Элохим – число множественное
Живая вселенная. Дурацкий проект, я сразу знал, что он дурацкий. Это началось, когда София уволилась. Девушка из кафетерия. Я заказал кофе, в тот день, как обычно, но кофе был ужасный, тогда я подумал, что у Софии что-то случилось. Оказалось, действительно, случилось, но у нас, а не у нее. Она уволилась, и теперь… А может, все началось, когда воодушевленный оптимист Эдик Гром подсел ко мне за столик. Есть такие люди, они вызывают зависть только тем, что существуют. Только зависть тут разноцветная, и цвет ее от человека, который ее испытывает, зависит. У Эдика все было хорошо, он был слишком умен – конечно, умен, в двадцать два он защитил докторскую! — чтобы назвать его идиотом. Он жил, как в ладонях божьих. Да, я служитель науки, и такое высказывание ненаучно. Но, в конце концов, никому так и неизвестно, что будет в конце этих научных изысканий, докажет или опровергнет наука существование некой одной всесильной и разумной личности. Так вот, воодушевленный оптимист (представляете, да, оптимист, еще и воодушевленный?) Эдик сел рядом со мной, заказал себе кофе, попробовав его, тут же сказал, что он великолепен (конечно, великолепен! У Эдика все хорошо, восхитительно и великолепно! И, что, наверное, особо всех раздражало – во мнении о великолепии мира Эдик был искренен).
— Из Фироками пришла директива, – сказал Эдик.
Я хмыкнул. От Фироками ничего хорошего ждать не приходилось. Задачи столица ставила неясные и не точные, все их запросы можно было свести к «а покажите-ка нам что-нибудь этакое, а мы всему миру покажем». Да, надо сказать, я работаю в НИИ, город я вам не назову, институт у нас потому что, действительно, исследовательский и, действительно, научный, а потому секретный. Зовут меня Амий Лютерна, живу я в научном городке, и если вы мое имя слышали, то, скорее всего, в связи с чем-то, для вас, не имеющим значения, ну, в самом деле, какое для вас может иметь значение такое направление, как психология поведения вселенной. Ну вот, как я и сказал – никакого. Моя работа заключается в прогнозировании поведения вселенной и, главное, анализ причин этого поведения. Физики отвечают на вопрос – «как?», космологи на – «из-за чего?», а мы, психологи, отвечаем на «почему?» и «зачем?».
Поняв, что от Эдика простым хмыканьем не отделаешься, я спросил:
– Чего хочет столица на этот раз?
– Ты знаком с работами Громулина? – спросил меня Эдик.
Ха! Знаком ли я… Да я всю свою работу строил на них. Собственно, Аристарх Громулин был родоначальником направления космопсихологии. Сейчас профессор Громулин отошел от дел, он сказал, что его работа завершена, и, что все, что он может делать дальше, это оптимизировать и модифицировать, то есть переливать из полного в пустое. Громулин заявил, что любая оптимизация исключит важные положения, и для каждого отдельного случая нужна своя модификация, и вот пусть молодые практики и теоретики этим занимаются, а он даром хлеб есть не намерен. Громулин жил на профессорскую пенсию, и на гонорары от изданий и патентов. Жил тут же, в городке, в своем доме, сконструированном учеными нашего же НИИ, а это означало, ТОТ САМЫЙ ДОМ. С учетом всех пожеланий живущего. Да, мы получали все привилегии, даже когда наука переживала трудные времена, всегда находились те, кому нужно «что-нибудь этакое, чтобы показать это другим».
Я кивнул. Эдик кивнул мне в ответ.
– Ты знаешь о разуме Вселенной?
Я поморщился, формулировка была неточной. Положения о том, что во вселенной есть личностный разум, из-за которого или благодаря которому и работают законы физики, были изложены в последней работе Громулина. Работа была последней, давала простор для воображения, и никто ею всерьез не занимался. Законы физики и так работали, из-за чего давали ответы космологи, а почему пока никого не интересовало. Этим самым разумом вселенной ученые объясняли себе ту силу, которую теологи называли Богом. И доказательства существования этой силы, были на уровне же доказательств существования Бога.
– Так вот, на Конференции разгорелся спор, между полномочным представителем науки, и их теологом, ну, и Фироками решил примирить раз и навсегда воюющие стороны.
– Раз и навсегда, это очень громко, – пробормотал я.
– Ну, заказ-то пришел нам, – Эдик ослепительно улыбнулся, – понимаешь, если мы проведем правильный эксперимент, и докажем, что во вселенной существует разум, который отвечает на разумный запрос…
Я вдруг понял, что задумал Фироками. Он решил раз и навсегда обесценить разумность веры. Действительно, раз и навсегда. Мы, ученые, создадим и проведем серию экспериментов, результатом которых будет ответ Вселенной на любой наш запрос. Ответ ученых теологам будет – да, Бог есть, но это логичный и разумный Бог, отвечающий на такой же логичный и разумный запрос. И обратиться к нему сможет каждый. Без плясок и молитв, без попов, церквей. Без веры. Фироками решил заменить веру знанием. Во всем мире, уставшие от того, что предлагает каждая религия, люди смогут обратиться к «Богу» сами, задать «Ему» любой вопрос, и получить ответ. Они пойдут за Богом, предложенным Фироками. Сам Фироками был многоконфессиональным. Ни одна религия не была выше другой – это считалось личным делом, и все попытки одной религии получить хоть какой-то серьезный статус подвергались официальным насмешкам Города. Но остальной мир, все так же спорил о Боге, все так же шли войны за религию, все так же появлялись секты и проповедники…
Эти устои Фироками собирался тоже подорвать, как всегда безжалостно. Он диктовал миру условия во многих сферах, теперь он покусился на то, ради чего люди терпели любые невзгоды – на религию.
Эдик откинулся на спинку стула.
– А если Вселенная не откликнется? – спросил я.
– Значит, нужно будет придумать новую серию экспериментов, – хмыкнул космолог.
«Тебе просто, ты живешь в ладонях божьих,» – подумалось мне. А, собственно, что могло случиться? Ну, нет этого разума, ну, и что? Ну, скажут теологи, что Бог велик и не захотел общаться с учеными залитыми гордыней. Ничего не изменится… Но если Вселенная откликнется? А если откликнется не так, как ожидается? А если это будет разгневанный разум? Какой-то религиозный страх сжал позвоночник. Нет, у меня не было граней, через которые мне бы пришлось переступать. Я потому и пошел в науку, что считаю, что нет сфер, которых не стоит касаться. Все, что существует должно быть исследовано и изучено, поставлено на службу человечеству. Мы все такие. В нашем НИИ все. Даже специальный тест есть. Так и называется – «Грани». Я участвовал в его разработке, с группой коллег.
Я не боялся переступить грань. Я боялся войны, боялся саботажа, боялся фанатиков. Конечно, научный городок защищен. Мало кто знает о нашем местонахождении даже… но… нет, этот страх иррационален. Это религиозный страх, генетический страх. Вот и все. Пройдет. Я посмотрел на Эдика, и зависть начала переливаться во мне всеми цветами радуги. Вот у него не было никакого генетического страха. Эдик улыбался, надменно и презрительно. Он радовался запросу Фироками. Он презирал невежество, и, похоже, он понимал, чем кончится наш ответ на запрос столицы. И, ему это нравилось.
– Фанатики будут недовольны, если у нас получится… – сказал я.
Эдик отмахнулся.
– Ай, фанатики всегда недовольны. На то они и фанатики. Сегодня в три часа будет совещание. Будет обсуждаться запрос. Сам созывает.
– Сам Самыч? – так незатейливо прозвали мы Директора нашего НИИ, и ведущего ученого, профессора Громулина Александра Аристарховича. Да, сына того самого Громулина. Только Александр не пошел по стопам отца, он был физиком. Не психологом. Но понимал значимость этой науки. Александр – был Сам, и потому что директор, и потому что тот САМый Громулин, сын того САМого Громулина.
– Угу.
Я вздохнул. В любом случае, мне дадут одно задание. Скорее всего, рассчитать причины, почему Разум может не откликнуться, и на что он может захотеть откликнуться. Я так привык просчитывать, анализировать и прогнозировать поведение звезд, планет, галактик, Вселенной, что поведение людей анализировал и прогнозировал уже на автомате. Может, живи я среди обычных людей, меня бы опасались, говорили, что я читаю мысли, заставляли чувствовать себя неловко за свой интеллект. Но в НИИ все были талантливы, пугающе талантливы, поэтому мы не пугали и не боялись друг друга. Поэтому свое задание я просчитал верно. Ну, не лично свое, группе ученых-психологов. Меня назначили ведущим проекта, от психологов.
На совещании ажиотажа, который я ожидал где-то той же частью разума, где зиждился религиозный генетический страх, не было. Все выслушали запрос – «Наладить коммуникационную линию со Вселенной, с целью выяснения разумного начала в космосе. Сформулировать алгоритм универсальных запросов для получения отклика Вселенной. Провести необходимые эксперименты до ответа. Результаты оформить однозначно. Предоставить отчет о ходе работы.»
Вот такие задачи ставил Фироками.
Конечно, можно было бы отделаться стандартным – если устроить взрыв в космосе, Вселенная ответит радиационными поясами. Или любую подобную же бессмысленную ерунду. Там мы и не нужны, психологи. Таких экспериментов у физиков вагон. Притянуть это за уши к разумному отклику смогут космологи-теоретики. Но мы все знали, что нужно Фироками. И, по решимости коллег, я видел, что мы собираемся это сделать. Связаться с Богом.
***
Я вернулся домой, завершив или заморозив текущие дела. Мы принадлежали Фироками, его заказы были приоритетными. С недовольными богатыми и могущественными заказчиками, с отложенными сроками, столица разбиралась сама.
Я решил почитать эту самую последнюю работу Громулина. «Живая вселенная» – послушно отобразил экран. Конечно, я ее читал, даже изучал. Но, как я говорил, ее изучали неподробно, а сам я ее не перечитывал со времен Университета. Незачем было. Меня вопросы Бога не интересовали. Меня интересовал человек, а не его гипотетический создатель.
«Казалось ли вам когда-то, что за вами кто-то незримо наблюдает? Что вы стараетесь показаться лучше, даже наедине с собой? Кому вы хотите понравиться, когда одни? С кем вы разговариваете вслух и про себя, когда одни, оправдывая свои не очень красивые мысли?» – так начиналась книга. Да уж, начало научной книги. Но Громулин, вообще, был славен тем, что самые сложные теории мог описать просто и понятно. Даже там, где требовались многоэтажные формулы, Громулин приводил художественные образы, и мне, чистому гуманитарию, удавалось понять параллаксы, браны, изотропность и прочие понятия, одни названия которых меня пугали. Громулин был психологом. Он настаивал, что понимание терминологии облегчает понимание предмета в целом. Но я считаю, что как хороша бы ни была эта идея, все еще зависит, от того, кто объясняет эту самую терминологию. Объяснить же можно так, что и само объяснение не поймешь.
Да, вы, наверняка заметили, я очень восхищен Громулиным. Но, разве не полагается быть восхищенным человеком, показавшим тебе путь, давшим тебе простые ответы, на казавшиеся сложными тебе, вопросы?
Я читал до поздней ночи, я вел диалог с Громулиным, как будто он мне отвечал в своей книге. Не знаю, как так получалось. Но стоило мне не согласиться с каким-то его положением, стоило мне только подумать о сомнениях, как он развеивал их в следующем абзаце. Стоило мне согласиться, он словно хитро улыбался и показывал – а это противоречие не заметил? Если я задавал вопрос, он отвечал. Если он задавал вопрос, я отвечал, и он продолжал рассуждать, словно услышал этот ответ. Я заметил, что веду диалог, только перед самым утром. И решил не ложиться спать.
Да, для вас это странно. Но я сплю не каждый день. Только когда настроение угнетенное, когда нужно найти какое-то решение, какой-то ответ, когда нужно много времени, тогда мы, сотрудники нашего НИИ (мы же договорились, я буду называть его просто НИИ? В Фироками, вы знаете, часто все так зовется, Университет, НИИ, Клиника…), уходим в безвременное пространство. Чтобы иметь сколько угодно времени на размышления. Каламбур, конечно, но по сути точный. Да, наши ученые определили, что такое сознательный сон, бессознательный сон, что происходит во время сна. И почему. Да, вы, наверное, помните, я рассказывал про сны в своем прошлом рассказе «Сон в весеннюю ночь». Кто не читал, пусть почитает, я не буду сейчас отвлекаться на теорию снов. Да, это было большое открытие, которое даже не предали широкой огласке. Так, опубликовали в журнале «Аве, наука!», не для всех. Некоторые даже поговаривали, что люди пострадали, пытаясь применить положение о сне на практике. Ну, да ладно, во Вселенной нет ни одного предмета, который не принес бы вреда когда-нибудь и кому-нибудь. Абсолютно все когда-либо выступало в роли убийцы и абсолютно все выступало в роли жертвы.
Я сварил кофе, вкусный. Почти, как у Софии. Чтение я прекратил, мы о многом поговорили ночью, теперь нужно все переварить.
У нас нет четкого графика работы. Это потом, после первой идеи, Сам Самыч соберет нас снова, и мы договоримся, в какое время обязательно всей группе находиться в НИИ. Чтобы обсуждать работу. А пока все будут ходить, думать, пробовать. Первый ход мой. Да, самонадеянно, конечно, но так есть. Коллеги будут что-то пробовать, и только когда я сформирую вектор работы, начнется работа. А что вы хотели? Чтобы садовник рассказывал про работу ученых, которую видел через окно? Садовник пусть рассказывает про свою, а я про свою. Знаете, есть такая притча. У одного писателя был садовник, и как-то садовник говорит: «мне тут идея пришла в голову, может, тебе пригодится» и рассказал замечательную идею для романа. Писатель обрадовался и говорит: «это замечательная идея, запиши ее, и ты станешь писателем!» садовник ответил: «я не писатель, я садовник. Мне без надобности. Ты писатель – ты напиши, у тебя лучше и красивее получится». Писатель сказал: «ну, спасибо тебе, как же мне тебя за это отблагодарить? А, знаешь что, держи вот этот огрызок вкусного яблока, там много семечек, мне без надобности, а ты вырастишь чудесный яблоневый сад». И они расстались довольные друг другом. Каждый должен делать то, что умеет лучше всего.
***
Я решил прогуляться. Все в городке было построено удобно, красиво. Везде было ухожено и чисто. Даже заброшенный парк был так тщательно и продумано заброшен, что ни у кого не было шанса подвернуть там ногу или провалиться в яму среди руин. Руины, похоже тоже были специально сюда завезены. Главное – комфорт ученых! – сказал мэр Фироками. И все было сделано тут так, чтобы не мешать нам думать, чтобы брошенная бумажка не отвлекала нас. Да и некому было бросать бумажки. Талантливые ученые находились на высоком уровне этики.
Городок находится ближе к югу Фироками. У нас не бывает зимы. Если работа требовала зимы – мы ехали на север Фироками, там было отделение НИИ.
Я шел к набережной реки, прогуляться по алее, и выйти к обрыву. С обрыва открывался невероятно красивый вид. Стимулирующий процесс строительства счастливого будущего. Мы как будто остались тут в идеализированном старом месте. Фироками – многоэтажный город-спрут, алмазный, безжалостный, футуристический. А наш Городок, как из старой-старой гуманистической фантастики про идеалистическое будущее.
На обрыве уже кто-то был. Я вздохнул и собрался было уйти. Но «кто-то» помахал мне рукой. Знакомый. Я снова вздохнул. От природы я молчалив. Этим бесстыдно пользуются окружающие. Они считают, я молчу, чтобы слушать их. А профессия не позволяет мне отключаться и не слушать. Я привык, привык анализировать, я боюсь пропустить идею или что-то, что наведет меня на идею. Поэтому, наверное, у меня не получилось с Софией. Мне нужно иногда быть одному. Теперь она выходит замуж за, несомненно, достойного человека. София очень серьезная девушка. Я не сказал раньше? Да, она уволилась, потому что выходит замуж. И теперь, она сможет рисовать. Она всегда хотела рисовать. Может, конечно, не получилось и не из-за моего желания быть иногда одному. Может, просто она не та, рядом с которой у меня не появлялось бы такого желания.
Знакомым оказался Эрик Гром. Младший брат Эдика. Эрику было восемнадцать. Что-то нужно о нем сказать… в общем, он был… ммм… подающим надежды. Да. Так будет точнее. На что надежды? На все. Он был лучшим в классе. Учителя сначала радовались. Когда проявился его литературный талант, он писал стихи и прозу так, что заставлял словом плакать и смеяться, кого хотел и когда хотел. Все думали, что одухотворенный юноша станет писателем или поэтом. Потом он запел. Редкий меццо-сопрано поражал. Потом, оказалось, что у него идеальный слух. Он иногда сочинял музыку. Гармоничную, прекрасную, знакомую и неповторимую. Потом оказалось, у него математический талант. Потом он начал улучшать школьные опыты по физике, по астрономии. Лишь одно было плохо. Мальчик оказался ленным. Он не стремился ни к чему. Он не сдавал экзамены на классы вперед.
Родители Громов жили где-то далеко от городка, им отправлялось обеспечение, раз в месяц, как многим семьям ученых, которые не прошли тесты на профпригодность, и в городок их не взяли. Эрика старший брат привез сюда, когда мальчику было восемь. В своей школе он слишком опережал всех в развитии. Да и, признаться, в этой школе, Эрик тоже был умнее всех, на порядок. Учителя пытались воздействовать на Эдика, чтобы он обсудил с братом, какие именно способности тот хотел бы развивать. Но как можно повлиять на человека, который не отличает кофе Софии от кофе сваренного машиной?
Эдик отмахнулся – сам решит, когда придет время. А когда это время придет? Через год направление профессии выбирать.
– Привет, Амий, – поздоровался Эрик.
– Привет, – я сел на траву. Мальчик стоял рядом.
Мы молчали какое-то время. Эрик был еще молчаливее меня.
– Как у тебя дела, выбрал направление? – спросил я.
– А ты? – усмехнулся Эрик.
– Что?
– Ваш новый проект. Эдик сказал, все ждут, когда ты укажешь им куда идти.
– Я думаю.
– Вот, я тоже.
– Это другое, – я почувствовал раздражение. Вообще, Эрик, в отличие от старшего брата, наоборот, всем нравился. Наверное, только я понимал, что пройдет совсем немного времени, и он будет так же, как брат, раздражать тем, как ладно у него все получается.
– Это другое, – повторил я. – Мне нужно подумать, от меня зависит весь ход эксперимента. От моего выбора.
– А от моего зависит вся моя жизнь, – усмехнулся Эрик, сел на траву, рядом со мной. – Подсказать?
Мне показалось, я услышал нотки искусителя в голосе парня. Конечно, это ерунда. Никакого искусителя нет. Это все этот эксперимент, он вызывал глубинный страх: а вдруг нельзя?
– Тебе Эдик рассказал?
Эксперименты обсуждали в городке, как новости. Группа психологов представила проект для городка, в котором доказывала, что атмосфера секретности будет угнетать талантливых ученых. И что они обязательно будут искать отдушину. Возможно, вне тех контактов, от которых им приходится что-то скрывать. А это было, действительно, опасно. Поэтому, редко когда задача подразумевала молчание. В городке жили люди, которые знали – все местные разговоры не должны выходить за пределы городка. Да и как? Протоколы связи проверялись и прослушивались, каждый житель города дал на это согласие. А сторонний ученый не раз помогал выйти из тупика увлеченной группе. Правда, Эрик еще не был ученым. Хотя, наверное, и это получилось бы у него прямо сейчас.
Я кивнул.
– Ты хочешь, чтобы эксперимент удался? – спросил Эрик.
Я возмутился.
– Что значит хочу ли я? Он удастся, в любом случае! Независимо от результата. Мы докажем, что Вселенная разумна, либо мы докажем, что она неразумна.
– А ты хочешь, чтобы она оказалась разумна или нет? – спросил Эрик, провел ладонью по мокрым светлым волосам. Книжная какая-то у Эрика была внешность. Как будто автор старался выдумать необычное, но гармоничное сочетание цвета волос и глаз. И в результате придумал то, чего не существует. У Эрика были светлые волосы, очень светлые, но с золотым оттенком, и темные, как вечернее небо, глаза. Почти фиолетовые. Видите? Ну, а я что говорил. К чему я, вообще, о глазах? Надо думать о разуме Вселенной. И только теперь я понял. Что я весь сегодняшний день старался об этом не думать. Я не знал ответа. Я не знал, хочу ли я, чтобы она откликнулась. Именно это мешало мне думать о направлении.
– Я думаю, я тебе достаточно помог, – улыбнулся Эрик. – Как ты захочешь, так и пойдет эксперимент.
Я снова возмутился. Мне казалось, что мальчишка меня пытается уличить в нечестности. В том, что я знаю, как пойдет эксперимент. Я начал объяснять ему, что эксперимент, это сложная работа, которая зависит от множества людей. Эрик изогнул уголок губ и уставился на реку. Он, похоже, не вслушивался в то, что я говорил. И я замолчал. Не себе же я объясняю. Я и так все понимаю. Чертов мальчишка.
– Ты ходил к Аристарху? – спросил Эрик.
Чертов мальчишка. Опять подумал я. Конечно, я пойду к Аристарху. Выпью у него чашку заваренных листьев смородины, послушаю пару баек. А потом придется принимать решение. Расчеты зависят от решения. Решение – это критерии, определяющие эксперимент. Мы строим эксперимент на том, что Вселенная разумна, и мне надо учитывать и рассчитывать ее, как разумную. Мне нужно определить понятие этой ее разумности…да, мне нужно к Аристарху. Я молчал, уйдя в свои мысли, но Эрик меня не отвлекал.
– Я пойду, Эрик, – кивнул я.
Мальчишка повел головой. Мне в голову пришла аналогия со сказочными путеводными клубками. Это у любого человека при слове «ученый» в голове появляются формулы, цепи ДНК, химические соединения – под ссылкой: что-то непонятное. Ученый в работе оперирует, конечно, знаниями, конечно, фактами, прошлыми исследованиями…но, чтобы создать что-то новое – озарением. И только им. Новая идея всегда приходит по дорожке ассоциаций. Если от пришедшей в голову удачной идеи проследить дорожку до начала, окажется, что думал о дырочках в сыре, а придумал уточнение к гипотезе Лапласа. Вот в связи с этим делом, всякой суеверной чуши мне приходило в голову много. Постоянно вспоминались какие-то отрывки из книг или сказок. Надо к Аристарху.
***
Аристарх был дома, этот великий человек вошел в пору зрелости без возраста. Статный и гордый, он казался бы надменным, если бы не его лучистые смеющиеся глаза.
Я прошел по саду, Аристарх возился с цветами. Цветы росли у него буйно, и как-то бессистемно. Аристарх не выводил новые сорта, не формировал листву и стебли. Увидев меня, Аристарх улыбнулся, кивнул, руки у него были заняты.
– Я сейчас закончу. Смотри, солнце там, ходит оно вот так, – Аристарх нарисовал дугу по ходу пути солнца и кивнул на розовый куст, – а он вот сюда тянется. Вот и скажи – почему?
Я пожал плечами. Аристарх покивал. Почему-то стало стыдно.
– Может, свет преломляется через… – я поискал основание для розы запутаться и посчитать, что солнце в другой стороне. Но куст поворачивался к небольшой пальме в горшке. Я посмотрел на пальму.
Аристарх посмеялся.
– Я ее несколько раз переставлял, куда она, туда и куст вертится. А? Даже виды разные. Никакого опыления и банановых роз быть не может. А крутится. Она для него – солнце. Вот и пойми душу. И не спросишь. Нарушение закона, казалось бы. Сколько не говори «халва» во рту слаще не станет. Цветам нужно солнце. А вот ему нужна пальма. И закон не выведешь – розам нужна пальма. Просто так случилось. Сейчас. Именно у них. Психология. Ну, ладно, ты же не про цветы слушать пришел.
Аристарх отпустил лозу виноградника, направился к дому. Я пошел за ним.
– Ну? – сев уже за стол и разливая чай, – смородиновые листья с медом, – спросил ученый.
Я начал рассказывать о проекте. Аристарх улыбался, как будто я говорил глупости, как знаете, дети выдумывают простое решение любой проблемы, не зная всех данных.
– Ты писал об этом, – напомнил я, как будто он мог не помнить. – Я не знаю какое направление эксперимента выбрать. От чего отталкиваться?
– Это твой эксперимент. Как ты захочешь – так и пойдет, – улыбнулся Аристарх.
Видимо, недовольство отразилось на моем лице, потому что Аристарх сверкнул улыбкой и понимающе кивнул.
– Сколько под тобой психологов? – ученый словно о чем-то раздумывал. А я чувствовал, что он думает о важном. Думает, стоит мне говорить или нет.
– 48. В этой группе 5, – ответил я.
– Ты готовишь кого-то?
– Как это? – не понял я.
– Есть кто-то, кто способен занять твое место? Пойти по твоему пути?
Я задумался. Назвал пару фамилий. Аристарх вздохнул, покачал головой.
– Ты думаешь, справлюсь ли я со знанием, которое ты мне скажешь? – самоуверенно почти сказал, а не спросил, я.
Аристарх легко кивнул.
– Аристарх, не надо меня беречь от знаний! – возмутился я. – Знания не бывают пугающими. Это лишь восприятие людей! Это лишь то, как ты ими воспользуешься.
Аристарх усмехнулся, он внимательно смотрел на меня, даже, мимо меня. Просчитывал, читал меня. Думал, стоит ли делиться. Я вдруг успокоился и продолжил пить чай. Я сделал все, что мог. Даже если Аристарх что-то скрывает, даже что-то важное – нет ничего, чего бы один человек сделал, а другой не смог бы повторить. Я раздумывал о проблеме. Решил отталкиваться от того, что Вселенная разумна. Или, что Бог есть. В конце концов, если никому не нужно, почему мне должно быть нужно? Задание есть, буду действовать по правилам. Если даже Аристарх…
– Я почти 150 лет занимаюсь психологией. Тема эта будет, пока будет существовать жизнь, – заговорил Аристарх. – Тысячи экспериментов…подтверждающие твои теории или, наоборот, опровергающие. Я нашел закономерность – если сомнение точит тебя, то, как бы ты не желал подтверждения своей теории – эксперимент покажет опровержение. Если ты уверен в своей теории – эксперимент покажет подтверждение. Почему так?
– Интуиция? – сказал я, чтобы только что-то сказать.
Аристарх усмехнулся.
– Кто-то должен нести ответственность за эксперимент.
– Сам Самыч…
– Нет. Кто-то, кому нужен этот эксперимент, – Аристарх сделал глоток медового чая. – Кто-то в группе, всегда увлеченнее других, кому-то всегда нужнее определенный результат. Как захочет этот ответственный за эксперимент, так и будет.
– У нас объективная работа. Мы ищем ответственного там, – указал я на небо.
– Я его тоже искал, наверное, если ты идешь по вертикали, а не по горизонтали, рано или поздно, хочешь найти Главное, – улыбнулся Аристарх. – Ты решил отталкиваться от того, что Вселенная разумна? Ну, или, что Бог есть?
– Почему ты так решил?
– Потому что тебе хочется, чтобы кто-то был. Кто-то, на кого можно сбросить ответственность за все.
Я сделал глоток чая, больше, чтобы обдумать слова Аристарха. Смородиновый вкус отправил сознание куда-то в лето, в детство, или в момент бессознательности, когда кружится голова от летних запахов, и беспричинно хорошее настроение.
– Может, меня больше волнует, чтобы Фироками высмеял фанатиков по всему миру? – сказал я, огрызаясь непонятно на что.
– Может, – ровно улыбнулся Громулин, откидываясь на спинку стула. – Но ты будешь вести расчеты, учитывая то, что вам ответят. И вам ответят.
– Кто?
– Тот, кому будет нужнее всего, чтобы ответили. Ты, например. Кто будет уверен в ответе. И когда его не будет, этот кто-то возьмет ответственность на себя – и ответит.
– Аристарх… там никого нет? Ты уже искал и не нашел? Мне следует вести расчеты с учетом того, что там никого нет? – я пытался понять – психолог уверен или разочарован? Если уверен – то нечего искать среди звезд. Если разочарован – что именно его поиски не увенчались успехом, то он ничем не может помочь… разве что сказать, как искал он, чтобы я не шел по неправильному пути.
– Амий, думая о Создателе всего сущего, что Создатель сидит в космической пустоте и ждет, пока кто-то обратится к нему, невежественно.
– Он, может, не ждет, он, может, просто не слышит и не знает, что к нему кто-то может обратиться. И если правильно обратиться, то он услышит, – буркнул я.
Аристарх рассмеялся. Мы поговорили еще, про пальмы и розы, про какие-то сплетни с большой земли. Аристарх рассказал мне про свои новые увлечения. Проекты, называл он их, когда работал. Сейчас то же самое он называл – увлечения. Он отыскивал и переводил на фирокамский допотопные книги. Для вас, конечно, я думаю, у первых читателей моих записок, потоп – это библейская или шумерская легенда. Да-да, я и это знаю, я – живу для вас в будущем, а автор, который записывает мои заметки – в прошлом, для меня. Но я надеюсь, что заметка дойдет и до моих современников тоже. Так вот, в Фироками тоже есть понятие «допотопный», но мы имеем в виду время до того, как река, тогда еще река, разлилась так, что затопила старый город, дала начало морю, изменила климат, ну, современники все это по географии и истории проходят. А для вас эта экологическая катастрофа в далеком будущем. Хотя, не бывает никаких экологических катастроф, катастрофа – это всегда невежество. Лучшие мозги должны разрабатывать алгоритмы поведения и адаптации к новым условиям. Для природы никаких катастроф не происходит. Для отдельных форм в жизни, которые нецелесообразны и недоразвиты только и может быть катастрофа. Да и то, это они катастрофа, такие неуместные. Так что, скорее это трагедия, драма, а не катастрофа. Я отвлекаюсь, да, но разве в мемуарах так не полагается?
Так вот, Аристарх находил книги вот того далекого прошлого для нас, возможно, книги ваших современников, мои первые читатели. Отбирал из них те, что он называл вечными, то есть полезные и для нас, неустаревающие. Я называю такие вещи – модерн. Не знаю почему. Вроде, просто слово «современный» с другого языка, а у нас это и вовсе просто старый термин. Но для меня «модерн» – это то, что не устаревает. И я ушел домой. Работать.
***
Все-таки, будем исходить, что Вселенная живая и разумная. Никто не любит одиночество. Есть те, кто врет, что любит. Люди отражают нас, мы – их. Целостность наша определяется оценкой другого. Наблюдателем. В этом и суть всех религий. Мы – квантовые системы, если сменить масштаб – частицы. Нам нужен наблюдатель.
Нужно рассказывать вам про расчеты и подготовку к эксперименту? Мне, например, такое в книжках неинтересно, я даже думаю, что авторы это пишут, чтобы поумничать бессмысленно и беспощадно, потому что ну никогда это неважно для сюжета. Ни мироустройство, ни технические описания. В общем, рассчитали мы, как отправить этакий запрос. И куда. Вселенная вокруг нас, по сути, обратиться к этому самому «Богу» можно шепотом в комнате. Ваша комната ничем не отличается от космоса. То же вещество. Один принцип работы. Но для эксперимента нужно было отправить, одинаковый информационно, запрос в разные условия – вода, воздух, земля, вакуум, космос – больше для эффектности, чем для эффективности. Физики нашли еще условия. Мы перевели запрос в звуковую волну. Говорят, что язык Вселенной – математика, но я не встречал ни одного случая, ни про одного человека, который мог поговорить на этом языке со Вселенной. Я на этом языке даже с учительницей математики поговорить не могу, поэтому, я, как ведущий психолог проекта, выбрал то, что мне понятней, и для меня логичнее – музыку. Ну, звук – по-научному. Ничего, что столько «ну»? Автор может, конечно, выбросить их все, но я же так говорю, пусть уж будет, как будто я с вами разговариваю.
В запросе мы руководствовались ритмом. Все живое – любая форма жизни, какой бы отличной она ни была, одинаково реагирует на группы ритмов. То есть, даже свет может быть музыкой, ритмом. Понимаете, да? Ну, если интересно, я потом вам про ритм еще заметку напишу. А так суть ясна, да? Не сам звук и не частота, а ритм несет информацию. Я долго думал, а какой запрос-то должен быть? Здравствуйте? Тут кто-нибудь есть? Мы пришли с миром? Давай дружить? Нужен конкретный вопрос, на который бы предполагался однозначный ответ. Невольный. Это прямая сфера психологии. Если любому существу выставить ритмическое препятствие он на мгновение да остановится. Если любое существо ритмично окликнуть – он невольно, но сделает попытку откликнуться. Есть архетипы воззваний, при которых нам нужно сделать усилие, чтобы подавить импульс ответа. То есть, нужно, чтобы Бог не успел не захотеть нам ответить.
***
Ох и потратил же я времени, чтобы придумать вопросы Богу. Маялся, думал. В какой-то момент совсем разозлился – да что мне у него спрашивать, даже и будь он и захоти он с нами разговаривать? Вот вы бы что спросили? Я хотел себя раззадорить, мол, что ж и спросить тебе нечего, ученый? Но почему-то меня это не задевало. Ну и нечего. В чем смысл моей жизни? Да откуда кому-то знать, в чем смысл моей жизни? Вот вы могущественное существо для кого-то, ну, для кошки или аквариумной вашей рыбки. И вот она смогла с вами поговорить и спрашивает – в чем смысл моей жизни? Вы бы ей что ответили? Зачем ты нас создал? А он бы в ответ – я вас не создавал. И все. Конец общению. Или – ты нас любишь? А он – нет. Или – почему человек страдает? А он – потому что тупой. Стоило аппаратуру нагружать ради таких ответов. Да и кто в них поверит. Понятно же, что это все я за столиком в кафе придумал. Но научное задание есть задание. Ответы должны быть проверяемые, вопросы экспериментарно чистыми. Нельзя задать вопросы, которые, якобы волнуют умы человечества, потому что они могут быть вопросами только для нас. Ну, спросим мы – есть ли еще разум во Вселенной? В смысле еще? Какой ответ будет точным и проверяемым? С какой радости мы решили, что мы, вообще, для Вселенной разум? Или, например, существуют ли параллельные миры или мультиверс ли наша Вселенная? Или тупое – что взорвалось при большом взрыве? А если не было взрыва? И что такое наш термин – мультиверс? Вопросы нужно перевести в универсальные информационные понятия, и ответы должны быть предполагаемы в этих же понятиях, чтобы каждый мог их расшифровать.
Решили спросить – что ты чувствуешь?
И ответный ритм, вызывающий одинаковую реакцию, станет ответом. В общем, мы должны будем услышать ритм грусти, радости, покоя или какой-то новый, незнакомый ритм.
Проверочными вопросами мы выбрали:
«Ты любишь?», «Ты один?», «Ты понимаешь нас?», «Влияешь ли ты на нашу жизнь?»
Вопросами второго порядка – если Вселенная ответит, – взяли:
«Как тебя зовут?», «На каком языке ты говоришь?», «Ясны ли для тебя наши мысли?», «Слышишь ли ты наши нужды?». А вот про творческие планы, так сказать, решили не спрашивать. Потому что, а вдруг, мы, действительно, вирус для Вселенной, спросим – какой у тебя план на нас, а он тут же и покажет, в универсальных понятиях, уничтожив группу вопрошающих.
С «любишь» опять вышла заминка, потому что как передать состояние любви? Взяли ритм эйфории, конечно. Психологически не точно, зато ритмически понятно. Потом скучные расчеты, вам если интересны такие подробности – обратитесь к нашему техническому специалисту – Расгуру Альшили, он с радостью вам расскажет, а я засыпаю на второй минуте, когда он начинает говорить. Преувеличиваю, конечно, минуте на пятой, на самом деле.
Группа работала, я руководил, если бы это был не рассказ, а повесть, то я бы вспомнил и разговоры, и шутки, и вышла бы еще пара глав, про творчески-трудовые отношения людей. Завидно-приятные, без стрессов, интриг и зависти. Да, за этим у нас в городке следят очень строго. Наш Институт не сторонник политики, что стресс мобилизует, и что только в опасной ситуации человек может придумать что-то путное. Может, для бездарей это и работает, но для гениев нет. По-настоящему умных людей стресс обессиливает. Грубо, да? Ну, мы же договорились, что я рассказываю, как есть. А у нас так считается, как считается, так и говорю. Поэтому у нас спокойная рабочая атмосфера, при высоком чувстве ответственности и самодисциплины. Другие тут не задерживаются. И тем, кому травмирующе здесь работать, тем кому нужна поддержка в их слабостях, тоже у нас не место, хороших сотрудников, но недостаточно стойких и эмоционально безжалостных переводят, чтобы не отвлекали чувственным попрошайничеством других и не страдали сами, в другие филиалы, где люди не так влюблены в интеллект.
Но то, что я хочу рассказать, важнее этих приятных наших разговоров и шуток, поэтому к делу. Я и так, заметили наверняка, много отвлекаюсь.
В день эксперимента все были нарочито спокойными, мол, ничего особенного, просто работа. Все наши эксперименты масштабны. Хотя, конечно, нет. И все понимали, что нет, и Сам Самыч пришел, и тоже пытался не выдать волнения, не дергать других. Но все равно было видно, что все в ожидании чуда. Эдик был в хорошем настроении, как всегда, но сегодня он особенно радовался. Он-то не сомневался, что Вселенная ответит – кто же не захочет поговорить с таким замечательным парнем, Эдиком?
Аппаратура настроена с вечера, проверка, еще проверка. Участники проекта бодры и внимательны, это тоже важно, группа имеет «скамью запасных», если кого-то подведет творческая жилка и перед экспериментом кто-то потратит силы на музу, на какую-то свою разработку – бывает так, знаете, всплеск адреналина и эндорфинов и мозг хочет творить, а не отдыхать, – то в день эксперимента его заменят другим специалистом, который работал над экспериментом так же, но не вошел в основную группу. Запасные у нас, во время эксперимента наблюдатели, смотрят только. И вот, если кто-то придет уставшим, то смотреть будет он, а честь ласкать кнопки и экраны аппаратуры достанется его заместителю из запасной группы. Мера оказалась эффективной, уровень самоответственности повысился.
Ну вот и все. Запрос отправлен. Ждать и фиксировать. Решили отвести сорок пять минут на ожидание. Если ответа не будет, то расходимся, а наблюдатели ждут и фиксируют изменения. Сорок пять минут естественное время для интенсивной работы мозга, дальше он невольно расслабится. Поэтому если вы над чем-то напряженно работаете, делайте перерыв через сорок пять минут, иначе мозг сделает перерыв за вас. Вы, может, и не заметите, но после, минут десять-пятнадцать пройдут впустую для него и для вашей задачи. Потом продолжайте. И так, сколько нужно раз. Потом, обязательно дайте мозгу отдохнуть несколько часов – не грузите его новой информацией, которая нуждается в обдумывании, пусть часа три-четыре он работает в рассеянном режиме, сделайте что-нибудь руками или ногами, разберите старые вещи, файлы на компьютере, погуляйте. Если вы будете выполнять это нехитрое правило, то ваша продуктивность будет выше, здоровье лучше, жизнь ярче и дольше.
Итак, мы ждали. Минуты ползли медленно, и ничего не происходило. Концентрация напряжения в комнате, казалось, была осязаема. Я смотрел на коллег, на их фанатично сверкающие глаза, устремленные на экран. Некоторые встречали мой взгляд и счастливо улыбались. Все надеялись. Вы видели когда-нибудь надежду? А я видел. Эффектная девица. Понятно, почему за нее так отчаянно цепляются и пытаются удержать и спасти любой ценой. Нет ответа. Прошло всего-то три минуты. А казалось, больше вечности. Мне, конечно, было тоже интересно, я тоже очень волновался, но я, знаете, не очень верил, что что-то выйдет. Слишком много тут данных, да, они все учтены в эксперименте, даже если какой-то ответ будет зафиксирован, и остальные запросы подтвердят эксперимент, нужно будет анализировать – что это за ответ, насколько он самостоятельный, не электрический ли это фоновый мусор. И мне тоже придется работать, пытаться понять, есть ли в этом мусоре живой психологический рисунок личности. То есть, отвечает ли это личность, или это случайный набор сигналов, похожий на информацию, шутки электро-магнитного поля.
Поэтому я занимался своей базовой работой, изучал психологический фон коллег. Читал мысли, как говорится на обывательском уровне. Может, это меня и подвело. Я слышал их чаяния, уверенные и робкие, счастливые и тревожные. Видел, как уверенным молодым хищником расположился среди наблюдателей Эрик. Он-то что тут делает, а, ну да, брат притащил. Смутившись, как часто от его взгляда, я не стал на нем задерживаться, в темно-чернильных глазах сияло и переливалось то ли солнце, то ли другая какая звезда и он смотрел на меня. Он не улыбался, но мне казалось, что я вижу усмешку на четких губах. Я стал думать про эксперимент. А как, вообще, должен ответить их Бог, чтобы все обрадовались? Ты чувствуешь? Каким чувством он должен ответить – да? Радостью, что кто-то спросил? Базовой грустью от своего божественного одиночества? Но это противоречит религиозной истории, элохим – число множественное, Бог не одинок, ни в одной конфессии. Я представил всемогущее существо, которое слышит наш ритм. И отвечает задумчивым ожиданием решения какой-то своей задачи. Да, наверное, так.
Бархатное «есть» Шимеджи Акхор, математического лингвиста, потонуло в радостных возгласах коллег. Ответный ритм красиво вился на экране. Это, конечно, еще ничего не значило. Все это тоже понимали.
Следующий запрос. Ожидание. Я продолжал «смотреть» во Вселенную. Тоже базовая моя работа, какая разница, с кого считывать психологический рисунок – с коллег или с гипотетического бога?
Снова то же бархатное «есть».
Снова запрос. Снова ответ.
Это уже интересно. Я обратил внимание на экран, стал слушать и ждать со всеми. На очередной запрос нет ответа. Долго-долго. Но все продолжали ждать, не отпуская свою радость от предыдущих удач. Может, вопрос плохой, беспечно думали они. Подождем и зададим новый. Я обиделся на мысли, которые приписал коллегам, и которые они, может и не думали. Почему плохой вопрос? Любой приличный бог бы мог бы ответить!
«Есть» Шимеджи.
Ну, да, читатели уже тут, конечно, догадались. Вы-то читаете чистый рассказ, а я тогда еще не знал, что это рассказ. Конечно, аппаратура реагировала на мои мысли. Но мы были в комнате, которая гасила электро-магнитные сигналы. И фиксаторы ответа стояли не в этой комнате, где были все мы. Конечно, мы учли, что можем влиять на ответ, конечно, мы устранили свое влияние. Если приборы и фиксировали мои ответы, то ловили они их где-то далеко за пределами электро-магнитного моего телесного (включая мозг! – дружеское напоминание) проявления. То есть, этого не могло быть. Единственное логичное объяснение, то, что я очень точно считал психологический рисунок того, кто отвечал нам. Или, было квантовое объяснение – вселенная разумна, когда ее кто-то наблюдает. Бог существует, только когда его наблюдает кто-то. Ах да, у вас же там сейчас религиозные войны, чувства, и я говорю опасные вещи. Опасные для писателя, который за мной записывает, мне-то мракобесы прошлого не могут никак навредить, вы все сейчас уже мертвы, вместе с вашими идеями, когда я живу. Но сейчас я вас примирю – Бог может быть и существует отдельно от его наблюдателей, но в реальности наблюдателей он начинает существовать, проявляться, только когда его наблюдают. Когда в него верят, проще говоря.
А коллеги радовались. Вселенная разговаривала с ними, она отвечала на всю серию вопросов, и на проверочную серию тоже. Но только если отвечал я. Если молчал я – молчала и Вселенная.
Я не пошел на праздник, хотя нужно было, нужно было послушать, что люди думают по этому поводу. Но я не смог, сослался на усталость, сказал, что пойду готовить серию экспериментов. Это только в кино и выдуманных книгах, после удачного эксперимента, все радуются и несут эти результаты представлять всему миру. В жизни, каждый служитель науки знает, что будет еще множество проверок, экспериментов, проверяющих экспериментов, опровергающих экспериментов. Пока явление станет явлением, то есть, воспроизводимым. И только тогда это явление можно начать изучать.
Я работал по двум направлениям. Готовил основные серии экспериментов, и учитывал свое положение в нем. А если я буду находиться далеко? А если это буду не я представлять ответы, а, например, ритмическая запись ответов, будет ли ее считывать фиксатор?
***
На все ушли месяцы. Это быстро, конечно, могли уйти годы. Но при нашем развитии науки, хватило года на такое масштабное исследование. И с каждым экспериментом становилось все понятнее, что Вселенная почему-то решила слушаться именно меня. Я даже вводил другую точку, в серии экспериментов на электро-магнитный шум, я давал ассистенту ответы, тренировал его «наблюдать Бога», а сам в это время думал другие ответы. Но фиксатор упорно отмечал мои ответы. Я давал задание группе составить вопросы без меня, не зная их. И тогда Вселенная молчала. Я не слышал вопросов. Не мог ответить. Но если я знал, что идет эксперимент, и отвечал невпопад – фиксатор показывал мои неуместные ответы. Я уезжал далеко, даже из Фироками, но фиксатор слышал меня. Я проводил время эксперимента в изоляционных камерах, но фиксатор все равно слышал мои ответы. Я решил, что у нас произошла квантовая запутанность с прибором, и запросил другой фиксатор. Но и он меня «слышал».
Я не возгордился, я маялся. Вселенная нас не слышала. Это все я. Не было там никакого разума, и как-то придется в этом признаваться. Придется самому стать предметом изучения. Этого я не хотел. Но научная честность заставит меня это сделать.
Поэтому я решил, что если я сам себя изучу, пойму, почему это происходит, то смогу выйти из эксперимента. Начнем готовить новый запрос, это не страшно. От нас никто не требует быстрого ответа, главное, чтобы работа шла.
И я стал запрашивать ответы у себя же. Самые первые эксперименты я провел на память, спрашивал себя о чем-либо, что я когда-либо слышал, но не помнил о теме ничего конкретного и ждал ответа. И ответ приходил. Я проверял – очень точный ответ. Потом я стал спрашивать себя о будущем, о простом будущем, о вещах, которых не мог знать – подует ли ветер, когда я заверну во двор Института, какой формы будет облако на небе, сколько останется заварных пирожных на подносе в нашей столовой, когда я приду. Конкретные, очень точные вопросы, ответы на которые невозможно просчитать. Но как-то я это делал. Ответы приходили и они были точными. Я стал задавать вопросы поважнее и помасштабнее, что ответит мне тот-то и тот-то, как отреагирует Самыч на такие слова. И слышал дословные ответы. Все сбывалось, я знал будущее.
Я усложнил свои эксперименты. Я стал спрашивать – что нужно сделать, чтобы получить определенный результат. И через время слышал алгоритм действий. Я пробовал по-разному – и выполнять, и нарушать его. Если я его нарушал – результата не было, если я его выполнял – я получал то, что запрашивал.
И каждый раз, задавая вопрос, ярко, перед мысленным взором, или неясно, фоном, я видел тот силуэт «Бога», который представил в первом эксперименте.
Наконец, я задал «ему» вопрос, раз уж он взялся отвечать – «Кто ты?». Но я думал, что это я, мое воображение, и он так и ответил. Я вспомнил старую квантовую теорию, про наблюдателя второго уровня. Это было хотя бы какое-то логическое и научное объяснение. В теории были слабые места, в квантовой системе мультиверса, бесконечных наблюдателей первого уровня, автор вводил бесконечное количество уровней наблюдателей. Это противоречит принципу достаточности, психологическому принципу причинности, а ведь даже мультиверс ветвится по этому принципу. Он не ветвится просто так, а только учитывая варианты выбора. И бесконечность их только потенциальна, она ограничена вариантами возможными при сделанном выборе. Просто для наблюдателя первого уровня их так много и выбор совершается так часто, что это кажется бесконечным. То есть, должна быть мотивация, причина, чтобы произошло действие. Не импульс, но причина для импульса.
Я нашел в сети последние исследования по теме. Да, для вас это неразработанная сфера, но то, о чем я пишу, происходило много столетий спустя, от момента, когда вы это читаете.
Последняя статья Дерека Ламброна. Обожаю этого физика! Он не работает у нас, но он почетный друг Института. Это значит, что у него есть доступ к нашим разработкам и разрешение использовать их в своих разработках. Он не работает над заказами, ведет свою исследовательскую и изобретательскую деятельность. Правда, щедро отдает изобретения в разработку, а исследования, к которым теряет интерес, нам или другим исследователям.
Дерек останавливался на наблюдателе второго уровня, как достаточном. Весьма логично. Ламброн говорил, что реальные мы и есть наблюдатели второго уровня, которые наблюдают мультиверс и наши проявления в нем – наблюдателей первого уровня. Нас с вами, к которым мы привыкли. Мы ведь не замечаем, что меняемся в каждый момент выбора. Наблюдения сходных данных в разных мирах мультиверса заставляет нас думать, что мы, все еще те же. Я задумался.
Наука успокаивала. Вероятно, я как-то умудрился завязаться с собой с уровня выше, который выбирает, что наблюдать. Поэтому Вселенная меня слушается.
Мне нужно было увидеть Аристарха. Некого мне было больше спросить. А, ну себя только. Нет уж.
***
Аристарх возился со своими цветами, увидев меня, усмехнулся. И я откуда-то понял, что он все знает. Не про результаты эксперимента, про это в городке судачили, про меня. Про то, что это я.
– Аристарх, ты был прав, – начал я с психологической уловки.
Громулин усмехнулся, отряхнул руки от земли.
– Проходи, я сейчас. У меня фиалка оклемалась. Умирала уже, но ничего, подсадил ее к молодым – и ожила. Стала опыт передавать.
Я кивнул. Важность какая – фиалка ожила. На столе лежали исписанные листы бумаги. Кто сейчас пишет на бумаге? Громулин и его ученики. Сам писал от руки, потом диктовал, переводя в электронный вид – так тоже только его ученики делали. Хотя никакого практического смысла в этом не было. «Бумага» сама отправляла в электронный вид, на указанный компьютер обработанный текст. Громулин говорил, что мозг развивается медленнее, чем технический прогресс, и сознание, и чтобы обеспечивать сознание рабочим инструментом, нужна мелкая моторика – поэтому, когда мыслишь, нужно писать от руки. А начитывать свои мысли вслух, позволяет услышать ошибки, понять, как это звучит со стороны. Я бросил взгляд на текст. Сам был настолько умен, что даже случайно выхваченное предложение из сокровищницы его мыслей могло помочь решить какую-то сложную проблему.
Громулин писал труд про психологические экосистемы, если растения воспитать, как людей, то воспитанная колония может работать на благо Города, бесконечно долго, программируя генетически молодую поросль. Я вскинул брови – Громулин занимается психологией растений? Тут с людьми бы разобраться.
Аристарх подошел к столу, убрал листки на подоконник, поставил чайник и чашки, вакуумные контейнеры с пряниками и зефиром и сел напротив меня.
– Нашел Высший Разум? – улыбнулся он.
– А ты? – посмотрел я ему прямо в глаза.
– Да, давно, – как ни в чем ни бывало сказал великий психолог.
– И кто он?
– А чего ты сам у него не спросишь? – пожал плечами Аристарх, делая глоток смородинового чая и с наслаждением откинулся на гибкую упругую спинку стула.
– Он не отвечает кто он.
– Отвечает же.
Я потер глаза.
– Это я, да? Наблюдатель второго уровня?
Аристарх медленно, уверенно кивнул.
– И ты?..
Он снова кивнул.
– И каждый так может? Я имею в виду, и каждый такой?
Аристарх лучисто улыбнулся.
– А Высшего наблюдателя за всеми нами нет?
Аристарх снова улыбнулся.
– И что сказать в Институте?
– Что Фироками может ответить на любой запрос. Или ничего. Или правду.
– И кто будет отвечать на эти запросы? Я? Ты?
– Тот, кто способен услышать вопрос, – пожал плечами Аристарх. – Элохим – число множественное.
Я вздрогнул, это была моя мысль, краем сознания заметил силуэт «Бога» и вдруг увидел рядом с ним еще один силуэт. Лучистый. Аристарх?
– Я говорил тебе, оставь кого-то вместо себя. У тебя сейчас будет время других экспериментов, – улыбнулся Аристарх.
***
Мне было не по себе. Я не знал, как им всем сказать. И что им сказать? Что мы сами боги? Что Аристарх и я можем ответить на любой запрос? Не понимая, откуда мы знаем то, что знаем? Как узнать, что мы не врем? Откуда Бог знает, что он не ошибается? У кого он спрашивает? Я валялся на кровати и смотрел в потолок… в космос. И куда-то дальше. Я видел это «дальше», за потолком. Как полагается – потолок, небо, привычный космос (как вы там себе его представляете), а за ним – жизнь. Потом вставал и расхаживал по комнате, боясь вывалиться из привычного мира в… куда? Ага, в свой божий чертог, вероятно. Казалось, что мир в любой момент может распасться на тонкие листочки, вместе с космосом этим вашим и я окажусь посреди ничего. Все разобьется и я никого не увижу из знакомых. Я боялся, что все мои знакомые, это просто отпечатки на тонких листочках. Не понимаю, почему я представил именно листочки. Но я боялся, что если я так представил, мир, действительно, может так гнусно поступить! Решил же он почему-то меня слушаться! Надо уйти. Я не смогу оставаться. Нет никакой новизны и объективности для меня. Аристарх, как он там сказал? Время других экспериментов? Нет, на какое-то время хватит с меня экспериментов.
В дверь постучали. Я вздрогнул. Измученный непониманием, что делать с новым знанием, я теперь боялся, что за дверью Бог, Мир, Вселенная, все трое, пришли узнать, чего я хотел от них. И увести меня в… да почему же я спотыкаюсь, пытаясь назвать это место? Я же точно знаю, что это ложный вакуум! Данное меня немного успокоило, и я решительно распахнул дверь. За дверью не оказалось ни Бога, ни Мира, ни даже Вселенной. Но ненамного лучше. Может, и лучше бы, если бы это были эти трое. По крайней мере, от них я знаю, чего ожидать. Эрик. Он улыбнулся и показал мне бутылку вина.
– Привет, – вошел он в мой дом. Мне почему-то показалось, что пространство разломилось, но у меня нервы и воображение играли в такую чехарду, что и не такое могло привидеться. Какая-то мысль, среди прочих, новых, важных, странных, сверкнула сверхновой и провалилась в черную дыру. Да-да, я знаю, что звезды делают наоборот. – Можно выпить с Богом?
Откуда он-то узнал, чертов мальчишка? Я жестом предложил Эрику располагаться.
– Конечно, – сдался я, окинув взглядом «другой эксперимент», – почему нет.