», чтобы не давать идиотам поводов продемонстрировать свою информированность. Эта мысль во мне еще более укрепилась, когда с такими блокнотами стали ходить не только правильные люди типа медийщиков, журналистов, пиарщиков, но и вся колхозная тусовка – от студенток педагогического до содержанок, от менеджеров среднего звена до домохозяек. Полный отстой! А новый блокнот я купил для того, чтобы записывать свои тексты. Писать на диктофон – попсово, а в блокнот – оригинально. Во всяком случае, мне кажется, так оно и есть.

Я открыл первую страницу и под титлом «In case of loss, please, return to» написал: «Рукописи горят!». Блокнот Андрея Миркина. Указал телефон, почту, ICQ. Подумав, дописал запасное мыло и адрес блога в ЖЖ – www.mirkin.livejournal.com. Оценил написанное – вроде все, на строчке as a reward $___________ хотел написать 1000, но передумал и один ноль не дописал. Признаться, мне и сотки-то жалко. И потом, я никогда ничего не теряю. Вот только свитер… черт! Не будем об этом.

А утром следующего дня я сижу в кресле, скрестив ноги по-турецки, пью растворимый кофе и пишу в «Molеskine» план действий на сегодня:

Многовато дел получается, и, главное, все в один день. Вообще, я заметил, в последнее время количество звонков, встреч, обедов и ужинов, идиотских посиделок и деловых переговоров превысило все возможные пределы. Это следствие моей сверхвовлеченности в проекты? И, самое главное, все вечно переносится, откладывается, перезванивается, согласуется попозже, сдвигается на неделю, «подвешивается на hold», не успевается в срок, замораживается – и вообще непонятно когда делается. Москва – город менеджеров на hold-е. Такое впечатление, что в этом городе все занимаются только тем, что перезабивают стрелки, переносят сроки, меняют графики и уходят от ответственности. Как-то сложно все, понимаете? Будь ты хоть тысячу раз организованным челом, эти упыри-клерки все равно не позволят тебе ничего сделать в срок. Вообще работать получается только с творческими людьми. Мы как-то по-другому чувствуем ритм, врубаетесь? Дышим в унисон, скользим по поверхности, одним словом, понимаем друг друга с полуслова. Э… какая-то левая рифма получилась. Все из-за того, что нервничаю перед этим звонком. Надо тормознуть.

Я иду на кухню, наливаю себе еще кофе, достаю мобильник и начинаю раскладывать пасьянс «Солитер». Я всегда так делаю перед важными делами. Типа, на удачу. Разложу – выгорит, не разложу – выгорит позже. Частенько совпадает. А уж если устанавливаю рекорд по времени, значит, точно поперло. Неразложенные пасьянсы тоже полезны – успокаивают нервы.

Не успеваю загрузить игру, как мобильник начинает конвульсивно дергаться в припадке режима вибрации. «Маринафото» высвечивается на экране. Сколько сейчас времени-то? Уже больше одиннадцати?!

– Марин, ты меня в дверях поймала, – вру я наугад, – хватаю такси и лечу к тебе. Соскучилась?

– Миркин, ты придурок? Время без пятнадцати двенадцать, в каких ты дверях?!! Мне нужно уезжать в половине первого, я не собираюсь тебя ждать, понял?

– Что? Тебе нужно уезжать? – говорю я голосом идиота, не понимающего, о чем идет речь. – А куда? Ты мне ничего не говорила.

– Миркин, какая разница, куда? Ты обещал приехать в двенадцать. Сейчас уже без пятнадцати, а ты еще дома.

– Марин, тут так вышло… мне еще нужно было деньги на трубку положить. – Я соображаю, как бы договориться, фотографии-то нужнее мне, а не ей. – Может, перенесем на обед или на вечер? Как тебе удобно?

– Набери меня часа в три, там посмотрим, – отвечает Марина недовольно.

– Круто! Я тебя тотально обожаю! – кричу я в трубку.

– Какой же ты раздолбай! – Марина отключа ется.

…Без десяти двенадцать, надо же! Как время то быстро идет, а? Чувствуете ритм? Так… Марина переносится на три, значит забрать у нее фото и приехать с ними в редакцию к полпятому не выйдет. А позже без мазы – интервью с Бухаровым. Ехать в офис без фотографий ради авансового отчета и разбора пригласительных беспонтово. Я зачеркиваю Марину в 12:00 и редакцию в 16:30. Стало попросторней. Знаете это чувство? Когда зачеркнешь в ежедневнике какое-нибудь дело, возникает ощущение, словно уже сделал его, правда?

Что ж, остается набросать ресторанный рейтинг, выпить еще кофе – и вперед, к Ритке. Первая половина дня фактически сложилась. Что мне нравится в моей профессии – так это мобильность. Да честно говоря, мне моя профессия вообще нравится.

Начнем с определения. Кто такой журналист? Если на визитке у меня написано «гламур-менеджер», то в определении я пошел бы еще дальше – «провайдер духовности». Для нашей аудитории мы – носители сакрального знания. Мы развиваем и доносим до людей тренды и правильные понятия, сокращая время, которое они потратили бы на решение вопросов, что купить, куда сходить и где поесть. Мы обогащаем их лексикон и интеллектуальный багаж фразеологизмами и речевыми оборотами: большинство славных представителей московской тусовки, несмотря на проживание в окрестностях Рублевского шоссе, не умеют внятно излагать свои мысли. В силу образования/воспитания либо в силу отмирания данного навыка, за ненадобностью. Посему говорить за них приходится нам, светским хроникерам эпохи первичного накопления капитала. Они говорят фразами из наших статей, спорят нашими едкими комментариями к светской хронике, оперируют крадеными у нас шутками. Мы для них круче толкового словаря Даля для русской интеллигенции. Если общественный регресс продолжится, многим нашим персонажам, дабы отстаивать собственную позицию, придется либо носить с собой коробки с глянцевыми изданиями, либо научиться пользоваться ноутбуком и демонстрировать доказательства своей правоты с экрана монитора. Они почитают нас сильнее, чем язычники – своих деревянных богов.

Мы похожи на странствующих по пыльным дорогам средневековой Европы пилигримов, несущих на своих устах новости, предания и откровения. Реально, мы вылитые пилигримы. Мы также странствуем из издания в издание – платят унизительно мало. Даже пилигримам, я уверен, подавали больше. А какие о наших доходах слагают легенды! «Песнь о Роланде» отдыхает в сравнении с душераздирающей сагой об уходе Шахри Амирхановой из «Bazar».

Вдобавок мы торчим первыми на линии шквального огня критиков нашего порочного мира. Почему-то все хотят сделать ответственными нас (еще, может быть, рекламщиков и политтехнологов). Главный аргумент состоит в том, что глянцевые медиа отупляют аудиторию. Ха-ха-ха. Кого тут отуплять – все и так давно отупели до предела. Иначе как вы объясните, что население страны сделало своими гуру персонажей с сомнительной репутацией, страдающих алкогольной и прочими зависимостями, и c зарплатой в полторы тысячи долларов?

Мы, светские журналисты, одновременно и солдаты на первой линии гламурного фронта, и интеллектуальные боги современности. Не будет нас – система лишится связки между миром производителей и миром покупателей. Так-то вот. Ладно, чего-то я увлекся.

Я включаю ноутбук и открываю файл с ресторанным рейтингом прошлой недели. Так, кто там у нас? Ага. «GQ», «Сantinetta Antinori», «Турандот» и т. д. В общем, будем считать, что пятерка лидеров на этой неделе изменений ни претерпела. Новиков, Делос и «Ресторанный трест» пока ничего нового не открыли, пусть старые повисят. В середину пару летних площадок – «Хаятт» и «Веранду». С серединой все окей. Так, что дальше? Рекламных пауз нет, остаются малоприметные новички. Надо еще «Пушкин» из рейтинга убрать, десятую неделю висит, неудобно. И городское кафе «Окно» – я обещал им неделю, она прошла. А замыкает таблицу ресторан «Канапе» (нечего было со скидкой выпендриваться! «Мы модное место, мы модное место!» В следующий раз вообще выкину к черту. А сейчас еще в комментариях подгажу). Вот и все вроде? Главное – указать, что рейтинг составлен на основе пожеланий посетителей. Перейдем к написанию комментариев…

Про рестораны писать просто. Начнем с того, что положение ресторанного критика в Москве весьма забавное. С одной стороны, сами критики не выдерживают никакой критики (надо будет потом начитать рэп, посвященный этим людям, в сопровождении жестких гитарных рифов. Или жесткого бита. В любом случае, первая строчка уже есть, и она удивительно хороша). Так вот. Если почитать этих критиков, создается впечатление, что у нас в городе что ни ресторан – то обладатель трех звезд по «Мишлену», что ни повар – то Алан Дюкас. И любые, даже самые простые блюда начинают играть в руках российских шеф-поваров новыми, невиданными доселе красками. И винные карты составлены такими сомелье, что западные коллеги не годятся даже на то, чтобы уносить пробки, когда российский гуру откроет бутылку. А уж про создателей интерьеров российских ресторанов вообще можно не говорить. Эти люди настолько креативны и гениальны, что по ходу не наймут Филипа Старка даже маляром, предпочтя ему безымянного молдаванина. Реально, не каждый удостоится чести малевать стены по эскизам САМОГО (дальше сонм мало чего говорящих в архитектурном мире фамилий). В действительности дело обстоит несколько иначе. Гид «Мишлен» пока не оценил ни один российский ресторан ввиду того, что Россия, по мнению составителей, находится на кулинарной карте Европы где-то рядом с Антарктидой. Безусловно, в Москве есть несколько талантливых и даже гениальных поваров. Проблемка в том, что эти светочи РУССКОЙ ГАСТРОНОМИИ… итальянцы, испанцы и японцы. А в руках иных российских столпов самые простые блюда подчас взыгрывают такими красками, что диву даешься, каким образом можно умудриться испортить обычные продукты. Семгу на гриле, например…

С другой стороны, аудитория читает ресторанные обзоры только с двумя целями: узнать адрес ресторана и его ценовую политику. Поверьте, никому не интересно, каким образом шеф-повар ресторана «Х» готовит оленину да какие новые вина ввел в винную карту сомелье ресторана «Z». Да-да, все эти названия вроде «конкассе», «великолепных креветок-темпура», «воздушного супа-биск» и «искрящегося десерта с дикой грушей» никому нафиг не интересны. Парадоксально, но факт. Московская публика ходит в рестораны не есть, она ходит тусовать…

И любому начинающему ресторанному критику это нужно запомнить, как «Отче наш». Тогда все становится на свои места, а гастрономические очерки оказываются делом легким и приятным. К примеру, нужно написать обзор ресторанов, посещенных за неделю. Заметки, сочиненные в качестве рекламы, понятное дело, стоят на первом месте, ибо оне есмь хлеб твой насущный (и виски тоже, не менее насущный). Затем пишем про заведения, в каковых на этой неделе ты получил/планируешь получить дисконт. Как правило, к данной категории можно отнести все рестораны, лежащие в пределах Садового кольца и Рублевки, потому что если ты не ужинал там вчера, то непременно придешь послезавтра. А хороший обзор – отличный повод для знакомства!

Итак, для начала нужно похвалить кухню в обозреваемых заведениях, жонглируя эпитетами, перечисленными выше. Ими пользуются все ресторанные критики, и в плагиате никто не обвинит, ведь они стали такой же неотъемлемой частью ресторанной критики, как словосочетания «провокационный Готье» или «хулиганы Дольче и Габбана» в обзорах фешн-показов. Хотите прослыть оригинальным? Не бойтесь экспериментов. Просто подставляйте определения к блюдам, указанным в меню. Не бойтесь ошибиться! Флорентийский стейк так же может быть воздушным, а «темпура» – искрящейся. В конце концов, это зависит от вашего авторского взгляда и степени дружеских отношений с хозяином заведения.

Если еда настолько дерьмова, что это ее качество не замажешь определениями «фьюжн», «авторская кухня» или «эклектичное меню», стоит сразу переходить к дизайну. В ресторане вполне может подаваться «неплохое» (читай, омерзительное) ризотто, но зато лаунжзона, выдержанная в традициях парижского «Costes», или барная стойка, представляющая собой «кусок ледяного восторга», выполнены на уровне, который не часто встретишь в европейских столицах. Бывает, что и еда, и дизайн «неплохие»… Не проблема, зато в данном «настоящем городском кафе» каждый уикенд публика наслаждается сетами лучших мировых диджеев – резидентов клубов Лондона, Нью-Йорка или Ибицы (имена и названия клубов можно не уточнять. Слов «лучшие» и «резиденты» в сочетании с Ибицей вполне достаточно). Бывает, что заведение не отличается ни едой, ни интерьером, ни наличием диджеев. В таком случае рекомендую сконцентрироваться на красоте персонала. Что-что, а уж девушки в Москве реально красивы, и ошибиться тут сложно. Если все-таки описываемое вами заведение настолько ужасно, что и девушки не помогут, стоит написать про «великолепный вид из окна», напоминающий панораму, что открывается из парижского «Georges». Иногда это выручает. Помните, плохих ресторанов в Москве нет, что доказывается счетами в них. Ужин в любом заштатном кафе-шапито в центре города обойдется вам минимум долларов в пятьдесят вне зависимости от кухни, уровня шефа и отсутствия парковки.

И, наконец, основное, базовое определение. Главное – оставаться со всеми в хороших отношениях. Это по твоему сраному мнению ресторатор открыл помойку, чтобы травить своих клиентов. А может, он об этом всю жизнь мечтал? А может, он его для своей любовницы открыл? А может, он завтра откроет лучше? А может, ему просто деньги девать некуда? ТЕБЕ-ТО, КОЗЕЛ, КАКОЕ ДЕЛО? Ты чо, типа реальный критик? Типа разбираешься? Типа не знаешь, что владелец этого рая для гурманов вчера рулил бригадой пацанов? Типа у тебя два здоровья? Типа самый крутой критик с самой большой аудиторией? Типа она тебя читает? Типа разбирается? Типа делает выводы? Нет? А чо ж ты тогда написал-то, урод? Может, еще раз придешь, продегустируешь? Понравилось? Пятьдесят процентов скидки понравились, гнида, или настоящие японские суши? Суши? Так-то… Одним словом, любите московских рестораторов! Не пишите о них плохо, они кормят как умеют. Некоторые – по-настоящему великолепно, остальные – просто хорошо… «Таким образом, мы подошли к седьмой позиции ресторанного рейтинга „Одиозного журнала“. На седьмое место попадает новое заведение от создателей известного московским гурманам…»

– И, как обычно, этим «кто-то» должна быть я, понимаешь? В целом гребаном рекламном агентстве нет никого другого, кто мог бы поехать на встречу с этими придурками из «Моторолы». Я сказала Никифорову, что я ему не волшебная палочка, и если ихние руководители…

– Их, – говорю я вполголоса.

– Вот именно! Если их боссы хотят встретиться с нашими, он должен сам поехать, понимаешь? Что он о себе возомнил? Он что, Константин Эрнст, что ли? У него нет времени лично встречаться с топовыми клиентами? И потом, для нормальных проектов есть эта коза Власова, а все геморрои – Решетниковой! Все в курсе, что он трахает Власову, ради бога, кому какая разница? Нравятся тебе кривоногие чебурашки – твое дело, но причем тут бизнес? Почему одни должны разгребать дерьмо, а другие только сливки жрать, а? Я так ему и сказала…

Излагая все это, Рита ходит по квартире, яростно рассекая воздух ладонями. На ней короткий, до середины бедра, желтый халат, а между пальцев ног торчат мягкие распорки (педикюрша только что уехала). Она двигается, аккуратно переставляя ноги, отчего кажется мне похожей на утенка из диснеевских мультиков. Периодически она достает из кармана халата телефон и проверяет, нет ли эсэмэсок, или неотвеченных вызовов, или… впрочем, я вообще не знаю, какого черта она его постоянно достает. Я сижу на диване, листаю «Make Up», пытаюсь ухватить суть ее эскапады, затем беру «Vogue». Иногда я говорю «да» или «нет», или «сто процентов», в зависимости от того, как Ритка заканчивает предложения. В общем-то она говорит о простых вещах, но… как-то сложно. Такое впечатление, что она рассказывает о конфликте с начальником самой себе. «Какая грудь у Скарлетт Йоханссон! Вот это я называю Голливуд. Просто интересно, своя или нет?»

– …интересно? – долетает до меня обрывок фразы, звучащей уже с кухни. Мысли мои, что ли, читает?

– Вообще-то да, а тебе нет? – машинально говорю я и поднимаю глаза.

– Мне? В каком смысле? – Рита стоит, держа какой-то промоплакат оранжевого цвета (интересно, зачем он ей?). – Ты вообще слушаешь меня? Я тебя спрашиваю: тебе что, вообще неинтересно, что у меня происходит?

Я откладываю журнал и собираюсь ответить, что мне очень интересно, но в этот момент включается музыкальный центр и начинает играть какой-то лаундж, по-моему «Mezzanine de l’Alcazar Volume 4» (я не уверен), затем звонит мобильник, а плакат выскальзывает из Риткиных рук и падает на пол. Мы оба начинаем оглядываться в поисках звонящего аппарата, я лезу в карман джинсов, а Ритка в карман халата. Мелодия звонка вроде бы моя, но, достав свой телефон, я не вижу никаких звонков, молчит и ее LG, и мы застываем с глупыми лицами, но тут Ритка будто что-то вспоминает, идет в ванную и возвращается, держа у уха такую же, как у меня, Nokia, только разукрашенную узорами типа Палех.

– Алло. Да, все в порядке, я тебе перезвоню через час, я на встрече. – Она кладет телефон в карман, поднимает с пола плакат и подходит ко мне.

– Какой у тебя телефон модный! – Я вытаскиваю из пачки сигарету. – Давно купила?

– На работе выдали, я им сказала, что если они хотят поддерживать свой имидж с помощью внешнего вида сотрудников, пусть начнут хотя бы с телефонов. – Она снова достает телефон и перекладывает его в другой карман.

– Хорошая работа у тебя, зайка… – Я закуриваю. – Bсем бы так!

– Да, кстати, о работе Я начала рассказывать, а ты меня не слушал, поросенок. – Рита подходит ко мне и шутливо щелкает по лбу. – Ты думаешь, нормально такие плакаты клиентам делать?

– Я думаю, что совсем ненормально, зайка. Это просто ужас, а не плакат! – Я выпускаю дым, беру ее за руки и притягиваю к себе.

– Андрюш, сколько раз тебе повторять, что я ненавижу, когда ты куришь? – говорит она. – Ты думаешь только о себе!

– Зайка, ты несправедлива, в данный момент я думаю только о тебе.

– Затуши немедленно!

Я достаю пачку, отрываю у нее крышку и тушу в нее сигарету.

– Фу, гадость какая, выкинь в помойку! – Рита корчит недовольную рожу и картинно зажимает нос. – Вонь, ужасная, бр-р-р!

Я встаю, двигаю на кухню, швыряю весь этот трэш в ведро и, уже весьма раздраженный, возвращаюсь в гостиную, опрокидывая по пути стоящий в прихожей пластиковый пакет с покупками. Из него вываливаются: упаковки бумажных полотенец, пара дезодорантов CK, зубочистки в прозрачной тубе, пластиковая банка со жвачкой «Orbit», и другие мелочи. Я сажусь на корточки, собираю все это хозяйство обратно в пакет и говорю, вертя в руках блестящую (она реально блестит) упаковку с зубной пастой «Lacalut Brilliant White»:

– Модной пастой зубы чистишь, зайка. И не дешевой.

– А ты, можно подумать, не можешь себе позволить, бедняжка, – хихикает Ритка.

– Ты что! Я ею только серебряные запонки «Dior» чищу. Моим зубам такое не по карману!

– Иди сюда, дуралей! – Рита машет мне плакатом.

– Теперь, когда дым растаял, видишь ли ты, как пылает мое сердце? – паясничаю я, чтобы сбить собственное раздражение. Рита хихикает, я подбегаю к ней и валю на диван, одновременно стаскивая с ее плеч халат.

– Подожди! – Она переходит на шепот, вероятно, заигрывая.

– Это невозможно, – шепчу я.

– Аккуратней! – Ритка отталкивает меня и показывает куда-то в район своих ступней. – Дай сниму. Она садится, осторожно достает из пальцев лягушачьи распорки и кладет их на журнальный столик. Да, современные девушки – как рыцари средних веков: чтобы снять латы, им требуется час. Рита скидывает халат, я стягиваю через голову футболку.

– А откуда у тебя царапина на предплечье?

– Какая царапина? – В самом деле, я не знаю, откуда у меня может быть царапина. – Где, зайка?

– Вот! – Рита указывает на мое левое предплечье, и я вижу чуть проступающую розовую полоску. Интересно, откуда это? Меня всегда раздражают портящие мою внешность следы на теле. Особенно несанкционированные…

– В спортзале оцарапался? – предполагаю я.

– Интересно, в каком? Давно ты был в спортзале?

– Ты пытаешься уличить меня в измене? – Я глупо хихикаю. – Зайка, я принадлежу только тебе и российской журналистике.

Я обнимаю ее, целую в шею и тут снова звонит этот чертов мобильный. Она лезет в карман халата, я – в джинсы. Теперь звонок мой.

– Да! – кричу я в трубку.

– Андрей, я тебе отправляю эсэмэс, это очень важно, – говорит Вера, секретарша Всеславского.

– Я не могу говорить. Я на интервью!

– Перезвони по номеру, который я тебе отправлю, этот человек из какого-то закрытого VIP-клуба хотел встретиться с…

Я разъединяюсь, не дав ей договорить, и отключаю телефон.

– Что за девушка? – интересуется Рита.

– С работы, – говорю я и снова опрокидываю ее на диван.

Под моим локтем шуршит плакат, смятый до такой степени, что на нем можно прочитать только: «МОТОЭКСТАЗ».

С третьей попытки у нас почти получается. Господи, до чего я ненавижу секс в сопровождении занудного лаунджа!

Сижу в «Шатре» уже полчаса, жду Бухарова, пытаюсь дозвониться Шитикову, но безрезультатно. Может, действительно сам перезвонит? Честно говоря, не очень верится. От нечего делать проверяю диктофон: все работает. Все это время звонит Марина – не отвечаю. Настойчивая девушка. Если человек не подходит дважды после десяти звонков – чего тут непонятного? В конце концов, она присылает эсэмэску такого содержания: «perezvoni mne, urodez, ya sotru vsu fotosessiu». Сотрет она, как бы не так! Истеричка чертова! Вообще, день сегодня какой-то хреновый – ничего из запланированного не сделал, все сдвинулось к чертям. Я же говорю, кругом одни упыри. Пью уже второй чайник чая. От нечего делать перезвонил по телефону, присланному секретаршей Всеславского – оказались какие-то мутные перцы. «Хотите абсолютный эксклюзив? Мы, – говорит собеседник, – проводим черную мессу, самую большую в России. Нужен человек, разбирающийся в ночной жизни, не хотите поучаствовать?» Поучаствовать кем? Как-то сложно все. Записал адрес, договорился встретиться с ними завтра в три. Наверняка бесперспективняк. Посмотрим. Несколько раз звонит Лена. Типа, скучает, типа, «в по следнее время мы стали мало видеться». И эта туда же! Нет, вы подумайте: одной мало, второй мало. Я и так уже разрываюсь. I’m all over, babies. Ужас какой-то! По мне, так я с обеими вижусь больше, чем хотелось бы. Была бы возможность – взял бы у обеих отпуск за свой счет, а еще лучше – написать заявление по собственному. Боюсь, не подпишут. Что-то я стал уставать от общения с девушками такого формата. Старею? И еще, за последнюю неделю я не смог разложить пасьянс в своем телефоне ни единого раза. Просто ни единого. К чему бы это? Вспоминается вчерашнее чаепитие с Катей здесь же. Хочется ей позвонить, дико хочется. Может, влюбился? Хорошо бы, конечно, влюбиться по-настоящему. С долгими телефонными разговорами, прогулками под луной, длинными чаепитиями, ожиданием на станциях метро… э… в метро не хотелось бы. Лучше в кафе. Или в кино, на худой конец. Когда я последний раз был в кино? По-моему, на презентации «Пиратов Карибского моря». От кино там осталось одно название, банально напились на фуршете. Я сижу и прислушиваюсь к себе, пытаясь понять, что во мне изменилось. Как там в книгах пишут? Что-то родилось внутри меня. Слушаю внимательно – ничего во мне не родилось, но все равно состояние какое-то стремно-тревожное. И несколько сентиментальное в то же время. Вообще, прикольно было бы влюбиться в эту Катю. Интересно, откуда она приехала? Или просто дочь спального микрорайона? Ист-Энд бой и Вест-Энд герл. Влюбиться так, чтобы ревновать… кстати, все-таки откуда у Ритки новый телефон? Что-то не верю я в щедрость ее работодателей.

Поразмыслив над всеми этими головняками, набиваю эсэмэску Катьке: «Привет)) Сижу в „Шатре“, вспоминаю вчерашний кальян. Предлагаю сегодня продолжить. Скучаю. Андрей))».

Не успеваю закурить, как приходит ответное письмо: «Кальян был су-у-упер! Сегодня не могу к сож. Попробуем завтра?)))»

«„Кофемания“, обед, часа в два?» – отвечаю я.

«Посмотрим))) Не могу писать, у меня пилатес начинается», – отбивает Катька.

«А что это?» – интересуюсь я, но переписка внезапно прекращается.

Я лежу в джакузи по шею в воде. Напротив меня грудастая брюнетка. Она вытаскивает из воды ногу и ставит ее на бортик ванны. У меня нечеловеческая эрекция. Дверь ванной комнаты открывается, я оборачиваюсь и вижу высокую блондинку шведского типа в мокрой футболке на голое тело. Она подходит ко мне, я плотоядно смотрю на ее гладко выбритый лобок, глотаю слюну и перевожу взгляд на брюнетку. Она облизывает губы. В этот момент блондинка уже подошла вплотную к ванне, присела, положила подбородок на бортик и опустила левую руку в воду. С ума сойти! «Эй, зайка, ты стреляешь не целясь», – говорю я ей.

– Кофе будешь или сок? – отвечает она.

– А? Чего? В каком смысле? – спрашиваю я, не понимая, как вопрос соотносится с ситуацией.

– Я ухожу на работу, завтрак на столе, если хочешь, я сварю кофе, сок в холодильнике. – Это Ленка говорит, склонившись надо мною. Я, типа, проснулся? Вот дерьмо!

Ленка уже в костюме деловой женщины – белая рубашка, джинсы, приглушенная косметика, аккуратно уложенные волосы. Кстати, почему джинсы? Ах да, сегодня же пятница! Еженедельный день условной независимости офисного планктона.

– Уже? А чо так рано? Сколько времени? – пытаюсь сообразить я.

– Рано? Андрюша, уже половина девятого. Я с этими пробками еще и опоздаю наверняка. – Лена целует меня в губы, отстраняется и поправляет волосы. – Это ты как топ-менеджер можешь себе позволить приехать в офис к одиннадцати.

Действительно, для них половина девятого – уже поздно. Черт, а я уже и забыл, кто я этим утром. Я приподнимаюсь на локтях.

– Половина девятого! У меня же meeting в одиннадцать, honey! Что-то я заспался с тобой.

Я улыбаюсь, обнимаю ее за шею, впиваюсь в губы, в голове начинает брезжить мысль об утреннем сексе. Без мазы: это у меня по утрам блядки, а у нее по утрам пробки. Как-то сложно все. Интересно, как она мыслит себе семейную жизнь без утреннего секса? Или думает устанавливать будильник на пораньше? Часов на семь утра. А если попадется былинный богатырь? Тогда на шесть что ли? Перспектива совместной жизни с ежедневной побудкой в шесть утра разом убивает желание. Я встаю, осматриваюсь по сторонам в поисках белья, не обнаруживаю его и вопросительно смотрю на Лену.

– Одежда в шкафу, в прихожей – отвечает она, затем, словно вспомнив нечто важное, садится на стул напротив кровати и начинает рыться в сумке.

– Ага. – Я встаю с постели, потягиваюсь и собираюсь направиться в ванную освежить дыхание, и все такое. Когда я уже почти вышел из спальни, Лена лупит мне в спину выстрелом из гранатомета:

– Андрюш… так здорово, когда мы просыпаемся вместе. Я бужу тебя, кормлю завтраком…

«И чо?» – хочу сказать я, но вместо этого оборачиваюсь и посылаю ей голливудскую улыбку.

– Я давно хотела тебе сказать… то есть… я хотела у тебя спросить… черт, глупость какая. – Она закрывает лицо ладонями секунд на десять, потом опускает руки, улыбается, смотрит на меня блестящими глазами и говорит: – Давай поженимся!

На какую-то долю секунды я теряю самообладание, съеживаюсь, как испуганный кот, потом все-таки беру себя в руки и улыбаюсь еще шире. Интересно, почему они выбирают столь уместное время для подобных предложений? Ну ладно Ритка, она всюду опаздывает и часами может тупо пялиться на дисплей мобильного в попытке вспомнить, под каким именем занесла в память номер маникюрши. А эта-то? У Лены все и всегда запланировано. Наверняка еще в понедельник отметила в своем органайзере напротив пятницы: «Спросить Андрея по поводу женитьбы». Значит, время выбрано намеренно. Неужели в надежде на мою утреннюю кому, невозможность мыслить и ориентироваться в ситуации?

Жениться! Да я еще толком глаза не разлепил. Тоже мне, сватовство вслепую… Мое положение осложняет еще и то, что голый человек не способен ответить ничего вразумительного на подобное предложение! Как-то сложно все! И что мне отвечать? Банальное «да, конечно» или тупое «а когда?», «а зачем?». Или переспросить «в смысле?». А, может быть, пойти дальше, включить лицемера: «Я и сам давно хотел тебе предложить, зайка, да все не решался. А тут ты, зайка, первая подняла эту тему, да так удачно! Так удачно, зайка, что я и не знаю, что тебе ответить, родная!!!» Слишком много «заек», слишком мало эмоций… Что же делать-то?

– Я… Лена… – Я сажусь на пол, смотрю на нее с восторгом, киваю, в общем, строю из себя дауна, которому в шестнадцать лет первый раз показали мяч.

– Андрюша! Ты… ты чего? – Лена садится рядом со мной на пол, обнимает меня и шепчет: – У тебя сейчас такие глаза… ты такой счастливый!

Да-да, счастливый. Придумай еще чего-нибудь. Ну? Какой я еще? Трогательный, нежный, сексуальный? Господи, что же тебе сказать-то? Я закрываю глаза, пытаясь сообразить, как вырулить ситуацию.

– Лен… you know… я давно хотел… в общем… э-э-э…

– Молчи! – Она прижимается ко мне всем телом, чуть дрожит, и, кажется, всхлипывает. – Ты такой трогательный…

Ага, я такой!

– Ты просто не представляешь, что я сейчас испытываю…

Если б я тебе сказал, что испытываю я, ты бы свихнулась. Шею не дави, задушишь!

– Это так… это так прекрасно…

Можно просто охуеть. Шею отпусти! Я с нетерпением жду, когда она меня отпустит. Желательно, чтобы мои глаза к этому времени уже увлажнились. Говорят, надо что-то такое подходящее вспомнить. Мелодраму? Как меня лупили негры в школе? Ах, я же свитер потерял и, кажется, безвозвратно. Во!

– Господи, такое впечатление, что я всю жизнь ждала этого утра, и вот оно пришло. – Лена наконец отпускает меня, отстраняется, и смотрит мне в глаза. – Я люблю тебя. Я без тебя не могу жить. Когда тебя нет, я не могу дышать. Ничего не могу!

Чистый инвалид, а не телка! Я целую ее в губы и говорю:

– Я люблю тебя. I love you!

– Ты плачешь? – Она начинает целовать мои глаза, губы, лоб, щеки.

Господи, когда же это кончится?

– Я… просто… you know… – Я хлюпаю носом. Потом еще раз. – У меня никогда не было такой женщины, как ты.

Чистая правда, все остальные очень даже могли дышать в мое отсутствие…

Короче, еще минут десять мы лобызаемся, обнимаемся, гладим друг друга, как макаки в цирке, а я думаю о том, как я попал. Сначала эта Рита с идей переезда ко мне, теперь Лена с женитьбой. В принципе они неплохие девочки, жалко бросать их из-за ерунды. С другой стороны, я сам себе говорил, что устал, что нужно сменить формат, и все такое… Но чтоб вот так, кардинально! Послать сразу двоих?! И почему я? Почему именно меня судьба ставит перед самыми херовыми решениями, почему мне всегда достаются такие лажовые концы? Никакого тебе хэппиенда. Мерзость. Ситуация крайне напряжная. Все равно, как себя ни позиционируй – ситуация дерьмовая. Я сижу в объятиях Лены, и слезы катятся по моим щекам. Мне безумно жаль себя.

Я встаю, даю Ленке последний раз насладиться видом моего заплаканного лика, и отправляюсь в ванную. Типа, скрыть захлестнувшие меня эмоции, придти в норму, вернуть себе мужской облик, перестать слышать ее идиотские всхлипывания, наконец! Забравшись в ванну, я включаю душ, подставляю голову под теплые струи, стараюсь расслабиться. Интересно, сколько еще она проторчит в спальне? У нее же рабочий день, в конце концов! Распорядок, встречи, планерки, завершение отчетного периода, что там у них еще бывает? Я просто кожей чувствую ее присутствие за дверью, и это меня дико раздражает. Чего ты там стоишь, тратя рабочее время? Или тайм-менеджмент не для тебя придумали?

– Андрюша, – говорит она из-за двери, – милый, я побежала. Я люблю тебя. Увидимся вечером. Позвони, когда будешь выходить из дома.

– Хорошо, – выдавливаю я.

Уходит. Ага. Наконец-то.

– Андрюш…

Да какого черта тебе еще нужно?!

– Ты знаешь… я хочу тебе сказать, что ты… ты просто удивительный. Я никогда не видела, чтобы мужчины плакали в такие моменты, даже в кино. Ты просто потрясающий. Я люблю тебя.

– Я… обожаю тебя, – бормочу я, сидя на дне ванны и плюясь водой в противоположную стенку.

Кажется, теперь ушла. Я встаю, открываю кран посильнее и пытаюсь расслабиться, вспоминая свой утренний сон с телками. Телки, телки, телки… если у кого-то прожитые годы ассоциируются с успехами в учебе или карьере, президентскими выборами или дефолтами, ценами на нефть или обналичку, то основные вехи моей жизни – это телки. Когда мне говорят: «Год 2002-й», я вспоминаю Машу и Кристину, юных выпускниц истфака МГУ, с которыми я параллельно крутил в то время роман. 2003-й – безумный роман с Ольгой, 2004-й, 2005-й – это… беспорядочные годы, одним словом. 2006-й – Жанна, Юля и Катрин, клубный угар, мультинациональные корпорации и журналистика, конец 2006-го и 2007-й – Рита и Лена, модельный бизнес и снова корпорации. Женщины – это моя карьера, моя поэзия, мои университеты, что ли… Нет, конечно, я никогда не был жиголо. Просто через женщин узнавал жизнь, разные социальные слои, разные бизнесы, тусовки. Они вели меня вперед, я ориентировался в этом мире по вспышкам страстей не хуже, чем по маякам. Мне все время их не хватало, я постоянно кого-то очаровывал, в кого-то влюблялся, кого-то влюблял в себя, кого-то завоевывал. А завоевав, немедленно начинал борьбу за собственную свободу. Такой вот замкнутый круг. Сейчас я понимаю, что мы все-таки любим друг друга взаимно – мир девушек и Андрей Миркин. Я полигамен и быстро пресыщаем, они – жуткие собственницы и ненасытные животные. Но друг без друга мы не можем, «это по любви», как поет «Мумий Тролль». Да, действительно – пусть я не отвечаю стандарту надежного спутника жизни, зато создаю для каждой из них ее собственный мир. Скажите, разве можно за это корить молодого человека? В целом я идеальная реинкарнация Казановы: холостой, увлекающийся и ветреный. Я не прошу многого, меня всего лишь нужно постоянно удивлять. В отличие от современных мужчин, я не отношусь к женщине как к резиновой кукле, которую вдобавок приходится кормить и одевать. Для меня каждая из них – Вселенная. Разве я виноват, что иная вселенная оказывается меньше моей кухни? Я исследователь, а не стриптизер. Мне постоянно нужны новые открытия. Разве я многого прошу?

Я приезжаю в бар «Симачев» около одиннадцати вечера. На площадке перед входом стоят пятеро молоденьких девушек и двое предпринимателей среднего возраста. Девушки делают вид, что курят, предприниматели делают вид, что говорят по мобильным. Очень душно. Не найдя знакомых лиц, захожу. Там еще более душно. Очень много людей. Протиснувшись к бару, делаю попытку приблизиться к стойке и заказать «мохито», но попадаю в клещи двух крепких «фитнесс-форева» парней, выпасающих у бара своих коз. Значит, в другой раз.

Двигаюсь к диджейской стойке, машу рукой стоящему за пультом Феде Фомину, но он нагнулся и не видит меня. Играет песня Никиты «Улетели навсегда», года этак 1995-го. Интересно, это старперы пытаются вернуть молодость с помощью стремных треков? Но додумать мысль до конца у меня не получается. На припеве все поднимают руки вверх, девушки визжат, кто-то из танцоров оступается, толкает меня, и я врезаюсь спиной в свисающие с потолка гирлянды из стеклянных бус, отгораживающие основной зал от танцпола. Меня выдавливают сквозь бусы к столикам. Я наступаю кому-то на ногу, слышу «бля», оборачиваюсь, ищу глазами Ленку, но вместо нее обнаруживаю сидящую за сдвинутыми столами шумную компанию с Антоном в глубине. Кому наступил на ногу, я так и не понял. Впрочем, какая разница?

Антон, заметив меня, просит сидящего рядом парня подвинуться и приглашает к столу. За столами семеро мужиков и пять девушек. Мужики выглядят лет на сорок, хотя им едва ли за тридцать пять. Все прилично бухие и очень стильные. Самое страшное в том, что Я НИКОГО ИЗ НИХ НЕ ЗНАЮ! Антон тут самый молодой (не считая девушек, разумеется, они как феи, без возраста). На столе только виски и шампанское «Ruinart». Я сажусь рядом с Антоном, причем никто даже не оборачивается в мою сторону – дешевые снобы.

– Привет! – Я пожимаю Антону руку. – А кто все эти люди?

– Отдыхающие, – улыбается Антон, блестит глазами и трет переносицу.

– Нюхал, что ли?

– Отмечаем день рождения Даева и выход на экраны телесериала «Отчаянные домохозяйки», к которому я музыку писал. – Антон игнорирует прямой вопрос, снова улыбается и поясняет: – Тут ребята с канала, пара продюсеров, мой партнер Димка, верхушка компании Даева и телки.

В его голосе сквозит превосходство, а фразу «ребята с канала» он говорит с особым придыханием.

– Кстати, я тоже на день рождения Даева, только не знаю, кто это. Меня моя… э… девушка пригласила.

– Какая? Решетникова?

– Тс-с-с, – затыкаю я его. – Ленка.

– А, Ленка. Есть тут такая. Куда-то отошла с по другой.

– А при чем тут компания Даева? А какой канал? А виски заказывать у бара? – Я стараюсь получить максимум информации, чувствуя, как отношение Антона к присутствующим передается и мне.

– Компания Вадима, «КД», купила в сериале продакт-плейсмент для своих духов. – Антон придвигает мне бокал с виски. – Телок не знаю.

– Ясно. – Я делаю глоток. Какой канал как раз неясно, видимо, очень крутой.

– Андрюша, привет! Рита, давай я тебя познакомлю со своим молодым человеком! – слышу я Ленкин голос.

У меня моментально холодеют конечности. Я медленно оборачиваюсь, но, к счастью, Рита – это не Решетникова.

– Привет! – Мы целуемся, я киваю Рите, Антон смотрит на происходящее с большим интересом.

– Лена, познакомься, это мой лучший друг Антон, я даже не представлял, что его здесь встречу.

– Мир тесен, – сакраментально замечает Рита.

– Рита, Андрей работает в представительстве WalMart в Москве, – начинает Лена. – А еще пишет колонку в «Одиозный журнал».

– О, так мы коллеги? Я отвечаю за пиар в «МЕTRO»! Так вы уже вышли на рынок? А кто у вас отвечает за пиар? А почему вы не были представлены на конференции по рознице на прошлой неделе?

– Слишком много вопросов, darling. Мы пока не делаем большой помпы из нашего присутствия. Вот как откроем первый магазин, все сразу будет понятно…

– А в каком районе строитесь? За МКАДом или совсем в области? – не унимается эта корпоративная стерва.

– Рита, давайте не будем о работе, – благожелательно улыбаюсь я.

– Рита, а давайте выпьем! – приходит на помощь Антон.

– Я тебя так долго ждала, думала, не придешь, – шепчет Ленка.

– Дела, зайка, прости, что опоздал. Но я ведь пришел!

– Better late, then never, – улыбается Ленка. – Я соскучилась. Пойдем потанцуем?

– Сейчас, любимая, с народом познакомлюсь, – киваю я. Удивительно, я ловлю себя на мысли, что первый раз назвал ее «любимой». Это после Кати, наверное. Становится грустно.

К столу подходит худой чувак лет тридцати пяти, среднего роста, в темном костюме. Белая рубашка расстегнута до середины груди, на небритом, утомленном лице блуждает неясно кому адресованная улыбка, в правой руке – откупоренная бутылка шампанского. Он опирается левой рукой о стол, и я замечаю на его запястье каучуковый браслет со стальными вставками. Начинает играть Mika – «Grace Kelly».

– У Мика голос, как у Меркьюри, один в один. – Чувак приглаживает коротко стриженные волосы, взъерошенные гелем. – «Why don’t you love, why don’t you love me, without making me try?» – Он подпевает, наклоняется, обнимает за плечи девушку, сидящую к нему ближе всех, и целует ее в щеку. – «I wanna be like Grace Kelly, u-u-u yea-ah», я хочу праздника! Чо сидите, как упыри?

Он сгребает в кучу стоящие на столе бокалы, роняя парочку. На стол выливаются остатки, кто-то из девушек вскрикивает и пытается отодвинуться, остальные заливаются хохотом. Несмотря на то, что в некоторых бокалах виски, чувак начинает разливать всем шампанское, держа бутылку двумя руками, как победивший автогонщик. Брызги летят на сидящих за столом. По-моему, он сильно бухой.

– «I wanna be like Grace Kelly, u-u-u yeaah», – продолжает петь парень.

– У меня в бокале виски, – осторожно замечаю я.

– Да? – Он вопросительно смотрит на меня, продолжая наливать мне шампанское. – Впрочем, какая тебе разница?

– Впрочем, никакой, – соглашаюсь я, ведь на самом деле так оно и есть.

Все опять начинают смеяться. Закончив разливать, он ставит бутылку на стол, снимает пиджак с фиолетовой подкладкой и кидает его на пустой стул рядом со мной. Судя по разноцветным полоскам, которыми отделана подкладка, пиджак от «Paul Smith».

– Важнейшим из всех суверенных искусств для нас является кинематограф. – Он поднимает свой бокал. – Выпьем за кино!

– С днем рождения! – нестройным хором тянут собравшиеся.

– Забудьте о том, что я стар! – кричит он. – Зиг хайль, товарищи! И на танцы!

Все чокаются, затем встают и вслед за ним отваливают на танцпол.

– А чо это за черт? – интересуюсь я у оставшегося сидеть Антона. – Он тут, типа, начальник цеха?

– Это и есть Вадим Даев. Он в своей косметической компании отвечает за… какая-то он шишка средней величины. Но все равно крутой. И у него день рождения, кстати.

Я смотрю, как все эти, немолодые, в общем, люди, отжигают на танцполе, как малолетки под экстази. Двое телок практически до конца расстегнули Вадиму ру башку.

– Антон, Андрей, мы пошли танцевать! – говорит Рита, но Лена явно не торопится выходить из-за стола.

– Мы сейчас, пять минут, – машу я им рукой. Девушки встают и уходят. Я отмечаю, что у Ленки очень грустное лицо.

– Лицо у него знакомое. Не помню, откуда помню, – говорю я, подсаживаясь ближе к Антону.

– Он старый тусовщик. – Антон придвигается ближе. – У Вадима был друг, коммерческий директор какой-то французской компании, которая овощами торгует. Они все время вдвоем везде лазили. На моде, на стаффе, на лаве – такие, типа, звезды восьмидесятых. Помнишь, на «Фортдэнсе» нас с ними Димка Ашман знакомил?

– Ага, – киваю я, хотя не вполне уверен, что был там.

– Вадим слился на какое-то время, а потом всплыл в политтехнологиях, в команде Антона Дроздикова.

– Это который на Останкинской башне взорвался? – Я залпом допиваю бокал. Смесь виски и шампанского не кажется мне прикольной.

– Это у которого ты пытался бюджет вымутить на предвыборную кампанию в Интернете.

– Ничо я не пытался! – раздражаюсь я.

– Ага. А игру «Каспаров – Чесс», в которой вместо фигур политики, я придумал? – ржет Антон. – Тебе повезло, что не вписался тогда, сейчас бы очень пожалел.

– Ладно, проехали. – Я достаю сигарету.

– Понял теперь, кто это?

– Как-то сложно все. – Я чувствую неприятную муть в голове. – А Вадим-то тут причем?

– Ты вообще «не алле», – Антон придвигается плотнее и говорит мне прямо в ухо. – Пару лет назад Вадим с тем своим другом вложился в клуб, который делал Саша, «Вуду». Помнишь, все тогда трещали, что «Вуду» купил франчайз у «Pacha Ibiza»?

– Ага, – после упоминания Ибицы я, наконец, начинаю ориентироваться. – Какое-то название у клуба было… чо-то там «лаундж»…

– «Джетлаундж». Короче, их с клубом кинули. «Вуду» исчез, а Вадим из-за этого разосрался с приятелем. Кто там из них кого кинул, непонятно. В общем, разошлись они. Потом политтехнологии, теперь вот косметика. Я тебе просто канву кидаю, чтобы ты вспомнил, кто это, и в каких проектах был замечен. Как справка из ФСБ.

– Ты бы еще от Иисуса Христа начал. – Я, признаться, обиделся на Антона за это его «не алле». – Так бы сразу и сказал. «Форты», «Джетлаундж», технологии, ФСБ. Кстати, говорят, Дроздикова видели в городе. – Этим штришком я элегантно возвращаю себе титул «того, кто в теме».

Фомин ставит «Жору» – любимый трек посетителей «Симачева»

– Да ладно, – Антон открывает рот, чтобы что-то спросить, но в этот момент к столу возвращается Вадим. Он поднимает со стула пиджак, залезает во внутренний карман, достает кошелек и перекладывает его в брюки. С танцпола доносится нестройный хор подпевающих:

– А вы чего здесь застыли? – обращается к нам Вадим. – Вы – дети-инвалиды? Танцы – не ваш профиль?

– Все окей, Вадик. – Антон поднимает бокал. – Мы тут дела обсуждаем с Андреем. Вы, кстати, знакомы? Андрей, самый популярный колумнист «Одиозного журнала».

– Мы года три назад встречались в «Цеппелине», обменивались визитками, – зачем-то вру я. – Ты мне свою точно давал.

– Могу еще одну дать, – кивает Вадим. – Хочешь?

Честно говоря, не знаю, как реагировать. Меня спасает только то, что Вадим сам протягивает мне руку:

– Привет! Ты же молодой человек Лены, да? Она мне про тебя рассказывала. И как ты все успеваешь? И в WalMart, и в журналистике.

– I am allover, baby, – замечаю я.

– Ага. Я в курсе. Мы скоро будем вашими поставщиками, я тебя наберу узнать, кого у вас косметическим департаментом заведовать назначат.

– Я не знаю, это non-food.

– Понятно, что не food. А ты там чем занима ешься?

– А Леха с Мариной в туалет пошли? – снова выручает меня Антон.

– Да, конечно, – равнодушно отвечает Вадим.

– Ясно, – Антон встает, улыбается и рвет с места, бросая мне что-то вроде «я ща».

– Ты можешь вместе с ним, кстати, – кивает в сторону туалета Вадик, – или твоя девушка не одобряет?

– Я стараюсь не афишировать, – уточняю я. – А ты чего не идешь?

– Я уже отходился.

– В смысле?

– Менты прихватили. Я все слил. – Он ерошит волосы, смеется и закуривает.

– Ебаный насос, Жора, где ты был? – почему-то вырывается у меня.

– Во-во. – Он садится, стряхивает сигаретный пепел в пустой бокал и спрашивает, пристально глядя мне в глаза. – Как думаешь, мне лучше взять Наташку и поехать домой, или остаться и продолжить бухать?

– А где эта Наташка? – Я верчу головой по сторонам. – Как она выглядит?

– Какая разница? Просто скажи, взять или не взять?

– Ну… э… – Я не знаю, что и ответить. С одной стороны, я бы с ним еще потрещал, с другой – почему советы такого рода должен давать именно я? – Ну, я, типа, думаю, что надо остаться. Никуда, типа, не ехать с этой Наташкой…

– …и все такое, – заканчивает мою мысль Вадик. Видимо, он тоже любит эту присказку.

– Тоже любишь Бивиса и Батхеда? – смеюсь я, понимая, что эмоциональный контакт установлен.

– Уже нет, – отсекает он мой порыв. – Один мой знакомый любил. А я просто, типа, живу в квартире гостиничного типа.

Отчего-то он больше не кажется мне таким бухим. Я киваю, наливаю себе шампанского и предлагаю ему:

– Будешь?

– Говно вопрос! – Вадим берет у меня бутылку и пьет прямо из горлышка. – Скучно.

– Невесело, – соглашаюсь я. – А что за компания?

– Какая? – Он ставит бутылку на стол.

– Ну те, с кем мы за столом. Я никого не знаю.

– Эти? – он кивает в сторону танцпола. – Расхитители капиталистической собственности. Продюсеры закатили на канал, канал купил у них сериал, мы купили в сериале продакт-плейсмент, продюсеры откатили нам за это. Теперь всех гуляем, чтобы отметить выход сериала. Плюс у меня день рождения. Обычное дело, не заморачивайся! Лена сказала, что ты в «Одиозном», можешь со статьей помочь?

– Говно вопрос, – подражаю я ему. – Слушай, красивая история с продюсерами. Об этом можно книгу написать. Или песню. Мне приходит идея, не начитать ли остросоциальный рэп «Расхитители»?

– Обязательно напишут. Пройдет еще полгода, с канала уволят очередного обуревшего менеджера, он и напишет книгу, разоблачающую всю воровскую схему. Кому, как не ему, написать, а? – подмигивает мне Вадик. – Это раньше у Жванецкого было: что охраняем, то и воруем. Теперь не так – что воруем, о том и пишем. Я, кстати, читал пару твоих колонок. Специализируешься на жизни богатых и знаменитых?

– Делать простые вещи гламурными и продавать это колхозникам – моя профессия. – Я откидываюсь на стуле и затягиваюсь сигаретой. – Я работаю гламур-менеджером.

– Я отчасти тоже, – кивает Вадик. – Мы случайно не встречались в прошлую субботу на открытии «Бистро»?

– Может быть, старичок, может быть. – Я довольно улыбаюсь (похоже, мы все-таки наладили контакт). – Так много этих закрытий и открытий, что всего и не упомнишь. Знаешь, одно из преимуществ моей профессии состоит в том, чтобы ходить через VIP на все вечеринки, не имея пригласительного ни на одну из них. Круто, согласись?

– Не-а! – Он снова берет бутылку и отпивает из горла. – Шампанское выдохлось. Получать VIP-приглосы на все вечеринки города и никуда не ходить – вот это по-настоящему круто.

– Я тебя умоляю! – Я собираюсь поспорить с ним, но он не дает мне продолжить.

– Поверь, что это так. Тебе ведь это не западло?

– Что? – не врубаюсь я.

– Просто поверить. – Он с интересом смотрит на меня. У него голубые глаза в небольших трещинках бессонницы. – Точно, я вспомнил, ты был с Решетниковой!

– Ты путаешь, – я отвожу взгляд.

– Я никогда ничего не путаю. Не ссы, Лена на танцполе. И потом, кто из нас безгрешен? Мужчины склонны к полигамии, тем более до сорока лет. Денег становится все больше, а активных сперматозоидов все меньше, усекаешь? – Он подмигивает мне. – В то время, как белые зарабатывают бабки, негры размножаются, чтобы через пятьдесят лет эти бабки у белых забрать. Поэтому каждый из нас стремится осеменить как можно большее количество телок. В общем, не боись, не вломлю. – Он снова подмигивает мне.

– А ты Решетникову давно знаешь? – тут в памяти всплывает ее новый телефон, рождая волны ревности. На всякий случай смотрю на танцпол, где Лена совершенно попсово двигает бедрами. Тоже мне, Дженифер Лопес!

– Ага. Пару лет назад она дарила мне свои тогда еще неумелые, ласки, – Вадик встает и тянется за пиджаком: кажется, интерес к разговору он утратил.

– Почему это, интересно, неумелые? – Я возмущен манерой, в которой общается этот придурок. – Может, все дело в тех, кому их дарят, чувак?

– Тогда еще неумелые. Теперь-то, скорее всего, они умелые. – Он примирительно смотрит на меня. – Прости, не хотел тебя обидеть. Я уже бухой. Просто мне тогда не повезло, а тебе теперь, наоборот, очень повезло с этой Решетниковой. У тебя с ней все серьезно? Я не знал. Хочешь еще шампанского?

– Давай. – Я расслабился. Он действительно прикольный, этот Вадик, просто любит выебнуться. Но это смотря как себя позиционировать. Со мной-то такие приколы не прокатят, я и сам такой. – У меня с ней ничего серьезного, так просто. Одна «из», понимаешь, о чем я? А Лена – моя девушка.

– Конечно! – Он тоже улыбается, наливает шампанского и чокается со мной бутылкой. – Мы друг друга поняли!

– А она у тебя давно работала?

– Я же тебе говорю, пару лет назад. В Ростовском филиале, если ты ничего не имеешь против. Надо признать, у нее почти нет южного акцента и великолепное тело.

– Странно. – Мне кажется, он чего-то путает. У Риты нет никакого акцента, хотя… – А зачем ей было работать, с ее-то родителями-газовиками?

– С какими родителями? Фак, в носу першит, не могу больше. – Он наливает шампанского в бокал. – Ну, может быть, тогда у нее еще не было родителей-газовиков. А переехала в Москву – и появились. Давай выпьем еще! Как там у газовиков говорят? «За нас, за вас, за нефть и газ»? Может, я вообще не ту Риту имею в виду?

Я отхлебываю шампанского и чувствую, что напиваюсь.

– То есть как? – но договорить мне не дает возвратившаяся к столу компания. Антона среди них не видно.

– Ебаный насос, Вадик, где ты был?! – картинно возмущается раскрасневшийся парень в футболке с принтом в виде анаши.

– Он работал с молодежью. Да, дорогой? – Вадика обнимает стройная шатенка лет двадцати пяти. Вероятно, это и есть пресловутая Наташа.

«Обломись, детка», – думаю я и сваливаю к туалетам. Проходя мимо танцпола, встречаюсь взглядом с Ленкой и показываю ей жестом: «пять минут».

Удивительно, но перед туалетами нет вечной толпы, только две молодых девушки делают вид, что моют руки, хотя сами наблюдают в висящее на стене большое зеркало за входящими и выходящими.

– Антох, открывай! – Я дергаю дверь мужского туалета. – Свои.

Тишина.

– Антох, ты чо, оглох? Открывай, – зову я звенящим шепотом, прислонившись к двери.

– Я выхожу уже, у меня нет ничего, – раздается из-за двери. Девчонки прыскают со смеху.

– Все окей, я из отряда «Спасатели Малибу». – Я изображаю, что предъявляю им ксиву. – За дверью мой сотрудник.

Дверь открывается, чуть не хлопнув меня по лбу.

– Сука ты жадная! – говорю я Антону. На его лбу капельки пота, глаза блестят, как новогодний шарик – сразу видно, «ничего не было»! – Не оставил брату?

– Иди к черту! – Антон выталкивает меня из дверного проема, одновременно приветствуя жестом телок.

– Последнее с пацанами делил, никого ни разу не слил. Не запалил. Так наш Антоха жил, – на ходу импровизирую я.

– Слушай ты, еврейский Эминем! – Антоха обнимает меня и выводит на танцпол. – Я чего, весь вечер должен ждать, пока ты с гламурными чуваками наговоришься?

– А у кого есть? – спрашиваю я.

– Чего?

– У кого есть?

Но Антон не слышит, мой голос заглушает хрипящий из динамиков «Дельфин».

Я выхожу на танцпол и прижимаюсь к Ленке. Веселее не становится.

– Как только мы попадаем в большую компанию, ты сразу теряешь ко мне интерес, – говорит мне на ухо Ленка.

– Лена, ну что ты такое говоришь? – Я начинаю строить из себя оскорбленного. – Ты же сама сказала, что у Вадима ко мне дело. Вот мы его и обсуждали.

– Удачно обсудили? – Она смотрит куда-то в район моих ноздрей. Я хочу незаметно промокнуть нос, но вспоминаю, что незачем.

– Обсудили, потом еще договорим.

– Поедем домой! – Она прижимается ко мне еще сильнее.

– Так быстро? Неудобно, у твоего друга день рождения. Давай еще посидим?

– Давай, – грустно отвечает она.

Мы просыпаемся с Ленкой одновременно, в одиннадцать. Ее будит приступ жажды, меня – похоти. Отчаянно занимаемся любовью. Так рвут телочку, если жил с ней вместе, потом расстался на долгое время и вчера случайно встретил на вечеринке. Так нервно любят подруг своих жен, еще так страстно, наверное, делают детей. Впрочем, дети в мои сегодняшние планы не входят. При всей чувственности сцены и продолжительности акта, при всех этих вздохах и укусах Ленка долго не кончает. Странное дело. Обычно ей хватает минут семи. Не проснулась? Мы переходим в doggy-style, я чувствую неумолимое приближение оргазма и стараюсь отвлечься. Как наши сыграли с англичанами в футбол? Понятия не имею. Сколько я должен по кредитным карточкам – в районе пятерки…. Бли-и-и-и-и-н! В понедельник сдавать все материалы, интересно, Марина успеет сделать фотоcеcсию? Нет, не то, не то. Я впиваюсь пальцами в Ленкины бока, что же еще-то проблемного вспомнить? Ритка хочет ко мне переехать… прикинь, она бы нас сейчас запалила! А, идиот, а-а-а-а-а, не-е-ет, ладно, по-о-о-о-том извиню-ю-ю-ю-ю-ю-ю-юсь, типа, сама виновата, чего тянуть-то, а-а-а-а-а-а-а-а-а…

Мы откидываемся на подушки, лежим несколько минут, после чего Ленка хихикает и говорит:

– Не успела она и опомниться!

Это у нас, типа, шутка такая с давних пор. Только если раньше она катила за шутку, то сейчас раздражает. Я закрываю глаза. Интересно, как так получается? Почему все фишки, ужимки, присказки или движения, характерные для девушки, с которой ты живешь, раньше казались тебе милыми, а сейчас выглядят нелепыми и раздражают? Почему со временем тебя бесят все детали, в которые ты когда-то влюблялся?

– Я тебя обидела? – вопрошает Лена, приподнявшись на локте, отчего ее левая грудь выглядит какой-то размазанной. – Ты странно реагируешь.

– Нет, все окей, honey!

– Я же вижу, что все совсем не окей!

И давно ты это видишь?

– Ленка, я тебя умоляю, все cool!

– Не надо меня умолять! Андрей, что происходит?

Ого, в девочке проснулся зверь! Опять предложишь жениться, зайка?

– Я просто немного устал вчера, не обращай внимания.

– При чем тут усталость? – Ленка подползает ко мне. – Я заметила, что ты стал раздражаться на меня по любому поводу. Раньше тебя мои шутки смешили – или я что-то путаю?

– Нет-нет. Это я себя с кем-то спутал, – тихо говорю я и валю в ванную.

Пока я включаю душ, Ленка бубнит что-то за дверью. Я чувствую бурление в животе и подступающую головную боль. Начинает мутить, причем не похмельно, а словно после пищевого отравления. Что же я съел-то вчера? Ужас…

Открыв шкафчик с туалетными принадлежностями, я раздвигаю бесконечные ряды баночек, скляночек, упаковок с тальком, дезодорантов, кремов и туалетных вод, прежде чем нахожу по-настоящему нужные вещи: шампунь, гель для душа и тюбик зубной пасты «Lacalut», которой я вчера писал на зеркале. Судя по тому, в какой последовательности девушки расставляют туалетные принадлежности, можно сделать вывод о том, что они бреют подмышки, обливаются духами и присыпаются тальком в десять раз чаще, чем моют голову и чистят зубы. Хотя, безусловно, все наоборот, и эта неразумная дислокация вещей – лишь еще одно доказательство абсурдной женской логики. Напоследок я цепляюсь взглядом за пластинку с темно-коричневыми капсулами «Фестала». О, кстати! Выдавливаю две капсулы, проглатываю, что твой крокодил в зоопарке, потом решаю, что две – слишком мало для победы над бурей в животе, и глотаю еще пару. За дверью Ленка продолжает свои «бу-бу-бу». Стараясь не вникать, намыливаю голову, закрываю глаза и читаю на память один из своих текстов, думая о репетиции.

В конце концов Ленка открывает чем-то дверь, врывается в ванную (фу, какая бестактность!), выключает воду и возвращается к теме моего неадекватного, по ее мнению, поведения. Вопросы сыплются один за другим: «Что случилось?», «Почему ты молчишь?», «Какого черта?».

– Лена, голый человек не способен давать показания, you know? You have killed me, – говорю я, сидя в пустой и мокрой ванне.

– У тебя… – Лена нервно поправляет спутанные волосы. – У тебя другая женщина?

В этом своем отчаянии пополам с агрессией она дико сексуальна.

– Нет… просто, – отвечаю я честно, – просто неудобно, что не дал тебе кончить, honey.

Я опускаю глаза и вижу набухающую эрекцию. Второй сеанс мы проводим в ванной.

Минут через двадцать мы сидим на кухне, завернувшись в полотенца, и пьем кофе с вишневым вареньем.

– Давай я тебе омлет сделаю! – предлагает Ленка.

– Спасибо, зайка, только мне сейчас не хочется, в животе бурлит – я только что четыре капсулы «Фестала» саданул.

– «Фестала»?! А где ты его взял?! – изумляется Ленка.

– У тебя в ванной, в шкафу.

Воистину, еще одно доказательство бардака, царящего в женских головах: сначала бессистемно навалят кучу предметов, а потом сами не могут вспомнить, где что лежит.

– Андрюш, у меня в ванной никогда не было «Фестала». Где ты его нашел? Ты, наверное… – Ленка встает, идет в ванную и возвращается с упаковкой капсул. – Это? Ты это «Фесталом» называешь?

– Ну да, – усмехаюсь я.

– Андрюш, и сколько ты их выпил?

– Четыре штуки, чтобы наверняка.

– Ты с ума сошел? «Фестал» в таблетках, а это – «Перфектил»!!!

– А что это? – чувствуя подставу, вопрошаю я.

– Мне эти капсулы подруги из Лондона присылают, они в Москве в диком дефиците, а ты взял и сожрал практически мой недельный курс! – Лицо Лены выражает неподдельную обиду. – Да на этом комплексе сидят все топ-модели: Кейт Мосс, Наоми… Он даже в Европе не везде продается, а ты его жрешь вместо «Фестала»!!! «Не ешь, братец, козленочком станешь»!

– Лена, relax, что такого произошло? – Я чувствую, что бурление в животе возобновилось. – Что это за «Перфектил» такой? Я после него умру и сразу вернусь на землю в образе Кейт Мосс?

– Не смешно!

– А я бы хотел!

– Кристи Тарлингтон назвала «Перфектил» «My second life»!

– «Second life» – это игра такая компьютерная…

– Это у вас игра, а у женщин – вторая жизнь! Это витаминный комплекс, который после тридцати дней приема восстанавливает кожу, ногти после него не ломаются, волосы становятся гуще. Ну что я тебе рассказываю, ты же не модель! – Ленка укоризненно качает головой. – Что за манера тянуть в рот все, что ни попадя?

– Лен, а от изжоги и пищевого отравления он помогает?

– Я не в курсе, я его только по прямому назначению применяю. – Она открывает шкаф и кидает мне упаковку. – На, почитай.

На белой картонной коробке надпись «„Перфектил“, капсулы. Рекомендуется при повышенной ломкости ногтей, изменении структуры волос, сухости кожных покровов, дерматитах, псориазе и эпилепсии».

– Он и эпилепсию лечит?

– Что? – она берет упаковку в руки. – Не эпилепсию, а алопецию. Это значит «облысение».

– Понятно, – тяну я, непроизвольно пригладив волосы.

– В общем, Андрюш, сделай милость, если тебе попадется на глаза еще что-нибудь, сначала у меня спроси, а потом ешь. Договорились? А то в другой раз тесты на беременность с жвачкой перепутаешь, – смеется Ленка.

– Ладно-ладно. Common, – деланно сержусь я.

– Хочешь еще варенья? – Ленка гладит меня по голове. – Иногда мне кажется, что ты еще ребенок.

– Так и есть, – смеюсь я. – Варенье нереальное.

– Это мама. Представляешь, она до сих пор варит, – говорит Ленка, облизывая ложку.

– С ума сойти!

«Лучше бы она гашиш варила», – я тоже облизываю ложку.

– Когда я его ем, каждый раз вспоминаю, как в детстве бабушка с мамой летом варили на даче варенье, а я им помогала.

Просто какая-то «Моя семья»!

– Знаешь, а в Штатах никто варенья не варит.

– Правда? Я не знала. Значит ты, бедный ребенок, рос без варенья?

– Без варенья. – Я отрицательно мотаю башкой. Мы целуемся.

Дальше идет столь же трогательное и умилительное обсуждение всяких прикольных вещей из детства. Вспоминается «Faserland» Кристиана Крахта, в котором герой мальчиком любил высовываться из окна поезда и ловить ветер. В такие моменты он думал о том, что заодно с ветром ему на лицо попадают капли мочи из вагонного сортира. Хотел было выдать эту историю за свою, да боюсь, не проканает за sweet memos. Под неторопливое поедание варенья в одно касание проходит тема свадьбы и устроения торжеств, на что я говорю, что в Америке такие темы принято обсуждать только за ужином в день помолвки. Этот ответ ранит Лену в голову, причем настолько тяжело, что мне даже удается тактично наврать о своей репетиции через час. Превратившаяся в сахарную вату Елена грустно кивает.

– Давай сегодня после твоей репетиции сходим куда-нибудь, потанцуем, – говорит она, прощаясь со мной на пороге. – Мы никогда не были в клубе!

– Honey, I’m a private dancer. Я не люблю клубы, – печально улыбаюсь я в ответ.

– Тогда, может быть, поужинаем? – делает она еще одну попытку.

– Мои друзья не простят, если я свалю с репетиции. They gonna rape me, you know, – грустно говорю я. – Хотя, если честно, не так уж мне и хочется репетировать. – Я провожу пальцем по ее губам.

– I’m gonna rape you too. – Она целует меня взасос. – Позвони, если получится! Я сегодня целый день дома. Может, подруга приедет.

– Маша? – зачем-то спрашиваю я.

– Нет. Ты ее не знаешь, – смеется Ленка. – А почему Маша?

– Потому что я ее не знаю. Подумал – пусть будет Маша. Красивое русское имя…

– Нет-нет, это полная лажа! Все! Я так больше не могу! Стоп! – Антон вырубает пульт. – Дрон, ты читаешь так, будто у тебя первый день месячных!

– Откуда ты знаешь, как бывает в первый день месячных? Ты гинеколог, что ли? – раздраженно говорю я, снимая наушники.

– Я не гинеколог, я просто многих записывал. Ты читаешь с такой интонацией…

– Я читаю с правильной интонацией!

– Ты читаешь как раздраженная, неудовлетворенная и истеричная телка. «О-о-опер Сви-и-иркин са сваим фантомам с утра вы-ы-ыходят из Бальшова дома», – передразнивает меня Антон, уткнув руки в боки и капризно надув губы. – После того как Ванька закончит свой кусок, ты должен вступать жестко, агрессивно.

– Чего ты меня учишь? Тоже мне, Тимбаленд нашелся! Я этот текст писал, и мне лучше знать, мать твою, где добавить агрессии, а где читать нейтрально, понял?

– Ты читаешь не нейтрально, а томно, врубаешься?

Ты читаешь как манерная провинциалка. Мы уже два часа пишемся, а ты только и делаешь, что порешь косяки. – Антон хватает сигареты, закуривает, отходит в угол и усаживается в кресло.

– У меня сегодня коллизия приключилась, я вообще мог по состоянию здоровья не приходить, – пытаюсь отшутиться я. – Меня от «Перфектила» колбасит!

– Это еще что? – недоумевает Ваня.

– Средство, на котором модные лондонские телки сидят. Омолаживает, ногти укрепляет, и все в таком духе. Короче, была лохушкой, выпила «Перфектила» – стала моделью, – мрачно заканчиваю я.

– Это официальный партнер Лондонского модельного агентства «Элит Модел Лук», – замечает Антон.

– А ты откуда знаешь? – изумляюсь я.

– Раз в неделю пью чай с Линдой Евангелистой. Какая разница, откуда я знаю? Просто в теме, и все. Ты лучше скажи, какое отношение «Перфектил» имеет к твоей отвратительной читке?

– Я его сегодня у Ленки в ванной с «Фесталом» перепутал. Живот болел, я и лупанул четыре капсулы.

Антон презрительно фыркает.

– Чего ты фыркаешь, я чего, знал, что ли?! – злобно реагирую я.

– И чего теперь с тобой будет? – настороженно спрашивает Ваня.

– А ничего! Отрастут у меня ногти, сиськи, губы надуются, и выйду я замуж за олигарха. Хоть с вами, дураками, перестану на репетициях время тратить!

– Из тебя получится прикольная телочка, – смеется Ваня. – Мы тебя сразу Листерману продадим, а на вырученные бабки построим студию.

– Ты бы еще капсулу открыл и снюхал содержимое, Кейт Мосс ты наша подмосковная! – равнодушно замечает Антон.

– Ой, кто бы говорил! – тоном базарной торговки парирую я. – Вань, ты посмотри на нашего продвинутого чувачка, а? Короче, рассказываю. Этот сноб в прошлом году встречался с одной телкой. Нашел у нее дома крем для сосков Agent Provocateur.

– Что за крем? – не врубается Ваня.

– Так, хорош уже придумывать! – напрягается Антон.

– Ничего не придумываю, ты мне сам рассказывал. Это, Ваня, крем, которым телки соски мажут, чтобы вставали, когда футболку надевают на голое тело.

– И чего? – Все еще не понимает Ваня.

– А то, что этот модник, – указываю я на Антона, – решил, что раз соски эрегируют, то этим кремом можно и член намазать, да, Антон?

– Все, закончили, – Антону неприятно продолжать разговор.

– Нет, нет, давай, Дрончик! – ржет Ваня.

– Короче, намазал член. Эрекции никакой, зато жгло, говорит, сильно, – хохочу я. – Долго жгло, Тох?

– Я чувствую, мы сегодня все на юморе вместо музыки. Предлагаю разбежаться, – тихо говорит Антон.

– Ой, ладно тебе! Ты меня подколол, я тебе ответил, – продолжаю я.

– Что-то ты меня в последнее время дико утомил своими подколками…

– Ты меня тоже, что с того?

– Ну иди, прикалывайся в другом месте, клоун!

– Какие мы обидчивые! Меня, значит, можно изводить за «Перфектил», а тебя за крем для сосков нельзя?

– Дрон, ты пошутил, все посмеялись, – напрягается Антон. – Я больше репетировать не хочу. Разбегаемся.

В это время открывается дверь, и из комнаты выходит Никита, двадцатитрехлетний брат Антона, обладатель великолепного брюшного пресса, хорошо развитых мышц, спутанной копны светлых волос и смазливой рожи, похожей на физиономию солиста «А-На» Пола Ваактаара. Из одежды на нем только белые трусы Calvin Klein с высокой резинкой. Судя по помятой роже, спать он лег часов в шесть утра. Кивком головы Никита здоровается с каждым из нас, проходит к холодильнику, достает пакет яблочного сока и принимается пить жадными похмельными глотками. Закончив с соком, ставит пакет обратно в холодильник, прислоняется к стене, скрещивает руки на груди, заставляя мышцы пресса чуть заиграть, и с интересом наблюдает за происходящим.

– Ребят, вы собрались, чтобы разосраться? Нам в среду выступать, если кто забыл, – пытается помирить нас Ваня.

– Ты тоже хорош. Читаешь, как вареный. «Бэ-э-э-э мэ-э-э». Дай секса, изобрази мачо. – Антон нервно затягивается. – Вспомни, зачем ты в спортзал ходишь!

– Ты посмотри на этого психа, он же на всех бросается! – Я отхожу от микрофонной стойки и иду к холодильнику. – Антош, вчера в городе трава кончилась, или тебе никто не дал?

– Мне? – Антон расплющивает недокуренную сигарету в пепельнице, встает и начинает расхаживать по комнате. – Зато, я смотрю, у вас вчера вечер удался. Всем дали, ничего не закончилось. Сколько раз говорю: давайте перестанем бухать, торчать и отжигать до утра, если на следующий день репетиция! Вы меня сегодня просто достали!

– Тох, расслабься, – улыбаясь, говорит Ваня. – Вчера ж пятница была!

– У Миркина всегда пятница, – злобно отвечает Антон, одергивая свитер. – Прошлая репа была в воскресенье, так он пришел бухой! А на неделе до этого вообще не присутствовал!

– Курт Кобейн бухал, торчал и отжигал даже на репетициях. Это как-то отразилось на творческом наследии группы «Нирвана»? – Я стараюсь говорить как можно спокойнее.

– Ты не Кобейн, Миркин! – Антон подходит ко мне вплотную и начинает орать. – Ты, сука, ни разу не Курт Кобейн! Ты – безответственный урод, привыкший все делать через жопу!

Никита отлипает от стены и подходит к журнальному столику, слегка виляя бедрами, как модель на показе.

– Чего ты орешь, придурок! – завожусь я. – Это я безответственный? А кто нам пишет тексты?

– Ты в основном пишешь припевы, – парирует Антон.

– Окей, но припев – это скелет всего текста! – возражаю я.

– О да! – Антон картинно кланяется мне в пояс. – Извини, забыл!

– Ты, тварь неблагодарная! Если помнишь, это я, – тычу я себя пальцем в грудь, – я нашел для нас корпоратив! А ты даже спасибо не сказал! Твоего снобизма хватило только на то, чтобы промолчать! Тебе даже в голову не пришло просто сказать: «Спасибо, чувак»! Только и можешь орать, изображая из себя гения!

– Действительно, Антон. – Ваня подходит к нему и кладет руку на плечо. – Дрон, конечно, не самый ответственный чувак, но он старается нас продвинуть. Говорит с людьми, суетится, и все такое. Чего ты заводишься? На самом деле, это же он нашел нам площадку для первого выхода.

– А чего вы на ней делать-то будете? – Антон раздраженно скидывает его руку с плеча. – Вы так же выйдете и сонно, невпопад слажаете? Дело же не в корпоративе, а в том, как на нем выступить. Вы хотите обосраться? Я – нет! Давайте я отдам вам диск, который свел, вы просто засунете его в плейер и выступите под «минусовку»!

– Ссышь выступать, так и скажи! – Я залезаю в холодильник и беру банку колы. – Диск он свел!

– Да, свел! – Антон снова подходит ко мне – Между прочим, всю ночь работал на компе, чтобы ты сегодня мог косячить.

– Не умеешь работать головой – работай руками! – почему-то вырывается у меня. – Я отвечаю за творческую часть и промоактивность, если кто забыл!

– Да пошел ты… в таком случае, – заключает Антон и снова садится в кресло. – Смотрю, вам этот корпоратив совсем башню снес. Вы кого из себя возомнили? «Ву-Танг Клан»? Или, может, «Паблик Энеми»?

– Напоминаю: «„Ву-Танг Клан“ – хлам, ну его в спам! Прошлогодний снег…», – цитирует Ваня группу «Кровосток».

– «… заебал он всех», – резюмирую я.

Все замолкают и отворачиваются друг от друга. Гармонию застывшей композиции нарушает лишь Никита, бесцельно бродящий по комнате с журналом в руке. Видимо, он настолько привык к женскому обществу, вздыхающему при виде его юных форм, что уже не может перестроиться. Реально, он выглядит как модель на показе – в своих белых трусах, с оттопыренным членом и снисходительной ухмылкой. Он чего, думает, мы телки? Старается пройти мимо каждого – вдруг кто не заметил, какой он красивый мальчик? Я начинаю беситься. Может, он педик?

– Если всем надоело, давайте отменим корпоратив и разбежимся, – нарушает тишину Антон. – Или, если вы думаете, что это мои придирки – просто отыграйте вдвоем.

– Антон, прекрати, – серьезно говорит Ванька. – Я понимаю, что ты нервничаешь, хочешь как лучше. Мы все нервничаем и все хотим как лучше, да, Дрончик?

– А выйдет как всегда, – хмыкаю я. – Нам действительно стоит разбежаться. По крайней мере, сегодня. Я не готов писаться, когда на меня, типа, оказывают давление! Давайте попробуем в понедельник. Хотя нет, в понедельник у меня дела. Во вторник!

– Ах, да! У тебя же расписание! Давайте лучше в среду с утра, – разводит руки в стороны Антон. – А еще лучше вообще без репетиций!

– Я так скажу: репетируют трусы, – смеюсь я.

– Ага. А новые песни пишут те, у кого старые плохие, – кивает Антон.

– Давайте передохнем, выпьем кофе и опять попробуем, – улыбается Ваня. – Чуваки, главное – не паниковать!

– Никто не паникует, – тихо говорит Антон, видимо, окончательно избавившись от негатива. – Главное, чтобы самые остроумные передохнули и влились в процесс.

Он бросает на меня косой взгляд, встает и идет к холодильнику. Открывает дверцу, достает сок, подносит к губам, замирает на секунду с закрытыми глазами и понимает, что пакет пуст.

– Эй, придурок! – обращается он к брату, уже успевшему занять кресло. – Ты чего, все выпил? А зачем тогда ставишь пустой пакет обратно? В коммуналке, что ли, живешь?

– Я думал, там еще осталось, – скрипучим голосом отзывается Никита.

– Да? Чего ты врешь! Думал он! Такое впечатление, что тут сок только для тебя, брателло. Ты вообще-то в гостях, мог бы и поинтересоваться у ребят, не хочет ли кто сока!

– Действительно! – включаюсь я, решая использовать великолепный повод для расправы над братом-моделью. – Ходишь тут, как стриптизер перед пенсионерками, в одних трусах. Ты, может, думаешь, что в «Красной Шапочке» находишься?

– Во-во, – поддакивает Ваня, – может, мне тоже раздеться? Будем как модели на подиуме, у меня тоже мускулатура хорошая!

– Ага. Тоже мне, Никита Шенкенберг нашелся! – не унимаюсь я.

– А я и есть модель, – нагло отвечает Никита и расставляет ноги пошире.

– Да, он модель, – смущенно кивает Антон.

– Да?.. – запинаюсь я. – Кстати, Антон, хочешь колы? У меня осталось.

– Спасибо, – Антон берет у меня банку. – Хули ты расселся, Никит? Иди оденься. Если мы тебя не смущаем, то ты нас даже очень.

– В натуре, неприлично, – киваю я.

Никита молча лыбится.

– Ты оглох, что ли? – орет Антон. – Иди отсюда и надень на себя что-нибудь. Выглядишь, как пидор!

– Вы точно психи! – Никита медленно встает и идет в комнату. – Вам нужно больше с девушками общаться, а не с пультами.

– Поучи еще! – огрызаюсь я.

– Смотри, не доиграйся до мальчиков! – говорит ему в спину Антон.

Никита уходит.

– Пиздец, молодежь пошла, – недоумевает Антон. – Жил бы он со мной, я б его бил нещадно.

– Ногами. – Я поднимаю указательный палец вверх.

– Ну теперь, когда всеобщими усилиями найден истинный виновник конфликта, предлагаю выпить, – смеется Ваня.

– У меня в холодильнике мята есть, кто умеет «мохито» делать? – интересуется Антон.

– Я могу, – вызывается Ваня.

– Лайм и лед в холодильнике, бухло там же, – кивает ему Антон, плюхается в кресло и включает телевизор. Обстановка окончательно разряжается. Антон щелкает пультом и останавливается на MTV.

– Слушай, давай без этой шняги, поставь VH-1, – предлагаю я.

– Дрон, там опять старье гоняют, – кривится Антон. – Если не хочешь MTV, давай посмотрим футбол или теннис!

– Фу, какой отстой! – Я выхватываю у него пульт. – Тут, кроме тебя, спортсменов нет, одни торчки.

– Алле, пульт верни, – Антон дергает пульт обратно и включает «Первый». – Будем смотреть новости.

От расстройства я закуриваю.

Показывают сюжет о том, как вице-премьеру Иванову демонстрируют испытания нового российского самолета «Супер-Джет».

– Это, типа, первый российский «джет»? Наконец-то наши олигархи будут летать на отечественных самолетах, типа, нацпроект, да? – интересуюсь я.

– Нет, это пассажирский, – качает головой Ваня, смешивая мяту и лед в бокале.

Антон прыскает со смеху.

На экране глава ЦИГА показывает Иванову какие-то крапинки:

– Вот видите, Сергей Николаевич, так мы испытываем наши самолеты. Вот сюда, на стык, наносится нанораствор, при испытании здесь появляются нанокрапинки, видите?

– Нет пока, – Иванов улыбается и надевает очки, – не вижу.

– Да вот же они, крапинки, приглядитесь, – водит рукой глава ЦИГА. – Неужели не видите?

– Теперь вижу, ага, – отвечает Иванов.

– Да он, как Виктор Вард, этот глава ЦИГА. – Я тушу сигарету и говорю истеричным тоном: – «Крапинки – видите, вся третья панель в крапинках? Боже мой, я от этих крапинок чуть с ума не сошел!» Прямо как Виктор Вард. Кстати, а что такое нанотехнологии?

– Это когда наномасло мажешь на нанохлеб, получается нанобутерброд с наноколбасой. Новые технологии в создании вещества, – говорит Антон – Врубаешься?

– Ни черта я не врубаюсь. Какая-такая наноколбаса, ты прикалываешься? – отвечаю я.

– А кто такой Виктор Вард? – спрашивает Ваня, достав из холодильника бутылку водки.

– Ничего я не прикалываюсь. С помощью нанотехнологий можно получать материальные предметы, если проще говорить. – Антон демонстрирует собственное интеллектуальное превосходство.

– А лаве? – Я откусываю от яблока. – Нанолаве можно делать?

– Дрон, а кто такой Виктор Вард? – не унимается Ваня, зачем-то наливая водку в бокалы со льдом.

– Лаве – это следствие продажи чего-то кому-то. Вот это «чего-то» и можно делать с помощью нанотехнологий, – ухмыляется Антон. – Нефть, к примеру.

– А сразу лаве чего, нельзя? – я выплевываю откушенное яблоко на салфетку. – Жуткая кислятина!

– Дрончик, не заморачивайся, тебе это слишком сложно. – Антон закуривает. – Тут надо иметь не только высшее образование, но и математические мозги.

– Кто думает, что в наше время мозги важнее Google, пусть поднимет руку, – огрызаюсь я.

– Все-таки, кто такой Виктор Вард? Действительно, легче нагуглить, чем слушать, пока вы закончите ваши бредни, – говорит Ваня уже раздраженно.

– Что и требовалось доказать, – удовлетворенно резюмирую я. – Не трать время, это герой «Гламорамы». Не читал?

– Я не читаю всякую гламурную фигню, – огрызается Ваня.

– Это не фигня, а великая книга, – говорю я.

– Реально, отличная вещь, – кивает Антон.

– Уровень образования в целом стремительно падает. Стремительно падает уровень. А когда-то были самой читающей страной. – Я отворачиваюсь, беру зубочистку и начинаю ковырять в зубах, говоря при этом так, словно ни к кому конкретно не обращаюсь.

– Да ладно, умники! – отмахивается Ванька и ставит перед нами бокалы с коктейлем.

– О, спасибо! – Я делаю глоток, ожидая, что пряная жидкость освежит гортань, а вместо этого получаю практически ожог. – Э, Вань, ты чего туда налил?

– Водки, а что? – не понимает Ваня.

– Ты сдурел? – спрашивает Антон, отставляя бокал.

– А в чем дело-то? – не врубается Ваня.

– Вань, ты вообще «мохито» пил когда-нибудь? – Я встаю и выливаю содержимое своего бокала в раковину.

– Пил сто раз. Чего вы орете?

– И что входит в его состав? – ехидно интересуется Антон. – Водка и лед?

– Это че, допрос? – Ваня делает большой глоток. – Хороший «мохито». Водка, сахар, мята и лед.

– Это какой-то новый «Мохито». – Я открываю шкаф и достаю бутылку «Bacardi». – «Мохито-колхоз». Если б ты, дружище, больше читал, то знал бы, что настоящий «мохито» готовится только на основе «Вacardi». Исключительно! А рецепту с водкой тебя, наверное, научили какие-то жлобы из Бутова. У которых на «Bacardi» денег нет.

– Я вам че, бармен? – злится Ваня.

– Нет, ты не бармен, ты – вредитель, – констатирует Антон. – Взял и мяту испортил…

– Тут еще осталось децл, – говорю я, заглядывая в холодильник. – Тох, давай я нам смешаю, а этот спортсмен пусть с водкой жрет. У него глотка луженая…

– Да пошли вы! – говорит Ваня – Эстеты. В следующий раз найму вас на корпоратив коктейли смешивать. На основе «Bacardi». – Он строит омерзительную рожу и выплевывает лед в стакан.

– Мы не такие уж и дешевые бармены, – замечает Антон.

– Если бюджет позволяет, почему нет? – добавляю я.

Дверь комнаты открывается и заходит Никита в голубых джинсах и футболке с надписью «DERZKIY & CHODKIY». Неплохой результат для сорокаминутного отсутствия! Он подходит к брату и говорит, опустив глаза в пол:

– Дай сто баксов.

– Я чего, банк, что ли? – удивляется Антон.

– Ну ладно, на самом деле надо, я с девушкой в кафе иду, – канючит Никита.

– Иди работай лучше, – отрезает Антон.

– Чуваки, дайте сотку взаймы! – обращается к нам Никита.

– Вот еще, глупости! – отворачиваюсь я.

– Могу дать полтинник. – Ваня вопросительно глядит на Антона.

– А ты нам чего? – осведомляется Антон.

– А чего вам надо? – удивляется Никита.

– Телочек подгони, – подначиваю его я, – а то мы от пультов устали. Хочется живого человеческого общения.

– Я чо, сутенер, что ли? – обижается Никита.

– Ладно, на, – Антон вытаскивает кошелек. – И вали отсюда, надоел!

– Спасибо! – Брат берет сотку, сворачивает ее пополам и убирает в карман джинсов.

Перед тем как свинтить, заходит в комнату и возвращается с пачкой сигарет. Подойдя к Антону, достает из пачки косяк и протягивает ему:

– Попустись, брателло!

– Ты еще и наркоман?! – деланно удивляется Антон.

– Ага. Винтовой, поэтому план мне ни к чему. – Никита кивает всем, уходит в прихожую и хлопает входной дверью.

– Хорошо иметь брата в деревне, – улыбается Антон и закуривает. – Но в то же время, стоит признать – мы были совсем другими.

– Ой, ладно, прекрати! – Ваня встает, подходит к телевизору и выключает его. – Мы были такими же. И денег у нас так же не было.

– Денег и сейчас не так чтобы много, – констатирую я. – На «Астон Мартин» пока не хватает.

– Да, если честно. – Антон уже сделал пару затяжек, расслабился, и его глаза подернулись дымкой. – В последнее время с заказами хреновато.

– Ты же в этом году для пары сериалов музыку писал. – Я принимаю косяк из его рук. – Чего тебе жаловаться?

– Ты считаешь, что, написав музыку для двух сериалов, можно безбедно прожить год? – Антон заводит руки за голову и откидывается. – Тут тебе не Голливуд, детка!

– У нас в последнее время тоже какая-то лажа творится. – Ваня жестом показывает, что курить не будет. – Обещали пост финансового директора к маю. На дворе лето, а все разговоры оказались беспонтом. Я, дурак, себе уже планов настроил. Машину поменять, квартирой заняться… блин! – Ваня бьет кулаком в открытую ладонь и замолкает.

– Иногда такой дипер накатывает, – вздыхает Антон. – Уже тридцатка, а перспективы до сих пор туманные. Дрончик, вот скажи, ты от безысходности молчишь или тебе денег хватает? Кстати, косяк верни, чего-то ты увлекся!

– Чего? – переспрашиваю я, погруженный в созерцание сизого дыма.

– Я спрашиваю, тебе денег хватает?

– Ему папа помогает, – предполагает Ваня.

– Шляпа мне помогает, – острю я. – Чего сразу папа-то?

– Ну а как тогда тебе удается тусовать всю неделю, жить с двумя телками, еще и на себя тратить? – интересуется Антон.

– Ну… удается. – Я чешу затылок. – У меня своя… финансовая схема.

Антон и Ваня разражаются громким хохотом.

– Ты выводишь мифический WalMart на IPO? – Ваня тычет в меня указательным пальцем и заваливается навзничь, дрыгая ногами.

– Гы-гы-гы, – передразниваю я его. – На самом деле схема простая. Во-первых, я зарабатываю в журнале.

– На завтраки, – подсказывает Антон.

– Во-вторых, папа засылает косарь в месяц. – Я делаю извиняющееся лицо. – Но самое главное – кредитные карточки! Вы думаете, зачем они нужны? Чтобы перед малолетками понтоваться? Ими просто нужно научиться пользоваться.

– Это как же? – Антон весь подобрался и буравит меня глазами.

– Просто. – Я перехватываю у него косяк, добиваю и тушу в пепельнице. – Например, при зарплате в двушку заводишь себе карточку в «Ситибанк» с кредитом в трешку, тратишь с нее, к примеру, еще пару штук.

– И чо? – прищуривается Ванька.

– Потом заводишь себе еще одну, «American Express», на трешку. «AmEx», кстати, еще и для понтов катит. С него снимаешь двушку, гасишь ситибанковский кредит. Потом открываешь еще карту, ну… допустим в «Альфе» или «ВТБ» – там еще трешка…

– И так до бесконечности, да? – Антон закуривает сигарету.

– Почему до бесконечности? – не понимаю я. – Четырех карт вполне хватит. Дальше тусуешь бабки между ними. В одном месяце у одного банка побольше займешь, в другом – у другого. Потом, ты же не только карточки дербанишь, у тебя еще и зарплата есть, так? Из нее отдаешь частично. Короче, такой схемой смело к своему доходу еще пару-трешку прибавляешь. Ну, я не говорю про всякие там мелкие банки, «локо»– «шмоко». У них всегда можно карточку на пятнашку или тридцадку рублей открыть, если припрет. Потом, потребительские кредиты еще никто не отменял. Ну, это если домой что-нибудь покупать. – Я замолкаю и обвожу присутствующих торжествующим взглядом.

– Дрончик, я, конечно, не такой крутой финансист, как ты, – тихо говорит Ваня, – но где-то в глубине души понимаю, что в результате своей хитрожопой схемы ты всегда должен банкам в районе трешки. Ты думаешь, она сама рассосется, или как?

– Ну, я чего, всегда, что ли, буду двушку получать? – недоумеваю я.

– А еще проценты, кстати, – подсказывает Антон.

– Издержки, – развожу я руками, – ничего не поделаешь.

– Отличная схема, – кивает Антон и отворачивается.

Ваня подкладывает себе под голову подушку. Тишина снова погружает всех в депрессию.

– Не самая плохая, кстати, – бурчу я себе под нос. – Когда мы станем миллионерами, я посвящу этой схеме главу в своей автобиографии. Назову ее, типа, «Как закалялся style».

– Любопытно, когда? – интересуется Антон.

– Вообще в Москве люди становятся миллионерами с нуля, – продолжаю я. – Главное – попасть в нужную тему: диск записать. Или начать организовывать вечеринки для олигархов, или подсесть на распил федерального бюджета. Да много чего есть. Сейчас вот все книги пишут. Давайте сядем и напишем реальную жесть. Скажи, Антон, ты писать не пробовал? Или друзья твои? Как писать бестселлеры?

– Я могу тебе дать телефон Литвиновой, у нее спроси, – улыбается Антон. – Она у меня в телефоне на букву «Б» записана.

– Почему на «Б»? – переспрашивает Ваня, лежащий уже с закрытыми глазами.

– Потому что «Богиня».

Все дружно смеются.

– Ну чего, если с книгами, бюджетами и вечеринками не получится, можно начать телок провинциальных олигархам продавать. – Мне становится дико смешно – то ли трава взяла, то ли меня забавляет образ Литвиновой, записанной на букву «Б»… В общем, веселюсь по полной.

– Рынок занят, одного Листермана хватает, – откликается Ваня.

– Да мы этого очкарика порвем нах! – Я хлопаю себя ладонями по коленям.

– На «журасик», – говорит Антон, – порвем на «журасик». Листерман называет член «журасиком».

– Почему, кстати? – Ваня отрывается от подушки. – Я тоже это слово слышал.

– Говорит, что после фильма «Jurassik Park».

У меня в голове немедленно всплывает картина из юности, когда мы с другом посмотрели «Jurassik Park», а потом впервые обожрались ЛСД. Я лежал в ванне, и висящая надо мной огромная лейка душа начала снижаться, потом исчезла под потолком, а потом и вовсе оказалась головой плезиозавра, стремящегося откусить мне ухо. Почему-то тогда я был совершенно уверен в том, что плезиозавру нужно именно мое ухо. Все закончилось рвотой, сверлящей головной болью и прочими ништяками.

– Какая гадость! – говорю я, вспомнив свой «jurassic»-трип.

– Какой ранимый мальчик, вы посмотрите! – отвечает Антон. – Почему гадость? Мне кажется, прикольно…

– Ага. Слушайте, давайте начнем корпоративные гимны писать! – предлагаю я. – Говорят, на них сейчас спрос огромный. Гимора мало, а бабла много. Вань, твоей конторе не нужен гимн?

– У нее есть.

– А друзьям твоим? Кстати, Тох, давай Вову-самурая твоего коррумпируем. И напишем для «Марса» нереальный гимн.

– На музыку «Хорста Весселя», – кивает Антон.

– А кто это? – мне становится интересно.

– У национал-социалистов Германии был такой герой.

– А он чего, тоже шоколадом торговал?

– Почти, – Антон встает и включает телевизор.

По «Первому» поют «Блестящие».

– Вот он – эталон для губерний, – меняю я тему. – Представляете, вчера захожу в «Кофеманию», так там телки через одну похожи на эту блонду. Как ее зовут, забыл. Кстати, про провинциалок. У меня по поводу Решетниковой начали возникать смутные сомнения. Позавчера она предложила мне поехать к ее подруге во Францию. Под МонОпелье, прикиньте! Реально, так и сказала: МонОпелье!

– Я надеюсь, ты объяснил, что отдыхаешь только в Стереопелье? – улыбается Антон.

– Или в Эйч-Ди-пелье, – поддакивает Ваня.

– Ужас. Сдается мне, что хоть родители у нее, типа, какие-то тузы, приехали они явно издалека.

– Мышка-лохушка, – резюмирует Антон. – Мне она сразу такой показалась. Помнишь, я тебе говорил?

– Слушай, – оживает Ваня, – как в целом твои истории-то? Чего-то давно новостей про телок не было.

– Да так, ничего хорошего. – Я жалею, что начал женскую тему. – Рита хочет ко мне переехать. А Лена… эта вообще жениться предложила…

– Ого! – Антон присвистнул. – А ты чего?

– Да послать хочу… обеих…

– Доигрался в топ-менеджеров и клубных промоутеров, – кивает Ваня. – Я тебе говорил, пора завязывать. Хорошо, что они тебя спалить не успели. Многоженец ты наш!

– Тебе легко говорить, – качаю я головой, – ты счастливый. У тебя получается жить с твоей Викой уже третий год, а я так не могу. Я слишком полигамен, понимаешь? Вон Тоха до сих пор не женат, и ничего.

– Я, в отличие от тебя, «Санта-Барбару» с параллельными сюжетами не разыгрываю, дорогой мой!

– Ой, ладно, тоже мне, моралисты! Мне так жить интереснее. Если телки на это ведутся, чего бы мне не использовать свой дар к перевоплощению?

– Дар у тебя от бога, – говорит Ваня. – И ты запутал их настолько, что они решили, будто ты состоятельный крот. Теперь хотят проверить это совместным проживанием. А ты их сразу списываешь. Нехорошо это, Дрончик. Они к тебе всей душой, а ты… Они ведь теперь рыдать по тебе ночами будут!

Ваня изображает рыдания – мы с Антоном ржем.

– Кстати, залететь ни одна не успела? – Антон потирает кончик носа.

– Тьфу-тьфу, – стучу я по дереву, – нет, слава богу. Рыдать они будут! Как же! Зарыдают, если узнают, что у меня денег и статуса нет. Оплакивать бесцельно потраченное время.

– Думаешь, они настолько меркантильны? – Антон щурится.

– Я тебя умоляю! Они что, с другой планеты? Вчера, опять же, сижу в «Кофемании», жду человека одного. За соседним столом три телки. Пью кофе, грею уши. Они обсуждают своих мужиков. Причем телки такие, лет по двадцать пять, хорошо прикинутые, с дорогими цацками. У всех Vertu. Я такого там наслушался!

Я излагаю одну за другой все истории, подслушанные мной в кафе: про аборты, длину членов, подставные беременности, придуманные венерические заболевания, тему с «Мерседесом». Ребята сидят, раскрыв рты. Антон изредка вставляет: «Нихуя себе!».

– Прикинь, а в конце эта рыжая говорит: «Я к бабке одной хожу, ворожу на него, чтобы не свинтил. Гд е я себе еще такого сладкого найду?» Это – тренд, заключаю я. – Они теперь только такие. Других рожать не модно.

– Про гадалок – отдельная история, – начинает Ваня. – Сейчас на них все помешались. Короче, рассказываю. Во вторник, в очереди в офисной столовой слышу, как одна девка из соседнего офиса рассказывает про свою подругу, которая ходит к такой вот бабке, и та ее учит ритуалам, чтобы женить на себе какого-то чувака.

– Кофе будем? – Антон подходит к чайнику и нажимает на кнопку. – И что за ритуал? Вуду? Алхимия? Заклятье исчезнувших инков?

– В общем, бабка написала ей что-то на бумажке и велела положить в левый сапог не разворачивая. Потом ехать в Новодевичий монастырь, найти там безымянную могилу и оставить у нее оба сапога. Причем сапоги новые покупать нельзя! – Ваня поднимает вверх указательный палец. – Только свои. Чтобы, типа, телка не съехала на дешевку с Черкизона.

– И чо? – Я сижу и тихо ошалеваю от этой истории. – Неужели, в натуре, поехала?

– Ага. Нашла могилу, положила сапоги, переобулась и пошла. Сапоги, говорит, тут же бомжи утащили, которые там тусят.

– А дальше? – хмыкает Антон.

– Дальше она позвонила бабке, сказала, что исполнила, а бабка говорит: «Ты что, внучка, вчера ж понедельник был! Духи отдыхают. Давай на неделе все по новой!»

– С ума сойти, – не верю я, – и все?

– Ну, типа, подруга расстроилась, сапоги-то «Celin» были, за косарь. Ношеные, правда.

– Бабка, наверное, в доле с «Celin», – предполагаю я.

– Скорее, с бомжами, – говорит Антон.

– Вот такая история. – Ванька снова заваливается на диван. – Самое смешное, вторая телка посочувствовала по поводу сапог и говорит: ты обязательно у подруги своей спроси, сработало или нет. Заодно узнай, можно ли на мужа или на деньги с карьерой ворожить.

– Совсем ебанулись, – Антон разливает кофе.

– Я уверен, что телка про себя рассказывала, – почему-то приходит мне в голову. – А вторая идиотка – туда же. «На бабки, на карьеру». Я думаю, они теперь все этим увлекаются. Интересно, мои уже на меня успели наколдовать? – Мне становится не по себе. – Суки! Кстати, у Риты откуда-то появилась новая Nokia 8800. Говорит, на работе дали.

– А я думаю, наколдовала, – смеется Ваня.

– А я так думаю, что у нее в запасе еще пара таких же промоутеров, как ты. И один реальный топ-менеджер из американской компании. – Антон пристально смотрит на меня. – Дрончик, а чего ты так вылупился? Ты думаешь, только сам можешь исполнять? Тут половина города таких актеров из жопкиного трактира. Чем скорее ты этих двух сольешь, тем лучше тебе будет, поверь!

– Да солью, солью, – раздраженно отвечаю я. – Дело не в меркантильности, не в переезде и даже не в свадьбе. Я, может, влюбился…

– В кого? – хором спрашивают они.

– В студентку. Молодую. Красивую. Моложе Никитоса, – почему-то у меня получается говорить только отрывисто. – Такая сладкая. Катей зовут. Даже не успела испортиться еще.

– Это не для нее Никитос сотку стрелял? – подкалывает Антон.

– Даже на полтинник был согласен, – вторит ему Ваня.

– Да пошли вы оба! Завидуйте молча, лузеры. Ничего вам больше не скажу. – Я встаю и иду в туалет.

– Ладно, релакс, – несется мне в спину, – мы же шутим, брат.

Я молча показываю из-за спины «фак».

Вернувшись из туалета, нахожу друзей пьющими кофе и продолжающими увлеченно обсуждать тему девок.

– А мне кофе налить западло, Тох? – спрашиваю я.

– На столе стоит, чего ты наезжаешь сразу? Тут тебе не «Кофемания», – отзывается Антон. – Расскажи лучше еще про Катю.

– «Но ничего не отвечу, ничего не отвечу тебе я». – Я беру в руки чашку и мечтательно смотрю в окно. – Чтоб вы окончательно сдохли от зависти, сообщу, что у нее потрясающая задница, как у бразильянки.

Ваня открывает рот, чтобы ответить, но я уже понимаю, о чем пойдет речь, и опережаю его:

– Да-да. Именно. У нее жопа круче, чем у той хостесс в «Мосте».

– Пизде-е-е-еж! Чистый пиздеж, – кривится Антон. – Круче, чем у той хостесс, просто не бывает.

– Не бери на понт, мусор! – добавляет Ваня свои три рубля.

– Засим предлагаю прекратить трансляцию подъебок из «Петросян-клаб».

– А из «Комеди» можно? – не унимается Ваня.

– Тох, – взываю я к профессиональным чувствам друга, – мы сегодня писаться будем, или как?

– Ты смотри-ка, мальчик наш созрел, – присвистывает Ваня. – Любовь творит чудеса?

– Ладно, закрыли тему! – Антон садится за пульт. – Чуваки, давайте представим, что мы уже на сцене.

– Плюс один, – откликается Ваня.

– Плюс тысяча. Я с нее и не сходил, – закрываю я тред.

В «Ми пьяче» я приезжаю на нервяках. Репетиция отняла много сил и времени, Марина вынесла весь мозг с этой чертовой съемкой, метро сожрало остатки хорошего настроения. Вдобавок Катя весь день не включает телефон, а вместо того чтобы лететь к ней, я встречаюсь с Риткой. Наша встреча – своеобразный бонус, выданный мной Рите из-за того, что я всячески подсливал ее два дня после объявления о намерении переехать ко мне. Сливал бы и дальше, но десятка и корпоратив в среду – весомые якорные факторы. В любом случае, утешаю я себя, лучше встретиться с ней, чем продолжать и на выходные выгуливать Лену. Если первая просто хочет переехать, то вторая наверняка поехала кольца выбирать. Вот такой расклад: сейчас я встречаюсь с Ритой не потому, что она мне интересна, а потому, что не хочу встречаться с Леной, тогда как хочу я видеть в данный момент только Катю, но даже не знаю, где она живет. Вся моя жизнь – плохо срифмованный каламбур: эту не хочу, ту не хочу, а вот этой не могу дозвониться.

Лучше всего, конечно, в течение недели послать обеих. Только вот дождаться возврата долга, отыграть корпоратив и принять бабки у Даева за статью. А потом послать. Даже не встречаясь. Просто тупо отправить каждой эсэмэс: «Как же ты меня достала, тварь!»

– Как же я соскучился, зайка! – говорю я Рите, плюхаясь на стул напротив. Рита, закрыв глаза, подставляет мне губы для поцелуя. Мне приходится встать, перегнуться через стол и впиться в ее щедро нарисованный рот.

– Я тоже, – говорит она. – Я тебе заказала спагетти «Карбонара», как ты любишь, но это в последний раз. Что-то ты стал много есть мучного. В понедельник перееду к тебе и сразу займусь твоим правильным питанием.

– Ага!

«Господи, образумь эту глупую женщину! Тоже мне, Юля Высоцкая, „Готовим дома“», – думаю я и лихо (как мне кажется) перевожу тему разговора:

– Слушай, ты «Lexus»-то взяла?

– Ага! Он так гоняет, ты не представляешь! Я от радости на нем чуть не улетела сегодня, когда из спортзала ехала. – Рита говорит быстро-быстро, отчаянно жестикулируя и не предоставляя мне возможности вклиниться в ее монолог. – Разгоняется моментально, такой маневренный, а главное, на дороге к тебе по-другому относятся. Понимаешь?

– Ты аккуратнее, смотри, он же… – говорю я с деланным беспокойством в голосе, одновременно накручивая на вилку спагетти, – он же… (Какой? Он же – какой?)… Он же быстрый…

– Ну да, – соглашается Рита, – быстрый. А чего «аккуратнее»-то? Кому суждено быть повешенным, тот не утонет!

– Да ты фаталистка, – говорю я, склонив голову набок. Интересно, зачем она несет подобный бред? Все эти лажовые старперские пословицы? Гены что ли?

– Да, фаталистка. Зато умру молодой и красивой. – Рита долго смеется, откинув голову, затем резко принимает обычное выражение лица и говорит серьезно: – Знаешь, я чего-то в последнее время плохо себя чувствовать стала.

– Это погода, – киваю я, – я тоже на нее реагирую. – Хотя вообще-то ни на что я не реагирую.

– Ты не понял, это не погода, – Рита отрицательно качает головой. – Последний месяц или два какая-то слабость, вялость. Вроде не курю, хожу в зал…

«Интересно, зачем ты мне все это рассказываешь? Я что, доктор Курпатов?»

– Может, пора подвязывать с ночной жизнью? – Я разливаю по бокалам воду. – Знаешь, мы стоим на пороге кризиса тридцатилетних. Здоровье, карьера, дети. Как подумаешь, что скоро тридцать лет, а еще ничего толком не сделал, становится страшно.

– Самое страшное – это родить неполноценного ребенка, – говорит Рита, поежившись.

– Типа дауна, что ли? – переспрашиваю я, тыча вилкой в спагетти.

– Господи, у меня даже руки похолодели. – Рита внимательно оглядывает свои растопыренные пальцы. – Ты такая грубятина!

– Чего сразу грубятина?

– Ничего. Знаешь, в последнее время, как подумаю о будущих детях, просто страшно делается. – Эти слова Рита произносит с колхозной озабоченностью, подобно свахе в «Женитьбе Бальзаминова». – Экология ужасная, иммунитета никакого, с этой чертовой карьерой до тридцати родить не успеешь, а после тридцати риск родить дауна увеличивается. Потом, я читала, что такие дети получаются, если у отца с матерью несовместимые гены или что-то в этом роде.

– А если будущая мать жрет МДМА, такие дети не получаются? – осведомляюсь я.

– Можно подумать, ты не жрешь! – раздражается Рита. – Если хочешь знать, с твоим образом жизни вообще перед тем как рожать, надо год чиститься.

– А с твоим образом жизни чиститься вообще не надо, можно подумать!

– Конечно надо. Я же не отрицаю. Просто я это принимаю нормально, а у тебя подобные разговоры вызывают только раздражение и агрессию.

– Рита, а к чему вообще ты заводишь подобные разговоры? – Я закашливаюсь. – Ты собралась в ближайшее время беременеть?

– Нет, но дело не в этом… то есть, я бы забеременела, если б ты был готов к серьезным поступкам. – Рита поворачивается вполоборота и начинает рассматривать через окно улицу.

Опять начинается!

– Рит, а что ты называешь серьезными поступками? Устроиться на работу министром правительства Москвы, в первый месяц заработать десять миллионов евро и увезти тебя рожать на Ибицу?

– Почему сразу на Ибицу? – обижается Рита, не поворачиваясь ко мне.

– Чтобы без отрыва от производства. – Я бросаю вилку в тарелку. – Родила и опять на танцпол. Пост министра правительства Москвы, вкупе с миллионами, противоречий у тебя не вызывают, как я посмотрю?

– Ты хочешь поругаться? Ты за этим меня сюда вытащил? – наконец-то она соизволила повернуться.

– Я тебя никуда не вытаскивал. По-моему, это ты хотела пасты, зайка!

Парадоксальное сознание. Почему нужно обязательно выворачивать все наизнанку, перевирать, раздувать скандал из-за пустяка? Нет, положительно, пора ее сливать.

– С тобой вообще нельзя серьезно поговорить! – Рита опять отворачивается и промакивает глаза салфеткой. – Ты либо отшучиваешься, либо не врубаешься, либо быкуешь.

Какое там «сливать»! А десятку простить, что ли?

– Нет, не быкую, просто не понимаю, к чему вести разговоры о детях, тут же пенять мне на мою несерьезность, и все такое, если никаких детей в плане нет. Давай с таким же успехом поговорим об имплантантах, которые мы будем использовать в старости.

– ТАК ПОЭТОМУ И НЕТ НИКАКИХ ПЛАНОВ, неужели ты не понимаешь! – истерит Ритка. – Какие могут быть планы, если я говорю: «Я люблю тебя, слышишь? Я хочу жить с тобой», а ты говоришь: «Круто, зайка», как будто речь идет о совместном походе в кино!

– Не передергивай! – завожусь я. – Я просто задумался в тот момент, это… это было слегка неожиданно.

– Это ты передергиваешь. – Рита неловко двигает локтем и опрокидывает бокал с водой. Я смотрю, как пятно растекается по скатерти, и почему-то думаю о нефтяных пятнах, возникающих при крушении танкера. Интересно, нефть так же быстро разливается по поверхности моря, как вода по скатерти? Рита, кажется, не обращает внимания на пятно и продолжает взвизгивать: – Ты за все это время даже не предложил мне познакомиться с твоими родителями! Не говоря уже о том, чтобы познакомиться с моими!

Да нахуй мне твои колхозные родители!

– Послушай, дорогая, ты тоже не горела желанием знакомить меня со своими родителями, разве не так?

– Да, так! Потому что я сама тебя вижу пару раз в неделю, и мне просто обидно тратить это время на родителей. Мы и так каждый раз встречаемся наскоками, как любовники!

Лихо завернула!

– Вот ты сама и ответила на вопрос о родителях. Меня тоже ломает куда-то ехать, в то время как мы можем вдвоем куда-то сходить. – Я посылаю ей очаровательную улыбку. Свою коронную.

– «Ломает»! Именно что тебя «ломает», а мне тебя не хватает! Чувствуешь разницу?

«Девочки, уймите вашу мать! – только это и приходит мне на ум. – Да, я смотрю, ты сегодня решительно настроена поругаться». Тем не менее я молча утыкаюсь в тарелку.

– Кстати о кино, – продолжает Рита на повышенных тонах. – Тебе было необходимо сливать меня в пятницу, да?

Неужели запалила?! Черт, какой же момент для слива! Просто исключительный!

– Ты не представляешь, как я хотела просто сходить с тобой в кино. На любой фильм. Еще лучше на мультик. Потом прогуляться по Тверскому, поесть мороженого. Мне иногда хочется этого, понимаешь?

Нет, не запалила. Жаль… Чего жаль? Слава богу, что не запалила, тогда бы – прощай, бабло…

– Я как дура звонила тебе три раза, сначала: «Андрюш, пригласи меня в кино» – Андрюша не врубается, потом: «Андрюша, пойдем в кино» – Андрюше по фигу, в конце концов: «Андрюша, я тебя приглашаю в кино» – Андрюша не может!

– Я действительно не мог!

– Правда? Я заметила, что когда мне от тебя что-то очень сильно нужно, ты никогда не можешь!

Напомнить тебе про десятку грина, сучка?

– Я боюсь строить планы на будущее, понимаешь? Я боюсь, что сообщу тебе важную новость, а ты просто не сможешь. Или это снова окажется слегка неожиданно. А я буду стоять, глупо хлопать глазами и нести…

– Ты уже несешь, зайка. Ты такую ахинею несешь! Знаешь, вчера в «Кофемании» я слышал разговор за соседним столом…

– Кстати, о «Кофемании»! Моя подруга Сашка видела тебя там в обед с какой-то телкой.

– Это Митрохина, начальник отдела рекламы «Одиозного», мы обедали перед совместной встречей с ее клиентом. Я обещал помочь ей развести на рекламу одного…

– Да? А Митрохиной на вид двадцать два года! – Ритка мечет молнии.

– Послушай, что за дела? – Я набираю обороты, чтобы слить ее, обидевшись на беспочвенную ревность:

это как раз то, что надо. – Почему стоит мне появиться где-то в обществе женщины, меня сразу видит твоя «подруга Сашка» или «подруга Машка» и непременно доносит тебе, искажая действительность? За мной следят? Какого черта ты ищешь повод для ревности там, где его нет и быть не может? Тебе хочется высосать проблему из пальца и на основании мнимой измены расстаться? Тогда давай сделаем это прямо сейчас, безо всяких поводов. Потому что я так больше не могу, зайка! Я устал оправдываться по пустякам. Как я могу поддерживать отношения с любимым человеком, если он мне не доверяет? Все разваливается у меня на глазах. Все рушится, а я ничего не могу поделать, понимаешь? Подумай, может быть, нам стоит…

Я поднимаю на нее полные тоски и печали глаза и думаю о том, какая классная получилась прощальная речь. Даже это вот «подумай» – типа того, что решение-то твое, зайка. Хоть я все за нас и решил, но ставить точку тебе, Риточка! В конце концов, Рита просто заебала… Отличный момент – взять и логично все подвести к расставанию, а бабки… бабки мы еще заработаем.

И когда я уже собираюсь пустить фальшивую слезу, откинуться на стуле в позе героев «MTV Base» (скрещенные на груди руки, сдвинутые брови, в глазах – тоска по чему-то несбывшемуся, например по своей машине, которую так и не взяли в «Тачку на прокачку»), и изобразить гримасу отчаянного сожаления, сказав: «нам стоит расстаться», в эту секунду мне в мозг бьет фраза, появившаяся из ниоткуда, как плохой слоган в рекламном пакшоте: ОНА НАМ КОРПОРАТИВ ЗАПОРЕТ!

Я открываю рот, чтобы закончить наш чудный диалог словами про расставание, но выдаю что-то вроде: «нам сто… стоит нам… мэ-э-э… нам…».

Рита смотрит на меня полными слез глазами и жадно ловит конец предложения. С каждой моей фразой она подается вперед, словно пытаясь повторить ее вслед за мной. Затем сглатывает комок в горле, снова подается вперед и затихает, словно не сумев, как и я, закончить предложение. Повисает пауза.

Мы смотрим друг на друга, дрожим губами, и наши голосовые связки исторгают булькающие звуки – ну, чисто ядовитые жабы из лесов Амазонии во время брачных игр! Когда я захожу в тупик, не зная, чем закончить свою речь, имея в виду вновь открывшиеся обстоятельства с корпоративом, когда я смят и подавлен, и единственное, что мне остается для полной потери лица – это промямлить: «Рита, я тебя люблю!», она берет, наконец, ситуацию под контроль. Она через стол бросается мне на шею, сметая тарелки с макаронами и салатом, виснет на мне и разражается рыданиями, повторяя: «Только молчи, я тебя умоляю! Просто молчи, Андрюша, я тебя прошу! Я люблю тебя!» А я и молчу (что мне еще остается?) и думаю о том, какой неплохой финал у нас нарисовался. Чистый «Дом-2». И в подтверждение моих слов в зале раздаются вялые аплодисменты. Наверное, официанты, кто ж еще? Закрыв глаза, я крепко держу в объятиях Ритку и стараюсь отогнать зудящую в голове мысль: «Вот дурак, такой шикарный повод послать ее!»

«Все, что я делаю, – отвечаю я сам себе, – я делаю во имя музыки…»

Теперь, когда «вязкая пелена непонимания» исчезла, мы выговорились и каждый из нас ощущает себя обновленным, когда взаимные претензии сняты и мы каждой порой чувствуем, что не можем друг без друга, все, что нам нужно – провести этот вечер вместе (скорее всего, именно так ситуация выглядит в глазах Ритки).

Теперь, когда я смалодушничал, а противник, воспользовавшись минутной слабостью, нырнул мне на грудь, я испытываю раздражение, а никак не облегчение, вместо того чтобы насладиться ощущением свободы, думаю о том, что проблема так и не решена. Никакой ближайшей перспективы, кроме проведения этого вечера в обществе друг друга, не остается (моя версия).

В общем, какую версию ни принимай, ясно одно: остаток вечера безнадежно испорчен. Официант приносит кофе и заинтересованно вглядывается в наши лица. Еще бы! Такое бесплатное шоу! Я, не прося счета, оставляю на столе три тысячи, хватаю Ритку за руку и тащу на улицу. Вывалившись из «Ми пьяче», я обдумываю три вещи: не много ли я оставил? Стоило ли допить кофе? Куда нам теперь?

Когда Рита предложила ехать в «Шанти» – не помню. Помню, как мы долго ловили такси, потом прыгнули на заднее сиденье какой-то понурой «японки», потом Рита упала мне на плечо. Сначала она говорила, как она меня понимает (в каком разрезе?), как запросто можно ранить любимого человека неосторожной фразой (у меня даже есть парочка), о том, как она чуть с ума не сошла, когда я говорил: «Наверное, нам стоит…». Затем она перешла к описанию нашей будущей совместной жизни. С полной детализацией: от того, где будет стоять сахарница, до сорта йогуртов в холодильнике. Причем выдавала она все это так быстро и подробно, что у меня не осталось сомнений: девушка знакома не только с теорией, но и с практикой. От такой нудятины я в первые пять минут ее идиотского монолога впал в депрессию, а в течение последующих десяти – в анабиоз. Всем своим видом я демонстрировал деятельное участие в обсуждении животрепещущей темы: тупо улыбался, кивал, смотрел сквозь нее участливым взглядом, изредка говорил: «вот именно», «конечно» и «ни фига себе, как я раньше-то не додумался!», «вот и я об этом говорю».

У меня есть редкая особенность: когда меня доводят до предела, я выключаю сознание, то есть органы слуха улавливают чужую речь, и я даже способен отвечать, ориентируясь на окончания фраз, но в действительности участия в обсуждении не принимаю. Вот и сейчас – я выпал.

Потом в ее диалоге появились какие-то знакомые, с которыми она круто отрывалась в Питере в каком-то там году, и вот теперь ребята приехали в Москву, и будет здорово, если я с ними познакомлюсь. Потому что они такие же творческие люди (я сначала подумал, что она стебается), как мы, въезжают во все наши темы и, ко всему прочему, они просто обалденные. Слово «обалденные» я услышал от нее впервые. Оно-то и вернуло меня к жизни.

– Расплачивайся и пошли, – говорит Ритка.

– Куда?

– Как куда? В «Шанти», конечно. Мы уже приехали!

Спал я плохо. Мне снился боевик, в котором я выступал то ли шпионом, то ли пушером. Я постоянно от кого-то убегал, уезжал на машине, улетал на вертолете, и все это в отвратительных лубочных декорациях среднерусской полосы: сосны, березы, купола церквей, братки на «бэхах» или тонированных «девятках» (что, впрочем, одно и то же). Затем я пил розовое шампанское «Ruinart» и почему-то закусывал франкфуртскими сосисками. Я сто раз просыпался, пил воду, снова падал в кровать, но сон все длился и длился, как хреновый отечественный сериал. В общем, комедия абсурда.

Первой в это воскресное утро позвонила Лена, и мы условились встретиться в четыре в «Павильоне». Поступило еще несколько предложений насчет вечера, но, поскольку я был сонный, они у меня в голове не отложились совершенно. Про свое вчерашнее приключение в «Шанти» Лена умолчала. Потом пришла пара эсэмэсок от какой-то Оксаны: «привет, это Оксана, Лешина знакомая, может, увидимся», и от Катьки «я сегодня освобожусь после четырех и перезвоню». Потом я выкурил сигарету, не вылезая из кровати, минут десять полежал с открытыми глазами, вспоминая, кто такая Оксана, и снова вырубился. В этот раз мне снилось, что у меня пять мобильных, которые звонят все одновременно, и я не знаю, какой хватать первым. В конце сюжета я допер, что звонит один телефон, притом в реальности.

– Да, – отвечаю я в полусне, но абонент на другом конце успевает отключиться. На дисплее одиннадцать неотвеченных вызовов – все от Ритки, и еще пять эсэмэсок от нее же: от «перезвони, как проснешься» до «ты где, скотина, видеть больше тебя не хочу». Судя по всему, видеть реально не хочет, раз звонит по одиннадцать раз. Может, заехать к ней, типа, извиниться? На часах половина двенадцатого. Воскресенье. Сегодня еще с Ленкой обедать, вечером – с Катькой на день рождения Рыбалко… Короче говоря, Ритка мимо…

Я вспоминаю вчерашнюю эскападу в «Шанти» и снова закрываю глаза. Господи, ну почему я всегда кому-то что-то должен, а? Почему я все время должен что-то придумывать и изворачиваться таким образом, чтобы никого не обидеть, а? Исчезла легкость в отношениях, врубаетесь? Вместо радости остались одни обязательства. Перед одной нужно извиниться, второй перезвонить, третьей… Катьке, кстати, действительно нужно перезвонить…

Какого черта я вообще в «Шанти» поехал? Не хотел раздувать скандал, ага! Вместо одного скандала чуть не получил грандиозные разборки. А главное – то, что вечер обернется проблемами, было ясно еще в «Ми пьяче». Как начались все эти беспричинные наезды Ритки в стиле «если бы ты был готов к серьезным поступкам» и «с тобой вообще нельзя серьезно поговорить» – сразу надо было сваливать, сославшись на занятость.

Ничего не поделаешь… ладно, нужно, в самом деле, Ритке позвонить. Позвоню, скажу, что весь день на стройке с партнерами по клубу. «А почему не отвечаешь на звонки? Что неудобно? Эсэмэс отправить неудобно?». Не слышал, типа, у меня же стройка… какая-то туфта получается… хотя?

На кухне достаю из шкафа миксер, ни разу не использовавшуюся мясорубку и блендер с треснутой колбой. Включаю в розетку поочередно каждый прибор, пытаясь понять, какой из них звучит ближе к той херне, которой стены сверлят. Лучше всех визжит блендер-инвалид. Но этого мало. В итоге включаю все три девайса одновременно, и получается реально строительная какофония. Как в клипе «Satisfaction» Benassi. Только телок не хватает с этими машинками… как они называются-то? Сверла? Нет, не сверла. Кстати, надо бы выяснить, что на стройке используется, а то запалиться недолго.

Лезу в Интернет, выясняю, что эти хреновины называются перфораторы. Перфораторы, гы-гы-гы!

Я врубаю свои «перфораторы», закуриваю, открываю окно на кухне, чтобы добавить до кучи шум от проезжающих машин, и набираю Риткин номер. После десятого звонка она отвечает:

– Пошел к черту, я тебя ненавижу! – и бросает трубку.

Здрасте, приехали! Не очень-то она вежлива с любимым мужчиной, у которого вчера шла носом кровь! Может, я вообще в больнице! Набираю еще раз, и, не дав ей ответить, с ходу кричу:

– Рита! В чем дело? Я на стройке с восьми утра, не слышал телефона. Что случилось?

– Что случилось? Ты совсем головой трехнулся? Вчера ты внезапно исчезаешь, посылаешь мне эсэмэску про кровь из носа, а сегодня к телефону полдня не подходишь! Я вся издергалась, думала, с тобой что-то случилось, а ты мне перезваниваешь и бодрым голосом спрашиваешь что случилось!

– Я… я с утра проверяю отделочные работы в клубе, тут такой шум от перфораторов, что ничего не слышно. Я на улицу вышел, чтобы поговорить, – увидев проезжающую машину, я высовываюсь из окна, практически по пояс. – Даже на улице от этих перфораторов никуда не денешься!

– А чего это у вас такой шум, если идут отделочные работы? – Рита слегка успокаивается.

– Плитку кладут, – пытаюсь придумать я.

– Да? Я где-то слышала, что перфораторами стены рушат!

Дались тебе эти перфораторы! Шум – значит стройка, какая разница, что шумит? Я вовремя вспоминаю историю открытия какого-то ресторана и выкручиваюсь:

– Тут сначала старую плитку сшибают, потому что она вообще никак с интерьером не сочетается, а потом новую кладут…

– А как же вы ее покупали-то, если она не сочетается? – резонно интересуется Рита.

– Ну… понимаешь… короче, тут есть идиотка, жена одного из партнеров, она, типа, интерьером пыталась заняться, привезла эту чертову плитку, и не в тему. У нас открытие через неделю, а я сказал, что с такими туалетами клуб открывать не буду. – Я подхожу и выключаю блендер, потому что даже сам себя не слышу. – Туалет в клубе – самое главное, ты же понимаешь. В общем, приехал с утра и устроил им, как Виктор Вард: «Крапинки. Повсюду эти чертовы крапинки».

– А кто этот Виктор? Я его знаю?

– Ты? – не представляю, что ей ответить. – Нет, не знаешь, питерский промоутер. Открывал «Онегин».

– А-а-а, я, кстати, была в «Онегине». – Ритка вздыхает. – А почему у тебя кровь вчера пошла? Нюхал опять?

– Нет, зайка, что ты! Сам не знаю почему, там так душно было… Голова закружилась, потом кровь пошла. – Я закашливаюсь. – Черт, я от этой пылищи уже охренел. Извини, зайка, просто я не хотел, чтобы твои гости меня в таком виде… ну, ты понимаешь. Подумают еще… всякое…

– А сейчас ты как? Нормально?

– Да так… вяловато как-то, – изображаю я голосом крайнее утомление. – Вчера кровь, сегодня пыль. Ужас какой-то.

– Тебе нужно было сегодня дома отлежаться, – сочувственно говорит Рита.

– Если бы я мог, ха! – Я сплевываю на пол, забывая, что нахожусь на собственной кухне, а не на стройке. – Фак! Надоело все это, но ничего не поделаешь, сегодня в обед с партнерами встречаюсь. Ладно, проехали. Извини меня, в любом случае…

– Андрюш, прекрати… я очень за тебя переживаю… – Рита выдерживает паузу. – И очень люблю.

– Я в понедельник заеду за тобой, – подбрасываю я еще одно полено. – У тебя коробки есть или мне привезти? Или ты не помнишь, что с понедельника мы живем вместе?

– Мне в понедельник вечером нужно к родителям съездить, мать уже обзвонилась, – разочарованно отвечает она. – Если не приеду, будет истерика.

«Класс какой!» – я выдыхаю, чтобы не выдать свою радость.

– Ну тогда во вторник!

– Тогда во вторник… Мы сегодня увидимся? – спрашивает Ритка без особой надежды на положительный ответ.

– Я бы очень хотел, но эти козлы… партнеры то есть… Боюсь, они меня сегодня изнасилуют.

– Что ты говоришь? Плохо слышно!

Слышно все хорошо, не придумывай!

– Я говорю, что мы с моими идиотскими партнерами сегодня собираемся обсуждать бюджет открытия. Это надолго. Еще и пить придется. Они меня уже изнасиловали.

– Значит, не увидимся, – констатирует Ритка.

– Я тебе позвоню после трех, может, солью их раньше.

– Постарайся. Мне чего-то даже из дома выходить не хочется, настолько отвратно себя чувствую.

– А что с тобой? – говорю я наигранно сердобольным голосом. – Ты врача вызывала?

– Нет еще. Наверное, продуло где-то. Лимфы на шее вздулись. С левой стороны.

– С левой? – Я думаю: к концу разговора выяснится, что у Риты еще и одну ногу отрезало. – А что там находится?

– Шея, – смеется Рита. – Андрюш, ты как маленький!

– Я в курсе, что шея. Может, там проходят какие-то важные вены или еще что? Я ж не врач!

– Ничего там не проходит, – отстраненно говорит она, – ничего…

– Ну что, Рит, я тебе перезвоню после трех? – предлагаю я.

– Перезвони, конечно. Если мобильный будет отключен – значит, я сплю. Или у меня температура. Или еще что-нибудь. – Она явно бьет на жалость.

– Рит, ну что ты, в самом деле, ну не могу я сейчас взять и все бросить: строителей, партнеров, дизайнера, – говорю я обиженным тоном.

– Я понимаю. Ладно, пока! Позвони, если получится, – говорит она и отключается.

Я тупо таращусь в окно. Я ужасно устал от всего этого. Я хочу сменить обстановку, диспозицию, девушек наконец. И мне кажется, что от этой истории все уже окончательно устали. По крайней мере то, что Рита так ни разу не спросила, в каком месте Москвы я строю свой клуб, больше меня не удивляет. В самом деле, нет же в реальности никакого клуба… и интереса тоже нет…

«Знаешь, ты останешься ребенком до седых волос. Ты настолько несерьезен, что тебе кажется, будто все вертится вокруг тебя, и все это – игрушки», – перманентно слышал я от разных влюбленных/не влюбленных/ заинтересованных девушек. «До седых волос» – хорошенькое дело. Вообще-то подобные высказывания в корне не соответствуют истине. Лоховская премудрость: «все из-за того, что ты рос в неполной семье», гораздо более в тему.

Если начистоту, я и ребенком практически не был, если не считать тех лет в Питере. Был сыном разведенной женщины, затем сыном отца от первого брака, позднее – чуть-чуть студентом, а потом сразу стал взрослым. Я не знаю, что такое избалованность, зато знаю, как себя чувствуешь, когда просто не с кем посоветоваться. Сначала я пытался обсуждать что-то с матерью, но вместе с нелепыми советами получал стандартное: «я тебя предупреждала». С отцом всегда случалась такая же шняга: «я тебе предлагал вернуться в Америку, ты же упрямый». Сначала я думал, что у них такой специальный родительский прием, типа, не принимать участия в моих делах, игнорировать или предлагать самые нелепые, ничего не имеющие общего с действительностью варианты решения моих юношеских проблем. Я утешал себя тем, что просто они, очень сильно за меня волнуясь, придумали эдакую «зону безопасности» в виде США и всеми способами вынуждают меня вернуться туда. А там, в Штатах, все получится просто зашибись. И радостная, заботливая мама, спрашивающая меня, что я ел на обед, и отец с редкими наездами, с ужинами в дорогих ресторанах, традиционной передачей пачки кэша и вопросом «как там мать?», сопровождаемым взглядом в сторону…

Спустя некоторое время, сопоставив вопросы матери с моими ответами, мне пришлось признать: сложно участвовать в судьбе ребенка на расстоянии, мама. Особенно когда ты из недели в неделю спрашиваешь, пойдет ли чадо в аспирантуру, однажды уже получив более чем подробный ответ: не пойду, почему именно не пойду и почему именно не пойду никогда. С другой стороны, гораздо хуже, если б мама спросила меня, как дела в институте, законченном к тому времени лет пять назад. В общем, вспомнив, что нужно оставаться снисходительным к тем, кто тебя породил, я решил больше не выяснять истинной степени заинтересованности родителей в моих делах и научился с разными интонациями отвечать «Да нормально» на три основных вопроса: «У тебя все в порядке?», «Как на работе?», «А что с личной жизнью?». Ну, чтобы не расстраивать маму. Она же переживает.

С отцом я пытался выстроить отношения в первый год после возвращения в Россию. Ну, типа, я ему звонил, предлагал встретиться, иногда звонил он сам, и у нас получалось пообедать или поужинать вместе. Иной раз он даже заезжал в университет. Но все мои расспросы о бизнесе, предложения как-то помочь ему в небольших делах, получить бизнес-практикум и первый опыт работы, натыкались на стандартное: «Послушай, чего тебе не хватает? зачем тебе лезть в это говно?». Нет, конечно, мы разговаривали обо всяких делах, он интересовался моими друзьями, спрашивал, что у меня с девушками, куда я хожу по вечерам и чем занимаю свободное время. Иногда он даже пускался в пространные рассуждения о моем будущем. Что будет, когда я закончу МГУ, чем бы я мог заниматься, и прочее. В конце каждой такой встречи я ловил себя на мысли, что в глазах отца светится облегчение. Сначала я думал, что это из-за денег. Типа, отец каждый раз ждал, что я попрошу прибавки к содержанию. Если по-честному, пару раз просил. Не больше. Но однажды теплым осенним вечером я понял настоящую причину его поведения. Каждый раз после наших встреч он облегченно вздыхал, понимая, что со мной НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ. Вздыхал, когда после кофе я на традиционный вопрос: «ну, а вообще как дела в целом?», я так же традиционно отвечал: «да ничего вроде». Потому что дела действительно были НИЧЕГО. СО МНОЙ НИЧЕГО ТАКОГО НЕ ПРОИСХОДИЛО. Я не влипал в истории, не связывался с левыми людьми, от меня не беременели девушки из общежития, я не попадал на бабки, не хамил бандитам, не занимал деньги под его имя, не собирался жениться на ростовчанке, не вступал в левацкие партии, не принимал участие в стрит-рейсинге. Я не стал гомосексуалистом или наркоманом, а значит – НЕ СОЗДАЛ ЕМУ ЗА ЭТО ВРЕМЯ ПРОБЛЕМ. Значит, меня не придется вытаскивать из задницы, отдавать за меня долги, решать вопросы с быками или ментами, разруливать отношения с владельцем разбитой мной машины, страховой компанией, отцом ростовчанки, моим бойфрендом или дилером (хотя последнее не помешало бы). Все шло НОРМАЛЬНО. Именно это вызывало у отца облегчение.

Одно время все вышеизложенное меня ужасно злило. Раздражала и мать, нашедшая себе нового бойфренда и озабоченная своими с ним делами гораздо больше моих. С другой стороны, говорил я себе, она много для меня сделала, и злиться на нее по пустякам просто несправедливо. Вот почему я перенес злобу на отца. Я бесился, вспоминая, что именно из-за его поведения мать уехала в Америку, и семьи не стало. «Именно он, вечно удолбанный своей работой (а скорее всего, молодыми телками), все и разрушил, – говорил я себе. – Если б не этот алчный и похотливый козел, жили бы мы все вместе, и ровно. Без переездов, смен школ и круга общения, драк с неграми и прочего отстоя».

Вот почему у меня эти вечные проблемы с телками – их-то много, а толку мало. Такой уж я раздолбай, гены подвели. Именно из-за них у меня предрасположенность к беспорядочным половым связям, махровый эгоизм, поверхностное и потребительское отношение к женщинам – и вечный похуизм вдобавок.

Но, видимо, я человек отходчивый, потому что, потасовав все эти мысли некоторое время, я решил, что не такие уж они и плохие, мои родители. Просто так у них все вышло, никак то есть. А теперь и мать, и отец – каждый из них – пытаются реализовать то, что однажды/ дважды не выходило. Мысли о новой семье, новом доме, комфорте и всем таком… У каждого из них своя, новая жизнь. С собственными проблемами, переживаниями, недостатками и желанием в этот раз все сделать по-иному. Обычная иллюзия: ТЕПЕРЬ У НАС ВСЕ БУДЕТ ПО-ДРУГОМУ!.. А я, так уж получилось, оказался в их ситуации почти что крайним. Именно не лишним, а крайним. Говорят, типа, дети объединяют. А как я могу объединить двоих не желающих видеть друг друга людей? Следовательно, придется становиться взрослым. В конце концов, каждый решает свои проблемы сам. Да и реально не самые плохие у меня родители. Мать звонит, отец встречается, помогает. Они меня любят, каждый по-своему. Просто так получилось. И помочь решить мои незначительные проблемы они не в состоянии. Конечно, каждый из них хотел бы побольше со мной общаться, видеть во мне маленького мальчика, только вот мне нужно что-то другое. Не совет ребенку: «не ковыряй рану, быстрее заживет», а разговор взрослых людей со взрослым же человеком. Видимо, время изменилось. Точнее, не так. Время меняется, а у них его остается меньше, чем у меня.

Подумав, я понял, что ярлык «вечный избалованный ребенок, не знающий модели настоящей семьи, не умеющий строить долговременные отношения и не способный брать на себя ответственность», приклеиваемый мне время от времени разными девушками – штука весьма удобная. Точнее, я с ним не согласен в корне, но в целом подобная формулировка меня вполне устраивает. Снова услышав ее в очередной раз от очередной же подруги, я даже радовался. По крайней мере, в конце отношений всегда можно развести руками, грустно покачать головой и сказать: «Да, такая вот хуйня вышла. Ничего не поделаешь. You knew, bitch, I was a snake».[1]

«Come, my lady, come, come my lady. You’re my butterfly, sugar, baby», – мелодия «Linkin Park», установленная на моем мобильном, появляется ненавязчиво, как бы ниоткуда. Кто там еще? «Верасекретарь» – отражается на дисплее. «Сегодня же воскресенье – надо фото для светской хроники сдавать!» – проносится в моей пустой башке. Только Вера тут при чем?

– Привет, – отвечаю я.

– Привет, Андрей, это Вера.

– Ага, узнал.

– Неужели? – звонко смеется она.

– Конечно узнал!

Интересно, ты о наличии определителей номера когда-нибудь слышала?

– Андрей, я сижу в редакции, сегодня верстка началась, – сообщает она мне голосом автоответчика.

– Я в курсе, и чо? – интересно, она, типа, подколоть меня позвонила? – Если ты насчет фотосессии, то я сегодня забираю ее у Марины (кстати, про Марину-то я и забыл, осел!).

– Андрей, ничего забирать не надо, – тихо говорит Вера.

– Э… то есть как? Что-то я не врубаюсь? Мы наконец решили закрыть рубрику «зоопарк»?

– Нет. Просто… просто я сама вчера встретилась с Мариной… она звонила… и… – Вера умолкает.

– И что Марина? Опять говорила про меня всякие гадости?

– Почему гадости? Сказала, что ты ей деньги за съемку не отдал, поэтому она ее нам не передаст.

– Вот сука! – вырывается у меня. – А ты что ей сказала?

– Я поняла, что у тебя, наверное, неприятности.

– Это точно, – хмыкаю я.

– Поэтому я сама с ней встретилась, отдала свои деньги и взяла съемку…

Вот это неожиданный подгон! Признаться, от кого кого, а от Верки я такого не ожидал.

– Слушай, респект тебе, зайка. Ты меня нереально выручила. Я у тебя в долгу, и все такое…

– Осталось только фотографии подписать. Когда тебя ждать?

Еще одна засада!

– Слушай, – я понимаю, что в редакцию мне при всем желании не попасть. – А ты не могла бы мне их по Инету перекинуть?

– Не-а, – Верка явно ждала такого вопроса. – Я дома сижу, у меня Интернета нет, а в редакцию поеду только через два часа.

– У нас чего, на этой неделе всем Интернет отрубили? Как в Китае?

– А у меня его и не было никогда. Я дома не пользуюсь.

– А в редакцию ты через два часа… через два часа я не могу приехать… Блин, что же делать-то?

– Может, ты ко мне приедешь? – ненавязчиво предлагает она.

– К тебе? – понятно теперь, зачем она эти фото у Маринки забрала. Нет, еще одну женщину мне сегодня не потянуть. – Вер, я бы рад, только у меня встреча через час. Я просто не успею. Все на разрыв, понимаешь?

– Да уж… И какие предложения?

– Так-так… – Я перебираю в голове всевозможные варианты, и, как обычно, останавливаюсь на самом безумном. – Вера, а ты сама их подписать можешь? Это же несложно, так?

– Сама?! – Она хохочет. – Да я больше половины изображенных там людей не знаю.

– Да? Тоже мне, головоломка, знание селебритиз! Ну, ты в Интернете посмотри… блин… извини, ерунду сказал, ты же без сети… Слушай, я реально не могу приехать. У меня стройка клуба, у меня… день рождения отца, у меня… зайка, у меня такая куча проблем… – говорю я ей совершенно искренне.

– Бедный, – она пытается изобразить сочувствие. – Ну и что ты предлагаешь?

– Давай… вместе напишем! По телефону.

– То есть? – кажется, Верка аж подпрыгнула на стуле.

– Ну ты, типа, будешь мне называть вечеринку и персонажей на фотографиях, а я назову, кто там стоит. Ты подпишешь и отдашь на верстку. Круто?

– Да… Миркин… ты, я вижу, совсем без башки. – Она постукивает чем-то по столу или по трубке. – Делать подписи вслепую – это уже финиш. Тебя же за это уволят!

– Вер, а мы… а мы никому не скажем, – говорю я доверительно. – Ну, пусть это останется нашим ноу-хау, таким прикольным секретом, а?

– Я даже не знаю, – судя по голосу, подписывать фото вслепую для нее означает вполне реальный экстрим. – Думаешь, у нас получится?

– Я тебя умоляю! Вот скажи, ты Ксению Собчак на фото узнаешь?

– Да, конечно.

– А Ульяну Цейтлину и Марику?

– Ну… вполне…

– А Новикова?

– Певца?

– Какого, к черту, певца? Ресторатора!

– А… кажется, видела пару раз.

– Тогда поехали. Это все, кого тебе необходимо узнать. Вся светская хроника крутится вокруг них. Плюс-минус.

– Поехали… сейчас открою файл. – Она щелкает клавиатурой и вздыхает. Судя по всему, Вера очень сосредоточена. – Всего пять сессий. Первая съемка с открытия какого-то бара, вся площадка в баннерах «Bacardi», семь фото…

– Ага, понял. Подписывай: открытие «Bacardi-бара» в ресторане «Il Fiori».

– Тут на первом фото высокий худой лысый парень, я с ним интервью в «Playboy» читала, и Цейтлина.

– Горобий? Тот вроде не худой. Погоди, в сети посмотрю…

Я набираю «клубы промоутеры интервью» и первой ссылкой мне выдает: «Министерство Правды. Интервью с Игорем Бухаровым». Я захожу по ссылке и, проскролив пару страниц, вижу интервью с московскими клубными деятелями: Петрушиным, Синишей и Андреасом.

– Все, нашел. Пиши: «Ульяна Цейтлина выясняет у Синиши расписание ближайших вечеринок в „Дягилеве“».

– Есть. На следующих фото Ксения Собчак, Анастасия Заворотнюк и Паша Воля из «Комеди».

– Слушай, да ты профессионал! Может, я тебе и подсказывать не буду?

– Да ладно! – Она явно польщена. – Этих-то я знаю, а вот дальше… дальше мужик лысый какой-то стоит в профиль… Бондарчук? Нет, не похож…

– А может, Куценко?

– Может, и Куценко…

– Ну ты чего, не можешь одного от другого отличить?

– Да они тут все похожие… вроде Бондарчук…

– Нифига себе похожие! Один снял «Девятую роту», а другой антикиллера играл. Разбираться надо в таких вещах!

– Да я ни то, ни другое не смотрела. Нет, точно не Бондарчук. И точно не Куценко…

– Так-так-так… Кто у нас еще лысый? А! Это Саша Соркин. Точно, он там был. Пиши – Александр Соркин, ресторатор.

– Написала. Потом подряд идут три фото какой-то девушки с грустными глазами, подстриженной «под мальчика». Или мальчика с глазами «под девушку», не уверена…

– Три подряд… – Я чешу затылок. – Это что за персонаж, которого я попросил три раза щелкнуть? Девушка? Вряд ли… дай подумать…

– Вроде бы девушка, а там… не знаю, в общем…

– Вспомнил! Это украинский дизайнер Шляхтич! Он тогда в Москву приезжал с показом. Точно, это он! Пиши:

«Открытие года в Украинском fashion-бизнесе, молодое дарование – Шляхтич»!

– А «фешн» по-русски писать?

– Почему? Конечно по-английски. Мы же приличное издание. Где ты видела, чтобы слово «фешн» писалось по-русски?

– На следующем фото двое мужчин. Один с бородой и в очках, второй в очках, но без бороды.

– С бородой в галстуке?

– Ага.

– Это Гафин. Пиши: «Александр Гафин с приятелем».

– А кто это?

– Из «Альфа-банка».

– Может, подписать?

– С ума сошла? Это только безвестных лохов подписывают, которые первый раз спонсируют мероприятия. Например, «Лена Чипездрук, ЗАО „Нефтяной дом“, организатор мероприятия» – чтобы не обидеть. А Гафина и так все знают.

– На следующей стоит блондинка с огромными губищами и бюстом, лицо еще такое презрительное, и какая-то телка рядом с собачкой на руках.

– А… это, значит, баронесса фон Шлезвиг-Гешнер.

– Записала. Кстати, а она чо, реально баронесса, по крови? И почему тогда у нее рожа такая крестьянская?

– Ее пра-пра-пра-пра-прадед был правой рукой Вильгельма Завоевателя. В 1066 году, аккурат после завоевания норманнами Англии, Вильгельм пожаловал ее пра-пра-пра-пра-прадеду земли в Йорке, Сассексе и Люблино. С течением времени земли Йорка и Сассекса отошли английской короне, а Люблино осталось. Там в 1958 году и родилась наша будущая баронесса.

– Так она русская? А как она баронесса?

– Вот ты когда замуж выйдешь за принца Эфиопии, будешь принцесса.

– А… про подругу чо писать?

– Так и пиши.

– Как?

– Ну чего тут неясного! «Баронесса фон Шлезвиг-Гешнер и ее подруга с очаровательной собачкой». Или: «ее очаровательная подруга с собачкой». Сути не ме няет.

– Тут опять Цейтлина, Синиша, а потом фото, где две худые девки скачут, задрав руки вверх.

– Ага. Пиши: «Завсегдатаи московских ночных клубов, молодые львицы Маша и Карина до утра отплясывали под сет DJ Алексея Нуждина».

– А ты чего, их безо всяких ориентиров узнал?

– Неважно. Главное, чтобы они себя узнали.

– Так может, это не они?

– Какая разница! Мы олигархов в этом файле всех опознали? Кинозвезд всех? Телочек вычислили? Рублевских красавиц, жен, любовниц наиболее значимых?

– Ну да…

– Ну так кому до этих двух девок есть дело, кроме них самих?

– А может… может, это новые любовницы каких-нибудь крутых нефтяников, а ты их Машей и Кариной назвал? Неудобно получится.

– А надо, значит, этим нефтяникам чаще в свет выводить своих телок. Не примелькались еще. Если я их не знаю, значит, никто не узнает. Вот как примелькаются, так и уточним, а пока будут Машей и Кариной…

– Андрюш, а ты не боишься промахнуться?

– Не боюсь. Это медиа, зайка! Как напишем – так и будет. Все равно больше половины наших читателей на такие вечеринки не попадают. Какая им разница – Маша с Кариной или Вика с Гулей?

– Логично…

– Я вот думаю, – хихикает Вера, – сколько нужно тусоваться, чтобы на самом деле вслепую подписывать фотосессии?

– Года два, но плотно, – отвечаю я, хотя дело, конечно, не в тусовках, а в технологиях.

Как показывает практика, в наше время все можно делать в удаленном доступе: строить клубы, выяснять отношения с девушкой, играть на бирже, подписывать контракты и фотосессии, объясняться в любви…. Главное – это безлимитный тариф!

Мы с Леной сидим в «Павильоне» на Патриарших и пьем вино. Я вяло тычу вилкой в рукколу и думаю о том, почему Катя не перезванивает. Решила слиться? Как-то сложно все.

А Ленка уже минут сорок грузит меня подробностями аудиторской проверки какой-то российской строительной компании. Вероятно, со стороны я похож на лоботомированную подопытную крысу: щурюсь от напряжения, предельно собран, иногда киваю, иногда отпускаю язвительный смешок, а моя мысль пытается продраться сквозь все эти «оффшоры», «прокладки», «фонари», «внереализационные доходы», «кэш-флоу». Но, как ни стараюсь, сколько-нибудь ясную картину описываемых процессов я составить не могу. Из всего ее монолога я уяснил только то, что компания хочет «обелить» большую часть бизнеса и привести его в соответствие с западными требованиями. По косвенным признакам можно догадаться, что в аудируемой компании царит полный бардак: финансы не в порядке, прибыль падает, а сотрудники воруют. В целом бизнес организован как обычно, то есть из рук вон плохо, как и на большинстве российских предприятий. Но для того чтобы тебе открылась эта шокирующая истина, не нужно обладать специальным образованием, как у Ленки. Достаточно пару выходных тусануть в «Мосте» или «Дягилеве». Поспешность и неразборчивость, с которой русские старатели тратят свои капиталы, говорят о том, что наступают новые времена. В скором времени колоду опять перетасуют.

Поскольку топ-менеджер компании WalMart, коим я сегодня вновь являюсь, не может поделиться с Ленкой таким простым и банальным открытием, я всячески изображаю интерес, изредка хватаюсь за голову и славлю судьбу за Ленкину излишнюю эмоциональность в монологе. Если бы она излагала все ровным голосом, я бы тут же спалился. Поди узнай, при каком слове хвататься за голову, а при каком просто криво усмехаться. Для меня что сомнительные долги, что нерас пределенные дивиденды – суть одна: херня.

Ленка заговаривается до такой степени, что, кажется, даже не ждет от меня никакой реакции. Еще бы: по ее мнению, я понимаю описываемую ситуацию с полунамека. Посему я время от времени выключаюсь из беседы, думая о том, каким образом стану сегодня склонять Катьку к интиму, о том, каким образом мне попасть на корпоративный праздник «Тройки Диалог», где, по слухам, будет Принц, и о том, как же мне повезло вчера в «Шанти». При воспоминании о «Шанти» я пристально смотрю на Ленку, пытаясь понять, чем бы вчера все закончилось, спали она меня с Риткой. Дикий скандал? Побег в рыданиях? Или просто крупные разборки с привлечением всех заинтересованных сторон? Какой ужас! Я так и вижу лицо Ритки, услышавшей от Ленки что-нибудь типа: «И давно вы с моим молодым человеком встречаетесь?». Ритка бы наверняка взвизгнула: «С чьим молодым человеком?!» Я снова ощущаю, как капли пота катятся по спине. Да уж… А что если бы они схватили друг дружку за волосы и начали кататься по полу, дрыгая ногами? Чистый женский рестлинг! Они дерутся, вокруг толпятся посетители, официанты, и никто не стремится разнять. Когда еще такое увидишь? Я бы свалил под шумок. Представляю себе…

– Представляешь? – вырывает меня из раздумий Ленка. – Проблема в том, что российский финансист не может работать в западном формате. Если при нормально организованных финансах есть P&L Statement, Cash Flow Statement, ежемесячный бюджет, и все это можно посмотреть для того, чтобы определить состояние бизнеса, то в русских компаниях все потоки и документы организованы таким образом, что ничего понять нельзя. Здесь читать, тут не читать, а здесь «рыбу заворачивали», понимаешь?

– That’s their fucking style, – отвечаю я уклончиво. – Они по-другому не умеют и не хотят.

– Вот именно! Fucking style! – Лена допивает вино. – Потому что один отчет для учредителей, другой – для налоговой, третий – «по состоянию черной кассы», четвертый – «по оффшорным счетам», а пятый – вообще тетрадка или флешка, которая «дома лежит, я завтра принесу, если смогу. Но там цифры – самые точные». И как им после этого делать аудит? Как строить эстимейшн лайн?

– Я думаю, что им это не нужно. – Я беру бутылку и доливаю ее бокал доверху. – На самом деле, весь этот аудит и долгосрочное планирование – просто дань моде. Сейчас модно играть в «европеизированный бизнес», – удачно вспомнил я вычитанную в «Коммерсанте» фразу, – you know…

– Слушай, я все-таки закажу горячее, чего-то есть так хочется! – Лена берет меню. – А у вас, естественно, все ведется по GAAP, да?

Кажется, GAAP – это какая-то западная система бухгалтерской отчетности, хотя я не уверен, лекции по экономике пропускал. В общем, вместо ответа я смотрю на Ленку снисходительно-недоуменно, типа, «стоит ли об этом говорить, зайка…»

– Я вообще… спросила. – Ленка, смеясь, прикрывает глаза ладонью. – Вы же американцы!

Я доливаю себе вина, бутылка пустеет.

– Давай еще вина закажем! – предлагаю я. – И горячее.

– Знаешь, с тобой можно разговаривать месяцами, – говорит она вместо ответа. – У тебя поразительная способность слушать. У вас эти схемы используются последние пятьдесят лет, и ты наверняка знаешь все это гораздо лучше меня. А слушаешь так, будто я сообщаю тебе что-то новое. Ты знаешь, русские мужчины совсем не умеют слушать женщин. Особенно если женщины говорят о бизнесе. У меня такие коллеги, сокурсники по бизнес-школе…

Ты ходишь в бизнес-школу? Даже не знал. Или просто забыл?

– Все-таки ты американец! – Лена гладит меня по руке, подставляя губы для поцелуя.

Я аккуратно прикасаюсь к ее губам, проводя по ним кончиком языка. Вообще-то она дико сексуальна, несмотря на все эти бизнесовые заморочки. И сегодняшним вечером можно было бы, в принципе… но не могу, у меня Катя по плану.

– Born in the USA, I was, – тихо напеваю я, – born in the USA, I was…

Подходит официант, мы заказываем горячее и вино. Оба выбираем телятину – впервые вижу, чтобы Ленка заказала мясо. Прощай, диета, – здравствуй, свадьба! Или в чем тут дело?

– Diet is over? – предполагаю я, и в это время звонит мобильный. Номер Кати. Интересно, почему все всегда происходит в самый неподходящий момент? Может, выйти в туалет и поговорить спокойно? Сбросить звонок и позже перезвонить? Ага, и тогда Катька решит, что я слился, и не подойдет к телефону. Вариантов нет.

– Алле, – отвечаю я, стараясь казаться как можно более невозмутимым.

– Привет, это я! – весело щебечет Катя. – Только освободилась. У нас все в силе сегодня?

– Да, конечно!

– Слушай, я хотела спросить, а мы там долго пробудем? На дне рождения.

– Не думаю, что это займет много времени. – Мне приходится отвечать дубовыми штампованными фразами, чтобы не попасть. Я смотрю на Ленку. Она внимательно смотрит на меня, потом отворачивается к окну, делая вид, что не слушает разговор.

– А как ты думаешь, могу я с собой подругу взять?

Ты дура? Зачем?

– Если хочешь, бери, конечно!

– Ты не можешь говорить? – интересуется Катя обиженно. – Если занят, я перезвоню!

– Я тогда сам тебе перезвоню и договоримся, когда и где встретиться, окей?

– Хорошо, как скажешь.

– Супер!

– Ну, пока. Целую, – прощается Катька, но не кладет трубку. Скорее всего, проверяет, с кем я.

– Целую, – как ни в чем не бывало говорю я, и отключаюсь.

– С кем это ты любезничал? – интересуется Ленка.

– С мамой, – не нахожу я ничего лучшего.

– У твоей мамы такой молодой голос?

– Да и я не старик, honey, – улыбаюсь я.

– Она приезжает?

– Нет-нет. Просто мне нужно встретиться с семейным адвокатом. Он в Москве. Какие-то документы привез.

– Странно… с матерью говоришь, не вставляя английские слова…

– Она меня учила русскому, и я с детства привык говорить с мамой только по-русски. Бывает сложно, но это же мать…

– Ну да… знаешь, всю неделю дико хочется мяса. – Ленка меняет тему разговора. – Просто истерика какая-то!

«Хорошо, что не соленого», – думаю я.

– У тебя нехватка белка. Часто в спортзал ходишь?

– Нет, Андрюша, это ты часто ходишь на совещания, – вспыхивает Ленка.

Так-с, пошли предъявы. Они все сговорились к концу недели. Точно!

– Honey, главное – не количественные, а качественные показатели. Тебе как экономисту это из вестно.

– No doubt, – кивает Ленка. – Но ты знаешь, бывает трудно получать качественные показатели из ничего.

– What do you mean? – уточняю я.

– I mean, что мы могли бы спать вместе чаще. Если бы ты меньше совещался, – Ленка отламывает кусок хлеба и проглатывает его, как кобра мышку на канале «Discоvery». – Мы стали заниматься сексом раз в неделю. Если повезет.

– Послушай, зайка, на этой неделе мы как минимум занимались сексом дважды. – Я достаю сигарету. – Или ты не заметила?

– Я заметила. Просто на прошлой неделе мы вообще не трахались. – Она снова отламывает хлеб (сколько же можно его жрать?). – Я делю два раза на две недели, получается – раз в неделю. Я же экономист. Вообще наш секс напоминает секс пожилой супружеской четы.

Приносят вино. Официант наполняет бокалы, я закуриваю и раздумываю, как бы поаккуратнее соскочить с вязкой темы. Понятно, что все девушки, считающие себя постоянными, в какой-то момент принимаются обсуждать недостаток секса. Это у них типа заигрываний: «Мы с тобой скатываемся к семейному сексу». Или: «Наш секс напоминает секс пожилой супружеской четы». Чистые кривляния. Если тебе, дорогуша, хотелось бы разнузданного секса, ты бы говорила о ночных тусовках, а не о свадьбе. Вот парадокс, да? Сначала стремится всеми силами стать этой самой супружеской четой, чтобы потом упоминать это словосочетание применительно к скудному сексу!

– Ну, я готовлюсь, – пытаюсь отшутиться я, – образовать супружескую чету, и все такое.

– Ты начал с самого главного, дорогой. – В ее голосе появляются супружеские нотки. Или она просто пьянеет? – Может быть, у тебя кто-то есть?

– Конечно, есть. – Я пытаюсь раздражаться, но это весьма трудно, когда говоришь правду.

– Ты серьезно? – Лена делает судорожный глоток вина. – И давно?

– Давно. Конечно, давно. У меня есть CEO, у меня есть финансовый контролер, у меня есть head office в Штатах. – Я крошу сигарету в пепельнице. – Еще есть аудиторы, не такие sexy, как ты, зайка, но есть. У меня есть ambassadors, которые прилетают пару раз в месяц и почему-то жаждут посмотреть не на отчеты, а на Moscow by night. И если я не буду показывать им nice places, через полгода им это примется показывать кто-то вместо меня, понимаешь?

– Да, конечно, multinational corporation. – Ленка хмуро кивает, но вздыхает с явным облегчением.

– Yeaah, multinational, зайка! – Я вытаскиваю еще одну сигарету, чтобы соответствовать образу «рассерженного». – Ты сама в такой работаешь, правда? Когда тебе дадут пост партнера, ты будешь исполнять same tricks. Наша карьера зависит не от наших знаний, а от умения правильно общаться с коллегами. Или ты первый раз об этом слышишь?

– Судя по частоте твоих ночных передвижений по клубам, ты в ближайшее время получишь head of Moscow office. – Лена выхватывает у меня сигарету. – Хватит садить одну за другой!

Теперь я и в самом деле взбешен. Мне стало настолько обидно за себя… ну, то есть, не совсем за себя, а за того парня, который действительно мог бы работать в WalMart. Представляете: ты строишь карьеру, лижешь задницы придуркам из центрального офиса, выгуливаешь их по клубам, чтобы они подтвердили твою лояльность компании и написали правильный report, тратишь свое здоровье бессонными ночами, а потом твоя, типа, девушка еще и выговаривает тебе за это! Fuck, а не для вашей с ней совместной жизни ты крутишься, как сраная белка, а? А потом это никто не ценит. Да что там не ценит, еще и ерничает по этому поводу! Head of Moscow office – да ты сама-то кто? Пять лет пашешь в своей конторе и до сих пор не получила ни одного продвижения!!! Телки строят карьеру двумя способами – постелью или профессиональными навыками. Ты, зайка, не имеешь ни того, ни другого. А еще и на меня гонишь! Ну не тварь, а?

Я настолько вошел в роль, что готов ей пепельницей засветить. Чистый Станиславский – эх, жаль, потерял меня театр! Может, в кино попробовать? Стоп, стоп, relax, man! Это не твоя жизнь, ты не работаешь в WalMart. Тем не менее, то, что Ленка – глупая сука, не отменяется.

– Nice joke! – Я отбираю у нее сигарету. – Bingo! А ты, вероятно, для этого учишься в бизнес-школе, да? Может, это wrong way, honey? Может, просто поучиться клубным танцам? It’s much easy!

Ленка краснеет. Я делаю глоток вина, вытираю губы салфеткой, швыряю ее на стол и валю в туалет.

В кабинке я думаю о том, что все указывает на скорый финал отношений. Причем всех. Телки просто объявили мне войну, не иначе. Одна упрекает в несерьезности, другая – в том, что ей не хватает секса. И за всеми этими прогонами кроется хищная суть обеих подруг – алчность собственниц. Представляю, что начнется, согласись я жить с Риткой или жениться на Ленке. Дойдет до ежедневных почасовых отчетов: где я, с кем, что ем, что пью, почему пью и так далее. Приход домой на час позже – срок, появление дома под утро – расстрел. Это просто геноцид! Тридцать седьмой год! ГУЛАГ! Дахау! Контрацептивный лагерь! То есть концентрационный… конечно, концентрационный… С ними с ума сойдешь. Все, на следующей неделе завязываю. Вадим отдаст бабки, отыграю корпоратив, и прощайте, подруги дней моих суровых! Все – могильник отношений, увядшие цветы на гробовой плите, и надпись: «Помним, любим, скоблим…» и грамм кокса с клубной картой – телкам от Миркина.

И ведь что обидно: кругом сплошные условия – «встречусь с Вадимом», «отыграю корпоратив». Никогда в жизни больше не буду зависеть в бизнесе от телок. Потом не спрыгнешь. Если бы не эти два события, решил бы проблемы еще вчера, схлестнув обеих друг с другом. Ладно. Осталось два дня, а там…

А там я начну красивый роман с Катей. Никаких тебе понтов, придумок, запутанных схем и вранья. Хотя нет, я же ей успел наврать про совладельца «Одиозного». Все не слава богу… С другой стороны, это ерунда – я же правда там работаю. Пойди докажи, что я не совладелец – может, у меня папа основной инвестор журнала. Ладно, разберемся. Главное – есть план: быть самим собой! Первый раз в жизни! Стать то есть. Элегантные ухаживания, цветы, никакого спонтанного секса в клубных туалетах, медленное развитие событий… Стоп! А как же сегодняшний день рождения Лехи? Ну ладно… допустим, я к ней там приставать не буду. Подожду до вторника, когда расстанусь с этими пираньями. В общем, красивый роман в плане. План Миркина – победа России! И купидоны на рекламных щитах по всему Садовому кольцу…

Я набираю Катькин номер, предлагаю заехать за ней, она отнекивается, почему-то говорит, что ей неудобно, я пытаюсь выяснить причину, в итоге договариваемся встретиться на Остоженке в половине девятого.

Я отключаюсь и немедленно впадаю в паранойю. Катя мне не доверяет?! Мало того что берет с собой подругу, так еще и не хочет, чтобы я за ней заезжал. Не хочет, чтобы я знал ее адрес? Боится? Как-то сложно все…

Возвратившись в зал, смотрю на Лену. Она уставилась в окно с абсолютно застывшим, лишенным каких бы то ни было эмоций лицом, словно и не было десять минут назад никакого конфликта. Грусть, раздражение, переживание, обида – ничего из вышеуказанного не отпечатывается на ее лице. Оно абсолютно ровное. Я делаю шаг вперед, Ленка оборачивается, и мы встречаемся взглядом. Ее глаза выражают испуг. Я смотрю в них, ощущая себя так, словно поймал ее на месте преступления: например, читающей эсэмэску в моем телефоне или роющейся в карманах моего пиджака, или выходящей из автомобиля с моим приятелем за рулем… Бред какой-то! Чего ей бояться-то? Может, ей кто позвонил? Может, она тоже кого-то встретила (хе-хе!), как я вчера в «Шанти»? Я быстро оглядываю зал, но не нахожу ничего, что можно истолковать как нежелательную встречу. Вокруг нас сидят преимущественно пары. Девушки увлечены своими мужчинами, мужчины – девушками, лица всех присутствующих светятся любовью и радостью. Хотя не исключено, что каждая девушка могла сидеть вчера за этим же столом с мужчиной, сидящим сегодня с ее подругой. То же касается и мужиков. В общем, потенциально все падлы.

Подойдя ближе, снова смотрю на Ленку и отмечаю, что испуг прошел. Она смотрит на меня как обычно, теплым, слегка печальным взглядом. Даже можно сказать, оттаявшим. Вроде как инцидент исчерпан, все признали свою неправоту, простили друг друга, поженились, потом жили счастливо и умерли в один день. Я сажусь за стол, Ленка немедленно берет меня за руку, и не давая мне и рта раскрыть, говорит одними губами:

– Прости…

И тут я понимаю, что заставило ее испугаться. Просто я застал ее врасплох! Никого она тут не встретила, и никто ей не звонил. Просто… просто она расслабилась… забыла, что после такой сцены ей следует как минимум нервно комкать салфетку, а как максимум – разрыдаться. Я действительно зашел не вовремя. Она не успела надеть нужное выражение на лицо…

Нет-нет, я придумываю. Она устала от моих бесконечных эскапад, вымоталась, запуталась и не знает, что дальше с нами будет. Я даже готов поверить, что она напугана тем, что сейчас, когда наш роман подошел к кульминации, я могу соскочить. Плюнув ей в сердце, забыв про сделанное (увы, не мной, от чего еще страшней) предложение. «Уйти, не простившись», «закрыть дверь в будущее», или как еще такие сцены именуются в женских журналах? Я готов поверить, что ее лицо мне просто показалось ничего не выражающим, что мне померещился ее испуг. Я готов признать, что в последнее время много курю и пью, поэтому начинаю страдать визуальными галлюцинациями и наш конфликт мне просто приснился, пока я был в туалете. Я только не готов поверить в то, что ей, как и мне, абсолютно все равно… Любовь, секс, страсть, чувства, измена, свадьба – абсолютно все. Просто декорации.

– Нет, это ты меня прости, – автоматически отвечаю я. – Что-то я совсем заработался в последнее время. Нужно что-то менять… нужно что-то менять…

– Ты устал, – проникновенно говорит Лена. – Иногда я ненавижу себя… я… я боюсь тебя потерять…

Мне стоило бы посмотреть ей в лицо, но я все еще под впечатлением случайно увиденного. Всеми силами я стараюсь прогнать мысль о том, что Ленка играет, как и я, но ничего не получается. Мне нужны доказательства, что все это просто показалось. Чтобы заставить себя посмотреть ей в лицо, использую последний козырь:

– А где будем играть свадьбу? Может, поедем в Питер?

В голове стучит: «не пались, придурок, используй почаще английский!» Я поднимаю глаза и вижу, что Ленкин носик покрывается смешными морщинками, и она начинает всхлипывать. По инерции я перевожу взгляд на бутылку, отмечая, что ее содержимое заметно убавилось.

– Honey, what’s wrong? – Я наклоняюсь к ней, начинаю утирать слезы салфеткой и даю пару косяков по сторонам.

Фак, ненавижу сидеть в публичном месте с плачущей телкой! С другой стороны – это ли не доказательство ее искренности?

– Я такая дура, – всхлипывает Ленка. – Прости, я перенервничала, я совсем не хотела говорить о сексе, об этой чертовой работе… понимаешь… понимаешь, я просто не знала, как начать. Мне не хотелось сразу это обсуждать… просто…

Она допивает вино, а я ставлю бутылку поближе к себе.

– Я думала сказать тебе потом, когда мы домой поедем. Ты знаешь… я… у меня…

– Лена, что случилось?

– Понимаешь… у меня задержка…

Почему-то хочется спросить «Мать знает?», но вместо этого озвучиваю идиотское:

– В смысле?

Я смотрю на Ленку и не знаю, то ли мне расстраиваться, то ли смеяться. С одной стороны – по шкале Миркина страх внеплановой беременности занимает второе место после венерических болезней. С другой – неизвестно что хуже: врущая телка или телка беременная?

– Задержка… где-то неделю… кажется, не делю…

Уф-ф-ф… это многое объясняет.

– А ты уверена? То есть… ну… что ты…

– Залетела? Нет, конечно. У меня так бывало пару раз – цикл неустойчивый. Потом я антибиотики пила в начале месяца, когда простыла. – Ленка перестает всхлипывать.

– А ты не делала.?

«Прекрати мямлить и вести себя как полный придурок», – говорю я себе, но не очень-то помогает.

– Тест? Завтра собираюсь сделать. Посмотрим.

Кажется, она успокоилась, а вот меня, наоборот, стало колбасить. Нет, я реально идиот. Человек-Мудак. Знаете, есть Человек-Паук, а я – Человек-Мудак! Минуту назад готов был прыгать от радости оттого, что меня не обманывают (тоже мне, романтик), а теперь готов забраться под стол от неминуемо надвигающейся проблемы.

– А ты кого больше хочешь – мальчика или девочку? – неожиданно спрашивает Лена.

Больше всего я хочу Катю. А детей не хочу, я ж не педофил.

– Вообще-то не думал об этом, – честно признаюсь я. – Наверно, мальчика.

– Да? Обычно дочь больше привязана к отцу, чем сын. – Лена мечтательно поднимает глаза к потолку и продолжает: – Вообще считается, что мужчины больше любят дочерей…

Что считается? Кем считается? Вообще какого черта разводить эти пустые базары? Лучше всего это описывается твоим любимым словом-гирей «оверэстимейтед проблем». Ты сначала уточни, беременна или нет, потом выясни, хочу я ребенка или не хочу, а потом уже мычи: «мальчика или девочку», «а какого знака Зодиака?» и прочую пургу. Я неспешно наливаю себе вина и говорю:

– Вообще-то, дочка – это cool…

– Дочка – это потрясающе, – оживляется Ленка. – Знаешь, когда я была маленькая, мы с отцом…

Дальше начинается мутный рассказ про какие-то поездки с отцом в парк, про аттракционы, про то, как они целую неделю провели на море, ожидая приезда матери, и как отец позволял ей любые шалости, и еще про смешных бабушек, торговавших на пляже вареной кукурузой, и про леденцы на палочке, и про мидии, жаренные на противне, и про все такое, отчего у меня мозги начинают запекаться, как эти самые мидии на противне. Противень. Какое идиотское слово! Меня клонит в сон то ли от вина, то ли от Ленкиного рассказа, а скорее, из-за того, насколько я перенервничал за последний час. Я начинаю медленно впадать в анабиоз, как вчера с Риткой. Признайся мне сейчас Ленка, что на самом деле она говорит не про отца, а про отчима и в первый раз подарила свои неумелые ласки не сокурснику, а ему, меня б и это не особенно взволновало. «Что-то такое я и подозревал», – ответил бы я. Реально, так бы и ответил.

А что если она действительно беременна? Бр-р-р… лучше об этом не думать. Нет, а если так оно и получится? Предложить аборт? Ага, конечно, она тут же исполнит тургеневскую барышню с обмороком. Откажется, непременно откажется. Она замуж хочет, или ты забыл, даун? Что потом? Бежать? Сменить телефонный номер, свалить в Питер? Ну, она девочка продвинутая. Подключит родителей, знакомых… потом звонок в дверь, «менты поганые, понятые… из-под кровати „узи“ и „калаш“…» Так, все. Хорош. Я допиваю вино…

– Вообще, маленькие дети очень смешные, – ловлю я окончание Ленкиного пассажа.

– Дети – это хорошо, – не своим голосом говорю я.

Поздравляю тебя, мистер Миркин! Наконец-то ты докатился до быдло-присказок. Скажи еще: «дети – это прикольно», или: «я детей уважаю», а еще лучше: «для нормального мужика дети – главное». Все, складываем «Paul Smith» в шкаф, приобретаем спортивный костюм и пуховик для прогулок с коляской. Приплыли, собственно.

– Знаешь, мне кажется, что у нас с тобой получатся потрясающие дети, – вкрадчиво продолжает Ленка. – Потому что дети, зачатые в любви, очень красивые.

И этой народной мудростью она вбивает последний гвоздь в мою бедную голову. Бежать утопиться в Патриаршем пруду? Или просто бежать?

– Я провожу тебя и поеду к отцу. Сообщу ему, чтобы готовился стать дедом. – Мне кажется это неплохим предлогом для окончания нашего томного и, блин, пленительного вечера.

– Ты сегодня у меня останешься? – Лена поднимает на меня пьяные глаза.

А с Катей за меня кто будет встречаться? Тупак Шакур?

– Я думала, в такой вечер мы…

И это вместо падения на грудь и поцелуев в качестве награды за смиренную готовность стать мужем и отцом ребенка? Я потираю переносицу:

– Honey, не знаю, как тут, в России, а на Западе принято такими новостями немедленно радовать родителей. Старик будет счастлив. В конце концов, пора бы нам уже и родителей познакомить! Don’t you think so?

– Ты читаешь мои мысли! – Ленка смеется. – Вот, наконец, и расскажешь моей маме, когда ее дочь произведет на свет внука или внучку. Она мне весь мозг проела: «Лена, тебе уже столько-то, Лена, в твоем возрасте…» Она с удовольствием будет растить ребенка. Я после родов собираюсь сразу вернуться на работу. Кстати, хорошо, что у нас «белая» зарплата – декретные получу полностью. Моя подруга…

И опять пошло-поехало. Подруга получала «черную» зарплату, ей выплатили какие-то слезы, хорошо, что у нее муж – серьезный адвокат с хорошим заработком. Да-да, бедная молодая мама сидела в особняке в Подмосковье и оплакивала свою нищенскую долю. Еще бы посетовала на то, что государство ей, молодой матери, жене серьезного адвоката, совсем не хочет помочь!

Потом понеслись темы дороговизны детской одежды, проблем с нянями, болезней и дач – за каких-то двадцать минут вся супружеская жизнь промелькнула перед моими глазами, и я резко ощутил себя дедушкой, сидящим здесь с Леной, своей женой (когда-то очень красивой, а теперь изрядно располневшей: все-таки двадцать лет вместе – срок, как ни крути). Нет, конечно, я не молчу: выпито больше половины бутылки, и это помогает мне беседовать практически на любые темы, от парникового эффекта до внематочной беременности. Я делюсь какими-то историями из жизни коллег (пришлось вспомнить разговоры в курилке), пересказываю случайно прочитанные журнальные заметки о воспитании детей. Я высказываю мнение, что теннис лучше танцев, а иностранный язык нужно изучать с пяти лет. Я соглашаюсь с тем, что няня непременно должна быть из бывших учительниц начальных классов, а бывшие воспитательницы детских садов не катят (хотя разница неочевидна). Я вместе с Леной возмущаюсь родителями, одевающими своих детей в бутиковые шмотки: «и это с трех лет!», хотя чуть было не ляпаю: «круто!». В конце концов, мне захотелось закончить наш диалог чем-то вроде: «Теперь, когда мы обсудили все темы, актуальные для приличной московской семьи, и выяснили, что мы хорошие родители, любящие супруги и просто офигенные люди, не лучше ли нам расстаться не начиная? Наша будущая жизнь настолько очевидна и расписана, что не стоит ее и проживать. Давай попробуем прожить ее как-нибудь по-другому, зайка? И, желательно, каждый по-своему».

Но, как ни странно, чудесную беседу заканчивает Ленка:

– Слушай, я что-то уже нетрезва. Давай попросим счет!

«С удовольствием!»– хочется заорать мне, но я просто подзываю официанта.

Перед тем как покинуть ресторан Лена заходит в туалет. Я провожу в ее ожидании пять, семь или даже десять минут, пялюсь в окно и уже подумываю о том, не пойти ли ей помочь, как вдруг мимо витринного окна проходит компания вчерашних питерских во главе с Ритой, шагающей походкой гида-экскурсовода, по ошибке нажравшегося бутиратов.

Я оборачиваюсь к двери туалета, но, по счастью, Лена еще не вышла. Долго не раздумывая, я сигаю в соседнюю дверь (какое счастье, что в «Павильоне» туалеты у входа!). Приоткрыв дверь, я подсматриваю в щелочку за происходящим. Пусто. Может, мимо прошли? Или стоят и курят на пороге, как пэтэушники? Из соседней двери выходит Ленка. Она тормозит перед входом, оглядывается, возвращается в зал, смотрит по сторонам, наконец разворачивается, идет обратно, проводит минуту перед зеркалом и направляется к выходу. В дверях она сталкивается с Ритой и питерскими. Я холодею, дергаю дверь туалета на себя и закрываю глаза. Чего ты боишься, придурок, они незнакомы! Интересно, какого черта Ритку потащило в «Павильон»? Шли бы в клуб, что ли!

А, сегодня же воскресенье. Ну, тогда в «Кофеманию», «Шоколадницу», или я не знаю куда. Какого черта из семи сотен московских ресторанов нужно выбрать тот самый, в котором сегодня я? Черт, не нравятся мне такие совпадения. На ум приходит очередная народная мудрость: «сколько веревочке ни виться…», но я оставляю ее колхозникам.

Выглянув в свою смотровую бойницу, я уже не вижу ни Риты, ни Лены. Первая в ресторане, вторая на улице. Или наоборот, гы-гы-гы-гы. Делаю глубокий вдох, открываю дверь и, проскочив небольшой холл, выскакиваю на улицу. Ленка стоит на ступенях и вертит в руках мобильный:

– Ой, а я тебе эсэмэску хотела набрать или позвонить…

– А я зашел в туалет, потом вышел, а тебя уже нет, – говорю я, увлекая ее в сторону переулков. – Пробежался по ресторану, потом подумал, что ты на улице. Пойдем прогуляемся? Сегодня замечательный вечер. Особенный…

– Ты сегодня такой романтик! – Ленка прижимается ко мне. – Просто чудо!

– Это ты чудо, – отвечаю я, целуя ее в щеку.

Переулками мы выходим на Садовое кольцо. Там ловим бомбилу, плюхаемся на заднее сиденье, Ленка кладет мне голову на плечо и засыпает. Мы проезжаем туннель под Садовым, затем минуем поворот на Петровку и поворачиваем на Цветной бульвар. Дорогой я думаю о том, что можно было бы послать Вадима с его «джинсой» к черту и расстаться с Ленкой прямо сегодня. Довезти до дома – и адьос. А может, она не залетела? Чего тогда горячку пороть? В общем, как-то сложно все…

На стене какого-то дома снова попадается эта дурацкая надпись «ЗАЧЕМ»?

– Действительно, – вслух говорю я.

– Что? – переспрашивает проснувшаяся Ленка.

– Что ты говоришь? – идиотничаю я.

– Мне показалось, ты что-то спросил.

– Нет, тебе просто показалось.

– Да? Ну ладно. – Она окончательно просыпается и прислоняется лбом к стеклу. – Какой сегодня потрясающий вечер!

– Да, зайка, – киваю я и снова обнимаю ее, глядя на уличные часы.

Без десяти восемь. До встречи с Катей осталось чуть больше часа.

Остановив такси у «Кропоткинской», подбираю девушек, и мы подъезжаем к нужному нам дому на Остоженке. Находим второй подъезд, я набираю «18» на домофоне. После трех сигналов вызова пищит зуммер, и дверь открывается.

– А хозяевам что, неинтересно, кто к ним пришел? – спрашивает Катя.

– Да, действительно! – вторит ее подружка.

– Просто хозяева – очень гостеприимные люди, – улыбаюсь я. – Двери их дома всегда от крыты!

Мы проходим мимо охраны, я называю фамилию владельца квартиры, и охранник с ухмылкой кивает. Перед тем как войти в лифт, Катя глядит на меня испуганно и спрашивает:

– Андрюш, а там безопасно?

– Что? – сначала я даже не врубаюсь в суть вопроса. – А! Да, конечно. Как в центральном офисе «Газпрома».

Видимо, удовлетворившись ответом, девушки робко входят в лифт.

На третьем этаже я звоню в дверь восемнадцатой квартиры. Один раз. Два. Три. Четыре звонка. Девушки перешептываются, косясь на меня.

– Музыка громко играет, – пытаюсь отшутиться я. – Не слышат.

Пятый звонок. Шестой. Седьмой. Я начинаю раздражаться. Достаю мобильник, чтобы набрать Леху, но в этот момент дверь распахивается. На пороге стоит хозяин квартиры и сверлит меня остекленевшим взглядом. Из глубины апартаментов ухает Mattafix – «Big city life»:

– Мы на вечеринку, посвященную дню рождения Рыбалко, – официальным голосом говорю я. – Есть здесь такие?

– Есть, есть. Да далеко лезть, – смеется он.

– С днем рождения, – говорю я и представляю девушек. – Знакомься: это Катя, это Маша. Алексей, именинник.

– Очень приятно, – хором говорят они.

– Взаимно, – кивает Леха.

Мы заходим в квартиру.

– Девушки, нам вперед, в гостиную. Первое время от меня не отходите, квартира большая, двухэтажная, плохо спланированная. Можно заблудиться, – говорит он скороговоркой. – Зато четыре туалета. Это очень удобно. А вы где учитесь? На втором в основном спальни, – не слыша ответа, продолжает он. – На первом – кухня, гостиная и еще какие-то комнаты. В половине я и сам не был. – Он чарующе улыбается. – Живу за городом в основном. Здесь тусую.

– Это удобно, – тут же делает на него стойку Маша. – Гостям ехать недалеко.

– Гостям как раз далеко, – гримасничает Леха. – Тут же почти все дачники. Селяне. Рублевские, одним словом…

– А-а-а, – кивает Маша, будто для нее подобные квартиры – обычное дело.

Мы заходим в огромную гостиную. Все пространство вдоль двух стен занимает коричневый угловой диван, на котором расположились гости, кто полулежа, кто полусидя. Человек восемь. Еще несколько человек сидят на полу, на больших квадратных кожаных подушках. Стереосистема затапливает гостиную киловаттами звука. На экране телевизора, стоящего в нише напротив дивана, транслируется фильм про животных. Видимо, «Discoverу». В гостиной два огромных, в пол, французских окна. У одного из окон стоит длинный алюминиевый стол, уставленный закусками и выпивкой. У другого – диджейский пульт с вертушками для компакт-дисков.

– Граждане отдыхающие! – повышает голос Леха, пытаясь перекричать музыку. – У нас пополнение. Маша, Даша и Андрюша! Практически готовые герои телесериала!

Некоторые из сидящих на диване приветственно машут руками, некоторые представляются в ответ. Большинство даже не оборачивается в нашу сторону.

– Катя, – робко подает голос моя студентка.

– Что? – переспрашивает Леха.

– Катя, а не Даша.

– Конечно, Катя, а я как сказал? – Леха потирает переносицу.

– Вы сказали – Даша. Маша, Даша и Андрюша.

– Да?! Странно! Ну, не будем ссориться по мелочам, правильно? – Он картинно протягивает руку Кате. – Если тебе нравится, можешь называть меня Сигизмунд. Или еще как-нибудь. Если тебе нравится.

– Я буду называть вас по имени, можно? – злится Катя. – И вы меня тоже, окей?

– Окей! – соглашается Леха. – Какая она у тебя строгая, Дрончик!

– Да уж, это тебе не нефтетрейдерство. Тут серьезные расклады, – смеюсь я. Маша смеется вместе со мной. Катя вспыхивает.

– Ну, девушки, располагайтесь, угощайтесь, будут обижать – звоните 911 или на мой сотовый, а мы с вашим спутником вернемся через минуту. – Леха картинно кланяется, обнимает меня за плечо, выводит из гостиной и заговорщицки шепчет: – Мы сейчас на кухню сходим, по жирной. А?

– Ага, – киваю я. – Слушай, Лех, спасибо тебе за десятку. Я тебе верну до конца недели. Очень ты меня выручил!

– Говно вопрос, брат! – улыбается он. – Я тя прошу, давай без базаров о деньгах.

– Слушай, я вот еще чего спросить хотел. А что это за аббревиатура на твоем пригласительном? «МБХ» – это чо, типа пати, посвященное Ходору?

– Нет, это значит малобюджетная хуйня. Для знающих – значит, на вечеринке никаких там салютов, частной перевозки гостей на «джете» в Монако и прочих понтов.

– Для тех, кто в теме. В дней пене, ночью в третьей смене – кого не увидишь никогда на измене, – с ходу импровизирую я, развожу в стороны мизинцы и указательные пальцы, затем скрещиваю указательные так, чтобы получилась буква «W». – Вест-Кост Лигалайз Бразерс ин да хауз.

– Да-да. Что-то типа того, – кивает Леха, изображая озабоченность. – Западное Дегунино Стайл!

На кухне, сияющей блеском стиля хай-тек, первым, что бросается в глаза, оказывается длинная барная стойка красного цвета, вокруг которой стоя курят несколько человек. Два практически одинаковых парня в чем-то рвано-джинсовом обсуждают, кажется, новинки автоиндустрии. За ними, прислонившись спиной к подоконнику, девушка в коротком розовом платье и высоких розовых сапогах. Молнии на сапогах почему-то расстегнуты, что рождает в моей голове два вопроса: у нее устали ноги (давно здесь?), или это последняя модная тенденция (неужели я что-то пропустил?). На голове у девушки большие диджейские наушники, а на поясе – i-Рod. Она качает головой в такт музыке и довольно громко подпевает. Хотя на кухне играет Mika, очевидно, девушка слушает другую мелодию. Вероятно, не особенно-то она доверяет музыкальным вкусам хозяина, раз приперлась со своим музыкальным центром. С другой стороны, возможно, в наушниках ничего и не играет, потому как глаза у девушки совершенно стеклянные, что говорит о том состоянии, когда музыка рождается непосредственно в голове индивидуума. Налицо технический прогресс XXI века: много легких наркотиков, и никаких проводов. «Drug Stereo: Play your own music!!!» – приходит мне в голову отличный слоган. Надо будет продать дилерам, которые барыжат МДМА.

У другой стороны стойки стоит Влад из журнала «Афиша», сутенер Сережа и дилер Стас. Я по очереди здороваюсь со всеми, подхожу к девушке представиться, и в ответ на мое «Андрей», она смотрит куда-то сквозь меня и говорит: «На стойке». Я переспрашиваю ее, и, понимая, что добиться вразумительного ответа не удастся, оборачиваюсь и смотрю на стойку. Во всю длину столешницы, ровными, как из азбуки, буквами выведено:

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!

И, в общем-то, ничего примечательного эта надпись из себя не представляет, если не принимать во внимание то, что от двух последних букв остались только контуры, а сама здравица написана… кокаином…

Леха, заметив мои округлившиеся глаза, подходит ко мне, кладет руку на плечо и запросто, словно речь идет о новом телевизоре, спрашивает:

– Нравится, Андрюх?

– Ну да… – выдавливаю я. – Ничего так у вас… чистенько. Аккуратненько. И кто автор полотна?

– Да вот, друзья постарались, оформители, – смеется Леха.

– У них хорошо получается, – продолжаю я. – Им бы буквари издавать или детские учебники орфографии и грамматики.

Леха заливисто хохочет. За ним начинают гоготать Влад и Сережа. Два джинсовых парня, услышав смех юбиляра, прерывают свои «майбахо-поршевые» темы и так же подобострастно смеются, поднимая бокалы. Только девушка продолжает подпевать и пританцовывать. Мне становится прикольно оттого, что моя шутка вызвала дружный смех коллектива, а главное – понравилась Лехе. Чтобы закрепить статус героя вечеринки и друга олигарха, развиваю тему:

– Интересно, где на такое учат? Отчего у некоторых такие таланты? Врожденное?

– «Отчего, сынок? Да оттого, что я жизнь учил не по учебникам, – поет в ответ Леха, – просто я работаю… Там-парам-парам-парам-пам. Просто я работаю волше-е-е-е-бни-ко-ом». Была такая песня в моем детстве, ты не помнишь, молодой еще.

– Типа рэп? – пытаюсь сострить я.

– Типа диско, – спокойно отвечает он. Затем делает сниф, передает мне свернутую трубочкой банкноту, смотрит на меня несколько усталым, но вместе с тем удивительно добрым взглядом и этак запросто говорит полувопросительно:

– Уберешь буковку?

В этот момент между нами идет обмен эмоциями. Мы оба настраиваемся на волну доверия друг к другу и бесконечного радушия. И я понимаю, что в этой волшебной атмосфере, принимая из его рук банкноту, мне, типа, нужно чего-то сказать в ответ. В голове вихрем проносятся варианты. От простого «С днем рождения» до усложненных «За процветание нефтяной отрасли», или «Молодое поколение готово принять эстафету у старших товарищей». Наконец, когда я почти уже собрался удачно сострить «Дай дорогу молодым», девушка у окна внезапно поднимает правую руку вверх, изгибает спину в очередной танцевальной позе, и с криком «she’s a superstar» падает лицом вниз, как срубленная сосна. Внимание аудитории переключается на нее.

– Сногсшибательный звук! – только и остается мне выговорить. И сделать сниф.

– Круто… – говорит сутенер Сережа.

Еще пару секунд все рассматривают лежащую на полу, затем снова возвращаются к своим беседам. Кухонное пространство наполняется словами «Майбах», «выбрали всю российскую квоту», «переработка», «сырец», «сардиния», «телочки из Ростова», «форум в Лондоне» и «перелетели „джетом“».

– Пойду я к гостям, – вполголоса произносит Леха и выходит из кухни.

Я, Сережа и Влад следуем за ним. В коридоре я оборачиваюсь и вижу, как один из джинсовых парней переступает через лежащую девушку, чтобы налить себе воды из стоящего у подоконника аппарата. «Все-таки на кухне нужно побольше пространства», – отмечаю я про себя. Еще мне кажется, что трек «she’s a superstar» играла на каком-то из фестивалей «Fortedance» симпатичная английская диджейка Lottie. «Дай дорогу молодым» я решаю запомнить, чтобы потом продать какому-нибудь клубу в качестве промо-слогана.

– Лех, а где у тебя тут туалет? – интересуюсь я.

– Зачем? Там же на кухне есть, – не понимает Леха.

– Туалет. В хорошем смысле этого слова, – повторяю я.

– А! – хлопает себя по лбу Леха. – До конца, потом за угол. В него и упрешься.

Я прохожу по коридору мимо комнаты с арочным входом. Из нее слышится «Lift me up» Moby и чей-то подпевающий голос. Стараясь не мешать уединившимся там людям, проскальзываю мимо, поворачиваю за угол и вижу дверь огромного совмещенного санузла.

Неприятности начались с самого утра. Меня разбудили эти гребаные сатанисты, причем главарь принялся кричать в трубку, что так и не получил моего письма и что он надеялся на сотрудничество, а теперь у него все срывается. Припугнул его патриархией и милицией, сказав, что дел с сектантами не имею. Урод, блин! Интересно, кто же меня им порекомендовал-то?

Продрав глаза от дикой похмельной головной боли, я медленно пошевелился, потер ногу об ногу, почесал переносицу, высморкался в лежащую на тумбочку салфетку (весьма несвежую, надо заметить), посмотрел на исторгнутую носом консистенцию, привычно поморщился, встал, пару секунд выбирал между дорогой в туалет и к холодильнику и сделал выбор в пользу кухни. Открыв холодильник, достал двухлитровую бутылку колы. Вообще-то я не пью отстойную газировку, всякую гадость черного, оранжевого или карамельного цвета, напичканную Е-стабилизаторами, красителями «Солнце над Текстильщиками» и тому подобным дерьмом. Где-то в глубине души я надеюсь на то, что пепси, коки и спрайты вкупе с гамбургерами и чизбургерами производят исключительно для того, чтобы вызвать преждевременное ожирение, язву желудка, аритмию, косоглазие и болезнь Паркинсона у нескончаемой армии монтеров, водителей «газелей», разнорабочих, таджикских и молдавских гастарбайтеров, студентов непрестижных вузов и приехавших из провинции молоденьких шлюшек. Вся индустрия junk food и пропагандирующие ее рекламные корпорации заточены под то, чтобы побыстрее сжить со свету толпу, каждое утро заполняющую вестибюли метро или разъезжающую по улицам города на подержанных иномарках или уродцах отечественного автопрома. Пока международная индустрия только подсаживает их на эти генномодифицированные напитки и бутерброды, заманивая лозунгами «Два бигмака по цене одного» и «Обед всего за тридцать рублей», манипулируя снижением цен и дополнительными порциями, действуя как опытный дилер в спальном районе. Чувак в спортивном костюме и куртке «аляска», рассказывающий пролетариям про прелести героинового кайфа, до поры ширяющий всех бесплатно, пока все, наконец, не подсядут на иглу и не сторчатся. Реально, все они «на крючке у филе-о-фиш», ха-ха-ха. Прими напас – рабочий класс!

Я надеюсь, что в один прекрасный момент все эти люди обожрутся до смерти бигмаками или у них пойдет горлом кровь, превратившаяся в колу, и они погибнут в страшных мучениях. Хотя приезжих телочек можно и оставить, определив их на работу в публичные дома в резервациях. Я надеюсь, что так оно все и задумано, во всяком случае, мне очень хотелось бы в это верить.

Так вот, всю эту гадость я стараюсь не пить, предпочитая свежевыжатые соки или минеральную воду, но почему-то частенько нахожу ее у себя в холодильнике. Как она туда попадает – не имею представления. Уж я-то, во всяком случае, точно ее туда не ставлю и подозреваю, что это пойло приносят с собой телки или мои многочисленные друзья (те еще ублюдки, вообще-то) в качестве запивки. По уму, если мои друзья все это пьют, они мало чем отличаются от вышеперечисленных унтерменшей и так же, как те, рискуют сдохнуть в одночасье. Но что делать? Стремительное превращение мира в жопло не избавляет от потребности дружить, правда? Вот и я так думаю. В конечном счете, не все ли равно, от чего сдохнут мои друзья? От передоза, цирроза печени, автокатастрофы или драки в ресторане? На то они и друзья, чтобы не думать о них ничего плохого.

Вот с такими, прямо скажем, херовыми мыслями, я пью колу из горла. В голове торчит занозой какое-то воспоминание о вчерашнем дне. Что-то важное произошло. Или я что-то забыл, или… Катя? Не хочу… ненавижу, Ну зачем мне сейчас все это вспоминать, а? Голова начала болеть еще круче.

Господи! Что ж такое случилось с нами за это время? Мы так многообещающе начали, я было почти поверил в то, что «лучшее, конечно, впереди». И вот оно, то самое «впереди». Будущее, которого я так ждал и которое, казалось, изменит нас обоих. Реально, мы очень изменились за эти несколько дней. Я распахивал душу, распушал перья, подставлял лицо свежему ветру в ее лице, а ветер этот оказался обжигающим дуновением пустыни. Насколько я за это время старался измениться, стать лучше, и все такое, настолько же она стремилась стать хуже. В конце концов она стала такой, какой хотела стать. Манекеном. Куклой. Электрической Барбареллой. Пластиковые глаза, пластиковые губы, пластиковая душа, пластиковые желания. Да-да, как оказалось, манекены способны будить желания и влюблять в себя, порой гораздо крепче, чем живые. Пластиковые люди дарят друг другу пластиковые эмоции, только вот почему-то после всех этих пластиковых историй льются натуральные слезы…

Депрессия медленно душила меня в своих объятиях. Пойти, что ли, утопиться в Москве-реке? Да боюсь, никто не заметит потери бойца. Скажут, вышел за сигаретами. Ага. Две недели тому назад. Долго не возвращается? Втянулся, наверное. Вредные привычки быстро засасывают. А потом ведь еще будут говорить, что кто-то видел меня в Питере, в компании то ли спившихся богемных художников, то ли педерастов. Или в Лондоне, в Гайд-парке, прислонившимся к дереву во время выступления какого-то безумного оратора-индуса, вещавшего про сто тридцать второе пришествие Шивы в образе Бэтмена. Знаю я этих придурков, своих дружков! Они обязательно что-то придумают в оправдание исчезновения одного из них. Конечно, каждый сам прекрасно понимает, что в один прекрасный момент может запросто исчезнуть. Разбившись на машине, загнувшись от передоза или пьянки. И каждое животное надеется при этом оставить по себе память. Хороши мы все, правда?

Есть другой вариант: назавтра они могут просто не вспомнить, что я вообще существовал. Реально, ну мало ли людей приходило и уходило? Приносило и уносило? Всех и не упомнишь. А был ли мальчик? А может, то была девочка? Постойте, а разве здесь кто-то был? Нет уж, увольте, топиться без свидетелей не пойду. Не хватало еще сдохнуть без аплодисментов! Мне и при жизни-то их было недостаточно, а уж лишить себя радости украсить собственную кончину фанфарами – точно не для меня…

Катя, Катя… если б ты только знала. Если бы могла представить, каково мне сейчас, когда хочется вытянуть собственные вены и сыграть на них «Rape me» Кобейна… В самом деле, ты просто изнасиловала меня, как насилуют собственных детей родители-алкоголики. А ведь я был в том же положении несмышленого чада! Я доверял тебе как ребенок! Да что там – я собственной маме так не доверял. Не веришь? Ведь я не признался ей, что мастурбировал в своей комнате на фото ее подруги в купальнике. А тебе, сука такая, рассказывал! Душу разрывал на маленькие кусочки и скармливал тебе маленькими порциями. Конечно, стоит ли об этом сейчас, когда ты наверняка с Ринатом. У него дома или в одной из пятизвездных гостиниц. У него-то, пожалуй, этих самых маленьких кусочков нету. У него вообще нет души (как и у тебя). Зато у него есть целые ворохи счастья. Транши! Нет! Потоки, блин! Водопады! Что там говорить – нефтяные реки любви (и маленькие озера спермы, как я думаю). У всех таких мужичонок маленькие концы, уж в чем в чем, а хотя бы в этом я уверен утром понедельника, в состоянии жестокого похмелья.

Проговорив про себя эту речь, я понял, что не вставляет. Знаете, как в школе учительница говорит тебе: «Миркин, а теперь прочитай наизусть фрагмент из „Онегина“, характеризующий отношения Евгения к Татьяне!», а ты лепишь горбатого про «мой дядя самых честных правил…», потому что это единственное, что успел выучить. Абсдача! Катя, без базара, тварь, но дело не в ней. Что меня гложет? Все, провалы в памяти… Рановато что-то…

Утолив жажду, я размышляю о том, как удовлетворить потребность в эстетике. Наливаю еще колы, достаю из холодильника лимон, тонко режу, кидаю пару ломтиков в стакан, добавляю три кубика льда, замороженного из «Evian», и бреду в комнату. Включаю ноутбук, сажусь в кресло, и, пока комп загружает «винды», стараюсь отвлечься от неприятных мыслей, сосредоточившись на висящем на стене рекламном постере, заключенном в искусственно состаренную деревянную рамку бронзового цвета. Постер представляет собой рекламу альбома Мадонны «Like а Prayer» 1986 года с автографом певицы. Купил год назад на интернет-аукционе E-bay, и теперь на него релаксирую. Да что там – думая, что он стоил пятьсот долларов, ловлю такого дзена, что мама, не горюй. Я начинаю думать о всяких приятных вещах. Например, о том, что не каждый может похвастать попаданием в «ТОР-100 самых красивых людей столицы» под номером 69. И это в мои-то двадцать семь! Еще думаю, что прикольно было бы купить, наконец, мотоцикл. Ярко-красный «Dragstar», и рассекать на нем с какой-нибудь девкой в четыре утра по МКАДу. От ночной Московской кольцевой мои мысли плавно уносятся в Европу, на теплый autoroute в районе Cо^ tе d’Azur. Когда доезжаю до Ниццы и мое левое ухо уже слышит шепот теплых средиземноморских волн, глаза готовятся узреть Promenade des Anglais, правое ухо оказывается разорванным скретчем из «Satisfaction» Бенасси в обработке DJ Шушукина. Я успеваю подумать, что пора бы уже сменить мелодию, и еще о том, какая гадина звонит так рано.

Я подношу к уху мобильный и говорю нарочито сонным голосом:

– Алле!

– Привет!

Это Вера, секретарь Всеславского. Какого черта так рано? Ах да, сегодня понедельник, сдача редакционного плана на неделю…

– Еще дрыхнешь, звезда?

– Нет, Вер, я так же, как и ты, переквалифицировался в доярки. Встаю ни свет ни заря, понимаешь? Встаю и жду, когда же мне позвонит моя ненаглядная Вера!

– Андрюша, радость моя, часы давно прокуковали половину первого. Или твоя кукушка тоже на отходняках?

– Моя кукушка всем кукушкам кукушка. Клюет лучше иного петуха. – Я сам смеюсь своей сальности.

– М-м-м… Петуха? Ты сказал – петуха?

Подумав, что аналогия с петухом не слишком, скажем так, уместна, перехватываю инициативу и наезжаю на нее:

– Вер, скажи, а вот почему всем интересно, отчего я поздно – по вашему мнению – просыпаюсь? Почему никто не интересуется, во сколько я ложусь, до которого часа работаю? Почему никто не спросит, тяжело ли работать ночами, пока все остальные, обсмотревшись до опупения телесериалов, спят сном водителя-дальнобойщика? Я что, виноват, что вы готовы вскакивать в семь утра, чтобы хотя бы попытаться уладить ваши никчемные делишки, тогда как Андрей Миркин за ночь успел решить дел на неделю вперед, устроить пару интервью, четыре фотосессии и запустить несколько проектов? Не хотите слушать про чужую работоспособность? Думаете, так уж сладок мой хлеб? Или… или вы просто хотите вывести меня из себя, а?

– Все? – спокойно говорит Вера.

– Нет, не все. Хотя нет, все. Объяснять тебе что-то – все равно что кидать камни в пустой колодец. Эхо продолжительное, а толку никакого. Воды не будет.

– Именно. Так вот, с твоего позволения, я сообщу тебе редакционный план. Некоторые встречи я уже назначила, спасибо можешь не говорить.

Так… Все-таки началось. Интересно, она думает, что подписанные по телефону фотографии – повод относиться ко мне как к собственности? Или, типа, она уже возомнила себя моей девушкой и просто помогает, ведь я такой несобранный?

– Вера, какие встречи?

– Разные. В половине второго, то есть через час, ты должен прислать адреса двух бутиков, презентации которых должна снимать сегодня Марина. Она сказала мне, что вы договаривались.

– У меня давно все готово, – выпаливаю я.

– Андрей… – устало отзывается Верка.

– Ну… то есть нужно еще внести кое-какие коррективы, но в целом все готово.

– Коррективы во что? В два адреса? Или ты хочешь проверить в «ворде» написание слова «бутик»?

– Ладно, давай дальше!

– Дальше – больше. В четыре у тебя интервью для журнала «Хулиган».

– У меня в четыре солярий.

– А кто хотел добавить к своему имиджу налет маргинальности? Они сегодня звонили, спрашивали, как тебя найти. Ты же с ними две недели назад пытался договориться о «маргинальном интервью». Или я что-то путаю?

– Пошли они в жопу! Теперь, когда моя фотография красуется в ТОР-100…

– Еще не красуется.

– Неважно. Теперь каждый журнал для неудачников будет просить у меня интервью. Советую тебе сменить номер мобильника, а то оборвут. И еще, мне кажется, они уже dеmodе.

– Издеваешься?

– Окей, окей. Приеду. Ну, очень постараюсь. Не парься. Что там дальше?

– Денисов хотел встретиться.

– У него пахнет изо рта.

– Фотосессия у Аватара для DJmag в половине шестого.

– У него… у него немодные очки.

– Презентация «Дикой орхидеи» в «Крокусе».

– У меня встреча с девушкой. И… и маникюр!

– С кем?

– М-м-м… ну, не знаю… придумай с кем. С тобой, – говорю я, глупо хихикая.

– Показ Симачева в десять в «Газгольдере».

– Я должен съездить к родителям?

– Как насчет открытия выставки винтажных фотографий в «Галерее» в это же время?

– Я вынужден воспользоваться пятой поправкой. В конце концов, у меня есть гражданские права! В том числе право на личную жизнь!

– Послушай, это уже переходит все границы…

– Вер, – начинаю я говорить плаксивым голосом, – я не могу работать в таком темпе. Я же не робот!

Это противоречит законам Европейского сообщества о гражданских правах! Это противоречит Трудовому кодексу с его восьмичасовым рабочим днем! Эй ты, бесчувственная карьеристка, думающая только о новых заработках, я постепенно превращаюсь в киборга, ты слышишь?

– Ты постепенно превращаешься в лентяя.

– Но-но-но! – шутливо грожу я. – Не очень-то зазнавайся! Вспомни, что это я пробил скидку в «Спорт-мастере», когда ты покупала себе двадцать пятый сноуборд, зайка!

– Ты, скотина, это еще долго будешь мне вспоминать? И не называй меня зайкой. Ты знаешь, я это ненавижу.

– Окей. Ты не оставляешь мне выбора. Что делать, если я обречен быть мистером-метеором! Ведь лучше меня это никто не сделает, не так ли?

– Удивительно, каким волшебным образом действует на тебя перспектива потери бабок…

– Дураку ясно. Постараюсь быть везде. I’m all over, baby. Давай дальше. Что там у нас со звонками?

– Подожди про звонки. У нас есть некоторые проблемы.

– У нас с тобой уже есть проблемы? – (Как это могло случиться, мы даже не спали вместе!)

– Да. Фотосессию мы подписали, прямо сказать, отвратительно.

– В каком смысле? Где мы ошиблись?

– Где? Да практически везде. С чего бы начать? – Вера закашлялась. – К примеру, коротко стриженный мальчик, которого ты назвал украинским дизайнером Шляхтичем, оказался совсем даже девочкой.

– Как понять?

– Так. При ближайшем рассмотрении это оказалась жена Лимонова.

– Вот подставила! – не выдерживаю я. – То есть немудрено и ошибиться. Сама виновата, если под мальчика постриглась.

– Андрюша, ни в чем она не виновата. Это ты меня втянул в эту авантюру. Кроме того…

– Так, погоди. А что же делать-то? – Я пытаюсь быстро сообразить, успею ли подскочить в офис до конца верстки.

– Да ничего, – устало вздыхает Вера, – я уже все сделала. Обратилась перед сдачей к девчонкам из рекламного, они исправили.

– Вера, да ты гений!

– Ты удостоил меня комплимента? Повтори еще раз, а то подумаю, что мне приснилось.

– ГЕНИЙ! – кричу я. – Разрулила все сходу!

– Это еще не все. Есть настоящая проблема.

– Ну что опять не так? – капризно спрашиваю я.

– На диктофоне нет интервью с Бухаровым, три раза проверяли.

– Как нет? – злюсь я. – Какого черта нет? Я три раза батарейки проверял! Меня кто-то подставил! Я… я устрою дикий скандал! Кое-кому не поздоровится!

– Наверное. Только по факту его нет.

– Свинство! – Я чувствую, как под ложечкой неприятно закололо. Так покалывает, когда тебе напоминают о просроченном долге, несданном вовремя материале или грядущем увольнении. В общем, попахивает написанием резюме. – Так, разберемся. Что там со звонками?

Верка монотонно перечисляет, кто звонил и чего от меня хотел, я просматриваю почту на mail.ru. Пролистывая «спам», просматривая рассылки новостей зарубежных он-лайн магазинов, в том числе «E-luxury», «E-bay» и «Ferrari World», я время от времени отвечаю на ее реплики.

– Интервью с Тиньковым возможно через неделю, я звонила в его пиар-отдел.

– Да что ты!

– Звонил Глеб, спрашивал, что с колонкой, питерцы приглашали на вечеринку в «Гинзе»…

– Ага…

– Кудрявцев интересовался деньгами…

– Его всегда одно интересует, скажи, я в Париже.

– Он тоже. Пока еще…

– Да? Тогда скажи, в Лондоне.

– «Путь. ру» интересовался ресторанной колонкой, Крючковы приглашали на свадьбу…

Пока она называет имена и фамилии, я натыкаюсь на письмо от рекорд-менеджера из «Polygram», своего хорошего знакомого Пашки Алферова. Заголовок письма – «По поводу твоего диска». Я нажимаю «Открыть», и в это время Вера истерично визжит:

– Ты там вообще слушаешь?!

От неожиданности я неловко дергаю свободной рукой и опрокидываю стакан с колой на клавиатуру. Через три секунды монитор гаснет…

– Черт! – кричу я в трубку. – Сволочь!

– Чего?

– Черт! Сволочь! Сволочь! Скотина!!

– Андрей, ты совсем сдурел?

– Это я не тебе! – ору я. – Все, конец! Всему конец, все пропало!

Я продолжаю орать, выключаю компьютер и неистово тру клавиатуру полотенцем.

– Что случилось, чего ты орешь как бешеный?

– У меня… у меня технические неполадки! Это… у меня аврал! У меня кризис! Я тебе перезвоню!

– Ты можешь объяснить, что случилось?

– У МЕНЯ СЛОМАЛСЯ КОМПЬЮТЕР!

– Что?

– ВСЕ! Пока, я тебе наберу! Нет, набери мне сама через час. Лучше через два.

– А как же…

– Все, пока!

Я отключаюсь, продолжая драить клавиатуру тряпкой. Потом переворачиваю ноутбук вверх дном и трясу, чтобы вылить колу. Аккуратно поставив на место комп, включаю его в сеть, но без толку: экран по-прежнему являет собой черную дыру. Я мечусь по квартире, нервно закуриваю и иду в ванную. Залезаю под душ, включаю воду, не выпуская изо рта зажженной сигареты. Сигарета немедленно намокает и падает в ванну. Реально, я чуть не плачу. Выдавив на себя ментоловый гель от «Nickel», я стою под душем минут двадцать. Я настолько обескуражен, что ни о чем не могу думать. Чтобы хоть как-то собраться, тщательно чищу зубы пастой «Lacalut», полощу рот водой и фыркаю как выдра. Интересно, кто-нибудь видел, как фыркают выдры? Я лично – нет. К слову.

Вылезая из ванны, беру фен и, едва вытершись, бегу обратно в комнату и сажусь в кресло. Тщательно вытерев руки бумажным полотенцем, сушу феном клавиатуру. За этим занятием провожу минут десять, пока от клавиатуры не начинает нести плавящейся пластмассой. Затем подношу палец к пусковой кнопке ноут бука:

– Я тебя прошу! Ради всего святого! Ты даже не представляешь, насколько важно для меня это письмо. Сейчас. Очень важно, я знаю, ты можешь. Пожалуйста!..

Включаю ноутбук и… О чудо! Он работает. Я нетерпеливо перебираю пальцами, ожидая загрузки. Интернет запущен. Иду на mail.ru. Нахожу письмо от Алферова, одними губами протяжно шепчу «Yes-s-s-s-s-s-s!» и нажимаю «Открыть». Отворачиваюсь. Считаю до десяти и впериваюсь в монитор:

Сначала я не верю своим глазам. Перечитываю, и волна гнева, стремительно поднявшись из желудка, бьет мне прямо в голову!

– Сам ты говно! – верещу я. – Бездарь! Чмо! Корпоративное ничтожество! Лох в поддельных часах! Ублюдок! Чтоб тебя уволили к чертям, бездарность! Чтоб ты заразился от украинской шлюхи…

Стоп… стоп-стоп-стоп… Рита… «Я получила результаты анализов – у меня СПИД. Спасибо тебе, мразь», – отчетливо всплывает ее фраза. Мне не приснилось. Такое просто не могло присниться. Или все-таки приснилось?

Я моментально потею, дрожащей рукой хватаю мобильный и набираю домашний Риты. После долгих гудков она сипло отвечает:

– Да!

– Рита, привет, как дела? – вкрадчиво начинаю я.

– Ты успел сдать анализы ночью? Или потоотделение усилилось? Не волнуйся, со СПИДом какое-то время еще живут!

– Что?! – переспрашиваю я, но в трубке – только гудки.

Я снова набираю номер, но она не отвечает. Пробую еще раз – без успеха. Я медленно сажусь на диван, чувствуя, как ужас пронзает каждую клеточку моего хилого организма. СПИД. Мне не приснилось. Так, погоди! Этого не может быть, тут какая-то ошибка. Это не от тебя. То есть у тебя ничего нет. Точно тебе говорю, Миркин. Relax, man! Но какой тут «релакс»! Мне кажется, я превратился в натянутый канат. У меня скрутило каждый мускул, каждую вену, каждую… Кошмар… Признаки СПИДа… какие там признаки?

Я возвращаюсь к компьютеру и набираю в «Яндексе» словосочетание «симптомы СПИДа». Ткнув в первую попавшуюся ссылку, захожу в раздел «Симптомы».

Так… У меня ничего подобного нет. Понос, головокружение, бессонница, постоянное потоотделение, увеличенные лимфоузлы… Я принимаюсь лихорадочно ощупывать себя – за ушами, под мышками, в паху. Ничего похожего на шарики, комки, или как там написано, нет. Однако ЭТО так быстро не проявляется. Похоже, она со зла, потому что я ее сливал всю неделю. Может, месть за что-то еще? Увидела с Леной? Вряд ли. В «Павильоне» я довольно шустро слинял. С Катей? Исключено. Если только мельком, когда я их встречал у метро? Нет, слишком темно было. Да и потом, всегда можно сказать, что я встречал Лехиных гостей. Леха. Точно, Леха! Десятка! Новая машина! Все сходится. Она решила меня на бабки кинуть. Придумала историю!

Я быстро надеваю свитер, первые попавшиеся джинсы, бегу в прихожую, втискиваюсь в кроссовки с вечно неразвязанными шнурками и вылетаю из квартиры. Десятка грина – черт бы с ней, я готов ее простить, – лишь бы не СПИД. В самом деле, заработаю и Лехе отдам. В крайнем случае перезайму. Господи, сделай так, чтобы история про СПИД оказалось туфтой, а? Ну, что Тебе стоит? Ты же сделал так, чтобы нас взяли на корпоратив? Я прощу ей эту десятку, клянусь! Нет, точно десятку (прекрати торговаться, скотина. Ну какого черта ты начинаешь думать: хотя бы «пятак» вернула? Что за торговля? Вдруг Он и вправду слышит?). Я случайно, вырвалось! Я прощу ей эти чертовы деньги, честное слово! Обещаю! Только сделай так, чтобы не СПИД. Я даже на сифилис согласен!

Похмелье чудесным образом проходит, головная боль тоже. Только плакать очень хочется. У тебя ничего не болит, слышишь? Даже утреннее похмелье прошло! «Все правильно, негоже с похмелья на смерть идти», – ох, и неудачная вспоминается фраза из какого-то фильма. Типун мне на язык, идиоту!

Я дохожу до дороги и поднимаю руку. Очень вовремя подъезжает такси.

Всю ночь меня мучила бессонница. Я потел, ворочался, бегал в туалет. Те редкие моменты, когда мне удавалось уснуть, были похлеще потного бодрствования – во сне ко мне приходили Рита с рулем в руках, Лена с неестественным, огромным животом, Катя, одетая как секретарша крупного промышленника из рекламы дезодоранта «Axe», Всеславский, потрясающий моим неработающим диктофоном, промо-медвед, Антон с укоризненным лицом и даже медсестра, бравшая у меня анализы. Последняя почему-то сидела на потолке, укрывшись крыльями…

В общем, в восемь утра я окончательно проснулся. Во всем теле жуткая ломота и слабость. Общее состояние характеризовалось одним словом – подавленность. Сегодня еще это выступление на корпоративе… Надо как-то оживать. Я сунул ноги в тапочки и зашаркал к компьютеру. Думал сделать кофе, но желудок стало покалывать при одной только мысли об этом.

К десяти часам, обследовав четыре сайта, посвященных проблеме СПИДа, я обнаружил у себя почти все признаки заражения. По большому счету, каждый из них находил свое рациональное объяснение: белый язык объяснялся обилием алкоголя и сигарет, ломота в мышцах и щелканье в суставах – вчерашней дракой, слабость и отсутствие аппетита – бессонницей, бессонница, в свою очередь, – нервным напряжением. Даже увеличившиеся под мышками и в паху лимфоузлы я готов был списать на то, что натер их ежеминутными ощупываниями. Но что-то мне подсказывало, что одновременное появление таких симптомов – не случайность. Еще я дико потел, каждые полчаса бегал в душ, а после душа вертелся перед зеркалом в поисках пигментных пятен. Пятна пока не появлялись, равно как и температура – градусник упорно показывал 36,4—36,6, несмотря на то, что минут сорок я с ним практически не расставался.

Еще через час я узнал, что так быстро все признаки болезни не проявляются. Обычно это происходит через две-три недели после контакта, и даже наличие признаков не доказывает ничего, пока не готовы анализы. Проблема состояла в том, что определить, с кем и когда у меня был контакт, не представлялось возможным. Конечно, можно считать основной подозреваемой Риту, но круг девушек – потенциальных носителей ВИЧ, в моем понимании выглядел значительно шире.

Время, проведенное на форумах, где больные делятся своими историями, обогатило мою лексику такими терминами как «контактер с невыясненным статусом», «анализ ИФА», «экспресс-тест», «НИИ Пастера». Я узнал практически все способы заражения – от шприца до орального секса, прочел сотни две вопросов новичков, половину из которых мог бы задать сам. Попадались самые разные, от: «У меня был секс с проституткой, на мне было два презерватива, один из которых порвался, возможно ли заражение?» до совсем идиотских типа: «Я мастурбировал в озере – мог ли заразиться?». Но даже этот вопрос не показался мне смешным, я поймал себя на мысли, что начинаю втягиваться, что истории всех этих людей во многом перекликаются с моей собственной, я начинаю жить их проблемами, вникаю в развитие болезни и… и привыкаю с этим жить. Пока я не залезал в темы форумов, где обсуждалась финальная стадия. Я еще надеялся на отрицательный результат анализа, да и, честно говоря, боялся. От выражения «финальная стадия», которую обитатели форумов использовали вместо слова «смерть», веяло еще большим ужасом.

В двенадцать позвонил Всеславский. Если коротко, моя мечта покинуть мир глянца наконец сбылась. Меня уволили. Всеславский разразился долгой тирадой про «бесконечные задержки с материалами», «постоянно падающее качество», «несоответствие подачи уровню издания». В конце беседы он даже позволил себе слово «халтура». Причиной моего увольнения оказалась не испорченная светская хроника и даже не пустая диктофонная дорожка, на которой должно было быть интервью с Бухаровым. Всему виной стала пресловутая статья про косметику для собак. Оказалось, Всеславский еще в понедельник пришел в ярость от такого продукта для идиотов, но, чтобы подкрепить свои сомнения, позвонил в компанию Вадима и осведомился о наличии подобного продукта. Через полчаса на его имя пришло официальное письмо, подтверждающее, что продукт Doggy Miorr никогда не выпускался и не продвигался компанией ни на одном из мировых рынков. Более того, компания считает появление подобного материала в прессе провокацией, чьей-то глупой шуткой либо злонамеренными действиями конкурентов. Одним словом, получалось, что я просто подставил журнал, подмочил репутацию лично Всеславского и всего коллектива. Напоследок Всеславский великодушно заметил, что весь причитающийся остаток жалования мне выплатят до конца месяца, если мои задолженности перед бухгалтерией в части авансовых отчетов будут к тому времени погашены. При переводе с главредовского на человеческий это означало «то на то и вышло», то есть стороны расстались, не имея дру к другу финансовых претензий.

Итак, с этой частью моей профессиональной карье ры покончено. С другой стороны, по сравнению со СПИДом все остальное просто меркнет, даже уволь нение.

Первой мыслью было позвонить Вадиму, пообещать, что я вынесу всю историю с его заказняком в Интернет, или написать письмо руководству его компании, или набить ему морду, наконец. Только что это могло изменить? Скажет, что впервые слышит, и даст отбой. Из свидетелей нашего диалога у меня только Антон да этот киевский Боря. И шансы у меня, пусть и популярного, но всего лишь журналиста вывести на чистую воду монстра маркетинга, бывшего политолога и профессионального подонка явно невелики.

Позвонить Ленке и устроить ей истерику? В нашем с ней теперешнем положении? Ленке, конечно, нужно позвонить, только по другому поводу… Ах, да – врач…

Поковырявшись в списке контактов, я нашел номер, который накануне дал Антон.

– Да! – ответ звучал хрипло.

– Здравствуйте, Дима, меня зовут Андрей, я от Антона Панина, у меня проблема…

– Слушаю вас. В чем проблема?

– Мне нужно сдать анализы на беременность, то есть не мне, конечно, а моей девушке. В общем, нужен такой анализ, чтобы она…

– Ясно. Напишите мне на почту суть проблемы, я перезвоню.

«Шифруется, чувак, значит, не впервой».

– Давайте адрес!

В письме на mengele@mail.ru я подробно изложил свою историю про возможную болезнь, незапланированную беременность Лены и необходимый результат анализов или обследования, ясно обосновывающий причину, по которой рожать нельзя.

Отправив письмо, я позвонил Антону, поблагодарил его, сказав, что готов к корпоративу. Минут пять слушал его «держись, чувак, я за тобой заеду» и «все будет нормально» и попрощался до вечера.

После Антона позвонила Вера из «Одиозного», рассказав, что весь офис обсуждает мое увольнение, а ей дико жалко, и она готова приехать, чтобы поддержать меня и обсудить, как она может быть полезна в моем грядущем трудоустройстве. Я ответил что-то вроде «да-да, прикольно!» и отсоединился, не дав ей договорить. Я не испытывал никакого желания впутывать в круг своих проблем постороннего человека. Особенно девушку, горящую желанием…

Доктор Дима ответил на письмо довольно быстро и коротко: «Вариант стремный. Никаких гарантий, что она не пойдет на повторное обследование. Моя консультация по этому вопросу стоит пятерку. Будешь готов – дай знать!».

Недешевый доктор, надо заметить. Но выбора нет. А главное, он прав: что дальше? Как убедить ее в том, чтобы не делать повторных анализов? Переехать к Ленке, всюду ходить с ней за руку, не сводить с нее глаз и не давать обсуждать свой залет с подругами, знакомыми, а главное – родителями? Самое страшное – подруги: эти бестии моментально найдут других врачей, расскажут сто примеров из личной жизни, приедут, утешат, обнадежат. Да, действительно, вариант только один: переехать к ней и отрезать все ее контакты, пока она не сделает аборт…

Мне очень хочется спрессовать все события в один час: звонок Ленке – консультация – аборт. Все. Мысли о том, что я что-то делаю не так, отсутствуют. Главное – уговорить ее сейчас, ускорить процесс, привести туда за руку, а потом – все. Ничего не было. Никакой беременности, никаких абортов. Я утешаю себя тем, что так будет лучше для всех. Никаких разбитых сердец, больных детей, брошенных матерей-одиночек. Удивительно: как только задумаешь какое-то ублюдство, способное вытащить тебя из дерьма, быстро находится здравая логика, правильные аргументы и доводы, оправдывающие все что угодно. Единственное, что кажется мне странным, – то, что я впервые в жизни принимаю решение за другого человека. Подобные вещи мне вообще несвойственны, но разве у меня есть выбор?

И почему Богу угодно свалить все возможные неприятности на голову одного маленького человека? Неужели я – единственный, кто слишком грешил, слишком богохульничал, слишком не любил других людей? Я был одним из всех. Да-да! Почти такой же, как они. Простой хороший парень – не больше, не меньше. Неужели Ему кажется логичным найти одного ответственного за все пороки нашего общества? Чтобы другим неповадно было? Ха, так они и не узнают! Даже гибель от СПИДа, наркотиков и алкоголя суперзвезды, растиражированная СМИ по всей планете, не способна никого уберечь, оградить или сделать лучше. Люди беспечны – этому их учит технический прогресс. Бог об этом знает? Может, Он просто ошибся? Ошибки случаются, с кем не бывает. Пускай Он все исправит, и мы торжественно простим друг друга, я человек незлопамятный. Все это бред, конечно. Люди в наше время вспоминают о Боге в самые тяжелые моменты – когда бросает жена, умирают родители или не дают ипотеку… С другой стороны, даже нам, маленьким, нашпигованным современными технологиями ублюдкам, нужен кто-то главный, последний, к кому можно апеллировать. Даже без надежды на помощь. Просто знать, что Он есть – и все тут.

В половине второго ситуация резко ухудшилась. Сначала я позвонил Ленке, и, мило воркуя, предложил ей сходить на консультацию к лучшему доктору Москвы. Еще я сказал ей, что теперь, когда она готовится стать матерью, а я – отцом, нам необходимо видеться ежедневно, потому что кто-то должен держать все под контролем, заботиться о ней и все такое. Поэтому я немедленно, то есть завтра, после консультации, перееду к ней. Или она ко мне. Ленка, расчувствовавшись и, естественно, не ожидая подвоха, чуть не разрыдалась от счастья, и во всем со мной согласилась. Вот так. Делать омерзительные поступки легче, чем обдумывать подступы к ним.

Испытав некоторое облегчение после разговора с Ленкой, я пошел в туалет и обнаружил, что у меня начался жестокий понос… Я моментально покрылся испариной, заметной даже несмотря на то, что последние пять часов и так потел непрерывно. Паника усилилась. Градусник показал, что температура поднялась до 36,9. В общем, началось…

Самое страшное – что результаты анализов надо ждать до завтра. До утра слишком много времени, в этом вся проблема. Время можно было бы убить, если бы я проснулся сегодня, например, в двенадцать, занялся бы делами, отыграл корпоратив, а потом наступило завтра… Но сейчас только два часа дня – дел никаких, и до корпоратива еще восемь часов. Даже если пойти до «Паризьена» пешком, на это уйдет максимум минут сорок. Но пешком я не пойду, Антон обещал заехать. Иными словами, у меня слишком много времени. Я сижу и тупо смотрю на записку, лежащую передо мной на столе. Четыре цифры: «3819», номер моего анализа… Или моего лотерейного билета?

Я снова принял душ, почистил зубы, минут десять потратил на изучение надписей на тюбике зубной пасты «Lacalut Brilliant White» – немцы обещали тщательно и бережно удалить бактериальный налет. Может, член натереть? Уничтожить бактерии. Дурь какая-то в голову лезет, говорят, это первый признак беспомощности.

Следующие два часа я трачу на поход за сигаретами, прослушивание радио, просмотр телепрограмм и прочую ерунду. Я даже на крышу умудрился вылезть, воспользовавшись тем, что открыт чердак. Постоял минут пятнадцать, выкурил три сигареты и вернулся в квар тиру.

Хотел было позвонить Ритке, но что я мог ей сказать? Типа «давай держаться вместе» и все такое? В итоге просто вырубил телефон, чтобы никто не достал. В Интернет не залезаю – слишком велик соблазн погрузиться в изучение той самой финальной стадии. Правда, напоминаний о болезни мне и так хватает. СПИД везде – он попадается мне на глаза в виде плаката социальной рекламы «Настоящее чувство и верность партнеру – лучшее предохранение», когда выхожу на улицу, он в песнях на FM-волнах: «У тебя СПИД, а значит, мы умрем» – поет Земфира. Брюс Спрингстин – «Streets of Philadelphia» из одноименного фильма про больных СПИДом, ВИЧ как тема программы «Пусть говорят» Андрея Малахова… Кажется, все вокруг хотят лишний раз напомнить мне о болезни, хотя она и так не оставляет меня ни на минуту.

От безысходности лезу на форумы, параллельно серфя по поисковикам за историями про звезд, больных СПИДом. Меня интересует только одно: сколько с этим живут? Меркьюри протянул семь лет, Нуриев меньше, а Мэджик Джонсон до сих пор жив. «Последние года три я постоянно болею. Мой парень поддерживает меня, мы даже думали о детях, но мне что-то все хуже и хуже», – пишет Наташа из Ростова. «После того как я получил положительный результат, года два все шло совсем неплохо, потом начались ухудшения», – это Twin из Саратова. Такое впечатление, будто я слежу за перепиской мертвецов. Нет-нет, надо с этим заканчивать, так я и сам постепенно превращаюсь в мертвеца.

Включаю видео, ставлю «Trainspotting», один из самых моих любимых фильмов. Искренне хохочу над наркоманским юмором, прусь от саунд-трека и вырубаю ровно на том моменте, когда один из героев ошибается и вместо видео с футболом возвращает в прокат кассету с собственноручно снятым хоум-порно. Во-первых, я с Риткой тоже сделал пару записей, а во-вторых, в следующей сцене этот парень признается: «Понимаешь, сам не знаю, как такое вышло, только вот у меня СПИД».

Достаю из шкафа бутылку «Dewars», залпом накатываю стакан, вставляю в плеер диск с концертом Моррисси «Who put „M“ in Manchester», и заваливаюсь на диван:

Моррисси поет, стоя на самом краю сцены и поставив ногу на монитор. Камера показывает зал, где тысячи фанатов вытягивают руки вверх, а в середине фан-зоны трое держат в руках белый плакат: «Daddy, welcome back home!». Из переднего ряда вылезает парень. Я смотрю, как он забирается на ограждение, отталкивается и виснет на краю сцены. Охрана оттаскивает парня, но он успевает пожать руку Моррисси. Его волокут от сцены, а он улыбается, размахивает руками и подпевает. То же самое творится в зале. Все поют, воздев руки вверх. Единение.

У меня наворачиваются слезы. Вот то, чего я хочу: страданий, мрачной лирики, тысяч родственных душ, знающих наизусть мои тексты. Концерты, туры, записи в студии… Жизнь в уединении. Я не хочу участвовать в этом глобальном балагане сошедших с ума офисных клерков и их жен-домохозяек. Где мои сорок тысяч фанатов, скандирующих на стадионе «Миркин, Миркин!» и растягивающих плакат «Who put „М“ in Moscow? Daddy, welcome back home», после того как я спустя пять лет, проведенных в добровольном отшельничестве в Багдаде, вернулся в Москву с новым альбомом? Что я делаю здесь, когда мое предназначение совсем в другом? И хватит ли у меня на это времени?

Я вырубаю телевизор, хлопаю еще виски, подхожу к столу, включаю диктофон и начинаю тупо наговаривать все, что накопилось за последнее время. Такой вот «хип-хоп» души…

А ведь Леха верно сказал: бежать, бежать отсюда! Я артист, а не коммивояжер. Вместо того чтобы заниматься творчеством, я вынужден проводить время в постоянном движении в никуда. Я должен работать журналистом в престижном издании, чтобы создавать себе имидж успешного раздолбая. Я пишу пафосные статьи, воспевающие жизнь пластилиновых людей, освещаю мероприятия для конченых ублюдков, беру деньги от напыщенного и самовлюбленного быдла, которое хочет, чтобы о произведенном им дерьме узнал весь мир. Я делаю пустые интервью с персонажами, все достоинства которых состоят в том, что они в свое время удачно продали несовершеннолетних дочерей сутенеру, в свою очередь, еще более удачно перепродавшему их олигарху из первой десятки «Форбс». Персонажи могут часами рассказывать, как добиться успеха и стать на них похожим: как трахнуться с известным продюсером, отсосать у модного дилера или вступить в какую-нибудь лажовую партию. Я пишу дерьмовые статьи, оплаченные дерьмовыми людьми, чтобы вся остальная дерьмовая публика дрочила на них и спрашивала себя – достаточное ли я дерьмо, чтобы стать героем журнала? Кругом одно дерьмо – это я и называю говножурналистикой. Проблема в том, что пишу я неплохо, и это временами делает мою жизнь непереносимой. В войну журналисты, «с лейкой и блокнотом», делали талантливые репортажи, ползая на переднем краю под пулями. Нынешние журналисты – тоже на переднем краю: у фуршетного стола, с вилкой и подносом. Да, единственное, что нас роднит с военными журналистами, – это ползание. Правда, мы ползаем в основном в заказанных не нами VIP-ложах ночных клубов, рискуя схлопотать от охранника, если снимешь его босса в обнимку со шлюхами. Клуб «Рай» – наш передний край. Ха-ха-ха! Так смешно, что блевать тянет. Я успокаиваю себя тем, что работа офисного планктона еще более непереносима, но от этого утешения легче повеситься. Есть еще работа заправщика на бензоколонке или грузчика на складе, но это в теории. Да, такой вот крутой и талантливый: не слишком много работаю, не слишком мало зарабатываю. Имидж – uber alles!

Но одного имиджа мало, нужны еще правильные друзья. Я «обрастаю связями», «вхожу в контакт», «пересекаюсь» и так далее. Я тусую с массой полезных людей в надежде на то, что кто-то из них «протолкнет», «даст наводку», «поспособствует», «сделает звоночек» и все такое. И после этого моя жизнь изменится: меня включат в ТОР 100 самых красивых людей Москвы или пригласят работать на телевидение, или предложат должность главреда «Плейбоя», или дадут собственное ток-шоу на радио. В общем, каким-то образом я стану популярным персонажем, и тогда диск моей группы с радостью выпустит любой рекорд-лейбл. После выхода альбома я наконец стану официально именоваться артистом, а значит, смогу заниматься творчеством. Следовательно, стану знаменит. Во всяком случае, я так объясняю себе цель своих ежедневных мельтешений. Хотя очевидно, что никто из этих самых полезных людей и пальцем не пошевелит, чтобы помочь мне. Тем более бесплатно. Все они пидорасы, тут Леха прав. Но я с упорством маньяка продолжаю свой бег на месте. Идея сконцентрироваться на записи гениального альбома, а потом обить пороги всех рекорд-лейблов, мне не приходит в голову. Причинно-следственная связь: запись диска – популярность – ток-шоу – телевидение кажется мне слишком сложной. Опять же успокаиваю себя мыслью, что в нашей стране все делается через связи, то есть через задницу. Чтобы стать известной телеведущей, нужно сначала написать разоблачительную книжку и получить статус писательницы. Чтобы стать писательницей, нужно сначала выйти замуж за миллионера, чтобы было кого разоблачать, а для того чтобы стать женой миллионера, нужно сначала года четыре поработать проституткой. Мораль – любая блядь может стать ведущей ток-шоу «Моя семья». Главное – крепкая задница!

Я стараюсь попасть в правильный клуб и познакомиться с его владельцами, чтобы они пускали меня в свое заведение без всякого фейс-контроля. «Что за бред?» – подумаете вы. Ведь суммы, которые я каждый раз оставляю в клубе, не уменьшаются, несмотря на знакомство с владельцем. Это все равно что стремиться познакомиться с кассиршей в супермаркете, чтобы она без очереди пускала тебя скидывать лаве за покупки! Так – да не так, скажу я вам. Вы забыли про главную составляющую – правильные понты. Когда ты стоишь с двумя телочками на пороге клуба «Мост», где проходит закрытая вечеринка, а толпа на входе пытается договориться с фейс-контролем, и телочки понимают всю сложность ситуации, но все еще не теряют надежды пройти и переступают с ноги на ногу что твои лошади, ты достаешь мобильный, лениво набираешь номер и говоришь: «Жор, привет, со мной Лена и Таня, нас не пускают!». Это и есть правильные понты. Ради этой минуты тотального превосходства над окружающими, благоговейных взглядов телочек, и шепота: «Вот гондон!» за спиной – ради этого ты и тусил все эти ночи, чувак!

Кстати, телки в основном – составляющая понтов. Как машина, костюм, кредитная карточка или телефон. Красивая телка заменяет все эти девайсы. Вероятно, поэтому у меня и девушки непростые. Тут Леха опять прав. Как машины среднего ценового диапазона, только вместо лампочки, которая включается на приборной доске, когда машину пора заправить, ты слышишь звуковой сигнал «я люблю тебя» – и достаешь кредитку. «Я люблю тебя» – ничего не значащая реплика, нечто вроде слов-паразитов, связующих паузы в диалоге. Девушек у меня становится все больше, поскольку имидж ловеласа дополняет «правильное позиционирование». Наличных все меньше – это добавляет проблем и связей с сомнительными личностями, чьи рестораны ты потом включаешь в свои рейтинги.

О настоящих чувствах боюсь и говорить. Взять хотя бы эту студентку. Я хотел любить ее по-настоящему, с ревностью, ожиданиями у подъезда, обвалом электронной почты, ICQ и телефона. Но я боюсь любить, понимаете? Мне страшно оттого, что через какое-то время все непременно скурвится, опошлится, разменяется на мещанский быт, благоустроенность, а после – на дешевые блядки на стороне, обоюдное вранье и скан далы.

Отсутствие любви я компенсирую «правильными понтами». Шмотки, рестораны, отдых за рубежом, и главное – многочисленные романы. Если мои понты обменять на деньги, Абрамович работал бы у меня шофером. Ну это в будущем, а пока я просто «самоопределяюсь», «ищу свой путь», «пробую разные области», «стараюсь быть многогранным». Провожу жизнь в бесполезных метаниях, называемых «тусовка по бизнесу». Идиотское, взаимоисключающее определение… Если не лукавить, я занимаюсь самообманом…

Мне страшно признаться самому себе, что, кроме уже изложенного, Я НИ ЧЕРТА НЕ УМЕЮ ДЕЛАТЬ! Я обычный прожигатель жизни. Мне двадцать семь, у меня ни семьи, ни девушки, ни нормальной работы, ни нормальных друзей. Я бездарность, популист, тупой урод, подонок, заболевший СПИДом и, до кучи, заразивший женщину и ребенка. Я кручу романы, занимаюсь ерундой, употребляю алкоголь и наркотики, чтобы заглушить мысль о том, что я полный ноль. Вместо этого я внушил себе, что все так живут. Работают, чтобы получить правильное позиционирование, дружат ради промоушена и спят со смазливыми телками, чтобы компенсировать отсутствие дорогой машины и золотой «AmEx». Все эти составляющие помогут мне в скором будущем влиться в шоу-бизнес, стать супер-успешным и, как следствие, супер-богатым чуваком.

Уж тут-то я развернусь! Наконец я смогу ходить в тренировочных штанах, растянутой футболке, разбитых кроссовках и с запущенной щетиной. Я проебу миллион (или сколько там?) долларов, полученных от продажи диска за пару месяцев (впереди еще много платиновых альбомов). Я разобью пару автомобилей стоимостью от 300 тысяч евро, переругаюсь со всей прессой, устрою скандал в прямом эфире «Первого канала», вместо ванной стану мастурбировать на концертах и орать тысячам поклонникам «Rape me!», я пошлю нахуй президента «EMI Records», стану другом пиратов, интернет-хулиганов и всяких асоциальных типов. Я приму ислам! Начну перечислять деньги террористическим организациям и «Гринпис». Стану борцом против корпораций! Правозащитником! Диссидентом! Алкоголиком! Не исключено, что еще и героиновым наркоманом впридачу! Я порву эту чертову систему! Неплохо было бы еще вскорости сдохнуть от передоза…

Я похож на Джастина Тимберлейка, хотя мечтаю выглядеть, как Джим Моррисон. Мои кумиры – Курт Кобейн, Микки Рурк и Моррисси. Классические лузеры! Ну и еще немного Тупак Шакур, из-за музыкального стиля, в котором я работаю. Нашу тусовку предал только Билли Корган, возродивший «Smaskin Pumpkins»…

Я мечтаю быть лузером, просто не могу себе пока этого позволить, врубаетесь?!

Я продираюсь сквозь эти говенные тернии, чтобы стать звездой, а став звездой, – потерять все и уйти на пике. Исчезнуть, стереться, раствориться. Остаться в истории принтом на тинейджерской футболке…

Рука устает держать микрофон. Я опускаю голову, и слеза капает прямо в стакан с «Dewars». Мир – сплошное дерьмо, окружающие – уроды. Телки меркантильны, а друзья бесполезны. В общем, все очень плохо…

Я мог бы стать лузером прямо сейчас, бросив работу и начав бухать по-черному. Организм молодой, но если к водке прибавить наркотики, все можно ускорить. Для того чтобы сдохнуть от передоза, не нужно тратить время на пробивание к Олимпу, достаточно тупо опустить руки. Правда, папа может помешать – отправить за границу, положить в клинику, и прочее. Но это можно решить, смывшись в Питер или Иркутск. Не… в Иркутск не поеду, у меня там нет знакомых…

В общем, для того, чтобы сдохнуть лузером, необязательно зарабатывать миллионы долларов. Все предпосылки есть и сегодня… Предпосылки есть сегодня. Известности нет. А умирать неизвестным лузером не прикольно… но, видимо придется. Хотя бы со смертью мне повезло. СПИД – это не банальность типа автокатастрофы. Вот только умирать, пусть даже с такой «звездной болезнью», совсем не хочется…

Когда Таня Буланова закончила на бис «Ясный мой свет», а аплодисменты отгремели, расторопные официанты обнесли гостей роллами, и в зале погас свет. Затем зазвучали бравурные трубы, и на сцену вышел ведущий.

– Дамы и господа! – истерично начал он. – Уважаемые гости! Через несколько секунд на сцене появится долгожданный сюрприз! А пока разрешите передать микрофон старому другу юбиляра, партнеру по бизнесу, и не только… – ведущий оторвался от бумаги и игриво оглядел зал. Послышались сдержанные смешки. – Не только по бизнесу, но и по футболу! Алексею Ивановичу Добрусину! Просим, Алексей Иванович!

– Что значит «партнер по футболу»? С каких это пор в футбол играют вдвоем? – удивился Ваня.

– Может, они в настольный футбол гоняют? – предположил я.

– Скорее, играют в одной команде сдвоенный центр. Нападающие таранного плана, – криво усмехнулся Антон.

Тем временем ассистентка ведущего, взмахивая рукавами вечернего платья, перелетела на другой конец зала и вручила микрофон тучному лысому господину, обладателю окладистой бороды и очков в золотой оправе. Мужчина встал, отер салфеткой губы, пару раз крякнул и начал:

– С возрастом понимаешь, что дороже всего стоит настоящая мужская дружба…

– Добрусин стоит три с половиной ярда, – раздался сзади чей-то шепот.

– Господи, прости нас всех! – Антон закрыл лицо ладонями.

– Ты тут не бесплатно работаешь, моралист, – шепнул я ему на ухо.

– Так вот, хочу сказать, что Владимир Яковлевич, а для меня просто Вова, – Добрусин обвел взглядом близлежащие столы, – является эталоном настоящей дружбы…

– Интересно, им всем один и тот же копирайтер речи пишет? – спросил Ваня, отправляя в рот «Калифорнию».

– Копирайтеры разные – уровень один, – улыбнулся Антон.

Я постепенно начинаю оживать. После виски, мрачных разговоров с самим собой и борьбы со временем я незаметно уснул. Удивительно, но мне ничего не приснилось, я даже не потел, как сегодняшней ночью. Разбудил меня Антон, который начал долбить ногой в дверь, бросив попытки до меня дозвониться. Он вошел, сделал кофе, дал мне сигарету и таблетку успокоительного, поговорил со мной минут десять и привез в «Паризьен». И вот я сижу за столом вместе с ним и Ваней и украдкой ощупываю себя под мышками и в паху. Лимфоузлы все еще увеличены, зато в животе перестало урчать, и ломота в теле почти прошла. Я даже пытаюсь улыбаться присутствующим, прошу виски, но, увидев настороженный взгляд Антона, наливаю себе сока.

– Чуваки, загадать загадку? – предлагаю я. – Что такое: «первое слово дороже второго»?

– Не знаю. – Ваня сдвигает брови. – И что же?

– Кока-кола! – ржу я.

– Не понял? – переспрашивает Ваня.

– Ну, кока дороже колы, что тут непонятного?

Ваня заходится в приступе хохота.

– Это не его, ему Саша Соркин рассказал, – уточняет Антон. – Нехорошо юзать чужие шутки!

– Ой, я тебя умоляю! Какая разница? – говорю я и отворачиваюсь.

Добрусин продолжает свою телегу, пересыпая речь фразами типа «прошли разные жизненные ситуации», «вырастили детей», «вспоминается молодость», «вместе уже долгие годы» и «счастье иметь такого друга». Мы практически синхронно поглощаем роллы, уставившись на ведущего.

– «И крепкого здоровья», – произносит Антон.

– Чего? – не понял я.

– И, конечно, крепкого тебе здоровья! – закончил поздравление Добрусин.

– А-а-а… – понимающе кивнул Ваня.

– Слово предоставляется Маргарите Николаевне Волковой, главному бухгалтеру «Транс-бетона»! – так же восторженно взвизгнул ведущий.

Встала Волкова, женщина лет пятидесяти, похожая на сувенирную поделку народных умельцев: матрешкообразная фигура затянута в красный пиджак и прямую юбку, массивные золотые украшения из дутого золота, высокая прическа, очки.

– Я хочу прочесть стихи, – произнесла она, кашлянув и немного покраснев.

– Ну, Маргарита Николавна, как всегда! Оригинал! Творческий человек! – послышалось в зале. Кое-кто захлопал. Выдержав паузу, Волкова начала читать по бумажке:

– Интересно, она сама эту хуйню написала? – осторожно спрашиваю я, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Нет, это Шиллер, в ее переводе, – так же в никуда бросает Антон, отодвинув приборы.

– Кто? – разворачиваюсь я к нему.

– «Но ничего не отвечу, ничего не отвечу тебе я», – отвечает он цитатой из «Кровостока».

– Когда же эта муть закончится? – Ваня устало смотрит на часы.

– Счастья, радости, веселья вам желает бухгалтерья! – закрывает тему кораблей и капитанов Вол кова.

– Это поэтическое поздравление от нашей поэтессы Маргариты Николаевны. Аплодисменты! – кричит ведущий.

– А теперь долгожданный сюрприз! Номер, так понравившийся вам на прошлом новогоднем празднике! Танцевальное шоу Алексея Трефилова! – объявляет ведущий к вящей радости нашей троицы.

«На Тихорецкую состав отправится, вагончик тронется, перрон останется», – зазвучало из динамиков, и на сцену высыпались пять девушек в лохматых париках, обтягивающих, сильно декольтированных платьях и с микрофонами в руках. Они принялись выписывать на сцене лихие коленца, садиться на шпагаты и демонстрировать элементы акробатического рок-н-ролла. Одна девушка извлекла из складок платья гавайскую гитару. В общем, все это походило на многочисленные корпоративные шапито, коими Москва наполняется в предновогодние деньки. Если бы не одно «но»: приглядевшись к танцующим грациям, я понял, что это трансвеститы. Судя по раскрывшимся ртам друзей, я просек, что и они в теме.

– Это что? – тихо спросил Антон.

– Чистый ахтунг, – застыл Ваня с роллом, зажатым палочками.

Следующие полчаса мы молча наблюдали происходящее. Трансы довольно похоже пародировали весь набор российской поп-сцены: Киркорова, Пугачеву, Распутину, Моисеева. Они меняли парики и наряды, один танцевальный номер сменял другой. Большая часть присутствующих бросилась танцевать вокруг сцены. Женщины толкались, подняв руки и потрясывая грудями, мужчины степенно двигали плечами, улыбаясь. Некоторые танцевали парами. Оставшиеся за столами подпевали, изредка чокаясь. В зале царила атмосфера безбашенного угара, подобного тому, что витает в амстердамских клубах. За тем лишь исключением, что в Амстердаме так же нередки танцующие на сцене трансы, вот только русских колхозников в качестве зрителей не наблюдается. Когда солист группы вышел (вышла?) изображать Тину Тернер, я не выдержал и довольно громко произнес:

– Когда культурный досуг добропорядочных, в общем, мещан скрашивают трансвеститы, я говорю, что мир изменился. С нетерпением жду появления карликов, разносящих кокаин на серебряных подносах. Чистые балы Фредди Меркьюри…

– Еще недавно, в славные девяностые, все эти люди слушали Михаила Круга. – Антон достал сигарету. – Что же могло испортить их вкусы? Когда они успели пристраститься к зажигательным шоу сексуальных меньшинств?

– Нет, я одного не понимаю, как в них все это сочетается? – Ваня выхватывает из пачки Антона сигарету и берет зажигалку. – Наверняка, все эти люди осуждают голые жопы на экране телевизора, мат в литературе и употребление легких наркотиков в кино. Наверняка все они плюются словами «безобразие», «запретить» и «раньше-то их бы всех!». Наверняка…

– Ты же не куришь? – спрашиваю я его.

– А! – отмахивается Ванька. – Я просто не врубаюсь, как в их крошечных головах могут мирно ужиться «семейные ценности» и адский отжиг под шоу трансвеститов!

– А как в их желудках могут мирно сочетаться соленья и оливье, а потом суши с роллами? – Антон глубоко затягивается и выпускает дым. – Одно сытно, другое модно. Так и с мозгами.

– Я пойду в туалет, не могу тут больше сидеть, – говорю я. – Это просто тошнотворно.

– «Ты тут не бесплатно работаешь, моралист!», – цитирует меня Антон и ржет.

– Меня просто бесит, – начинаю я заводиться. – Почему в этом городе все вещи извращаются до неузнаваемости? Почему музыка из «Saturday night fever», под которую сотни тысяч ноздрей закидывались чистейшим первым, становится фоном для рекламного ролика семейного автомобиля? Почему шоу трансвеститов, бывшее атрибутом ночных клубов типа «Studio 54», превратилось в гвоздь корпоративной программы для колхозников? Почему закрытые вечеринки Москвы – это когда сотни менеджеров среднего звена закрывают своими телами барную стойку? Почему пиво рекламирует Луи Армстронг, а французский коньяк – Дима Быков, хотя должно быть наоборот? Почему аббревиатура VIP у нас расшифровывается как «Владелец Икарусного Парка»? Чего бы всем тут не расписаться в убогой пародийности происходящего и не начать называть вещи своими именами? Например, на сейлах писать «Скидка 70 % для лохов, не знающих, сколько это стоит в Европе», на перетяжках – «Неделя гастролей великого шеф-повара, которого мы и в глаза не видели, просто больше нечем заманить людей в ресторан», на именных пригласительных – «Имя не указываем, все равно придет ваша секретарша»? Можно ли вместо идиотского «Петр Листерман – Теневой человек года по версии журнала „GQ“», просто написать: «Приз за то, что он нам тоже подгонял телочек»? Можно или нет?

– Гениально… – Ваня все-таки роняет ролл. – Про VIP особенно круто. Сам придумал?

– Гости подсказали, – отвечаю я.

– И это говорит человек, который в качестве протеста обществу потребителей вчера избил плюшевого промо-медведа! – говорит Антон, склонив голову набок. – Дрончик, ты сегодня в ударе! Когда выйдем, начинай читать агрессивно, пускай всех накроет жестью!

– Про медведа ты не мог не вспомнить, да? – злюсь я.

– Так, ребята, за кулисы, ваш выход через десять минут, – говорит появившийся откуда-то Шитиков. – Нажраться не успели?

– Как можно?! С таким шоу?! За кого ты нас принимаешь! – язвлю я.

– Шутка. Знаешь, всякое бывает с вами, артистами! – ржет Дима. – Значит так, матом не увлекайтесь. И попрошу без гомосексуальной эстетики на всякий случай. Исполняете только те пять треков, что я прочел.

– А про трансвеститов можно? – кривится Антон.

– В другой раз, чувачок. В другой раз. – Дима примирительно хлопает его по плечу.

Решение валить в Питер пришло сразу после того, как я позвонил отцу. Поочередно я набрал номера его московского и французского сотовых, но оба телефона ответили мне что-то типа «…n’est pas disponible». На всякий случай я попытался соединиться с его офисом, но, понятное дело, в это время никого, кроме охраны, там не было. Отдышавшись в кустах Петровского парка, я понял, что вариантов-то, в сущности, нет. Небольшим (по сравнению с прочим геморроем) сдерживающим фактором была история с Ленкиной беременностью. «Ну, ничего не поделаешь! Вернусь через неделю, как раз все уляжется. По приезде и разрулю», – размышлял я. Конечно, жаль, что ей наверняка все откроется и она, скорее всего, надумает рожать, несмотря на ВИЧ. Остается небольшая надежда на то, что сроки заражения у нас с ней разные и ее анализ даст отрицательный результат. Тогда еще лучше – ребенку нужен живой отец, а не павший от рук сотрудников ЧОПа неизвестный герой. Короче говоря, валить, валить отсюда на хрен! От проблем, увольнений, болезней, залетов и чужих охранников…

Я мечусь по квартире с рюкзаком в руках и судорожно запихиваю в него все, что мне кажется необходимым: документы, заначку в полторы штуки долларов, ноутбук, два блокнота, три футболки, джинсы, кроссовки, свитер. В итоге обнаруживаю, что забыл самое необходимое: зубную пасту, зубную щетку, бритву, крем для бритья, одеколон и дезодорант. Выкинул из рюкзака кроссовки и положил весь этот скарб путешественника на высвободившееся место. Все это я делал при свете дисплея телефона (из которого предусмотрительно извлек, сломал и выкинул в окно sim-карту) – свет в квартире включать опасно, сразу выпалят, если приедут. Чтобы хоть как-то отвлечься от состояния стрема, я включаю «i-Pod», выбираю альбом КАЧ «Касса», и вот уже в моих наушниках звучит резкий бит:

Каждую минуту я подбегаю к окнам посмотреть, не мелькнут ли во дворе фары гребаного джипа или другого авто. Интересно, сколько у меня времени? Час? Два? И это за минусом сорока минут, потраченных на дорогу из «Паризьена» до дома. Антон с Ваней сдадут мой адрес если не сразу, то через полчаса, после первых побоев, нанесенных охраной этого «бетонного» упыря. Их сложно винить, я бы так же поступил. Не факт, что кому-то из них сейчас ствол в рот не засунули. Что им мой адрес по сравнению с собственным здоровьем?! Тоже мне, государственная тайна!

Тишину моего уютного дворика нарушает визг шин. Придурки начали выполнение спецоперации настолько рьяно, что даже не озаботились легкой конспирацией. Нигде нет профессионалов, одни молодцеватые дебилы, только и умеющие, что трогаться «с буксом». Тем лучше. Я осторожно выглядываю из окна – так и есть: во дворе два джипа «Toyota Land Cruiser 100», из которых выпрыгивают резиновые «игрушки», задирают головы вверх, с ходу пытаясь определить мое местонахождение по горящему в окнах свету. Ага, сейчас! Из второй машины две гориллы вытаскивают моих приятелей… sorry, guys, я, честное слово, не хотел. Это маленькая сучка Рита нас подставила. В общем, потом объясню, если увидимся. Я делаю музыку чуть громче:

В прихожей напоследок оглядываю свое жилище, которое внезапно стало выглядеть брошенным, шепчу сакраментальное «I’ll be back», закрываю дверь, делаю три поворота ключом в замке и на цыпочках бегу на седьмой этаж, туда, где спасительный выход на чердак. Я ощущаю время спрессованным в одном кадре, чистое «Криминальное чтиво». Вопроса, собственно, два: мое хладнокровие – временное? Антон или Ваня когда-нибудь бывали со мной на крыше? На оба вопроса ответ отрицательный. Потянув на себя дверь на крышу, я слышу, как подъезд стремительно наполняется грохотом. Хлопают двери, кто-то отдает команды, кто-то матерится. Они здесь. Подтянувшись, я попадаю на чердак, аккуратно закрываю за собой дверь, прохожу пару шагов, толкаю следующую, и вот я наверху.

На крыше становится легче. Воздух тут какой-то не по-московски свежий. Или я уже почувствовал себя в Питере? Ладно, двигаем дальше. Наш двор образован тремя прилегающими друг к другу домами. Мой стоит посредине. Осмотревшись, я сгибаюсь в три погибели и двигаюсь вперед, на крышу дома, стоящего слева. Надеюсь, искать меня там им уж точно в голову не придет. Нажав на паузу i-Podа, я маленькими шажками продвигаюсь по крыше, стараясь не шуметь. Слава богу, крыша покрыта толем, а не жестью – московские домоуправы своевременно латают кровли. Достигнув конца следующего дома, тяну на себя дверь, ведущую на чердак, но она не поддается. Еще раз – закрыто! Черт, об этом я не подумал. Интересно, здесь чего, только мой чердак открыт? Так не бывает! Если где-то сломан замок, он наверняка сломан и в другом месте. Это же Москва. Валю обратно. Безуспешно пытаюсь открыть двери двух следующих чердаков, впадаю в отчаяние при мысли, что мне придется прыгать вниз или лезть по водосточной трубе, или… или меня запросто скинут с крыши, но на мое счастье, на счастье всех поклонников гангста-рэпа, дверь третьего чердака поддается. Выход в подъезд тоже не заперт. Я спасен.

Выходить на улицу сейчас слишком опасно, могут заметить оставшиеся в машинах водилы, если не спят. Но проверять их бдительность мне как-то не хочется, поэтому я занимаю самую выгодную позицию – наполовину высовываюсь из двери чердака, что позволяет мне одновременно слышать происходящее в подъезде и своевременно увидеть быков, если те вломятся на крышу.

Я смотрю на часы мобильного: в томительном ожидании прошло больше пятидесяти минут. Ничего не происходит. Отчаянно хочется курить, сердце бьется где-то в области кадыка, а мокрую от пота футболку можно выжимать. Услышав хлопок двери, я вылезаю из своей амбразуры, по-пластунски подползаю к краю крыши и смотрю вниз: из двора выезжают обе машины. Во дворе никого не видно. Я поднимаюсь, бегу к чердаку, открываю дверь, впрыгиваю в подъезд и мчусь вниз по лестнице. На пятом этаже останавливаюсь, выглядываю в окно, чтобы еще раз удостовериться в отсутствии гостей, и продолжаю свой побег.

Из подъезда выхожу аккуратно, сразу сваливаю под окна и кустами пробираюсь к торцу дома. Уже завернув за угол, я снова слышу визг резины: одна из машин вернулась. Типа засаду устроили, да только поздновато. Я снова врубаю i-Pod. КАЧ я воспринимаю уже как саунд-трек к моей жизни:

Чтобы сбить возможных преследователей с толку, иду дворами по направлению к метро «Сокол». Там я задерживаться не планирую, сяду у «Войковской» в первую маршрутку, доеду до «Тимирязевской» и оттуда уже махну до Ленинградского вокзала.

Светало. Москву озаряло утро среды. Одинокий прохожий довольно быстро шел вдоль Ленинградского шоссе. Он постоянно вертел головой, будто искал кого-то, иногда останавливался, заходил в тень близлежащих дворов, выкуривал сигарету и возвращался на тротуар. Завидев патрульные машины или медленно едущие в правом ряду авто, он прижимался к домам, нырял в кусты или прятался за павильоны автобусных остановок. Этим прохожим был я – Андрей Миркин, начинавший свой путь в город Санкт-Петербург. Без подруг, беременных девушек, друзей, работы и любви. Я так и не успел никого полюбить, зато пока никого не убил, а главное – пока еще не убили меня. Я расставался с прошлым, вырывался из настоящего, а на будущее боялся даже надеяться. В общем, дальнейшие перспективы выглядели туманно. Как-то сложно все…

В половине пятого утра я плыл в потоке, состоящем из диспетчеров, охранников, разнорабочих, грузчиков, водителей казенного транспорта, милиционеров, гастарбайтеров и служащих call-центров – всех тех, кто вместо того чтобы досматривать сладкие утренние сны, влекут свои тела на низкооплачиваемую работу. Почему низкооплачиваемую? Потому что по своей воле в шесть утра рабочий день может начать только владелец нарколаборатории, торговец оружием или топ-менеджер BBDO, готовящийся к полету бизнес-классом «British Airways» по маршруту Лондон – Нью-Йорк. Все остальные делают это вынужденно.

Я ловлю себя на том, что никогда раньше не попадал в метро так рано. Более того, всех, кто окружает меня в данную минуту, прежде я искренне презирал, а теперь готов руки им целовать за то, что они закрывают меня своими телами. Только находясь в толпе, я чувствую себя в безопасности. Знали бы они, что раньше я позволял себе пьяные выкрики «Бери напас – рабочий класс!» в адрес их и их собратьев. Интересно, есть ли в этой толпе человек, хотя бы раз слышавший эту фразу в моем исполнении? Знал бы он, что я рядом – голову бы снес. Даже неловко как-то. Удивительная вещь: почему для того чтобы выбраться на поверхность, сначала нужно достичь самого дна? Если мои мысли и дальше потекут в том же направлении, я выйду на «Комсомольской» истинным праведником…

В вагоне метро от нечего делать разглядываю окружающих. Слева мужик в черной футболке и черных джинсах, на поясе мобильник в аккуратном кожаном футляре. В руках газета и бутылка пива. Справа – молодой парень, обладатель волевого подбородка и выразительных скул, одетый в спортивные штаны, майку с символикой ЦСКА, на ногах светло-серые носки и сандалии, на левом предплечье тату. Та самая «тарантина». Тоже мне, сельский Джордж Клуни. В целом – ничего примечательного. Все здесь какие-то невыразительные. Неприметно-настороженные, что ли? Глядя на людей в московском метро, не понимаешь, в каком времени находишься. По-моему, тут всегда 1995-й…

И на фоне этих людей реклама, которой залеплена вся левая стена вагона, выглядит то ли случайной, то ли преднамеренно издевательской. Я сужу по слоганам: «Сток-центр. Не хуже чем в Милане! Скидки от 25 до 50 % на вещи от ведущих итальянских дизайнеров! (далее перечисления от „Prada“ до „D&G“)», «Фотостудия „Жан“ – закажи себе классное портфолио!». Особенно поражает большой плакат, где на фоне клубного диско-бола нарисована плита: «Модные кухни! Ваша кухня – ваша мода!». Кому они адресованы? Неужели значительный процент передвигающихся на метро бывали в Милане? Или девушке, ежедневно тратящей по два часа на маршруте «Речной вокзал» – «Каширская», необходимо «классное портфолио»? Намек на то, что она сможет опубликовать его на сайте «Одноклассники. ру» и никогда больше сюда не вернется? Что такое модные кухни? Стеб или знак того, что всем непременно следует соответствовать «гламуру», угнездившемуся в узких лбах дизайнеров? Или в метро свой гламур – подземный? Видимо, не один я выражаю несогласие с гламуризацией метрополитена: многие рекламные наклейки частично изуродованы, испорчены бранными надписями и рисунками. Хотелось бы верить в классовый протест, а не банальный вандализм…

Другая стена содержит еще более унизительные пассажи. Если в моем детстве тут были наклейки с надписью «Места для пассажиров с детьми и инвалидов», то теперь тут, судя по всему, места для гастарбайтеров. Судите сами: «Быстрые денежные переводы в Казахстан, Туркмению, Украину и Молдову», «Кредиты за час!

Московская прописка не обязательна!», «Москве нужны рабочие руки (на фоне таджика, украинца и молдаванина с мастерками в руках) – получи регистрацию!». И надо всем этим, как ненавязчивое напоминание всем незарегестрированным, висит аскетичный плакат: «Федеральная иммиграционная служба. 1992–2007».

Среди всего этого социально-консьюмеристского месива выделяется наклейка с изображением человека в приличном костюме и с ясными глазами, смотрящими на мир из-под интеллигентной оправы очков. Это Гарик «Бульдог» Харламов. Правда, ему в руку успели всунуть йогурт «Био-2». Наклейка с Харламовым не испорчена, ему не выкололи глаза, не пририсовали усы и не подписали нецензурное слово. Сразу видно – он здесь «в уважухе». В респекте, и все такое…

На «Комсомольской» я чувствую себя, как Володя Шарапов, идущий на встречу с бандитами. Я начинаю движение вдоль стен кассового зала только после получасового изучения присутствующих. Возле билетных окошек нет никакой очереди, правда, и билетов практически нет. Воистину, Питер – культовая столица! С трудом удалось купить место в поезде «Невский экспресс», отбывающем в 16.28. Что делать до этого времени – непонятно. Убивать время в ресторане муторно и небезопасно, тем более что есть не хочется. Слоняться по городу еще более глупо. В итоге не нахожу ничего лучшего, чем пойти в гостиницу «Ленинградская» и купить там номер, чтобы поспать до поезда. Мне везет: после двадцатиминутных уговоров помятая девушка на ресепшн выдает мне ключи от «люкса» («других номеров нет, молодой человек, да и этот свободен только до двенадцати»). Тысяча рублей, выданная сверх стоимости номера, помогает ей проснуться и поверить в то, что в жизни еще встречаются обаятельные и щедрые молодые люди. Я прошу ее разбудить меня в три, поднимаюсь на девятый этаж, ложусь на кровать, и мою мнимую бодрость снимает как рукой. Только теперь я понимаю, как сильно устал и вымотался, бегая от бандитов. Минуты две я пытаюсь одним глазом посмотреть телевизор, потом по экрану полетели мухи, я нажал кнопку пульта и немедленно заснул.

В три пятнадцать я купил в вестибюле гостиницы новую sim-карту и вставил ее в телефон. Хотел еще и мобильный поменять, но жаба задушила. Перекусил отвратной пиццей в ближайшем бистро, следя по телевизору на барной стойке за перипетиями шоу «Дом-2». Сколько уже писали про это шоу, аморальное, тупое, злое, ничему не учащее, скучное… Но суть, конечно, не в том. И не в отсутствии у героев, которые «ничему не могут научить молодежь», «гражданской позиции». Я наконец понял, в чем сила и притягательность сериала «Дом-2» для жителей России. В этом говно-шоу, построенном на интригах, сальностях, шушуканьях и сплетнях в раздельных клетушках, воплотилась мечта об идеальном мире с точки зрения современной региональной молодежи и рабочих с окраин больших городов. Эта мечта сидит в них еще с советских времен, о которых я, слава богу, мало что помню. Участники шоу просты, понятны, а главное – типичны. Герои – четкие пацаны с правильными понятиями, способные очаровать собеседника искрометной быдло-шуткой, прижать в углу чужую телочку, а при случае стать крепким мужем, потому как мужики они ваще – то нормальные. Героини отображают простые чаяния простой русской бабы: главное – устроить судьбу/выйти замуж. Рецепты построения судьбы демонстрируются тут же: расстояние до отдельной комнаты – один парень, расстояние до титула королевы шоу – пять парней, расстояние до переезда в Москву – пятьдесят парней, до Европы – сто.

Главное достоинство «Дома-2» заключается в атмосфере всеобщего единения и братства. Мир – как одно большое общежитие, где все общее. Можно с общей кухни стырить ветчину, можно кого-нибудь в темноте ущипнуть за задницу или сыграть комсомольскую свадьбу (тут же, на кухне). Можно запросто перекинуться парой слов с зашедшей в общагу САМОЙ КСЕНИЕЙ СОБЧАК, а можно в порыве народного гнева объединиться, затравить и выгнать из стада отбившуюся одиночку – это самое лучшее средство для сплачивания масс. Еще я понял, почему, случайно наткнувшись на это шоу, больше не стану его смотреть никогда. Не потому, что диалоги героев ведутся деревенским говорком на непонятном моему уху суржике, не потому, что девочки и мальчики влюбляются и расстаются с интервалом в сутки, дискредитируя само понятие любви, и даже не потому, что питерская студентка Ольга Бузова говорит, что ей гарантирована у шоу «неприкосновЁнность». Просто… просто я ненавижу образы «хороших простых парней» или girls next door. Равно как и общаги, пусть даже упакованные в мерцающий экран телевизора, скрадывающий неотесанность и примитивность героев. Я ненавижу общагу и не хочу в ней жить. Вот, собственно, и вся моя гражданская позиция.

После того как я прожевал последний кусок картонной пиццы, ко мне вернулось мое обычное настроение.

То ли шоу, то ли посетители кафе отбили у меня всякое желание сопереживать жителям метро, раскаиваться в том, что я когда-то отпускал в их адрес не слишком лест ные замечания, а уж тем более соболезновать им. Я понял, что больше не хочу прятаться в толпе «хороших простых парней». Меня это бесит. Или, может, я просто наконец-то выспался?

Я вышел на улицу, зашел на Ленинградский вокзал, миновал шеренгу припаркованных автомобилей и дошел до самого конца путей, дальше края платформы.

Мне предстояло сделать, возможно, самый важный телефонный звонок в моей жизни. Дрожащими руками я вытянул из кармана джинсов записку с телефонным номером и моим паролем. Бумага стала серо-черной, мятой, пропиталась потом. Как и ее хозяин, впрочем. Выкурив сигарету, я набрал семь цифр, дождался ответа девушки из регистратуры, изложил суть своего звонка, и меня переключили на лабораторию:

– Здравствуйте, я по поводу результатов экспресс-теста…

– Вы когда сдавали анализы? – ответил мне бархатный голос.

«Здесь уже сразу настраивают на спокойствие. Как на кладбище», – промелькнуло в мыслях.

– В понедельник.

– Ваш номер?

– Тридцать восемь… тридцать восемь девятнадцать. – В горле пересохло.

– Одну секунду!

Секунда отняла у меня еще сотню-другую нервных клеток. Я сглатывал, чтобы смочить горло, боролся с желанием немедленно отлить, и судорожно чесал шею.

– Вот, нашла! – наконец ответила дама, и замолчала.

– И что? – практически вскрикнул я.

– Положительный, – тихо ответила врач.

– ВЫ УВЕРЕНЫ?!

– Ваш номер 3819?

– ДА!!! ПРОШУ, ПОСМОТРИТЕ ЕЩЕ РАЗ!

– Я посмотрела. Вы не волнуйтесь, «экспресс-тест» – не единственный анализ, лучше сделать…

Но что сделать лучше, меня уже не интересовало, я и так знал, что лучше повеситься. Отключившись, я достал сигарету, закурил, и на ватных ногах потащился к поезду. Я тупо смотрел вперед, не замечая ничего вокруг. Разыскивающие меня быки как-то сразу съежились в моем сознании до величины пластмассовых солдатиков и теперь меня больше не интересовали.

На платформе стояла нестерпимая духота. Я курил, пил воду из пластиковой бутылки и изредка сплевывал себе под ноги. Отчего-то подумалось, что так совсем оскотиниться можно. Для этого следует всего-навсего чаще сплевывать, купить пива, семечек, сушеных кальмаров и газету «Жизнь», в которой непременно напишут, как поп-звезда задушила бюстом любовника, рок-герой вновь поехал лечиться от героиновой зависимости, а известный ведущий заразился СПИДом, умывшись в общественном туалете на станции Мга.

Подошел поезд. Двигаясь как в тумане я поочередно миновал проводников трех вагонов, каждый из которых сообщил мне, что мой – четвертый. Проводница четвертого вагона приветливо улыбнулась и сказала:

– У вас восьмое место!

Почему-то мне показалось, что мой билет она даже не посмотрела и отдернула руки, когда я его протянул. Так вот что значит изоляция и ущемление прав больных граждан!..

– Спасибо, – буркнул я и пошел в вагон.

Через несколько минут поезд тронулся, увозя меня прочь из города, в котором автомобилей «Porsche Cayen» больше, чем банкоматов.

Компания подобралась тухлая. Трое мужиков и две женщины, скорее всего, командировочные. Мое место оказалось у окна, чему я, в общем, обрадовался – хоть на природу посмотрю, все равно не заснуть. Поезд тронулся. Женщины дружно уставились в телевизор, который показывал «Место встречи изменить нельзя», мужики принялись обсуждать последний матч «Зенита» – все без сюрпризов. Ситуация, характерная для любого поезда. Изредка пассажиры поворачивали головы на дисплей, висящий над входом в вагон, поинтересоваться температурой и временем. Смотрели они на него с таким выражением, будто от их взглядов «Невский экспресс» превратится в TGV и долетит до Питера за два часа. Я полистал журналы, сходил в туалет, несколько раз покурил в тамбуре, двинул в вагон-ресторан, купил там плитку шоколада и поллитровую бутылку подозрительного дагестанского коньяка, хотя в баре присутствовал и французский. Повертел бутылку в руках, отхлебнул пару глотков, закусил шоколадом, включил-iPod и, откинувшись на кресле, прикрыл глаза.

Будто в сказку попал! Сколько раз я слышал этот трек раньше, но никогда не задумывался, что история-то про меня. Имена девушек совпадают до неприличия, характеристики тоже. Одни имена принадлежат моим девушкам, теперь уже бывшим, другие – случайным знакомым. Вот только, боюсь, имен будущих девушек в этой истории нет…

Во-во, и моя тоже. Сплошной левый расчет. Главное – то, что, как всегда, виноват я сам. Сначала закрутил хоровод с двумя девицами одновременно, потом, для полноты картины, придумал себе две параллельных жизни, потом принялся то и дело втаскивать в этот круговорот случайных знакомых женского пола, потом попытался влюбиться. Сейчас для меня очевидно, что вся эта история не могла кончиться как-то иначе. Сначала я лихорадочно создавал вокруг себя пласт массовый мир с искусственной проблематикой, потом пытался так же лихорадочно его разрушить. Так же и со СПИДом – стоило ли тратить время в американской школе, учась лихо натягивать презерватив, чтобы никогда им не пользоваться? Со стороны все выглядит так, словно я мчусь по беговой дорожке, постоянно смотрясь в зеркало. Я никуда не продвигаюсь, и персонаж в зеркале не меняется. Журналист, промоутер, топ-менеджер, друг олигарха, рэпер, девушка Рита, девушка Лена, девушка Катя – всех их создал я. А может, их и не было вовсе? Да нет, были… в том и проблема. В сущности, я умышленно разрушил жизнь двум ни в чем не повинным девушкам (не считая прочих, разумеется). Разрушил с особым цинизмом и маниакальной изощренностью. Допив коньяк, я решил, что я – урод. Свежее открытие в моем возрасте, не находите?

Выкурив пару сигарет и купив еще бутылку, я погрузился в воспоминания. Пытался освежить в памяти, как начинались мои отношения со всеми девушками. Как я познакомился с Леной, Ритой, Катей. В самом конце всегда думаешь о самом начале. Отмотав пленку до обстоятельств, предшествующих знакомству с вышеупомянутыми афродитами, я решил долее себя не насиловать, и обратил свой взгляд на висящий под потолком телевизор. На нем шло в записи шоу «Школа злословия». Авдотья Смирнова с печалью в голосе дискутировала с какой-то издательницей на тему извечных несоответствий между внутренним миром интеллигентного человека и трудом, которым он занимается. Сначала я подумал, что всех российских интеллигентов срочно переквалифицировали в шахтеры, но оказалось, что речь идет о духовности.

Какая-то понурая мадам, типа издательница, дрожащим голосом рассказывала о противоречии, с которым она живет долгие годы:

– Гламур, – вещала тетка, – это пространство, в котором не стареют, не болеют и живут вечно! Тогда как в жизни все по-другому. Находясь в гламуре, я каждый день бегаю на тренажерах (мне это нравится), стараюсь минимизировать посещение вечеринок (это мне не нравится) и стараюсь делать прививку стволовых и мозговых клеток миру глянца. Я стала чаще думать о Боге, – (тетка заводит глаза к потолку), – о милосердии, о благотворительности!

– Такова наша судьба, – вторила ей Смирнова. – Судьба интеллигенции в России.

Камера взяла ее крупнее, выхватив неестественно бледное лицо, на котором мерцали глаза, исполненные тоски. Этот план делал ее похожей на фарфоровую гэдээровскую куклу, которая вынуждена состариться в России.

– Ага, интеллигенция, бля, – сказал мужик за соседним столиком. – Сначала пишем отвратительные сценарии для жутких фильмов с названием «Глянец», а потом раскаиваемся в прямом эфире.

Я нетрезво оглядел мужика. Твидовый пиджак, серые брюки из плотной ткани, очки – издатель, хорошо оплачиваемый журналист либо режиссер.

– Прошу прощения, – сказал он, заметив, что я смотрю на него.

– Все окей, – усмехнулся я.

– Да просто надоело это лицемерие. Можно, я переключу?

– Пожалуйста, – я пожал плечами.

Мужчина взял пульт и ткнул на «Муз-ТВ». Там шел рассказ о благотворительности, а в качестве примера демонстрировалась Анжелина Джоли, которая с привычно скорбным и жертвенным лицом собирает деньги для негритят, жертв военных конфликтов. Анжелина вещала про свою буйную молодость, про многие поступки, о каких она жалеет и теперь старается оградить других. Актриса сидела перед сотней телекамер, держа одной рукой микрофон, а другой – негри тенка.

– Да у нас сегодня международный день раскаяний и покаяний! – не унимался мужик.

– Вам не нравится благотворительность? – зачем-то спросил я.

– Мне? – Мужик поправил очки. Он тоже крепко выпил. – Я ничего не имею против благотворительности. Более того, считаю ее достойной всяческого уважения, особенно когда люди помогают не бездомным собакам, следуя тренду, а другим людям. Меня интересует другое.

– И что же?

– Почему сначала надо убиваться кокаином, страдать от обезвоживания на фоне МДМА, лупить «джойнты» в таких количествах, что людям кажется, что у тебя силиконовые глаза, а не губы?! Зачем сначала попадать во все глосси, сниматься в каких угодно позах, лишь бы продемонстрировать тату «Билли Боб»? – мужик входил в раж. Проблематика раскаяния явно была ему близкой. – Зачем сначала идти работать главредом глянцевого журнала, а потом приниматься рассуждать о нравственности и о том, что ты «стала чаще думать о Боге, милосердии»? Вот скажите, молодой человек, зачем?

– Может, они искренне раскаиваются? – предположил я.

– Вы считаете, что без бурного прошлого невозможно постичь истинное целомудрие, прийти к участию в чужой судьбе?

– Ну, типа, познай себя, – заметил я довольно глупо.

– И зачем же это познание себя? Только для того, чтобы потом сидеть на очередном черити форуме и дрожать дряблой жабой, не забывая вовремя грустнеть глазами на двадцать две камеры? – Мужик саданул стакан водки. Потом налил еще, отставил в сторону и проницательно посмотрел на меня. – Вам не кажется, что все это выглядит настолько хорошо сыгранным, что непонятно, отчего ей печальнее – от мысли о бедных африканских детях, или оттого, что молодость убегает, как японский хайспид трейн?

– Вообще-то да. – Я поднял глаза на экран, чтобы оценить Джоли, но ее больше не показывали. – Вообще-то похоже. Знаете, сейчас все подчинено правилам селф-пиара. – Данное замечание показалось мне весьма глубоким.

– Селф-пиар? Возможно. – Мужик достал сигарету и стал постукивать фильтром о поверхность стола. – А, может, это просто ощущение возраста? Залупа старости, монотонно стучащая в лобковую кость? Страх перед новой вечеринкой, которая вот-вот начнется? На которой не будет папарацци, десятка камер, главных редакторов глянцевых журналов, дилеров и селебритиз? Вечеринка, перед которой хочется переодеться в чистое?

– Вы имеете в виду смерть? – осторожно спросил я.

– Скажите, вы часто жалеете о своем прошлом? – ответил он вопросом на вопрос.

– Жалею, – честно ответил я. – Вот в данный момент сижу и жалею…

– Знаете, что я вам скажу? – мужик закурил.

– У нас не курят! – окликнул его бармен.

– Извините! – Он поспешно затушил сигарету о блюдце, потом встал, наклонился ко мне и начал шептать: – Я вам скажу: никогда не жалейте о том, что делали. Лучше от этого вы все равно не станете. Хуже – тем более. Все было так, как оно было, и прежними нам не стать, даже если напишем три тома автобиографии, кастрировавшей прошлые пороки. Я думаю, что там, куда мы идем, важно что-то другое. И никакими ниггерочками не занавесить прошлые дела. Равно как и лишний джойнт не всегда означает автоматический замок на дверях рая.

– На дверях рая? – Я даже отшатнулся. – Почему именно рая?

– Просто потому, что я бухой, – ответил он, улыбнувшись. – Простите, если обидел. Удачи!

Он вышел из ресторана, совершенно ошарашив меня. Допив коньяк, я еще немного посмотрел телевизор, но поймал себя на мысли, что мне неуютно тут одному. Пойти на поиски этого мужика? Все ему рассказать? Может, посоветует, как дальше? Хотя что тут советовать? Он ведь сказал что хотел.

Я вернулся в свой вагон, прислонился виском к стене и задремал. Но прежде чем уснуть, я успел подумать о том, что пора прекращать пить в поездах, разговаривать с незнакомыми людьми, а главное – перестать жрать себя поедом. В конце концов, виноваты в этой истории все. И я, и они. Рита и Лена всячески поддерживали мои игры, более того – они их очень занимали, ведь у каждой наличествовал свой интерес. Лена хотела замуж и в Америку, и непонятно, чего больше, Рита хотела спать с клубным промоутером и выпендриваться перед подругами. Катя хотела олигарха. Все получили то, во что играли, – ведь игру придумали мы все. А у придуманных игр всегда какие-то косяки с финалом. Я медленно проваливался в сон. Последнее, что помнится отчетливо, – лица Риты и Лены, вытесанные из мрамора наподобие древнеримских или древнегреческих богинь. Правда, от богинь их отличали заметные кровоподтеки, слишком натуральные для мраморных лиц…

Проснувшись, я посмотрел на часы. Судя по времени, до Питера оставалось ехать час десять. Курить больше не хотелось, пить – тем более. Хотелось побыстрее оказаться на месте. Откинувшись в кресле, я начал смотреть «Место встречи изменить нельзя», как вдруг, когда пошел эпизод, где в Большом театре принимают с шубой подельницу Пети Ручечника, раздался хлопок.

Передняя часть вагона резко просела, послышался гулкий скрежет и шкрябанье, словно по щебню или песку возят листом железа. В глазах сидящей передо мной девчонки отразился не испуг, а скорее вопрос… Интересно, что в этот момент выражало мое лицо? Меня медленно, словно в невесомости, оторвало от сиденья и потащило вперед. Я инстинктивно попытался защититься, выставив руки и ноги перед собой. Вагон сильно трясло, он качался из стороны в сторону, затем резко остановился и стал медленно переворачиваться. «Все», – пронеслось в голове, когда, перевернувшись в воздухе через голову, я приземлился у противоположной стены и потолка…

Рядом что-то пищало, раздавались чьи-то стоны, кричала женщина. Открыв глаза, я увидел, что лежу на окне, точнее на том, что от него осталось. Подо мной – смесь из осколков стекла и покореженных рельсов на железнодорожной насыпи. Дико болит правая нога и левый локоть. Вагон лежит на боку, окнами купе на земле, и дверь выхода нависла прямо над нашими головами. А рядом со мной стонет девушка-попутчица. Я инстинктивно подхватил ее под руки и начал неловко карабкаться наверх.

– Надо разбивать окно, – сказал кто-то.

– Давайте наверх, давайте наверх! – кричала женщина, скорее всего, проводница. – Тут сейчас все загорится!

– Девушку возьмите, девушку! – услышал я собственный голос, словно он шел откуда-то издалека. – Она без сознания.

Нас начали вытягивать наверх, я мертвой хваткой обхватил девчонку, будто боясь, что нас разлучат. Я чувствовал, как кто-то держал меня под руки и волоком тащил через стеклянные двери купе, потом – через окно на противоположной стороне вагона, ставшее выходом.

– Подхвати, подхвати его, он без сознания! – крикнул мужской голос.

Оказавшись на воздухе, я открыл глаза. Все вокруг в пыли от щебня, снуют люди, пахнет жженой пластмассой. Две проводницы приводят в чувство открывшую глаза девушку:

– Живая, слава богу!

Мимо меня пробежал мужчина в окровавленной форменной рубашке с погонами:

– Закрывай нахуй дорогу в оба направления! – кричал он в рацию.

– Не отходите от раненых! – кричала проводница в порванном пиджаке и с сильно порезанным лицом.

– Сейчас-сейчас, потерпи, – говорил мне кто-то на ухо. – «Скорая» вот-вот приедет…

«Вот и все, – подумал я. – Красивый финал. Интересно, тот мужик спасся?» – и окончательно потерял сознание.

С Андреем мы познакомились в конце августа. То лето, в принципе, ничем не отличалось от нынешнего или прошлого. Все как обычно – в конце июня мы закрыли квартал, я с Лилькой уехала отдыхать в Италию, потом вернулась, потом две недели втягивала себя за уши в рабочий процесс, потом потянулась бесконечная череда вечеринок, проходивших за городом, на летних верандах московских ресторанов или у кого-то дома. И все мы были традиционно расслаблены, легки на подъем, сексуальны и слегка пьяны. Даже скорое наступление осени не слишком нас напрягало. Мы проводили вечера в компаниях звезд русского шоу-бизнеса, или экспатов, или обворожительных мужиков с криминальным прошлым, или топ-менеджеров, или диджеев, или полуспившейся богемы – всех и не упомнишь. Пятница традиционно начиналась легким ужином в четверг и заканчивалась плотным завтраком в понедельник. Мы катались на прогулочных катерах, кабриолетах, разбитых «Жигулях» бомбил, скутерах широкоплечих тренеров по фитнесу, и даже на поездах метро. В основном все события происходили ночью. Как обычно летом, все стоящие события происходят по ночам. Такая ночь длиной в три месяца… В общем, ничего примечательного тем летом не происходило – вот только две пары новых туфель натирали сильнее обычного, да у машины пришлось сменить бампер. Первое событие – следствие неумелого посещения распродаж, второе – неумелой парковки. Вот и все, что мне запомнилось из августа 2003 года.

А потом появился Он. Я сидела на летней веранде кафе «Фреско» на дне рождения своей неблизкой подруги, и откровенно скучала, переговариваясь с Лилькой на тему свежих чувств, нового увлечения, а может быть, даже романа. Андрей с приятелем приехал около полуночи. Я точно помню время, потому что как раз собиралась уезжать. «Какой хороший мальчик», – сказала Лилька, цокая языком. «Да, ничего», – бросила я, и из чувства противоречия решила остаться. Чуть позже оказалась рядом с ним, и начались милые шутки, обсуждение каких-то журнальных статей, концертов, отпуска, работы… В общем, ни к чему не обязывающие разговоры. Красивый мальчик, красивая девочка – что может быть проще? Очередное летнее знакомство. Через двадцать минут поддалась уговорам выпить еще шампанского, хохотала над его рассказами про детские годы в Америке. Еще через час почувствовала себя пьяной, потом попросила его проводить меня на такси до дома и… все.

Он оказался безумно интересным человеком. Журналист, мать в Америке, отец в России, родился в Питере. Он слишком выделялся на фоне московских людей моего круга, которых если и можно как-то охарактеризовать, то только словами «легкие, ненапряжные». Слово «позитив» тогда еще не вошло в обиход. Мы стали чаще встречаться. Вечеринки, андеграундные концерты, кино, выставки, совместные походы в книжные магазины… В какой-то день случился спонтанный секс. Да, хороший, но даже после него мы умудрялись оставаться друзьями. Мои подруги в шутку называли нас молодоженами – в самом деле, пару раз в неделю нас видели вместе, при этом я продолжала утверждать, что мы просто друзья. Идиотская история. Хотя он мне определенно нравился.

Я влюбилась как-то в шутку, что ли. Да, именно в шутку. «Мы слишком разные, зайка, – любил повторять он, – у тебя впереди карьера, удачное замужество и дети. У меня – скорый отъезд в Голландию или проза». Да, стоит сказать, он ненавидел всеобщее погружение в западную модель, предпочитая ей свободу, и немного писал. В общем, мы были классическими противоположностями, предпочитая ругаться до смерти, нежели соглашаться с чужими привязанностями, а уж тем более с чужим вкусом. «Странная история, – сказала Лилька, – я скорее покрашу волосы в зеленый цвет, чем поверю, что у вас получится что-то серьезное». «Думаю, что мы поженимся!» – расхохоталась я, в душе полностью с ней согласившись. Удачная получилась шутка. Кстати, Лилька так и не перекрасилась.

Наступил октябрь. Мы просыпались вместе не реже шести раз в неделю. Мы обнаружили не менее пятидесяти фильмов, которые нравились обоим, групп двадцать, которые мы оба искренне считали крутыми, нескольких дизайнеров, от которых приходили в восторг, десяток книг и спектаклей, над которыми чуть не всхлипывали в одних и тех же местах. И это не считая миллиона мелочей, которые мы находили «прикольными», «симпатичными», «ничего себе», «не безнадежными» и «клевыми». Оказалось, что путь от полных противоположностей до единого целого – всего лишь месяц.

Потом наступила зима, и мы бегали по снегу, заливались хохотом, ловили друг друга в подмосковных сугробах, играли в снежки, катались на коньках, падая друг на друга, улыбались так, как могут улыбаться только в кино. И все стало настолько искренне, настолько открыто – щеки румянятся от мороза и внутреннего тепла, губы постоянно обветрены от поцелуев, глаза блестят. Мы счастливы, мы целуемся так крепко, словно за всю жизнь никогда никого не целовали. Мы пьем глинтвейн, готовим дома фондю, отключаем телефоны, чтобы спрятаться от всех на целые выходные. Мы постоянно занимаемся любовью и даже сами не верим в то, что люди способны так самозабвенно трахаться без помощи нанотехнологий. Наши почтовые ящики не выдерживают ежедневной переписки с открытками, фотографиями и рисунками в приложениях. Ящик с эсэмэсками приходится вычищать раз в две недели, иначе он лопается от тысяч записок (не считая тех, особенных, которые ты сохраняешь). Мы изнасиловали все доступные средства связи – телефоны, ICQ, почту, собственные live journal’ы. Мы просто с ума сошли, и это безумие достигало пика, если кто-то из нас заболевал. Я первый раз в жизни поняла, что такое ощущать кожей другого человека. Я чувствовала его температуру, его кашель, его насморк, его больную голову. Когда он лежал дома с температурой, я заряжала батарейку сотового не меньше двух раз, если мне не удавалось уехать с работы пораньше, а то и вовсе прогулять. Даже похмельем мы стали страдать одинаково, что, впрочем, неудивительно. Это была зима записок – они были везде: на холодильнике, утром на зеркале в прихожей, в карманах и, конечно, в уже изнасилованных нами средствах связи. Как же без этого? И еще это была зима цветов. Если раньше с цветами у меня ассоциировалась весна, то теперь, глядя на подаренный мне букет, я невольно вспоминаю ту зиму. А потом наступил Новый год с его мандаринами, елками, красными коробками в смешной подарочной бумаге, шутихами, салютами, фейерверками и четырехдневным загулом на даче у его друзей. У его потрясающих друзей, таких же, как он, ненормальных, друзей моего мужчины, к которым я так привязалась и кого так полюбила. Я даже стала дружить с их девушками, пыталась стать хорошей подругой и перезваниваться не реже раза в неделю. Стоит заметить, что с тех пор знакомые всех моих последующих мужчин вызывали у меня только раздражение. Равно как и их девушки.

К началу февраля мы безвозвратно утонули в нежности. Мы ходили за ручку, целовались практически везде, вместе принимали душ по утрам, поправляли друг другу шарфы, вырывали друг у друга магазинные сумки, пили из одного бокала, сломя голову неслись за таблетками, если у кого-то начинала болеть голова, никогда не выкуривали последнюю сигарету в одиночку. И самое главное во всем происходившем – его глаза. Такие искрящиеся, такие трогательные, иногда со снежинкой на реснице, иногда мутные от недосыпа. Его глаза. Каждый день. Близко-близко…

Да, все было безумно трогательным – то, как он спит, как ест, как целует мои замерзшие пальцы, как снимает обувь, говорит по телефону, дарит мне милые безделушки, посвящает мне километровые постинги в своем livejournal, курит, засыпая пеплом все пространство вокруг себя. Любившие без ума знают это состояние, когда самое трогательное в твоем мужчине – его недостатки. Те маленькие штришки его поведения, замечая которые ты покрываешься мурашками, роняешь слезу или застываешь с глупой улыбкой.

На день Святого Валентина он подарил мне кольцо – простенькое колечко с малюсеньким камнем, лучше которого на моих руках ничего не смотрелось все последующие годы. В конце марта мы начали планировать поездку на майские праздники, к концу апреля считать дни, оставшиеся до нее, в начале июня – планировать следующую, а в августе стали подумывать о том, чтобы завести собаку. До середины сентября нас как бы и не было здесь, то есть мы находились в Москве почти все это время, только никого не замечали, делая вид, что и нас никто не видит. Мы просто растворились друг в друге. Раз – и все. Как сахар в чае. Осенью начались мои первые робкие разговоры о чьих-то свадьбах, знакомых, ждущих ребенка, беременных подругах и поймавшей свадебный букет двоюродной сестре. Во время таких разговоров он становился особенно трогательным. Он мог мне вообще ничего не отвечать – просто молча смотреть в глаза: и так все понятно без слов. Если вы встретите в метро или троллейбусе пару молча улыбающихся и нежно гладящих друг друга людей, не спешите думать, что они немые. Это просто разговор двух инопланетян, сходящих друг от друга с ума. Их нет здесь, среди нас. Они где-то там – в космосе.

Тем временем наш собственный космос стал постепенно сужаться. Поздней осенью Андрей вошел в какой-то бизнес, связанный с продажами светового оборудования. Партнеры любили частые совещания, время от времени заканчивавшиеся далеко за полночь, поездки к клиентам – клубам и дискотекам, посещения презентаций с целью упрочения деловых контактов и командировки в Питер, где они собирались открывать филиал. «Это мой родной город, зайка. К тому же он нереально развивается!» Изредка мы встречались на ужинах с его партнерами и их подругами и женами. Эти люди уже не казались мне особенными по сравнению с его друзьями из новогодней компании. У Андрея появилось настоящее рабочее расписание, только, в отличие от меня, он работал с двенадцати дня до десяти ночи, тогда как я – с десяти утра до семи вечера. Мы встречались по вечерам, болтали за ужином, потом смотрели кино, на выходные старались куда-то выбираться. Как-то незаметно в нашу речь вошло выражение «совместная жизнь».

Я постепенно поняла, что мы просто привыкли друг к другу. Диалоги стали банальными, новости – неинтересными, анекдоты – несмешными, а секс умеренным… Фильмы, музыка и книги, когда-то приводившие в восторг обоих, пылились на полках, потому что ни у кого из нас не было желания пересматривать или перечитывать их. Нового миллиона вещей, которые мы вместе могли бы назвать «прикольными», отчего-то не появлялось.

Даже вкусы в одежде у нас стали стремительно расходиться.

– Я в клубном бизнесе, зайка, он обязывает выглядеть соответствующе.

– Соответствующе чему, Андрюша?

– Ну… соответствующе клубному бизнесу…

Как-то зимой Андрей впервые не пришел ночевать, позвонив от Антона и сославшись на то, что они там жутко напились. Антон подтвердил. В ту ночь я впервые разрыдалась – «соответствующе клубному бизнесу». На следующий день устроила ему дикую истерику с вопросами, требованиями клятв в верности, немедленного предъявления алиби. Дура, одним словом. Не получив должных, как мне тогда казалось, свидетельств, я разозлилась. На него, на его друзей, на его новый бизнес, наконец. Я чувствовала, что все меняется, и я ничего не могу с этим поделать. Ушла какая-то важная деталь, та самая деталь, что поддерживала наши отношения. Глядя на него, я не могла понять, что изменилось. Теперь мне кажется, все дело было в его глазах. Они больше не сияли. В тот день я поняла, что нежность ушла. Что я не могу больше очарованно наблюдать за тем, как он рассыпает пепел по всему столу. Любовь уходит – остаются только недостатки.

Нет, загулы не продолжились, наоборот, он стал приходить раньше, мы проводили больше времени вместе, пару раз даже съездили на выходные в Питер. На первый взгляд, все снова встало на свои места. А через месяц опять повторилось. Он стал часто приходить под утро, у него появилась работа по выходным, телефонные разговоры, которые он предпочитал вести при закрытых дверях, ссылаясь на «бизнес-процессы».

Я больше не злилась на него, нет. Даже раздражение ушло, осталась только озлобленность. Я больше не корила ни его, ни себя, предпочитая проводить вечера в компании подруг, у которых все шло практически таким же путем. «Нужно либо жениться, либо завести ребенка. А лучше все вместе», – советовали они. Я соглашалась, потому что у многих моих подруг имелось и то, и другое, что никак не сказывалось на их отношениях с мужчинами. Я решила выдержать паузу, посмотреть на все со стороны, прислушаться к себе, подождать чего-то, что, черт возьми, вернет нас в прежнее состояние нежности. В ту зиму цветов. Я надеялась. Я верила. Я ждала, потому что просто не представляла, что делать…

Под Новый год мы обедали с Лилькой, которая снова вернула себе место самого близкого человека в моей жизни. Мы долго болтали ни о чем со всеми этими «как дела», «чего нового» и «какие планы». Под конец обеда она сказала, что у нее для меня есть неприятная новость. В общем, она «не хотела говорить», «решила не обострять», «вообще не любит эту грязь», но тем не менее я должна знать, что в среду Лилька видела Андрея целующимся с какой-то шлюхой в клубе «Осень». Я закашлялась, Лилька стала колотить меня по спине, у меня брызнули слезы, то ли оттого, что я поперхнулась, то ли… конечно, от услышанного. В течение получаса Лилька обрушила на меня все подробности той сцены, живописав все так, как умеют только самые преданные подруги. Я совершенно точно знала, что это не вранье, потому что в среду Андрей заявился в четыре утра, делая вид, что о-о-очень сильно напился. Мужчины почему-то уверены, что плохая игра в бухого – хорошая отмазка.

Приехав домой, я выпила полбутылки вина, дождалась Андрея и сообщила ему, что он может убираться на все четыре стороны без объяснений. Андрей покраснел, неловко попытался выяснить причину моего решения, а услышав, снова начал краснеть, нести всякий бред: «это было не то, что ты думаешь», «ты веришь этой идиотке?», «это наша сотрудница», и прочее. Последним аргументом прозвучало «твоя Лилька сука, которая давно меня хочет!». После этого я выставила его за дверь.

Мы не виделись неделю. Я не подходила к телефону, когда он звонил, не отвечала на письма, вычеркнула его из ICQ, я думала только об одном – чем Она лучше? Неужели Она может быть лучше меня? Нежность, трогательность… я банально налетела на обычное вранье. Может, это даже и не вранье, просто образ жизни? А может, причина во мне? Я сама изменилась, стала невнимательной, усталой, привыкла, наконец? И он не выдержал. Устал, взбесился, наделал глупостей. В общем, еще неделю я проводила вечера, борясь с чувством вины. Потом снова начала ходить на вечеринки, посещать клубы, однажды от отчаяния пошла целоваться с малознакомым, но близко плясавшим экспатом.

А следующим утром поняла, что не могу без него. Я плюнула на условности и позвонила. Лучше быть счастливой, чем гордой. Он приехал через час. Квартира снова наполнилась Его запахом, Его голосом, Его милыми недостатками. Мы снова нырнули. Я зареклась общаться с подругами, зареклась думать о чем-то, кроме него.

Падать, погружаться, тонуть, терять точку опоры… Страсть и осознание того, что можешь дышать и существовать только когда он рядом. Я готова прощать, забывать, любить, несмотря ни на что. И превращать себя тем самым в домашнее животное, готовое идти за своим хозяином на край света, только бы он шагал рядом. Я знаю для нас только один способ расстаться, но, черт подери, так тяжело на это решиться! Какая же я слабая! Нет, я не была такой, и, что самое приятное, не хочу такой быть. Я верну все, чего бы мне это ни стоило. Я готова пожертвовать всем, что у меня есть, лишь бы больше не страдать, я смогу… Я обещаю тебе. Я тебя больше никогда не отпущу!

Следующие два месяца пролетели как сказка. Не хочется говорить банальность про «второй медовый месяц», но так оно и получилось. Снег, в котором мы валялись, обжигал, лед на катке выщерблен, в глинтвейне слишком много корицы, а на Патриарших прудах – слишком много людей. Мы ходили на все кинопремьеры в «Пушкинский», «Октябрь» или «Киргизию», кормили друг друга с ложечки десертами в «Шоколаднице», «Кофемании» или «Курвуазье», пили красное вино, валяясь в постели, исчезали на выходные, смотрели старые фильмы, фотографировали друг друга на улице. В общем, все было так хорошо, что, казалось – лучше и быть не может. Потом наступил Новый год, который мы встретили вдвоем в Праге. Потом – Старый Новый год в обществе моих родителей. После трогательных семейных посиделок, когда родители разговаривают с твоим молодым человеком как с будущим зятем, когда твой молодой человек делает комплименты кулинарному искусству твоей матери и долго курит на балконе с отцом, сразу после Старого Нового года мы впервые серьезно заговорили о женитьбе. В конце января я забеременела.

Он примчался минут через сорок после того, как я сообщила ему по телефону эту новость. Помню тот ужин, дурацкие вопросы вроде: «ты хочешь мальчика или девочку?», приступы моей сентиментальности, выборы места для детской кроватки, споры о том, можно ли покупать одежки и пеленки заранее или это плохая примета? Обсуждение имени будущего ребенка – час обсуждений мужских имен и два часа женских. Он больше хотел девочку. Той ночью я не могла уснуть от счастья. Ворочалась, вставала, сидела у окна на кухне, отправляла ему эсэмэски с признаниями в любви, чтобы они стали первым, что он прочтет, проснувшись. Все эти милые, почти уже семейные радости, приятные хлопоты и горячие признания продолжались еще три дня. На четвертый день Андрей исчез…

Кажется, он открывает глаза… когда-то я любила проснуться раньше него и лежать рядом в ожидании, когда он откроет глаза. В такие моменты он походил на ребенка. Как же я его любила тогда! Точно, он просыпается…

Уйти? Встать, тихо выскользнуть отсюда – и все. Забыть эту историю. Забыть о нем, словно его не было. Словно я придумала все это – и его заодно. Так просто… встать и незаметно уйти в другую жизнь. В свою жизнь.

Господи, как долго я ждала этой минуты! Сколько раз представляла себе наш диалог – что я скажу, что он ответит, представляла, как уничтожу этого человека одной-единственной фразой. И теперь, когда все закончилось, у меня не осталось ничего.

Ни одной эмоции. Ни ненависти, ни желания отомстить. Только пустота. Такая же, как тем утром…

«Ты же знала, сука, что я змея». Это фраза из басни про девушку, согревшую змею, которую рассказывал старый индеец Микки и Мэлори в к/ф «Прирожденные убийцы». После рассказа Микки убила старика-индейца выстрелом в голову, чем вызвала недовольство Мэлори.