Харпур вглядывался в заливаемое лобовое стекло. Стоянки вблизи полицейского управления не было, и здание казалось отделенным милями покрытого лужами асфальта и сплошной завесой дождя. Темное небо набухло и грузно провисало между домами, окружившими площадь.

В очередной раз почувствовав бремя возраста, Харпур долго смотрел на полицейское здание, потом вылез из машины и с трудом разогнулся. Не верилось, что в подвальном помещении западного крыла сияет теплое солнце. Но он это знал, потому что перед выходом специально позвонил.

— Внизу сегодня отличная погода, господин судья, — сказал охранник уважительно. — На улице, конечно, не очень приятно, но там здорово.

— Репортеры не появлялись?

— Да кое-кто. Вы придете к полуночи, господин судья?

— Пожалуй, — ответил Харпур. — Займи для меня местечко, Сэм.

— Обязательно, сэр!

Поднимаясь по ступеням к главному входу, Харпур почувствовал предостерегающее трепетание в левой стороне груди. Он слишком спешит…

Дежурный у входа молодцевато отдал честь.

Харпур кивнул.

— Прямо не верится, что сейчас июнь, правда, Бен?

— Да, сэр. Но внизу, я слышал, очень хорошо.

Харпур приветливо махнул рукой и шел уже по коридору, когда его схватила боль. Очень чистая, пронзительная боль. Словно кто-то достал иглу, раскалил добела и быстро вонзил ее в бок. Он застыл на миг и прислонился к кафельной стене, пытаясь скрыть слабость; на лбу выступил пот. Я не могу сдаться сейчас, подумал он, когда осталось ждать так мало… Но если это конец?

Харпур боролся с болью, пока она не отпустила. Он облегченно вздохнул и снова пошел по коридору, сознавая, что враг затаился и выжидает.

Сэм Макнамара, охранник у внутренней двери, начал было, как всегда, улыбаться, но, увидев напряженное лицо Харпура, быстро провел судью в комнату. Между Харпуром и этим дюжим ирландцем, единственным желанием которого было час за часом поглощать кофе, установилась прочная симпатия, согревающая судью. Макнамара поставил у стены складной стул и придержал его, пока Харпур садился.

— Спасибо, Сэм, — с благодарностью произнес судья, оглядывая собравшуюся толпу. Никто не заметил его прихода: все смотрели в сторону солнечного света.

Запах влажной одежды репортеров казался совершенно неуместным в пыльном подвале. В этом самом старом корпусе полицейского управления еще пять лет назад хранились ненужные архивы. С тех пор, кроме дней, когда допускались представители печати, голые бетонные стены вмещали лишь записывающую аппаратуру, двух смертельно скучающих охранников и стеклянную панель, установленную в раме.

Стекло было особой разновидности — той, через которую свет шел пять лет. Такими стеклами из ретардита пользовались, чтобы запечатлеть для своих квартир сцены исключительной красоты.

По мнению Харпура, картина, которую он видел словно в окне, красотой не блистала; довольно приятный залив где то на Атлантическом побережье, но на воде было слишком много лодок, а сбоку нелепо громоздилась станция техобслуживания. Тонкий ценитель медленного стекла не раздумывая разбил бы панель булыжником — в любом магазине можно купить стекло с куда более приятным пейзажем. Но это стекло было не просто стекло — это был свидетель. Стекло толщиной в пять лет… Лишь через пять лет первый лучик света вышел с обратной стороны панели, установленной в доме родителей Эмиля Беннета. И вот сейчас, спустя пять лет, в полицейском подвале открывалась все та же панорама — хотя само стекло было конфисковано у Беннетов полицией. Оно безошибочно покажет все, что видело, — но только в свое время.

Тяжело сгорбившемуся на стуле Харпуру казалось, что он сидит в кино. Свет в помещении исходил только от стеклянного прямоугольника, а беспокойно ерзающие репортеры располагались рядами, будто зрители. Их присутствие отвлекало Харпура, мешало погружаться в воспоминания.

Беспокойные воды залива бросали в комнату солнечные блики, взад и вперед сновали прогулочные лодки, беззвучно въезжали на станцию техобслуживания случайные автомобили. Через сад на переднем плане прошла симпатичная девушка в коротком платьице по моде пятилетней давности, и Харпур заметил, как некоторые журналисты сделали пометки в блокнотах.

Один из наиболее любопытных встал с места и обошел стекло, чтобы заглянуть с другой стороны, но вернулся разочарованным. Харпур знал, что сзади панель закрыта металлическим листом Власти определили, что выставление напоказ того, что происходило в доме, являлось бы вторжением в личную жизнь старших Беннетов.

Бесконечно долго тянулись минуты, и разомлевшие от духоты репортеры стали громко зевать. Харпур услышал сетования на долгое ожидание и улыбнулся — он ждал пять лет. Ему казалось, что даже больше.

Этого дня, 7 июня, ждали многие. Но точного времени не мог назвать никто. Дело в том, что Эмиль Беннет так и не сумел припомнить, когда именно в то жаркое воскресенье он приехал к родителям. Следствию пришлось довольствоваться весьма расплывчатым «около трех пополудни».

И вот сейчас можно было уточнить. Особой роли это не играло, но в интересах правосудия надо было восстановить все.

Один из репортеров наконец заметил сидящего у двери Харпура.

— Прошу прощения, сэр. Вы не судья Харпур?

Глаза молодого репортера на миг расширились, когда он осознал важность присутствия судьи для готовящегося в печать материала.

— Если не ошибаюсь, вы вели слушание дела… Беннета?

Харпур кивнул.

— Верно. Но я не даю интервью Простите.

— Да, сэр, конечно. Понимаю.

Журналист быстрой пружинистой походкой вышел в коридор. Харпур догадался, что молодой человек только что определил для себя, как подать материал. Он и сам мог бы написать этот текст:

Терзается! Это его слово или слово репортера? Харпур криво улыбнулся.

Как оказалось, Эмиль Беннет не ошибся: в восемь минут четвертого Харпур и ждущие репортеры увидели приближающегося Беннета.

Ну, остальное пока несущественно. До полуночи Эмиль будет купаться, есть, смотреть телевизор, погуляет со своими стариками, а когда они отправятся спать в дальнюю спальню с наглухо опущенными шторами, заглянет в бар, и только потом произойдет то, ради чего собрались здесь репортеры и Харпур. И произойдет вот что: в ночь на 8 июня в садике перед окном была изнасилована и убита 20-летняя машинистка Джоан Кэлдерси. Был убит и ее приятель, 23-летний автомеханик Эдвард Хэтти, очевидно, пытавшийся защитить девушку.

Убийца не знал, что преступление наблюдает стеклянный свидетель. О стекле родители Беннета ничего ему не сказали, просто забыли: приезжал он к ним редко, стекло они поставили давно, и для них это была уже не новость, о какой следовало помнить и говорить.

И вот теперь, через несколько часов, стеклянный свидетель готовился дать точные и неопровержимые показания.

…С тех пор как медленное стекло появилось в магазинах, люди задумывались: что произойдет, если перед ним свершится преступление? Какова будет позиция закона, если подозрение падет, скажем, на трех человек, и в то же время лишь через 5 или 10 лет кусок стекла однозначно укажет преступника? С одной стороны, нельзя наказать невиновного, а с другой — совершенно недопустимо оставлять на свободе злодея… Так писали тогда публицисты.

Для судьи Харпура проблемы не существовало. Он принял для себя решение — поступать так, будто стекла нет.

И он остался непоколебимо спокоен, когда именно на его долю выпало подобное дело.

В его округе было не больше убийств и не больше медленного стекла, чем в любом другом сравнимом регионе. Харпур не сталкивался с новинкой, пока над проезжей частью улиц вместо обычных электрических ламп не установили чередующиеся панели из восьми- и шестнадцатичасового ретардита.

Ученым потребовалось немало времени, чтобы с первых образцов ретардита, замедляющих свет примерно на полсекунды, получить задержки, измеряемые годами. Но способа ускорить передачу не знали. Будь ретардит стеклом в полном смысле слова, его можно было бы сошлифовать до требуемой толщины, до требуемого дня или хотя бы месяца, и получить информацию быстрее. Но в действительности это был непрозрачный материал — свет через него не проходил, а поглощался поверхностью, информация же преобразовывалась в соответствующие напряжения внутри вещества. В пьезоэлектрическом эффекте, посредством которого осуществлялась передача информации, участвовала вся кристаллическая структура, весь ее объем, и любые ее нарушения немедленно стирали закономерности в напряжениях. Стоит отбить уголок, ударить до малейшей трещинки — и вся картина исчезала, вся информация уничтожалась, и навсегда. Именно по этой причине на протяжении пяти лет два охранника в подвале несли круглосуточное дежурство у пейзаж окна — свидетеля по делу Беннета. Существовала возможность, что кто-нибудь из родственников или жаждущий известности маньяк проникнет в помещение и сотрет информацию в стекле, прежде чем она разрешит все сомнения.

За пять лет ожидания были такие периоды, когда болезнь и старческая усталость не оставляли Харпуру сил для беспокойства. Но были и периоды, когда он мечтал, чтобы идеальный свидетель сгинул навсегда.

Что он сказал тогда на суде?

Закон, сказал он, существует лишь потому, что люди в него верят. Каждую минуту, каждое мгновение. Стоит подорвать эту веру — хотя бы единожды, — и Закону будет нанесен невосполнимый ущерб. Нельзя, чтобы Закон вступал в силу с пяти летней отсрочкой.

…Насколько можно было определить, убийства произошли незадолго до полуночи.

Вечером Харпур принял душ и второй раз побрился. Это усилие потребовало немало его сил. Но он все-таки решил отказаться от такси, хотя в последнее время брал их уже не раз, а сам сел за руль своей машины. Улицы в центре были настолько забиты, что, повинуясь внезапному порыву, он остановился в нескольких кварталах от полицейского управления и пошел пешком, благо дождя уже не было. Нависающие над дорогой 16-часовые панели оставались темными, зато чередующиеся с ними 8 часовые без нужды изливали свет, поглощенный днем. Таким образом система обеспечивала достаточное освещение круглые сутки, причем бесплатно. А дополнительное ее преимущество состояло в том, что она давала правоохранительным органам идеальные показания о дорожных происшествиях.

Да, нельзя, чтобы вера в Закон была с пятилетней отсрочкой…

В деле оставались темные места, и все-таки Харпур приговорил Беннета к электрическому стулу.

Беннет был единственным подозреваемым, но улики против него носили косвенный характер. Тела обнаружили только на следующее утро в море — Беннет мог спокойно вернуться домой, смыть все следы и выспаться. Когда его арестовали, он был спокоен, бодр и собран, а экспертиза оказалась бессильна что-либо доказать.

Улики заключались и том, что он уходил из бара, когда было совершено преступление, что синяки и царапины вполне могли быть получены именно в процессе преступления. К тому же в период между полуночью и половиной десятого утра, когда его забрали, он потерял синтетическую куртку, которую носил предыдущим вечером. Куртку так и не нашли. Подрался с каким-то парнем у заправочной станции, сказал Беннет, но никто этой драки не видел.

Или побоялись о ней сказать?.. В таком случае кто был тот парень?..

Удалившимся на совещание присяжным понадобилось меньше часа, чтобы прийти к решению о виновности. Однако в последующей апелляции, требуя пересмотра дела, адвокат убеждал, что присяжные пренебрегли «естественным сомнением», то есть толкованием неясных мест в пользу обвиняемого, полагая, что судья Харпур не прибегнет к более суровой мере, чем пожизненное заключение.

Но, по мнению Харпура, Закон не оставлял места для выжидания, особенно в случае убийства с отягчающими обстоятельствами.

Беннет был приговорен к казни.

Прямая, пронизанная убежденностью речь Харпура заслужила ему прозвище Железного Судьи. Судебный приговор, считал он, всегда был и должен оставаться священным. Не подобает Закону сгибаться униженно перед куском стекла. Он аргументировал тем соображением, что в случае введения в суде многолетнего выжидания преступники сознательно будут вершить свои дела перед пятидесятилетним ретардитом, и правосудие будет парализовано.

Верховный суд утвердил решение Харпура. Приговор был приведен в исполнение.

А пресса так и не подобрела к Харпуру. Он стал умышленно не обращать внимания на то, что о нем говорили и писали. Все эти пять лег его поддерживала уверенность, что он принял верное решение. Сейчас ему предстояло узнать, было ли оно правильным.

Газетчики тоже не забыли то дело и наверняка сегодня вечером набьются в полицейское управление.

Хотя момент истины уже маячил на горизонте, с трудом верилось, что через считанные минуты выяснится, был ли Беннет виновен.

Казнил ли он невинного человека? Эта мысль вызвала в груди щемящую боль, и Харпур на миг остановился, переводя дыхание.

Он судил по закону. К чему сомнения? Его приговор был утвержден. Закон осуществился.

Не он создает законы — откуда это чувство личной причастности?

Ответ пришел к нему быстро.

Он не может быть равнодушным, потому что является частью Закона. Именно он, а не некое абстрактное воплощение правосудия, вынес приговор Эмилю Беннету.

Если совершена ошибка, от последствий уклоняться нельзя.

Новое понимание, как ни странно, успокоило Харпура. Он отметил, что улицы необычно оживлены для позднего буднего вечера. Центр был буквально забит иногородними машинами, а тротуары переполнены пешеходами.

Харпур удивлялся такому столпотворению, пока не заметил, что поток движется к полицейскому управлению. Значит, вот в чем дело. Люди не изменились с тех пор, как их притягивали арены, гильотины и виселицы. И пускай не на что смотреть — зато они рядом с местом происшествия. То, что они опоздали на пять лет, значения не имело.

Даже сам Харпур, захоти он того, не смог бы сейчас попасть в подвальное помещение. Там стояла лишь записывающая аппаратура да шесть кресел с шестью биноклями — для назначенных правительством наблюдателей.

Харпур не рвался увидеть преступление собственными глазами. Ему нужно было только узнать результат, а потом долго, долго отдыхать. Мелькнула мысль, что он ведет себя совершенно неразумно — ночная вылазка к полицейскому управлению требовала от него большого, едва ли не чрезмерного напряжения и потому таила для него смертельную опасность. И все же он не мог не прийти.

«Если в убийстве Беннет не виновен, значит, убийца я», — внезапно подумал Харпур.

А может, он думал об этом все пять лет? Думал, не признаваясь в этом себе, каждый день, каждый час? И об этом думали все окружающие, все газетчики, все читатели? И относились к нему соответственно, как к убийце, а если нет, то только потому, что сомнение трактовали в пользу обвиняемого — в пользу его, судьи Харпура?

А он сам как тогда, пять лет назад, трактовал свои сомнения?..

Добравшись до нестройных рядов автомобилей прессы, Харпур понял, что пришел слишком рано — оставалось не меньше часа.

Он повернулся и начал двигаться к противоположной стороне площади, когда его настигла боль от раскаленной иглы. Один укол, и Харпур пошатнулся, судорожно хватаясь за воздух.

— Что за… Поосторожней, дедуля!

Зычный голос принадлежал верзиле в светло-голубом комбинезоне. Пытаясь удержаться на ногах, Харпур сорвал с него очки.

— Простите, — произнес Харпур. — Я споткнулся. Простите.

— Ничего… Э! Вы случайно не судья?..

Здоровяк возбужденно потянул за локоть свою спутницу, и Харпур рванулся вперед. Меня не должны узнать, панически пронеслось в голове. Он зарывался в толпу, теряя направление, но шагов через шесть его вновь пронзила игла. Площадь угрожающе накренилась, и Харпур застонал. Не здесь, взмолился он, не здесь. Пожалуйста. Не здесь и не сейчас.

Каким-то образом он сумел удержаться на ногах и продолжал идти. На краю площади боль вернулась, еще более решительно — один укол, второй, третий. Харпур закричал, ощутив, как сжимается в спазме сердце.

Он начал оседать и почувствовал, как его подхватили крепкие руки. Харпур поднял глаза на смуглого паренька. Приятное, озабоченное лицо, видневшееся сквозь красную пелену, казалось странно знакомым. Харпур силился заговорить.

— Ты… ты — Эмиль Беннет?

Темные брови удивленно нахмурились.

— Беннет? Никогда не слыхал…

Харпур сосредоточенно думал.

— Да. Ты слишком молод. Ты не можешь быть Беннетом. Я убил его пять лет назад. Но если ты не слыхал о Беннете, что тебе здесь делать?

— Я возвращался домой из диско и увидел толпу.

Юноша стал выводить Харпура из толчеи. Харпур чувствовал, как бессильно волочатся по асфальту ноги.

— Знаешь, кто я такой? — прошептал он.

— Я знаю, что вам нужно поскорее в больницу. Я позвоню в «скорую».

— Послушай, — с трудом произнес Харпур. — Обойдемся без «скорой помощи». Я приду в себя, если сумею добраться домой. Поможешь мне взять такси?

Парень нерешительно пожал плечами.

— Дело ваше…

Дома Харпур грузно сел в кресло возле телефона и посмотрел на часы. Почти полночь. Значит, уже не существует никакой тайны, ни малейшего сомнения в том, что же произошло пять лет назад в садике у моря. Он снял трубку. Харпур мог набрать любой из нескольких номеров и выяснить, что показало медленное стекло, но обращаться в полицию или муниципалитет было выше его сил. Он позвонит Сэму Макнамаре, вот кому.

Конечно, официально охране еще ничего не сообщали, но Сэм наверняка уже все знает.

Пальцы еле слушались, но номер Харпур набрал. Когда Сэм снял трубку, Харпур произнес слабым, но ровным голосом:

— Привет, Сэм. Судья Харпур. Ну, потеха закончилась?

— Да, сэр. Потом устроили пресс-конференцию, но все уже разошлись. Вы, должно быть, слышали новости по радио.

— Между прочим, не слышал, Сэм. Я… гулял, недавно пришел. Вот решил перед сном поинтересоваться у кого-нибудь и вспомнил твой номер.

Сэм нерешительно засмеялся.

— Ну что, это он, сэр. Личность установлена точно. Это действительно Беннет. Впрочем, полагаю, вы-то знали это с самого начала.

— Полагаю, знал, Сэм.

Харпур почувствовал, как глаза наполняются горячими слезами.

— И все равно, наверное, камень с души, господин судья.

Харпур устало кивнул, но в трубку сказал:

— Конечно, я рад, что ошибки не было. Но судьи не создают законов, Сэм. И стекляшка для Закона не имеет ровно никакого значения.

Эти слова были достойны Железного Судьи.

На линии долго стояла тишина, а потом Сэм продолжил, и в голосе его звучало чуть ли не отчаяние.

— Я, разумеется, понимаю… и все же, должно быть, на душе легче…

С неожиданным теплым удивлением Харпур осознал, что дюжий ирландец молит его. Да, теперь вновь стану человеком.

— Хорошо, Сэм, — проговорил он наконец. — Скажем так: сегодня я засну спокойно. Устраивает?

— Спасибо, господин судья. Всего доброго.

Харпур опустил трубку и с плотно сжатыми глазами стал ожидать, пока снизойдет покой.