© Минаев С.

© ООО «Издательство АСТ»

– Нет-нет-нет. Я туда не пойду. Не хочу. Не могу. Мне неуютно, мне не нравится то, что там происходит. В конце концов, у меня просто больше нет сил…

– Послушайте. Это всего на полчаса. Полчаса – и вы свободны. – Последнюю фразу Жанна говорит по слогам, тоном, которым уговаривают маленьких детей перед кабинетом стоматолога или взрослых детей, перед тем как сдать их на руки наркологу. Кому как больше нравится.

– Ага, полчаса, а потом еще фотосессия с победителями этого, как его… – щелкаю пальцами, – …идиотского…

– Конкурса! – радостно и несколько истерично подсказывает Жанна.

– Твоя избыточная энергетика меня пугает. Это что-то гормональное? – Тянусь за сигаретами.

– Людмила Алексеевна не курит, – намекает на владелицу кабинета, директора книжного, отделившаяся от стены женщина, похожая на полиэтиленовый пакет для строительного мусора. Что-то бесформенное, бессодержательное и оттого таящее скрытую угрозу.

– Правильно делает, – закуриваю я, – дольше проживет. Наверное…

Краем глаза вижу, как Жанна молитвенно складывает руки на груди и томно смотрит на «полиэтиленовую». Та хмыкает и выходит за дверь.

– Я не могу по сто двадцать восьмому разу отвечать на одни и те же вопросы: «О чем ваша новая книга?» и «Чьи в герое воплотились черты?». Я уж молчу о том, что перед интервью можно было бы и прочесть книгу автора – так хотя бы в гугле порылись, суки! Посмотрели бы, что я отвечал на предыдущих встречах, чтобы идиотами не выглядеть!

– Но вы же понимаете, журналист всегда надеется, что именно ему вы ответите что-то особенное. Что-то такое, из-за чего потом его интервью на цитаты растащат.

– Что например? – Беру со стола список вопросов. – Вот что можно ответить на эту бессмыслицу: «Чем продиктовано наличие монологов такой длины»? И, главное, язык какой конторский, ты посмотри! Такое впечатление, что он не вопросы составляет, а отчет в ментовку!

– Да, согласна, формулировочки еще те!

– И что ему ответить, чтобы, как ты говоришь, на цитаты растаскали? «Пошел ты в жопу, придурок»? Или: «Твоя мать до сих пор жалеет, что встретила твоего отца»? Что я могу сказать о длинных монологах людям, большинство которых даже сто сорок знаков в твиттере считают за «многа букоф»?

– Я сама им все расскажу. – Жанна ловко сворачивает кулек из листа с вопросами и протягивает мне эту импровизированную пепельницу. – А вы только подпишете книги, и все.

– Сама? – Я заглядываю внутрь кулька и читаю вслух: – «В чем состоит задача вашей новой книги?» Нет, это реально текст из ментовки. И что ты на это сама расскажешь? Что задача каждой моей новой книги – поиздеваться над читателем сильнее, чем в предыдущей? Напомнить ему, что год проходит за годом, а он, читатель, все такое же примитивное говно? Что я – еще большее говно, чем он, и вся разница между нами в том, что я поливаю его помоями бесплатно, а он мне за это платит и по телевизору меня смотрит? Это ты им расскажешь? Ненавижу! Всех ненавижу! – На лбу выступают капли пота. Кажется, сейчас все обернется банальной истерикой.

– Но это же не так. Они вас любят. И вы… их… – Она смотрит на меня своими фарфоровыми немигающими глазами и, кажется, сейчас расплачется. Или убедительно играет в «сейчас расплачусь». Хотя слишком она еще молода для такой убедительности.

– Любят они меня! Фигушки. Меня даже мой кот не любит.

– Мы уже задержались на пятнадцать минут. – В дверь просовывается голова полиэтиленовой. – Там полный зал, все ждут.

– Ладно. – Я тушу сигарету в стакане воды. – За это, Жанна Викторовна, ты избавишь меня от личного интервью с редактором «Новинок рынка». Ты же о нем предательски умолчала?

– Но издательство настаивает на поддержке литературной прессы! Я эту встречу полгода готовила, – откровенно канючит Жанна.

– Какая поддержка?! «Писатель поделился с нами любимыми местами для летнего отдыха» и «писатель рассказал, почему не заводит собаку»? Эти заметки, безусловно, носят литературный характер. Или, ты думаешь, будут другие? Надергай ему цитат из фейсбука, заголовки он сам придумает. Какие – уже было замечено выше, – примирительно улыбаюсь я, подмигиваю и отворачиваюсь к зеркалу.

– «Я уеду жить в Лондон», – напоминает о себе Григорий Лепс в тот момент, когда я плюхаюсь на заднее сиденье такси.

– Музыку оставить? – не оборачиваясь, без особой надежды на положительный ответ интересуется таксист.

– Конечно, – киваю я и закупориваюсь от внешнего мира пуговицами наушников.

Уже довольно давно я перестал просить таксистов переключать их любимое радио «Вальс-Бостон», или «Шансон», или как оно там называется. С избыточно надрывными голосами, горюющими о рано ушедших братанах, с псевдодоверительной хрипотцой шепота, сообщающего, что «все для тебя», или визгливыми пэтэушницами, которые хотят от всей нашей необъятной страны сына и дочку и еще точку.

Во-первых, просьба «че-нить другое поставить» кажется мне еще большим жлобством, чем собственно слушанье подобной говно-музыки. А если ты даже в туалет сходить не можешь, пока саундтреком к этому действу не заиграет последний сингл The National, пользуйся собственной машиной или, как я, наушниками.

Во-вторых, песня – в сущности, то немногое настоящее, что есть у таксиста. Машина в лизинге, квартира съемная, отпуск кредитный. И только песня как бы его собственная. Таксисты в большинстве своем искренне верят в то, что есть настоящие мужики, у которых есть настоящие, пусть и рано ушедшие братаны, и рюмка водки на столе, и нормальные бабы, которые все понимают и которым за это поют «все для тебя». И еще про моря и океаны и даже про топорно рифмующиеся с ними рассветы и туманы.

И глупая пэтэушница именно от таксиста хочет и сына и дочку, потому что он реально нормальный, настоящий мужик. Такой же, как те, что пели перед ней на радиоволне. И все эти неказистые тексты доказывают таксисту, что еще не все окончательно ссучились в нашей стране. А значит, реально еще можно жить.

И это все, что у них осталось. Это и есть та самая национальная идея, которую долгие годы придумывают всякие умники, поминутно сверяясь то с ценами за баррель, то с «балансом негативного и позитивного фона в СМИ», то с метрономом «мастеров культуры». Придумывают, снабжают цветными картинками и яркой оберточной бумагой, а выходит почему-то один и тот же плоский и несмешной анекдот.

«Ты закончил?» – пишет мне Оксана.

«Только что».

«Какие планы?»

«Еду к издателю. Будет длинная встреча».

«Вечером увидимся?» – и куча смайликов. Идиотских, раздражающих, совершенно не к месту.

«Конечно. С издателями закончу и позвоню», – отвечаю и засаживаю в ответ роту скобочек. Одну за другой, так что ноготь на большом пальце белеет.

Поднимаю глаза. Мы увязли в месиве из представительских лимузинов, скутеров и маршрутных такси. Прокручиваю в голове разговор с Жанной, размышляю о том, что надо бы рассказать моим издателям, ведь девушка сошла с ума. Ладно я – многих видел в состоянии измененной психики, – но есть же приличные люди. Серьезные авторы. С кем-нибудь другим такую штуку выкинет – проблем не оберутся.

А может быть, она просто влюбилась и слегка подвинулась психикой на этой почве? И таким неуклюжим образом пыталась объясниться. Придумала этот скайп, надеялась вывести меня на задушевный разговор. Может, стоило ее выслушать, подыграть ей, а потом сказать что-то вроде: знаешь, ничего у нас с тобой не получится. Слишком ты хорошая, а я – бла-бла-бла…

С другой стороны, какого черта я должен сглаживать острые углы в отношениях с больными, пусть даже и влюбленными? Странная история, откровенно говоря.

Таксист, судя по двигающимся челюстям, что-то бубнит себе под нос, отчаянно жестикулируя в такт, словно подпевая. Я отворачиваюсь к окну, достаю сигарету, краем глаза отмечаю, что жестикуляция водителя становится более резкой, изредка он вертит головой в мою сторону и бросает взгляд в зеркало заднего вида. Скоро до меня доходит, что все это время он разговаривал со мной…

– …На нее стакан поставит и смотрит, что будет!

– Куда поставит, – ловлю я конец фразы, вытащив из ушей пуговицы, – простите?

– Я ж говорю! – Таксист наконец оборачивается. – Кадыров так дороги принимает у себя. Ставит стакан с водой на панель и едет. Если вода прольется – строителей под суд. А эти! Все нахер украли, дороги – говно! Им чего, есть дело до моей подвески? Они на государевых тачках да с мигалками! Козлы!

– Согласен. – Я прикидываю, в какой момент можно будет снова надеть наушники.

– Может, через Третье кольцо поедем? На Ленинградке сейчас встрянем на час, – предлагает таксист.

– Как скажете. Самая короткая дорога – та, которую знает водитель, – выдавливаю я из себя эту набившую оскомину банальность. Других я не знаю: я редко общаюсь с таксистами.

– Правильно. А то, знаете, некоторые садятся и начинают командовать, как ехать. Учить. А че меня учить-то, епт? Я двадцать пять лет за ней. – Он хлопает обеими ладонями по рулю. – Двадцать пять, епт!

– Каждый должен заниматься своим делом, – борюсь я с зевотой.

– Правильно! – Водитель выдерживает паузу, пристально изучая меня в стекло заднего вида. – А вы случайно не… Вы же на телевидении работаете?

«Черт!» – Машинально тянусь к карману за темными очками, но решение довольно запоздалое.

– Знаете, – начинает он знакомый заход, – я иногда смотрю ваши передачи. Вы там правильные вещи говорите. И вы, и гости ваши. Те, конечно, которые, извините за выражение, не пиздоболы.

«Все они пиздоболы. И я, в общем и целом, тоже».

– Так вот, все правильно, только я после каждой передачи вывод сделать не могу.

– Какой же? – разыгрываю я неподдельный интерес.

– А никакой! Понимаете, у вас же каждый раз все ясно. И что за проблема, и кто виноват, и как надо было по уму и по совести все сделать. Одно непонятно – а че делать-то, епт? И кто отвечать будет? А?

– Я даже не знаю, что вам ответить.

Хотя, конечно же, знаю: я отвечал сто раз, а потом прекратил, чтобы людей не обижать. Потому что как только ты начинаешь говорить правду, устойчивый мир собеседника распадается как карточный домик. Это все равно что бабушке сказать, что ее любимый певец, трижды женатый плейбой – на самом деле махровый гей. Либо не поверит, либо тебя же и возненавидит…

– Взять, к примеру, меня. Женат, двое детей. Работа плохая, денег мало, друзей почти не осталось. Ну, бабы там, иногда. В общем, жить можно. Вы думаете, меня только это волнует? Нет! – Он поднимает вверх указательный палец. – Возвращаясь к вашей передаче… Я себе постоянно эти вопросы задаю. Что с нами дальше будет? Со страной и вообще? Почему все так происходит? Потому что, как поет Стас Михайлов: «Я не верю теперь ни во что, а я верю лишь в Бога». Вы-то себя об этом спрашиваете? И ответы наверняка знаете.

– Послушайте, – закуриваю я, – я только что с самолета. Ночные съемки, почти не спал. Глаза слипаются. Пожалейте меня, пожалуйста. Я не слушаю Стаса Михайлова. Я не знаю, кто виноват и что делать. И думать об этом не хочу. Я хочу быстрее до дома доехать. А еще спать хочу очень.

– Понятно, – раздражается таксист, – извините.

– Спасибо. – Я закуриваю.

Ни черта тебе не понятно. Ведь один из ответов состоит в том, что мир несправедлив, особенно когда ты таксист. Еще один – в том, что тебя это совершенно не волнует. Тебя волнуют вопросы поиска виновных и что делать со страной, и еще, наверное, война в Сирии, и мировой кризис, и будет ли Грузия опять с Россией дружить. В общем, все то, на что ты ни при каких обстоятельствах повлиять не можешь. А то, на что можешь – от плохой работы до маленькой зарплаты, – тебя не парит. И самая большая проблема состоит в том, что все так устроено, чтобы ты и дальше заморачивался глобальными проблемами, убегая от своих собственных. Именно об этом поют тебе твои музыкальные кумиры, получая за это миллионы долларов.

И не дай тебе бог однажды узнать, что на самом деле друзья поющих никуда «рано не ушли», а все так же сидят в госкорпорациях и министерствах, и все в их песнях не «для нее», а для очередного корпоратива. И даже глуповатая пэтэушница врет, что хочет от тебя сына и дочку. Потому что на самом деле хочет она сумку и туфли, и не от тебя. А детей рожать не способна лет уже десять…

– Вы не обижайтесь на меня, – прерывает мои размышления таксист, – я вам честно хочу сказать… Я же редко с такими, как вы, встречаюсь.

– С какими «такими»? – грустно интересуюсь я.

– Ну, с людьми из другого мира. Из «ящика» или из кино. У вас же там жизнь, а у меня что? Пятьдесят два года, полжизни за рулем. Вот сейчас вас отвезу, потом поеду в Химки, обедать. Съем суп, может, горячее. Если, конечно, там сегодня не котлеты по-киевски на прогорклом масле, как обычно. Потом с нашими покурю – и обратно в «Шарик». Еще клиента три-четыре за день – и домой. Дома жена, двадцать лет в браке, а иногда кажется, что совсем друг друга не знаем. Дети растут, и как-то странно: вроде на твоих глазах, а вроде как в другой квартире. Понимаете? То ли время такое, то ли во мне дело. В выходные поедем тещу с дачи забирать. И так каждый день. И каждый сентябрь. Все наперед известно. И иногда спрашиваешь себя: вот ты в школе или в технаре так себе представлял свою жизнь? Наверное, не так. – Мы останавливаемся на светофоре. – И как оно все так вышло, и какой во всем этом смысл? И ради чего все – не понятно. – Он выключает радио и поворачивается ко мне, а светофор такой долгий, что я успеваю разглядеть его до мельчайших подробностей. Оспины на щеках, щетину, глубокие морщины на лбу, широко расставленные зеленые глаза, нос, который делает его лицо особенно простодушным. Наверное, с таким мужиком хорошо бухнуть, сходить в баню и проговорить до утра. «Ради чего все это?» Кажется, этот вопрос уже звучал сегодня с утра. Что-то они все зачастили.

– Вас как зовут?

– Тихон, – улыбается он и неожиданно переходит на «ты»: – Ты хороший парень, и все у тебя хорошо, я же вижу. Но я тоже не жалуюсь. Просто, знаешь, иногда такая жаба вот сюда сядет. – Он тычет себя в грудь. – А поговорить, в общем, не с кем. Бывает такое у тебя? И ты думаешь, что как-то не так живешь. Чего-то рыпаешься, пыжишься, а все это не важно. А что важно? Что-то важное в жизни ведь точно есть?..

Машина трогается. Он выключает радио. Мы замолкаем. Я думаю о том, что каждый из нас, безусловно, представляет свою будущую жизнь иначе. А потом оно как-то внезапно складывается в причудливый пазл, и вроде бы все происходит по стечению обстоятельств, без видимого приложения сил с твоей стороны. И наступает момент, когда в нас просыпается такой Тихон, который испытывает дикую потребность «не жаловаться», особенно тогда, когда и жаловаться-то некому, кроме случайных попутчиков.

Мне тридцать восемь лет. Я автор шести романов и двух телепередач. Я хорошо зарабатываю и не считаю свою работу ни плохой, ни хорошей. Все, что происходит со мной после института, я воспринимаю как временный заработок, в ожидании чего-то большого и настоящего. Один психолог объяснил мне, что это от неуверенности в себе и дикого инфантилизма. Я не спорю.

Последние три романа вышли настолько попсовыми, что не было ни одного дня, когда мне захотелось бы перечитать в них хоть один абзац. Год назад я начал писать пронзительный, как мне кажется, текст, который не получается закончить. Это называется красивым словом writer’s block, а по-русски – нечего больше сказать.

Моя дочь растет в другой квартире, а я снимаю свой комплекс вины подарками, алкоголем и объяснением, что сейчас такое время. Жены дома нет, то есть ее в принципе нет. А с женщиной, которая меня ждет сегодня вечером, мы друг друга почти не знаем.

И в жизни моей каждый день, так же, как у Тихона, известен наперед. Ну разве что ассистентка вот неожиданно с ума сойдет. Но это трагическая случайность. В остальном мое расписание состоит из ненужных встреч, ночных посиделок с друзьями, бессмысленных интервью, попыток писать и телепередач, от которых никому лучше жить не становится. И если рутинный распорядок Тихона оставляет ему время думать о том, ради чего все это движение, то я плотно, наглухо подбиваю часы как раз затем, чтобы не оставить себе ни единого шанса подумать, какой во всем этом смысл.

Но эти мысли, сука, иногда пролезают сквозь щели в плотно сбитом графике так, что я до четырех утра курю сигарету за сигаретой, а потом проваливаюсь в никуда, под скрежет таджикских метел во дворе.

Однако даже здесь мы с Тихоном не сойдемся, потому что, расскажи я о своей жизни и своих переживаниях, он лишь у виска покрутит. И справедливо признается в субботу жене и теще, какие же они зажравшиеся твари, эти телевизионщики, и «мне бы их проблемы, епт». И станет у Тихона больше на один объект ненависти. Поэтому я молча курю в окно и рассматриваю однотипный индустриальный пейзаж Третьего кольца.

Еще я думаю о том, что философские разговоры о сложном устройстве внутреннего мира людей преследуют меня с утренней пресс-конференции. И, будь я мистиком, я немедленно бы заметил в этом знаки судьбы. Но, конечно, дело не в знаках, а в русском сентябре, который всегда наступает вдруг, без плавного перехода из лета в осень. Будто кто-то включает тумблер, за сутки меняющий солнце и тепло на низкие тучи и промозглую, больную сырость.

Поворачиваю ключ в замке, открываю дверь. Квартира встречает звенящей тишиной. Кидаю сумку, смотрюсь в зеркало. В коридоре, за моей спиной, тоскливо реет в воздухе перо из подушки.

– Мяу, – говорю своему отражению. Квартира не откликается.

– Мяу, – говорю я более настойчиво.

Из кухни нехотя выходит заспанный кот.

– Привет, – запускаю лапы в плюшевый затылок. Кот трется, урчит. – Ну как ты тут? Отощал?

– Фур-р-р, – урчит кот, потирая толстенную морду о мои икры.

– Сейчас выдам.

Прохожу на кухню, достаю из холодильника корм, наполняю миску. Кот мешает накладывать, бьется о руки, не переставая урчать, с чавканьем погружает морду в миску. Лицемерная скотина.

Мы живем вдвоем с Мишей второй год. Не совсем вдвоем – время от времени здесь появляются женщины, к которым он относится с презрением. Каждая тут же норовит сказать, что это лучший кот, какого она видела, а через пару дней торжественно сообщает: «Мы с ним подружились, будто знаем друг друга сто лет». На самом деле подразумевается, что лучший кот в ее жизни – это я. И это со мной она чувствует себя знакомой «сто лет». Коту похуй. Мне тоже.

Женщины меняются, Миша остается. На каждую новую подругу, которая его тискает, Миша сначала смотрит немигающим взглядом, будто намекая: «Я тебе не плюшевая игрушка, сучка», – потом царапается. Подруги от его поведения приходят в неописуемый восторг.

В целом Миша баб не любит. В целом Миша не любит никого. К окружающим он относится как к обслуживающему персоналу, что понятно. Он-то шотландец с прекрасной родословной, а в гости ко мне приходит всякая лошня.

Единственное, что позволяет нам мирно уживаться (помимо моих функций кормильца и уборщика), – это четкое разделение территорий. Он не пересекает границ кабинета, я не захожу в гостевой туалет и дальний угол кухни. Спальня и гостиная общие. Я не играю в его резиновые игрушки и точилку для когтей, он, в свою очередь, не трогает компьютер и не сбрасывает со стола оставленные деньги и наркотики. Этот нехитрый принцип лежит в основе нашего с Мишей существования. Принцип, который совершенно не могут понять изредка заселяющиеся сюда женщины.

То, что им кажется бардаком, на самом деле является разграничением ареалов обитания хищников. «Смотри «В мире животных», бейби», – словно говорим мы с Мишей. Но девушки теперь не смотрят «В мире животных», предпочитая «Секс в большом городе». Очевидно, что подобное несовпадение телепродуктов почти всегда заканчивается полнометражным «Страхом и ненавистью в Лас-Вегасе».

Дождавшись пока Миша поест, я сгребаю его в охапку и несу в кабинет. Там скручиваю косяк, поджигаю и делаю первую глубокую затяжку, глядя в его глаза цвета топленого молока. Откровенно говоря, курить с котом гораздо лучше, чем с людьми. Люди вторгаются в процесс своими разговорами, насыщая атмосферу ненужными тонами – от избыточного веселья до панического страха. Кот в основном молчит. И как представитель природы является носителем баланса. Кот не портит карму и уравновешивает энергетику пространства.

– Я что-то дико устал от этой поездки, – говорю я, выпуская плотную струю в потолок. – Взял три дня отдохнуть, называется.

Миша умывается, изредка бросая на меня пронзительный взгляд.

– Все то же самое, а главное – совершенно бессмысленно.

Миша пожимает плечами и продолжает умываться.

– И не отпускает состояние какого-то стрема. – Стряхиваю пепел на лежащий на столе компакт-диск, поворачиваюсь к окну. – В Питере не пригласил девушку в номер, например. Мне показалось, что она журналистка, которая украдкой меня снимает. Она все время щелкала телефоном. Фотки какие-то в инстаграм постила. Или делала вид. Стремная, в общем, девушка.

– Мяу, – говорит Миша и трет лапой висок.

– Согласен, звучит глуповато. Но, с другой стороны, она же могла оказаться журналисткой, с диктофоном или скрытой камерой. В таком случае лучше перебдеть, как думаешь?

Кот прекращает умываться, щурится и валится набок.

– Нет, ты прав, конечно. Я и сам устал от этой бесконечной паранойи. Но, с другой стороны, меня почти всегда окружают чужие люди. Ты предлагаешь им доверять? Нет? Вот и я про то же. Ты бы стал с незнакомой тебе кошкой откровенничать?

– Ур-р-р, – кивает Миша. Ему легко кивать. Раз в пару месяцев я приношу ему на случку лучших кошек, каких только могу найти. Сертифицированных и привитых. А мне, в отличие от него, все приходится добывать самому. И сертификат при встрече не проверишь.

– А еще ассистентка моя, приставленная издательством, сошла с ума. Говорит, я ей по ночам являюсь. Как привидение. Только в скайпе. Можешь себе представить?!

Накатывает дикий приступ смеха. Кот в испуге вздрагивает. Смотрит на меня пристально, будто гипнотизирует.

Трава начинает плотно забирать. Свет так странно преломляется в клубах дыма, что кончики шерсти кота кажутся посеребренными. Пространство вокруг разрыхляется, тело наполняется сладкой истомой, а сознание стремительно мутнеет, погружая меня в состояние полного безразличия. Мы довольно долго молчим, пока наконец кот не издает хриплое «мяу».

– Так вот, Миша, что я думаю, – я добиваю косяк и сплевываю в пепельницу, – надоело это. Квартира, в которой не живешь, а ночуешь. Череда непонятных, скрашивающих то ли тоску, то ли интерьер женщин. Психи вокруг. Дружба, похожая на обязательства. И – какая-то катастрофическая неустроенность. Будто все умерли, а ты остался один-одинешенек.

Кот внимательно смотрит на меня. В его взгляде тайное знание всех кошек мира, которые тысячелетия ждут, пока мы все сдохнем, а они разделаются с нашими останками и построят на них свой мир.

– Я думаю, стоит что-то поменять. Может, к Оксанке насовсем переедем?

Миша недовольно фыркает и отворачивается.

– Допустим, это не самая лучшая идея. Хорошо, давай ее перевезем к нам!

Миша спрыгивает со стола, подходит к двери и начинает скрести о нее лапами, пытаясь открыть.

– Вот ты всегда уходишь от серьезных тем, – говорю я поучительным тоном, – тебя-то это не волнует, понятно. Корм есть, туалет чистят, баб приводят.

Кот оборачивается. Были бы у него брови, он бы обязательно их поднял.

– Да, в этом смысле мы с тобой похожи. Но хочется чего-то большего. Какой-то иллюзии нормальной жизни, понимаешь? Жизни, в которой рядом с тобой кто-то есть. Кто-то, кто попытается стать не совсем чужим, врубаешься?

Но Миша не врубается. Его зажравшаяся душа протестует, он отчаянно скребет дверь и орет отвратительным голосом. Я выпускаю кота, иду в ванную, по ходу сбрасывая с себя одежду.

Открываю кран, наполняю ванну, ложусь. Механически смотрю на часы: до бессмысленного вечера остается пять часов абсолютно пустого дня. Беру с тумбочки компьютер, открываю. На экране начатая месяц или больше назад глава новой книги, состоящая из единственного предложения:

Выходя из подъезда, опасливо озираюсь по сторонам. Знобит.

Хочется верить, что не от страха, а оттого, что на улице холодно, или оттого, что все еще держит трава. Не плотно, урывками, но достаточно, чтобы ощущать дискомфорт внутреннего и внешнего миров. Сажусь в машину. Трогаю. Выезжаю на Петровку. В зеркале заднего вида выцепляю из потока машин вынырнувшую из моего двора грязно-серую «Дэу». Она следует за мной до светофора у ресторана «Галерея». Я продолжаю движение по Петровке, миную «Мариотт», Большой театр, поворачиваю на Тверскую, снова замечаю «Дэу» позади.

На светофоре перед Старой площадью вспоминаю о недавнем инциденте с дверью и резко рву вперед. «Дэу» поворачивает направо, на Ильинку. Поеживаюсь. «Надо бы к психотерапевту сходить, – думаю, – а то так можно себе манию преследования придумать. А потом – шизофрения, желтые стены клиники, и больше никаких душевных терзаний».

Включаю музыку. Стараюсь отвлечься мыслями о том, что надо бы купить бутылку шампанского, но выходить из машины ломает, а потом я оказываюсь на набережной, и никаких магазинов больше не встречается. В тот момент, когда я подъезжаю к Лериному подъезду, Земфира начинает петь по радио: «Мне не надо и надо: ты – мое одиночество», – а блеклое московское солнце внезапно появляется над городом.

– Макс! Сейчас я тебя повеселю! – кричу с порога.

– В очередное говно вляпался? – усмехается он.

– Ты совсем в меня не веришь, – делано обижаюсь, – почему сразу в говно?

– Я-то как раз в тебя верю. Только я в тебя и верю, старичок. И в говно. Выпьешь? – берет он с полки бутылку виски.

– Нет-нет. Я за рулем.

– Ага. – Ставит бутылку обратно, берет несколько пустых стаканов, начинает их протирать.

– Леру ты, конечно же, помнишь? Ее невозможно забыть, – вкрадчиво начинаю я.

– Ну я же говорю: говно. – Он равнодушно пожимает плечами.

Макс – мой старинный приятель. Добродушный бородатый человек, смесь Пако Рабана с Хемингуэем. Хотел написать «слегка полноватый, как все добрые люди», но это было бы искажением действительности. Макс худеет. Все годы, что мы знакомы, Макс худеет. А я бросаю курить.

Он один из осколков старой Москвы, прошедших первые настоящие рейвы, последние настоящие клубы, передоз, клиническую смерть, вершины корпоративного мира и все прочее, что прошли те, кто родился в конце семидесятых, если они были в меру любознательны, недостаточно осторожны и вглядывались в мир больших надежд своими неестественно расширенными зрачками.

Макс был памятником, живым укором всем этим псевдодокументальным фильмам про «лихие девяностые». Глядя на него, хотелось сказать: «Это не девяностые были лихими, это вы были лохами».

В какой-то момент он сменил кресло управляющего ай-ти компанией на барную стойку собственного бистро, затем резко дрейфанул от эстонского «спида» к Владимирской Богоматери, а вместо паломничеств в ночные клубы стал наведываться в Оптину пустынь. В общем, теперь пламя кухонных газовых горелок сменил свет истинной веры.

Стоит отметить, что и в этом своем новом статусе глубоко верующего человека Макс продолжает оставаться памятником. Монументом, олицетворяющим теперь не только мимолетные пагубные увлечения условно-досрочно вышедшей на свободу страны, но сам русский дух. Тот несгибаемый и нематериальный актив нашей необъятной Родины, попеременно заходящий то в церковь, то в кабак, в зависимости от того, какой сейчас век на дворе.

Он хороший, размеренный человек. Цельный, как принято таких называть. Понятно, что любому такому парню в друзья обязательно достанется вечно мятущийся, поверхностный раздолбай. То есть я.

Время от времени мы обсуждаем важные темы, которые обсуждают парни под сорок. Нет, не эти, хотя и эти тоже. В основном же – есть ли всемирный заговор, существует ли борьба добра со злом и начнется ли мировая религиозная война. Изредка мы делимся такими вещами, о которых и рассказать теперь больше некому. Макс о таком исповедуется в церкви. Я втайне надеюсь, что и за меня тоже.

Все это довольно странно, ведь спустя годы после нашего знакомства все претерпело значительные изменения. Макс стал добропорядочным отцом семейства, я – беспутным разведенным папашей. Он кормит народ вкусной едой – а я в основном баснями. Со временем мы стали слишком разными, и иногда я задумываюсь, как мы еще общаемся? Может быть, дело в том, что каждый из нас смотрит на другого, пытаясь понять, что стало бы с ним, пойди он однажды совсем по другому пути. А может, в том, что однажды разбился тот самый стеклянный шар больших надежд, которые мы все когда-то питали. И осколки этого шара вонзились в нас, как лед в сердце того парня из сказки. Вот этими осколками до сих пор и притягиваются друг к другу такие, как мы.

– Воды хочешь? – спрашивает Оксана, откидываясь на подушки.

– Не хочу. – Нащупываю на прикроватной тумбочке пачку сигарет.

– Ненавижу. – Она вытягивает из моей пачки сигарету, пристально вглядывается в меня. – Ненавижу, когда ты уезжаешь.

– Ты же знаешь… – Зависаю, забыв, что, собственно, она «знает». – Знаешь… есть вещи, которые необходимо исполнять. У музыкантов концерты, у писателей чтения эти гребаные.

– Тебе не понравилось?

– Не понравилось? – Выпускаю в потолок плотную струю дыма. – Даже не знаю… Меня в этот раз как-то… вымотало… сильней, чем обычно. Я правда очень устал. И все время это странное ощущение повтора. Как будто на реверс меня поставили.

– Как это?

– Одни и те же вопросы читателей, журналистов. Когда не понимаешь, это сегодняшняя встреча или вчерашняя все еще продолжается. Бесконечно затянутые интервью. А главное – я, все время произносящий одни и те же слова. Знаешь, я тут подумал: а как U2 не устают на каждом концерте играть «One»? Или Depeche Mode, которые тысячу раз играли «Everything Counts»?

– Никогда не думала об этом, если честно.

– Но согласись, ты же, например, на концерте «депешей», несмотря на новый альбом, все равно хочешь слушать «Personal Jesus» или «Enjoy the Silence». Это же то, ради чего ты приходишь: а пусть они больше «старенького» поиграют.

– Ну я же за эти вещи их и люблю. И тебя, главным образом, все помнят, – дирижирует Оксана в такт своим словам незажженной сигаретой, – и любят за первую книгу. Мы, читатели и слушатели, существа примитивные. Зато вы питаетесь нашей энергией. Им она позволяет петь, а тебе писать.

– А у меня, наоборот, какая-то энергетическая пробоина. Я раньше себя чувствовал как губка. Впитывал и моментально отдавал обратно. А сейчас я валяюсь такой, почти высохший, в дальнем углу кухни. На меня нажимают, а оттуда мутная пена: пыщ-пыщ…

– Прекрати! – Она садится на кровати. – У тебя новый контракт на носу, программа, куча поклонников. Тебя узнают на улицах, тебя любят, тебе, наконец, платят огромные бабки. А ты, скотина, при всей народной любви и издательском бабле ноешь тут про «мутную пену».

– Оксан, ты, как обычно, все упрощаешь. А у меня кризис, между прочим.

– Кризис у тебя?! – Она вскидывает брови. – А ты с ним борешься вечными зависаниями черт знает где и с кем, травой и бухлом, да? Ты Буковски?

– Буковски мертв, а я еще нет.

– Ты, вместо того чтобы заниматься не пойми чем, садись и пиши. – Она несколько раз щелкает зажигалкой, в раздражении отбрасывает ее и вырывает мою сигарету, чтобы прикурить от нее. – Как это было раньше. Напиши что-то прорывное, как шесть лет назад. То, что всех зацепит, оцарапает. И тогда не будет одних и тех же бессмысленных вопросов: «Как вы начали писать?» и «А ваш герой в первой книге умирает?».

– Не могу. Не получается.

– А ты пробовал? Вот скажи, ты хотя бы абзац написал за последний месяц? Не в фейсбушку и не в твиттер, а литературный текст?

– Я считаю свои фейсбушные тексты вполне литературными, между прочим. – Говорю так, на всякий случай, без особой надежды на то, что заявление не воспримется как вранье. Чем, по сути, и является.

– Литературными?! Тогда не причитай. Тогда продолжай бессмысленные туры раз в год, бери интервью с «интересными людьми» раз в неделю для «ящика», а в промежутках между травой и бухашкой выступай на конференциях и семинарах про «креативные», мать их, «подходы в современных медиа». Тут полтос, там десяточка. Всем бы так.

– Ты довольно злая сука. – Тушу сигарету в пустой пачке.

– Просто я, в отличие от массы твоих так называемых друзей и коллег по работе, не говорю целыми днями о твоей исключительной гениальности. Я говорю тебе правду. И еще я знаю, отчего на самом деле у тебя кризис.

– Ого! Этого даже я не знаю.

– Сколько мы встречаемся?

– Это против правил. Я могу воспользоваться подсказкой? Помощь зала? Звонок другу?

– Два года, Вова. Почти два года.

– И?

– Скажи мне, между нами что-то качественно изменилось после того вечера в «Бонтемпи»?

– Ну… мы начали трахаться.

– Ты можешь и дальше идиотничать. – Оксана встает с кровати. Пытаюсь поймать ее за руку, но она вырывается и идет на кухню. Заворачиваюсь в плед, шлепаю за ней.

– Ну не сердись, я больше не буду. – Пытаюсь ее приобнять, но она вся колючая, холодная – неживая, одним словом. – Ну давай поговорим.

– Да ну к черту, чего тут говорить!

Оксана принимается ходить по кухне, стараясь утопить нарастающее раздражение в череде бессмысленных движений. Открывает и закрывает кухонные ящики. Включает чайник. Подходит к холодильнику. Застывает на секунду, будто изучая его содержимое. Наконец поворачивается ко мне:

– Ты когда-нибудь думал о том, что я чувствую, на что надеюсь? Вот зачем мы делаем то, что мы делаем?

– Наверное, затем, что мы друг другу небезразличны. Я не прав? – Утыкаю морду в растопыренную ладонь, смотрю на нее сквозь пальцы, отчего она вся получается в расфокусе, плывет и подрагивает.

– Правда? Небезразличны? Мы живем то вместе, то раздельно. Иногда даже отдыхаем вдвоем. При этом ты считаешь нормальным внезапно сорваться в Европу в одиночестве, не появляться неделями, звонить только когда у тебя телефон набивается моими эсэмэс. Я, честно говоря, даже не знаю, где ты ночуешь в такое время.

– Окс, ну у меня же кот. «Мы ответственны за тех, кого…» и все такое.

– Вов, ответственность – это когда тебя волнует то, что происходит с «небезразличным», как ты сказал, человеком. А тебя, Вова…

– Нет, только не «ты сам»…

– Нет-нет. На самого себя ты тоже давно подзабил, я соглашусь. И вот что мне непонятно. А зачем тебе все это? – Она обводит руками пространство, отчего ее голая грудь пару раз вздрагивает, будто стремясь соответствовать пафосу момента. – Вся эта бессмысленная массовка вокруг тебя. Ради чего все движение?

– Этот неуправляемый хаос и называется жизнью.

– И кто я в этом хаосе? Один из персонажей массовки? Удобная девочка, с которой не стыдно вместе выйти, у которой можно переночевать в любой момент и от которой в любой момент можно соскочить? – Грудь продолжает возмущаться, но уже как-то отдельно от хозяйки. – Она же умная, да? Она же все про меня понимает?

– А разве ты что-то про меня не понимала? Разве я когда-то был нечестен с тобой?

– Да-да. Тебе осталось только процитировать свое любимое, из «Прирожденных убийц».

– Это какое?

– «Ты же знала, сука, что я змея».

– Да, хорошая, кстати, цитата. Правда, не уверен, что к месту.

– Про честность. Скажи, честно воровать у женщины ее репродуктивные годы? – Оксана садится напротив меня и доверительно смотрит в глаза. – Мне уже не двадцать, а почти тридцать, понимаешь?

– Окс, ты серьезно хочешь это обсудить? Мы уже как-то поругались по этому поводу.

– Я не хочу ругаться, Вовочка. Я ясности хочу. – Она как-то сразу, без предварительных всхлипов, начинает рыдать, что несколько обескураживает. – Я… я не понимаю, чего ты на самом деле хочешь. Кто я для тебя? Я не понимаю, я устала читать тебя. Это сложно, Вова.

– Ну-ну… – Обнимаю ее за плечи, рыданья сообщают ее телу некоторое тепло.

– Сложно, когда мы напиваемся вдрабадан, и из тебя начинают переть чувства, разговоры о детях, о будущем, о семье, которой у тебя никогда не было.

Странно, неужели я такое говорю? Из людей по пьяни сексуальные монстры или хулиганы вылезают. А из меня, оказывается, семейный папаша. Интересное наблюдение. Только вот насколько верное?

– А потом проходит какое-то время, и ты опять рассуждаешь о неготовности, несвободе, о быте, который душит людей в своих «ипотечных объятиях». Ипотечные объятия – это особенно для нас с тобой актуально. У нас же нет собственных квартир, дач и дорогих автомобилей, правда?

Вот это уже я. Узнаю старика Вовку.

– Потом все опять повторяется. Опять пьяные объятия, разговоры о том, как не хочется «всхлипывать в одиночестве над фотографией выросшей дочери, которая тебе не перезванивает».

Ого. Оказывается, подобные базары имеют некоторую регулярность.

– Потом Вова летит в Лондон на выходные и опять «не чувствует в себе сил», успокаивается, еще месяц в Москве, и – как две недели назад. Аж до пьяных слез. И фразы про «заднее сиденье такси, которое увозит нас двоих неизвестно куда».

Фу. Какая же пошлятина-то. А что было две недели назад? Может, я Suede переслушал?

– Тебя колбасит, Вовочка. – Плач, грозивший было сорваться в истерику, заканчивается так же внезапно, как и начался. Оксана продолжает монолог ровным, я бы даже сказал спокойным голосом. – И в этом весь твой кризис, а не в «писательском блоке». Ты уж определись, кто ты. Стареющий ловелас, сексуальный в своем одиночестве, или романтичный писатель, втайне мечтающий о семье. А то, знаешь, мне надоело читать уточняющие подписи под фотографиями. «Владимир Богданов и Оксана Дементьева, совладелица рекламного агентства».

– А ты, понятное дело, хотела бы подписи вроде: «Оксана Богданова с мужем Владимиром, совладельцем рекламного агентства»? – Вроде бы пришел мой черед раздражаться, но на это просто нет сил. – Извини, что я таким не стал. И еще постарайся простить за то, что когда-то меня угораздило начать писать книги, а людей угораздило их покупать. Я думал, мы достаточно постарели для всего этого дерьма типа игры в статусы.

– Дело не в статусах, Вова. Дело в том, что я женщина, которая хочет с мужем вечером глупость какую-нибудь по телевизору посмотреть, которая детей хочет, которая хочет самой обыкновенной… устроенности, что ли. Которая боится все больше и больше, понимаешь? Тик-так ходики, убегают годики, Вовка. Я боюсь упущенного времени, а ты боишься, что кто-то откусит у тебя кусок твоей популярности. Я про семью, а ты про статусы. Я обычная русская баба, Вова.

– Не разбивай мне сердце, ты не обычная. Ты принцесса. Терпеть не могу «обычных» и «обычное». От них отдает плесенью советского холодильника.

– Все обычные, дорогой мой, – вздыхает она. – А те, кто говорит, что для них это не самоцель, либо врут, либо не выросли еще, либо выросли уже настолько, что понимают недостижимость такой устроенности.

– М-да. – Рыскаю глазами по столу в поисках сигарет, создавая себе паузу для ответной реплики. Но говорить, собственно, нечего.

– М-да, Вовка, – повторяет она за мной. – Грустно все это. Светка, наверное, была права, когда сказала, что ты любую рядом с собой будешь воспринимать как довесок. Как еще одну деталь к тому, как ты выглядишь. Как машину или запонки.

– Светка? – прищуриваюсь я.

– Знакомая. Ты видел ее пару раз.

– Надеюсь, за эту тупую попытку препарировать меня ей уже отрезало голову трамваем на углу у Патриарших.

– Опять эти сложносочиненные бессмысленные речевые обороты. – Она встает, улыбается, гладит меня по шее. – Ты прячешься, да? Я тебя больше не буду палкой тыкать, обещаю. Пойдем спать!

– Все в панике, – говорит Коля, открывая дверь ньюсрума.

– Я тоже, – бурчу я.

– Как гастроли?

– Как обычно. Медленно, сыро, еда невкусная, в порочащих связях замечен не был, девушек в номер не звал.

– Правильно! Я тебе всегда говорил: будь аккуратней в гостиницах. Попадешь на журналистку, мы потом замучаемся из «желтяка» фотографии выкупать.

– А обычно же, наоборот, таблоиды звездам платят за фотосессии, разве нет? – пытаюсь шутить.

– Наоборот? – смотрит на меня пристально. – Это явно не твой случай. А что-то такое было? Ты лучше сразу скажи, к чему нам готовиться.

– Готовьтесь к худшему. Как обычно.

Коля слегка морщится, будто у него голова болит.

– Я шучу, – хлопаю его по плечу, отчего он практически сгибается пополам.

Следующий час проходит в обсуждении будущего эфира. Продюсеры зачитывают цитаты гостей, те, на которые, как им кажется, стоит обратить внимание. Хотя нужно ли говорить, что в этих высказываниях нет ничего заслуживающего внимания. Ничего нового, острого или значимого они не сказали. За последние лет этак пять. Потом мы смотрим сюжеты, а я смотрю фейсбук. И, периодически, на часы. Встреча с издателями неотвратимо приближается.

Кто-то, как обычно, говорит «длинновато», ровно затем, чтобы кто-то другой ответил, что «лучше сюжет показать, чем бессмысленный диалог на входе». «Бессмысленный диалог» подразумевает разговор ведущего с гостем, и мне бы стоило вступить, но, с одной стороны, я слишком увлечен чтением ленты фейсбука, а с другой – меня здесь будто и нет. Идет много раз повторенная беседа. Рутинная, как и вся наша программа, которая слишком давно напоминает уездную операционную, где все устали от пациентов, главврача и друг от друга. Где одна операция похожа на другую: тут криво отрежут, там криво зашьют, но для жизни это не опасно. Точнее, не опасней того, что пациент сам с собой вытворяет ежедневно – запои, обжорство, опять запои.

– В общем, смотрится говенно, но на выходе будет отлично, – говорит редактор Юля. – У нас же есть… кто?

– Вова! – раздается нестройный хор хриплых голосов.

– Бинго! – хлопает в ладоши Юля.

– Спасибо, что вспомнили старика, – отвечаю, – у ведущего, как у циркового медведя: вопросов нет, есть только коньки.

– Ну что, – хлопает себя по ляжкам Коля, – тогда все свободны?

«Все» с радостью покидают душное помещение.

– С третьим гостем все ок? – осведомляется Петя, когда мы остаемся втроем.

– Я думаю.

– Что думаешь?

– Думаю, кого позвать.

– Зачем?

– Ты предлагаешь без третьего снимать, я не понимаю?

– Нет, это я не понимаю! – Коля закуривает. – Вов, мы же с тобой решили Корнева звать, из ассоциации книготорговцев.

– Когда? Мы его даже не обсуждали сегодня.

– На прошлой неделе обсуждали. – Петя пристально вглядывается в меня.

– На прошлой? – Я отворачиваюсь. Ненавижу, когда меня глазами сверлят как на допросе.

– Ну да, мы еще в кафе на первом этаже сидели. Перед твоим отъездом.

– Коль, ты бредишь, что ли?! – раздраженно восклицаю я. – Мне кажется, тебе три разных программы продюсировать очень вредно. Начинаешь путаться в героях. И в ведущих.

– Я не путаюсь. – Он смотрит на меня своими водянистыми «медузьими» глазами, потом достает из кармана блокнот. – То есть путаюсь, поэтому записываю. Вот смотри: число, дата, гостевой план.

– Убей меня, я не помню такого. – Я смотрю на фамилии гостей и темы программы, выведенные его аккуратным чертежным почерком, но вспомнить все равно не получается.

– Вов, ну как не помнишь? – Коля встает, начинает нарезать круги по комнате. – Ты прикалываешься, что ли? Ты еще сказал, что твои издатели какую-то сеть поглощают, и им эту сделку «правильно подсветить» нужно. А он как раз такой человечек.

– Да? Вообще что-то такое… да. – Вроде бы что-то припоминается, во всяком случае, перед сегодняшними переговорами с издателями могло бы стать сильным пунктом. – Точно, я его предложить хотел, а, выходит, что уже предложил. Чертова командировка, все мозги набекрень, – ну Корнев так Корнев.

– Отдыхать тебе надо. – Коля выпускает в сторону струю дыма, смотрит искоса, как на психа.

– Это точно, – говорю.

Образуется неудобная тишина. Непонятно, что меня больше раздражает в этот момент: жужжащая этажом выше дрель или Колина манера называть людей «человечками».

– Слушай, а ты в Твери был когда-нибудь? – Коля перекрывает дрель.

– Никогда.

– Зря, хорошо отдохнуть можно. Леса там всякие. Реки. Завидово. Государственный заповедник, между прочим.

– И что с того? Нафига мне в Завидово?

– Ну так… развеяться.

– Коль, а Коль, – отмечаю, как он чуть нервно барабанит пальцами по поверхности стола, – какие, к черту, заповедники? Переходи к сути.

– Ну… тут… это самое. – Коля ломает сигарету в пепельнице. – Тебя на медиафорум приглашают. Чиновники тверские. По культурной части. Хорошее мероприятие. Всякие селебы будут. Гонорар неплохой.

– Ты за меня денег уже взял, что ли?

– Не совсем. У меня там… тема одна.

– Коль, хорош мяться уже.

– В общем, я там дом строю. А с газом проблема. Ты же понимаешь: газ подвести к участку нереально. – Коля чешет голову, жует губы. – Проще нефтеналивной танкер по реке завести, чем газ. А ребята там одни пообещали газ дать, если я… короче, договорюсь с тобой. Им очень статус этого мероприятия нужно поднять до федерального.

– Коль, ты как Украина.

– В смысле?

– За газ кого угодно продашь.

– В общем, ты не поедешь? – Его глаза испуганно округляются.

– Когда ехать-то?

– Через две недели. – Коля весь будто подбирается к подбородку. – Двадцать восьмого.

– Я подумаю.

– Ох!

– Не вздыхай только, – говорю, – поеду я. Поеду.

– Ты не представляешь, как ты меня выручишь! – Он вскакивает, хватает меня за руку.

– Представляю.

– А потом мы с тобой, после форума, – щелкает он пальцами, – туда-сюда, выпьем, там…

– Туда-сюда, – шепчу я, – за них, за нас. За нефть и газ.

– Ты обиделся? – Смотрит исподлобья.

– Что ты! – Достаю я сигарету и задумчиво постукиваю ею по столу. – А Корнева, говоришь, мы на первом этаже обсуждали?

– На первом, – услужливо подсказывает Коля. – Я даже могу сказать, что на тебе было надето.

– Это уж точно лишнее.

Засовываю сигарету в рот. Коля подносит зажигалку, чиркает. Пламени нет. Он раздраженно чиркает еще и еще. Трясет ее, снова подносит, снова чиркает.

– О, – затягиваюсь, – газ пошел!

– Газ, – кивает Коля, – пошел.

– Как же это? – Лев берет пригоршню фисташек из стоящей на столе фарфоровой плошки. – Это на сегодняшний день что же получается-то?

– Получается один евро двадцать центов с экземпляра, – устало говорю я и в десятый раз достаю пачку сигарет. Вспоминаю, что у него в кабинете не курят, и убираю обратно. – Несчастные евро двадцать, Лев Михайлович. Несчастный миллион сто тысяч евро.

– Ох. – В глазах Льва отражается вся скорбь еврейского народа. – Да таких гонораров на рынке нет на сегодняшний день, правда, Дим?

– Нет конечно! – подтверждает его партнер.

– Я на такое никогда не соглашусь! – Лев откидывается на спинку английского клубного кресла зеленой кожи, закатывает рукав рубашки и достает аппарат для измерения давления. – Ты должен понимать, – доверительно шепчет он, – мы готовы платить деньги, но такие суммы фирма просто не потянет, правда, Дим?

– Обуревшая рожа, – соглашается Дима и принимается чистить апельсин. – Такие гонорары платят только на американском рынке. Здесь таких денег нет.

Описать Льва Михайловича довольно легко. Благообразный еврейский дедушка с аккуратной бородкой и проницательными глазами, прикрытыми толстыми стеклами очков в роговой оправе. Вы его неоднократно видели. В тринадцатом веке он, переодетый венецианским купцом, под астрономический процент ссужал деньги крестоносцам, в пятнадцатом был изгнан испанцами из Жироны за то, что посмел напомнить монарху о своевременном возврате долга короны (скорее всего из-за Льва был позднее принят международный закон, позволяющий объявлять государственные долги суверенными). Позднее, в девятнадцатом, вместе с Натаниэлем Ротшильдом он пилил акции Суэцкого канала. В семидесятых годах двадцатого века он переквалифицировался в «цеховики», параллельно занимая скромную должность замзавотдела НИИ, а в лучезарные девяностые стал книжным магнатом.

В принципе, Лев мог бы тогда выбрать нефть, газ, ювелирку или недвижимость – и во всем бы преуспел. Но выбрал книги. Люди подобного склада характера преуспевают именно потому, что довольно быстро теряют интерес к деньгам как предмету борьбы. Борются они всю жизнь только за первое место в отрасли. В основном сами с собой.

Его младший партнер Дима похож на молодого ученого-физика. Голубые джинсы, свитер с геометрическим узором, металлические очки. Золотые часы Jorg Hysek (видимо, как напоминание о прежней жизни, среди больших и точных математических приборов). Из тех физиков, которые в 1995 году доказали, что кредиты МВФ могут существовать не только в твердом и жидком, но и в газообразном, распыленном по собственным офшорам состоянии.

«Фирмой» Лев скромно называет концерн с годовым оборотом в полмиллиарда долларов, а фразу «здесь таких денег нет» говорит человек, две недели назад заплативший одному скромному автору исторических романов три миллиона долларов наличными. На-лич-ны-ми. Вот сейчас еще раз, про себя, произношу это, и под ложечкой холодеет.

– Мы уже два часа сидим, – напоминаю я. – Мне бы домой поехать, писать, у меня руки чешутся главу закончить. А вы сидите и сознательно надо мной издеваетесь.

– Руки у тебя чешутся, потому что ты нас на деньги разводишь. – Дима с аппетитом поедает апельсин. – И писать ты, конечно, не поедешь. Поедешь водку пить и баб трахать.

– Фу, – кривлюсь я, – водку я не пью, ты знаешь. А с бабами все сложно. Муки творчества. Можно я все-таки закурю?

– Что ж, кури, – голосом умирающего говорит Лев.

– Не давай ему курить, у него так мозг быстрее отключится, – предупреждает Дима.

– Уже отключился от вашей жадности и всех унижений, которые я тут сношу.

– Ладно, – выдыхает Лев. – Ребят, мы все вместе не первый год работаем и из-за денег ругаться не будем. Но на сегодняшний день есть реальность. Девятьсот тысяч.

– Девятьсот? – Я раздраженно достаю сигарету, прикуриваю. – Ребят, вы же знаете, что ваши коллеги из «ИПГ» просто сейчас, по звонку, купят меня. Проверим? За миллион двести, просто ради того, чтобы вам насрать. Позвоним сейчас Дмитриеву, вот прямо сейчас, позвоним?

– Слушай, ну имей же совесть! – Лев по-бабьи всплескивает руками. – Я к тебе отношусь по-семейному, как к внуку. Дима вон… тоже. Что это за шантаж?! Предательство!

– У нас прекрасная семья, Лев, – стряхиваю пепел себе в руку. – Как в анекдоте. Когда еврейский дядя все время приходил к племяннику и рассказывал, что хотел купить шоколадных конфет, но в магазине были только леденцы. И племянник как-то сказал: «Дядь, ну купи хоть леденцы…»

– И что дядя? – заинтересованно смотрит на меня Лев.

– Дядя сказал: «Пока я жив, мой племянник будет есть только шоколадные конфеты». – Кабинет взрывается хохотом. – Один миллион сто тысяч евро. – Я отворачиваюсь к окну.

– Мама просила передать тебе, чтобы ты не исполнял, – заговорщицки подмигивая, сообщает мне дочь.

– У мамы хорошая память, – хмыкаю я.

Исполнил я полгода назад, в кругу бывших родственников. Я заехал к дочери в неправильный день. Неправильный во всех отношениях. Во-первых, вся семья выпивала дома у моей бывшей, во-вторых, в качестве экстрабонуса выпивала по случаю дня рождения тещи. И мне бы убежать, скрыться, пока при памяти, но я зачем-то дал себя уговорить сесть за стол и выпить. «Не чужие же люди в конце концов», – было сказано моей бывшей.

И все проходило довольно ровно, пока тетка жены, хряснув очередной стакан, не вышла со мной на живое человеческое общение. Она начала с того, что относится ко мне «в целом неплохо». «Неплохо» заключалось в классическом дуализме русских семейных ценностей: «Парень ты, в общем, неплохой, но козел редкий». К полемике подключилась бывшая теща, дополнившая картину деталями, тетке неизвестными.

А именно: «Как только книгу издал, сразу нырнул в сладкую жизнь, с поклонницами, шлюхами и шоу-бизнесом» (примечательно, что в тот момент она еще разделяла шлюх и поклонниц, но категорически путалась в хронологии – все-таки книгу я издал после развода), «непонятно, зачем семью заводил, таким, как ты, это противопоказано» и «странно как ты с дочерью-то общаешься, наверное, чтобы журналистам рассказывать, какой ты хороший отец».

Может быть, потому, что во мне к этому моменту уверенно торчала бутылка красного, может, невовремя вспомнился груз невысказанных в канун развода взаимных обид, возможно, катализатором явилась чья-то искрометная шутка в мой адрес, высказанная вслух. А может быть, из-за того, что меня, лицемерного до мозга костей человека, обвинили в лицемерии в отношениях с дочерью – единственной сферы, где я его не допускаю. В общем, я позволил себе критически не согласиться со сказанным. Настолько критически, что через полчаса теща картинно капала валокордин, а тетка сожалела, что она не мужик, а то бы морду набила. «Исполнил», одним словом.

Воспоминания настроения не улучшают. Меня и так колбасит от неожиданного приступа социопатии. Сейчас я вынужден буду перешагнуть порог заведения, наполненного незнакомыми мне людьми, родителями, чьи дети учатся в одном классе и которые наверняка уже дружат между собой. Имеют кучу совместных интересов, выпивают вместе по выходным, обсуждают достижения детей, учительницу по химии, ЕГЭ или что там обсуждают родители школьников. А тут я, который даже не знает, как классную руководительницу дочери зовут.

Человек, который появляется исключительно на сентябрьской линейке и отваливает, как только прозвенит первый звонок. Никаких тебе «Здрасте, Маша, а где вы с вашими летом отдыхали?», никаких анекдотиков. Человек-говно, в общем и целом. «А он еще в телевизоре выступает… Ах, ну тогда понятно. И книжки какие-то пишет. Ох, читали бы вы эти книжки!»

Все это и наверняка что-то похуже (не забываем про шутки по линии разведенных отцов) думают обо мне эти замечательные люди. А мне сейчас с ними сидеть да еще изображать бурную радость по поводу детского праздника.

– Дочь, я волнуюсь, – говорю я тоном ребенка, обреченно понимающего, что от дантиста не соскочить.

– Все нормально! – Дочь берет меня за руку, как когда-то я вел ее на новогоднюю елку в мэрию, перед которой она дико переживала, и буквально тащит меня в ресторан.

«Главное – молчи и улыбайся, – уговариваю себя, – в конце концов это пара-тройка часов. И не вступай в дискуссии, вне зависимости от темы. Все-таки есть риск исполнить».

За столом не так много гостей, человек двадцать. То есть совсем не клубная вечеринка, в ВИПе не спрячешься. Дочь вручает цветы и подарок имениннице, возвращается ко мне и легонько подталкивает к столу.

– Это мой папа! – звонко сообщает она присутствующим.

Я растягиваю морду в улыбке. (Господи, какой, должно быть, у меня идиотский вид!)

– Здравствуйте! Владимир, – обращаюсь я к присутствующим.

Мужчины сухо пожимают мою руку, представляясь непременно по отчеству – Игорями Геннадьевичами, Александрами Павловичами. Дамы, наоборот, сплошь Светы, Марины и Наташи. Некоторые слегка рдеют.

– Володя, очень приятно, Владимир, – блею я в ответ.

– А вот и телевиденье приехало, – громко сообщает пузатый мужик моих лет. – Действительно, какой же праздник без телевиденья?

Собравшиеся согласно ржут.

– Никита Павлович, – представляется он.

– Владимир. – Жму руку, а этот черт ее не отпускает. Смотрит в глаза, чего-то еще ждет. – Сергеевич, – выдавливаю я, и только тогда он разжимает клешню.

Типаж Никиты очевиден. Такие придурки есть в каждой компании. «Общественник», тамада, «зажигалка». В общем, первый парень на деревне. Такие всегда в центре внимания. Они умеют выбить пьяный смех анекдотом десятилетней давности, знают, в каком турецком отеле лучший шведский стол, осведомлены, когда ближайший кризис и что там, в Кремле, думают, – им знающие люди сообщают. Очевидно, что мой приход Никите как гвоздь в жопу. Хочешь не хочешь, а я селебрити, следовательно, все общественное внимание неминуемо переключится на меня.

Первый час проходит на удивление нейтрально. В обсуждении недостатков школьной программы, кризиса образования, роста цен, уличной преступности – того, с чем можно благожелательно соглашаться и сдержанно негодовать вместе со всеми. Мне удается обойти опасный риф групп продленного дня, отделавшись соображением о том, что «в наше время это, конечно, было лучше организовано» (стоит ли говорить, что «в наше время» никакие группы продленного дня я не посещал). Затем я ловко вставляю свои пять копеек в обсуждение темы опасности интернета и ужаса социальных сетей, что выходит весьма органично. Еще бы мне не знать эти опасности! Мне, постоянному посетителю порносайтов и одному из сотен невоздержанных на язык «ужасов социальных сетей». Никита всего один раз делает попытку сойтись, начав издалека про «что-то вы не пьете, может, компания не та», но я соскакиваю, сославшись на прием антибиотиков.

В какой-то момент мне даже удается расслабиться. Я заказываю себе кофе и оценивающе разглядываю собравшихся женщин. Все они из той категории, о которой думаешь, что она для своих пятидесяти, в принципе, неплохо сохранилась, а потом выясняется, что ей, например, тридцать три. Единственная прилично выглядящая блондинка пришла в одиночестве. Все остальные – парами, и я уже подумываю о том, не выйти ли с ней покурить, но вовремя подходит дочь, чтобы узнать, как идут дела.

Мы выходим в соседний зал, и я рассказываю о своих успехах, на что дочь не без гордости сообщает, что я продержался более часа.

Вернувшись, я попадаю в водоворот разговора «о времени и о себе». Никита Павлович, естественно, солирует, рассказывая, чем обусловлен рост тарифов ЖКХ, когда и как сильно упадет рубль и что делать, если квартира еще не приватизирована.

Он сравнивает наше время с девяностыми, а кто-то, конечно же, добавляет эпитет «лихие», другой с жаром говорит об СССР, вспоминает «те» пельмени «крестьянские», «ту» музыку, а я сижу и чувствую себя полным придурком.

– А вот, кстати, – поворачивается ко мне Никита, – расскажите нам, простым смертным, – указывает он на собравшихся, – какие там новости, какие прогнозы и, – растекается он в пьяной улыбке, – и ваще…

– Где «там»? – уточняю я.

– Ну как где? Среди, так сказать, сильных мира сего. Где у нас решения принимают теперь? В Кремле или в Белом доме? – Он подмигивает собравшимся, намекая на собственную осведомленность. – Расскажите, что вы думаете обо всем этом?

– Я не знаю, – пожимаю плечами.

– Как это не знаете?

– Сильных мира сего не знаю, новостями их не интересуюсь. Отработал эфир – и домой, к книгам, – корчу я извиняющуюся гримасу.

– Да лад-на, – наседает Никита, – специально молчите. Сидите, не пьете, молчите. Чего-то все в телефоне ковыряетесь. Че там ковыряться-то? Я вот, – достает он новый айфон и демонстрирует гостям, – жена подарила, а знаю только, как звонить.

Гости одобрительно ржут.

«То, что ты редкое мудило, с порога было ясно».

– Знаете, Никита Павлович, я ж не политик. Я интервьюер, – пожимаю плечами я.

– Так не бывает. – Никита наливает себе вина. – Не хотите с простыми людьми поделиться. Брезгуете или вам «там», – поднимает он палец вверх, – запрещают. Так и скажите.

– Они «там», наверное, специальный контракт подписывают, чтобы не разглашать правду людям, – говорит кто-то сбоку.

– Как в КГБ, специальную форму, – соглашается кто-то другой.

– Ну что вы насели? – слышится грудной женский голос. – Может быть, Владимира в такие вопросы не посвящают. Не все же на телевидении приближены, так сказать. Только некоторые, да, Володь? Так же устроено?

– Д-да-а, – зачем-то соглашаюсь я, сопровождая мычание улыбкой душевнобольного.

– А! – восклицает Никита. – Ну, если форма допуска не та, другое дело. А мы думали хоть раз в жизни, хоть одним глазком взглянуть на мир серьезных людей через вас.

Зал разражается дружным хохотом. Действительно, сложно представить себе более смешную шутку.

– Никит, действительно, хорош уже к человеку приставать! – толкает его под локоть супруга.

– Да чё ты хорош-то? Уж и поговорить нельзя! – делано негодует Никита и склоняется к собеседнику напротив, говоря нарочито громким шепотом: – Короче, по вопросу кризиса…

В клубе душно, душно, душно. А все жмутся друг к дружке, будто в попытке согреться – так это выглядит со стороны. Мы просачиваемся между телами, и Катя надсадно жужжит в ухо про изменившихся мужчин, джентльменство и прочую херню. Временами я что-то брякаю в ответ, а сам думаю: какого черта? Вот зачем было тащить ее с собой? Чем я в тот момент думал? А она еще и бубнит: «Мы ведь здесь недолго? Завтра же на работу». И хочется сказать: «Ты здесь недолго, могу такси прямо сейчас заказать», – но что-то мешает. Наверное, то самое джентльменство, о котором она всю дорогу бубнит.

Параллельно отстукивая эсэмэс Оксане о том, «как у меня дела», я зависаю после ее вопроса «А вы где тусите?», потому что в самом деле не знаю, как называется это место.

– Простите, а как это место называется? – обращаюсь к первому встреченному у барной стойки парню.

– Ад, – отвечает он и заливисто гогочет.

– Очень смешно, – шиплю в ответ.

– А можно с вами сфотографироваться? Я вашу программу по «ящику» смотрю иногда, – добродушно подмигивает он.

– Фигушки. В аду снимать запрещено. – Я утягиваю Катю за собой.

Мы минуем несколько помещений, пока не оказываемся в самом темном углу клуба, где стоят три дивана, вокруг которых валяются пустые пластиковые бутылки, пахнет дурью, а по стене сочится не то жидкость из кондиционера, не то прорвавшаяся канализация. В общем, странно было бы найти свою компанию не в самом худшем месте этого заведения.

– Добрый вечер, дамы и господа, – театрально обращаюсь я к собравшимся.

Кто-то здоровается в ответ, кто-то салютует стаканом, кто-то просто кивает. Многих я не знаю, но они очевидно знают меня. На секунду мне кажется: что-то идет не так. Что-то я упустил из виду. Ах, ну как же!

– Знакомьтесь, – повышаю я голос и поворачиваюсь в сторону своей спутницы, – это моя подруга…

– Катя, – чуть дрогнувшим голосом включается она. И очень вовремя. Мне почему-то хочется назвать ее Леной. В самом деле, имя Лена подходит ей гораздо больше.

– Катя, – повторяю я следом. Девушки изучающе посматривают то на меня, то на мою спутницу. Мы садимся за стол.

– Что ты будешь пить? – интересуюсь я.

Катя исподлобья смотрит на стол, пытаясь понять, что пьют девушки, и наконец выдавливает из себя:

– Шампанское, – и после паузы: – полусладкое!

«Ты ж зайка моя, – думаю, – девяностые уж сколько лет назад кончились, а ты все не выучишь, что шампанское не бывает полусладким. Еще бы амаретто попросила».

Хватаю под локоть официанта, прошу шампанского, он учтиво кивает и минут через десять приносит «Асти Мартини». Я собираюсь прочитать ему лекцию об отличии «Асти» от шампанского, но краем глаза замечаю, как приободряется Катя при виде бутылки, и учтиво киваю.

Катя курит сигареты, одну за другой, и запивает их «Асти». Видно, что она дико неуютно себя здесь чувствует.

В ее глазах ясно читаются растерянность и озлобленное разочарование. Это неловкий момент истины, когда взрослая женщина осознает, что сорокалетние пузатые ровесники, предметом неподдельного интереса которых была всего час назад, и несколько лишних бокалов белого вина подарили ей ложное ощущение застывшего времени. И вот сейчас это время вдруг с бешеной скоростью понеслось вперед. Оно везде. В тающем сигаретном дыму, который выпускают более молодые самки, в луче софита, который не обнаруживает под аккуратным макияжем морщин на скулах, в запястьях без проступающих вен. Наконец, в присутствующих мужчинах, которые задержали на ней несколько коротких взглядов, чуть дольше, чем того требовалось, лишь из боязни показаться неприлично незаинтересованными.

Катя засаживает очередной бокал «Асти» и хватает меня за руку, как хватают спасательный плот, или круг, или за что там держатся утопающие.

– Как тебе здесь? – улыбаясь, спрашиваю я.

– Интересно, – щелкает Катя пальцами. – Необычно так.

«Чего уж тут необычного», – думаю я, но вслух говорю:

– Это правда.

– Ты часто здесь бываешь?

– Первый раз, честно говоря.

– Я тебе не верю, – говорит она жеманно. Настолько наигранно, что мне вдруг становится скучно.

– Вру, – вздыхаю я, – я здесь бываю часто. Очень часто. Два раза в неделю, может, три.

– А здесь танцуют?

– В смысле? – Я испуганно оборачиваюсь в сторону первого зала, чтобы убедиться, не почудились ли мне все эти дергающиеся хипстеры. – Вот же, в том зале.

– Нет, – отбрасывает она прядь волос, – медленные танцы здесь есть?

– Нас… насколько медленные? – но договорить у меня, к счастью, не получается.

Сзади подходит Мишка, бьет меня по плечу и вежливо осведомляется у Кати:

– Я вашего спутника украду ненадолго?

Не дожидаясь ее благосклонного согласия, я встаю и иду вслед за ним.

Меня будит отвратительный, нарастающий зуммер. Спросонья нащупываю телефон, нахожу его отключенным, пытаюсь разлепить глаза, но получается открыть только левый. Смотрю по сторонам, все расплывается, а зуммер все нарастает и нарастает, будто звенит в моей голове. Я поднимаюсь на локтях, к горлу подступает ненависть, а он все звенит, сука.

В комнату входит женщина. Блондинка примерно моих лет, обернутая полотенцем. Нагибается, достает из-под кровати мобильный и отключает чертов будильник. Я пытаюсь сообразить, что происходит.

– Ты… ты чего так… так рано? – выдавливаю, хотя следовало бы для начала спросить: «Ты кто?».

– Рано? Шесть утра, дорогой. Через час дочку в школу везти.

– Дочь? В школу? В какую школу? – Голова трескается от целого ряда «своевременных» вопросов. О какой дочери речь? Имею ли я к ней отношение? Каким образом и давно ли у меня в доме появилась женщина с чужим ребенком? С какой стати я должен везти ребенка в школу? И самое главное – неужели ребенок тоже проживает теперь с нами?!

– Кстати, ты меня подбросишь? – Она нарочито низко наклоняется, так, чтобы сильно обнажить грудь, смотрит на меня пристально в ожидании ответной реакции. Но реакция у меня одна – злость вырванного из утреннего сна, не вполне протрезвевшего человека.

– Нет, – говорю, – не подброшу. Я пьяный.

– А как же я поеду? – надувает она губки, чем вызывает у меня новую волну раздражения.

– На такси, – пытаюсь я улыбнуться, хотя следовало бы попытаться для начала уяснить, что вообще происходит.

– А как его вызвать? – Она откидывает одеяло и начинает щекотать мне грудь. – Я даже номера не знаю.

– Сейчас. Пять секунд, ок? – Мне хочется немедленно одеться. Вскакиваю с кровати, хватаю покрывало, заворачиваюсь в него, цапаю мобильный и отваливаю в туалет. По пути боязливо заглядываю в комнаты, но ребенка не обнаруживаю.

В ванной долго плещу себе в лицо холодной водой, сажусь на корзину для грязного белья. Дергаю себя за уши, стучу по лбу, чтобы окончательно открыть глаза и вытащить себя из этого идиотского сна с незнакомой мне женщиной и ее дочерью. Но сон заканчиваться не хочет, видимо, потому, что он – самая что ни на есть реальность.

– Господи, – шепчу своему отражению в зеркале, – что же вчера такое случилось? Что отключило сознание? Может, клофелин? Тогда бы проснулся в обворованной квартире, а тут живой человек ходит. Наркотики? Вроде не было вчера наркотиков. Хотя… кто вообще теперь вспомнит, что было вчера? Вспомнить хотя бы, как ее зовут. И, в общем, неудобно. Может быть, и даже наверняка, она хорошая женщина, раз у меня оказалась.

Рассматриваю свои узкие, в лопнувших сосудах глаза. Глаза, по которым видно, что у меня вчерашнего в принципе могла оказаться любая женщина. В глубине похмельного мозга нарастает чувство стыда. Лучше бы это поскорей закончилось. Без уточнений, предысторий и послесловий.

Диспетчер, на мое счастье, обещает прислать машину через пятнадцать минут. Время ожидания мы проводим на кухне. Я наливаю кофе, она одевается, стараясь не выпадать у меня из поля зрения. Потом театральным голосом просит застегнуть ей платье. Я подхожу ближе и, пока она оправляет его, отмечаю, что ее тело выглядит достаточно хорошо даже при утреннем свете. Мысленно ставлю себе «четверку», аккуратно, двумя пальцами, цепляю замок молнии и отворачиваюсь, чтобы не обнаружить какие-нибудь скрытые ночью особенности ее конституции. Замечаю кота, который сидит под столом, и, встретившись со мной взглядом, насупливается и утыкает морду в пол. Жаль, у кота не спросишь, кто это.

Потом мы пьем кофе, а она рассказывает, что «у детей» сегодня контрольная по информатике, причем говорит это таким голосом, будто теперь это наши совместные дети. И я думаю, не много ли: сразу двое за одну-то ночь? Она говорит о классной руководительнице и о Лере, родители которой «черт знает откуда» и которая себя дико неприлично ведет, «тебе же дочь рассказывала наверняка».

Слово «дочь» возникает подозрительно часто. Я моментально зябну, хватаю плед и стараюсь завернуться в него полностью, чтобы даже глаз не видно было. Вроде бы до сегодняшнего утра у меня не было женщин с детьми. Или, скажем так, ни одна из женщин не знакомила меня со своим ребенком.

Я посматриваю на часы, а рассказ продолжается о летнем лагере и о том, как бедные дети столько учебников носят, и собираюсь ли я на следующее родительское собрание, и был ли я там хоть раз вместе с бывшей женой или мы ходим по отдельности. И «а как она выглядит, я ее наверняка видела», и про французский язык, по которому почему-то не достать правильного учебника.

Тут происходит то, что доктора называют «вспышкой».

Мозаика склеивается в обратном порядке: разбившийся бокал, она сидит на диване, потом клуб, потом моя машина и, наконец, детский день рождения.

«Идентификация, идентификация», – мигает у меня в голове.

Я с облегчением киваю в такт ее монологу. Еще бы – теперь я хотя бы знаю, что мы с ней и ее дочерью вместе не живем.

Я закуриваю вот уже третью сигарету и выслушиваю комплименты собственной квартире, рассказываю, как долго продолжался ремонт и сам ли я делал дизайн и всякую прочую херню, которая с каждой секундой наращивает, как снежный ком, только один вопрос: КАК ЖЕ ТЕБЯ ВСЕ-ТАКИ ЗОВУТ?

Диспетчер наконец сообщает, что машина приехала, и я, стараясь выглядеть как можно более гостеприимным, предлагаю еще кофе, но она отказывается, она уже и так почти опоздала. Стоя в дверях, она спохватывается, говорит с легким нажимом:

– У тебя ведь есть мой номер?

– Конечно. – Я достаю телефон, листаю адресную книгу, чтобы продемонстрировать наличие ее номера, но сложно найти номер человека, имени которого не знаешь.

– Как же! Ты же записывал! – хмурит она брови.

– Я такой пьяный был, что совершенно ничего не помню. (Правда.)

– Совсем ничего? – еще больше обижается она.

– Ну, – скольжу я взглядом сверху вниз, до линии ее бедер, – главные моменты мне, безусловно, не забыть. (Ложь.)

– Я у тебя записана как Катя. – Она нагибается к экрану телефона, но я успеваю отвернуть дисплей таким образом, чтобы ей ничего было не разобрать. «Кать» в телефоне штуки три.

– Точно! Нашел!

Наконец-то мы познакомились.

Мы нарочито жарко целуемся на пороге, она пристально смотрит на меня, видимо, ожидая какого-то важного предложения, и я, не найдя ничего лучше, спрашиваю:

– Мы… мы скоро увидимся?

– Нет, думаю, не скоро.

– Почему?

– Потому что ты сейчас ляжешь спать. – Она осторожно проводит мне пальцами по щеке. – А потом проснешься и забудешь, как меня зовут. Точнее не так. Как меня зовут ты еще с утра забыл, хотя отчаянно, – она смешно гримасничает, – отчаянно делал вид, что помнишь, кто я такая и как сюда попала.

– Я не буду комментировать эти инсинуации, – изображаю я голос, каким говорят официальные лица.

– Ты хороший мальчик, Вова. Советский мальчик, у которого в детстве было мало солдатиков, а потом он вырос и начал играть… в людей. Ты всюду ведешь себя, будто это сценарий. А ты – всего лишь герой в предложенных обстоятельствах.

– Ты психиатр? – говорю я и потираю правый висок, будто таким способом можно прогнать внезапно возникшую головную боль.

– Не злись. Я ведь не злюсь. Думаешь, приятно чувствовать себя «одной из телок, имен которых он не помнит»?

– Злишься.

– На таких, как ты, злиться невозможно. Вы же отдельная категория. Вечные дети, которые боятся взрослеть.

– Тех, которые взрослеть не побоялись, мы с тобой вчера днем видели, ага, – бурчу я в ответ.

– Я же понимаю, зачем ты эту амнезию выращивал. Чтобы не привязываться, не привыкать, не цепляться мозгами. Ты же хочешь, чтобы все было как бы понарошку, да? Как в кино. Отыграл свой эпизод, потом актеры переоделись и разъехались по домам. Это в фильме у них любовная история, а за кадром они друг с другом не общаются. А завтра новый сценарий и новая роль. И партнеры новые.

– Почему же у тебя такое безрадостное описание-то выходит?

– Потому что ты мальчик хороший, а играть стремишься мальчиков плохих. Ты ведь людей боишься.

– Я очень плохой мальчик, шлепнешь меня? – гримасничаю я.

– Ты хороший, Вовка. Я же все видела… там… у подъезда. Когда ты с дочерью прощался. Видела, как ты… Это то, что в тебе остается, как бы ты это ни замазывал.

– Ты очень умная девушка… Катя. Мне кажется, я позвоню тебе скорее, чем ты думаешь. Вот только переварю. Понимаешь, – кладу я руку ей на талию, – мне теперь будет непросто жить с услышанным. Слишком много предстоит обдумать. Возможно, переосмыслить.

– Не ерничай. С похмелья у тебя гораздо хуже получается играть плохого мальчика. Может, тебе один раз хорошего сыграть? Не хочешь попробовать?

– Не знаю.

– А чего ты хочешь?

– Наверно, того же, чего и все, – пожимаю я плечами.

– Все разное хотят. Одни – домик на море, другие – в истории остаться. Ты думаешь, как с собой договориться или как в очередном кино состояться?

– Знаешь, – обреченно вздыхаю я, – теперь в основном приходится думать о том, как состояться сегодняшним вечером.

– Ладно, – она целует меня в щеку, – мне правда пора.

– А у меня твоего телефона нет, – говорю ей в тот момент, когда она заходит в лифт. – Я тебе наврал.

– Я тебе тоже. Я никогда не читала ни одной твоей книжки.

– А ты… – делаю я шаг вперед, но в этот момент двери лифта закрываются.

– Номер в прихожей, на пачке сигарет, – звучит из отъезжающей кабины.

Компьютер на кухне разражается трелями скайпа. Издатель, наверное. Нехотя встаю, проходя через прихожую, отрываю от пачки сигарет номер Кати и кладу в карман джинсов.

Со мной пытается соединиться абонент Mersault. У меня нет в контактах никакого «Mersault», наверное, кто-то номер скайпа сменил.

– Алле, – отвечаю, предварительно выключив камеру.

– Привет, – говорит низкий мужской голос на другом конце. Камера тоже выключена.

– Это кто? – спрашиваю, хотя понятно, что очередной «дед пихто», что отвечать непонятно кому в скайпе все равно что открывать дверь квартиры незнакомцам.

– Приятель.

– Чей?

– Ну просто приятель. Ты бы хотел такого иметь. Хороший приятель… – Пауза. – Ну с кем бы из известных людей, ныне живущих, ты бы хотел дружить?

– С Анатолием Вассерманом. – Достаю сигарету, закуриваю. В голове мутится с недосыпу.

– О, как интересно! – подхихикивают на том конце. Понимаю, что звонят пранкеры, и хочется послать матом, но им только того и нужно: разговор записывается. С другой стороны, сколько раз я угорал над прослушиванием записей, в которых они глумились, звоня отечественным «звездам». Придется корректно подыграть и отшить.

– Слушай, я всю ночь писал, а сейчас спать хочу. Я ваше творчество обожаю, но, может, в другой раз поприкалываемся?

– Всю ночь ты не писал, а бухал.

– Ты слишком быстро борзеешь для нормального пранкера. Новенький, что ли? И потом, с чего ты взял, что я всю ночь бухал?

– А с чего ты взял, что я пранкер?

– Ну если не пранкер, тогда тем более до свиданья.

– А почему ты заснуть-то не можешь? Странно, да? Ты же обычно, после таких ночей, как раз под утро вырубаешься. У тебя ведь так, да? Лежишь в сумерках, хлопаешь глазами. Потом начинает светать, дворники метлами шкряб-шкряб, и вырубаешься. Будто тревога уходит. Будто бы утро лучше, чем ночь.

– Что значит «так»? Какие еще, к черту, дворники? – Я нервно сглатываю. – Ты кто, чувак?

– Я же говорю: приятель. Ты бы с таким точно захотел дружить, но дружбы у нас с тобой, к сожалению, не получится. Давай ты меня сейчас переспросишь, хочу ли я быть твоим приятелем. Я скажу, что мне безразлично, а ты, по-видимому, останешься доволен. Переспроси, а?

– Чувак, я чего-то устал. Давай мы сейчас попрощаемся, а ты себя сам переспросишь про друга и про все, что хочешь. Давай, пока!

– Про приятеля. Подожди. Ну что тебе стоит? Я знаю, ты думаешь, что это очередной фанат или просто псих, который телезвездам названивает, или…

– Нет, я так не думаю. – Говорить психу, что он псих, довольно опасно: может вызвать необратимые последствия. С психами лучше говорить ровно и спокойно, как с детьми. Так я слышал.

– Конечно, ровно так ты и думаешь. Но изворачиваешься, врешь, идешь на компромисс. Вот зачем тебе это? Зачем эти постоянные компромиссы? Ради чего? Что ты этим выигрываешь?

– Что за ахинею ты несешь? Какие компромиссы? Ты правда псих. Самый настоящий, ебанутый.

– Вот так лучше. Всегда лучше, когда по-честному. Когда ты настоящий. – «Пациент» закашливается. – Прости, какая-то фигня в горло попала.

И я уже навожу мышь на кнопку отключения вызова, но в этот момент псих выдавливает из себя несколько обиженным тоном:

– Хотя я не больше псих, чем тот, кто гоняется по клубу за человеком, одетым в точно такой же пиджак, как у него, правда?

– Не понял! – Кажется, будто сзади кто-то прихватил меня за шею. Холодными липкими пальцами.

– Да все ты понял, просто опять врешь. Это уже четвертый раз. Про то, что не бухал вчера, про то, что не думаешь, что я псих, и вот теперь про пиджак. И еще про Камю.

– При чем здесь Камю?

– Камю теперь здесь точно ни при чем. Ты такой предсказуемый! Я даже могу описать, какое у тебя сейчас выражение лица.

– Может, камеру включишь?

– Не включу! – смеется чувак.

– Ну это же не совсем справедливо, правда? Ты знаешь выражение моего лица, а я твоего не вижу. Включи камеру, чувак.

– Не включу. Не хочу тебя шокировать.

– Ты такой страшный?

– М-м-м, думаю, нет. Думаю, ничего, как бы сказать… ничего нового… ты не увидишь.

– Мы встречались?

– Определенно.

– И часто?

– Реже, чем ты думаешь, но чаще, чем нам бы с тобой хотелось.

– Ты следишь за мной?

– Не совсем… Нет, не так, впрочем, это не важно. Слушай, помоги мне.

– Чем? – Я закуриваю новую сигарету, а самого уже слегка потрясывает. Беру с дивана плед, накидываю на плечи.

– У меня не складывается до конца, понимаешь? Чего-то не хватает. Что-то от меня ускользает, и я не могу понять, как оно так вышло. Не от чего оттолкнуться. Вот ты в недавнем интервью сказал, что «рождение героев поп-культуры стало индустрией, механизмы которой работают примерно по тем же схемам, как производство гамбургеров». А в прошлом своем эфире вдруг заявляешь, что… Сейчас, погоди, вот: «Популярность многих представителей нашего шоу-бизнеса абсолютно нелогична, иррациональна и может быть объяснена только тотальным дурновкусием среднего потребителя». Ужас как пошло и штампованно звучит, кстати.

– Ты книгу обо мне, что ли, пишешь?

– Почти. Не меняй тему, это важно. Умоляю тебя. Значит ли это, что ты себя героем поп-культуры так и не ощутил? Или ощутил, но не понимаешь, почему именно ты?

– Слушай, я не запоминаю свои цитаты. Я не помню, когда и кому я это говорил, а главное – в каком контексте. – Я не понимаю, зачем это продолжается. С одной стороны, очевидно, что он болен, и разговор следует заканчивать. С другой – мне интересно, как далеко он зашел в своей слежке, а главное – чего он в итоге хочет.

– Хватит вилять! – Он неожиданно повышает голос, но потом резко осекается. – Извини, я не хотел грубить. Просто это действительно очень важно. Это всегда так было с тобой или просто однажды ты ощутил, что вся эта популярность свалилась на тебя совершенно незаслуженно? Что это был некий аванс, который ты бездарно промотал? Кстати, ты всегда был тщеславным? Только честно.

– Сколько себя помню.

– Так я и думал. Тщеславие, да. Но при этом в тебе ведь не было столько безразличия, правда? Оно появилось как-то вдруг. Почему? Люди стали узнавать на улицах, и ты успокоился? Можно больше не добиваться? Не доказывать?

– Жизнь богатых и знаменитых, как говорил Фредди Меркьюри.

– Да, я в курсе, ты его любишь. – Он замолкает, щелкает зажигалка. – Скажи, когда ты понял, что исписался?

– С чего ты взял, что я исписался? Странно слышать это от человека, который не написал ни одной книги.

– Что ты об этом знаешь? – В его голосе появляются металлические нотки. – Есть разница между книгой, которая ждет своего часа, и книгами, которых уже никто не ждет. Понимаешь, о чем я?

– О да! – Смеюсь. – Пришлешь почитать ту, которая ждет своего часа?

– Купишь, если захочешь. – Он выпускает дым. – Знаешь… ты стал… тусклым. Вот что у меня не складывается. Скажи, может быть, ты наконец понял, что это была ошибка? Ты не оправдал ни одной надежды, потому что не мог оправдать? И все твое бесконечное вранье прессе, читателям, друзьям – все это из-за отчаянного желания остаться в обойме? Остаться хоть в каком-то статусе. Быть одной из «полузвезд».

– Слушай, ебанашка, – раздражаюсь я, – кто ты такой, чтобы задавать мне вопросы о моих ошибках, компромиссах и надеждах? Что ты сделал в своей жизни? Чужую цитату себе в статус повесил? Написал три абзаца о плачевном состоянии русской литературы? Очередной не признанный никем графоман? Вас, таких психов, пол-интернета ко мне в фейсбук каждый день ходит, напомнить, какая я бездарность и какие вы все гении. У вас у каждого «через месяц» издается книга, «прочитав которую ты поймешь, о чем я». Чего-то годы проходят, а книг все нет, и я все не понимаю. А ты понял, что книгу писать долго и не получается, и решил донести мне всю свою внутреннюю помойку по скайпу?

– Нет. Наоборот, это я решил дать тебе шанс донести твою внутреннюю, как ты говоришь, помойку. Ну, Вовка, решайся. Камера не горит, нас никто не слышит. Только ты и я. Нас тут только двое, – начинает он громко смеяться. – Нас правда двое! Двое! Я умру сейчас от смеха! Прости. Так что, исповедуешься?

– С какого перепугу? Ты что, поп, что ли?

– Нет, к попу бы ты с этим не пошел. К девушке бы не пошел. Исповедоваться ты можешь только самому близкому человеку. Родному.

– Тебе например?

– Например. Ты даже не представляешь, но ближе меня у тебя никого нет. Я как брат, даже роднее. Я тот, кто всегда рядом. Тот, кого ты не замечаешь. Я тебе предложил помощь, но ты ее не принял. Ты же никому не хочешь помогать. Тебе все безразличны. Даже ты сам. Это нужно исправлять.

– Чувак, я тебе одно обещаю, – наклоняюсь я к микрофону, кричу: – Я не врач, клятв Гиппократа не давал! Поэтому, если мы встретимся, а я думаю, мы встретимся однажды, я тебе лицо исправлю, несмотря на то что умалишенных бить нельзя. Сумасшедший урод! Псих!

– Псих здесь один, Вова. И это ты, – переходит он на шепот, – сошедший с ума от тщеславия и гордыни человек. Безразличное, пустое, никому не приносящее ничего хорошего существо. Ты что, поверил, что все заслуженно, да? Ты так и не понял, что все это не может оставаться твоим, потому что предназначалось вовсе не тебе. Не понял, что это было твое нелепое везение. Билет, который ты купил по случаю. Он вот тоже купил билет. На поезд. Но, к сожалению, сел в машину. Твоя машина уже подъезжает, Вова.

– Я тебя найду, урод! – Дыхание сбивается, в висках колотит. – Обещаю!

– Меня искать не нужно. – Он приблизился к микрофону, и я слышу, как он касается губами мембраны. – Я здесь. Ближе, чем ты думаешь. Я у тебя под кожей. Однажды я порву ее и вылезу наружу.

…Щ-щик – стрелка на круглых настенных часах сдвигается еще на минуту. В палате довольно холодно, или это меня знобит от нервяка или от перепада давления. Не знаю, от чего точно. Я теперь ничего не знаю. Знают только врачи.

– Щ-щик, – говорит стрелка. Интересно, какого черта они здесь часы повесили, да еще такие, которые напоминают о своем существовании каждую минуту? Хотя, может быть, часы не такие уж громкие, просто в больнице тихо, а все органы восприятия обострены настолько, что, кажется, можно услышать, как трахаются тараканы. В любом случае, вешать часы в палате – идиотская идея. Издевательская, я бы сказал. Очевидно, что никто из пациентов не отмеряет по ним, сколько осталось до полного выздоровления. А вот мысли о…

– Вы как? – В дверь палаты просовывается голова медсестры.

– Готово уже? – подскакиваю на кровати, судорожно пытаюсь засунуть ноги в кроссовки.

– Ну что вы, – улыбается она, – анализы так быстро не делаются. Придется подождать. Может, вам чаю принести или воды?

– Не надо, – отмахиваюсь я. – Спасибо. Ничего не надо.

Заваливаюсь обратно, некоторое время смотрю в потолок, потом поправляю подушки. На одну ложусь, вторую кладу на голову, чтобы не слышать этих чертовых часов.

Лежу и думаю о том, как это, в сущности, все нелепо. Живешь, ведешь философские разговоры о творческих метаниях, собственном месте в жизни, пафосные монологи о «новых этапах» и «безысходности творчества» – то есть ни о чем. А потом привет: удушье, сдавленные виски, колотящееся сердце, «скорая», укол, провал, а дальше все как в бреду: кардиограммы, анализы. Колба МРТ, в которой, кажется, еще хуже, чем сегодня с утра, и… безысходность. Не литературная, образная, со сладким привкусом байроновской позы, а абсолютно реальная. Вот она, висит в воздухе палаты, забивается в трещины на стенах, проявляется в желтоватых потеках на потолке. Ее можно ощутить физически. Нельзя только взять в руки и выбросить.

В голове каскадом воспоминания всех моментов дешевой бравады. От сказанной лет в семнадцать фразы: «Я готов обменять все отпущенное мне время на двадцать четыре года Кобейна», – до высокопарной ереси в интервью вроде: «Все мои герои мертвы – о чем-то это да говорит». Или недавнее: «Все бездарности отчаянно хотят жить долго и счастливо, а у гениев на мысли о смерти просто нет времени». Кажется, будто с каждым таким пассажем судьба сначала ухмылялась, списывая все на юношеский максимализм, потом прищуривалась, читая эти интервью или следя за ночными загулами, алкоголем, наркотой и прочим дерьмом, а однажды просто махнула рукой. Лежи, чувачок, жди результаты анализов.

Пытаешься вспомнить о том, что мало кого и чего боялся. Пытаешься настроиться на философский лад. Думаешь, сколько было таких случаев. Гауди сбил трамвай, Бадди Холли погиб в авиакатастрофе, Эми Уайнхаус передознулась, и это еще события, далекие от тебя. А вот тот парень, суперуспешный финансист, который планировал на следующий день банк то ли покупать, то ли продавать, а вечером на снегоходе разбился. Как же его звали-то?.. Не вспоминается. Ничего не вспоминается, и ничто не успокаивает. Потому что все мысли только об одном.

Сука, ну почему я? Я не Гауди и уж точно не Эми Уайнхаус. Я что, больше других грешил или меньше всех замаливал? Вроде бы не подлец, не подонок. Не убивал, не крал, не кидал. Ну за что? Да, мудозвон. Но сколько нас таких? Может, просто потому, что дурак? Потому что курить собирался меньше, с травой завязать совсем, алкоголь и вредную еду ограничить, пойти наконец в бассейн, – все это с приставкой «не», разумеется.

Часы эти уродские опять делают «щ-щик», так громко, что даже подушка не спасает. А я думаю, как бы было хорошо, если бы в тот момент, когда «это» вот-вот должно было начаться (что «это», еще предстоит узнать), подошел бы кто-то и сказал: все, мужик, с этим, этим и этим завязывай. Ты уже на пороге. Как бы было здорово-то, а?

Внезапное выпадение в истерику сменяется столь же внезапной жалостью к себе. Это не успел сделать, то не успел сказать. Сколько времени было потрачено на нелепую, не имеющую теперь никакого значения ерунду. Думаю о дочери и о том, что скажут врачи, в смысле сколько осталось… и как потом это «сколько» правильно распределить. И вот уже в уголках глаз режет. Когда я в последний раз плакал? На похоронах матери? Я не помню, не помню.

Я не хочу. Да, у гениев нет времени на мысли о смерти. Да, я бездарность. Ничтожество, пустое место. Я боюсь смерти. Мне еще рано. Я отчаянно хочу жить. По-другому. Черт бы с ней, с этой литературой, с этим «ящиком», со всеми статусами и «местами в жизни». Я изменюсь. В конце концов, я хочу увидеть новые модели айфонов…

Я не такой уж безвольный. Может, это просто урок? Шанс понять, что до этого момента ничто не имело значения? Чтобы я опомнился. Женился на Оксане, развернулся на сто восемьдесят градусов. Сценарии стал писать о правильных людях и важных вещах. Детей еще родил в конце концов. Ведь в этом и есть настоящая жизнь, да? Такая, как у всех людей. Может, меня сейчас не убивают, просто мне место указывают?

В коридоре слышатся голоса, и минутная стрелка делает очередной шаг, а щека становится влажной, и все внутри обмякает, наполняется слабостью до такой степени, что у меня не хватает сил повернуться, когда со стороны двери раздается голос:

– А к вам посетитель.

Поворачиваюсь, вижу Макса. Он застывает на пороге, пристально смотрит на меня. Потом входит в палату, встает у окна, спиной ко мне, и достает сигарету. Глядя на его опущенные плечи, на сигарету, которую он катает между пальцами, я отчетливо понимаю, что он, единственный из всех, обладает информацией. Он, как обычно, успел со всеми перетереть, и вот стоит, думает, сообщить самому или оставить это врачам.

– Что они тебе сказали? – спрашивает он не оборачиваясь. – Ты можешь рассказать, как все было? – И прочее в таком духе, что оптимизма, конечно, не прибавляет.

На меня резко накатывает дикая усталость. Веки начинают дрожать, но нервы напряжены до предела, и в мозг постоянно поступает сигнал: главное – не уснуть. Главное – не потерять контроль. Уснешь – и случится все что угодно.

Макс делает круг по комнате, берет стул и садится напротив меня. Рассказывая детали сегодняшнего происшествия, ощущаю новый прилив паники. Быстренько сворачиваю разговор, задаю Максу какие-то нелепые и неуместные вопросы, кажется, о его детях, выслушиваю ответы. Он включается в нужных местах. И все это продолжается довольно долго. Лишенный смысла диалог, какой может быть только у постели больного. Живой человек рядом и монотонность беседы успокаивают меня. Настолько, что я даже успеваю восхититься выдержке Макса. Представил себя на месте друга умирающего. Я бы с ума сошел, сидя здесь, в месте, атмосфера которого угнетает даже суперздорового человека. Обливает липким страхом и заставляет украдкой смотреть на часы в надежде, что скоро можно будет встать и уйти. В мир живых.

Тревога делает еще одну попытку вернуться, но присутствие Макса, его монотонная речь обволакивают меня, наполняют голову туманом, а веки – тяжестью. Кажется, я пытаюсь что-то мямлить в ответ и даже вслушиваться в сказанное, но скоро проваливаюсь в серую рябь.

Просыпаюсь от громкого разговора. Первые секунды не успеваю сообразить, что происходит. Макс, уставившись в одну точку, не просто курит, а сжирает сигарету в четыре глубоких затяжки. Медсестра увлеченно болтает по мобильному, смеется. Заметив мое пробуждение, сворачивает разговор, подлетает ко мне:

– Вы как?

– Не знаю, может, вы расскажете, как я? Врачи были?

– Были. Анализы у вас не просто хорошие, а великолепные. Сердце, кровь – марафон можно бегать. – Говоря это, она непрерывно оборачивается на Макса.

– Как это? – Действительность на глазах обретает краски.

– Вот так. Они пришли во-от с таким ворохом бумаг. – Макс разводит руки в стороны, показывая объем. – Минут тридцать про тебя рассказывали.

– И чего это было-то?

– Не понятно. Скорее всего, паническая атака. У тебя ведь раньше такого не было, насколько я знаю.

– Не было, – уверенно отвечаю я.

– Врачи грешат на переутомление. Недостаток сна, алкоголь, отсутствие режима, а в целом вы в хорошей форме, – вступает медсестра.

Я с сомнением хмыкаю. Дожидаюсь, пока она выйдет за дверь, и этак нарочито молодцевато говорю:

– Ну раз все так счастливо закончилось, предлагаю это отметить. Макс, дай мою рубашку!

– Мудило, – цедит Максим.

– Почему это? – вопросительно поднимаю я брови.

– По кочану.

– Действительно, давай куда-нибудь поедем! Мне жутко есть хочется.

– Давай никуда не поедем. – Макс настроен необычайно решительно. – Ты сейчас со мной к врачу.

– К какому еще врачу? – не врубаюсь я.

– К психиатру.

– Ой, Макс, давай из меня только психа делать не будем!

– Ты и так псих, чего его делать-то? Одевайся, я уже договорился, нас ждут.

– Макс, хорош! – Встаю, срываю рубашку со спинки стула, на котором он сидит. – Никуда я не поеду. У меня, может, стресс.

– Не может. – Макс категорично рубит рукой воздух. – Вов, давай так: либо ты со мной сейчас к врачу, либо мы с этой минуты перестаем общаться. Я больше не за тебя. Теперь ты сам за себя.

– А чего ты так бычишь-то сразу? – пытаюсь перевести разговор в шуточный формат, но это не получается.

– Жду тебя внизу ровно десять минут, потом уезжаю, – и Макс выходит из палаты.

В переговорной семь человек. Три представителя страховой корпорации, двое из нанятого заказчиком «креативного агентства» и две ассистентки, трудно сказать, чьи. Передо мной презентация агентства «Сказка менеджмент», которое меня рекрутировало на эту встречу. Название написано так хитроумно, сплетенными вместе русскими и латинскими буквами, что я читаю его как «Кафка менеджмент», хотя, может быть, так и задумано.

Все присутствующие выглядят как в американских сериалах, которые они смотрят ночами. Девушки-корпораты в белых блузках и черных юбках-карандашах, как в сериале «Madman», мальчики-«креативщики» всклокоченные, с нарочито наркоманской поволокой в глазах и в бесформенной одежде, как в «Breaking Bad». Всё вместе это выглядит как массовка к сериалу «Универ». То ли потому, что героини «Madman» никогда не носили в офисе туфли на высокой, как у стриптизерш, платформе, то ли потому, что от «креативщиков» слишком сильно пахнет потом. Только секретарши выглядят уместно, как настоящие секретарши. Непонимание происходящего столь явно написано на их лицах, что, кажется, их просто здесь забыли после предыдущего совещания.

Еще все безумно асексуальны. Это можно объяснить тем, что герои сериалов изредка трахаются в кадре, тогда как наши герои только смотрят на трахающихся, отчего у них вырабатывается дикий комплекс неполноценности, типа: я никогда не буду так же круто выглядеть в этой позе, как Дон Дрейпер.

У каждого из присутствующих по два-три девайса: айфон, айпад и макинтошевский ноутбук. Девайсы непрерывно пикают, бикают, тренькают и вибрируют, отчего пространство становится похожим на конвейер, в котором один аппарат сообщает другому о передаче эстафеты. Это и вправду конвейер. По производству громадного ничего.

Кажется, мы ждем кого-то главного. Того, без чьего присутствия здесь ничто никогда не начинается. Собравшиеся непрерывно копаются в своих девайсах, подталкивают друг друга локтями, демонстрируя изображения на экранах, прыскают со смеху, шепотом обмениваются комментариями, поворачивают головы на звук шагов за дверью, потом снова ныряют в изделия концерна Apple.

Это напоминает возню мартышек, выкусывающих друг у друга блох.

Наконец входит он. Полноватый мужик лет сорока – сорока пяти. В вальяжном костюме итальянского кроя, коричневой обуви и без галстука. С ходу начинает сыпать репликами: «Проектор готов?», «Зачем так много бумаг, у вас почты нет?», «Да, кстати, я от вас все еще жду фидбека на свое письмо». В общем, сразу дает понять, кто здесь «официальный дистрибьютор». Наконец замечает меня.

– Здрасте, – чеканит, протягивая руку так, будто ее следует не пожать, а поцеловать.

– Вадим, – подскакивает с места начальник «креативщиков», который затащил меня в этот контракт, – это Владимир Богданов, писатель и телеведущий. Мы предварительно обсудили с ним идею…

– А! Да-да. Ну конечно! – Вадим меняет выражение лица со снисходительно-покровительственного на заинтересованное, заговорщицки подмигивает. – Мы ведь с вами сейчас поштормим?

– Что сделаем?

– Устроим мозговой шторм! Мозговой штурм! Вместе обсудим родившуюся у нас идею, исполнителем которой мы выбрали вас, – вступает одна из юбок-карандашей. – Вы меня, конечно же, помните?! – говорит она с нажимом на «же» жизнерадостным таким тоном, абсолютно не соответствующим ситуации. Идиотским тоном, который обычно бывает у ведущих утреннего эфира на радио, вопящих: «Какой чудный сегодня день!» – в любой ливень и град.

– Конечно же нет, – говорю я.

– Мы с вами встречались там-то и там-то, – тараторит она в ответ.

Я молча пожимаю плечами. На секунду она тушуется, ловит на себе оценивающий взгляд Вадима и с удвоенным энтузиазмом бросается на амбразуру:

– Как вы знаете, Владимир, мы собрались здесь, чтобы обсудить продвижение нашего нового продукта: страхового полиса на случай увечья, временной недееспособности или смерти. Данный продукт нацелен на молодых энергичных горожан, представителей так называемого креативного класса.

– Это на хипстеров, что ли? – интересуюсь я.

– Можно их назвать и так. Но мы предпочитаем говорить «креативный класс», – поправляется девушка.

– Это странный выбор, – хмыкаю я. – Хипстеров не беспокоит временная недееспособность, так как они нигде не работают. И ваш полис они вряд ли купят. Во-первых, потому что у них денег нет, они все в кеды Converse вложили, а во-вторых – они не думают о смерти. Ведь Converse – это навсегда…

Повисает пауза. Собравшиеся осторожно переглядываются. Девушка идет красными пятнами. Атмосферу разряжает Вадим. Дружески кладет мне руку на плечо, широко улыбается:

– Владимир. Мне понятен ваш скепсис. Но наш продукт ориентирован на людей, которые думают о будущем. А я вас уверяю, таких большинство. Будущее равно стабильность. Стабильность равно защита от непредвиденных обстоятельств. Мы не хотим ассоциироваться с непредвиденными обстоятельствами, мы – это и есть защита. Мы про жизнь, понимаете? – Он разводит руки в стороны, как бы обращаясь к собравшимся за поддержкой. – А кто, как не вы, умеет писать про жизнь? С небольшими вкраплениями нашего бренда.

Милое собрание начинает дружно галдеть:

– Мы форекастили рост интереса к данному продукту со стороны молодой активной генерации городских представителей креативного класса.

– Это очень инлайн с нашими фокус-группами.

– Мы иксплорили эту тему в соцсетях.

– Нам ваш бэк-офис апрувил тему «жизни» в первом квартале.

– Мы вам респондили вчера по этому поводу.

– А я есть в «сиси»?

Я не понимаю ни единого слова из этого корпоративного сленга. Мне дико неуютно, холодно от дующего кондиционера. Галдящие твари постоянно называют свой гребаный страховой полис не иначе, как «продукт». «Наш продукт уникальный», «высококачественный». Так, будто речь идет о йогурте или колбасе. Секретарши сноровисто конспектируют высказывания, хотя мне не очень понятно, что здесь можно записывать.

Хочется умереть на месте, да боюсь, перед последним вздохом они заставят меня подписать контракт на их «продукт», расплачиваться по которому после моей смерти будут не только близкие родственники, но и друзья.

– Нам нужен текст, литературный текст, в котором бы подчеркивались достоинства нашего продукта, – говорит первая девочка-карандаш.

– Герой в жизненных обстоятельствах! – подпевает второй карандаш.

– Но с присущим вам взглядом на происходящее, – щелкает пальцами «креативщик».

– И, конечно, с неожиданной сюжетной аркой, – вторит его помощник и принимается отчаянно грызть карандаш.

Следующие сорок минут тратятся на обсуждение возможного героя. Владелец городского кафе, художник-авангардист, серфер (господи, откуда в Москве серферы!), стартапер, гражданский активист, мальчик-аутист и прочие фольклорные персонажи из интернета.

Вадим, улыбаясь, парит над ситуацией, изредка отпускает реплики, поправляя сотрудников, задает уточняющие вопросы. В общем, дирижирует процессом, тогда как я чувствую себя пациентом психиатрической клиники. Это натурально «Кафка менеджмент». Меня окружают дебилы, которым самим впору покупать полисы, страхующие недееспособность. Парадокс состоит в том, что дебилы не в смирительных рубашках, не привязаны к койкам. Они сидят в шикарном офисе класса «А» и их совокупный заработок, по моему мнению, составляет порядка пятидесяти тысяч долларов в месяц. В уме умножаю пятьдесят на текущий курс, потом делю на среднюю зарплату по стране, это около тридцати тысяч рублей. Выходит, что на эти деньги можно было бы нанять шестьдесят шесть человек. Как раз персонал одной больницы.

Вспоминается «скорая помощь», врачи, утренний приступ, опять высаживает на панику. Потеют ладони, и, кажется, снова учащается сердцебиение. В общем, следить за ходом обсуждения становится все труднее.

– А что думает автор? – вырывает меня в реальность Вадим.

– Автор? – Я в некотором замешательстве.

Собравшиеся развивают мысль:

– Автор!

– Вам же писать!

– Нужен мастерпис!

– Файн-тюнинг!

– Предлагаю написать про смерть, – робко начинаю я. – Например, умер отец или мать. Мы видим сына в тот момент, когда он получает по почте извещение о страховой выплате. Читает документ, откладывает в сторону, смотрит в окно. И дальше такой внутренний монолог в стиле Бродского: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку». Сын размышляет о бренности бытия. О том, что каждый из нас не знает, сколько ему отпущено. И почти всегда уходит внезапно. И никакой страховой полис никого не может вернуть.

– Да? Как-то очень мрачно выходит, – замечает главный «креативщик» после паузы.

– Хотя сцена со смертью близкого родственника – это хорошо. – Вадим обводит присутствующих взглядом.

– Вы находите? – спрашиваю я.

– Ну… это… скажем, соответствует задачам одного из наших пакетов, – кивает один из карандашей.

Секретарши на секунду замирают, смотрят на окружающих, потом снова принимаются долбить по клавиатуре своих компьютеров.

– А может быть, докрутим? Например, сын очень грустный, но получает страховые документы и видит, что выплата достойная. – Заместитель «креативщика» вынимает изо рта остатки карандаша. – Это меняет его настроение, он начинает улыбаться.

– Так, парни! «Штормим», «штормим» у нас отлично выходит! – хлопает в ладоши Вадим. – Отличная команда! Как вам, Владимир?

– Великолепно, – киваю я. – Давайте еще, как вы говорите, «докрутим». Сын начинает улыбаться, еще раз перечитывает сумму выплаты, а потом, этак по-тарантиновски, мочит тетку и отца. Я в текст вкраплю лихие музоны, сцены в барах с неоновыми вывесками. Так пойдет?

Все снова замирают. Смотрят на Вадима. Тот утыкает голову в сцепленные ладони, потом отрывается от них и молвит одну фразу:

– Это трендовенько.

– А где здесь ризон ту билив? – осторожно переспрашивает главный карандаш.

– Здесь нет ризона ту билив. Есть только ризон ту дай, – говорю я. Невроз нарастает. Становится тяжелей дышать. Еще отчаянно хочется курить. – Я выйду на секунду?

Вадим повелительно кивает.

М. Хороший выбор.

Д. Дня или вина?

Иду по коридору. В наушниках Земфира хочет, чтобы «во рту оставался честный дым сигарет». А во рту на самом деле сигаретный дым, перебродившее шампанское и кислота прошедшей ночи. Но во всем этом никакой честности. Сплошная пошлость.

Прохожу мимо номера Жанны, замечаю, что дверь приоткрыта. А до прессухи еще минут сорок. Вспоминаю, что вчера мы вроде как с ней не договорили. Неизвестно почему, но я чувствую себя несколько виноватым перед ней.

Тактично стучу костяшками в «глазок». Жанна не откликается. Стучу еще раз – снова тишина. Кажется, женщины в такое время не особенно склонны к разговорам. Чужая постель, недосып. Мешки под глазами. «Интересно, – думаю, – как она выглядит с утра? Еще ведь не укушена возрастом настолько, чтобы с момента пробуждения до момента выхода тратить на туалет часа два». Стучу в третий раз. Без толку. Первое желание – немедленно уйти, но все же заставляю себя толкнуть дверь номера.

Жанна лежит, откинувшись навзничь. Ее широко раскрытые глаза вместо обычного зеленого теперь цвета серого стекла.

Битого бутылочного стекла.

Смотрят в потолок с таким выражением, будто нечто прыгнуло на нее откуда-то сверху.

Лицо тоже зеленовато-серое, со сморщенной кожей, из-под которой, кажется, резко выпустили воздух. Местами кожа обвисла, местами неестественно натянулась, как на лежалом яблоке. Нижняя губа, прежде выдававшаяся вперед, отчего вид у нее был слегка насмешливый, теперь запала внутрь, создавая впечатление вынутой на ночь челюсти. И фиолетово-черный кровоподтек на шее, больше похожий на глубокий шрам, только без следов крови.

Я никогда не понимал, почему люди боятся покойников. Я хоронил прабабушку и деда, и мать тоже хоронил. Это было горько, но не страшно. В этом была какая-то логика окончания жизненного цикла. В лежащем передо мной теле никакой логики не было.

Вчера у выхода из магазина я попрощался с двадцатисемилетней в меру симпатичной розовощекой девушкой. И вот сейчас передо мной лежит мертвая женщина, возраст которой трудно определить с первого взгляда. Она изменилась до неузнаваемости. Постарела за одну ночь лет на двадцать.

Все, что осталось от вчерашней Жанны, – это цвет волос и фиолетовый маникюр, который сейчас практически не выделялся на фоне посеревшей кожи.

Мне впервые в жизни стало как-то по-особенному страшно. Этот страх не гнал прочь, не заставлял отворачиваться, наоборот. Так бывает, когда видишь что-то из ряда вон выходящее. Что-то непотребное.

Внезапно натыкаешься на телепрограмму, показывающую расчлененку, или видишь уродливого, покрытого струпьями бомжа на улице. Тебе бы переключить, отвернуться, но что-то не дает тебе отвести взгляд, и ты сначала украдкой, потом во все глаза таращишься. Будто с каждым кадром или с каждой новой черточкой на этом лице тебе откроется какая-то еще более ужасная, отталкивающая деталь.

Вот и сейчас это чувство держало меня своей ледяной клешней и не давало отвести глаз от ее тела. Звуки вокруг затихли, воздух моментально пропах формалином, как накануне в больнице. А я стоял, обездвиженный, прислонившись спиной к платяному шкафу, и отрешенно рассматривал проступившие венки на ее запястьях.

Сердце изредка бухало где-то в ногах, потом пропадало, чтобы резко объявиться уже в области шеи. А пространство наполнилось тишиной, будто комнату ватой укутали. И только противный нарастающий звон, который издает лампочка перед тем как взорваться.

Я не знаю, сколько я так простоял, пять, десять минут? Из ледяной анемии меня вырвал звонок стоявшего на тумбочке телефона. Я вздрогнул, протер рукой глаза и выбежал прочь.

Катя приезжает быстро. Из «обезьянника» видно, как, осторожно озираясь, она входит в отделение. Сразу видно: человек пересек этот порог впервые, и ему хочется как можно скорее отсюда убраться.

После недолгих препирательств меня выпускают, возвращают сумку, заставляют где-то расписаться. Мы выходим из отделения и некоторое время молчим. Я боюсь заговорить первым, она, вероятно, стесняется. Доходим до ее машины, садимся. Она заводит двигатель, включает радио, и только тогда мне удается произнести:

– Спасибо.

– Не за что. С каждым может случиться, – пожимает она плечами, – наверное. И куда тебя теперь?

Куда меня теперь? В «Останкино» ехать страшно. Домой – тоже. Везде наверняка ищут. К друзьям – нечестно. За что им такая подстава? Попросить ее отвезти меня к Оксанке как-то неправильно. Как-то подло, что ли.

– Не знаю, – мотаю головой.

– Что с тобой? – Она касается моего плеча.

Счастливая. Видимо, ты одна в этом городе не знаешь, что со мной.

– Проблемы, – говорю, – очень большие проблемы. Ка-та-сука-стро-фи-чес-кие проблемы. Я не знаю, куда мне… ехать.

– Могу тебе только свое общество предложить.

– У тебя ж ребенок… и… мама… кажется.

– Они на даче, – пытается улыбнуться краешками губ, но видно, что на самом деле она напряжена, – сегодня же пятница.

– Пятница, – пытаюсь изобразить улыбку, – точно, пятница. Раз пятница, значит, мне к тебе…

В утренних новостях по-прежнему никакой информации об убийстве Жанны. Ни на новостных сайтах, ни в блогах. Наскоро выпив кофе и попросив у Кати тысячу рублей, я отвалил.

В такси думал о том, что такие визиты грозят, мягко говоря… репутационными потерями. «Приехал, блин. Известный писатель и телеведущий, – расскажет она сегодня подруге. – Сначала водку жрал и от экрана с собой, любимым, не мог оторваться. Потом лег спать бревно бревном, а до кучи еще и денег с утра занял».

Придется теперь, возвращая деньги, и другие долги вернуть. Думаю о том, каким образом продюсеры успели не только найти абсолютно похожего на меня человека, но еще и научить его говорить и двигаться так же, как я. Интересно, такие дублеры у каждого ведущего заготовлены? И почему я никогда раньше об этом не слышал?

Поднимаюсь к себе на этаж, вынимаю ключи, тычусь в верхний замок – ключ не подходит. Пробую нижний – то же самое. На всякий случай проверяю номер квартиры, потом этаж. Нет, слава богу, я еще в своем уме. Сажусь на корточки, откидываюсь спиной на дверь. Чувствую, как дрожь поднимается от ступней вверх, разбегается по всему телу, опутывает игольчатым безысходным страхом. «Этого не может быть», – думаю.

– Вашу мать! – Это уже вслух.

– Мяу, – нерешительно звучит из-за угла.

– Гав! – достаю я сигарету.

На лестничную площадку выходит мой кот.

– Вот это встреча! – протягиваю к коту руки. – А ты чего здесь делаешь?

Кот практически бросается мне на шею, что для него не характерно.

– Бедный, – глажу его, – ты выскочил, когда Оксанка приезжала, и все это время бродишь здесь голодный?

– Мяу! – с металлом в голосе продолжает Миша.

– А я ключи… у меня что-то с ключами…

Демонстрирую коту связку. Кот напрягается.

– Ну не злись. Я понимаю, что ты перенес тяготы и лишения. Я, некоторым образом, тоже. Будем как-то выкарабкиваться вместе, да?

Миша урчит.

– Давай мы с тобой сейчас к Максу рванем! – Кот сужает зрачки. – В самом деле, не к Оксанке же на работу заявляться! Представь, какая нелепость: «Там, внизу, приехал ваш знакомый с котом». Глупо же звучит, правда?

Кот не сводит с меня глаз.

– Если бы сказали: «Там кот с вашим знакомым» – звучало бы лучше? Макс даст телефон Оксаны, мы ей позвоним, и она нас заберет, правда? – уговариваю я скорее себя, чем его. – Поедем к Максу. Пожрем заодно.

Последнее предложение кота обнадеживает.

Прикладываю карточку к турникету, «глазок» загорается красным. Пробую еще раз. То же самое. Сигнализирую рукой дежурному милиционеру. Он не спеша, вразвалку, подходит ко мне и вещает утробным голосом:

– Слушаю.

– Карточка размагнитилась.

– Ну, – хмыкает он.

– Пропустите?

– Пропуск заказывайте! – Он машет рукой в направлении бюро пропусков.

– Вы же меня знаете, – говорю.

– Никого я не знаю, – отвечает мент, который, конечно же, хорошо меня знает. Просто у него сегодня праздник: появился хоть кто-то, оправдывающий его, мента, бессмысленное здесь стояние. Он же недремлющий страж, мимо которого можно пронести в здание телецентра все: взрывчатку, оружие, противотанковую гаубицу. Все, но человек без пропуска туда не попадет. Тем более если этот человек – ведущий федерального канала, с которым страж здоровается несколько раз в неделю. – Звоните в свою организацию. И от входа отойдите, мешаете людям.

Он делает шаг вперед и выталкивает меня пузом. Выдавливает за черту, разделяющую волшебный мир телевидения и мир простых смертных, независимо от социальной, возрастной и половой принадлежности, именуемых ущербным словом «массовка».

Я звоню в офис, сообщаю о своей проблеме, получаю уверения в том, что через десять минут за мной спустятся. В отчаянии забиваюсь в угол проходной. Несколько раз ко мне подходят девушки с папками в руках, пытаются что-то спросить, но, сверившись со своими списками и фотографиями в папках, понимают, что я не их гость, и теряют всякий интерес.

Гостевые продюсеры проводят мимо толпы тетенек бальзаковского возраста. Тетеньки сегодня, как, впрочем, и всегда, будут играть народ в различных телешоу и авторских программах. У тетенек собранные, исполненные решимости выполнить миссию лица. И понятно, почему.

Минут через сорок тетеньки будут горевать над судьбой матери и больного ребенка, брошенного сволочью-отцом. А еще через два часа яростно аплодировать девушке, ушедшей от мужа и сына к молодому футболисту. Потом тетеньки рассядутся в коридоре, достанут из безразмерных своих пакетов термосы с чаем и бутерброды и, закусывая, примутся обсуждать прошедшие истории. Девушке из первой программы, над которой горевали, вынесут вердикт «дура», потому что больного ребенка в роддоме не оставила. А ту, вторую, которую поддерживали, дружно назовут «везучей сукой».

Наверняка за подобное гнилое лицемерие черти в аду прибивают людей раскаленными гвоздями к стульям, чтобы те не имели никакой возможности соскочить с просмотра бесконечного телешоу. Пока же функцию чертей отлично выполняют «гостевики»: на теток орут, когда они хлопают не в тех местах, теток вышвыривают из зала, если они позволяют себе что-то комментировать, и пинками подгоняют из студии в студию самых колченогих, если они вдруг замедляют темп перебежки. Впрочем, теткам это нравится. Тетки гордо считают себя работниками телевидения. Есть за что терпеть унижения: их показывают «по ящику», им изредка дают сказать что-то типа «это кошмарная жуткость», а вечером тех, кто хорошо себя вел, пустят похлопать на программу «Один в один».

После тетенек «гостевики» встречают «экспертов в зале» – вторую по степени ненужности категорию гостей. Как правило, это ветераны отраслей, постаревшие звезды эстрады или профессора черт знает каких наук, награжденные дипломами галактических институтов развития межпланетных связей. Каждый такой эксперт приходит на шоу со своей специально заготовленной длинной историей. Девушки, непрерывно разговаривающие по мобильным, делают вид, будто слушают ее, ведя гостя по коридорам телецентра. «У меня же будет время все это рассказать?» – с надеждой интересуется эксперт. «Ну конечно!» – отвечает девушка, не отрываясь от разговора по телефону. Ей незачем было слушать его историю, так как она никогда не прозвучит. Этот человек приглашен, чтобы, в зависимости от сценария, просто сказать «да» или «нет» в поддержку слов ведущего. Это произойдет в возникшей паузе, пока тетки не начнут сбивать в кровь ладони, захлопывая уход на рекламу.

Полузнакомые коллеги с других программ, редакторы и репортеры, проходя мимо, в первые секунды делают попытку улыбнуться глазами, но, оценив мое сиротливое стояние в углу проходной, на всякий случай не здороваются. Вдруг я здесь уже гость? А то и «эксперт в зале». Даже гримеры отворачиваются, обозначая черту между ними, работниками «Останкино», и «простыми людьми».

Основная цель работы в этом заведении большинства людей, особенно второстепенных профессий – подтверждение собственной значимости. Возможность сказать в кругу друзей: «Того-то я стригла, он урод», «Этого видел в столовой – жирный козел», еще с одним «постоянно курю на лестнице», а другой мне анекдот рассказал. Короче говоря, демонстрация собственной близости к обитателям волшебного экрана. Обладание информацией о том, «как это на самом деле», и якобы связями, недоступными прочим.

Вообще, я уверен, что когда-нибудь здание «Останкино», раздуется от непомерного пафоса собственных работников и, оборвав все физические (духовные давно уж оборваны) связи с остальной Россией, оторвется от земли и медленно-медленно воспарит в небеса. Став новым «небесным градом Китежем», о котором все будут вспоминать то ли как о полузабытой истории, то ли как о сказочной мечте, которой никогда не было. Оставшиеся же построят себе что-нибудь поужасней, уж в этом-то я уверен.

– Как вы ухитрились его сломать-то? – вопрошает меня внезапно материализовавшаяся из воздуха блондинка на высоченной, как у стриптизерш, платформе.

– Да фиг его знает! – Рассматриваю ее, пытаясь понять, сколько же сантиметров в платформе. Пятнадцать? Сорок пять?

– Вам с пропусками не везет, – излишне круто забирает она бедром и ударяется о стенку турникета.

– Почему?

– То ломается, то теряете. Вчера ж уже меняли.

– Вчера? – говорю я ей в спину (за весь путь от турникетов до лифта она ни разу не обернулась).

– Вчера.

– Наверное вчера. Ага. Кто же их считает-то, – отшучиваюсь, а самому не смешно. Ни секунды не смешно. Надвигается ощущение какого-то тотального пиздеца. Незнакомой доселе злой силы, перед которой ты абсолютно беспомощен.

– Мы считаем. У нас работа такая.

– Скучная у вас работа.

– Это правда. Вам ассистентка не нужна, кстати? Я бы справилась. – Она отбрасывает со лба прядь волос, давая мне возможность рассмотреть товар, натурально, «лицом».

– Ассистентка? У меня уже была одна, это плохо закончилось. – В этот момент лифт останавливается, двери открываются, и я вижу перед собой Колю.

– Привет, – говорит он тихим голосом.

– Привет. Как дела?

– Нормально. Чего случилось?

– Это я у тебя хочу спросить, что случилось.

– С рейтингом вчерашним все хорошо, я ж тебе написал. А что еще?

– А я вот как раз по поводу вчерашнего. Ничего не хочешь мне рассказать? Как вы ухитрились это сделать-то?

– В смысле? Что сделать?

– Программу, Коля, сделать, – говорю с нажимом. – У вас на такие случаи двойник, что ли, есть?

– На какие такие случаи?

– Меня вчера не было в эфире, Николай Васильевич, – трясу я его за плечи. – Откуда вы парня взяли, который вел вчерашнее шоу вместо меня?

– Ах, ты об этом, – делает он шаг назад. – Сейчас… Сейчас я тебе все объясню. Можно, я только в офис, – отходит он еще на пару шагов, – в офис зайду… А ты пока постой здесь, хорошо?

– А мне с тобой нельзя, что ли? – не врубаюсь я.

– Там технология целая, сам увидишь.

– Технология? Ладно, постою.

– Ты не волнуйся только, – бросает он мне перед тем как рвануть к дверям ньюсрума.

Я нервно хожу по холлу в ожидании его возвращения. Рассматриваю фотографии на стенах, считаю напольную плитку от стены до стены. Наконец Коля возвращается в сопровождении рослых охранников. Он что-то им говорит, указывая на меня, охранники ускоряются, на их лицах появляются угрожающие гримасы. Я не совсем понимаю, что происходит, но инстинктивно начинаю пятиться назад, потом срываюсь на лестницу и вприпрыжку скачу вниз по ступеням.

– Это фанат его, псих больной! – слышу, как кричит Коля. – У него нож может быть или молоток.

– Восьмой, переход на первом этаже перекройте! – Это уже охранник бубнит в рацию.

Проскакиваю три лестничные площадки, вырываюсь в холл первого этажа, слышу нарастающий топот за спиной. Сердце в груди уже не стучит, их теперь два: по сердцу в каждом виске с пульсом минимум двести. Пробегаю мимо главного входа, петляю по коридорам, врываюсь в чью-то студию с разобранными декорациями, дальше – в грузовой коридор, где разгружают ящики, куски эстрады и световое оборудование. Женщина с решительным лицом держит под уздцы… верблюда.

Когда первый охранник практически настигает меня, я успеваю нырнуть под брюхо среднеазиатского зверя. За спиной мат, звуки падения грузного тела, крики из рации. А мне навстречу идут клоуны с размазанным гримом и несовершеннолетние гимнастки – мечта педофила, и карлики с шариками. А вдалеке, между всеми ними, виден свет, пробивающийся через открытые двери ангара. Я, сбивая с ног людей, продираюсь через этот гребаный цирк и выбегаю на улицу.

Из будки рядом со шлагбаумом наперерез бросается тощий мент, мне удается увернуться и выскочить на мостовую. Позади слышится: «Стой, сука!» – и отчаянный визг тормозов где-то сбоку, но я в три прыжка достигаю противоположного тротуара и скрываюсь в парке.

Рысью пробежав через парк, у метро «ВДНХ» ловлю такси и, еще не в силах разложить все произошедшее по полочкам, решаю, куда ехать. Страх вытесняет на периферию сознания все, кроме заботы о женщинах и детях. Телефон Оксаны по-прежнему недоступен. Командую водителю ехать к дочери.

Несколько раз звоню в дверь, пока бывшая супруга не соизволит открыть.

– О, – искренне удивляется она, – Богданов, а что это за нежданный визит?

– Привет, – говорю медленно, пытаясь победить одышку, – где Даша?

– На танцах, где же еще?

– На танцах? А сегодня…

– Суббота. Ты же не знаешь, что у ребенка по субботам танцы, ты ничего стараешься не знать. Она уже вернуться должна.

– Вернуться? Ага…

Некоторое время стоим молча. Я не решаюсь переступить порог квартиры, она, кажется, не горит желанием пригласить войти.

– Так и будешь переминаться с ноги на ногу? – Она явно хочет поскорее закончить нашу незапланированную встречу.

– А скажи мне, у дочери все нормально? В школе там, на улице? Никто подозрительный к ней или к ее классу не подходил?

– В каком это смысле? – Черты ее лица моментально обостряются. – У тебя проблемы, Богданов?

– Нет-нет, никаких проблем. Просто тут информация прошла, что у вас в районе объявился маньяк, и я… я волнуюсь…

– Ты, Богданов, нажрался вчера? – пытается она ко мне принюхаться. – Ну точно, нажрался!

– Поверь мне, это очень серьезно.

– Серьезно – это то, что ты устроил драку на детском дне рождения, скотина.

– Слушай, давай это потом обсудим. Во-первых, это сейчас не важно, во-вторых, пожалуйста, восприми мою информацию! – Я начинаю заводиться, но в этот момент открываются двери лифта, из которого выходит дочь с няней.

– О, папа! – Даша кидается мне на шею. – А я не знала, что ты приедешь. Ты программу раньше записал?

– Так внезапно получилось, – обнимаю ее.

– В монополию срубимся?

– Я уже банкрот, – грустно шучу в ответ.

Пару часов пытаюсь сделать вид, что увлечен игрой. Изредка набираю Оксану, но та по-прежнему недоступна. Кубики выпадают неудачными комбинациями, компании я покупаю бессистемно, постоянно налетаю на тюрьму или штрафы, в результате довольно быстро проигрываю. Как и все последние дни.

«Монополия» не складывается, голова забита совершенно другой игрой, в которой все правила нелогичны: на карточке написано одно – а значит она другое, игроки меняются местами, умирают и оживают, а главное – непонятно, кто кидает кости и заставляет меня перемещаться по клеточкам игрового поля.

Смотрю на часы, понимаю, что опаздываю к издателю. Перезваниваю. После долгой паузы меня соединяют.

– Ну и где флешка-то? – с ходу наезжает Дима.

– Какая флешка? – искренне удивляюсь я.

– Ты пять минут назад убежал, сказал, что флешку с началом нового романа оставишь, и не оставил. Обманул, как обычно?

– Дим, я… не очень понял… – Воздуха начинает не хватать. Будто кто-то подошел сзади и обхватил железным обручем под грудью.

– Ты в последнее время странный какой-то. Реально, возьми себя в руки, – раздраженно заканчивает он.

– Я… да, я в последние дни… впрочем, не важно… Скажи, так что Жанна про пресс-конференцию сказала?

– Не она вела, я ж говорил, модератора нанимали. Жанна с сегодняшнего дня в отпуске, мне мои секретари сказали.

– Как в отпуске?

– Как-как. Обычно. У людей в основном работа, а иногда отпуск, понимаешь? Хотя чего ты понимаешь, у писателя всегда отпуск!

– Отпуск… – Перед глазами все плывет, и в груди колет так, что, кажется, сейчас сердце точно остановится и выключат свет. Дима еще что-то говорит перед тем как разъединиться, но я ничего не слышу. Последнее, на что хватает сил, это дойти до ванной, закрыться там, чтобы не пугать дочь, и набрать номер:

– Макс, я у Даши. Забери меня и отвези к своему доктору. Кажется я – всё…

– Спокойно. Дышите спокойно, расслабьтесь. Руки на колени положите.

Непроницаемое восковое лицо, крючковатый нос, кустистые брови, из-под которых испытующе смотрят на тебя по-мальчишески сверкающие глаза, делают Юрия Валентиновича похожим на мифологического персонажа. Смесь грифона, сфинкса и совы. Он смотрит на меня испытующе, а я трясусь, как осиновый лист, весь в холодном поту, с диким пульсом.

– Глаза закройте и расслабьтесь, – говорит он.

Но как закрыть глаза, если сразу потеряешь контроль? Если тебя тут же заберет припадок? Утопит в поту, лишит воздуха, а потом убьет. Тем не менее я подчиняюсь.

– Я по второй профессии реаниматолог. – Врет, наверное, чтобы успокоить. – У вас абсолютно здоровый вид, просто повышенное состояние тревоги.

«Точно, врет, – думаю, – видимо, я прямо у него коньки и отброшу. А сам сейчас, наверное, в «скорую» звонит».

– Дышите спокойно. Откройте глаза. Как вы себя чувствуете?

«Издеваться начал. Это у него метод такой, вернуть пациента в реальность через унижение? Он сам не видит, КАК я себя чувствую?»

– Что случилось?

– Мне очень плохо, – говорю, – я чувствую, что сейчас сдохну. Меня колотит, и дышать нечем.

– Это нормально, – говорит он через губу, еще и головой кивает, будто троллит. – Это сейчас пройдет.

– Ага, наверное. – Дышать и правда становится легче, но явно не от его псевдоспокойного тона, а оттого, что мое пусть и разбитое сознание все-таки различает, когда с ним работают, а когда над ним глумятся.

– Вот, возьмите, – дает он мне пустой бумажный пакет, – надуйте его.

– Зачем? – Ну точно: аферист. Сейчас я возьму пакет, а он начнет его к Фрейду привязывать, спрашивать, не насиловал ли меня кто в детстве, или как там они разводят дурачков. Пакет беру, надуваю.

– Вот видите, – улыбается он, – надулся. Значит, вы дышите.

– Да… да уж. – Пульс вроде бы успокаивается, виски отпускает. Смешной трюк с пакетом, нужно запомнить.

– У вас сильное нервное напряжение. Вы явно переживаете стресс. С чем он связан? Дом, работа, семья, любовь?

Все-таки мы выходим на Фрейда. Мои всегдашние сомнения в психоанализе начинают подтверждаться.

– Я даже не знаю, с чего начать, я никогда не был у психоаналитика.

– Я психиатр, а не психоаналитик. После чего в этот раз у вас началась паническая атака?

– Какая еще атака?

– То, что с вами сейчас происходит, называется панической атакой.

– После того как… – И тут я впадаю в ступор. Рассудок отказывается дать команду на этот рассказ. Он же после первых моих слов скрутит меня в смирительную рубашку. – После того как я… как у меня…

– Руки, руки, – указывает он, – руки на колени положите и расслабьтесь. Продолжайте говорить.

– Доктор! – Руки сами собой возвращаются на колени, паники больше нет. Резко накатывает безволие. – Доктор, у меня появился двойник.

– Вот как! – вздымает он вверх правую бровь. – И как вы его обнаружили?

– Доктор, я понимаю, что выгляжу как псих. И весь мой рассказ покажется вам бредом, но, поверьте, я не брежу.

– Я вижу, что вы не бредите, отлично вижу, – и зырк-зырк на меня из-под кустистых бровей. Видимо, готовится к постановке окончательного диагноза.

– Вчера по телевизору я увидел свою передачу, а сегодня мой издатель обвинил меня в том, что я, перед тем как от него уйти, забыл оставить флешку с новым романом.

– И что же в этом необычного?

– Дело в том, что я вчера не записывал никакой передачи и у издателя сегодня не был. В момент записи программы я сидел в отделении милиции, а в момент разговора с издателем сидел дома с дочерью!

– Руки, руки, – опять начинает жевать он губы. – Может быть, вы записали вашу программу позавчера, а в эфир ее дали в записи? А издатель просто перепутал, забегался? Вы у него сегодня с утра были? У издателя?

– Нет! С утра я приехал домой от девушки! Начал открывать квартиру, а дверь не открывается! Ключи не подходят! А еще там мой кот был, который два дня прожил на лестнице! – Господи, зачем я это несу, при чем тут мой кот?! – А потом я поехал в «Останкино», то есть сначала к Максу, потом в «Останкино». А продюсер меня увидел и вызвал охрану! Меня выгнали! За мной гнались! Мой продюсер мне в спину орал: это фанат Богданова, и еще что-то про психа.

– Вы вчера выпивали?

– Водки, два стакана, – признаюсь, – а как тут не выпьешь, когда показывают тебя на экране, а ты точно знаешь, что это кто-то другой? Тот, кто на твоем месте! А еще у меня сегодня с утра в «Останкино» пропуск не сработал. Они его вчера сменили! Все сходится! У меня есть двойник! Он вел мою программу и ходил к моему издателю!

– А как давно вы заметили двойника?

– Во всем появилось что-то странное…

– Во всем, – мягко повторяет он.

– Именно, что во всем. Сначала за мной следили на машине, потом друзья стали рассказывать всякие истории про меня. Истории, в которых я на самом деле не участвовал, понимаете?

– Да, понимаю, продолжайте.

– А вчера вечером я увидел, что он ведет мою программу! Что было сегодня, я уже рассказал.

– Хорошо. А чего же он хочет, ваш двойник?

– Он хочет занять мое место, это же очевидно. Уже занял!

– Почему?

– Откуда я знаю? Может быть, решил, что он лучше? Что он больше этого заслуживает? – На мгновение мне кажется, что какие-то «крючки» вот-вот зацепят воспоминания и привяжут их к этому диалогу, но потом все пропадает.

– Но если он существует, значит с ним можно встретиться?

– Видимо, можно.

– А вы не хотите попытаться?

– А если он меня завалит? Зачем я ему живой?

– Может быть, тогда обратиться в полицию?

– Конечно, – хмыкаю я, – если вы мне не верите и смотрите как на психа, представляю, что скажут мне менты.

– У вас есть какие-то знакомые, которые точно могут определить, что он… скажем, ненастоящий? Вывести его, так сказать, на чистую воду?

– Не знаю, – пожимаю плечами, – он – моя точная копия. Он говорит как я, ведет себя как я. Видимо, готовился долго. Изучал меня, входил в круг общения…

Опять холодный пот и удушье.

– Успокойтесь. – Доктор берет в руку мое запястье, щупает пульс. – Скажите, а с чего вы вдруг решили, что вы писатель и телеведущий?

– То есть как с чего? – вырываю я руку. – Вы издеваетесь, что ли?

– Может, вам кажется, что ваше место кто-то занял и вы бы на нем лучше… скажем… смотрелись? Вы же правда лучше этого… Богданова?

– Доктор, – я чувствую, что он пытается записать меня в шизофреники, но сознание выруливает, – доктор, я не шизофреник и не маньяк. Вы хотите сказать, что я – маньяк, который думает, что он настоящий Богданов?

– У меня, знаете, случай был в практике. Женщина одна считала себя женой Брежнева. – Он кивает в такт своей речи. – Так она садилась телевизор смотреть, новости, и говорила: «Видите, что Леонид Ильич сейчас сказал, про страну? Это он мне знаки посылает».

– А как она объясняла свое присутствие в дурке, если она жена генсека? – не врубаюсь я.

– Очень просто. Он ее сам туда спрятал, чтобы враги до нее не добрались. Я ей говорю: а в соседней палате женщина тоже утверждает, что она его жена. И тоже сидит перед телевизором, когда он выступает, и говорит, что он ей посылает знаки.

– И что она?

– Отмахнулась: «Она ж психически больная. Мне-то он подмигивает, когда говорит. А ей нет!»

– А, вот вы о чем! – Отбиваю такт ногой, размышляю, как от него свалить, пока он меня в дурку не упек. Диагноз, видимо, уже слепил. Хорошо хоть я про убийство умолчал, а то бы он меня мусорнул до кучи.

– Спокойней, не трясите ногой. Просто попытайтесь расслабиться. Напряжение выходит.

– Неудачный пример, доктор. Она была хоть отдаленно похожа на настоящую жену Брежнева?

– Нет конечно.

– Зайдите в интернет, посмотрите фото Богданова, а потом посмотрите на меня.

– И что? Бывают очень похожие люди.

Все мое тело обмякло, полное ощущение бессилия, и очень хочется свалить, потому что помощи не будет. Ее нет. Она не придет.

– Хорошо, док, давайте примем ваш вариант. Я маньяк, который поверил, что он писатель и телеведущий. Может, вы мне тогда просто выпишите таблетки от панических атак, и мы расстанемся? А?

– А зачем вам таблетки? Давайте мы еще пару раз встретимся. Вы сейчас как себя чувствуете?

– Спасибо, хорошо. Мы обязательно встретимся еще пару раз, только вот… – начинаю я раздражаться, – у вас за стенкой сидит человек, который меня знает пятнадцать лет. Спросите у него, кто я, а потом встретимся. Если он скажет, что я не маньяк, а настоящий, значит, у меня есть двойник. И что мы с этим будем делать? Ловить двойника и к вам тащить?

– Мы решим эту проблему, не волнуйтесь. Вы ко мне послезавтра приходите, будем разбираться с вашим двойником. Он исчезнет, вы уж мне поверьте.

– Хорошо, – улыбаюсь я.

Наверное, мне лучше не спорить. Лучше промолчать, согласиться. Стать частью диагноза. Постараться соответствовать картине, которая сложилась у доктора. Селебрити с полетевшей от алкоголя и наркотиков «крышей».

– Доктор, скажите, а вам случалось освидетельствовать преступников, которые под психов косили?

– Конечно.

– Были такие, которые играли в психов так, что не отличить?

– Были.

– Ну и как?

– Знаете, кто хорошо косит, тот на самом деле болеет.

– Вам виднее, – киваю я. Смотрю на окно, слежу, как колышется штора на сквозняке. – Вам, конечно, виднее.

Он никуда не исчезнет. Во всяком случае, от сеансов в этом кабинете. Нас точно теперь только двое, как сказал двойник по скайпу. Нас теперь только двое.

Он, который теперь я, и я, который теперь никто.

Мы с Максом не обмолвились ни словом за все время, пока ехали до бара. Старались не встречаться взглядом, пялились по сторонам так, будто впервые в городе, молча курили.

– Может, ты все-таки ко мне поедешь ночевать? – Говоря это, он ныряет головой под руль, будто там что-то важное, будто он случайно не хочет смотреть мне в глаза.

– Нет, Макс, не стоит. У тебя дети. Зачем им сумасшедший в доме?

– Ну ладно, прекрати. Почему сразу сумасшедший?

– Макс, я знаю, что это невозможно принять. Никто бы не принял, и ты не можешь. Если бы ты мне сказал, что у тебя появился двойник, я бы себя так же вел. Давай ключи от бара!

– Может, мы хотя бы пару часов посидим, – зачем-то щелкает он пальцами, – поговорим?

– Макс, – кладу я руку ему на плечо, – тебе доктор наверняка сказал, что со мной. Какие симптомы. Когда проявляются, когда исчезают. Давай так. Я сейчас вроде бы в своем уме? Он тебе сказал, что для общества я не опасен?

– Ну, в целом…

– Ну и чудно. Просто дай мне ключи, – протягиваю я растопыренную пятерню.

– Ох! – Он тяжело вздыхает и впечатывает мне в ладонь связку.

– Спасибо, – выхожу из машины и начинаю открывать дверь бара.

– Слушай, – говорит он мне в спину, – ты не подумай. Я на самом деле верю, что так бывает… Что такое… может произойти.

– В это даже я не верю, – отвечаю я не оборачиваясь и захожу в бар.

Я жил в ощущении безвозвратной утраты. Вероятно, так чувствуют себя люди, в одночасье потерявшие что-то важное. Обманутый вкладчик, обанкротившийся бизнесмен, ставший жертвой угонщиков автовладелец, всю жизнь копивший на машину.

Днем, пока бар работал, я спал. Ближе к вечеру выходил из своей каптерки, быстро, не чувствуя вкуса, заливал в себя кофе или чай и уползал обратно. На улицу не выходил, боясь, что он где-то рядом. Прочесывает город, ищет меня.

Макс несколько раз пытался поговорить или вытащить меня на улицу, но довольно скоро оставил попытки, так как любой наш диалог неминуемо скатывался к разговору о нем, что вгоняло меня в состояние безвольного ступора. Его предложения посетить психиатра понимания с моей стороны не находили.

Когда последние посетители покидали бар, я откупоривал бутылку виски, выпивал пару стаканов и шел протирать столы. В этом не было никакой необходимости, но во всяком случае давало мне основание считать, что Максу я не совсем бесполезен.

Протерев столы, я брал в охапку кота, бутылку и компьютер и залезал в интернет.

Часам к трем утра я напивался до состояния, в котором уже не мог читать, смотреть, думать, и попросту отключался.

Я почти ничего не ел. Моим топливом были сигареты и алкоголь. Отсутствие аппетита, свежего воздуха и дневного света сделали свое дело: я стал похож на героинового торчка. Наконец-то я победил мем из социальных сетей «Ты не похудеешь к лету». Правда, до лета оставалось дожить.

– Макс, давай ты сейчас зайдешь в магазин и посмотришь на презентацию моей книги. Посмотришь, кто ее ведет.

– Конечно, – открывает Макс окно, закуривает, протягивает мне сигарету, – сейчас мы вместе зайдем в магазин, посмотрим, как ты ведешь презентацию своей книги, а потом… – И он зависает.

– Потом поедем выпить, ты хотел сказать?

– Именно! – облегченно кивает Макс и дотрагивается до моего плеча.

– Макс! Макс, услышь меня, я тебя прошу. Вести презентацию будет он, понимаешь? Не я! Меня там не будет, врубаешься? Это не моя презентация! Он украл меня, понимаешь?! – Я смотрю в немигающие глаза Макса и чувствую, что сейчас заплачу от обреченности. От ощущения того, что я выгляжу как сумасшедший, говорю как сумасшедший, и, безусловно, им, в глазах Макса, и являюсь.

– Украл, конечно украл! – говорит Макс тихим, вкрадчивым голосом. – Но мы же сейчас пойдем туда, – аккуратно показывает он пальцем в сторону «Библио-Глобуса», – и все вернем, правда? И все встанет на свои места, да?

– Макс, я… честно… Я не знаю, что еще сказать, – нервно катаю я сигарету между большим и указательным пальцем, пока она наконец не ломается. – Давай так… Давай…

– Давай спокойно покурим! – Он протягивает мне новую сигарету.

Нервно закуриваю, практически пожираю сигарету в четыре затяжки. Перед глазами начинает плыть. Я открываю свое окно, цепляюсь за торпеду, за ручку двери, за воздух. За все, что продлит эту паузу, перед тем, как он, очевидно, отвезет меня в психушку. Мимо проезжает троллейбус с рекламой «Твикса» и слоганом «Какая из двух тебе по вкусу?». Они одинаковые, они же одинаковые, что за идиотская реклама? Они одинаковые! Какая разница, при чем тут вкус?

– Макс, – слышу свой хриплый голос будто со стороны, – Макс, давай так. Ты сейчас оставишь меня в машине и зайдешь внутрь, ок? Потом поднимешься на второй этаж, там будет толпа народа. И баннер с названием моей последней книги. Он задержит презентацию ровно на семь с половиной минут.

– Мы… – начинает Макс.

– Дослушай. Он начнет говорить. Он произнесет нараспев «здрасте», в нарочито простоватой манере. Потом скажет, что даже не ожидал столько народа – это мое обычное кривлянье. Потом ты спустишься вниз и подойдешь к машине, в которой сижу я.

– Я – туда, а ты – здесь, – медленно говорит Макс, сопровождая каждое слово кивком головы то в мою сторону, то в сторону книжного. – Понятно. Чего ж тут непонятного?

– Макс, я понимаю, это сложно. Но ты… ты просто сходи, а? Ничего ж не изменится. Если ты вернешься и не найдешь меня в машине, то после презентации отвезешь меня в психушку, ок? Я не слишком уверенно излагаю для шизофреника, как думаешь?

– Я вообще никак не думаю. – Кажется, он впервые говорит искренне. – Давай, мы вдвоем пойдем, а потом вернемся. Ведь если, – хитро прищуривается Макс, – если он там, мы вдвоем его увидим и потом… потом решим, что делать. Но пойдем вдвоем.

– Макс, – устало хриплю я, – нет никаких «мы». Есть я и он. Врубись уже наконец. Пойдешь?

– Пойдем вместе! – делает он последнюю попытку.

– Нет, дружище, не вместе. И вот еще что. Перед тем как ты уйдешь, давай сыграем в одну игру.

– В какую еще игру? – испуганно озирается он.

– То, что ты там увидишь, в магазине, – ты же этому все равно не поверишь. Или как доктор решишь, что я маньяк, который поверил, что он настоящий Богданов.

– Чего ты несешь-то?

– Дослушай. На тот случай, если ты все-таки решишь, что настоящий «я» там, в магазине, задай мне вопрос. Спроси что-то. То, о чем можем знать только мы с тобой. И больше никто. Я напишу ответ на бумажке, а ты вернешься и прочтешь. Договорились?

– Бред какой-то! – Макс пожимает плечами.

– Ну сделай мне одолжение! Тебе же это ничего не стоит!

– Ладно, – отмахивается он, – напиши на бумаге название наркотика, который нам с тобой продали в «Марике» летом 1997-го. На дне рождения Богдана.

– Договорились, – согласно киваю я, вытаскиваю из бардачка ручку и отрываю от пачки сигарет крышку. – Вот на ней и напишу.

Макс некоторое время уныло смотрит то прямо перед собой, то на вход в магазин. Выдыхает. Бросает на меня короткий взгляд, вытаскивает ключи из зажигания и открывает дверцу.

– Сигареты оставь, – прошу я.

Время как желатин. Дрожит, местами прогибается, но не движется. Я завяз в нем. Кажется, я физически ощущаю каждую секунду. Его нет уже пять, семь? Минут? Часов? Дней?

Курю одну за другой, весь салон в дыму, и я периодически машу перед собой руками, чтобы не потерять видимость. Движения скованны. Руки липкие. Кажется, я не дым разгоняю, а свою собственную потную панику. Мысли одна хуже другой. А вдруг он не в магазин пошел, а сразу санитаров вызвал и ждет за углом? А вдруг он к нему подошел и рассказывает, что встретил на улице маньяка, как две капли воды похожего «на тебя, Володь»? И сейчас они спустились вниз, смотрят на меня через витринные стекла и вызывают ментов. А вдруг они вместе…

Стоп. Хорош. Отпустили. Выдохнули. Окно. Окно лучше не открывать. Сидим. Ждем…

Вздрагиваю от стука в стекло. Поворачиваюсь. Вашу мать.

– Опускаем стекло, опускаем, – говорит с той стороны тощий как жердь, несуразный гаишник.

«Главное – не выходить из машины, – шепчу я, – главное – сидеть здесь».

– Да? – Я опускаю стекло.

– Сержант Дробилов, …ское отделение. Знак не видим?

– Какой знак, простите?

В последнее время я столько знаков вижу, ты бы знал.

– Шутим все, да? Знак «стоянка запрещена» висит в трех метрах. – Он машет рукой куда-то в сторону Мясницкой. – Документы ваши.

– Я… я не водитель, – говорю.

– Ну хватит врать-то, – кривится сержант, – я ж видел, как вы на пассажирское сиденье только что перелезли.

– Я? Я никуда не перелезал, чего вы…

Не получается подобрать слово, во рту немедленно пересыхает.

– Так… – Мент сует голову в салон, пристально смотрит на меня. – А че такой дымина-то? Из машины выходим!

– На… на каком основании?

– Я ща тебе покажу основания. Из машины вышел! – Мент достает рацию. – Седьмой, ко мне подойди, у нас тут водитель в хлам укуренный.

– Вы с ума сошли?! – взвизгиваю я.

– Так, из машины вышел, ща поедем на экспертизу, посмотрим, кто из нас куда сошел.

– Вы не имеете права! Я не за рулем! У меня… у меня даже прав нет! И… и документов!

– Конечно, – лыбится мент, – у вас, таких, никогда документов нет. Вышел из машины, тебе говорю!

«Макс, ну где же ты, а? Господи, ну ГДЕ ЖЕ ТЫ?!» – медленно вылезаю из машины, воруя у сержанта секунды. Краем глаза вижу, как из магазина выходит Макс, замирает и опрометью бросается к нам.

– Вон он! – кричу я сержанту. – Вон водитель!

Сержант оборачивается в сторону магазина, суровеет лицом. Резко встает мне за спину.

– Вперед пошел! – со стороны Лубянки к нам движется его напарник.

На ватных ногах двигаюсь вперед. Вот, собственно, и все. Наркоман без документов. Еще какую-нибудь кражу пришьют. Этим доказывать что-то посложнее, чем собственную нормальность Максу…

Макс догоняет нас. Подбегает к сержанту. Я слышу будто сквозь сон что-то про «водителя», «документы» и еще фразу: «Рядом стой». Это, видимо, мне.

Прихожу в нормальное состояние уже в машине. В каком-то дворе. Сигарета тлеет в его пальцах практически до фильтра. Макс уткнулся головой в руль. Мычит какую-то мелодию.

– Ну что, может, еще раз сбегаешь, сверишься? «Твикс – две палочки! Какая тебе по вкусу?» – делаю пальцы ножницами, как в рекламе.

– «Марика», – тихо говорит он. – «Марика»… бумажку… давай.

– Мел, Макс. И еще лекарство какое-то горькое. – Вытаскиваю из кармана сложенную трубочкой записку. Передаю. Он медленно разворачивает, долго читает.

– Хватит?

– Как звали того парня, что нам тогда это продал? – отворачивается он к окну.

– Помело. Катя Помело. Это был не парень, Макс. Это была девушка. А потом мы поехали к тебе, и у тебя пошла носом кровь, а я бегал вокруг и щелкал тебя на «полароид», пока не приехала твоя будущая жена, а потом…

– ХВАТИТ! ХВАТИТ! ВСЕ, ХОРОШ! – орет Макс, швыряет записку на «торпеду» и выходит из машины. Вылезаю следом. Некоторое время молчим.

– Так не бывает, понимаешь? – Макс смотрит на меня безумными глазами и отчаянно жестикулирует. – У него ВСЁ ТВОЕ: жесты, мимика, фразы, постановка головы. Повороты. Ужимки эти идиотские!

– Понимаю.

– Он ничем не отличается, Вова. Он вообще копия…

– Копия, – согласно киваю я, – я тоже сначала думал, что не бывает. А потом… что было потом, я тебе уже рассказывал.

– И что теперь со всем этим, – обводит он двор руками, – делать?

– Я не знаю, – шепчу, – я не зна-ю.

Больше не было встреч, на которые нельзя было опаздывать, писем, на которые следовало немедленно отвечать. Исчезли сроки сдачи текстов, запросы на интервью, приглашения в эфиры. Неделя теперь не делилась на до и после съемок, а зарядки телефона хватало не на восемь часов, а дня на четыре.

Я стал много читать. Выуживал из недр интернета всевозможные статьи о психиатрии и казусах человеческого мозга. Прочел о человеке, который всюду видел жуков и вылечился только после того, как доктор открыл ему «страшную тайну»: жуки в самом деле везде, только видят их избранные. Пациент – один из них, но об этом стоит молчать, чтобы не разглашать государственную тайну.

Еще был человек, который думал, что он жираф. Не помню, чем закончилась его история, – кажется, ему просто нашли жирафиху.

Я познакомился с различными вариациями монотематического бреда. Например, иллюзия, при которой человек убежден, что его друзей или близких заменили двойниками, называется синдромом Капгра, по имени человека, который впервые описал случай своей пациентки, убежденной, что ее близких похитили и заменили двойниками, чтобы завладеть ее имуществом. Существует еще синдром Фреголи, который наблюдал у своей пациентки чешский доктор Арнольд Пик. Пациентка была убеждена, что больницу вместе с населявшими людьми заменили на точную ее копию.

Эти случаи объясняются травмой головного мозга или трудностями самоидентификации, при которых пациенты игнорируют любые свидетельства, идущие вразрез с выстроенной ими псевдореальностью.

Но ни одну из многих описанных историй примерить на себя мне не удавалось. Травм у меня не было, а реальность придуманного мира, в котором у меня был двойник (если допустить, что я его придумал), мог засвидетельствовать Макс, видевший нас обоих. Можно было предположить у нас обоих психоз, в котором мы верили в существование двойника. Но для того чтобы получить такой результат, необходимо было слишком долго и беспробудно пьянствовать.

На одном из якутских форумов, где обсуждали последствия и угрозы встречи с двойником в реальной жизни, я наткнулся на понятие «Бэрэтчит» (по-якутски – «идущий впереди»). «Бэрэтчит» – это мистический двойник, встреча с которым является знаком о грозящей опасности. По преданию, двойник-бэрэтчит принимал все удары на себя, тем самым отводя от оригинала все дурное. Мой бэрэтчит, напротив, перевел все дурное на меня.

Чтение подобных статей довольно быстро наскучило. В конце концов я решил, что, постоянно читая подобное, можно на самом деле сойти с ума. И навсегда отъехать в мир бэрэтчитов и ребят, сроднившихся с синдромами Капгра или Фреголи.

Отсутствие необходимости ежедневно прилагать к чему-либо хоть какие-то умственные усилия и масса свободного времени привели меня к открытию второго аккаунта в фейсбуке с «левым» именем (с первого я строчил гадости Двойнику, пока тот меня не забанил).

Ежедневно поглощаемые тонны говно-информации за короткое время сделали меня подкованным в экономике, новой городской культуре, но особенно – в политике. Информация так же быстро поглощалась, как и перерабатывалась в «творчество». Подобно домохозяйке, я начал делиться с «городом и миром» своими рассуждениями на любые темы. Ничто не ускользало от моего внимания, от последнего клипа «Tesla Boy» до столкновений в Секторе Газа. Число подписчиков росло, моими постами все чаще делились «друзья». Появились постоянные комментаторы, почитатели и, конечно, ненавистники.

Ведение собственного блога начисто убивало желание писать длинные тексты. Переживания, чувства, эмоции, на которые прежде требовались главы и огромные временные затраты, теперь влегкую разменивались на пару абзацев, написанных за двадцать минут.

Еще появилось ложное ощущение востребованности. Время от выхода книги до получения обратной связи, как правило, составляло неделю. Реакция на короткий пост занимала мгновение. Иногда казалось, что первый «лайк» или комментарий возникал спустя секунду, после того как я нажимал кнопку «публикация».

Казалось, люди, из которых состояла моя лента, жили исключительно тем, чтобы быстрее других поставить «лайк», «расшерить», высказать свое мнение о прочитанном. «Кто же эти фантастические особи, – думал я, – каким ресурсом времени они обладают и чем занимаются в обычной жизни, если могут себе позволить сутками жить в мутном болоте чужого потока сознания?»

Впрочем, эти персонажи имели отношение к фантастике ничуть не большее, чем мой Двойник. Они жили рядом. Социология называла их «хипстерами», а я – «электрическими людьми».

Каждый день в районе часа дня они приходили в бар к Максу, заказывали кофе и доставали ноутбуки. Часов до двух, с напряженными лицами, они всматривались в мониторы и лихорадочно стучали по клавиатуре. Потом ноутбук откладывался в сторону и с теми же лицами и той же избыточной энергетикой они принимались отбивать по экранам своих айфонов. Странно, но они по ним никогда не говорили. Только переписывались.

После двух парковка перед баром заполнялась велосипедами и скутерами, владельцы которых подсаживались за столы к таким же, как они, «электрическим людям». Пришедшие с умным видом изучали меню, которое видели ежедневно, раздумывали минут десять, чтобы заказать всегда один и тот же набор – органический бургер и клюквенный морс.

Перед тем как начать беседу «электрические» непременно фотографировали: еду, друг друга или друг друга на фоне еды.

Подглядев в мониторы, я нашел пару-тройку блогов «электрических». В БИО все они значились дизайнерами, фешионистами, урбанистами и даже арт-объектами. Фото, относящиеся к их профессиональной деятельности, найти было сложно. В основном альбомы состояли из снимков друга друга вперемешку с едой, домашними животными и ногами, обутыми в вычурные кроссовки.

Еще там были тексты, в которых любое собственное времяпрепровождение подавалось как нечто гиперзначимое, сродни религиозному культу. Они передвигались по городу «исключительно» по велодорожкам (господи, где они нашли их в Москве?). Они не ходили в магазин, а «тщательно селекционировали потребительскую корзину из фермерских продуктов», они не путешествовали, а занимались «агротуризмом». Они не ели, а участвовали в «гастрофестивалях».

Я полагаю, что они даже не трахались, а «совмещали физические продолжения своих духовных чакр с родственными душами». Хотя с сексом в такой парадигме все намного сложнее.

Лучше всего «близкие отношения», когда ты гей с нарушением опорно-двигательной системы, а она лесбиянка с глубокой психологической травмой, вызванной рождением «в рашке».

На полном серьезе такие люди давали друг дружке интервью, где умоляли не называть «митболы» тефтелями, «нудлс» лапшой, а «инфьюжн» травяным чаем. Они настаивали на том, чтобы рассматривать надетые на босу ногу ботинки как социальный протест, а обтягивающие джинсовые шорты на мужчинах – как попытку stand apart from the mass. Как-то я прочитал о парне, который вскрыл себе вены, потому что подружка сказала ему, что он и его приятели сегодня все «немножко alike».

Скоро «электрические» стали кивать мне при встрече, потом здороваться, потом подсаживаться ко мне за барную стойку и заводить разговоры о вещах, названия которых мне ни о чем не говорили: «бисеклетах», «гастропабах», «коворкинге» или «краудфандинге». Изредка прилагательные давали мне понять, что у этих слов есть синонимы из человеческого словарного запаса. Тогда я согласно кивал, вздымал бровь и даже позволял себе осторожные оценки услышанного, которые чаще всего воспринимались ими со снисходительной улыбкой. Эти беседы были как бы продолжением их блогов. Мое мнение никого не интересовало. Я всего лишь должен был поставить условный «лайк».

В нашем городе дождь. Тот самый первый осенний дождь, который ни с чем не перепутаешь. Он начинается похоже на то, как начинаются дожди в июле или августе. Накрапывает, накрапывает, потом набухает каплями, утяжеляется, бухает по моментально образующимся на асфальте лужам, перечеркивает пока еще голубое небо. И, кажется, от него еще веет теплом, кажется, он здесь затем, чтобы просто освежить город. Но небо темнеет, капли начинают тощать, и прохожие, собравшиеся было переждать его на автобусных остановках или под козырьками витрин, как по команде синхронно кутаются в воротники пиджаков и ускоряют шаг. Они интуитивно чувствуют, что он не пройдет, не обратится в грозу, не станет ливнем. Он будет уныло моросить день или два, а может быть, неделю. Отвоевывая свое пространство. Меняя краски улиц. Выстраивая границу между летом и осенью. И каждая его прожигающая холодом капля говорит о том, что лето кончилось. Началась тоска.

Мы сидим с Максом в «Вильямсе» на Патриарших. Вокруг ланчующие бизнесмены, которые обедают попарно, но выглядят так, будто их случайно усадили за один стол, – никто между собой не общается, все увлечены экранами своих смартфонов. Еще девушки, лениво потягивающие белое вино и приветственно покачивающие под столом полуснятыми «лабутенами». По углам – местные обитатели, состоятельные мужчины за пятьдесят, обедающие в одиночестве. Эти реагируют на дождь особенно ярко – сначала смотрят на лужи, потом на время, потом открывают на телефонах приложения авиакомпаний, в надежде получить ответ на вопрос, когда же отваливать к местам постоянного обитания (Майами, Париж, Лондон): первой лошадью завтра или ночной сегодня?

Макс делает пятнадцатую неуклюжую попытку вовлечь меня в диалог, но, замечая, с какой гримасой я ковыряюсь в пасте, отворачивается, чешет бороду, потом встает и выходит курить. Я некоторое время сижу в одиночестве, смотрю через широкое окно в спину Максу, на которой читается вся палитра охваченных им чувств – от раздражения до бессильной усталости, – заставляю себя оторваться от стула, достать сигарету и двинуть на улицу.

– Макс, – начинаю я, но тут между нами возникает мешковатое и всклокоченное существо.

– Парни! Сто лет вас не видел! Вы куда пропали-то? – голосит существо.

Мы оба разворачиваемся к источнику звука, и у каждого на лице немой вопрос, а вместе с тем смутное ощущение чего-то знакомого.

– Вы вообще перестали тусовать? Постарели? Зажирели? Семейная жизнь? – тараторит существо. – Нет, парни, так не пойдет. Ну-ка быстренько взяли флаеры, у меня в пятницу крутейшая вечеринка в баре «Пионы». Это рядом, в Трехпрудном. Значит, это флаеры, а вот еще два браслета… Так, стоп, где же они? – Существо ныряет рукой в недра своего балахона, и в этот момент мы оба наконец идентифицируем собеседника.

Гоше слегка за сорок. И так, кажется, последние лет двадцать. Мы познакомились в середине девяностых в «Титанике» или «Цеппелине», потом продолжили знакомство в «Фесте», «Зиме» или «Дягилеве». Он по-прежнему худой, с осунувшимся лицом, одетый в бесформенные штаны, висящие сзади, несуразные кроссовки и худи. Волосы выкрашены в соломенный цвет, в глазах нездоровый блеск, что бывает у наркоманов со стажем или ветеранов клубного движения, так и не понявших, что их «тридцатка» закончилась в середине нулевых, а все, что от нее осталось, – это серьга в ухе, всклокоченный ежик редеющих волос и развязная неформальность в одежде, которая со временем приобретает уничижительную характеристику «молодиться».

– Спасибо, Гош, – возвращает Макс флаеры, – мы не придем.

– А чего? Улетаете куда? – Гоша еще не вполне понимает неправильность сочетания времени, места, а главное – людей, которых он выбрал в качестве объектов для промоакции.

– Нет, просто нулевые закончились пять лет назад, – сухо отрезает Макс.

– Да брось ты! – Надо отдать ему должное, он не сникает сразу и продолжает держать угол атаки, впрочем, не особо надеясь на успех. – Рано еще вам в пенсионеры. Чего-то я вас не узнаю.

– Люди меняются, Гош. – Макс ищет глазами место, куда бы выкинуть окурок.

– Покурим? – делает робкую попытку Гоша.

– Покурим, – нехотя достаю сигарету, протягиваю ему, щелкаю зажигалкой, всем своим видом давая понять, что мы с Максом увлечены обсуждением чего-то важного, не терпящего присутствия третьих лиц.

– Вот, кстати, Вова, тут смешнейший случай имел место, тебе понравится, – говорит Гоша таким тоном, будто мы все это время только и ждали, когда же он вспомнит очередную сногсшибательную историю и поделится ею с нами. – Ангажировали меня, с год назад, провести мероприятие в одном клубе. Место, конечно, странное, но деньги заплатили приличные. Еще название такое дурное… как же… ладно, не суть. В общем, проводил я конкурс двойников известных людей. Ну, знаешь, приходят дебилы, отдаленно напоминающие Филиппа Киркорова или Ленина. Нет, Лениных я не брал, их очень много было, и все старые…

– И? – внезапно оживляется Макс.

– И победил на нем парень – вылитый Вова. Ну просто копия. Даже голос похож.

– Да ты что! – выпускаю дым и отворачиваюсь. Кажется, даже этот случайно встреченный персонаж из прошлого здесь лишь затем, чтобы усилить мой растущий комплекс неполноценности.

– Так я этого парня намедни встретил в «Кофемании». Здороваюсь с ним, а он делает вид, будто не узнает. Сидит такой важный, с лицом уставшей балерины. Я его подколоть решил. Вы, говорю, Владимир Богданов? «Да, – отвечает так надменно, – вам автограф?» Нет, говорю, от вас мне ничего не надо. Я же понимаю, что это был не ты.

– Да, – размышляю вслух, – мы с тобой вроде пару лет не виделись.

– Дело даже не в этом. Когда он на конкурсе двойников выступал, у него татуировка была на левой руке. А в тот раз, что я его видел – на этом месте белое пятно. Свел значит.

– Интересная какая история. Ты зайди под козырек. – Макс берет Гошу за плечо и вытаскивает из-под дождя.

– Это я к чему, Макс? Вот ты говоришь, люди меняются. Нормальные люди, как вы, они никогда не меняются. А тут человек сраный конкурс двойников выиграл, и такое чудесное преображение. Вот…

– Вот, – на автомате повторяю я.

– А как давно ты его видел? – Макс смотрит на него крайне заинтересованно.

– Да буквально неделю назад.

– Смешно, – хмыкаю, – очень смешно!

– Вспомнил! – взвизгивает Гоша. – Самое главное!

– Что?

– Как место называлось, где я конкурс вел. «Суриков-холл». Говорю же, дурное название.

– Почему дурное-то? Имени великого русского художника.

– Я вот тоже так думал. А оказалось, оно так называется, потому что какому-то Сурику принадлежит!

Мы дружно ржем. Обстановка разряжается.

– Парни, может, вы все-таки флаеры возьмете, а? Придете, посидим как раньше. Я вам скидку на бар организую.

– Макс, бери флаеры, – принимаю я бумажки. – Гоша верное дело предлагает.

– Спасибо, парни. Можно еще у вас тыщу стрельнуть? Сразу предупреждаю: видимо, не отдам.

– Какие разговоры! – устало кивает Макс и лезет в карман за купюрой. – Ты телефон свой оставь, чтоб было кому набрать, когда в бар твой придем.

– Это легко, – и Гоша диктует номер.

Отрываюсь от экрана ноутбука, делаю глоток чая и зависаю, уставившись в одну точку. Из головы не выходит Гошина история про двойника. Вроде бы есть шансы зацепиться, но ты эту комбинацию в голове вертишь и так и сяк, пытаешься придумать какую-то стройную схему, а ни черта обнадеживающего не выходит.

– О чем ты думаешь? – Катя выпускает дым.

– Ни о чем. А ты?

– Да так… ни о чем особенном.

– Ладно тебе, – подмигиваю ей, – расскажи.

– Пытаюсь себе объяснить… – сбивается она и делает глубокий выдох, – как так вышло, что мы несколько раз в неделю стали засыпать в одной постели.

– Зачем? Тебя это напрягает? – пожимаю плечами. – Я могу уехать.

– Не можешь. Тебе проще было бы не приезжать.

– А с чего это ты вдруг озадачилась природой наших отношений?

– Просто подумала. Зачем это тебе? Какие у тебя могут быть перспективы в отношениях с немолодой разведенной женщиной с ребенком?

– А должны быть какие-то перспективы? Ты себе уже что-то запланировала? – стараюсь выглядеть максимально отстраненным.

– Не-а. Я дальше сегодняшнего вечера уже давно ничего не планирую.

– Я, в общем, тоже.

– Конечно, еще бы ты планировал, при таком богатстве выбора! У тебя же с девушками сложностей не возникает: холостой состоятельный мужчина, да еще и телезвезда. Какие тут сложности?

– Все верно. – Понимаю, чем разговор закончится, поэтому стараюсь отвечать лаконично, не распалять дискуссию. Мысленно возвращаюсь к Гошиному рассказу, но это не очень отвлекает.

– И тут вдруг случайно склеенная, на детском практически утреннике, мамаша. Ну один раз, да? – Катю уже сложно остановить, видимо, она к этому разговору готовилась. – Второй, третий – это, я так думала, условное «спасибо» за то, что я тебя тогда из ментовки вытащила.

– То есть пятьсот рублей вроде как отработал?

– В том числе. По идее, неказистый наш роман должен бы уже и закончиться, а ты здесь. И что-то у меня перестало складываться. Единственное объяснение, которое приходит мне в голову: ты, Вовка, у меня прячешься.

– От кого? – цепенею я.

– Сбегаешь из своего мира. – Она поднимает глаза к потолку, чертит указательным пальцем левой руки в воздухе «восьмерку». – От всех твоих друзей селебов, от алчных, надоевших тебе телок, от вечеров, похожих друг на друга. Спускаешься в мир простых людей, которые тебя видят только на экране.

– А ты, выходит, тот самый «простой людь»? – вопросительно хмыкаю я.

– Выходит что так, – кивает она.

– «Селебы», «мир простых людей» – что ж с вами телевизор-то сделал?

– Довольно циничное заявление с твоей стороны, Вова.

– Лучше быть циником, чем лицемером. – Намерение не распалять дискуссию окончательно отброшено. – Вот к чему тебе, Катя, это самоуничижительное деление на «простых» и «непростых» людей?

– Но ведь в жизни так и есть, – не очень уверенным тоном замечает она.

– Все люди, Катя, очень простые. Как три копейки, если разобраться. Просто у кого-то эти три копейки есть, а у кого-то их нет.

– Ты правда так думаешь?

– Я в этом уверен. Везде все одинаково. Просто одни при разводе делят стиральные машинки, а другие машинки спортивные.

– Не злись, – касается она моей руки, – я не хотела тебя обидеть.

– Я не злюсь, я просто не понимаю, зачем все усложнять. Зачем искать какую-то поведенческую схему, объяснять чужие поступки? Людям вдвоем просто должно быть хорошо. А если плохо – это я и один умею. Тебе плохо, что ли?

– Мне хорошо, Вовка. Мне с тобой очень хорошо. Прости. Я после того детского праздника подумала: хорошо было бы оказаться с ним в поезде, например, до Питера. И всю дорогу вот так, запросто, потрещать. Обо всем и ни о чем. Я, на самом деле, не объяснений ищу. Я пытаюсь понять, когда конечная станция?

Диалог заходит в тупик. Она, видимо, чувствует, что последний вопрос был лишним, а я чувствую, что лишним был мой сегодняшний приезд.

– Ты давно развелся? – неуклюже пытается она вернуться к досужему, ни к чему не обязывающему трепу.

– Семь лет почти, а ты?

– Около того. С бывшей общаешься?

– Не особо, если честно. – Внутри резко пустеет, наполняется кислым привкусом испорченного вечера. – Сейчас я должен спросить про твоего бывшего, а потом выяснить, почему ты второй раз замуж не вышла, и в ответ рассказать, почему не женился? Давай сделаем вид, что мы все это спросили и даже с интересом друг друга выслушали. Хотя оба понимали, что ничего из рассказанного давно не имеет никакого значения.

– Согласна, – пожимает она плечами, – ничего в таких историях интересного нет.

– Потому что все они про сломать, Катя, а не про построить.

– А ты, – она пристально смотрит мне в глаза, – а ты когда последний раз думал о том, чтобы что-то с кем-то построить?

– Я стараюсь об этом не думать, – честно отвечаю я. – Это грустная констатация, но это правда.

– Ты сам очень грустный в последнее время. – В ее глазах появляется легкая дымовая завеса, такая, что не разобрать: жалеет она меня или потраченное время.

– Я последние лет тридцать грустный.

– Нет, это не такая грусть. Такая в нашем возрасте уже катит за нормальное настроение. У тебя в глазах что-то такое… будто бы страх или дикое напряжение. И еще мне все время кажется, что ты хочешь мне что-то рассказать. Будто вот-вот уже готов, но потом, резко, за волосы себя оттаскиваешь.

– У меня СПИД, – говорю я ледяным тоном.

– Дурак ты, Вова, – хлопает она меня по голове, встает, выходит в прихожую. Критически оглядывает себя в зеркало: – Надо больше задницу качать. Тебе принести еще вина?

– Нет, – отрицательно мотаю головой, – нет, спасибо.

Вернувшись в бар, развлекаю себя игрой с котом. Запускаю по полу винные пробки и смотрю, как Миша бросается за ними, стремясь сцапать в два прыжка. Коту игра надоедает быстрее, чем мне. Он пару раз провожает взглядом катящуюся пробку, потом фыркает и залезает под стол. В глубине хозяйственных помещений раздаются трели звонка скайпа. Нажимаю «ответить».

– Доброй ночи, – камера выключена, абонент все тот же Mersault.

Молчу.

– Приве-е-е-ет, – говорит он нараспев. – Есть кто? – Стучит по микрофону. – А Володя дома? Гулять выйдет?

– Чего надо, придурок? – огрызаюсь я.

– Фу, какой ты грубый! Я тебя разбудил? Могу перезвонить, если хочешь.

– Ты такой заботливый, как медсестра в больнице. Или как дальний родственник, который денег хочет занять.

– Совсем и не дальний, – хрипло смеется он. – Ты забыл, что ли? Ближе меня у тебя никого нет.

– Нет, не забыл. Даже соскучиться успел. Ты совсем пропал, не навещаешь братика. Может, встретимся, выпьем?

– Вот, считай, и встретились. Только я не пью, – продолжает он подхихикивать.

– Жалко. В моей квартире хороший запас алкоголя. И еще там кран на кухне течет. Поменяй прокладку, а то у меня руки не доходили.

– Течет? Я не замечал. Видимо, редко бываю… дома.

– А что так? А-а-а-а-а… понимаю… Ты все больше у девушки своей? То есть моей. То есть бывшей моей. – Злость подступает к кадыку. – Как она, кстати? Позовешь ее? Я с ней хотя бы поздороваюсь. Давно не виделись. Скучает по мне? Оксана-а-а-а! – кричу я в динамик. – Скажешь пару слов своему бывшему? Оксан! Ну ответь! Не молчи. Ты неделю назад за меня замуж собиралась, между прочим, а теперь даже поздороваться стесняешься.

– Ее нет рядом, – сухо замечает он.

– Правда? А где же она?

– Вышла, – он закашливается, – ненадолго. Передам от тебя привет.

– Передай. Еще передай ей, что… впрочем, я думаю, она рядом стоит. – Я склоняюсь к динамику. – Оксан, я тебе хочу сказать только одно: Жанну вы вдвоем убили. И даже не тешь себя надеждой, что вроде как не участвовала. Участвовала, даже больше, чем этот пидорас! В аду черти людей вилами на сковородки пихают, слышала? А тебя, сука, там сначала на сашими порежут. Потом каждый кусочек с обеих сторон прихватят на сковороде. Ты же «сашими нью стайл» любила. Потом опять соберут воедино и опять порежут. И так – целую вечность. Слышишь меня, тварь?!

– Ой хватит, – манерным голосом прерывает меня Двойник. – Я устал от ваших семейных разборок. Скажи мне лучше, как ты устроился? Волнительно мне.

– Плохо, – подыгрываю я. – Познал, что такое потерять себя.

– Ну, это ты давно познал.

– Теперь познал окончательно. Спиваюсь, думаю присесть на героин. Максим Горький, «На дне», помнишь такое?

– Помню, – покашливает он. – Где живешь, чем занимаешься?

– Где живу? – настораживаюсь я, чувствую, что «пробивает». – В сквоте. С наркоманами, алкоголиками и проститутками. В целом, это не особенно отличается от моего прежнего круга общения.

Безумие ситуации заключается в том, что со стороны это выглядит так, будто беседуют старые знакомые. Расслабленно болтают ни о чем, желая убедиться, что с каждым из них все в порядке. И, кажется, с каждой минутой этого разговора я в самом деле схожу с ума. Злоба белой пеной застилает глаза, не дает сосредоточиться, и единственное желание – повторять каждую секунду: «Я достану тебя, сука. Я уничтожу тебя. Я вырву тебе кадык».

– А чего ты камеру не включишь? – Все-таки бессильные угрозы лучше выкрикивать в лицо, нежели в темный да еще и смеющийся над тобой монитор.

– Не хочу, – отвечает.

– Стесняешься? Ты после очередной пластической операции? В кого на этот раз целишься? В Кобзона? В Стаса Михайлова?

– В Аллу Пугачеву.

– Там петь придется, старичок.

– Я разберусь.

– Разберешься, конечно разберешься, – закуриваю я. – Ну а как вообще дела? Обжился… – я даже не знаю, какое слово подобрать, – …во мне? Слова во рту не вяжут? Может, какой-то внутренний дискомфорт? В неловкие ситуации с моими знакомыми часто попадаешь?

– Дискомфорт? – Он щелкает зажигалкой. – Практически нет. Ничего толком не изменилось. Знаешь, это даже грустно. Никто ничего не заметил. Удивительно черствые, нечуткие люди. И как ты с ними жил все это время?

– Ума не приложу. Вот смотрю сейчас на себя со стороны и не понимаю. Тебе трудно, наверное. Кстати, ты чего в последнее время такой нервный? Вроде бы у тебя все получилось, а неудовлетворенность сквозит. Будто ты на экзамене, а тетрадка с чужими лекциями только на половину билетов.

– Следишь за мной? Не пропускаешь ни одной программы, ни одного поста в фейсбуке? – цедит он сквозь зубы. Кажется, каждое слово дается ему с трудом. – Может, какие-то советы по стилю? Ты себе уже завел дневник с замечаниями по поводу моей скромной деятельности?

– Пока нет, но обязательно заведу. Я же правда ни одной программы не пропускаю. Когда еще посмотришь на живой манекен имени себя? Не соскакивай: я стал замечать неестественность. Ты какой-то картонный. Понимаю, что копировать всегда сложнее, но все-таки. Больше импровизаций, Вася.

– Я не Вася.

– А кто ты?

– Я Володя.

– Нет, старичок. Ты не Володя. Ты копия Володи.

– Ты ошибаешься, – шипит он, – я не копирую, я исправляю!

– Ах, я ж забыл. Ты «воин сна»! – Я ржу в голос. – Исправляешь неверные коды или как там? Это правда очень смешной текст…

– К делу, – обрывает он меня на полуслове. – Мне нужна моя книга.

– Книга? Ты эту белиберду называешь книгой?

– Мне нужна моя книга, – говорит он с нажимом. – Она должна быть издана.

– Вась, ты прикалываешься, что ли?

– ПРЕКРАТИ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ВАСЕЙ! – орет он так, что микрофон слегка фонит.

– Не ори, придурок! – Кажется, я попал в его слабое место. – Я же не знаю, как тебя зовут. А всех козлов я зову Васями. Так уж повелось.

– Отдай мою книгу!

– Вась, давай серьезно. Это издавать нельзя. Ты меня пойми. Как родного, сука, человека. – Чувствую, что он срывается, стараюсь довести его. – Допустим, я на какое-то время смирился с тем, что ты от моего имени портишь программы и несешь околесицу в фейсбуке. Но издать это говно под моей фамилией… Я готов остаться в истории автором легкого жанра. Но вот запись в википедии: «а в последней книге автор сошел с ума» – это уже too much.

– Эти записи больше не о тебе, понял? Это теперь моя история! Она всегда была моей! – верещит он.

– Слушай, если ты продолжишь визжать, как сучка, я, пожалуй, воздержусь от предложения.

– Какого еще предложения?

– Я предлагаю разделить сферы влияния, – медленно, с расстановкой проговариваю я. – Пусть каждый играет на своем поле.

– В смысле?

– Ну, допустим, ты оставляешь себе телевизор. Ты же любишь публичность. А я уж останусь там, с чего начинал. С книг. Тебе книги точно не нужны. Поверь, это не твое.

– Что за бред?

– Бред? Это слово произносит человек, само существование которого является жесточайшим бредом. Это деловое предложение, Вася. Предлагаю по-честному. Или я вернусь, зайка. Ты же не думаешь, что я так это оставлю?

– Верни мне книгу. Ты себе только хуже сделаешь. Я тебе обещаю.

– Хуже? Куда уж хуже? Мне, Вася, терять нечего. Ты у меня все уже украл. Хуже быть не может.

– Может, – шипит он.

– Ты про то, чтобы опубликовать свои шизофренические записки под моим именем? Пожалуй, ты прав. Это хуже. Вот поэтому я тебе и предлагаю поменять мое писательство на твой телевизор. Согласись, это широкий жест с моей стороны.

– Хватит кривляться! С твоей стороны больше ничего нет! Никаких жестов! Никаких обменов! Никакой твоей стороны! Никакого «тебя» больше не существует, понимаешь? Я говорю с пустым местом, с тенью! Верни книгу!

– Вась, чего-то ты меня утомил…

– ПРЕКРАТИ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ЭТИМ ИДИОТСКИМ ИМЕНЕМ!

– Давай так: я тебе даю три дня на решение. Либо мы меняемся территориями, либо в пятницу я выкладываю твою книгу в свой блог. После этого ее точно никто не опубликует. Представь, как это глупо будет выглядеть – писатель Богданов (то есть ты) оспаривает со своим двойником (то есть со мной) авторство книги! – Я закатываюсь смехом.

– Ты этого не сделаешь.

– Ты, видимо, плохо меня изучил.

– Я найду тебя, – шипит он. – Я тебя уничтожу.

– На прощанье бесплатный совет: больше юмора в эфире. Собери что-то из моих старых записей. Порепетируй. А то совсем как-то пресно.

– Верни мне книгу, тварь!

– Все, Вась, надоел. Я спать хочу. Три дня у тебя есть. После этого – потеряешь лицо. То, которое мое.

– Ты еще узнаешь, что значит потеря.

– Вась, ты загоняешься.

Две вещи способны убить меня с утра: звонок соседей, сообщающих о том, что я их залил, и песня «Мой друг художник и поэт».

Сегодняшнее утро началось именно с нее. Она доносилась из припаркованной неподалеку от бара машины то громче, то тише. Самое отвратительное было даже не в самой песне, а в том, что какой-то мудила ей подпевал.

Стоило бы выйти. Разнести магнитолу, разнести машину, наконец, разнести того, кто подпевает. От акта злостного хулиганства с возможным нанесением легких телесных повреждений меня останавливала только репетиция.

Вот уже битый час я репетировал диалог с бывшей женой. Стоял перед зеркалом и изображал наш разговор. Не то чтобы я пытался режиссировать все возможные сценарии, скорее настраивался. Уговаривал себя, что смогу это сделать.

План «А» состоял в том, чтобы рассказать свою историю, не оказавшись на пятой минуте как минимум за порогом квартиры. Или как максимум в ближайшей ментовке. Главным аргументом, доказывающим существование Двойника, предлагалось свидетельство Макса. Аргумент «убийственный», что-то из разряда «я вчера не пил, лучший друг докажет». При общении с женами, тем более бывшими, такие свидетельства не канают.

С планом «Б» все обстояло еще хуже. Лишь только я вспоминал фразу Макса «Намекни на восстановление отношений», как во рту моментально пересыхало. Для того чтобы встать на тонкий лед новых отношений требовалось другое… всё.

Другое утро, в котором не звучит «Мой друг художник и поэт», другие, источающие новую искренность глаза, другой цвет лица, другие интонации в голосе, наконец, другой город. Город, где нет этого урода, из-за которого я еду к бывшей женщине унизительно клянчить о помощи. Именно клянчить, потому что «новая искренность» в моих глазах слишком напоминает старую, прокисшую ложь. Таким глазам не верят, с ними не «восстанавливают отношения». Единственная помощь, которую им могут обеспечить, это «скорая психиатрическая».

На выходе оглядываюсь на звук приземляющегося за спиной тела. На стол из ниоткуда приземлился кот. Сидит, облизывается, будто только что поел, хотя его еда закончилась еще вчера. Говорят, черные коты питаются негативной энергией. Видимо, он всю ночь жрал мой страх, не иначе.

– Ну, я поехал, – говорю.

Кот опускает голову, мяукает. Вижу у него между лапами телефон. Возвращаюсь, чтобы забрать его. На экране эсэмэс от Кати:

«Привет. Ты решил сделать вид, что мы не знакомы?»

«Не понимаю».

«Сегодня у школы. Ты с дочкой прошел мимо с таким лицом((Я даже постеснялась тебя окликнуть))».

– И что я ей, вот так, с ходу, начну рассказывать?

Я курю в открытое окно машины, Макс возится в айпаде. Между нами на «торпеде» валяется журнал вроде тех, где на первой странице печатают телепрограмму на неделю, а на второй – глуповатое «интервью номера». Все остальное – гороскопы, рецепты и фотографии «звезд» – как обычно в таких изданиях, кроме заголовка интервью: «Писатель и телеведущий Богданов рассказал нам, сколько времени ушло на то, чтобы вернуть семью».

– И главное, заголовок такой блядский! «Сколько времени ушло» – разве так можно по-русски писать? Вот откуда эти идиоты в редакциях появляются?

– Ты бы лучше не о редакции думал, а о том, что говорить будешь, – меланхолично замечает он.

– А что мне думать? У меня уже все придумано, – раздражаюсь я. – С утра! Я, правда, рассчитывал объясняться с одной, а вышло с другой. Ну ничего, я же справляюсь, правда, Макс?

Он поднимает на меня печальные глаза:

– Ты что от меня хочешь услышать?

– Не знаю. – Беру журнал, листаю, шваркаю его обратно. – Мне вот интересно, у нас в баре «жучки», что ли, стоят? Откуда он мог узнать, что я к Тане поеду сегодня? Почему именно сегодня?

– Тебе же дочь сказала, что это началось четыре дня назад.

– Сука, тварь! – Я зажимаю ладонями виски. – Ублюдок! Может, Кате завтра сказать?

– Завтра или через неделю – значения уже не имеет. Она или уже прочла, или завтра прочтет интервью.

– Как же меня это достало! Что ни день – то исповедь!

– Поехали, Вов? – Макс украдкой смотрит на часы.

– Завтра тебя наберу. – Я вскидываю сумку на плечо и выхожу из машины.

Два дня спустя мы входим в кафе на Ботанической улице. Beasty Boys поют «Sabotage», и все вокруг очень кинематографично. Официанты с подносами в руках замедляются, гости отрываются от еды, девушка-хостес отрывает от уха телефонную трубку. Кажется, все одновременно поворачивают головы в нашу сторону. А нам не хватает лишь париков, усов, темных очков и костюмов в стиле 1970-х, чтобы соответствовать классическому видео. Подходим к столику у окна. Отодвигаю стул.

– Нет, не сюда. – Макс удерживает меня за руку. – Сядь спиной к окну.

Из динамиков звучит:

Сажусь. Затылок немедленно наливается тяжестью, постоянно хочется оборачиваться, чтобы контролировать ситуацию. Макс достает курительную трубку и какие-то железяки. Все это выглядит, мягко говоря, неуместно.

– Ты трубку стал курить?

– Иногда. Почистить нужно. Хочешь, я тебя научу трубку чистить?

– На кой черт мне это умение? – Желание немедленно обернуться становится все сильнее.

– Руки займешь. Отвлечешься.

– Я лучше виски закажу, – поднимаю руку, чтобы позвать официанта, – мозги займу.

– Виски тебе не нужен, – Макс опускает мою руку, – у тебя сегодня эфир.

– Это бабка надвое сказала.

– Это я тебе сказал, а не бабка. Он подтвердил получение книги?

– Не знаю, – пожимаю плечами, – я ему послал письмо без «подтвердить получение», как ты понимаешь. Не получил бы – у меня б уже скайп взорвался.

Приносят зеленый чай. Напряжение нарастает. Им заполнилось все помещение без остатка. Кажется, я слышу, как начинают вибрировать стекла, будто под нами едет поезд метро.

– Макс, а почему ты меня спиной к окну посадил?

– По кочану, – Макс меланхолично ковыряется в своей трубке. – У меня приятель один встречался с любовницей в кафе. Сели они у окна. Цветочки в вазе, похоть в глазах. И приятель мой внезапно подумал: не дай бог сейчас жена мимо кафе поедет и повернет голову, проезжая.

– И? – не особенно увлеченно реагирую я.

– Так оно все и вышло. Заинтересованные друг в друге люди притягиваются. Факт.

– Идиотское, маловероятное совпадение, которое ничего не доказывает!

– Вов! – В голосе Макса вновь появляются покровительственные нотки. – Я бы на твоем месте про маловероятные совпадения не рассуждал. После твоей истории можно даже в летающих слонов поверить, что уж про случайную встречу взглядом говорить. Вы притягиваетесь друг к другу. И, конечно, встретитесь глазами, будь такая возможность. – Он смотрит мимо меня и внезапно меняется в лице.

– Что происходит? – начинаю паниковать я.

– Все нормально. – Он довольно сильно давит мне на плечо, как бы фиксируя меня на месте. – Мои менты его остановили. Из машины вышел охранник. Он тоже. Проверяют документы.

– Началось! – Чувствую, как с затылка начинает течь холодный пот. – Не молчи, Макс, я тебя умоляю!

– Менты полезли в салон.

– Что делает он?

– Спокойно стоит рядом. Говорит с охранником. Внешних признаков волнения нет, даже телефон не достал.

Опускаю голову, смотрю на стол, стараюсь запечатлеть каждую деталь: трещины, сколы, следы от чашек. Все что угодно, лишь бы отвлечься.

– Все! – Макс вцепился в мое плечо так, будто неведомая сила хочет уронить его навзничь вместе со стулом. – Они дурь нашли. Так. Перебранка. Сажают его в салон, охранника уводят в свою машину. Останавливают еще тачку. Ага, понятые.

Телефон на столе начинает вибрировать. Макс судорожным движением хватает его. Мне кажется, будто окна, посуда на столах, все, что тут сделано из стекла, сейчас взорвется. Разлетится на мелкое крошево.

– Да! – хрипит Макс в трубку. – Вижу. Хорошо. Как быстро? Сам принесешь? Ждем.

– Я могу обернуться? – говорю тихо-тихо, будто боюсь ответа.

– Оборачивайся.

Автомобили полиции синхронно выруливают на проезжую часть. Мой «Ягуар» остается стоять на противоположной стороне улицы. Я силюсь понять, в какой из машин сидит он, но отсюда ни черта не разобрать.

– Сейчас тебе принесут ключи от машины и права. – Макс сидит, закрыв лицо обеими ладонями. – У нас получилось, – твердит он, – получилось, получилось.

– Мне ехать в «Останкино»? – выдавливаю из себя вопрос, который применительно к данной ситуации мог бы стать победителем хит-парада тупейших вопросов мира.

– Да, – опускает Макс возможность поиздеваться надо мной, – а я еду в ментовку.

– Может, ты вместе с ментами сразу в «Мариотт» поедешь и возьмешь записи с камер наблюдения?

– Я разберусь. Не думай о нем. Думай об эфире. Ты же знаешь, что делать, правда? – Он пристально смотрит мне в глаза. – У тебя все получится.

– Я в первый раз в жизни чуть не обоссался от страха, – честно говорю я.

– Сходи в туалет. – Макс встает, бросает на стол пятисотрублевую купюру. – У тебя два часа до эфира. Я буду в ментовке, пока не увижу тебя на экране.

В кафе заходит полицейский, напряженно смотрит по сторонам, поравнявшись с Максом, сует ему что-то в руку. Ключи от моей квартиры. Макс выходит на улицу, я двигаю следом.

Этот день хотелось не просто побыстрее прожить, а не дать ему даже заявить о своем появлении. Выключить интернет, сломать магнитолу в машине. Отрубить любой источник звука, способный транслировать информацию.

Последний раз я чувствовал себя так, когда моя первая книга стала бестселлером. Каждая газетная статья, каждый значимый и незначимый блог в интернете спешил поделиться своими соображениями на мой счет. Сегодня все повторилось за тем лишь исключением, что моей персоны было больше в теленовостях, и главным героем этой истории был все-таки не я.

Канал по поводу задержания Двойника отделался сухим релизом: «Обстоятельства происшествия уточняются». Полиция разъяснений никаких не давала, лишь сообщила прессе, что Богданов задержан на сорок восемь часов. Комментариев адвокатов не поступало, по слухам, готовилось ходатайство о том, чтобы выпустить Двойника под залог.

Съездил к дочери, успокоил (или уговорил себя, что успокоил) ее рассказом о том, что меня подставили злые люди (с какой целью, впрочем, не уточнил). Выслушал от бывшей прогнозируемые характеристики собственной персоны вроде «гребаный наркоман» и сожаления о том, что меня выпустили под залог. Заверения прессы в том, что я все еще задержан, не рождали в ней никаких противоречий. Более того, являлись лишь дополнительным свидетельством того, какая я «ушлая скотина, купившая всех, чтобы спасти свою сраную репутацию». Далее – про ребенка, школу, одноклассников: абсолютно справедливо по сути, но по факту незаслуженно.

Единственным плюсом произошедшего являлось то, что по выходу из ментовки воссоединение Двойника с моей семьей становилось невозможным. Это стоило ведра помоев и унизительных эпитетов, вылитых Татьяной в мой адрес.

С Максом мы уговорились встретиться в одном из дворов, в глубине улочек, окружающих Патриаршие пруды. Скверик был давно облюбован местными алкоголиками, которые вряд ли читают свежую прессу, а если и читают, то способность идентифицировать героев передовиц давно утратили. Тем не менее прежде чем вынырнуть из бара через черный ход, я нацепил на нос темные очки, а на голову, для верности, капюшон спортивной куртки.

– Фейсбук читал? – Макс сидит на спинке лавочки, с банкой пива в руке, что делает его особенно аутентичным пейзажу.

– Макс, я удивляюсь, откуда у тебя эмоции на эти подколки, а? Нет, не читал! – всплескиваю я руками. – И новостные ленты не читал, и телевизор не смотрел. Если б не Таня, так бы и не узнал, что я сегодня герой новостей. Наркоман и уголовник, ага. Ты на эту тему еще пошутить хочешь?

– Да я не о том. – Макс мотает головой. – У Крыжиной в ленте сегодня… труп Оксаны нашли за городом. В ее машине. Убийство с целью ограбления…

– Собаке собачья смерть. – Я достаю сигарету. – Ты предлагаешь мне пособолезновать?

– Слушай, ну чего ты говоришь? О мертвых либо хорошо…

– О мертвых?! А я из-за нее живой, ты хочешь сказать?! Они меня стерли, будто и не было! Она во всем этом участвовала! Эта тварь предала меня. Он без нее бы ничего не исполнил, понимаешь? А я теперь ей соболезновать должен?

– Да понимаю я. Все равно не хорошо как-то.

– Вот же гондон, – говорит Макс после паузы. – Ну кто бы мог подумать, что он «вызовет огонь на себя»! Вот скажи, ты бы на его месте как себя вел?

– С ментами бы попытался договориться, – пожимаю я плечами. – Это в том случае, если бы не знал, что у меня параллельно забирают жизнь.

– А он, сука, сразу сориентировался! – Макс плюет себе под ноги. – Мне мои менты такую истерику закатили, ты бы знал. «Ты нам телешоу решил устроить?» – говорят.

– А как он успел сообщить, у него ж телефон отобрали.

– Думаю, охранник его. Все так быстро получилось. Я въезжаю к ним во двор, а там уже пресса, камеры. В общем, обосрались мы с тобой, старичок, по полной. Теперь нужно думать, как вылезать.

– Да куда тут вылезешь, – закуриваю я, – такое впечатление, будто затянул нас мутный поток. И только, казалось, вынырнул, – сразу тебе бейсбольной битой по башке. Я б свалил из города, настолько тошно. Вот с твоими ментами разрулим, и, пожалуй, свалю. Давай им «Ягуар» мой отдадим. Он тысяч на тридцать-сорок грина еще потянет.

– Да что ты! – машет Макс рукой. – Они со мной даже разговаривать не хотят. Я, было, предложил компенсировать моральный ущерб. А они в ответ… Короче, проехали.

– Слушай, а камеры в «Мариотте»? Должна же быть запись?

– И кто нам с тобой ее даст? Мы же не менты.

– А твои… – осекаюсь я. – Может, есть знакомые там? Мы же пол-Москвы знаем. Давай как-то на службу безопасности гостиницы выйдем.

– Давай, – Макс тяжело вздыхает, – только как?

– Прости меня, – кладу я руку ему на плечо, – за то, что втянул в эту историю.

– Ты меня в нее двадцать три года назад втянул, – пытается отшучиваться он, а в глазах полнейшая безнадега.

– Это было очень давно и неправда, – вполголоса замечаю я.

– Про очень давно, – достает Макс сигарету. – Помнишь нашу встречу с Гошей? Он еще про конкурс двойников рассказывал?

– Помню, и чего?

– Того. Я ж за эту историю сразу зацепился. Встретился с ним еще раз позавчера, спросил, где этого двойника найти. Он в отказ: естественно, как можно в десятимиллионном городе найти человека?

– Мы с тобой его уже, кажется, нашли.

– Практически. Оказалось, что за победу в конкурсе был суперприз: оплата интернета на год.

– Тоже мне, зацепка!

– То, что ты мозги не включаешь, меня давно не удивляет. А я вот включил. Заехал в этот «Суриков-холл» и узнал, что приз, натурально, выдан. Оплата произведена провайдеру за Малофеева Игоря Ивановича, проживающего по конкретному адресу.

– А вдруг это не он? Или он, но квартиру снимал, а сейчас, как ты понимаешь, жить ему там без надобности. Пока он в КПЗ, а потом обратно ко мне переедет.

– Вов, ты странный парень, – раздраженно говорит Макс, – такое впечатление, что у нас пять вариантов, как прищучить этого козла, и мы выбираем самый простой и с гарантированным результатом. Простой мы уже отработали, результат ты знаешь. У нас на него теперь вообще ничего нет! Зато у него на нас… Ты же понимаешь, когда он выйдет, начнется конкретная игра на выживание. «Останется только один», как в кино про «Горца» говорили. Перспективы одна хуже другой, короче говоря.

– Почему же? Вон издатель сообщает о допечатках, – разворачиваю я газету, кладу перед Максом. – У меня, в связи с арестом, выросли тиражи.

– Это у него они выросли, придурок.

– Макс, сказать тебе страшную вещь? – раскладываю газету на спинке лавочки, сажусь на нее.

– Валяй.

– Я практически смирился. Нам его не достать. И я думаю, что все развивается согласно твоей теории. Это мне кармическая обратка прилетела за то, что камень на своем ментальном перекрестке многажды обоссал.

– Нет, старичок, прилетит тебе, если ты свой перекресток сейчас этому козлу сдашь. В общем, ты как знаешь, а я эту квартиру проверю. Не он – так не он. Хуже не будет. Во всяком случае, это быстрее, чем на службу безопасности «Мариотта» выходы искать.

– Проверь, – вздыхаю, – а я проверю квартиру его… то есть свою…

Первое, что говорит о квартире, это запах ее хозяев. То, что дает тебе ощущение дома. Стариковские квартиры пахнут краской больничных стен, квартиры менеджерья – картоном икеевских коробок, квартиры молодых семей – подгузниками и детским кремом. Еще есть запахи животных, табака, духов, псевдоиндийских благовоний и так далее. Ни одна московская квартира не пахнет сексом, наркотиками и рок-н-роллом, даже у «селебритиз». Потому что более-менее в городе только с сексом. Да и то не у всех.

Эта квартира перестала пахнуть домом. Вместо нейтрально-гостиничного ее запах стал запахом склада. «От него пахнет чуланом и пылью», – как четко описала это моя дочь. Запах изменил всё. Сама молекулярная основа моего пространства была разрушена.

Осторожно, словно переступая через невидимые проводки, каждый из которых подключен к бомбе, обхожу квартиру.

– Этот ублюдок ходил по моей квартире в тапочках! – Разливаю по бокалам вино. – Можешь себе представить?!

Катя молча смотрит, как наполняется ее бокал.

– В тапочках, сука! Хорошенько разношенные такие, из дома, наверное, принес. Чтобы привыкать к новому месту, окружая себя знакомыми предметами. Ну урод!

– Дались тебе эти тапочки, – поднимает она бокал. – За что выпьем?

– Не знаю, у меня тостов не осталось.

– Тогда просто так. – Чокаемся, она делает аккуратный глоток. – Что ты будешь делать, когда его отпустят?

– Постараюсь его убить!

– Ты серьезно? – Ее зрачки слегка расширяются.

– Куда уж серьезнее. Он будет стремиться сделать то же самое. Вместе нам в одном городе теперь никак.

– Может, стоит уехать? На время. Я поеду с тобой.

– На какое время? На месяц, на год? Чтобы он тут окончательно все обустроил?! Мне уезжать некуда, у меня здесь дочь!

– А когда он Оксану твою убил, как думаешь?

– Это важно? Она уже не моя. Она его.

– Прости, – касается она моей руки, – знаешь, я до сих пор не понимаю, как она могла на это решиться…

– Подлость? Расчет? – Наливаю себе еще бокал. – Или нашла в нем то, чего во мне не было? Знаешь, судя по тому, что ни один из моих знакомых не забил тревогу, есть в нем что-то особенное. Какой-то магнетизм, что ли. Черт его знает. Он обволакивает человека.

– Ты простишь ее?

– Прощу? Не знаю. – Я пытаюсь обдумать ответ. Вспоминаю наш последний разговор с Оксаной, немедленно испытав мутную, похмельную головную боль. – Кто я такой, чтобы прощать или не прощать? В конце концов все это началось из-за меня. Я в этой истории точка отсчета. Он же играл не в меня, а в того, кем меня в идеале хотели бы видеть. Оксана, бывшая жена, друзья, коллеги, издатели. Он был супер-Богдановым, идеальным Богдановым…

– Но у него же внутри ничего нет. Он пустой, понимаешь?

– Как выяснилось, это мало кого волнует. Могу переиначить ответ: не слишком-то и я «полный».

– Прекрати.

В кармане вибрирует мобильный.

– Да, Макс, – отвечаю. – Сейчас? Адрес пришли.

– Куда ты собрался? – испуганно смотрит на меня Катя.

– Макс нашел квартиру двойника.

– В каком смысле? Он же…

– Его настоящую квартиру. Я выезжаю.

Она удерживает меня в дверях, собирается что-то сказать, потом передумывает, сжимает мое запястье:

– Знаешь, мне кажется, я поняла бы сразу, окажись на твоем месте другой, но…

– Понимаю. Ты тогда оставила мне свой номер на пачке сигарет. Это единственный номер, который у меня с собой в ментовке оказался. Телефон-то у Оксаны был. А номеров на память я не помню, увы. – Улыбаюсь. – Спроси меня об этом. При случае.

Третий час сижу в «комнате отдыха» в отделении. На часах половина четвертого утра. Пью не помню какую по счету чашку кофе. Разглядываю висящие на стенах грамоты, стоящие на шкафах кубки «за отличную стрельбу», «за турнир по футболу», папки какие-то.

– В общем, разговорили они его. – Макс вламывается в комнату, устало опускается на стул, делает глоток из моей чашки. – Психологи, медицина катастроф и другие серьезные люди. Говорят, он еще быстро оправился после такого стресса.

– Кто он? – В голове так мутно, что любая попытка оживить мыслительный процесс вызывает приступ тошноты.

– Психиатр. Зовут Александр Львович, фамилию не помню. Этот урод у него лечился. Пришел с рассказом о том, что у него было озарение и он понял, что на самом деле он не Игорь Малофеев, а Владимир Богданов, писатель и телеведущий. Вот здесь описание. – Макс кидает на стол передо мной прозрачный файл. – Это заключение текущего состояния. Истощение… психика… Потом посмотришь, я тебе сейчас вкратце расскажу.

– Расскажи.

– Короче говоря, месяца два он ходил, рассказывал врачу эти сказки. Потом расспросы странные начались про то, как можно идеально скопировать манеру поведения. Психотип другого человека. Как взаимодействовать с его кругом общения, и все такое. Львович этот, на свою беду, начал с ним работать, типа убеждать его в том, что на самом деле никакой он не Богданов.

– Мне это знакомо. Все психиатры так начинают?

– Кошмар в том, что Малофееву настолько понравилось «разваливать» с доктором «ложный образ» Богданова, что в один прекрасный день он заманил Львовича нашего к себе домой, под предлогом осмотреть мать, «слегка поехавшую головой после смерти отца». Дальше наш знакомый вживался в твой образ уже с ежедневными консультациями прикованного к батарее доктора.

– Как он его не убил-то?

– Думаю, это должно было вот-вот произойти. Последнее, что они изучали, это вхождение в твою семью, только тут у самого Львовича крыша стала нормально так ехать. Максимум пару недель Малофеев с ним бы помучился, а потом бы непременно завалил.

– Мы закончили. – В дверь просовывается голова того самого профессора, у которого Макс пытался меня «лечить». Профессор замечает меня. – О, приветствую вас! Как вы поживаете? Как самочувствие?

– Здравствуйте, доктор, – отпиваю кофе. – Спасибо, хорошо. Видите, как оно обернулось. А я после нашей с вами беседы почти поверил, что никакой я не Богданов. Вот до сих пор пытаюсь сообразить, кто я на самом деле. Может, водитель? Доктор, посмотрите на мои руки, я могу быть водителем?

– Косите, значит, – доктор укоризненно грозит мне пальцем. – Помните: кто хорошо косит, тот хорошо болеет!

– Разве я такое забуду? – развожу руками.

– Такое забудете, уверяю вас, – доктор надевает шляпу. – Максим Валерьевич, я откланиваюсь. Меня господа полицейские отпустили.

– Спасибо, Юрий Валентинович. – Макс встает, жмет доктору руку. – Спасибо огромное, вы нам дико помогли!

– Всего наилучшего, – касается он двумя пальцами края шляпы. – А вы, господин Богданов, днями зайдите ко мне. С паникой вашей поработаем.

– Непременно, – вздыхаю я.

Мы с Максом полулежим, развалившись в креслах, друг напротив друга.

– Говорят, Сталин спал каждый час по десять минут. – Макс прикрывает глаза. – И так успевал восстанавливаться.

– Его поэтому «эффективным менеджером» называют? – хмыкаю.

– Видимо.

– Макс, подъем! – гаркает зашедший в комнату майор. – Ну, ты нам подбросил делов!

– Что опять не так? – усмехается Макс. – Сам подбросил, сам разрулил.

– Да ты не представляешь, что сейчас начнется! – Майор берет мою чашку и опрокидывает ее в себя. Эту информацию сейчас же публичить надо! А ее уже без нас опубличили вчера. Выходит дело, взяли не того, то есть того, но за другое. Короче, – машет он рукой, садится на стол и закуривает, – я вызвал всех через час. Свое начальство, начальство телевизионное, издателей, адвоката. Пусть они на своем, так сказать, уровне решают, чё теперь делать с этим Богдановым. Правильно, Макс?

– Вот, кстати, и сам Богданов, Серег. Познакомься.

– А, здрасте! – Майор поворачивается в мою сторону. – Значит, из-за вас вся каша заварилась?

– Значит, из-за меня, – зеваю.

– Да, реально, очень на него похож. Практически один в один, – закусывает майор губу.

– Это тот на него похож, а не этот на того, Серег, – поправляет его Макс.

– Ну я так и говорю. – Майор проворачивается задницей на столе. – Чё ты меня путаешь, в натуре?

– А где он? Посмотреть на него можно? – спрашиваю.

– Посмотреть? А чего нет-то? Он в КПЗ сидит, один. Пришлось оттуда всех бомжей и проституток выпустить. Сейчас сержанта позову, он тебя до камеры проводит.

– Ты уверен, что хочешь с ним говорить? – осторожно интересуется Макс.

– А ради чего тогда все это было?

Все выглядит довольно кинематографично. Камера шесть на шесть, неровный квадрат падающего из зарешеченного окна света. Спиной ко мне стоит человек. Я смотрю на него, чуть высунувшись из-за угла. Он не двигается и, кажется, чем-то невероятно увлечен. Например, корявыми, видимо, сделанными ключом надписями на стенах.

– Это ты? – интересуется он будничным тоном, будто я вышел из этой комнаты несколько минут назад и вот-вот должен был вернуться.

– Я, – делаю шаг из-за угла.

Он резко разворачивается на каблуках, за пару широких шагов достигает дверной решетки и хватается руками за прутья, так что я невольно делаю шаг назад. Будто бы сейчас выпрыгнет, просочится между прутьями и сожрет меня. Но вместо этого он всего лишь втягивает ноздрями мой запах.

– Все просчитал, да? Все верно спланировал. Менты купленные, два часа до эфира. Потом меня по левым документам упаковывают, и ты чемпион, да? Хоть чему-то я тебя научил, Вовка, – шепчет он, периодически облизывая обветренные губы, и теперь все выглядит еще более невероятным, чем во время видеоконференции в скайпе. Глядя на него «живьем», понимаешь: он в самом деле точная копия.

– И только один маленький нюанс, одна ма-а-а-аленькая деталь, – он показывает двумя пальцами размер детали, запрокидывает голову назад и заливается тонким смехом, – один телефонный звонок журналисту, и все. И нет у Вовки никакого эфира. Сидит настоящий Вовка теперь в тюрьме, по сфабрикованному обвинению в торговле наркотой. – Он вплотную прислоняется к прутьям так, что его лицо кажется разделенным на квадраты. – Я всегда буду на шаг впереди тебя, Вова. Всегда!

– Ты настоящий стратег, ничего не упускаешь из поля зрения, – хмыкаю, – ни одной детали.

– Не всегда. Я же хотел днями проверить машину. Догадывался, что у такого торчка, как ты, наверняка есть заначка в салоне. Забыл, представляешь? Вот чем оборачивается невнимательность к деталям. – Он делает картинно грустное лицо, поджимает губы. – Это я от тебя подцепил, Вовка. Как триппер. Издержки вхождения в образ, ничего не поделаешь.

– Как ты успел подтянуть прессу? Охранник позвонил?

– Какая теперь разница? – кривится он.

– Никакой. Курить будешь? – Достаю пачку, выуживаю оттуда три сигареты, пачку кидаю в камеру.

– Спасибо! – Он берет сигарету. – Как тебе моя книга? – Он прикуривает.

– Что за странный вопрос? – Затягиваюсь. – Тебя сейчас действительно именно это интересует?

– Что ты на самом деле думаешь? Только честно.

– Полное говно, – говорю, – это невозможно читать.

– Врешь. Это в тебе писательская зависть говорит. – Он хлопает себя руками по ляжкам и принимается нарезать круги по камере, приговаривая: – Ты завистлив, Вова. Ты не потерпишь никого рядом. У тебя жуткая гордыня.

– Скорее всего, – брякаю, а сам пожираю его глазами и думаю: «Как же можно быть настолько похожим?!» Но что-то все же мешает воспринять его целиком. Походка? Поворот головы?

– Слушай, – останавливается он, – а если бы я, после того как ты вернул мне книгу, остался в твоей семье? Что бы ты сделал? Ты правда смог бы убить меня?

– Скорее всего, – пожимаю плечами, – скорее всего да.

– Ты сильно изменился, Вова. – Он подходит к решетке. – Дай мне свою руку.

– Ты гомик, что ли? – Делаю еще шаг назад.

– Нет, просто хочу понять, какой у тебя сейчас пульс. Подскочил? Волнуешься? Ты же в тот день, когда все началось, «скорую» вызывал. Сердце?

– Нет, обычная паническая атака.

– Вот оно что! – Он хищно улыбается. – Кстати, как думаешь, меня скоро выпустят? Канал и адвокаты договорятся с ментами?

– Время покажет, – говорю.

– Время, – смеется он, – у тебя его слишком мало. Ну даже если посадят меня твои менты, что дальше? Надолго? Максимум года на два.

– Не знаю, я не прокурор.

– Ты представляешь, как ты проведешь эти два года? Как ты будешь следить за моей жизнью на зоне? С лагерным начальством, наверное, познакомишься. Потом попробуешь меня «заказать». Кстати, хватит у тебя яиц на это, а, Вовка? Вижу, что пока не хватит. Но ты же научишься, верно? А прикинь, что меня не убьют, а просто покалечат! – Он кидается на решетку, переходит на крик. – А если я по УДО успею выползти? Ты представляешь, какими они будут, два месяца до моего выхода? До моего выхода на сцену, я бы сказал. Ах-х-ха-а-а! – Он закатывается в истеричном хохоте. – Два месяца! Такой жизни врагу не пожелаешь. А ты ведь мне не враг, Вовка. Помнишь, «ближе меня у тебя никого нет»? Ты смотри, не сторчись за это время. Следи за здоровьем, откажись от вредных привычек. Ты же теперь за нас двоих живешь! Береги себя, Вова! Чтобы мне было в кого вернуться!

– Ты с рожденья так выглядел или пластику делал? – Я прерываю этот ненормальный поток сознания.

– Так, подправил кое-что, по мелочи. – Он глубоко затягивается, выпускает дым. – Самую малость.

– Скажи все-таки, почему я? Почему ты меня выбрал?

– Это долгая история. – Он отходит в глубину камеры, прислоняется спиной к стене, потом сползает по ней, так что лицо остается в тени.

– У нас много времени. Все-таки, почему ты выбрал именно меня?

– Это не я выбрал. Мы вообще ничего не выбираем. Есть люди, занимающие чужие места. Кармические двойники. Иногда космос указывает человеку, что кто-то другой занимает его настоящее место. Главное – не пропустить этот момент! В моей книге все это есть, неужели ты до сих пор не понял? Честно говоря, я думал, ты несколько умнее. Помнишь нашу переписку?

– Нет, – честно отвечаю я. – А мы переписывались?

– Еще бы тебе помнить! Тебе же многие писали, правда?

– Да, я получал довольно много писем.

– Кто же их считает, письма толпы? Мусор, застрявший в электронных проводах. Обезличенное обожание, которое никто никогда не оценит. – Последнее предложение он говорит свистящим шепотом, прислонившись к решетке лицом. – Главное – вовремя понять, кто ты на самом деле.

– Так это были твои письма мне? «Цель и миссия», «молчание это страх»?

– Ты был в квартире?

– Был. Нашел на столе. Как это можно было запомнить? Знаешь, сколько мне психов пишут? Иные похлеще, чем ты.

– Похлеще меня нет, – оскаливается он, – я тебя уверяю.

Я молча пожимаю плечами.

– А что ты такой спокойный, Вовка? Опять что-то замыслил? Новый коварный план? – Его подбородок нервно подрагивает. – Ну поделись, поделись скорее!

– Скажи мне, я же связку про Камю правильно понял? «Посторонний», Мерсо в «скайпе». Почему Камю? Какой в этом смысл?

– Неужели тебе нужно объяснять простые вещи?

– Только их мне и нужно объяснять. Сложные я без тебя понимаю.

– Мерсо – это тот, кто не врет и не лицемерит. Тот, кто умер за правду, Вова. За «единственного Христа, которого мы заслуживаем». – Говоря это, он слегка раскачивается.

– Так почему же ты еще жив?

– Потому что теперь посторонний здесь ты, Вова.

– И теперь «за много лет у меня возникло желание заплакать: я почувствовал, как меня ненавидят все эти люди…» – цитирую я по памяти «Постороннего».

– «Нелепое желание заплакать», – поправляет он. – Скажи, а куда ты побежал после того как увидел Жанну в номере?

– Собирался с Оксаной свалить в Волоколамск.

– На поезде или на машине? – В его глазах появляется лихорадочный блеск.

– На электричке.

– Что, и билет купил?

– Не успел.

– Не успел. Не купил. – Он словно впадает в ступор. – Конечно же не купил! Ясно, что не купил. В билете-то и проблема. – Он вдруг начинает подхихикивать. – Билет…

– Билет? И… что?

– И ничего! – Он вздыхает. – Ты удивительно тупой. Сплошное разочарование. Иди домой, Вова. Наш диалог меня утомил.

– Ты зато слишком умный, – я закашливаюсь, – Игорек…

– Что?! Что ты сказал?! – Его пальцы впиваются в решетку. – Откуда ты узнал? – Он отстраняется от решетки, мечется из угла в угол. – Конечно! Ты же был в своей квартире! Нашел мои права! Ну конечно. Это ничего не изменит, слышишь? Ты ничего никому не докажешь!

– Дело не в квартире. – Чертова зевота начинает раздражать. – Общий знакомый рассказал. Ближе которого у тебя на самом деле никого нет.

– Что ты мелешь, тварь?! – шипит он. – Какой еще знакомый?!

– Александр Львович, – тихо говорю я. – Думаю, что убийство Оксаны тоже докажут. Жанна даст показания. «Двушечка», говоришь?

Его лицо искажает гримаса ярости. Он бросается на решетку, просовывает руку между прутьев, сдирая кожу на запястье. Стремится схватить меня за горло, но не достает.

– Это не конец, – шипит он. – Это ничего не изменит. Я вернусь! Я достану тебя! Я тебя уничтожу!

– Время покажет, – качаю головой, – время покажет.

Я разворачиваюсь и иду к двери, которой заканчивается коридор. Он колотит руками о решетку и что-то верещит мне в спину. Когда я закрываю за собой дверь, слышится вой. Протяжный звериный вой на одной ноте.

«…принимая во внимание случившееся и реакцию наших телезрителей, руководство канала считает невозможным дальнейшее сотрудничество с Владимиром Богдановым в качестве ведущего социально-политических программ…»

– В общем, позор пьянице и дебоширу! – Макс откладывает газету на край стола, надевает темные очки и подставляет лицо последним солнечным лучам этой осени.

– А чего ты ждал? Признаний канала, что у них целый месяц эфир вел непонятно кто, а потом угодил в ментовку с наркотиками, и контракт с ним пришлось расторгнуть? Тогда выходит, что наркоман – не этот «непонятно кто», а глава канала. Или руководитель программы, или они оба.

– А что значит эта лицемерная концовка «в качестве ведущего социально-политических программ»? То есть вести другие программы они тебе могут доверить?

– Не знаю, про собачек, наверное, можно будет, или про ремонт в квартире.

– Выходит, они себе оставляют «щель в двери», чтобы, допустим, через год сделать тебе предложение вернуться?

– Не смогу, – улыбаюсь через силу. – Я больше никогда не смогу встать на этой площадке перед камерой.

– Почему? Что еще за игривая театральность у нас появилась?

– Хотя бы потому, что точно буду знать: один из тех, кто смотрит эфир, самый внимательный зритель – он.

– Напишешь об этом? – Он делает маленький глоток кофе. – Знаешь, говорят, плохой сон нужно кому-то рассказать, чтобы не сбылся. Расскажи его своим читателям.

– То есть делиться этим с психиатром – слишком интимно, а рассказать сотне тысяч читателей в самый раз? – Я через силу улыбаюсь.

Он пожимает плечами:

– Может быть, легче сделать вид, что все это было литературным вымыслом?

– Не знаю, – говорю, – сейчас… сейчас как-то трудно об этом думать. – Я подзываю рукой официанта. – Счет, пожалуйста.

– Я закрою, – останавливает меня Макс. – Чуть не забыл: знаешь, почему он тебе в камере про билет долдонил? Камю погиб в автокатастрофе, возвращаясь в Париж. После смерти среди его вещей был найден неиспользованный железнодорожный билет до Парижа. Твой псих стремился следовать ритуалу.

– Во всем этом чувствуется какая-то недосказанность, – хмыкаю в ответ, беру пальто и встаю из-за стола. – Увидимся!

– Не пропадай. – Макс машет в воздухе телефоном. – Если что, пароль все тот же: Марика.

Странные друзья (нем.).

Торчки (нем.).