Молодой человек лет двадцати, темноволосый, с подпухшим ликом, обрамлённым небольшой бородкой, лёжа на богатом ложе под балдахином из тяжёлого бархата, отороченного золотыми шнурами, с трудом повернул налитую свинцом голову. Да, так и есть, солнечный луч играет позолотой вокруг головы кого-то из родовитых предков на огромной картине, нарисованной на противоположной стене покоев, значит, скоро полдень. Ох, как тяжела голова, которая, как говорит его вечно весёлый Грилл, опухла от мудрости, содержавшейся в том вине, которое было выпито вчера. Проклятая тошнота подступает к самому горлу… Молодой человек скосил глаза в сторону: ага, серебряный таз на привычном месте. Хорошо бы извергнуть всё поглощённое накануне в этот сверкающий сосуд, тогда наступит некоторое облегчение, однако решиться на это несложное действо не так просто. Как всё-таки мерзко Всевышний создал человека, – то он озабочен, как бы больше впихнуть в своё нутро, а потом тем, как бы это извергнуть обратно, и самое интересное, что и первое доставляет радость, и второе приносит облегчение. Но вот между ними… Фу, даже просто лежать и рассуждать трудно, снова жуткий приступ тошноты, нет, надо решиться, ну, давай же! – говорит сам себе лежащий на роскошном ложе. Наконец, перевалившись на левый бок, молодой человек склоняется над своим радетелем из хорошо начищенного серебра и, глубоко погрузив в рот два пальца, свершает желаемое.

Тут же в спальню неслышно входят два евнуха. У одного в руках мягкая, как пух сказочной птицы, ткань, у другого – небольшая золотая гидрия с чистой холодной водой, и блюдце, на котором лежат два сырых яйца совы.

Отплевавшись и позволив себя умыть и вытереть, император Византии Михаил Третий ещё долго в изнеможении лежит на высоких подушках. Сырые совиные яйца, издавна употребляемые греками после похмелья, действительно несколько успокоили гул в голове и понемногу возвращали возможность хоть с трудом, но двигаться.

Начинают всплывать картины вчерашнего. Вначале, как всегда, какие-то посланники, подписание каких-то хартий, длинные нудные официальные беседы и горячее желание – поскорей бы всё это закончились! Как трудно и…страшно быть трезвым, и понимать, что всё окружение только и думает о том, как лучше использовать тебя в личных либо государственных целях, продвинуть своих людей или вовсе спихнуть тебя с проклятого императорского престола. Двуличные слуги и придворные, многоликие священнослужители, притворные родственники. Михаил ненавидит трон и государственные заботы. Только вино и бесшабашные сумасшедшие загулы с придворными лицедеями, охота и ристания на колесницах помогают на время избавиться от липких мыслей. Благо, скупидомная и набожная мать Феодора щедро наполнила императорскую казну. Потом её родной брат Варда удалил сестру и всех племянниц в монастырь в Гастрию. Императором стал он, Михаил, хотя всеми делами занимается Варда, которому он пожаловал титул кесаря. И хорошо, потому что молодому василевсу по душе всяческие удовольствия и развлечения, а не государственные заботы. Он щедро платит своим актёрам, особенно грубому и всеосмеивающему скомороху Гриллу, то есть Поросёнку, потому что только шутам выгоднее, дабы жизнь его длилась подольше, а остальные… Ладно, лучше вспомнить, как весело вчера они поиздевались над напыщенными, вечно озабоченными, чтобы сохранить вид духовных людей, церковниками. Бесподобный Грилл нарядился в патриарха, а прочие – в монахов и священников, и как славно потешились после доброй порции вина! Мы, кажется, шли по улицам Константинополя, и Грилл причащал всех встречных горчицей и уксусом, я был в образе простого монаха, который раздавал просфоры с индийским перцем. Ага, нам же встретилась процессия настоящего патриарха! Какой бранью и насмешками мы осыпали «конкурентов»! А как потом, вернувшись во дворец, наелись гороху и состязались, кто быстрее потушит свечу своими зловонными ветрами! Победил, как и в большинстве случаев, Грилл, и получил свои сто золотых монет, вот это потеха, мои лицедеи достойны тех денег, которые я им плачу! – Мой патриарх – это Грилл, у Варды – Фотий, а у народа патриарх Игнатий. Как хорошо, когда у каждого есть свой собственный патриарх! – вслух проговорил василевс.

Выпив немного вина и поев фруктов, Михаил почувствовал себя значительно лучше и повелел одевать себя.

– Божественный, – пропищал верный евнух, когда император, наконец, вышел из спальни, – Господь даровал нам радость, смиреннейшая императрица Феодора сегодня почтила нас своим присутствием!

– Где она? – буркнул Михаил.

– В молельной комнате, дожидается счастливого мига лицезреть своего венценосного сына!

«Почему ты относишься к своей матери без должного уважения, ведь она любит тебя»? – часто с укоризной вопрошал его дядя.

«Я её, может, тоже люблю, но когда вижу, как она преклоняется перед хитрыми и жадными церковниками, наивно считая их «божьими людьми», во мне всё вскипает».

Варда безнадёжно махал рукой, и разговор на эту тему прекращался.

Вот и сегодня она пришла во дворец, и вместо того, чтобы встретиться с ним, усердно отбивает поклоны в своей молельной комнате. Злость снова уязвила молодого императора. Он сердито выругался про себя, потом, чуть подумав, лукаво усмехнулся и поспешил удалиться куда-то.

Через полчаса император вошёл в комнату, где молилась мать.

В тёмном монашеском одеянии, она истово крестилась и кланялась перед многочисленными ликами святых. О чём, кто ведает? Может, о ста тысячах репрессированных павликиан, которых, по её указу, жгли, топили и вешали на столбах только за то, что они не признавали икон? Или била поклоны за сына, погрязшего в развратной и разгульной жизни? Это Михаила не интересовало.

– Ты молишься в одиночестве, а патриарх сейчас тоже один в нашей дворцовой церкви беседует со Всевышним, – смиренно произнёс Михаил, остановившись сзади матери так, чтобы не дышать на неё винным духом.

– Как, всемилостивейший патриарх Фотий здесь? – обрадовалась Феодора. Ведь помимо духовных, их связывали ещё и родственные отношения: её сестра Мария была замужем за родным дядей патриарха. – Я бы хотела приложиться к его руке и попросить благословения… Рада видеть тебя, мой дорогой! – молвила императрица, намереваясь подойти к сыну. – Как ты, здоров ли, всё в порядке? Я каждый день молюсь за тебя…

– Здоров. Иди, пока Фотий не удалился, – поторопил мать Михаил.

Женщина совершила земной поклон иконам и заспешила в дворцовый храм. Молодой император проследовал туда же.

Патриарх в своих тяжёлых парчовых ризах стоял спиной к двери, у которой нерешительно остановилась бывшая императрица, и тоже, видимо, молился. Подождав некоторое время, Феодора, подбадриваемая сыном, тихо приблизилась к первосвященнику и, стоя на шаг позади, прокашлявшись, смиренно попросила благословить её. Патриарх чуть помедлил, а потом… вдруг наклонился, поднял рясу, оголив зад, и зычно исторг из своего афедрона зловонный дух. Затем «патриарх» обернулся к несчастной, побелевшей от ужаса Феодоре и, заржав, подобно ипподромному коню, проревел: «Благославляю!» Под неудержимый хохот Михаила и улюлюканье остальных лицедеев, что до этого мгновения прятались по углам и за аналоем, Грилл, изрыгая всяческие непристойности из своих греховных уст, с громким топотом поскакал вон.

Потрясённая женщина вначале потеряла дар речи. А затем, вскипев гневом, как котёл на жарких углях, Феодора быстро выскочила из храмовой залы, и вскоре, не помня как, уже стояла перед братом.

– Варда, этого уже нельзя терпеть, то что сотворил мой сын, это… это… – она запиналась, не находя подходящих слов, лик её был пунцовым, а руки нервно тряслись, перебирая мокрый от слёз шёлковый платок.

Варда как мог успокоил сестру, и она смогла выговориться.

– Мало того, что он предаётся пьянству и распутству, окружив себя шутами, так теперь строит насмешки над родной матерью и святой церковью! Сделай что-нибудь, ну, возьми его в поход какой, что ли, я уже не знаю… – она нервно дёрнулась, шумно вздохнула раз-другой и, приложив к глазам свой платок, опять разрыдалась. Сухощавая стать и тёмное монашеское одеяние придавало облику Феодоры ещё большую безысходность.

– Хорошо, сестра, успокойся. На днях выступают две хилии в поддержку нашей доблестной армии против арабов. Оба хилиарха опытны и проверены в боях, с твоим сыном ничего не случится, а дворцовая блажь быстро растворяется в походной пыли.

– Спасибо, брат, да вознаградит тебя Господь великий и всемилостивый! – всхлипнула Феодора, тут же, как всякая мать, начиная тревожиться за любимое чадо, отправляемое на войну.

Однако Феодоре пришлось недолго печалиться. Не успели хилии удалиться на расстояние трёх дней пути, как их догнал посыльный с известием, что на Константинополь неожиданно напали северные скифы, обложили город со стороны моря и грабят предместья. И что кесарь Варда велел войску императора Михаила немедленно возвращаться.

– Что за дерзкие варвары посмели напасть на Константинополь? – удивлённо вопрошал усталого гонца Михаил.

– О, великий, – с благоговейным ужасом в голосе отвечал воин, – это не обычные люди, это скорее дьяволы, явившиеся из преисподней. Они так свирепы и отчаянны в неистовой рубке, что нужна целая кентархия, чтобы сдержать их декархию. Я был послан к нашим воинам, сражавшимся у стен города, и едва остался жив! – восклицал гонец. – Эти северные варвары вовсе не ведают страха. Когда я передавал повеление доместика хилиарху, руководившему обороной побережья, из-за холма выскочили эти неистовые скифы. Ни в битвах с арабами, где мне приходилось сражаться лохаргом, ни в схватках с другими варварами, я ничего подобного не видел. Они неистово рычали, как дикие звери, и разили всех клинками и стрелами с невероятной быстротой и яростью. Они столь огромны и жестоки, что от этого зрелища холодеют ноги и суставы теряют подвижность! Стрела варваров поразила в шею моего коня, и только волей Богородицы я не оказался придавленным его тушей. До сих пор не могу понять, как мне удалось выбраться из этого аида и вернуться в город! – взволнованно отвечал гонец.

– Почему же наши воины не сожгли корабли варваров? – возмущённо воскликнул император.

– Потому, венценосный, что их флот не стоит у причалов, ночь они проводят в море, бросив якоря и выставив чуткую стражу, – виновато отвечал посланец.

– Ладно, посмотрим, – обронил император, разворачивая коня.

Константинопольский патриарх Фотий пребывал в непростых размышлениях. Одетый в белый шёлковый подрясник, с кипарисовым энколпионом на груди, на котором золотом светилась монограмма имени Иисуса Христа, он стремительно ходил по комнате, иногда останавливаясь и что-то произнося вслух. Это был человек невысокого роста, подвижный, с тёмными курчавыми волосами, крупным носом и умными живыми очами. В каждом его движении, в каждом горящем взгляде как бы выплёскивалась наполнявшая его до краёв энергия, свойственная народу армян, из которых происходил род Фотия. В общении с собеседниками или выступлении на кафедре говорил он так же быстро, горячо и очень убедительно, подтверждая правильность собственных слов многими ссылками на философов разных времён, тексты священных писаний и юридические законы, которые, как и многое другое, держал в надлежащем порядке в своей прекрасной и тренированной памяти преподавателя-богослова. Любые возражения он резко пресекал точным и быстрым ответом, как добрый легионер мечом, а затем «добивал» оппонента, засыпая его многочисленными фактами.

Фотий был светским человеком, любил мир науки и философии, энергично вдалбливал знания своим ученикам. Кроме того, под большим секретом и с благоговейным страхом, некоторые злые языки шептали, что у бывшего протоасикрита хранятся не только книги языческих поэтов и философов, но и древние магические заговоры и заклинания.

Однако с тех пор, как брат императрицы Феодоры Варда сделал его патриархом, тихой жизни преподавателя кафедры пришёл конец. И всё из-за бывшего патриарха Игнатия. Мало того, что этот неугомонный монах обвиняет его, Фотия, чуть ли ни в ереси и настраивает против других священнослужителей, так ещё и написал жалобу Папе Римскому Николаю! Теперь Папа требует признать избрание Фотия недействительным. Боже, Боже, как эта высокая церковная должность разнится с преподавательской стезёй! Даже будучи высокопоставленным чиновником, он не испытывал такого давления и сопротивления, столько интриг и подлостей.

А тут ещё эти скифы! Если бы не шторм, разметавший их суда, ставшие на якоря, по незнанию, в самом начале бухты, то быть большой беде, ведь они сколь дики, столь же отчаянны и жестоки в схватке, эти непонятные, далёкие и необъяснимые россы.

Патриарх взял стоявший на небольшом столике из чёрного дерева колокольчик и несколько раз встряхнул его, нарушив тишину серебряным перезвоном.

– Что там с этими варварами, Кондратий? – осведомился Фотий у вошедшего на зов асикрита.

– Согласно твоей договорённости с императором и кесарем, их сейчас просто стерегут и пыткам пока не подвергали.

– Хорошо, а что известно об их главаре, кто он и откуда?

– Он архистратигос князя россов Дироса.

– Того самого эллина, который умудрился стать архонтом у этих варваров? – задумчиво вопросил больше сам у себя Фотий. И продолжил. – Что же удалось трапезитам выяснить об этом архистратигосе?

– Россы утверждают, что он послан в Киев Новгородским архонтом Ререхом не то для защиты Киева от хазар, не то для подготовки прихода туда самого Ререха. Сам он и большинство его людей – веринги с Варяжского моря, а это ещё те головорезы!

– Я приказал этого стратигоса варваров хорошенько отмыть в термах, с массажем, втиранием благовоний и прочее, – молвил после некоторого раздумья патриарх. – Потом пристойно одеть, дать отведать доброго вина и вкусной еды, обязательно на дорогой посуде.

– Всё так и сделано, Святейший, – склонился в поклоне асикрит.

– Прикажи сопроводить его ко мне, сюда, – повелел Фотий.

– Провести, конечно, через залы святой Софии? – осведомился, снова склоняя голову, молодой сообразительный асикрит.

– Непременно, варвар должен быть поражён великолепием Дома Божьего!

Отдав приказание, патриарх снова заходил по комнате. Неужели всего полтора года он в патриаршем кресле? Пожалуй, постарел за это время не менее чем на десять. Эти дрязги и склоки, этот твердолобый скандальный монах Игнатий своей непримиримостью расколол Ромейскую империю надвое. Как духовенство, так и простые миряне разделились на сторонников и противников нового патриарха. Одни на его стороне, другие на стороне Игнатия. А молодой император, не отличающийся благочестием, которого большинство за глаза называют Пьяницей, по этому поводу со смехом изрёк, что у каждого теперь свой патриарх. «Мой патриарх – это Феофил, у кесаря – Фотий, а у народа патриарх Игнатий». Скоморох Феофил, более известный по прозвищу Грилл, в самом деле, не раз обряжался в одежды, подобные патриаршим, и творил вкупе с прочими паяцами из потешного окружения императора всяческие непристойности, получая за это от своего покровителя хорошую плату. Так или иначе, но сейчас именно ему, Фотию, решать, как поступить с пленёнными россами. Кесарь Варда согласился с его предложением попробовать заключить с этими северными варварами, пользуясь их нынешним незавидным положением, выгодный для империи договор. Кесарь по натуре стратег, и потому один из немногих в столице понимает, что мудрая политика может принести больше пользы, нежели самая кровавая и победная резня.

«Бог послал нам редкую удачу тем, что внезапно налетевшая буря разметала корабли скифов, – проговорил негромко сам себе патриарх. – И мы будем плохими христианами, если не используем этот бесценный дар… Хроники синкела Феодора рассказывают, как более двухсот лет тому скифы-россы уже нападали на Константинополь вместе с аварами и персами. Казалось, огромная и дикая силища варваров сметёт град. Но всемилостивейшая Богородица устроила так, что греки сумели уничтожить моноксилы россов, которые аварский каган отправил для перевозки персов с другого берега. Не получив помощи, авары ушли. Град Константина вздохнул свободно, а Святая Церковь в честь избавления от варваров составила акафист «Взбранной Воеводе победительная». Теперь сей акафист звучит под сводами храмов с новой силой, ибо Пресвятая Богородица опять защитила нас от диких скифов. И сейчас я буду говорить с их поверженным предводителем»…

Высокорослые смуглые воины ввели и поставили перед патриархом человека, вид которого в первый миг даже несколько смутил главу Константинопольской церкви. Некоторое время Фотий с интересом рассматривал загадочного варвара. Небольшого роста, светлые волосы, крепкий, но далеко не атлетического сложения, – ни статью, ни манерами он никак не походил на предводителя. Только вот глаза, серо-водянистые, холодные и, кажется ничего не выражающие. Странно, чем он мог заставить повиноваться себе этих могучих яростных воинов? Волки не ходят за бараном, только за матёрым волком…

Он указал пленнику на широкую мраморную скамью с вырезанными в виде львов ножками из более тёмного мрамора. В ответ варвар ещё раз склонился в знак благодарности и сел на указанное место. Его Святейшество исподволь продолжал изучать необычного гостя. Скамья стояла так, что на лик варвара падало достаточно света из окон небольшого купола, которым было увенчано помещение, сам же Фотий оставался в тени. Патриарх заговорил, а стоявший рядом худощавый бледноликий монах тут же стал повторять его речь на словенском.

– Я патриарх Константинопольский именем Фотий, а кто ты и зачем пришёл сюда с воинами?

– Я воевода киевского князя Дира, именем Аскольд, шёл со своими воинами на лодьях, когда налетела великая буря и разметала нас. – Неожиданно уверенный и хорошо поставленный голос пленника несколько удивил патриарха. Обычные воины, и даже большинство военачальников не блещут красноречием, а тем более во вражеском плену, пережив жестокую бурю, от которой едва не погиб. Что ж, будем прощупывать этого варвара дальше.

– А куда же ты направлялся, воевода, вместе с великим флотом из двухсот лодий? – поднял бровь Фотий.

– Ну, не столь уж велика сила под моим началом, двухсот лодий точно не было, это наговоры, – всё так же, не смущаясь, и не выказывая никакого страха, ответил Аскольд. – А куда путь держал с воинами, то тайна княжеская, не моя. Одно скажу, не на твою державу мы шли.

«Каков хитрец сей стратигос россов, видно, что с ходу придумал объяснение, и держится уверенно» – отметил про себя патриарх.

– Могу поклясться Перуном в том, что имел я намерение пройти через Великую протоку в Море Срединное, но нежданная буря сим намереньям положила конец, – хорошо поставленным голосом, полным убеждённой искренности, продолжал Аскольд.

– А чьи же воины пограбили и пожгли предместья, склады и лавки на берегу? – быстро вопросил патриарх.

– Мои воины хотели после дальнего морского пути купить кое-что в прибрежных лавках, а торговцы воспротивились и отказались продавать товар, тогда мои воины взяли нужное силой, и только. Может, при этом под горячую руку и сожгли чего-нибудь, но зачем же злить усталых и раздражённых воинов?

– Но твои спутники, они же подтвердили, что шли на Константинополис, чтобы пограбить его дворцы и монастыри, обрести многие товары из тех, что находятся в бесчисленных кладовых наших торговцев?! – несколько сбитый с толку невероятной наглостью чужеземного стратигоса, промолвил с некоторым возмущением Фотий.

– Несчастные люди, только что чудом избежавшие гибели в пучине морской, готовы сделать любое признание, лишь бы остаться в живых, разве не так? – Даже достаточно умудрённый знанием придворных интриг Фотий не сразу нашёлся, что ответить дерзкому северному варвару, продолжавшему совершенно простодушно глядеть на патриарха своими серо-водянистыми очами. – А ещё желал я больше узнать о Боге вашем, который, как рассказали, способен творить великие чудеса. – Фотию показалось, что последнее заявление было неожиданным даже для самого варвара, который продолжал говорить всё тем же вдохновлённым, хорошо поставленным голосом, умело играя им, что настоящий музыкант лютней. Патриарху даже пришлось тряхнуть головой, отгоняя наваждение голосовых переливов, заставляющих невольно верить тому, что рёк сей необычный пленник. Его Святейшество всё с большей ясностью начал понимать, что перед ним редкостный хитрец и лжец.

«Вот в чём сила предводителя диких скифов, – с облегчением молвил себе Фотий. – Он владеет силой убеждения, к тому же чрезвычайно хитёр и жаден». Необычные способности варвара восхитили патриарха. А когда ты понимаешь, в чём заключается сила врага, её можно тут же обратить в слабость.

– Хорошо, коль ты пришёл учиться Христовой вере, то получишь всё, зачем пришёл! – молвил патриарх, незаметно переходя на высокопарные ноты, заданные речистым пленником. – С тобой будут вести беседы мои лучшие богословы и епископы, они вооружат тебя истинными знаниями. Будучи просвещённым Христовой верой, ты станешь непобедимым, ибо вера сия укрепляет дух, а Господь указывает верный путь. С Богом! – Патриарх махнул рукой, и рослые смуглые воины тут же встали с обоих боков подле Аскольда.

Фотий видел, что варвар ещё хитрил и хорохорился, но где-то внутри уже поселилось зерно, умело оброненное в его изворотливую и сребролюбивую душу. Роскошь святой Софии, богатство царского дворца и патриарших палат, услужливые рабы и рабыни, термы, еда, вино, одеяние, – всё подготовило благодатную почву для всходов.

Фотий и прежде был уверен в превосходстве собственного разума над окружающими людьми, но с недавнего времени стал чувствовать себя как бы центром некой большой разумной и направляющей силы. Сегодня же пришло внутреннее убеждение, что с Божьей помощью именно ему удастся покорить этих диких и необузданных варваров-россов.

После ухода скифов на побережье и в порту Константинополя принялись отстраивать разрушенные варварами дома, ограды, склады и лавки, а в Магнаврском дворце по настоятельной просьбе патриарха Фотия собрались на совет император Михаил, сам патриарх и кесарь Варда.

Может, оттого, что много времени проводил в раздумьях и чтениях древних философов, или потому что был знаком с некоторыми языческими тайными знаниями, но Фотий являл собой редкого человека, который вместе с практичной повседневностью постоянно ощущал многие неведомые нити связей с окружающим миром. Вот и сейчас, для него эти загадочные варвары-россы были не просто ордой сильных воинов, вдруг возникших у ворот града Константина, как видели их легионеры и монахи, но живой частью целого мира, там, на севере, мира чужого и грозного. Оттого он понимал, что главную опасность представляют не эти пришлые россы, но само место их обитания, из которого они явились, иной склад мыслей и всей жизни, которая породила их и породит ещё многих на погибель христианскому миру. Патриарх не только понимал это своим просветлённым разумом, но и чувствовал какими-то внутренними фибрами души, а вот какими именно, он не мог объяснить никому, да и не собирался. Не нужно объяснять людям то, чего они не в состоянии понять, им нужно давать только чёткие и ясные указания.

– Народ, живущий где-то далеко от нас, варварский, кочующий, гордящийся оружием, народ, доселе не именитый и не считаемый ни за что, стоящий наравне с рабами, так грозно и неожиданно нахлынул на наши пределы, как морская волна на сушу, – хорошо поставленным тоном преподавателя начал патриарх, и Михаилу показалось, будто он снова сидит на лекции у протоспафария Фотия. – Мы начали важное для Империи дело по обузданию диких северных варваров, однако никоим образом не должны ослаблять наших усилий, иначе они вернутся, – продолжил Фотий, и на некоторое время умолк, давая каждому время обдумать сказанное.

– Почему мы всё-таки отпустили этих ужасных скифов, да ещё и снабдили их провизией, вместо того, чтобы жестоко покарать за набег, за сожжённые предместья и вообще за дерзость самого нападения на Империю? – возмутился молодой император. – Их нужно было казнить страшной мученической смертью, чтобы отбить охоту ходить на нас войной!

– Потому, Михаил, – негромко, но веско отвечал Варда, – что дикому зверю лучше предложить кусок мяса и попытаться приручить. Иначе, верно говорит отец Фотий, восстановив силы, он придёт снова.

– Зачем ждать? Отправить армию для разгрома этих северных скифов, как мы поступаем с арабами, и всё! – решительно махнул рукой Михаил.

– Стоит ли рисковать нашей армией? – поморщился Варда. – Один поход на Киефф и другие города россов потребует огромных затрат, ведь их страна находится далеко от Империи, и она весьма обширна… И потом, мы ведь уже начали договариваться, и полсотни варваров, которые согласились за добрую плату служить императору Ромеи, хороший залог на будущее! Как, Михаил, нравится тебе новая охрана? Высоки, стройны, а воинской злости у каждого на десятерых. Вот как их надо использовать!

– Да уж, – пробормотал Михаил, вдруг смиряя прежний пыл, – хороши! – В очах его вдруг блеснула паволока, какая всегда появлялась при взгляде на женщин. Причиной тому была дочь одного из новых варяжских телохранителей Евдокия Ингерина, на которую он успел положить глаз. – Хороши, дьявольски хороши! – с удовольствием повторил император, мысленно рисуя образ нового любовного приключения. – Я повелел в моём загородном дворце у святого Маманта выделить помещения для казарм, где будут обитать эти воины-скифы, которые поступили на службу в мою императорскую гвардию. Но против остальных варваров я бы отправил армию!

Патриарх сурово поглядел на собеседников, как на учеников, которые не могли ответить на его очередной каверзный вопрос, и со значением в голосе продолжил:

– Мы не станем отправлять к россам свою армию, ни императорскую, ни армию фем! – Фотий выдержал паузу настоящего оратора. – Есть другой способ, не требующий больших затрат и огромной армии! Чтобы осы не кусали, нет смысла махать руками или убить десяток из них, нужно обезвредить само осиное гнездо, и тогда исчезнет опасность быть ужаленным.

– Каким же образом, Святейший, ты собираешься усмирить варваров?

– С Божьей помощью, Михаил, – с нажимом произнёс патриарх, опять выдержал паузу и уже совсем негромко, но выразительно и со значением, продолжил. – Мы отправим к северным варварам то, против чего они не умеют сражаться, ибо даже не могут представить это полем боя. Это будут наши проповедники, лучшие проповедники. Как зубья черепахового гребня в волосы, они войдут в головы неискушённых варваров, неся Слово Божие. Только поменяв их мысли, мы можем сделать их послушными Империи, как свирепых псов покорными своему хозяину, – заключил Фотий. – Для начала предлагаю послать одного из лучших моих учеников в Херсонес, где, как мне известно, находятся Священные книги, написанные их варварскими письменами. Только через родное слово мы сможем овладеть их сознанием, ибо ни греческую речь, ни латынь они не разумеют.

– Твой ученик, Святейший, умеет читать варварские письмена? – удивлённо вопросил Варда.

– Он владеет многими языками, в том числе и языком сих варваров россов, ведь он сам родом из Фессалоник, – произнёс Фотий, в задумчивости потирая двумя перстами переносицу своего орлиного носа.

– Этот ученик, случайно, не Константин из Фессалоник? – с некой радостью в голосе спросил Михаил. Ему живо вспомнился прилежный и тихий сотоварищ по учёбе, которого они наделили прозвищем «Святой».

– Он самый, – подтвердил патриарх. – Через него я общался с этим варваром Аскольдом. К тому же из Хазарии приходят плохие вести: христиан притесняют, многие из наших братьев томятся в рабских оковах, как последние язычники! Думаю, Константин после Херсонеса должен отправиться в Итиль и вступить в теологический спор с иудейскими богословами. Это поможет ослабить давление на христианских купцов и гарантировать им нашу защиту. Как вы на это смотрите?

– Хорошо, а сможет ли он достойно представить веру Христову в споре с изощрёнными иудейскими богословами? – с некоторым сомнением молвил кесарь.

– Это лучший из моих учеников, – веско ответил Фотий. – Если он не сможет убедить в своей правоте иудеев, то никому в Империи этого сделать лучше не удастся!

– Такой поездке должны предшествовать меры безопасности, – изрёк Варда. – Я распоряжусь сегодня же, чтобы купцы прихватили с собой письма нужным людям в Итиле, которые вхожи к Беку и умеют с ним договариваться. Теология теологией, но я воин, и более рассчитываю на привычные мне способы – оружие, деньги и наших трапезитов.

– Прекрасно, это я и хотел услышать, – удовлетворённо кивнул патриарх. Он взял серебряный колокольчик и несколько раз привычным движением встряхнул его. Молодой хорошо сложенный монах почтительно склонил голову перед владыкой, и тот тихо о чём-то распорядился.

Асикрит Фотия вышел, и вскоре в помещении явился человек лет тридцати с красивыми тонкими чертами несколько бледного лика, с длинными русыми волосами и бородой. Его серые очи иногда вспыхивали внутренним огнём не то страстной веры, не то убеждённости. Он был в скромной одежде монаха, но с крестом священника на груди.

– Нет, ну теперь я бы точно предоставил Святому возможность сыграть роль Христа в наших сумасшедших мистериях! – радостно воскликнул Михаил, оглядывая худощавую стать бывшего сотоварища по учёбе. – Не надоело сидеть в монастыре? Присоединяйся к нашему славному действу!

– Приветствую тебя, император, да продлит Христос Всемилостивый благие дни твоего царствия! – низко кланяясь, приятным голосом молвил Константин. А про себя подумал, что именно из-за сих богохульных мистерий он вынужден был удалиться в монастырь. Михаил не оставлял его в покое ни в Магнаврском училище, ни в Софийской библиотеке, где Константин намеревался работать. Отказывать императору было нельзя, а соглашаться он не мог по причине искренней веры.

– Погоди, Михаил, – остановил племянника Варда. – Мы сейчас обсуждаем серьёзные дела.

– Константин, – несколько торжественным тоном обратился патриарх к бывшему ученику, – Империя намерена поручить тебе важную миссию.

– Я готов исполнить любое поручение на благо Великой Ромеи и веры Христовой, – негромко, но твёрдо ответил священник, слегка кашлянув.

– Я знаю, что ты владеешь языком варваров-россов, а умеешь ли ты читать их письмена?

– Смотря какие у них знаки, ведь у многих варварских народов свои письмена. Но если нужно, я быстро ими овладею, как, например, письменами арабов. Мне только нужны одинаковые тексты, написанные на греческом и русском.

– Насколько мне известно, князю Бравлину, первым из россов принявшему крещение в Херсонесе, именно на его языке читали Священные Писания. Якобы они были переведены епископом Готским Иоанном. Их нужно найти. Он должны быть либо в библиотеке Херсонеса, либо в одном из монастырей.

– Если епископ готский, то и перевёл он, наверное, на готский язык? – уточнил Варда.

– Готской называлась епархия, а сам Иоанн был выходцем из местных тавро-скифов, – заметил патриарх. Он перевёл пристальный взгляд на Константина. – Вторым важнейшим поручением Империи для тебя будет поездка в Хазарию, – и он изложил необходимость столь дальнего путешествия.

– Хорошо, Святейший, но прежде я должен совершенствовать свой хазарский язык, – отвечал Константин тихим мягким голосом.

– Ты пробудешь, сколько надо, в Херсонесе. Там много хазар. Им принадлежит часть климатов на Гераклейском полуострове, они захватили даже некоторые наши приходы, кстати, с этим тоже постарайся разобраться. После овладения письмом варваров Всевышний предоставляет тебе возможность отточить силу слова Божьего на окрестных народах, – и, прежде всего, на скифах и хазарах. Ты должен вести себя очень осторожно среди этих диких народов. Не перечь им, не провоцируй, войди к ним в доверие, изучи их богов и обычаи, их силу и слабость. И тогда, обладая логикой, ударь святым словом в уязвимые места, переверни представление о мире в их головах, посели растерянность в их душах и стань для них пастырем, который один знает, как вести стадо Христово по узкому пути над страшной бездной невежества!

– А воины вольного города будут тебе в помощь, – добавил Варда. – Я дам указание стратегу Херсонеса.

– Пусть господь наш единый Иисус Христос пребудет с тобой, Константин, благословляю тебя и помни: от того, как ты справишься с поручением, зависит очень многое, сын мой! – молвил патриарх, привычно осеняя священника крестным знамением.

Отрок годов пятнадцати с чуть рыжеватыми, выгоревшими на солнце волосами, опершись на лёгкую палицу, следил за стадом овец, которые неспешно спускались с каменистого склона, старательно, почти до самых корней, поглощая наполовину высохшую траву. Дождей не было с самой весны, трава не росла, и на месте пастбищ оставалась голая серая земля. Бурый с белыми пятнами пёс, привычно обежав отару, поглядел на хозяина умными очами, вильнул хвостом, сообщая, что всё в порядке, и тут же растянулся под жидкой тенью куста, тяжело и часто дыша.

– Что, Рудой, жарко тебе в шубе, небось, опять клещей насобирал? Дай-ка погляжу, брат. – С этими словами юный пастух присел на камень и принялся осматривать своего лохматого помощника. – Вот, двоих кровососов вытащил. А с жарой ничем помочь не могу. Скоро старейшины пойдут к Священному Дубу, станут творить обряд, чтоб дождь вызвать. На него только надежда, – продолжал беседовать пастух с четвероногим другом. – Дуб-то у нас особенный, другого такого на всей земле не сыскать! Вот ты ведаешь, отчего меня Грозой зовут, а? Не ведаешь, и не оттого вовсе, что я грозным нравом отличаюсь, как раз сам по себе я тихий, а прозвали так после случая одного. Мать мне после не раз сказывала, – повествовал верному псу пастух, иногда бросая взгляд на лениво передвигавшихся овец. – Не было мне тогда ещё и двух лет от роду, как занемог я крепко, ни снадобья, ни заговоры не помогали. Не ел уже почти ничего и кровавым проносом исходил. Мать моя, видя, что гибнет её дитя, взяла меня на руки и пошла в горы к волхву Хорсовиту. Поглядел волхв на меня, на мать поглядел и молвил ей такое слово: «Я один хвори сей не одолею, идти надобно к Дубу Священному, он древо Перуново, покровитель воинов, а всякий муж есть воин. Торопиться надобно, иначе через день-два не станет сына твоего». Через каменья по узким горным тропкам отправились они вниз, и уже затемно дошли к месту священному. И стал волхв среди ночи молитву творить, и просить Древо силой своей Перуновой дитя от немочи избавить. Долго обращался он к Дубу. И тут раз-другой налетел свежий ветер. Облака заклубились, закрыли луну, и сверкнули первые молнии. Потом небо раскололось грозой, и хлестнул ливень.

Несколько раз молнии, посылаемые с небес Громовержцем-батюшкой, едва нас не поразили, совсем недалече вонзаясь в огромные валуны. Спотыкалась матушка о те камни, скользила по суглинку размокшему, Хорсовит меня у неё взял, и так с трудом добрались домой.

А наутро узнали, что ночью перунова стрела поразила одного из наших коней, да так сильно, что он частью обуглился.

Зарыдала матушка, запричитала, что Перун послал худой знак.

А Хорсовит поглядел на коня и молвил:

– Всегда даются людям знаки божеские, только читать их надо правильно. Перун сей жертвой священной сам указал на путь оздравления дитяти. Вели-ка мужу сего коня разделать, часть жертвы Перун уже взял. Себе тоже возьми часть, и мясом жертвенным корми потихоньку мальца. Кости потом принесёте, и я закопаю их под Дубом Священным.

Подивилась матушка, но не стала перечить волхву. Начал я пищу ту священную принимать по крохам малым сначала, и через седмицу смог на ноги встать, а потом и вовсе про хворь забыл. Только сызмальства и поныне, когда начинается гроза или буря, метель в горах или на море волнение, не могу я, как все прочие люди, дома под крышей прятаться. Тянет меня сила неведомая вон из жилища под удары ветра и сверкание молний, и так мне от того хорошо становится, и столь силы прибывает, будто прямо с небес она на меня изливается вместе со струями ливня или хлёсткими снежными вихрями, что удерживать меня бесполезно. Оттого и назвали меня Грозой, так-то, брат Рудой. Частенько посылала меня мать с чем-то из её вкусной стряпни к волхву с благодарностью, а он на мои любопытные расспросы про устроение неба, звёзд, да солнечного пути по небесному своду много чего рассказывал. Как какие созвездия называются, как по ним путь в ночи найти в море ли, в горах или степи ровной, как время узнать опять же по солнцу и звёздам, мудро, брат Рудой, и страсть как любопытно! Я и до того любил на небо глядеть, а после тех рассказов волхва и вовсе потянуло меня к небесам, как к чуду божескому истинному! Бывает, проснусь в ночи, гляжу на звёзды и планиды, на огни небесные, что к земле летят и исчезают над ней, вспыхнув искрами, и аж слёзы на глаза наворачиваются…

Задремавший было под мерный голос пастуха пёс вдруг навострил чуткие уши, поднял голову, а потом, вздыбив шерсть на холке, с лаем бросился в сторону кустов, отделявших склон от тропы. Послышались чьи-то голоса. Гроза поспешил за собакой и осторожно выглянул из-за кустов. На тропе два крепких бородатых мужа в длинных серых одеяниях отмахивались палками, защищая от собачьих клыков не столько себя, сколько худощавого русоволосого мужа, одетого тоже в длинное, но светлое одеяние.

– Рудой, нельзя, чего подорожных трогаешь? А ну, мигом к овцам, я тут сам разберусь! – повелительно прикрикнул юноша, выходя из кустов. – Кому я велел, а? – он ещё раз оглянулся на отошедшего, но медлившего с выполнением наказа пса.

Убедившись, что лохматый помощник удалился, Гроза обернулся к прохожим. По одежде это были монахи, коих он встречал не раз, но по тому, как споро и согласно они защищались от пса, более походили на воинов. Третий же, в светлом, похоже, был их господином. На вид годов тридцати, ростом чуть выше среднего, худощавый, с узкими плечами, но чрезвычайно приятной внешности: русые власы, борода, глубокие серые очи, тонкие черты лица. Капли испарины выступили на его красивом бледном челе от подъёма в гору, дыхание было учащённым.

– Не боись, Рудой вас не тронет, он не злой вовсе, просто отару охраняет, – молвил юный пастух прохожим. Проследив зорким оком путь незнакомцев по тропе, увидел в конце её, где она выходила на проезжую дорогу, стоящий воз, запряжённый парой сытых ухоженных коней.

– Благодарю, – молвил путник по-словенски, но с незнакомым пастуху выговором. – Мы из Херсонеса едем, нет ли у тебя воды? Та, что брали с собой, уже закончилась из-за этой нестерпимой жары. Думали пополнить запасы по дороге, но что-то нам не попалось ни одного доброго источника.

Юный пастух, достав из сумы, протянул высушенную тыкву с ещё холодной водой и подивился, какие у сего мужа тонкие, белые, непривычные к работе руки.

– Где ты набрал воду? – спросил путник.

– Там, наверху, – пастух махнул рукой на гору, с которой неторопливо спускалось стадо.

– Как же вода может быть наверху, если её нет даже внизу? – указал подорожный на пересохшее русло ручья.

– Похоже, ты не знаешь наших мест. У нас на вершине горы может быть поляна, ровная, как божья длань, где растут совсем другие деревья и травы, чем внизу. И там текут родники. Вода у нас часто выходит из скал и в них же скрывается. А ты кто есть и куда идёшь? – Гроза был рад поговорить с кем-нибудь.

– Я путешествую, изучаю разные веры, читаю всякие письмена, я философ, – заметив, что слово это незнакомо юноше, пояснил: – Философ – это тот, кто Бога познать стремится, жизнь человеческую изучает, в науках разных преуспел и о том другим рассказать может. Зовут меня Константин. Мне сказали, что здесь есть древний скальный монастырь, я хотел подняться к нему. А ты, я вижу, из местных тавро-скифов?

– Так вы, греки, нас зовёте, а мы себя русами именуем, – молвил Гроза, отметив про себя, что говорит с ним лишь бледноликий, а его сотоварищи хранят полное молчание. – А древний монастырь здесь не один, все стены пещерами изрыты. Скоро будет садиться солнце, мне пора гнать отару в селение. Если хочешь, пошли со мной, там тебя и спутников покормят, подскажут, куда тебе надо, да и поговоришь со старейшинами о богах, коли ты философ. Я в этом мало смыслю, больше в небо глядеть люблю, ветер да травы слушать. А коли тебе веры разные любопытны, то завтра наши старейшины будут говорить с богами и кликать дождь у Священного Дуба, вот тогда всё сам и увидишь!

Бледноликий на минуту задумался. Потом что-то сказал спутникам на греческом.

Один из них протестующе замотал головой, но бледноликий, похоже, его убедил.

– Пойдём, отрок, в твоё селение. Всё равно в монастырь мы нынче не поспеем и лучше где-то переночевать, тем более хотим поглядеть на ваш дуб, о котором много наслышаны.

– Рудой, – громко кликнул пастух своего лохматого помощника, – а ну, заворачивай барашков домой! – пёс ответил радостным лаем.

Они спустились вниз, и греки, забрав свой воз с лошадьми, последовали за юношей.

– С Богом нужно говорить в храме, через священные книги и молитвы, а не возле какого-то дуба или сосны, – назидательно молвил по пути философ, время от времени сухо покашливая.

– Так Дуб-то живой, да к тому же священный, он не какой-нибудь, а особенный, я, скажем, ему жизнью обязан. Вот ты в книгах ведаешь много, а они разве живые?

– Эти книги писали мудрейшие учёные и монахи по наущению самого Бога Всевышнего! – поднял многозначительно палец вверх путник. – Каждому человеку надо их читать, или хотя бы слушать толкования от знающих эти Писания людей, поскольку они свидетельствуют о Боге и Истине.

– Так на что мне читать о боге, коли он вокруг меня, я его всегда вижу и слышу? – изумился пастух. – Тебе волхва нашего Хорсовита повидать надобно, вот кто тебе складно о богах расскажет, брат Константин. Он мне много порассказал о небе, богах, да и книги у него разные были, на досках да кожах писаные.

– А где он ныне?

– Так в селении, с гор спустился, завтра же моление о дожде, – ответил пастух, поглядывая, как Рудой заворачивает отбившихся овец. – Погоди! – взмахнув палкой, пастух побежал в другую сторону, потому что несколько животных задержались среди больших камней и начали потихоньку отделяться от отары.

– Куда собрались, не наелись за день, ишь, ненасытные! – сердито крикнул на них Гроза. Он тогда не мог и представить, кого ведёт в родное селение и как появление сего учёного грека изменит в одночасье и его, Грозы, привычную жизнь и жизнь всех соплеменников.

Путников, как водится у славян, приютили и накормили. Потом стали расспрашивать, кто и откуда.

– Сам-то я родом из Солуни, – молвил философ.

– Из мест древней Иллирии, выходит? – переспросил Хорсовит. – Тот-то я гляжу, ты с нами схож, и по-славянски речёшь. Иллирийцы были гордым народом, прозванным так по имени их прародителя Иллара, что значит «свободный».

– Императоры Диоклетиан и Юстиниан – иллирийцы, как и римский историк Аппиан, – не без гордости заметил гость.

– Да, несмотря на завоевание римлянами и греками, иллирийцы сохранили внутреннюю свободу, которую несут в себе, чтобы когда-нибудь вновь возродиться великой державой. Ты не должен забывать своего происхождения, – молвил волхв, пристально глядя на философа, – и я буду называть тебя Иллар.

Они поговорили о богах – римских, греческих, иллирийских, славянских. Потом философ осторожно стал касаться Христовой веры. Вокруг собралось много жителей.

– Константинополь, конечно, далеко от Херсонеса, но с ним многим народам приходится считаться, – говорил Иллар. – И, самое главное, Империя не бросает в беде своих детей-христиан. Я вот в скором времени отправляюсь в Хазарию по велению нашего императора Михаила, кесаря Варды и светлейшего патриарха Фотия, которые узнали, что в Хазарии иудеи и арабы притесняют христиан. И я иду замолвить за них слово божье и избавить от рабства.

– И ты не боишься идти один, ну, даже вдесятером, в их логово? – спросил дед Ключник.

– Нет, не боюсь, потому как Слово Божье – самое сильное оружие, – уверенно ответствовал Иллар. – Я учу детей грамоте, а людей заветам Христовым, и все деньги, что мне платят, я трачу только на то, чтобы выкупить наших братьев-христиан из рабства.

– Сие похвально, – отозвался Ключник. Старейшины согласно закивали головами.

– И вы, ежели окреститесь, – продолжал далее неожиданный гость, – тоже получите защиту великой Империи, а ещё более – Единого Бога Иисуса Христа.

До глубокой ночи длилась та беседа волхва и старейшин с Илларом, но так и закончилась ничем. Не захотели русы принять чужую веру, и опечаленный их отказом философ вместе с монахами поутру покинул селение.

Гроза находился на склоне, как всегда зорко поглядывая не только на овец, что разбрелись меж камней, выискивая пожухлые пучки травы, но и по сторонам. Было около полудня, когда привычный взгляд остановился на соседней горе, над которой клубились серые облачка. Туман, или за вершину зацепилась долгожданная туча?

«Какой туман? – тревожно рассудил пастух. – Солнце жарит неимоверно, и сушь стоит уже сколько седмиц. А тучи не бывают такого цвета, дым, точно, дым!» – Сердце тотчас тревожно сжалось. Юноша рванулся вверх по склону своей горы. Гроза поднимался борзо, как только мог, тяжело дыша, уже не стараясь унять рвущегося из груди сердца, быстрее, быстрее… Добравшись до вершины и почти ничего не видя от сонма пляшущих разноцветных кругов перед очами, пастух почти рухнул на камень, невдалеке от которого была сложена сухая трава, ветки, обломки дерева и кора.

Хриплое «ка-р-р» пробилось сквозь шум в ушах. Взглянув на горку дров и хвороста, юный пастух узрел большого ворона, восседавшего на самом верху заготовленного кострища.

– Ну вот… нашёл где сидеть, сейчас запалю… лети себе! – хриплым, под стать вороньему, голосом, с трудом проговорил Гроза.

Ещё раз, недовольно каркнув, ворон, едва взмахнув своими большими крылами, поймал поток ветра, почти всегда дующего над вершиной, и, распластавшись, заскользил над каменистыми склонами. Пастух достал из сумы кресало. Руки дрожали и не слушались. Не сразу он смог разжечь огонь, ругая себя за слабость. Наконец, робкий огонёк куснул сухую травинку, перекинулся на другую, и вот пламя охватило весь высохший до звона пучок. Костёр разгорался быстро и жарко. «Дым, нужен дым!» – Гроза нагрёб за камнями травы вместе с землёй и ракушками и бросил их в огонь, костёр задымился. – Всё, теперь скорее вниз, в селение! Стой, а овцы? Их гнать в селение долго, оставить здесь тоже не дело. – Пока бежал к стаду, пришло решение: загнать овец в расщелину под нависшей скалой, тут их вовек никто не найдёт. Он очень торопился, и всё равно прошло достаточно времени, пока сделал всё, как надо.

– Стереги, брат Рудой, чтоб ни одна не вышла! – строго велел он псу. – Ежели меня не будет до вечера, тогда погонишь домой, уразумел? Такие, брат, дела, враг идёт, а кто, пока не ведаю, стереги! – Пёс жалобно заскулил, когда его хозяин быстрым шагом стал уходить прочь, но, поглядев на сбившихся под наскальным козырьком овец, понурил голову и вернулся к службе.

Гроза решил идти не той дорогой, которой обычно гнал овец, а короткой, через ущелье. Он стремился быстрее добраться до селения, где, наверное, уже собирались все, кто мог сражаться. Сумка, в которой лежали огниво, кистень, свирель и тыква с остатками воды, била по бедру, но юноша не замечал этого. Тяжело дыша и смахивая пот с чела, Гроза бежал вниз по склону. В спешке он не заметил, что камень на краю тропы изрядно потрескался, и ступил на него. Нога ушла вместе с камнем вниз, тело качнуло в сторону обрыва. Потная рука ухватилась за другой камень, гладкий, как колено, но тут же соскользнула с него. Юный пастух старался ухватиться хоть за что-то другой рукой, прижаться всем телом к горячей скале, но… – Всё, не успел! – тоскливо мелькнуло в голове. Он беспомощно сползал по каменной осыпи, и опоры под ногами уже не было…

Вдруг кто-то невидимый схватил его за суму, да так крепко, что юноша, дёрнувшись, беспомощно завис над обрывом.

– Ха-ха-ха! – громко, почти по-человечески насмешливо прозвучало над головой. Гроза задрал голову и увидел, что зацепился не то за сук, не то за корень некогда росшего тут можжевельника, а вверху, в блёкло-синем, словно тоже выгоревшем, подобно степи, небе, парил, расправив крылья, тот самый огромный ворон.

Радость и некоторая обида придали пастуху силы. Очень медленно, размягчив тело, как учил его Вергун, наставник по воинской здраве, волной вытягивая руку, Гроза дотянулся до корня и с облегчением ощутил его небольшую, но крепкую плоть. Так же размеренно стал подтягивать вторую руку, плечо, грудь, а потом очень осторожно ноги, одну, а за ней другую… Когда рука снова дотянулась до гладкого камня, с которого недавно сорвалась, а нога нащупала опору, он так же плавно, но уже быстро собрал тело в комок и выполз наверх. Сел, прислонившись к горячему боку скалы. Прося прощения за свою торопливость, поблагодарил за спасение скалу и ворона, который, сделав напоследок ещё один круг, величественно удалился по своим делам. Гроза почти явственно услышал: «В горы гряди, в оба гляди. Одно око туда, где Боги, а другое, где ноги» – так рёк часто дед Ключник, когда учил молодых, как с горами да каменьями себя вести. Старик знал, о чём речёт, потому как не только здесь, в Таврике, все горы исходил, но прежде жил в горах Кавказийских, и там, в молодости, столь высоко хаживал, куда и горные козлы не поднимаются, где каменья да ущелья одни, а на вершинах – вечные снега.

– Коли наверх собрался взойти, ты сперва горушку-то поприветствуй и попроси у неё, милой, дозволения сие сделать. И коли гора нахмурится облаком, не ходи, не дозволяет она, значит. Ты ведь в гости собрался, кто ж в гости-то не званным ходит, тати одни! – восклицал дед, и при сём выразительно встряхивал своей чудной клюкой из дерева, причудливо узловатого, в здешних местах невиданного. Всё это мигом вспомнилось пастуху, пока он вёл беседу со скалой.

Далее отрок спускался споро, но осторожно, засунув за пеньковый пояс рукоять кистеня, которым не раз приходилось отбиваться от волков. Гроза сам сплёл его из сыромятных ремней, утяжелив на конце медным шаром, который нашёл в одной из древних пещер.

Когда пастух вышел из-за большого белого камня к началу утоптанной тропки, ведущей к селению, расположенному среди зелени кустов и фруктовых деревьев, он на миг остановился, а потом, не помня себя, ринулся вниз, не видя ничего, кроме скачущих на разгорячённых конях всадников, распростёртых тел и отбивающихся от врагов односельчан. Вящеслав стрелял из лука, Вергун настиг одного из ворожьих всадников и свалил его наземь.

Грозе почудилось, что он уже не бежит по земле, а как бы летит над ней, но слишком медленно. На тропе появились два хазарских всадника. Они летели во весь опор, а ему чудилось, будто кони приближаются как-то неправдоподобно медленно. Дубовая рукоять кистеня привычно легла в длань. Он не знал, что в краткий миг грозящей смерти всё запоминается так крепко, до самых мелочей. Нечто, похожее на длинный и узкий цветной мешок, лежало поперёк седла у одного из хазарских воинов, а другой придерживал перед собой мальца лет пяти в белой, измазанной чем-то рудым рубашонке. Тот, что был ближе, с мешком поперёк седла, не сбавляя бега коня, метнул в пастуха сулицу, а второй воздел для удара лёгкий, чуть изогнутый хазарский меч. Гроза прянул в сторону, уклоняясь от сулицы, которая лишь слегка чиркнула плечо. Юноша упал почти под ноги хазарского коня, но в миг касания с землёй успел взмахнуть кистенём в сторону лошадиных передних копыт. Хазарский меч наверняка разрубил бы пастуха, коли б не малец перед всадником, который помешал хазарину наклониться при ударе, как следует. В сей миг прочный плетёный ремень кистеня, влекомый над землёю тяжёлым медным шаром, обвился вокруг ноги хазарского коня, и тот на всём скаку с ржанием полетел наземь, изгибая шею. Кистень вырвался из руки, и Гроза встал на ноги, обезоруженный. Конь, вскочив, тут же вихрем понёсся далее, а плотный, но юркий хазарин, тряхнув головой, выхватил нож и бросился к пастуху, который не успел достать свой нож из сумки. Но лишь один шаг сделал хазарский воин, как оперённая русская стрела пронзила его грудь. Противник рухнул к ногам Грозы. Тут же промчался мимо на буланом коне наставник Вергун.

– Радимку возьми! – крикнул он на ходу.

Сброшенный конём малец лежал в неглубокой ямке. С замиранием сердца Гроза бросился к нему, ощупал. Кажется, цел, только чело и щека исцарапаны в кровь. Без сознания… наверное, ударился о камень. Оглядываясь, не скачет ли ещё кто из врагов, Гроза поднял мальца на руки и понёс к селению. На сём недолгом пути, показавшемся вечным, он зрел безжизненные тела знакомых селян, детей, жён, стариков. Ещё недавно он встречался с ними, говорил, слушал сказы того же деда Ключника, который сейчас лежал у порога своего убогого жилища с разрубленной головой, а чуть поодаль валялся его чудной посох. Хоть и светило солнце, но Грозе казалось, что вокруг сумрачно. Чёрный сумрак окутал душу, заполонил мысли и сердце. Юноша опустился подле тела старого гороходца, не в силах идти далее, говорить или даже двигаться. Голова была пустой, гулкой и горячей, словно только что обожжённый горшок, в ней не осталось ни одной мысли. Непонятная боль давила сердце, а во рту ощущалась горечь.

Робкое движение мальца, а потом и его всхлипывающий голос заставили Грозу очнуться.

– Живой? Ты живой, хороший мой, – не заметив, как и сам всхлипнул, молвил отрок, прижимая к себе спасённого мальца. – Сейчас, сейчас пойдём к мамке… – с трудом поднявшись, он побрёл далее к жилищам.

Казалось, в пустом селении остались только лежащие на земле трупы. Но вот из укрытий начали появляться схоронившиеся женщины и дети. Гроза с замершим сердцем оглядывался вокруг, боясь узнать в очередном распластанном теле кого-то из родных. Дверь в их мазанку была отворена, но внутри никого не оказалось, только разбросанные вещи и разбитая крынка на полу. Живы ли родные и где они, было неведомо. Юноша побрёл с мальцом далее.

– Ну вот, Радимка, ты дома, – молвил Гроза, опуская дитя на землю. – Пойдём! – Малец помедлил, а потом неуверенно засеменил следом по тропке к родному порогу. Пастух быстрым шагом прошёл к жилищу соседей, но не успел отворить дверь, когда услышал за спиной плач дитяти. Он обернулся и увидел за широко разросшимся смородиновым кустом окровавленное тело молодой женщины, в которой узнал мать Радимки. Малец, несмело подойдя к матери, стал тянуть её за руку и просить: «Вставай! Мама, вставай!» Пастух будто окаменел, не зная, что делать. Потом он с трудом оторвал дитя от мёртвого тела и понёс его прочь. Он снова обнял мальца, прижал к себе и, выйдя на край селения, бессильно опустился на плоский ноздреватый камень-известняк. Тут и встретили его возвращавшиеся после боя односельчане. Среди них Гроза узрел отца и Вергуна.

– Ты чего мальца мамке не отдал? – спросил Вергун, осаживая разгорячённого недавним боем и сумасшедшей погоней коня.

– Нет у него больше мамки, – выдавил юноша, – зарубили Елицу…

Мимо проезжали другие односельчане, многие были ранены, некоторые везли отбитых у врага детей и жён. На ведомых в поводу конях поперёк сёдел лежали трупы погибших. Молодой пастух глядел на всё это молча. Вдруг он насторожился и вытянул голову. На одном из коней лежало до боли знакомое тело. Седые волосы развивались по ветру, а руки, будто прощально махали в согласии с шагом лошади.

– Убили нашего Хорсовита, – горестно промолвил Вергун, увидев, как прикипел Гроза взглядом к телу волхва. – Мог отсидеться в пещерах, да не стал. Тропу, по которой хазарский отряд сюда прошёл, в самом узком месте камнями завалил. А как стали хазары тот завал на обратном пути обходить по склону, принялся камни на них сверху скатывать. Стрелой его вороги достали, так и погиб наш волхв в сражении, как воин. Кабы не Хорсовит, успели бы скрыться, окаянные.

Молодой пастух глянул на наставника будто высохшими до дна очами.

– Отчего так? Мы ведь просто живём, никому зла не делаем, а они приходят нас убивать и грабить, отчего? – негромко, но с великой горечью молвил разбитыми при падении устами Гроза.

– Мы отбили их и прогнали, жаль только, не всех настигли, и не всех взятых в полон вернули, – ответил Вергун, слезая с коня и садясь рядом с пастухом на широкий, как стол, камень.

– Завтра они могут прийти снова, не завтра, так через седмицу, или следующим летом…

– Придут, значить опять будем давать отпор, – мрачно ответил наставник, глядя на потухшего и только чуть бессильно всхлипывающего Радимку. Потом он ещё раз-другой кинул странный взгляд на Грозу и, наконец, собравшись с духом, негромко повторил: – Не всех, брат Гроза, мы смогли настичь, и потому не всех полонённых отбили… – он запнулся. – Звениславу… тоже того… не смогли…

От неведомой и безжалостной боли перехватило дыхание, перед очами потемнело, голос Вергуна стал отдаляться и пропал совсем. Очнулся юноша от того, что кто-то хлопал его по щекам. Обведя взором окруживших его людей и Вергуна с Радимкой на руках, Гроза не сразу вспомнил, где он и что с ним. Потом, когда дали воды и чуток полегчало, он поднялся и шатающейся походкой пошёл к родному дому. Туман перед очами развеялся, но внутри осталось какое-то оцепенение, которое не минуло и тогда, когда увидел живыми и здравыми мать и отца, узнал, что лишился брата, и только двое из младших сестрёнок уцелели и стояли подле родителей, прижавшись к ним так крепко, словно боялись, что те сейчас куда-то исчезнут. Он кивал, даже что-то отвечал на возгласы матери, горестные от потери и радостные от того, что он, Гроза, жив. Он понимал, что его обнимают, но не чувствовал этого.

Потом была горькая тризна по умершим и слёзы по тем, кого увели в полон. Но у Грозы уже не было слёз. С потерей близких и похищением той, которой он только любовался издали, о которой грезил в счастливых мыслях, что-то серое и тяжкое навалилось на плечи, как мешок с могильной землёй, вползло в душу холодным скользким гадом. Не ведал он, как это серое и тяжкое зовётся, и почто оно непрестанно мучит человека лютой тоской и безнадёгой.

Однако надо было продолжать жить и трудиться. Люди помогали друг другу, как могли. Осиротевшего Радимку семья Грозы взяла к себе, и он стал отроку названным братом, а родителям ещё одним сыном вместо уведённого в полон.

А вскоре, где-то через две седмицы, опять залаяли собаки и взметнулись в небо сигнальные дымы. Все тут же бросили свои дела и схватились за оружие. Несколько отчаянных отроков вмиг взлетели в сёдла и, как вспугнутые хищником птахи, разлетелись в разные стороны, чтобы изведать, откуда и каким числом идёт ворог, а дети и жёны, прихватив самое необходимое, узкими тропками устремились к тайным схронам.

Но двое отроков вернулись и известили, что на подходе к селению греческий воинский отряд остановился подле озера.

– А с воинством тот самый Иллар, что про бога ихнего нам рассказывал! – громко выпалил один из юных дозорных.

– Только от хазар отбились, а тут на тебе, греки… – горестно молвил кто-то из селян.

– Так то ж философ, он нас заметил и кричит, чтоб мы приблизились и не опасались, – торопливо добавил второй отрок. – Я подъехал, а он речёт, мол, не бойтесь, мы с миром пришли, вот.

– Хм, а коли с миром, то зачем воинов привёл? – озадаченно почесал затылок старейшина Щука. – И что, стоят греки, к селению не идут?

– Так, стоят на месте, коней поят.

– Коль так, пойдём к ним, всё разузнаем, – решил старейшина.

Вскоре посыльные вернулись, ведя за собой философа, его двоих помощников и десятка два греческих воинов, которые были одеты в короткие греческие рубахи без рукавов, кожаные лорики и штаны до колен. На перевязи, надетой через плечо, в ножнах покоились римские мечи. Обуты в башмаки или сандалии. В левой руке они несли небольшие круглые щиты, а в правой держали свои шлемы с гребнями из конских волос. Следом поднимались два воза, на одном из которых был большой окованный медью сундук, а на другом воинское снаряжение.

– Неспокойно на дорогах стало, – озабоченно рёк Иллар, – разбойники так и рыщут, приходится с охраной ездить. А как тут у вас?

Старейшины поведали горестную весть о набеге хазар.

– А не я ли рёк вам, – укоризненно обратился Иллар к людям, – что не спасёт вас дуб ваш, не бог он, а только древо великое размером есть. И волхв ваш голову сложил, хороший человек был, да не вступились за него боги языческие, избави Господь от упоминания их имени! – осенил себя крестным знамением священник. – Вам просто необходимо принять крещение! – озабоченно молвил Иллар. – Если вы станете христианами, то окажетесь под покровительством Великой Ромеи, никто не посмеет вас тронуть! – горячо убеждал людей философ. – А иначе в любой миг разбойники скот ваш уведут, мужей убьют, а детей, женщин и отроков заберут для продажи на рынках невольничьих.

– Про то нам не хуже тебя, почтенный философ, известно, – угрюмо отвечал старый дед. – Сколько наших юношей и детей те же хазары оскопили в Кафе, сколько окрестных народов захватили в рабство, не счесть.

– Да и на ваш Херсонес сколько раз покушались, – молвил другой почтенный старец. – Благо, стены у него прочные, да воины добрые у вас там имеются.

– Да, Ромейская Империя сильна и богата, и защищают нас воины, а не мирные хлебопашцы и скотоводы, как у вас. И вы, коли станете под сень святого креста, получите поддержку нашу, как братья по вере. Сами видите, наши воины отменно вооружены, – указал на свою друнгу философ. – А в Херсонесе, Хорсуни, – поправился он, – есть железные латники, которым даже стрела и меч нипочём. Мы не оставляем своих братьев по вере, и христианина из того же рабства гораздо легче освободить, чем язычника, потому что все страны мира знают: за каждым христианином стоит Великая Империя и сам Господь Иисус Христос!

Селяне загудели.

– Можем и вправду все загинуть при новом набеге хазарском, – горестно рек кто-то.

– И дождя до сих пор ни капли не упало, – прозвучал тонкий юношеский голос.

– Может, из-за того, что боги наши от нас отвернулись, прогневали мы их тем, что в вере своей древней сомневаться начали и словам чужинца внемлем, – рассерженно отвечал кто-то из стариков. – И совета испросить более не у кого, ведь Хорсовит наш погиб.

– Так я же вам ещё с первой беседы рёк, что дерево не может быть богом, и дождя оно не даст! – воскликнул философ, пользуясь общей растерянностью. – Ни дождя, ни защиты от врагов!

– Объединиться надобно с другими родами русской Таврики, может, и Киев о помощи попросить. Там, рекут, новый князь, не то варяг, не то нурман, хазар побил и выгнал, и против греков ходил, – возразил Вергун.

– Да что Киев, он далече, а Хорсунь-град вот он, под боком!

– Но смог же князь Бравлин собрать всю Таврику и разбить греков, что тогда ею овладели!

– Однако после ваш князь окрестился и принял Господа Единого! – заметил тут же Иллар. – Мало того, епископ Иоанн Готский, который был тавро-скифом, перевёл святое Евангелие и Псалтирь русскими письменами! Я нашёл их в Херсонесе и по ним выучил ваш язык и письмо! Я привёз эту святыню вам, чтобы вы могли самолично услышать голос Бога Единосущего на своём родном языке!

Философ велел воинам достать окованный сундук из повозки, открыл его и показал селянам свиток и толстую книгу, сшитую из кожаных листов.

Люди заинтересовались, стали подходить, щупать, смотреть буквы.

– А ведь правда, по-нашему написано, велесовицей нашей! – обрадовано воскликнул молодой знахарь Голубь, бывший у Хорсовита помощником.

– Вот и почитай людям слово Божье, – предложил философ.

Голубь мотнул головой:

– Нет, лучше ты сам.

Иллар сел на подставленный чурбак, на другой положил перед собой книгу, вокруг прямо на траве собрались любопытствующие.

Им странно было слышать знакомые слова, слетающие с уст чужеземца, однако столь же странным казалось и написанное, – не понимали они и половины мудрых слов, перемежаемых такими как «грех», «покаяние», «диавол», «геенна огненная», а также имён инородных, многие из которых были схожи с хазарскими. Много, однако, было и таких слов, как «свет», «дух святой», «троица единосущная», «жизнь вечная». А читал философ так благолепно и вдохновенно, так блистали очи его, что многие подпадали под очарование. Иллар охотно пояснял людям написанное, растолковывал понятным языком все премудрости.

Так продолжалось день, и другой.

Спорили меж собой старейшины, склоняясь кто к принятию чужой веры, кто к тому, что сие есть предательство предков. А за это их поддержки в явском мире не получить более никогда, а значит, тем род свой обречь на погибель.

– Не пойму я, что значит «грех первородный», – ворчал дед Щука. – Как это человек изначально в грехе рождается от прелюбодейства, коли любовь нам дана богами, и рождение нового человека есть величайшее таинство Рода Всевышнего?! А жёны и матери есть наши богини земные, а не существа греховные. И что значит быть «рабом Божьим», коли мы есть дети и внуки наших Великих Родичей – Отцов и Дедов Небесных… Не дойду я умом, хоть тресни!..

– Что-то не хочется мне после смерти вместо нашего Ирия с богами и предками попасть в какой-то «небесный Иерусалим», – молвил Вергун. – Что мне там, русичу, среди чужих родичей делать? О чём беседу вести?

– Философ так красно речёт, и так много ведает, а Византия действительно великая и богатая держава, – возражали другие.

– Мы уже один раз не послушались Иллара, и что вышло? Неужто лепше в рабство хазарское угодить, чем принять дружбу с греками?

– А если нам уйти в горы, в леса и пещеры? – предлагал Гроза.

– С детьми, скотом, скарбом домашним, воинству греческому, мыслишь, трудно будет нас сыскать? – строго спросил наставник.

– Неужто они станут из-за нас по горам шастать?

– Станут. Они многих своих же христиан порезали и потопили только за то, что одному и тому же богу чуток по-разному молятся. Вон сколько греков из-за иконоборчества в наши земли переселилось, – одни считают, что нарисованным богам, называемым иконами, можно молиться, а другие – ни в коем случае. А нас, как они говорят, тавро-скифов, да к тому же некрещёных, греки и вовсе за людей не считают, одним селением больше, одним меньше…

Русы всё больше понимали, что не сегодня, так завтра им быть окрещёнными сим красноречивым греком, потому что куда не кинь, а всё одно клин. Не принять сейчас греческую веру, знать погибнуть от хазар, а не от хазар, так от иных разбойников. Выбор не велик. А помимо того, беспокойство вызывали и воины греческие, которые вели себя пока миролюбиво, но, кто знает, как повернётся завтра, если вдруг Иллар рассердится, что люди не хотят окреститься.

Спорили мужи, жёны, и даже отроки, и начиналось от тех споров меж людьми разделение. Даже недавние побратимы друг другу противоречили, и во многих семьях тот разлад обозначился, пока окончательно не разделилось селение надвое.

На третий день мужики и юноши в чистых белых рубахах собрались на берегу небольшого озерца, образовавшегося из запруды горной речки.

Помощники Иллара поставили два стола на некотором расстоянии друг от друга, на один установили подсвечник с тремя свечами, а на другой положили крест, Евангелие и какой-то ящичек.

Облачённый в невиданные златотканые одежды, Иллар перед аналоем прочёл молитву о том, чтобы быть достойным своей великой миссии. Затем зажёг свечи и стал перед народом.

– Все повернитесь к западу – символу тьмы и тёмных сил, – велел он. – В этом обряде вы должны отвергнуться от прежних греховных привычек, отказаться от гордыни и самоутверждения, и, как говорит апостол Павел, отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях. Поднимите вверх руки, как символ вашего подчинения Христу. По словам Иоанна Златоуста, это подчинение превращает рабство в свободу, возвращает с чужбины на родину, в Небесный Иерусалим. Я буду задавать вопросы, а вы должны отвечать: «Отрицаюся».

– Отрицается ли каждый из вас сатаны и всех дел его, и всех демонов его, и всего служения его, и всея гордыни его?

– Отрицаюся, – вразнобой негромко произнёс каждый из стоящих с поднятыми руками. Многие опустили очи долу.

Трижды повторил Иллар вопрос, и трижды глухо ответствовали на него люди.

– И дуни, и плюни на него трижды через левое плечо! – велел священнослужитель и показал, как это сделать.

Люди повторили, дунув перед собой и трижды поплевав через левое плечо.

– Опустите руки. Отрекшись от дьявола, вы встали под защиту Христа, взяв, по слову апостола Павла, щит веры, чтобы возмочь угасить все раскалённые стрелы лукавого. Теперь все повернитесь к востоку. – Люди послушно стали ликом к вечному живому светилу. – Ныне, когда вы отреклись сатаны, разрывая совершенно всякий с ним союз, и древнее согласие с адом, отверзается вам, рабы Божьи, страна света. Повторяйте за мной слова исповедания верности Христу. Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, иже от Отца рожденнаго прежде всех век, Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Им же вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с Небес, и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И восшедшаго на Небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, иже от Отца исходящаго, иже со Отцем и Сыном спокланяема и славима, глаголавшаго пророки. Во Едину Святую Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино Крещение во оставление грехов. Чаю Воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь.

По окончании чтения Символа веры, Иллар вопросил окрещаемых:

– Сочетались ли Христу?

– Сочетахомся, – глухо бубнили люди.

– И веруете ли ему, яко Царю и Богу?

– Веруем!

– И поклоняетесь ли Ему? – осенив себя крестным знамением, Иллар повернулся в сторону походного алтаря и низко поклонился кресту с распятием.

Люди, неумело перекрестившись, повторили, некоторые остались стоять.

– Поклоняемся! – с нажимом повторил философ. – Сие поклонение необходимо для преодоления своей гордыни и утверждения подлинной свободы и достоинства во Христе. Вы приняли чрезвычайно важное в своей жизни решение, потому как эта клятва дана навсегда. Дальше – только вера и верность, вне зависимости от каких бы то ни было обстоятельств, ибо, по словам Господа нашего Иисуса Христа, «никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадёжен для Царствия Божия».

Взяв поданное помощником кадило, источавшее ароматный дым, Иллар подошёл к воде и покадил на три стороны. Прочтя молитвословия, священник, наклонившись, трижды перекрестил воду, погружая в неё персты, и, дунув на неё, произнёс:

– Да сокрушатся под зна́мением образа Креста Твоего все сопротивные силы!

После освящения воды он взял сосуд с елеем, также изгнал из него демонов посредством троекратного дуновения в сосуд и троекратного осенения его крестным зна́мением со славами:

– Благослови сей елей силою, и действом, и наитием Святаго Твоего Духа, якоже быти тому помазанию нетления, оружию правды, обновлению души и тела, всякаго диавольскаго действа отгнанию, во изменение всех зол, помазующимся верою или вкушающим от него во славу Твою, и Единороднаго Твоего Сына, и Пресвятаго, и Благаго, и Животворящаго Твоего Духа, ныне и присно, и во веки веков.

Кисточкой с освящённым елеем священник трижды «помазал» воду в пруду, поя: «Аллилуиа».

Затем велел мужикам раздеться и по одному подходить к нему. Макая кисточку в елей, Иллар мазал каждому чело, грудь, спину между лопатками, уши, руки и ноги.

– Помазуется раб Божий… – распевно произносил служитель, – как твоё имя?

– Буслай.

Иллар поморщился.

– Помазуется раб Божий Буслай… Дальше, твоё имя? – вопросил он у следующего.

– Велесдар…

– Будешь Василий! Все, у кого чисто языческие имена, должны их сменить!

– Помазуется раб Божий Николай… Хлыст… Иоанн… Евстафий… елеем радования, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков, аминь!

После помазания Иллар велел всем войти в воду и повернуться к востоку. Потом зычно провозгласил:

– Крещается раб Божий… каждый произнесите своё новое имя, во имя Отца… все с головой погружаемся в воду… Аминь! И Сына… погружаемся во второй раз. Аминь! И Святаго Духа… погружаемся в третий раз. Аминь! Ныне, и присно, и во веки веков. Аминь! Выходите, облачайтесь и подходите ко мне!

Беря из ящичка кресты, Иллар надевал их на шею каждого подходившего мужа. Было несколько медных крестов, которые Иллар привёз с собой, остальные деревянные, которые мужики сами вырезали накануне.

– Иже хощет по Мне ити, да отвержется себе, и во́змет крест свой и по Мне грядет… – пел Иллар чистым и сильным голосом. – Вместе со мной: – Поклоняюся Отцу и Сыну, и Святому Духу, Троице Единосущной и Нераздельной! – священник опять осенял себя знамением и кланялся.

Воины, стоявшие в отдалении, сняв шеломы, слушали привычную для себя молитву на незнакомом языке, и время от времени, тоже крестились и кланялись.

После мужей тот же обряд прошли жёны, им Иллар разрешил входить в воду одетыми.

Многие получили новые непонятные имена – Аграфена, Марфа, Сарра, Юдифь.

В селение возвращались молча, почти никто не говорил. Да и о чём говорить? Многих втайне терзало чувство вины и стыда, хотя иным обряд крещения понравился.

Вернувшись в селение, Иллар перед всеми поздравил новокрещёных, раздал им каждому по монете.

– Итак, ныне вы стали полноправными членами Церкви Христовой, – молвил философ, и теперь сможете приступить ко второму важнейшему из Таинств – Евхаристии, то есть Причащению. Для этого вы должны завтра прийти натощак, ничего не евши и не пивши, ко мне, дабы причаститься святых Тела и Крови Господних.

Отпустив паству, священник уединился в отведённом ему жилище и ещё долго творил молитвы перед распятием.

Вечером того же дня, когда Иллар причастил селян телом и кровью Христовыми, люди, в основном из тех, что согласились пойти под защиту христианского Хорсуня, сидели и слушали мудрые речи философа. Иллар наставлял, что отныне они должны обязательно ходить в церковь Божию, исповедоваться в грехах своих, причащаться, соблюдать пост и учить молитвы.

– В Херсонесе есть люди из ваших, я попрошу их переписать сии Священные книги, и вы сможете читать их. Однако на всех языках слово Христа священно, потому ходите в любую церковь и слушайте службу Божью, и её благодать снизойдёт на вас!

Гроза, стоя поодаль, различал лишь отрывки их долгой беседы. Единственное, что он понял, кроме наставлений грека о правильном исповедовании новой веры, которая уже давно в Греции, Риме и большей части Европейской земли принята, и которая даст защиту надёжную, это то, что философ склонял новокрестившихся селян срубить Священный Дуб!

– Негоже человеку поклоняться древу, которое богом создано для того, чтобы гореть в очаге, да для изделий разных, человеку для жизни необходимых, предназначено. Негоже ему требы возносить и молитвы, как настоящему богу, ведь Бог один на земле и в небе, это Иисус Христос! – восклицал Иллар. – Ныне вы отрешились от дьявола и злых козней его, не вводите же себя и других во искушение, исторгните древо сие из земли и сердец ваших, дабы там поселилась только любовь к Христу! – очи проповедника блистали, он вдохновенно приводил словеса из христианских писаний, стараясь получше исполнить свою великую миссию просвещения заблудших, ведь ему, как и Богу-Христу в часы его земной жизни, исполнилось тридцать три года. Чем больше говорил философ, тем более возгоралась его вера в то, что он поведёт за собой тысячи, нет сотни тысяч бывших язычников. Ещё немного, и эти тугодумы, эти Фомы неверующие поколеблются в своём варварском невежестве… Но опять старейшины задавали свои простые вопросы, например, если надо верить в Христа, зачем обязательно уничтожать священный Дуб, чем он виновен перед его Христом?

Волнение перехватило горло, Иллар закашлялся и раз-другой хватил ртом воздух, настоянный на ароматах горных трав. Его стала брать досада, а потом и греховный гнев. Долгие годы отказа от всего, – книги, книги, книги, уроки диалектики и риторики у самого Фотия в училище Магнавра в Константинополе, языки, священное писание, история, философия, теология. Он учился не просто прилежно, он старался впитать знания, как сухая губка, отрекаясь от юношеских забав и игрищ. Отказался от выгодного брака с дочерью канцлера, от карьеры на государственной службе, отказался от всего, уединившись в монастыре, не признаваясь себе, что виной всему стало чьё-то случайно оброненное замечание: «посмотри, как этот юноша похож на образ Христа». Это врезалось не в память, нет, это проникло в плоть, в кровь, в его дух и жилы, и он стремился быть лучшим и достойным. Он потерял своё здоровье, день и ночь корпя над свитками в библиотеке, вдыхая их пыль и плесень, которая навсегда отравила его лёгкие, и всё это лишь для того, чтобы ограниченные повседневной мелочью людишки, не знающие ни священного писания, ни мудрости древних философов, ни тайн споров великих теологов, чтобы эти варвары сейчас сидели перед ним и в первозданной тупости вопрошали, почему они должны ради Иисуса срубить свой дьявольский дуб?!

«Дьявол искушает тебя гордыней и гневом», – шепнул то ли внутренний голос, то ли ангел-хранитель за правым плечом, и Иллар взял себя в руки, внутренне возблагодарив Господа и раскаиваясь за излишнюю горячность. «Всё равно я уничтожу его», – уже почти спокойно решил философ.

В пылу спора он не заметил, как старший из охранников что-то шепнул второму и тихо удалился к двум раскинутым на склоне воинским палаткам. Иллару было не до того.

Не до того было и Грозе, которого слова философа о том, что потребно срубить Священный Дуб ради чужой веры, ударили в самое сердце крепче, чем дубина лихого татя на проезжей дороге. Срубить Древо Перуна, то самое, которое спасло жизнь ему, Грозе, и его сородичам, помогая обильными дождями, когда засыхает трава и нечем кормить животных, когда пересыхают ручьи и речушки. Сколько сотен лет сему древу? Старики рекли, что не менее тысячи. Сколько поколений пращуров поклонялись Защитнику, скольких он уберёг и вылечил, сколько силы и памяти он хранит под своим зелёным куполом в вечной сини небес? Его срубить? – Холод и невыносимый жар, ощущение гулкой пустоты и липкая тошнота, подкрадывающаяся к горлу, всё враз перемешалось внутри. Нет, нет! Ни за что и никогда он не позволит уничтожить Священное Древо!

Гроза, крадучись, дабы не потревожить сон домашних, выскользнул из жилища. Босые ноги привычно мерили тропинку в темноте. Рука в который раз скользнула к поясу. Нож, с которым всегда отправлялся в горы или когда выгонял отару на пастбище, был при нём. Он всё продумал и решил. От предутренней прохлады или от волнения, которое не покидало со вчерашнего вечера, тело била лёгкая дрожь. Чтобы согреться, старался идти быстрее. Вот он и на месте. Скоро начнёт светать, а потом придут люди… Придут, чтобы убить Его…

Юноша, смиряя биение сердца, подошёл к могучему исполину.

Он стоял на краю долины, крепко вцепившись в землю узловатыми корнями, бугрящимися у самого подножья и уползающими огромными змеями в плотное земное нутро. Почти у самой земли ствол богатырского древа чуть изгибался, будто когда-то, ещё в юности, был вынужден отклониться от некоего препятствия, наверное, ещё более могучего древа, от которого ныне не осталось и следа. Но зато теперь с этой стороны, где из-за отклонившегося ствола было больше света, росла вишня. Как так получилось, и почему великан не погубил столь немощное супротив него деревце, было неведомо. Вишня же, в свою очередь, не отстранялась, а как бы льнула к дубу, ища у него защиты, и потому никакой даже самый сильный ветер, вылетавший иногда из ущелья и лихо трепавший вершины перелеска в самом низу долины, не мог нанести урона тонконогой красавице.

На высоте в полтора человеческих роста ствол дуба разделялся вначале на две, а потом ещё на три отдельные могучие ветви, которые, разделяясь далее, образовывали огромный зелёный шатёр, под которым всегда была густая тень, и даже в самую жару путник мог обрести здесь отдых.

Осенью вся земля под дубом была усыпана крупными желудями, и кабаны приходили лакомиться ими целыми семьями.

С наступлением холодов серый ковёр опавшей дубовой листвы расцвечивался жёлтыми и красными листьями вишни.

Потом деревья ненадолго засыпали, поскольку зима в Таврике была короткой и не очень студёной.

Но особенно трогательным было сие зрелище весной, когда листва дуба ещё только распускалась и вишня, освещаемая солнечными лучами, зацветала своими белыми нежными цветками. Ну, чистые тебе Жених и Невеста! Красота и Защита. Любовь и Верность.

Гроза мечтал когда-нибудь привести под крону Священного Дуба ту самую, которую впервые полюбил более своей жизни, чудную, как вечерняя Заря и непостижимую, как загадочный небесный свод. Привести её и сказать, нет, не говорить, а поклясться, что он будет с ней навсегда, и на земле, и в небесном Ирии, как этот Священный Дуб и прильнувшая к его могучему стволу нежная Вишня! Где теперь любимая, об этом Гроза боялся даже думать. Но она сама и мечта о ней навечно остались здесь…

– Отче, – тихо, но твёрдо проговорил, обращаясь к Дубу, Гроза, и очи его полыхнули каким-то внутренним огнём, – я всё решил. Прежде чем грек поднимет топор, я ударю его своим ножом. Меня, конечно, после схватят и казнят, но Ты будешь жить… – Он замолчал, вспоминая, как вчера уже ночью, когда закончился, наконец, разговор грека-философа со всеми взрослыми жителями их селения, он подошёл к одному из старейшин, что приходился ему двоюродным дедом, и спросил, что решили. Старик, понурив голову, горестно рёк, что на рассвете все пойдут к Священному Дубу…

– Мы и так долго от их крещения ускользали, а нынче не выйдет, сам видишь, как теперь за нас взялись. Все старейшины рекли философу, что, мол, не надобно Древо уничтожать, дадим обет, что не станем ему жертвы приносить и молиться, только рубить не надо красоту божескую. А он упёрся, что твой осёл, всё писание святое нам пересказывает. В общем, уразумели мы, что ему край как надо свершить сие деяние, подобно тем апостолам, про которых он нам уже четыре дня без умолку толкует. Шибко сердиться начинает, хочет, чтоб было так, как он считает правильным. Одержимый, одним словом… Ну, как тут супротив пойдёшь?

Почему, почему старшие умные и опытные люди, те, кого он уважал, теперь покорно склоняют головы перед этим греком? – билась в голове горячая мысль и никак не находила ответа. Гроза обошёл древо вокруг раз и другой, прикидывая, с какой стороны удобнее будет встать греку, чтобы ударить топором. «Скорее всего, здесь, значит, мне стать вот тут, чтобы его охоронцы не успели перенять меня».

Юноша ещё некоторое время походил у древа. Резкий хриплый крик ворона нарушил тишину и словно отрезвил мысли. Гроза вдруг понял, что не сможет напасть на грека здесь, ведь это значит осквернить священное место убийством, а чем это лепше убийства Перунова Древа? Гроза торопливо вернулся к селению. Оглядевшись вокруг, он схоронился в кустах за валуном у самой тропы. «По ней непременно пройдёт грек со своей охороной, вот здесь тропа сворачивает, и они окажутся ко мне спиной».

Ждать пришлось не так долго. Едва рассвело, из селения потянулись люди. Гроза время от времени незаметно вглядывался в прохожих. Прошли греческие воины. «А вот и грек-философ, ага, охоронец у него один, второй командует воинами». Стараясь унять громко и часто забившееся сердце, Гроза замер, почти не дыша. Такие длинные мгновенья, и такие медленные шаги старейшины, идущего подле Иллара с охоронцем. Рука скользнула к поясу, примериваясь к рукояти ножа. От озноба не осталось и следа, жар, взметнувшись из солнечного сплетения, ударил в виски, перед очами замелькали не то жучки, не то какие-то пятна. Наконец, все трое прошли мимо и оказались к нему спиной. Гроза вскочил на негнущихся ногах, выхватил нож, но не успел сделать ни шагу. Тяжесть навалилась на него сзади, правая нога подломилась, а запястье сжала чья-то сильная рука. Оседая тут же в кустах, он хотел крикнуть, но другая грубая длань закрыла уста, и из них вырвалось лишь сдавленное мычание. Чуткий инок-охоронец быстро оглянулся, сжимая в руке невесть откуда взявшийся короткий меч, но, не заметив прямой опасности и приняв стихшее шуршание в кустах за полевую зверушку, снова поспешил за Илларом.

Как же так, как второй грек-охоронец смог оказаться сзади? – Гроза рванулся изо всех сил, но невидимый противник ещё крепче прижал его к земле. Поняв, что вырываться бесполезно, юноша обессилено затих и сквозь разом накатившую на него отвратную тошноту почуял, как ослабил захват тот, кто его удерживал. Гроза медленно обернулся к противнику и… вместо греческого черноризца узрел своего друга и наставника. Удивлённо захлопав очами, в которых ещё стояли слёзы отчаяния, он только смог с трудом выдавить:

– Вергун, ты… что это… отчего?..

– Оттого, брат Гроза, что убив этого грека, ты всё селение наше погубишь, мать свою, и отца, и братьев, и сестёр, и Радимку, всех, разумеешь? – устало молвил Вергун.

– Тогда прощай, брат, – с дрожью в голосе молвил юноша, поднимаясь и вставляя нож в ножны. – Один раз ты меня за руку схватил, второй раз могу не сдержаться, уходить мне надо.

– Куда ты пойдёшь?

– Не ведаю пока, но благодаря науке твоей и Хорсовита не пропаду. Сам знаешь, и в лесу, и в горах найду кров и пропитание зимой и летом, да и пастух из меня вроде неплохой. Моим скажи, чтоб не волновались, не пропаду. Брата и Звениславу я найти должен. Тут каждый камень и дерево о них напоминает… а теперь Дуб… тяжко мне, не могу больше, пойду я, брат Вергун. Прощай!

Гроза выпрямился и, не оборачиваясь, скорым шагом стал удаляться от родного селения.

А в это время у Перунова Дуба уже собрались почти все жители. Хмуро внимали он речистому иллирийцу, изредка бросая косые взгляды на греческих воинов, выстроившихся поодаль от Священного Древа во главе со своим друнгарием. Молчали суровые воины, молчали, опустив долу очи, русы. Напряжением звенел воздух у сказочного древа, и только философ всё говорил и говорил, и то, что никто уже не спорит с ним и не задаёт своих бестолковых вопросов, всё более вдохновляло его. Чем больше он говорил, тем более вдохновлялся своими речами, ощущая себя подобным уже не только апостолам, но и… может быть, Самому… Капли пота на бледном челе сливались в ручейки и стекали по бескровным ланитам, мешаясь со слезами не то вожделенной радости, не то молитвенного экстаза.

– И разверзнете души ваши, очистившись от скверны языческой, – речитативом продолжал Иллар, – приступив к свету великому, свету истинной веры Христовой, да снизойдёт на вас благодать Господня, и да пребудете вы с ней ныне, и во всяк час, ибо Христос, Сын Божий, искупил все грехи ваши…

Греческие воины всё больше подпадали под влияние вдохновенных речей пастыря, даже те, кто не понимал славянской речи.

Воодушевлённый молчанием русов, Иллар принялся ходить по их рядам, понуро выстроившимся вокруг Священного древа, осенять крестным знамением и брызгать водой из специальной серебряной ендовы, которую нёс помощник. Русы покорно терпели чудачества греческого проповедника, надеясь, что может быть этими непонятными действами всё и закончится и их, наконец, оставят в покое. Но зря они так думали.

– Так порушим же, дети мои, возлюбленные богом нашим Иисусом Христом, – вскричал проповедник, принимая из рук старшего телохранителя приготовленный заранее топор, – сие древо и сии камни, как символ языческой скверны, которое по невежеству называли вы ранее богом своим и которому посвящали молитвы свои!

В наступившей полной тишине, когда даже птицы, населявшие огромную крону древа, замолкли в ожидании беды, шагнул к могучему стволу бледноликий священник и ударил по живому раз, другой, третий. Крепкое древо, как добре натянутая струна, отозвалось едва заметной дрожью на каждый удар топора, которая разбежалась тревогой по корням и ветвям и погасла частью в сырой земле, а частью в небесном своде, где лопотала бесчисленная листва. Как и чем ответят на сию дрожь земля и небо?

– «Бум-бум-бум» – негромким набатом звучали удары. Тридцать три раза, по числу лет своего кумира Христа, поднимал дрожащей рукою тяжёлый для него топор философ Иллар и опускал в морщинистую кору Священного древа. Острое железо повредило тёмную бугристую кожу, под которой показалась светлая и влажная плоть. Обессиленный философ хотел передать топор кому-нибудь из просветлившихся тавро-скифов, но никто из них не принял орудие. Наступило неловкое молчание. Один из охоронцев Иллара сделал знак друнгарию, и воины, подходя по одному, принялись наносить сильные рубящие удары в основание могучего ствола, посылая мерные сигналы смерти.

– Беда, великая беда станется, – прошептал одними побелевшими губами дед Щука и обессилено опустился на землю, ощущая от неё каждый новый удар топора. Потом воины подходили уже не по одному. Забрав у русов топоры, которые они так и не решились пустить в дело, греки кромсали неподатливое древо с разных сторон, попирая ногами, обутыми в воинские сандалии, груды дубовой коры и щепы.

Первой пала вишня. Уже полностью был перерублен её ствол, но крепкие объятия ветвей могучего дуба не давали упасть любимой, они до последнего были верны друг другу и принимали смерть вместе, не разделяя переплетённых ветвей. Даже мужи и старейшины, глядя на гибель деревьев, плакали, не говоря о жёнах и вторящих им младенцах. Только люди из иного мира, видящие в деревьях лишь дрова для растопки или будущие стропила для поддержания тяжёлой черепицы на богатых греческих домах, всё более распалялись из-за неподатливой твёрдости великана и его упорного нежелания пасть к ногам победителей.

Второй десяток воинов занялся уничтожением каменного святилища Хорса, бывшего одновременно солнечным календарём, с неведомо каких времён указующим наступление летнего солнцестояния. Единственное, что смогли сделать воины, это расшатать и повергнуть менгир – перст Бога.

Не удалось за день грекам и срубить дерево. Раззадоренный друнгарий повелел воинам не останавливаться и продолжать рубить ночью, при свете факелов. Никто из людей не расходился, все словно были парализованы неслыханным святотатством и невозможностью повлиять на сие неотвратимое злодеяние.

Когда утром взошло солнце, Дуб ещё стоял, встречая новый и последний за свою тысячелетнюю жизнь светлый день. Только привычного щебета и пересвиста птиц не было слышно ни в зелёной кроне великана, ни на деревьях вокруг. Животные и птицы, внемля стону низвергаемого исполина и боли, заполоняющей все близлежащие пространства, покинули место смерти. Вот искромсанный ствол истончился до своего предела, внутри что-то громко хрустнуло, дуб вздрогнул и медленно покачнулся. Люди бросились врассыпную. Гулко, с хрустом рвущихся членов, рухнул наземь Священный Дуб, прикрыв собой тонконогую вишню. Казалось, вся долина вздрогнула, и твердь земная поколебалась от этого могучего удара. И все вдруг разом узрели над собой не голубое небо, каким оно было с утра, а тёмные клубящиеся тучи, будто стекавшиеся со всех сторон в лишившуюся защиты долину.

Греки боязливо закрестились, пугаясь надвигающейся грозы, и по команде друнгария поспешили покинуть место недолгой своей дислокации. А небо уже роняло первые крупные слёзы на их железные шеломы, кольчуги и лорики. Раскаты небесного гнева всё приближались, заставляя воинов снимать свои шлемы с гребнями, которые прежде всего может поразить молния. И только философ Иллар, опьянённый победой над Дубом, взобравшись на ствол и подняв руки горе, восторженно восклицал, что гроза – это божий знак ниспровержения языческого Перуна и воцарения на этой земле власти Иисуса Христа!

В тот же день Иллар с отрядом покинул селение. Ему предстояла ещё более трудная задача: поездка в Итиль и философский спор о вере с иудейскими раввинами и сарацинскими муллами.

Когда греческий философ и мусульманский кадий удалились, в помещении дворца остались несколько бородатых раввинов, одетых, несмотря на жару, в перепоясанные халаты и шапки.

– Рабби, как тебе удалось так быстро убедить христианина и магометанина признать преимущество иудейской веры? – с удивлением и восхищением спросил один из них, обращаясь к старшему. – Ведь ещё вчера каждый горячо отстаивал только свою точку зрения…

Иудейский первосвященник, прибывший в Итиль специально для словесного поединка с христианскими и мусульманскими философами, загадочно улыбнулся.

– Всё очень просто, братья. Я посоветовал мудрейшему Кагану нашему поговорить наедине с греческим философом и задать ему такой вопрос: твоя вера хороша, но если бы мне пришлось выбирать между исламом и иудаизмом, что бы он выбрал, какая вера, на его взгляд, лучше? Греческий философ ответил, что выбрал бы иудаизм, потому что у исмаильтян нет ни субботы, ни праздников, ни заповедей, ни законов; они едят всякую мерзость, – мясо верблюдов и лошадей, мясо собак и всяких пресмыкающихся. Тогда я посоветовал Кагану поговорить наедине с аль кади, представлявшего ислам, и попросить его сказать по правде, если взять веру христиан и иудейскую веру, то которая из них ему кажется лучшей? Аль кади отвечал Кагану: «Иудейская вера – это истинная вера, а вера христиан не настоящая, они едят свиней и всякую нечисть и поклоняются творениям рук своих».

А сегодня премудрый Каган наш Захария – да сохранит его Творец – задал им прилюдно этот же вопрос. И они вынуждены были повторить свой ответ. И тогда Каган сказал: «Если так, то вы собственными устами вашими признали, что вера Израиля наиболее почтенна, и потому я уже выбрал её, как веру Авраама, по милосердию Божию, силой Всевышнего. Если Господь будет мне помощником, то имущество, серебро и золото, о котором вы сказали мне, мой Бог, на которого я уповаю, и к защите и покровительству которого прибегаю, доставит мне без хлопот. А вы идите с миром в вашу страну».

– Воистину велик твой разум, рабби. Особенно радостно видеть поражение посланника Эдома, философа Константина.

– Хороший слуга нашего дела, умный и, главное, убеждённый, – проговорил иудейский первосвященник.

– Рабби, прости, но это же христианин, именно христианский Константинополь, чтобы ослабить Хазарию, науськивает на нас иные народы! Он только что так горячо спорил с нами, пытался поколебать нашу веру, он наш противник, опасный противник, владеющий нашим языком и знающий наши Писания, – Тору, Танах и Талмуд. Доверенные люди утверждают, что это лучший из учеников патриарха Фотия, самого умного, просвещённого, а потому наиболее опасного для нас из всех патриархов Константинополя! – с недоумением и даже некоторой долей возмущения произнёс один из раввинов.

– Нет, Иоахим, это он так думает, и ты, я вижу, тоже, на самом деле всё совсем не так. – Первосвященник привычным движением медленно огладил редкую седую бороду и произнёс так же неспешно и негромко, но внушительно, понимая, что каждое его слово жадно ловят ведущие раввины Хазарии. – Этот замечательный молодой человек, как и его патриарх, они, в самом деле, полагают, что проводят в жизнь новую веру, истово служат ей и борются за неё, они продвигают её по миру, искренне считая своей. – Раввины внимательно слушали, стараясь уловить, к чему ведёт их мудрый старший собрат. – Пусть христиане строят свои храмы и славят своего Иешуа, но это только один из ликов Творца. Первый же лик его – древний и неизменный – Существующий, имени которого мы не произносим всуе. Иешуа еретик, но он иудей, он обрезан, как и все мы, и христиане празднуют и день его обрезания, и Пейсах, и остальные наши праздники, пусть и называя их по-своему. Славят в своих церквях и роды наши, и наших святых, и царей, и народ иудейский. А потому увеличивают нашу силу. Но это ещё не всё. Все эти гои, живя по законам, прописанным в наших святых книгах, и назвав их по-своему Библией, не знают, что там только часть нашего учения, усечённая для них, а поэтому чем больше они будут утверждать усечённые законы, тем более они будут раздираемы противоречиями, смутой и враждой. – Первосвященник на некоторое время перестал говорить, чтобы успокоить своё старческое дыхание.

– Рабби прав! – Потрясённо проговорил тот, которого назвали Иоахимом. – Уже сейчас Западный и Восточный Рим враждуют между собой, а что будет, когда они расширятся ещё более?!

– Верно, – одобрительно кивнул первосвященник, – придёт время, и многие будут убивать друг друга, даже не понимая, почему они это делают. Люди одной страны и одного народа, даже одного рода будут враждовать между собой. Сейчас оба Рима завоёвывают варваров и даже не подозревают, что они это делают не для себя, а для нас. Вам, священникам Великой Хазарии, предстоит владеть миром! Я не знаю точно, когда это случится, но знаю, что так будет.

– Но, рабби, – отозвался другой священник, худой, болезненного вида, с отёчными мешками под очами, – Хазария может не дожить до того благословенного часа, о котором ты нам поведал. Восточный и Западный Рим подстрекают против нас алан и печенегов, с другой стороны угрожают варвары, особенно эти русы, нам уже трудно держать их в узде последнее время, они изгнали наших сборщиков дани!

– Тот самый молодой христианский философ, с которым мы сегодня спорили, по пути к нам уже успел накинуть, как ты говоришь, узду на селение тавроскифов. А его патриарх, насколько мне известно, желает обратить в новую веру русов Киева, чтобы оградить свою империю от их варварских набегов. Русь должна понести наказание за то, что их каган Аскольд изгнал наших сборщиков дани и лишил Хазарию притока богатств с Киевских земель. Так пусть наш могущественный Господь поможет христианам в этом деле, ибо они ослабят нашего врага, и у него уже не будет ни желания, ни сил сражаться с Великой Хазарией. Христиане – наши дети, а исмаильтяне – внуки, все они вышли из нашей иудейской веры. Хотя Исмаил родился не от Сарры, жены нашего патриарха Авраама, а от её рабыни Агари. Потому исмаильтян ещё называют агарянами. Но это всё наши роды. Вот кто действительно опасен для нас – это язычники, их вера столь же древняя, как и наша, и боги их так же сильны. Потому надо помогать нашим детям и внукам в борьбе с язычниками. Пусть просвещённый патриарх Фотий со своими слугами делает всё для укрепления и расширения власти христианской церкви, пусть муллы строят свои мечети, пока в этом направлении нам с ними по пути.

– А если кто-то из тех, кто станет во главе новых христиан-варваров, захочет вести свою линию, враждебную нам?

– Мы поступим так же, как здесь, в Хазарии: мы купим их верхушку, как купили Обадию, и они все будут служить нам. Оглянитесь вокруг, разве иудеи сражаются на полях битв в войске язычников, хазар или исмаильтян? Нет, мы считаем деньги, которые эти язычники, христиане и исмаильтяне несут нам, как пошлину, и продаём рабов, добытых ими в набегах, даже не беря в руки оружия. Наше оружие – деньги и человеческая жадность. Купить можно всё, дело лишь в цене. И не важно, как называется государство, в котором мы живём, – Хазария, Рим или как-то иначе.

– Ты, рабби, имеешь в виду чиновников – каганов, беков, царей, а как быть со священниками – главами церквей, мечетей и храмов?

– Да точно так же. Мы должны следить, чтобы высшие посты в церквях, мечетях и храмах у людей разных верований занимали те, кому дороги роскошь, слава, деньги и власть. За это они отдадут нам духовное управление над своими народами, и сами будут стараться взять богатство со своих людей, которое, так или иначе, окажется у нас. Всевышний всегда отдаёт золото Израилю. Богатства и власть будут ложиться нам под ноги, без разницы, от какой религии, и от какого народа.

– Но есть люди, особенно среди язычников, называющих себя россами, которые не подвержены власти денег, их нельзя купить, я жил среди них и знаю это не понаслышке! – снова возразил болезненный.

– Их поглотят со временем христиане или исмаильтяне, а тех, которые всё равно останутся глупыми язычниками, можно легко обмануть. Россы чрезвычайно легковерны, как дети, и своих целей вы можете добиться простыми обещаниями. Самых же несговорчивых, из числа волхвов, тех следует уничтожить, не нашими руками, конечно. Все средства хороши, потому что мы – народ, избранный нашим Всевышним! – Высоко подняв указующий перст, со значением молвил первосвященник, окидывая собравшихся белесыми выцветшими очами.

– Но, в конце концов, люди могут озлобиться и захотят изгнать или убить нас, как это было в Египте, Персии, том же Риме, – возразил всё тот же тощий болезненного вида раввин.

– Надо сделать так, чтобы повернуть их гнев на тех, кто управляет ими, а не на нас. Тому пример деянье святой Хестер, спасшей наш народ от Амана, деянья многих других подвижников. Восставшие побьют не нас, а своих правителей – и поделом им, не надо предавать свой народ. Разумеется, разгневанный люд может обратить свою злобу на наших мелких торговцев и ростовщиков, но каждый из нас – всего лишь жалкий прах на стопах Всевышнего. Кто же заботится о прахе, вздымаемом при ходьбе?

Помните – наша сила в человеческих слабостях, которые всегда были, есть и будут. Наши Священные Писания учат нас, как выжить и расплодиться среди других народов. Мы – единственный избранный народ, ибо созданы самим Б-гом, все же остальные народы были созданы семьюдесятью двумя низшими духами. Поэтому мы должны думать и заботиться только о своём имени. И настанет день, когда придёт всемирный царь Мошиах, и тогда мы по праву будем властвовать над всем миром…

Раввины расходились, просветлённые и уверенные в своей значимости и высоком предназначении. И только самый молодой из них, шестидесятилетний, с редкими рыжими волосами, хмыкнул себе под нос:

– Знать бы, что и Всевышний думает так же, а то ведь…

Звенислава, убегая к дому, не успела понять, что случилось: горло чем-то перехватило, в голове потемнело, и она рухнула на землю. Ловкий хазарин, метнувший волосяной аркан, привычно, как он это делал с лошадьми, подтянул добычу, связал пленнице руки и ноги и уложил поперёк коня перед седлом. Дальше Звенислава почти ничего не помнила, в сознании возникал только мерзкий полусон или бред, переплетённый с ужасными видениями. Её трясло на конской спине от сумасшедшей скачки, потом из пережатого чрева всё исторглось под конские копыта, которые мелькали перед челом так угрожающе, что каждый следующий взлёт копыта казался последним в этой враз превратившейся в сплошной кошмар жизни.

Наверное, сознание берегло её существо от полного разрушения, оттого остальное, что произошло с ней в первые дни плена, вспоминалось лишь отрывками. Вот после долгой скачки, убедившись, что погони нет и им ничего не угрожает, радостные и возбуждённые хазары остановились, чтобы передохнуть, а главное, получше рассмотреть свою добычу, ради которой они рисковали жизнью. Да, охотиться на урусов опасно, но и рабы из этого большого и сильного племени стоят дороже других. Особо были рады те, кому посчастливилось добыть женщину, – ведь такая рабыня, а тем более, если она девственница, ценится очень высоко. Правда, настоящую цену купец, который скупает у них рабов, не даст, иудей всегда найдёт какой-нибудь изъян в товаре и заплатит меньше, но по сравнению с другими рабами это удача, большая удача! Иной из хазар довольно цокал языком, осматривая и ощупывая свою добычу, другой ругался с сотоварищем за скарб при делёжке, а третий просто костерил сам себя и злых демонов, за то, что отвели сегодня везение, и он возвращается почти ни с чем.

Пока весь табор галдел, ругался, нервно смеялся и просто отдыхал, юркий, как полевая мышь, отрок лет десяти ускользнул от своего «хозяина» и скрылся в кустах у подножья известковой скалы. Звенислава заметила это боковым зраком и вся сжалась внутри, ведь кинется «хозяин» товара, вот сейчас доругается с другим, и увидит, что мальца нет. Но увидели уже тогда, когда отрок карабкался по крутой скале вверх, намереваясь схорониться среди камней. Раздались громкие вопли грабителей. На коне не достать, конь не человек, в такую гору не пойдёт. Низкорослый, как и большая часть хазар, воин с выпученными от возмущения и злобы очами – ведь уходит его, а не чья-то добыча – бросился за беглецом, но после первых же попыток влезть на крутую известняковую стену понял, что не догонит этого лёгкого и цепкого, как муравей, отрока. Тогда он схватил лук из пристёгнутого к седлу налуча и послал несколько стрел. Одна, другая стрела, цокнув острыми железными клювами о камень рядом с мальцом, вызвали крики поддержки среди остальных хазар, которые, видимо по заведённому обычаю, не стреляли в чужую дичь. Третья стрела всё-таки угодила мальцу под правую лопатку, он воздел руку, как будто хотел достать вонзившийся снаряд и… сорвался вниз по камням и уступам. Не то стон, не то вой вырвался из глоток полонённых жен и детей, а юноши и мужи только крепче сжали зубы. Малорослый неудачник, по приказанию старшего, притащил окровавленного мальца с торчащим из-под лопатки обломком стрелы и швырнул к ногам его коня.

– Смотри все, смотри сюта, всем путет так, кто пешать, всем! – заорал старший на ломаном словенском, а остальные его воины били плетьми тех, кто не смотрел на поверженного мальца, который ещё дышал, и кровавые сгустки с хрипом исторгались из его уст. Главный хазарин подождал, когда все, не отворачиваясь и не зажмуриваясь, станут глядеть на тело, и только тогда взмахнул своим лёгким чуть изогнутым мечом. Голова мальца скатилась в небольшую ямку, из которой росла какая-то колючая трава. Больше никто бежать не пытался.

В Кафе, куда пригнали свою добычу хазары, всех заставили войти в воду и омыться, приказав раздеться догола. С тех, кто мешкал, особенно с девушек, не хотевших разоблачаться из природной стыдливости, хазары со смехом срывали одежду, вспарывая завязки концами клинков. Несколько купцов-жидовинов, один из которых был старым и припадал на ногу, затеяли долгий и горячий спор с хазарами, а иногда и меж собой, выторговывая каждого невольника как можно дешевле.

Звенислава едва не лишилась чувств от омерзения и ощущения собственной беспомощности, когда хромой купец, подойдя к ней, деловито помял её девичьи перси заскорузлым пальцем с искривлёнными грязными ногтями, а потом похлопал по ягодицам, которые тут же покрылись гусиной кожей.

Второй раз она была на шаг от того, чтобы вцепиться в глотку обидчику и умереть от его ножа или меча. В первый раз это случилось на вечернем привале, когда взявший её в полон ещё довольно молодой хазарин, глотая слюну и блестя очами, принялся ощупывать и гладить её тело, запуская руки под одежду. Никто и никогда не делал с ней этого, и в предощущении самого ужасного, что должно было произойти, ненависть, страх и отвращение ударили в голову, пред очами потемнело. Она с радостью выхватила бы костяную рукоять ножа на поясе вражеского воина и после удара в горло хазарина вонзила бы клинок в себя… Но руки были туго связаны волосяной верёвкой. И тогда Звенислава решила вцепиться в его шею зубами. В этот момент послышался резкий женский возглас, и к ним подошла пожилая хазарка. Она за что-то ругала молодого, оживлённо махая руками. В её возбуждённой речи несколько раз повторялось «силик кыз». Молодой воин высвободил руку из-под одежды пленницы и, криво усмехнувшись, что-то пробормотал по-своему и отошёл. Пожилая хазарка, насколько поняла Звенислава, мать воина, присела подле, внимательно оглядела и ощупала её.

– Силик кыз? – спросила она. И видя, что пленница не понимает, объяснила на ломаном славянском: – Эйр, муж, знать? – и для пущей убедительности показала красноречивый жест из пальца, входящего в кольцо.

Звенислава отрицательно покачала головой.

– Яхшы, – довольно кивнула женщина и, принеся что-то в пиале, напоила пленницу.

И сейчас старый купец опять оглядывал её и ощупывал, как лошадь или корову. Наконец старый согласно кивнул и сделал знак отвести девицу к четырём молодым пленницам, которые уже стояли отдельно под присмотром двух крепких угрюмых охранников. Едва она успела одеться, как к ней подбежал младший брат Грозы, глядя затравленным волчонком и сжавшись в комок, стал подле Звениславы, вцепившись в её руку, и охраннику пришлось оттаскивать его силой.

– Я без него никуда не пойду, слышишь, купец! – крикнула, неожиданно наливаясь изнутри яростью, дева. Здоровенный, втрое тяжелее её охранник, не мог сдвинуть хрупкую Звениславу. – Ты слышал, купец, я убью себя, всё равно убью, и ты потеряешь свои деньги, если не возьмёшь моего младшего брата!

Купец сделал знак воину, и тот перестал тянуть строптивую деву. Жидовин не спеша подошёл к полонянке. Её горящий яростью и решимостью взгляд сказал всё опытному торговцу живым товаром. Есть люди, которые громко кричат о своей храбрости или угрожают, но так ли это на деле, всегда видно по очам. Когда-то ещё начинающим работорговцем он не поверил вот такому взору, полному спокойной решительности, и потерял хорошие деньги. Досада до сих пор скребёт изнутри, когда он вспоминает тот случай и какую сумму тогда потерял, хотя уже многократно умножил собственный достаток с тех далёких времён. Теперь он мудр и опытен, и не допускает таких потерь.

– Хорошо, я выкуплю твоего брата, и он будет с тобой. Я стану вас хорошо кормить, но ты мне должна обещать, что ничего с собой не сделаешь, иначе ему будет очень плохо, – на хорошем словенском, но со своим особенным выговором ответил работорговец, владевший также хазарским, греческим и арабским языками, – тех народов, с которыми ему чаще всего приходилось вести торг.

Дюжие хазары-охоронцы привели отобранных старым жидовином невольников в его обширное подворье, на глухой задний двор через ворота для скота. Здесь их освободили от пут, усадили за длинный стол, и рабыни, что обслуживали хозяйство, впервые покормили их. Потом мальчиков собрали отдельно, а жён и девиц отдельно. Звенислава забеспокоилась.

– Погодите, но купец обещал, что мы будем с братом вместе! – встревожено воскликнула она.

– Да будете вы вместе, как обещал хозяин, – угрюмо обронила одна из служанок и почему-то опустила очи. – Тихо, Косая идёт!

Пришла старуха, рыхлая и скрюченная. Она с какой-то неприязнью и радостной удовлетворённостью одновременно оглядела жён своими выцветшими очами, на одном из которых было бельмо, отчего глаз косил. Шамкая полубеззубым ртом, Косая повелела идти за ней. Она говорила на смеси нескольких языков, но полонянки понимали, чего она требует, и выполняли указания. Тех же, кто мешкал, она стегала небольшой тонкой, как ивовый прут, плёткой. Им снова пришлось раздеться. Теперь уже старуха придирчиво осматривала каждую из пленниц, заставляя иногда приседать, поворачиваться, наклоняться. Вот все пятеро стали ликами к стене из светло-серого известкового камня. Звенислава чувствовала на себе жадные взгляды нескольких охоронцев, которые, стоя поодаль, о чём-то переговаривались, гогоча, как жеребцы. Старуха подошла сзади, приказала раздвинуть ноги, ещё шире, потом наклониться. Девица замешкалась под откровенными взглядами охоронцев, и тут же получила удар по спине плетью. Дрожа от стыда, она выполнила приказание и вдруг почувствовала, что палец старухи входит в её девичье лоно. От неожиданности она снова дёрнулась и тут же получила по разным местам голого тела несколько хлёстких ударов и порцию грязных злых ругательств на смеси языков. Всё повторилось, теперь она сжала зубы и старалась не двигаться, ей было стыдно, она не могла поднять очи, ещё более ощущая себя несчастным животным. Наконец, им позволили одеться, и, под сальные возгласы охоронцев, полонянки побрели за старухой в хлев, где вместо загона для животных были расположены вдоль стен лавки с какими-то брошенным на них тряпьём. Это было место ночлега. От тех же рабынь, прислуживавших в доме работорговца, они узнали, что старуха Косая всегда самолично осматривает всех купленных рабынь и, в первую очередь, отбирает девственниц, ведь на восточных рынках девственницы, особенно из славян, ценятся очень высоко. Значит, их готовят для перепродажи? Как быстро обрушилась жизнь: гордые и свободные жёны и юные девы превращались в скот, который продают. Нет, не скот, а неизмеримо хуже: скоту не ведом стыд и позор, оскорбления и унижения, которым каждая пленница многократно подвергалась каждый день. Многие из них, как и Звенислава, сидя в этом хлеву, в очередной раз думали о спасительной смерти, которая краше невыносимого рабства. «Если не вернут Калинку, то и я не буду более жить!» – твёрдо решила девица. Мальцы и отроки вернулись только через два дня к вечеру. Вернее, их привезли на возах, некоторые были без сознания, иные стонали и метались в горячке. Все, кто ждал их возвращения, почувствовали, что произошло нечто страшное. Дюжие охоронцы быстро перетаскали всех отроков в соседний хлев. А вскоре пришла Косая с кучей тряпья.

– Ты и ты, – ткнула она хлыстом в Звениславу и ещё одну женщину, – иди ухаживать, только не давать ни пить, ни есть!

Женщины вошли в полутёмное помещение и сразу бросились к отрокам. Калинка был без сознания, низ его рубахи пропитался кровью.

– Что с тобой, малыш, что с тобой сделали? – В испуге воскликнула девица. Несмело приподняла его длинную рубаху и в ужасе вскрикнула. На мужском месте был кровавый сгусток, прижжённый, очевидно, раскалённым железом.

Оскоплённых мальчиков работорговцы продавали в гаремы арабам, ромеям и прочим богатым вельможам, в качестве охоронцев и домашних слуг. Потому здесь, в Кафе, торговцы невольниками и создали специальное заведение, где захваченных детей, а иногда и взрослых мужей оскопляли или кастрировали по желанию торговцев. Да, это стоило им некоторых денег, поскольку выживали не все, но спрос на кастратов и скопцов очень высок, а значит затраты вернутся сторицей, главное знать, где и каких рабов выгоднее продать. Обычно удалением семенников – кастрацией, или полным удалением мужских членов – оскоплением – занимались жидовины, у которых сие деяние велось издревле. Проживая в полупустынных либо гористых местах, где мало плодородной земли и пропитания, сии народы ограничивали собственную плодовитость кастрацией младших сыновей. С переселением на новые угодья такая необходимость отпала, остался лишь ритуал в виде обрезания крайней плоти. А навыки пригодились для кастрации рабов и животных – разница невелика. Старая жидовинка Косая, что оценивала жён и определяла девственниц, была родственницей торговца и получала от него плату за свою работу. Всё это Звенислава узнала потом, а в те дни диких событий пленения, торга, позора, превращения вольных людей в скот, оскопления маленького Калинки, разум едва не покинул её.

Как-то рано поутру, проходя меж спящих, Звенислава увидела двух совсем молоденьких – её возраста, может, немного постарше девиц, – что лежали, разметавшись, в тёмных лужах. Она даже не вскрикнула, столь привычным стал вид крови и смерти за короткий час полона. Чуть ранее взрослая женщина, мать того самого мальца, что пытался взобраться на скалу, повесилась на вбитом в стену крюке. От оскопления померли трое отроков. Теперь не выдержали ещё две женских души. Звенислава тронула одну и другую за плечи, обе были холодными. Жизнь покинула тела несчастных вместе с рудой из их разрезанных запястий. Никому ничего не говоря, она в полусне отупления от всего происшедшего побрела дальше. Вскоре поднялся шум и суета, разъярённый купец, вмиг обретя прыть, метался по хлеву, орал на охоронцев. Двоих схватили, сорвали одежду, отходили плетьми до беспамятства и за руки утащили прочь. За пленными с этого дня жёстко усилили надзор.

Наверное, только страх за младшего брата Грозы, даже не страх, которого уже не было, а ответственность за него, помогали ей переживать все ужасы и мерзости неволи.

Звенислава часто хваталась рукой за место подле солнечного сплетения, где у неё раньше висел обережник, отобранный молодым хазарином, который первым ощупал её. Обережник подарила Звениславе мать в дни зрелости, когда Луна впервые источила из неё кровь-руду. Отчего-то это прошло болезненно, мать забеспокоилась и посоветовалась с бабушкой. Та, в свою очередь, велела матери сходить к волхву Хорсовиту и попросить у него женский науз.

Звенислава весьма обрадовалась, когда получила круглый медный медальон с изображением на нём змееногой богини с воздетыми руками. На обратной стороне были выбиты слова: «Храни нутро от чёрной дъны», и две буквы ЗС.

– ЗС – это твоё имя, Звенислава, – пояснила мать. А Берегиня, как сказал волхв Хорсовит – богиня земли и плодородия, хранительница вод, растений и всего сущего, будет всегда охранять тебя от всякой дъны, что есть воплощение нежити и немочи.

Вечером бабушка тоже поговорила с внучкой, рассказав про матицу.

– Внутри каждой жены находится матица, от которой зависит твоё здравие и здравие твоих детей, коих ты родишь из неё. Она размером с кулак и словно лягушка, имеет четыре ноги, состоящие из жил толщиной с порядочный шнурок. Приведённая в беспокойное состояние или «сдвинутая со своего места» родами или чрезмерным усилием при работе, матица охватывает своими руками внутренности человека и производит сильное сжимание, порождающее страшную боль в животе и сильную головную боль.

У мужей в утробе тоже есть своя мужская матица, только находится она не посредине чрева, как у жён, а несколько ниже, и также может сдвинуться от «надрыва живота». Коли неладно у мужа с матицей, то нет детей у семейной пары, коли неладно у жены, то же самое происходит. Оттого такие обережники, их называют ещё змеевиками, носят и мужчины, и женщины. Помни, внучка, что мы всегда пребываем под защитой Великой Матери.

Как теперь не хватало Звениславе материнского обережника! Однако она представляла его мысленно и всегда обращалась к Берегине с просьбой о поддержке и защите. Науз-то был именной, и никому, кроме неё, силу свою передать не мог.

Купец сбирал живой товар расчётливо и тщательно, он был опытен в своём деле и ведал когда, куда и сколько рабов и рабынь следует отправить, чтобы торг был выгоден и скор. Прошло около трёх седмиц, а может чуть более, чувство времени как-то стёрлось для юной полонянки. Калинка, пребывавший от тяжкой горячки на Калиновом мосту, что отделяет мир живых от мира мёртвых, её заботой и мольбами стал возвращаться в явский мир. Понемногу он начал ходить, есть, раны почти затянулись. И вот прошёл слух, что большую часть рабов сегодня увезут. Про то сообщила шёпотом одна из рабынь, что приносили еду. Она сунула быстрым движением кусок лепёшки за пазуху рваной рубашонки Калинки, бросив на ходу: «на дорогу». Звенислава вновь заволновалась не на шутку, а вдруг запамятовал старый жидовин, что обещал их с Калинкой не разлучать? Когда после обеда рабов стали делить на две части, она и вовсе замерла от страха, как дикая косуля под прицелом охотничьего лука. Работорговец с равнодушным усталым видом шёл меж рядов рабов и красивой отделанной перламутром клюкой, на которую опирался при ходьбе, указывал двум дородным стражникам, кого из рабов в какую из двух ватаг определять. Перед Звениславой и мальцом, глядящим большими, полными боли и страха очами, купец остановился на миг дольше, чем перед другими и, встретившись взглядом с девицей, побелевшей от волнения, наконец, сделал знак охоронцу, и их вместе отвели к тем рабам, что столпились с правой руки.

Весь отобранный живой товар повели к морю. После долгого стояния на уже ставшем набирать жаркую силу солнце им повелели взойти по шатким мосткам на две лодьи. После погрузки товара, суда вышли из залива и стали удаляться от берега.

– А куда мы плывём? – тихим голосом спросил Калинка. Он впервые в жизни оказался на такой большой лодье и увидел отдаляющийся берег со стороны моря. А Звенислава молчала, потому что сердце зашлось такой тоской и печалью, что она не могла вымолвить ни слова, только крепче прижимала к себе худенькое тельце в рваной и грязной рубашонке и гладила давно нечёсаную голову мальца. В отличие от него, она остро ощутила, что, может, больше никогда не увидит родной земли, синевы моря за белыми скалами, и никого из родных и близких людей, кроме этого искалеченного ради прихоти и купеческой выгоды юного существа, роднее которого отныне нет никого. Свежий морской ветер холодил тело, но не дарил облегчения, дышать стало совсем тяжко, будто крепкими обручами сковало грудь. Она глядела на уходящую вдаль землю, но видела её теперь размытой сквозь пелену горячих слёз. Простое слово «никогда» вдруг предстало во всей своей ясной и страшной сути: ни-ког-да – это значит без единой надежды на когда-нибудь! В очах потемнело, ноги подкосились и, чтобы не рухнуть на настил, она с трудом, медленно села.

– Что с тобой? – сквозь набежавшую на сознание черноту пробились встревоженные детские всхлипы. – Не умирай, только не умирай, я без тебя тоже умру – тихо причитал малец, прижимаясь мокрыми от слёз ланитами к её груди. – Не бросай меня, слышишь, Звенислава…

Сознание медленно возвращалось, полонянка ощутила свежий морской ветер на челе и доверчиво свернувшееся рядом комочком тело Калинки. Берег виднелся слева в сизой дымке, и нигде не было видно второго корабля с рабами.

– Лодья туда ушла, – заметив её ищущий взгляд, указала одна из девиц. «Значит, попади мы на разные суда, – мелькнуло у юной полонянки, – то навсегда удалялись бы теперь друг от друга»…

Их путь в неизвестность был долгим. Плыли на полночь, потом на полуночный восход, а потом и вовсе покинули море, войдя в реку. Вверх по реке взрослые рабы и лодейщики тащили лодью, а потом ещё перетаскивали волоком на катках, пока не спустили в большую и широкую реку. Всё время тяжкой работы кормили их плохо, пленники исхудали, одежда их вовсе изветшала. Но после переволока и спуска на воды необычайно широкой реки всё изменилось. Теперь лодья шла по течению, тащить её не было нужды. Кормить их стали лучше. Рыбы в большой реке было столь много, что рыбаки брали для продажи только лучшую, а остальную выбрасывали обратно, или за сущий бесценок продавали на корм скоту, если случался покупатель. Таким покупателем и стал их купец-жидовин. Отъедаясь на жирной юшке и варёной рыбе, безо всякой работы, пленники быстро приходили в себя, становились справными. На бесчисленных островках и в заводях водилось столько различных птиц, что их стаи затмевали собой солнце, многих тавро-русы видывали впервые. Даже несчастный Калинка ожил и своими синими, округлившимися от удивления очами глядел на эти чудеса и на время забывал о своей горькой участи. После узких рукавов и проток лодья вновь вырвалась на настоящий морской простор. Когда на едва различимом с правой стороны берегу показались синие горы, старый торговец принялся ещё раз осматривать каждого раба, что-то прикидывая и бормоча на своём языке, и все почувствовали, что это означает скорый конец путешествия в неизвестную землю, от которой рабам вряд ли стоило ожидать чего-то хорошего. Но человек устроен так, что всегда надеется на лучшее. Большинство из них, пройдя через смерть близких, разлуку с родиной, унижение и мерзость неволи, почти примирились со своей участью и теперь мечтали, чтобы тот новый хозяин, который их купит, был лучше и добрее прежнего.

Ранним утром, спустившись к небольшой реке, волхв Хорыга со своим потворником – крепким отроком лет четырнадцати – прошли к старой деревянной баньке-мовнице, срубленной прямо на берегу, чтобы далеко не таскать воду. А воды требовалось изрядно, поскольку в сей мовнице не только парились сами, но и лечили людей. Пройдя по небольшому мостку, волхв с отроком привычно совершили омовение. Затем отрок взял прислонённое к стенке мовницы бревно в простую сажень длиной и принялся приседать с ним, поднимать, вертеть в руках, наклоняться и подкидывать его вверх. Тут же лежало несколько больших и малых каменьев для разных управ, которые развивают силу и ловкость. Пять лет тому он мальцом начал делать эти управы вместе с отцом Хорыгой.

Закончив с управами и встретив восход животворящего Солнца, простлавшего по воде золотисто-розовую дорожку, отрок, разоблачившись, легко пробежал по толстому бревну, лежавшему одним концом на берегу и зажатому с двух сторон забитыми в берег кольями, а другим концом на скрещённых жердях, вбитых в песчаное дно. Взмахнув руками и, подобно птице, взвившись в утренний свежий воздух, через мгновение он почти без всплеска вонзился в розовую плоть курящейся туманом реки. Отрок долго плыл под водой, наслаждаясь её тихой и упругой стихией. Потом, с шумом вынырнув средь разлитых по воде багрянцев рождающегося дня, он быстро поплыл, впитывая крепким молодым телом первые лучи восходящего светила и мягкую податливость воды. Вместе с телом мощь воды и солнца наполнила радостью и чаровной силой сердце и самую душу. Оказавшись на берегу, юный потворник несколько раз «поиграл» силой, подаренной ему Водяным и Хорсом, посылая её то от рук к ногам, то из чрева сразу во все конечности и, одевшись, присоединился к учителю. Они заторопились обратно к своей лесной избушке, стоящей на небольшой полянке среди дубов, сосен и диких груш, в сотне шагов от реки.

Здесь, разделив промеж собой нехитрую снедь, волхв и его потворник, что у кудесников значит помощник, владеющий уже целительской наукой настолько, что может сам творить кое-какую волшбу и помогать при лечёбе целителю, принялись за прерванное со вчера дело. Они стали готовить и укладывать в холщовый мешок древние свитки из бересты и кожи, а также связки дощечек, тщательно перекладывая их сухими травами, чтобы ни грызуны, ни древоточцы не могли причинить урона бесценным письменам. В избушке стоял густой горько-пряный дух пижмы, донника, хвои и иных трав, что отпугивают вредителей.

– Прости отче, но мыслю, зря ты с людьми княжескими повздорил, когда мы в Киев ходили, беду накликать недолго, – рассудительно, незаметно для себя подлаживаясь под манеру и голос старого волхва, молвил его основательный ученик.

– Эх, брат Дубок, не можно уже терпеть, когда самую душу древнюю из народа принудительно изымают. Ежели все молчать будут, так и Русь вся под Визанщину ляжет! – С горечью ответил кудесник, не прекращая работы.

– Добре, что люди нас от княжеских воев защитили, стеной стали, а потом вывели с торжища задворками, иначе могли нас там и прикончить, – озабоченно продолжал Дубок, тщательно оборачивая две связки дощечек чистой холстиной и помещая их в мешок.

– Нет, сыне, они не так глупы, прилюдно казнить не станут, хоть сила у них, да всё одно народа боятся, – заметил волхв, задумчиво глядя на работу своего помощника. – Видишь, как оно всё не по-божески складывается, – то хазары пришли, народ обирали и били, требуя побольше дани; то Аскольд явился с варягами и нурманами, хазар прогнал, да потом с визанцами сдружился, князя Дира убил, а народ киевский в чужую веру силком тянет. Беда, кругом беда Руси приспела, и нет силы, кому против сей беды народ собрать и направить. Я вот от варягов с Новгородчины ушёл, так они, на тебе, тут объявились, неподобства творят. Ладно бы Аскольд с дружинниками да торговцами сами крестились, то их дело, народ-то почто в веру чужинскую загонять? Кудесников византийских привёз и власть им полную дал. Оттого и не сдержался я. Потому, про всякий случай, письмена древние надо подальше запрятать, чтоб только мы с тобой знали.

– Большую-то часть мы вчера снесли, последняя осталась, – желая хоть чем-то ободрить учителя, молвил Дубок. – Трав бы ещё добавить, – заметил он.

– Слазай на горище над мовницей, там чернобыльник уже должен был высохнуть.

– Добре, отче, я мигом! – и потворник, подхватив суму для трав, вышел из жилища.

«А ведь как повзрослеет, да в силу войдёт, то и вовсе богатырь будет», – с гордостью сам себе проговорил кудесник, глядя вослед крепкой стати ученика. Мысли сами собой вернулись к той их случайной встрече, хотя Хорыга, как и любой волхв, в случайности не верил, но разумел их, как знаки божеские, которые только понять надобно.

Он проходил тогда по небольшой веси и на околице узрел дерущихся мальцов, лет от девяти до тринадцати. Причём бились четверо против одного, и хоть был тот один уже в кровоподтёках и ссадинах, и ростом поменьше, но, утирая руду из разбитого носа, не сдавался и не убегал прочь. Крепкий как кряж малец упорно сопротивлялся, даже когда его гурьбой свалили наземь.

Рассерженный волхв стукнул оземь своим посохом и так рыкнул на драчунов, что они, как горох, рассыпались в стороны и сторожко замерли у кустов.

– А ну, прекратить свару, хазарские дети! – грозно насупил кудесник брови.

– Мы не хазарские дети, – ответствовал старший, с расцарапанной щекой и подбитым оком.

– Как не хазарские, коли вчетвером на одного навалились, разве неведомо вам, что сие не по прави? – промолвил волхв с такой укоризной в голосе, что мальцы потупились.

– Так он нашего пса забрал и не отдавал, – молвил средний, потирая шишку на лбу.

– Потому забрал, – подал, наконец, голос тот, кого били, с трудом шевеля разбитыми в кровь устами, – что вы в него хотели из лука стрелять.

Будто чуя, что говорят про него, к мальцу подошёл чёрный с рыжими подпалинами на боках щенок с обрывком пеньковой верви на худой шее.

Хорыга спросил мальца о родителях.

– А тебе-то что? – с некоторым вызовом ответил малец, привлёкши к себе щенка и стараясь ещё дрожащими после схватки руками развязать узел верви.

– Его отец с дерева сорвался, хребет повредил, с ложа не встаёт, – молвил кто-то из недавних соперников.

– А тебя кто за язык дёргает? – явно озлился на него малец и уже опять готов был вступить в драку.

– Ну, будет, будет, – успокоил их волхв. – А не угостит ли меня твоя матушка квасом, что-то в горле пересохло, – обратился он к мальцу. – Как зовут-то тебя, воитель? – спросил старик по дороге.

– Дробком кличут, – нехотя отвечал тот, поглядывая на бездомного щенка, что осторожно трусил рядом со своим отчаянным спасителем.

– Опять что-то утворил? – испуганно всплеснула руками мать, узрев изорванную, в бурых пятнах рубаху, припухшие уста и ссадины на лике сына. А когда следом в дом вошёл незнакомый старец с волховским посохом, то и вовсе обомлела от страха.

– Здрава будь, хозяйка, ничего худого с твоим сыном не стряслось. К тому же он рёк, что такого квасу медового, как его мать делает, я более нигде не испробую.

– Квасу, какого квасу? – растеряно переспросила огнищанка. Потом с явным облегчением махнула крепкой, привыкшей к любому труду рукой. – Так квасу… да, у меня есть. – Она засуетилась с посудой, а потом, сунув в руки сына большую глиняную крынку, велела ему сбегать в погреб.

Когда молчаливый отрок вернулся в дом с крынкой, доверху наполненной холодным квасом, то застал мать сидящей за столом с незнакомцем, они о чём-то негромко беседовали. Воспользовавшись этим, Дробок тихо ускользнул, чтобы умыться в ручье и попробовать отстирать с рубахи кровь-руду, пока она ещё свежа. Но вскоре за ним прибежала младшая сестрёнка и сказала, чтоб он быстро шёл домой. Оказалось, что его случайный избавитель, отставив посох, оглядывает спину отца, который после падения с сосны и удара о корягу потерял силу в ногах и не мог ходить.

– А ну-ка, сыне, придержи отца, вот так, а теперь так, а теперь давай с тобой осторожно его перевернём на бок, вот так, добре, – неспешно приговаривал гость, осматривая хворого.

– После того как Брячеслав упал, мы знахаря позвали, он сказал, что коли начать кости ему править, то может беда случиться, и он вовсе помрёт, – всхлипывая и вытирая очи концом головного повоя, рекла огнищанка. – Два лета уже так лежит. На Дробка теперь столько забот легло, и по хозяйству, и вместо Брячеслава товар купцам в Киев возит, кули тяжёлые им таскает…

– Ничего, хозяйка, всё будет ладно, а сын у тебя не Дробок, а настоящий Дубок! – одобрительно проговорил волхв, ощупывая перстами хребет хворого. – Всё верно ваш знахарь растолковал, – молвил он, – коли чуть ошибётся костоправ, плевра, в которой спинной мозг заключён, повредиться может, и он вытечет, как жир из дырявого кувшина.

Почти седмицу пробыл у огнищан волхв Хорыга. Через день топил Дубок мовницу, но не до удушливой нестерпимой жары, а так, как велел кудесник, в четверть обычного, чтоб у лежащего в мовнице отца появлялись на теле только крупные капли пота, после чего звал кудесника, и тот начинал свою волшбу. Дубок при этом прилежно выполнял всё, что тот ему велел. Поворачивал отца то на спину, то на живот, придерживал его тело там, где говорил Хорыга.

– Давай-ка, пробуй сам, ничего особо хитрого тут нет, – ободряюще говорил отроку старик. – Кладёшь три перста хворому на хребет и ведёшь сверху вниз. Коли какая косточка от общего порядка ушла, ты боковыми перстами почуешь, а коли вдавилась или наоборот выше других торчит, то средний из трёх твоих перстов о том подскажет.

– Так ведь темно в мовнице, видно плохо, – нерешительно возражал отрок.

– А тебе видеть и не надо, ты перстами чуять должен да сердцем своим. Персты-то научить чувствительности можно, для того особые управы есть, а вот сердцем зреть сложнее, дар божий нужен, который тоже, конечно, растить и холить надобно каждодневным трудом. А у тебя сердце доброе, к тому ж хворый – отец твой, так что всё у тебя получится, – уверял кудесник.

– Вот тут, ниже лопаток, кажись, одесную ушла кость, – не совсем уверенно молвил отрок. – А тут, ого, одна торчит выше всех в ряду, а эта вниз ушла в тело, будто решила за соседними спрятаться…

– Верно, молодца, будет толк у тебя в волшбе, будет! – довольно и, как показалось, с облегчением, молвил кудесник.

– А как исцелить сии сдвиги, как, скажем, вытащить ту косточку хребтовую, что под другие почти спряталась?

– А вот это мы сейчас и будем сотворять, только помалу и со всем тщанием, – и кудесник с каким-то еле заметным трепетанием перстов, похожим на мелкую дрожь, принимался ладить косточки.

Через седмицу бортник встал и, опираясь на сына и волхва, проковылял первые несколько шагов своими непослушными ещё ногами. Жена плакала от радости, привычно утирая слёзы краем повоя.

– Ну вот, брат Брячеслав, будешь через месяц-другой снова по деревьям лазать, только вдругорядь будь осторожен и спину крепи управами, какие я тебе показал, – наставлял бортника кудесник.

– Отче Хорыга, реки, чем могу я отплатить тебе за чудо свершённое, ведь мои ноги есть жизнь и благополучие всей семьи, – дрожащим от волнения голосом вопрошал огнищанин, опираясь на выструганные сыном берёзовые рогатины.

– Я силою Хорса и Даждьбога исцеление творю, а разве за свет солнечный мы платить кому-то обязаны? Богам нашим понимание да уважение нужно, как и любому родителю. Чтить богов, силу и жизнь нам даровавших, жить достойно, чистотой тела и души к ним приближаясь, – в том и вся плата, брат Брячеслав, – похлопал по широким плечам бортника волхв. Потом взглянул на Дробка, которого называл Дубком, и молвил растроганному огнищанину. – А из сына твоего знатный костоправ выйдет, да и не только костоправ, коли учиться будет.

– То доброе дело, людей на ноги ставить, – согласно кивнул головой отец, – только кто же его в ученье возьмёт?

– Так я и возьму, – ответил кудесник, – коль родители согласны.

– А я не хочу костоправом быть! – Упрямо насупившись, молвил отрок. – Я воином буду, драться у меня лепше других получается, даже ребят старше себя поколотить могу, я сильный!

– Верно речёшь, – молвил Хорыга, – только тебе, кроме силы воинской, ещё и силу кудесную боги даровали, сердце чуткое да помыслы чистые. Какая стезя более подойдёт, тебе самому решать, однако её опробовать надо. Да и в воинском деле, кто ж руду кровь соратнику остановит, рану затворит, кость сломанную сложит, чтоб правильно срослась, кто выбитый сустав на место поставит, кто на ворога морок наведёт, чтоб дать сотоварищам уйти в трудный час? Только тот, брат Дубок, кто волховскую науку усвоил, то-то же. А воинские управы я сам люблю и по возможности их сотворяю.

Малец недоверчиво глянул на Хорыгу: разве может кудесник быть воином?

Видя его сомнения, Хорыга подошёл ближе и предложил толкнуть себя. Дробок усмехнулся и толкнул старика, но не шибко, как бы жалея его. Кудесник даже не шелохнулся. Тогда Дробок толкнул сильнее, – старик остался стоять, как ни в чём не бывало, зато Дробка отбросило на шаг неведомой силой. Малец осерчал, и, уже не обращая ни на кого внимания, напустился на Хорыгу как молодой упрямый бычок, но…отлетел назад, зацепился за корневище и едва не упал.

– А теперь я тебя легонько толкну, держись! – спокойно молвил Хорыга и безо всякого напряжения едва коснулся перстами Дробка, которого тут же отбросило так, что на этот раз он на ногах не удержался и растянулся на траве.

Тогда и услышал слова волхва, которые запомнил навсегда: «Твоя слабость в твоей силе, сынок».

Вначале он не понял, как может быть слабостью сила, которая его столько раз выручала.

– Как же так, отче, что же я – зря столько времени свою силу растил, выходит, нет нужды тело укреплять?! – совсем сбитый с толку воскликнул ученик.

– Отчего же зря, тело, как и разум, нам богами даны, и мы о них заботиться должны. Мало добрую свирель иметь, надобно ещё и играть на ней научиться, иначе от самой лучшей никакого проку ни тебе, ни людям не будет. Мышцы завсегда с разумом, да ещё и с душой твоей в ладу должны быть.

Малец растерянно перевёл взор на отца, который, глядя на сие действо, впервые рассмеялся.

– Ступай с волхвом, сынок, – молвил Брячеслав. – Я теперь с новой силой за дела прежние возьмусь, чую, как она прибывает во мне, будто вода вешняя. А тебе учиться надобно, глядишь, и нужным всем человеком станешь, порадуешь и нас, и богов светлых.

Вот так нежданно-негаданно появился у волхва Хорыги ученик, – крепкий да ладный, немногословный, с доброй открытой душой и чутким сердцем. И принялся отец Хорыга бережно записывать на той чистой поверхности, как на белой бересте, древние знания, хранящие душу и память Руси.

Скрипнувшая дверь вернула волхва из марева воспоминаний. Дубок выложил на стол серебристые стебли чернобыльника, и новая волна крепкого травяного духа разнеслась по жилищу. Юноша принялся добавлять принесённую траву в мешок с дощечками, и тут оба услышали стрекотанье сороки. Ей ответила другая, защебетали прочие птахи.

– Никак, идёт кто? – встревожился Хорыга.

Волхв с учеником вышли из избушки и сразу узрели на узкой лесной просеке воз, запряжённый одной лошадью, и двоих людей в огнищанской одежде, идущих подле. На возу недвижно лежал человек.

– Хворого везут, – озабоченно молвил отец Хорыга.

Они подождали, пока подъедут огнищане. Поздоровавшись, кудесник первым делом подошёл к хворому, вполуха слушая жалобные просьбы его родичей о помощи. Бледный желтоватый лик, закрытые очи и прерывистое дыхание сразу указали на тяжкий случай.

– Вот что, не снимайте его пока с телеги, повезём прямо в мовницу, – принялся распоряжаться кудесник. – А ты, Дубок, – повернулся он к ученику, – ступай по нашим делам.

– Так если хворый тяжкий, может, мне остаться помогать тебе, отче?

– Ничего, я справлюсь, тут целых два помощника, всё сделают. – А ты иди, сынок, иди. – И кудесник заторопился к огнищанам. Дубок вернулся в избушку, уложил последнюю деревянную книгу в мешок, вскинул его за спину, поправил лямку на плече и углубился в лес.

– Вот зачем волхву крепкие ноги да сильные плечи, очень пригождаются иногда, – вслух проговорил отрок, садясь под старым дубом на его корневище, торчащее узлом из земли, и смиряя дыхание, сбившееся от бега и быстрой ходьбы по малохоженым тропам. – Всё, нужно идти, немного уже осталось! Нужно скорее упрятать книги в тайник, а потом идти на помощь старому волхву, он ведь обычно после лечёбы тяжёлого хворого едва на ногах стоит. – Отрок, с трудом разогнув уставшие ноги, поднялся, поправил мешок за спиной и двинулся дальше.

Вот и тайное место. Удостоверившись, что всё ладно, отрок убрал сухие жердины и проскользнул в схрон. Бережно переложил свою ношу на полку из жердей и, бегло проверив, в порядке ли остальные свитки и дощки, щедро посыпал полки принесёнными вместе с книгами сухими душистыми травами. «Добре, теперь ни древоточцы, ни грызуны долго сюда не пожалуют»! Выйдя наружу, опять замаскировал вход в пещеру, незаметный среди кустарника и редкого сухостоя. Для верности свершил над тайником заклятье, чтобы никто чужой не смог сюда войти.

Теперь поскорей назад. Но едва юноша отошёл на десяток шагов, как услышал то, чего никак не ожидал. Может, почудилось? Нет, в самом деле, его острый слух различил средь шума дерев и птичьего щебета собачий лай. Это ещё что за чудо, тут волки ходят, а собака откуда?

Нехорошее предчувствие остро пронзило тело.

Может, охотник какой поблизости с собакой бродит? – ещё сомневался разум. Но подсознательное чутьё уже знало: собака идёт именно по его следу. Отрок бросился бежать, стараясь уйти подальше от бесценного схрона.

«Коли собаку по твою душу пустили, то оплошал ты, Дубок, надо было следы особой травой присыпать, что нюх собаке отбивает, а теперь-то что делать?» – горько укорял себя отрок, лихорадочно соображая на бегу. Как ни торопился, а собака быстрее, уже совсем близко слышен остервенелый лай и хриплое рычание. Ещё миг – и раззадоренный погоней пёс ухватит сзади за ногу… Дубок на ходу мельком глянул на руки: его силе всегда дивились, и даже трём сверстникам нелегко было сладить с ним одним, а уж собаку… «Твоя слабость в силе, – вдруг прозвучали слова Хорыги. – Волховская мощь в разуме, а не в кулаках»…

Всё произошло неожиданно даже для самого отрока. Он высоко подпрыгнул, как кузнечик, и вместо ноги беглеца пасть крупного лохматого пса «схватила» воздух, громко щёлкнув зубами. В тот же миг перед изумлённым животным возникло огромное неведомое существо, – тёмно-коричневое, чешуйчатое, с влажной разинутой пастью, полной страшных загнутых жёлтых зубов. Чудище злобно зарычало, воздев две когтистых лапы, и бедная псина всем своим чутьём уловила мысль ужасного зверя разорвать её на куски, первым делом перекусив огромными челюстями хребет, как рыбью косточку…

Отрок, сам не ожидавший такого исхода дела, увидел лишь, как лохматая живая молния мелькнула и пропала в зарослях. Только визг её, похожий больше на истошный человеческий вопль, продолжал разноситься окрест, постепенно затухая в лесных зарослях. Теперь нужно приготовиться к встрече тех, кто идёт за ищейкой. Отрок, оглядевшись, подошёл к разлапистой сосне и тесно прислонился к ней спиной.

Три мужа шли по едва различимой звериной тропе, придирчиво оглядывая каждую сломанную ветку.

– Сколько живу на свете, – растерянно рёк один с заметным нурманским выговором, – но не видел, чтоб собака могла так быстро бегать, пронеслась мимо нас, едва с ног не сшибла!

– Хазарка явно не в себе, визжит, будто кто его беспрестанно стегает плетью-семихвосткой, – отозвался молодой.

– Недоброе дело задумал князь, с волхвами воевать, ох, недоброе. Никого мы не сыщем, ещё и сами, как наш пёс, умом тронемся, истинно вам реку… – негромко ворчал пожилой воин, явно из киян. – Всё, далее никаких следов нет, – остановился он. – Будто сквозь землю сей отрок провалился или в камень обернулся.

– Лишь бы он нас в камень не обернул, – с опаской молвил молодой и, на всякий случай, трижды перекрестился, оглядываясь по сторонам и держа наготове небольшой лук. Его сотоварищи тоже сторожко оглядывались вокруг, сжимая в руках, один – боевой топор, а другой кинжал.

– Что-то тяжко мне, в голове давит и в чреве как-то нехорошо, – молвил старший.

– А мне чудится, будто кто глядит пристально, словно буравит очами. Уходить надо, – зашептал молодой и отступил назад на несколько шагов. – Недобро тут, ой, недобро!

Вслед за ним попятились, не выпуская из рук оружия, и двое его сотоварищей.

– А что Зигурду скажем? Он нас плетьми выпорет за то, что наказ не исполнили, – засомневался нурман.

– Да за что пороть-то, ну пропал отрок, лес большой, а Хазарка сбёг, – зачастил молодой.

– Этот тоже колдун небось, хоть и малой ещё, ну его к лешему! – выдохнул киянин. – Пошли!

И они с видимым облегчением устремились в обратный путь, сторожко озираясь по сторонам.

Ученик волхва разрешил, наконец, себе вспомнить, что он не сосна с шероховатой, тёплой от солнечных лучей корой, а человек, медленно возвращаясь в свой привычный облик. Вот он отделился от ствола старой сосны, что возвышалась напротив большого плоского камня, на котором ещё недавно стояли трое воинов. Медленно опустился на траву, одеревенение тела сменилось слабостью. Всё-таки второй образ за короткое время – это трудно. Пошевелил пальцами, прислушался к себе и одновременно звукам вокруг, от пальцев ног по всему телу к пальцам рук прогнал невидимую волну, настраивая тело на звуки леса. Погоняв туда-сюда волну по телу, встал, сильнее пустил волну из чрева, уже видимую, прошёлся ею по рукам, ногам и хребту. Одеревенение ушло, и он опять стал прежним собой. Вынул из дупла свою рубаху, положенную туда, прежде чем «стать деревом», накинул её плавным волнообразным движением, и неслышным кошачьим шагом направился вослед ушедшим. Движения его ускорялись как бы сами собой, и вот он уже перешёл на лёгкий почти неслышный бег, уклоняясь на ходу от ветвей, перепрыгивая через корневища, проскальзывая ужом сквозь кустарник, как бегали они с отцом Хорыгой, когда вместе занимались воинскими управами.

«Откуда в лесу взялись воины, да ещё с ищейкой? – Мучила тревожная мысль. «Недоброе дело задумал князь, с волхвами воевать…» – не выходили из головы слова одного из них. «С волхвами воевать… воевать… Скорее, скорее назад!» – билось в висках юного потворника.

Согнувшись под дверным косяком старой, будто вросшей в берег мовницы, Хорыга вышел и обессилено уселся на выступающее из сруба бревно со стёсанным – для удобства сидения – верхом. Внутри ещё всё трепетало после тяжкой лечёбы, слегка подташнивало, голова гудела, что медное било, а в коленях ощущалась противная слабость. Целитель встал, держась за сруб десницей, потом медленно побрёл к реке, протекавшей в нескольких шагах. Умывшись, почувствовал себя немного лучше, но противная слабость осталась в членах. Родичи хворого уже суетились вокруг него, под руки выводя из узкой и низкой двери мовницы.

На выступающее бревно-скамью огнищане поставили узел с едой и одеждой в благодарность за излечение, но Хорыга только рукой махнул и предупредил, чтобы хворый ничего не ел три дня, только пил, а потом осторожно начинал с малого, сдерживая желание наесться.

– Помните, коли нарушите, что сказано, болезнь может вернуться! – строго рёк им на прощанье волхв, усаживаясь на бревно рядом с оставленными дарами.

Вот уже и скрипучий звук воза затих в лесу. Хорыга, уйдя в себя, принялся, как обычно после трудного лечения, «чистить» своё тело, постепенно проходя по нему, как по своей лесной избушке: выметая сор, пыль и липкую грязь чужой хвори и немощи. А как же иначе, – только восприняв чужую хворь, как свою, можно всецело понять её и справиться с ней. Только тяжко что-то нынче, никак не удаётся изгнать немощь. Жаждущему отдыха разуму не даёт покоя какая-то неясная тревога, пробивающаяся извне, будто холодный сквозняк сквозь частые щели в худую избу.

Того, что ринулся на него с топором из-за угла мовницы, кудесник едва успел привычным выплеском силы из чрева, пропущенной через руку, отвести чуток в сторону, развернуть вкруг и перехватить топор другой рукой. Далее уже действовал, как обычный воин, – силы волховской у него осталось слишком мало. Ногой толкнул стоявшее под стеной мовницы бревно, чтобы перекрыть путь второму воину, а третьего встретил молниеносным взмахом топора. Продолжая движение по дуге, сразил своим оружием того, который споткнулся о брошенное бревно, с удивлением узнав в нём недавнего «родственника хворого». На долю мига замешкавшись, Хорыга повернулся к тому, у кого отнял топор, и тут почуял, как под левую лопатку остро и глубоко вошло жало сулицы. Руки кудесника ослабели, удар топора по плечу он уже ощутил тупо, как будто секли совсем не его тело. Последней догадкой, когда уже отделялся от своего распростёртого на траве тела, был ясно возникший образ, как помощник Аскольда повелевает своему человеку найти тяжёлого больного и свезти его к дерзкому волхву по имени Хорыга…

Тропа разделилась. Потворник заколебался на мгновение, – разум твердил, что надо идти к избушке, ведь лечёба уже закончена, и кудесник, наверное, отдыхает; а ноги сами несли в противоположную сторону. Дубок со всех ног помчался к реке, словно боясь опоздать.

Он выбежал к мовнице на берегу и первое, что увидел около старого сруба – это недвижно распростёртое тело отца Хорыги. Дальше лежали ещё двое мёртвых – один в огнищанской одежде. Слёзы сами собой хлынули из очей отрока. Он бросился к учителю. В груди старого волхва зияла рубленая рана, правое плечо и бок тоже были изрублены, рядом лежал топор, а земля вокруг была истоптана и щедро обагрена кровью. Кровь была и на бревне, которое Дубок использовал в воинских управах. Обычно оно было прислонено к стене мовницы так, чтобы на него не попадал дождь.

– Вот и подручный старого колдуна вернулся, а то бегай за ним по лесам, – услыхал сзади себя издевательски-довольный голос отрок и, обернувшись, в расплывчатом тумане слёз, в нескольких шагах перед собой узрел тех троих, что шли за ним по следу. Тут же из-за мовницы выехали два незамеченных им ранее всадника.

Горе от потери родного человека и порождённая им ярость выплеснулись в отчаянный, похожий на вой ночного зверя крик. Способность действовать телом быстрее, чем мыслью, снова спасла потворника. Он гибкой волной простёрся над истоптанной землёй, подхватил своё бревно и, не останавливая движения, бросил в стоящего одесную усатого, который едва успел уклониться от необычного «метательного орудия» и выставить свой кинжал. Но Дубок нежданно для воина прянул не на него, а в сторону, и, выбросив вперёд обе руки, «рыбкой» пролетел под брюхом коня, на котором подскочил один из воинов, и, коснувшись травы, живым клубком покатился по ней. Испуганный конь прянул вбок, а юноша помчался по берегу реки, которая благодаря старой, но ещё достаточно прочной деревянной плотине, видимо построенной бобрами, разливалась здесь, образовывая озерцо. Всадники с воинами ринулись вдогонку, молодой выстрелил из лука, но ученик волхва успел пробежать по бревну, что одним концом покоилось на берегу, а другим – на козелке из жердей, образуя мосток, и, снова выбросив руки вперёд, нырнул в воду. Воины остановились. Подбежавший молодой быстро извлёк и вложил в тетиву лука вторую стрелу, приготовившись к стрельбе, как только в воде появится голова отчаянного беглеца. Но мгновенья пролетали, а отрок всё не появлялся.

– Куда он подевался, может, утоп? – озадаченно спросил один из воинов.

В это время показались трое всадников во главе с десятником, – они возвращались от избушки волхва, в которой производили сыск.

Воины рассказали ему про молодого колдуна, который вернулся, а потом, видно, от горя утопился.

– Ладно, скоро стемнеет, в Киев пора возвращаться, – озабоченно молвил десятник. – Про отрока сего никому ни слова. Нам велено было старого чародея кончить, про молодого разговора не было, а небыль, как говорится, на быль не повесишь. Добро ещё, Зигурд озаботился, чтоб тяжёлого больного привезти, при лечении таких колдуны на время силу свою теряют.

– Ага, коли он в немощи двоих добрых воев порешил, то что бы с нами сотворил, будь в силе своей колдовской, – с опаской в голосе молвил пожилой воин с киевским выговором.

– Всё, быстрее отсюда! Надо засветло из этого проклятого леса выйти. Вы трое, – десятник указал на тех, что шли по следу отрока, – заберёте Будилу и Иггельда, в Киев доставим, они по христианскому обряду схоронены должны быть.

– А волхва, может, тоже утопим? – предложил кто-то.

– Ещё возиться с ним, – фыркнул десятник. – И так звери сожрут. Только амулет колдовской с него снимите, Зигурду передадим.

Дубок сразу пронырнул, как делал каждое утро при омовении, к плотине и вынырнул в бывшей бобровой хатке. Сквозь сплетение сучьев и ветвей он наблюдал за убийцами, слушал их речи, пока они не покинули берег реки. Без единого всплеска переплыл отрок снова к мостку, взобрался на него, чутко ловя все привычные звуки родного леса. Сейчас он выкрутит порты и рубаху и пойдёт вслед за убийцами отца Хорыги. Они должны непременно поплатиться за то, что свершили. Как бы в раздумье он дважды вынул и вновь вставил в ножны свой нож, с которым почти никогда не расставался, – то гриб срезать, чтобы не повредить грибницу, то корень выкопать, то бересту добрую для туеска или для писания добыть, – много для чего в лесной жизни нож необходим. Но теперь для него есть задача, которую Дубок ещё никогда не совершал в своей жизни. Как лепше поступить? Навести на убийц оману и заставить их бродить до утра кругами по ночному лесу, подкрадываясь и убивая по одному? Он это сможет, и убить без единого звука, даже если нет оружия, он тоже, наверное, в состоянии, ведь одними и теми же волнами-трепетами можно излечить человека, а можно и убить. Потом вернуться и схоронить отца Хорыгу, или сжечь на великом кострище, как правильней?

– Отче, я сейчас пойду и покараю твоих убийц… – тихо прошептал отрок.

– Ни обо мне, и ни о себе ты думать не должен, а о книгах бесценных, о мудрости, волхвами многие века сберегаемой мыслить обязан, вот о чём! – вдруг будто в яви услышал он голос старого Хорыги. – Дороже наших жизней те знания, что заключены в древних книгах и свитках. Они суть – связующая нить тысячелетней мудрости волховской. Теперь только ты один о них ведаешь и можешь людям передать. А с убийцами Дивы лесные разберутся, их жалкие жизни не стоят и одного листка тех бесценных письмен…

Потворник замер: не услышит ли он ещё голоса наставника из Нави. Но всё было тихо, только ночные птицы подавали свои голоса или шуршали лесные обитатели в травах и кустах. И вдруг перед затуманенным взором привиделось, как утром из ближней веси приходит женщина с корзинкой и застаёт отца Хорыгу мёртвым. Забыв о корзинке с дарами, она с плачем бежит обратно, потом приходят люди, и с почестями сжигают тело старого волхва на большом кострище.

– Уразумел, отче, прости за необдуманное, – снова прошептал потворник и бесшумным шагом двинулся вдоль плотины. Пройдя её, в зарослях рогоза в сгустившейся темноте не сразу отыскал малую лодчонку. Загребая небольшим веслом, он поплыл по течению, чтобы избежать возможности новой встречи с княжескими воинами.

С самого пробуждения день был каким-то особенным. Гроза проснулся, как всегда, на рассвете, но шевелиться не хотелось, тело было ещё расслаблено и пребывало там, в ночных грёзах. Во сне он снова видел дом, родителей, братьев и сестёр. Они с Калинкой, как в детстве, играли в прятки, и младший смеялся заливисто и счастливо. Потом появилась Звенислава и почему-то, как мать, молча гладила его по голове. И от этого присутствия и прикосновения на душе было так хорошо, до дрожи, что на очах выступили слёзы, хотелось подольше растянуть эти мгновения до пробуждения в явь. Пастух поворочался на своём ложе из травы, выпростался из-под бараньих шкур и услышал первые голоса птиц, уже начавших приветствовать божественное светило, дарующее жизнь всем, – от мелкой, почти невидимой глазу букашки, до огромных дерев, как тот Священный Дуб, который срубил греческий философ Иллар.

Открыв очи, Гроза узрел первые лучи солнца, пробившиеся сквозь утренний туман и редкую крону сосны, под которой он ночевал. Может, благодаря чудному сну, сегодня все чувства были обострены, и пробуждающийся божий мир ощущался как-то по-особому ярко и зримо. Первой птицей, которую он увидел в небе прямо над собой, был огромный ворон. Гроза не знал, тот ли это старый знакомый, который жил близ их селения, или другой, но такой же вещий и мудрый.

– Здрав будь, старина, что ты решил мне поведать, коль явился первым? Может, смерть близко ходит, что ж, благодарствую за напоминание, буду осторожен, мне пока помирать никак нельзя.

Пастух потянул в себя свежий горный воздух, ощущая, как чистой струёй потёк он по телу от головы до кончиков пальцев, насыщая каждую клеточку благодатной силой жизни. Одновременно он чуял, как то же самое происходит вокруг: как солнечные лучи будят и насыщают каждую травинку, согревают поверхность молчаливых камней и стволы тысячелетних можжевельников, и они раскрываются навстречу новому дню. Искривлённая сосна, предоставившая ему ночное убежище, цепко ухватившаяся корнями за каменные расщелины, тоже вдохнула этот живой свет и заискрилась на солнце капельками смолы.

Гроза снова прикрыл очи, чтобы во вздохе единого пробуждения теснее слиться с сосной, камнями, клубами тающего утреннего тумана, просыпающимися птахами и зверями. Сегодня у него это получилось очень здорово, давно так не было! Он почувствовал себя огромным и невесомым, частицей одновременно всего сущего. И услышал, как где-то вдалеке по его каменной груди, пугая чутких птиц и животных, движется отряд верховых, как сторожко идут всадники, озираясь по сторонам. Этот путь опасен, но короток, и жители долины обычно не ожидают нападения со стороны гор.

Ощущение было кратким, но явственным, как и нынешний сон. Сердце Грозы забилось одновременно в радостном и тревожном предчувствии. Кажется, сегодня будет охота! С самого первого мгновения тело стало двигаться мягко и плавно, в единой волне с просыпающимися горами.

Они появились оттуда, откуда он ожидал. Гроза ящерицей прополз по каменным глыбам, проверяя, всё ли ладно с западнёй и не улетели ли вниз приготовленные к обрушению камни. Ворон ещё раз «прошёлся» над ущельем со своим неторопливым, похожим на хриплый человеческий голос «кар-кар-кар». Он тоже ждал удачной охоты, ведь тогда можно полакомиться самым сладким, – человеческими очами.

Как долго они не появлялись, или выбирали другую тропу, и вот, наконец, боги сделали так, чтобы они пришли! Гроза почти нежно погладил берестяную оплётку лука и бережно положил его на большом плоском камне, а рядом колчан со стрелами. Бесценная добыча досталась ему в бою. Как сей настоящий многослойный, проклеенный рыбьим клеем и обёрнутый берестой русский лук оказался у хазар, он не ведал, но обрадовался ему, как подарку небес! Весьма дальнобойный, не боящийся сырости пещер и утренних туманов, с прочной кожаной плетёной тетивой, сработанной по особой древней манере, с долгим вытягиванием, намачиванием, сушкой да пропиткой. О таком луке когда-то рассказывал наставник по воинской здраве Вергун. И вот теперь сей лук стал основным оружием Грозы.

Жажда мести и стремление узнать о судьбе близких были той единственной силой, что уже несколько лет понуждала его жить в пещерах, переносить зимние холода и летний зной, устраивать засады и терпеливо ждать появления врага. Иногда он подряжался пасти овец, или помогал отогнать их на торжище. Брался доить овец и делать брынзу. Но что бы он ни делал, страшная жажда, высушивающая изнутри душу, не покидала Грозу ни днём, ни ночью. И он опять уходил в горы, где жил только для того, чтобы найти и покарать.

Сегодня везучий день, они опять пришли! Гроза замер на верхнем карнизе, чтоб даже дыханием не выдать себя.

Вот отряд поравнялся с завалом, который надлежало обрушить первым, – ещё чуток, ещё шагов пять до отмеченного места, и вот он – главный миг, пора!

Но… вложенный в завал обломок сосны отчего-то никак не освобождался, видно его сильно сдавило, скорее… Первые три конника уже проехали место, где их должны были настичь камни, ну же!… Он дёргал, пытался расшатать обрубок сосны, – всё бесполезно, ствол дерева будто сросся с огромными валунами и не поддавался слабым человеческим усилиям. В отчаянии Гроза набросил на него хазарский волосяной аркан и, упёршись ногами в огромный камень, потянул на себя, побелев от натуги так, что перед очами заплясали цветные пятна, сокрыв на миг солнечный свет. Сосна, наконец, подалась, и камни с грохотом устремились вниз на тропу. Поздно, слишком поздно, большая часть отряда уже прошла! Теперь скорее, ко второму подготовленному складу, чтобы хоть оставшиеся хазары не успели уйти!

Гроза метнулся к другой куче камней, здесь всё получилось быстро. Двое из повернувших обратно к входу в ущелье всадников угодили под обвал, остальные растеряно сгрудились между двумя камнепадами, самые сообразительные, спешившись, попытались перевести коней через завалы под уздцы. Вот тут и пришёл черёд боевого лука. Гроза успел снять стрелой одного, двое же устремились к завалу, стараясь укрываться за камнями. Теперь попасть в них было сложнее, ещё немного – и они пройдут завал. Одному из них это уже удалось, и он, вскочив на коня, бросился прочь по тропе. Из двух стрел, пущенных в последнего хазарина, одна прошла мимо, а вторая поразила коня. Конь рванулся, заплясал на месте, оступился и, поскользнувшись, придавил к каменной глыбе ногу седока. Когда хазарин всё-таки выбрался, Гроза вскинул лук, но, подумав, опустил его, потому что хазарский воин не стал перебираться через завал, как сделал его сотоварищ, а прильнул спиной к скале, а потом полез вверх и вправо, чтобы всё время быть закрытым от прицельного выстрела телом выступающей части скалы.

Пастух, прихватив аркан, заторопился к тому месту, куда должен был вылезти хазарин. Конники-то они добрые, а вот по горам лазать не обучены. Гроза бежал, стараясь не оступиться на округлых камнях, не сильно расслаблять и в то же время не напрягать излишне ноги, как бегают животные. Переводя дыхание, он прильнул к нагревшемуся боку горы, ожидая, когда появится враг. Но хазарин всё не появлялся. Подойдя к краю, осторожно глянул вниз и увидел вражеского воина лежащим внизу на камнях. Пригляделся: кажется, живой. Перевернулся и сел, – значит, сорвался с небольшой высоты, но никуда не убегает, скорее, пока он оглушён!

Когда пастух спустился к хазарину, тот выхватил из ножен большой кинжал.

– Не подхатить, моя твоя резать! – Прокричал хазарин, затравленно вращая очами. Гроза остановился в нескольких шагах, внимательно глядя на противника. Голова и руки, да и стан хазарина двигались, а ноги лежали, как-то странно вывернувшись, и даже не шелохнулись.

– Понятно, значит, хребет сломан, – проговорил пастух. – Не воин ты более…

Хазарин меж тем то с трудом открывал очи, то снова их закрывал, будто его настигал неодолимый сон. Гроза уселся на камень в нескольких шагах. Он кое-что уже знал по-хазарски и по-гречески, потому что на торжище приходилось объясняться со стражей, конными разъездами, да и овец часто покупали у него те же хазары и греки. Хазарин же, судя по словам, тоже немного говорил, а ещё более понимал речь русов.

– Ты кто? – спросил хазарин.

– Я тот, кто убил твоих товарищей, – устало ответил Гроза.

– Большинство наших ушли, и больше никогда не пойдут этой короткой дорогой, – сузив очи от ненависти и боли в спине, проговорил сквозь зубы хазарин.

– Ничего, я встречу их в другом месте, кроме гор есть ещё леса, есть ночные тропы, есть дороги у моря, я найду, где их встретить.

– Зачем ты это делаешь, кто тебе платит? – начиная чаще дышать и покрываясь испариной, проговорил хазарин.

– В лето, когда греки срубили Великий Дуб, вы, хазары, напали на наше поселение, что находилось рядом, убили моих односельчан и похитили мою девушку и моего брата. Я хочу найти тех, кто это сделал, я хочу знать, куда их продали. Я всегда при удачной охоте стараюсь оставить в живых одного вашего воина, чтобы спросить, где он был в то лето, и знает ли что о моём брате и девушке, но не всегда удаётся пленить живого… – тавро-рус замолчал, глядя куда-то вдаль.

– Я был там в то лето, – ответил хазарин, который, видимо, понял, что жить ему осталось немного. Ему вспомнилось, как в наказание за то, что в одном из походов два нукера взяли много золота и утаили от старшего, он приказал перед всеми сломать обоим хребты и бросить подыхать в степи, как лёгкую добычу шакалам да степным грифам. Они тогда, тоже сильные и злые воины, беспомощно стенали и просили добить их, но старший не разрешил это сделать и сам стоял подле, пока весь отряд не проехал мимо. И лишь тогда, пнув каждого из брошенных, он вскочил на коня и поехал прочь. Всё это разом предстало перед хазарским воином, он понял, что его конец близок. Как бы в подтверждение над ущельем пролетел огромный ворон и громко каркнул.

– Я понимаю, что скоро умру, и могу рассказать тебе всё, что знаю, – проговорил хазарин. – Ты воин, и месть горит в твоих глазах. Я расскажу, если ты добьёшь меня. Услуга за услугу… – его побледневшие уста выдавили подобие ухмылки.

– Хорошо, я добью тебя, – пообещал Гроза. – Слово руса.

Хазарин некоторое время собирался с силами, а может, вспоминал, и наконец, заговорил.

– Мы тогда тоже пришли этой короткой дорогой, прошли через долину, где рос тот огромный дуб, старый, как мир, и ворвались в селение. Мне повезло, я заарканил красивую молодую девушку. До сих пор помню её белую с красным одежду и косу с красной лентой. А ещё на ней было вот это… – хазарин снял с шеи и бросил к ногам пастуха медный медальон. – Он не спас меня, похоже, чужие духи рассердились…

Гроза поднял, и руки его дрогнули. Это был обережник Звениславы, который ей подарила мать. Вот и две знакомые буквы ЗС.

Пастуху стало трудно дышать, потом в его очах мелькнули молнии, и он едва не бросился на хазарина, но каким-то чудом сдержал себя и прикрыл очи, переносясь мыслями в тот страшный день.

– Когда мы возвращались, какой-то старик стал сбрасывать сверху камни, и мы потеряли время на то, чтобы достать его стрелами, из-за этого нас догнали и отбили часть добычи…

– Что ты сделал с той девушкой? – не открывая очей, спросил с великим усилием пастух.

– Она действительно была кыз, девушкой, а это хороший, дорогой товар, гораздо ценнее, чем женщина. Купец, хромой Авдим, тогда заплатил мне хорошие деньги, я целый месяц мог не ходить за добычей и есть вдоволь мяса.

– А отрок?

– За отрока точно не знаю, в том походе мы добыли несколько мальцов. Один был убит при попытке сбежать. Кыз потребовала у Хромого Авдима, чтобы он продал её вместе с одним малым, сказала купцу, что иначе убьёт себя.

– И что же купец? – прохрипел, находясь, словно в полу сознанье, Гроза.

– Он согласился, но как там было дальше, знает только Хромой…

– Что ж за племя вы такое, хазары, грабите и убиваете людей, что трудятся на своей земле?! Крадёте жён и детей, продаёте их торговцам, которые несказанно богатеют на этом, а сами живёте жалкой несчастной жизнью, беднее любого нашего огнищанина, рискуете своей головой, мечтая о великой чести стать охоронцем купца-жидовина. Что создали вы на этой земле, что оставите потомкам, если даже мёртвых своих не можете достойно проводить в мир иной и просто бросаете на вершинах холмов в безводной степи, где их пожирают звери и птицы и заносят песком пустынные ветры… – воскликнул Гроза, и тут же услышал странный хрип. – Хазарин дёргался в предсмертной судороге, нож его был в крови, которая толчками исторгалась из его разрезанного горла. – Ну вот, и смерти лёгкой не дождался из-за своего неверия, привыкли всех обманывать, думаете, что и другие такие же лжецы… – с брезгливостью и некоторой обидой выговаривал хрипящему в последних судорогах врагу молодой пастух.

Долго сидел Гроза, глядя на распростёртого хазарина, которого столько лет пытался найти и наказать. Всякие кары он придумывал для врага, расправляясь с ним в мыслях, а порой и во снах. И вот он лежит, окровавленный, поверженный и бездыханный, а в душе ни радости, ни торжества победы, – ничего, только гулкая и холодная пустота, несмотря на яркое полуденное солнце. Нет, месть не сладка, она пустая и стылая, как безлюдная зимняя степь. И только обережник, зажатый в кулаке, жжёт, как раскалённый в горниле слиток…

Юный норманн с трудом удерживался на ногах: с чёрного низкого неба громыхало, шнеккар скрипел от натиска огромных пенящихся волн, а холодный ветер рвал убранные паруса и растяжки, намереваясь швырнуть всё, что плохо закреплено, в бездонную морскую пучину. Было жутко противостоять такой могучей и необъятной силе. Пальцы левой руки, намертво вцепившиеся в спасительный канат, пронзала тупая боль.

В сей миг небо треснуло так, что в голове зазвенело, а необычайно яркая вспышка заставила сжаться в комок. Когда малец осмелился взглянуть вверх, то тут же окаменел от страха… о, боги! – из туч с грохотом неслась… бронзовая колесница самого Тора! Она летела сверху неимоверно быстро, козлы, влекущие колесницу, таращили жёлтые глаза и дико смеялись. Потом козлы превратились в рычащую пасть чудовищного волка Фенрира, которая неотвратимо приближалась. Жуткий страх разрывал маленькое сердце, а грохот барабанные перепонки! Малец отступил назад и вдруг ощутил, что летит вниз с высокого борта корабля прямо в бушующее море. Сердце замерло в ожидании удара о ледяную воду… Он закричал и… проснулся.

За прочными бревенчатыми стенами громко бесновался ливень, и небесный Тор, в самом деле, звучно катал бронзовую колесницу по чёрному небосклону, подсвечивая себе путь серебряными вспышками Мьёлльнира. И шуйца болела по-настоящему, а в чело над правым оком будто забили толстый железный гвоздь, от которого голову пронизывало тупой болью.

«Сколько меня будут преследовать старые боги, и терзать по ночам мою душу, возвращая её, как сегодня, в детство и прошлую жизнь…»

На стоны и крик подскочил спальник, который ночевал тут же в горнице на широкой лаве, устланной пушистыми шкурами.

– Что с тобой, княже, надо чего? – молвил по-словенски Зигурд, сын верного Хродульфа, боярина и начальника личной охороны.

– Нет, Зиги, просто дурной сон, – садясь на ложе и крестясь в дальний угол, где сквозь ночную темноту, иногда вспарываемую белыми отблесками молний, несмело пробивался желтоватый огонёк лампады, освещая суровые лики мрачных святых, ответил по-свейски, как говорил только что во сне, тот, кого молодой слуга назвал князем. Перестав креститься, он схватился десницей за чело, где засел проклятый «гвоздь». – Потри мне, – уже словенской речью молвил он. Зигурд принялся перстами медленно и сосредоточенно растирать чело князя вначале над бровями, а потом выше, выше, пока не закончил на затылке. И так раз за разом. От мерных движений рук, умело массировавших голову, становилось легче. Затем спальник привычно обернул левую руку князя, по которой когда-то пришёлся удар франкского меча, краем мехового одеяла.

От тепла чуть отпустило, князь со стоном снова опустился на широкое ложе, предаваясь мыслям, порой столь же неожиданным, как шальные порывы ветра за стенами добротного терема. Видно, от перемены погоды, сопровождаемой небесным грохотом, спалось нынче плохо, ломило суставы. В непогоду всегда откликались много раз промокавшие в давних переходах по бурному морю ноги, а голова, да и всё тело помнили жуткие предрассветные дуновения пронизывающего до последней косточки северного нордвинда, словно он опять на драккаре преследовал китов, неприятелей или отбившихся от каравана купцов. Сейчас бы помогла мазь из китового воска, да где её возьмёшь в Киеве? Надо будет приказать старшему сборщику податей на торговой пристани, как его… вспомнил, Крыга, – пусть разыщет, он же в каждый тюк прибывающего товара суёт свой нос…

Если бы тогда, в детстве, или даже потом, когда он уже был отличным воином и певцом, выжимавшим слезу даже у жестоких, как северный ветер, и беспощадных, как ледяное море, собратьев-викингов, если бы кто сказал, что он станет князем далёкой и сказочной своими богатствами Киевской земли, ха-ха-ха, да он сам не поверил бы!

Картины детства, как волны мимо скрипучих бортов драккара, опять побежали сами собой, сменяя друг друга. Его отец был простой воин, не ярл, даже не кормчий, а мать – из словенских рабынь. И хотя отец признал его сыном, сводные братья и сёстры, да и прочие мальчишки, дразнили его и называли «грязным траллсом».

Приходилось отчаянно драться со многими. Но однажды он уразумел, что побеждать можно не только силой и оружием, но и сообразительностью. А этим, да ещё умением петь, унаследованным от матери, он отличался почти с самого рождения.

Обидчик был на голову выше и опытнее в схватках.

– Что, траллс, хочешь ударить меня, ну, подходи, попробуй! – самодовольно ухмыляясь, раззадоривал противник, которому уже исполнилось десять. Все знали, что в драке на палках мало кто мог его одолеть даже из сверстников, а уж тощему мальцу не справиться и подавно. Пятеро подростков с интересом ждали предстоящей забавы. – Что, рабский сынок, струсил? – Ещё более сузил очи старший.

От ощущения слабости перед противником и возрастающей злости маленький траллс швырнул свою палку в обидчика. Тот чуть присел, уклонившись от брошенного оружия. Смех наблюдавших за поединком резанул мальца ещё обиднее, чем слова противника. Он в ярости схватил подвернувшиеся камни и замахнулся, метя в голову крепыша, но тот увернулся в одну сторону, а при следующем броске – в другую, крепко стоя на ногах, будто на корабельном настиле. И тут траллса осенило. Он в третий раз сделал вид, что метит камнем в голову, а когда противник снова ловко уклонился, пригнувшись и припав на правую ногу, малец запустил своё оружие точно в его стопу. Старший взвыл, схватился за раненую ногу и тут же получил удар по голове справа, а потом ещё ногой в бок, после чего оказался на земле. Малец мигом оседлал противника и стал бить без всякой жалости, пока его не оттащили, потому что лик обидчика превратился в кровавое месиво. Малого стали побаиваться. А после того как он чистым и звонким голосом спел величальный гимн хёвдингу Олафу по случаю рождения его сына, Олаф приблизил его к себе. И прежний траллс потерял своё имя, он стал Ас-Скальдом, Певцом божественных асов. Даже такие жестокие и суровые воины, как ярл Лодинбьёрн, да и сам конунг Олаф Жестокий часто роняли слезу, слушая его песни.

Воспоминания невидимым покрывалом продолжали окутывать мысли, прошлое как будто выплывало из белёсого тумана, проходило перед ним и снова исчезало в призрачной дымке безвременья.

Перед очами бывшего Певца пошли картины последнего похода на Новгородчину. Река Сясь, вырезанное его викингами селение вепсов, всё начиналось хорошо, но… Ночью кто-то незримый, не иначе как злой дух этих несчастных вепсов, убил важного посланца из Ладоги и троих охранников. Из пятерых самых крепких воинов, посланных вдогонку за предполагаемым убийцей, вернулись только двое, куда делись остальные, так и осталось загадкой. Он, Скальд, по приказу конунга Гуннтора, поднимал дух собратьев перед смертельно опасной схваткой, а сам уже чувствовал, как смерть витает над каждым, но снова, как когда-то в детстве, в схватке с более опытным и сильным противником, боги указали ему путь спасения. Он ушёл с тремя десятками викингов. Потом опять было безвыходное положение, когда они неожиданно встретили на переволоке в Западную Двину воинов самого Олафа Жестокого. Оказалось, что Олаф и его словенский сообщник Вадим Храбрый, с которым они подняли восстание против князя Ререга в Новгороде, убиты, а все дороги перекрыты Ререгом и его воеводой Ольгом-Хвитрбартом, этим беловолосым дьяволом, которого побаивались даже грозные викинги, повелители фиордов. Кругом караулила верная смерть. Но снова боги, которым он пел гимны, подсказали выход. Уцелевших при подавлении восстания викингов и новгородцев, которые избрали его, Скальда, своим конунгом, он увёл вниз по Днепру в Киев. Там он смог стать воеводой киевского князя Дира и жениться на его дочери.

Сон, перемежаемый воспоминаниями, или воспоминания, прерываемые картинами сна, продолжали всплывать из памяти, подобно раненой рыбе, то появляясь на поверхности яви, то уходя в тёмные глубины краткого забытья. Нынешняя буря и хлёсткий ливень выловили из сонма воспоминаний другую бурю, когда ещё недавно ласковое тёплое полуденное море вдруг преобразилось в злобного могучего зверя.

Его флотилия появилась у берегов Константинополя столь неожиданно, будто морские привидения из самой пучины. Несколько греческих кораблей, пытавшихся преградить вход в бухту, тут же были сожжены или захвачены. Лодьи подошли к берегу, и греческая стража не смогла устоять против яростного натиска его норманнско-киевского воинства. Могучие варяги-лютичи и кияне одним ударом крушили лёгкие щиты и расшвыривали ромейских воинов, будто матёрые волки щенков. Норманны-викинги в яростном желании воинской добычи так же безудержно орудовали клинками, овладевая купеческими лавками и складами с разными товарами на побережье, захватывая в плен юношей и детей, насилуя женщин. Крики, стенания, запах гари и свежей крови и вожделенная добыча, как награда за дерзость воинов – эти звуки и ощущения наполняли душу Ас-Скальда радостным торжеством победителя. Греческие отряды дрогнули и сокрылись за мощными городскими стенами.

С приходом сумерек Скальд велел сесть на лодьи и отойти от причалов, дабы в ночи, отдыхая от трудной сечи, не подвергнуться нежданному нападению византийцев, хотя опасность такого нападения была не очень велика. Как подтвердили пленённые греки, их армия два дня тому под водительством самого императора Михаила отправилась покорять арабов. Потому нужно спешить и, собрав как можно больше добычи, уйти так же, как и пришли – через море, а не вдоль берегов, как ходят греки.

Перед утром, когда ещё не рассвело, стал крепчать невесть откуда набежавший ветер. Даже в тихой бухте началась болтанка. На то мало кто обратил внимание, ведь вчера так знатно погоняли спесивых и изнеженных византийцев, а сегодня руки чесались продолжить начатое и доверху наполнить лодьи знатной воинской добычей. Некоторые стали выбирать якоря и на вёслах двигаться к берегу, хотя вокруг сгущался не то предутренний туман, не то спустившиеся с неба грозные тучи.

В нутре чёрных туч блеснули первые молнии, злой ветер с яростью принялся рвать белую пену с верхушек вздымающихся волн. Буря возникла столь неожиданно, что лодьи даже не успели войти в конец залива, где волнение было гораздо меньше. Корабли киян стало срывать с якорей и разбрасывать по бушующему морю, будто жалкие щепки, и никакие старания сильных гребцов не могли удержать лодьи на глубине. Та, на которой был Ас-Скальд, то низвергалась вниз, то взлетала на гребень волны, то кренилась на бок так, что вёсла вместо морской воды вспарывали воздух, перемешанный с потоками небесной влаги, а другой борт при этом почти зарывался в пенное море.

– Одесную, одесную правь, братцы, на вёсла налегай шибче, шуйская сторона!.. – командовал, стараясь перекричать бурю, лодейный начальник из киян, но его слова сразу срывал с уст и уносил прочь шальной ветер. Кормчий и гребцы лишь иногда в промежутках между порывами яростного шквала слышали отрывки его слов, да они были и не нужны, поскольку никто уже не знал, где сейчас море, а где берег и прибрежные скалы. Ещё несколько отчаянных, до разрыва жил, гребков и… треск ломающихся вёсел, крики и стоны воинов, вылетающих за борт, хруст днища и скрежет дерева о камень, скрытый под кипящей плотью моря, вой взбесившегося ветра и сухой треск молнии, вонзившейся в высокую скалу всего в полусотне шагов, – все слилось в единый вспененный грохот! Весь этот краткий миг впечатался в память, как след матёрого лося в сырую глину.

Ас-Скальд очнулся от ударов по собственным щекам. Внутри мутило, и он, не открывая очей, исторг из себя солёную морскую воду, густую и противную, как нагретый жир. Кто-то рёк над ним на греческом. Сопровождая когда-то купцов, он даже запомнил несколько десятков слов на этом языке. С трудом открыл непослушные веки. Над ним, в самом деле, склонился греческий воин, второй стоял тут же, внимательно наблюдая, как «утопленник» приходит в себя. Потом всех, кого удалось спасти из морской пучины, собрали в большом помещении без окон, похожем на длинный хлев. Снаружи выставили крепкую стражу. Что готовили им византийцы – мучительную смерть под пытками или продажу в рабство?

Ас-Скальд, как никто другой, понимал, сколь плачевна участь проигравших…

Небесные хляби, наконец, почти истощили свои запасы, но тучи пока не спешили очистить небосвод и освободить среброликую красавицу луну, да неспокойный западный ветер раз за разом налетал на Киев-град, словно злобный Локи, яростно таская за чубы деревья, как будто они были пред ним в чём-то виноваты.

– Принеси свежего ягодного морсу, – велел князь, и спальник вышел. – Всё-таки нужно поручить Крыге найти китовый воск…

Воспоминания продолжали мельтешить перед внутренним взором, как штормовые волны, рождённые западным ветром, швыряя то в одно, то в другое место из прошлого. Вспомнилось, как охотились на китов, как погибали те, кто становился жертвой проделок Локи, из охотника превращаясь в корм для рыб. Потом болью в сердце отозвалось воспоминание о гибели любимого сына при походе на болгар. Снова хмурые воины несли окровавленное тело сына, из ран его истекала вместе с кровью сама жизнь и стекленели глаза… Но настоящий воин должен всегда идти вперёд! И Скальд, сжав зубы, запел гимны, которыми когда-то возжигал дух викингов Олафа Жестокого.

– Всё-таки богам были угодны мои гимны, и мой голос доходил до них, если они столько раз сохраняли меня там, где умирали самые сильные и выносливые воины! – Молвил сам себе бывший Певец. – Даже тогда, в походе на Царьград, когда неожиданная буря разметала корабли, и греки вытащили нас, полуживых, из морских волн, я не только сумел вернуться в Киев, но и получил поддержку Нового бога, по всему, ещё более могущественного, чем старый Один и все его сородичи. Вначале я просто думал, как выкрутиться из безвыходного положения, и согласился принять их веру, полагая, что главное освободиться из полона, а там…

Перед очами вновь возникли те, которые изменили всю его жизнь.

Высокорослые смуглокожие охоронцы ввели Ас-Скальда в большое помещение, где свет падал сверху через множество проёмов в небольшом куполе. В изукрашенном кресле, похожем на трон, в великолепных парчовых одеяниях, расшитых жемчугами, восседал темноволосый муж с проникновенными серыми очами, светившимися умом и властью одновременно. На голове у него была некая корона с крестом. Охоронцы ощутимо толкнули в спину, давая понять, что нужно поклониться. «Неужели это сам император?» – мелькнуло в голове, которая ещё слегка кружилась после царственного мытья и незнакомой еды. А может, её вскружило то великолепие, которое он узрел, проходя по храму святой Софии. Всё было так неожиданно: вместо смертного приговора – приглашение сначала в термы с услужливыми рабами, облачение почти в царские одежды, потом трапеза с изысканными блюдами и вином. Учтивое обращение, сопровождение… Чего от меня хотят эти греки?

Между тем сидевший на величественном троне муж заговорил певучим языком. Стоявший рядом молодой монах с бледным ликом тут же стал повторять его речь словенской.

– Я патриарх Константинопольский именем Фотий, а кто ты и зачем пришёл сюда с воинами?

Завязалась обычная игра в «вопрос-ответ». Скальд с удовлетворением отметил, что ему несколько раз удалось сбить собеседника с толку, а собеседник был именитый – сам патриарх, Верховный Жрец Византии! Который, в свою очередь, поведал, что русские лодьи были разметены не обычной бурей, но вызванной гневом Пресвятой Богородицы. После того как он, патриарх Фотий и епископы, с молитвами о защите града совершили обряд опущения в морские воды одежд Влахернской девы Марии.

Патриарх рассказывал о мощи их Империи, основанной на Христовой вере, не преминув упомянуть, как дерзкие и вольнолюбивые язычники становятся послушными овцами византийских пастырей и смиренно выполняют их волю.

«Учите, меня, просвещайте, – хмыкнул под нос на свейском Ас-Скальд. – Мне главное вырваться и увести как можно больше своих воинов, а там посмотрим, чей бог сильнее!»

Дальше дело пошло веселей. Греки обещали мир и дружбу, а также предложили его воинам перейти на службу Империи, особо отличившихся обещали взять не просто в императорское войско или гвардию, но в число личных телохранителей императора! Оплата была предложена столь щедрая, что с полсотни варягов и викингов решили тут же приступить к новой службе. Ас-Скальд не перечил: за наёмников он получил плату золотом. Также в качестве «дорожного» было позволено взять часть из награбленного.

Снабдив необходимым, а также вручив некоторые христианские дары, греки отпустили оставшийся флот Ас-Скальда.

Вернувшись, Скальд быстро восстановил флот и дружину и занялся привычным ему воинским ремеслом: отбивал границы от хазар, имел стычки с уграми, потом подружился с их князем. Расширив и укрепив владения, Ас-Скальд решил опять сходить на Царьград, чьи богатства так и стояли перед глазами. На сей раз он снарядил более трёхсот лодий, а также конную дружину.

Однако новый император Василий Македонянин с патриархом Игнатием встретили их с почётом, приняли Ас-Скальда, как равного себе, в императорском дворце. Опять много рассказали о христианской вере. За трапезой вспомнили прошлый поход и чудо Влахернской девы Марии, затем речь пошла о многих прочих чудесах, творимых именем Христа-Бога Всевышнего и милосердного ко всем, кто к нему прибегает.

Скальд был приятно удивлён таким царским приёмом. Однако утром, проснувшись, он не увидел белого света. Сколько ни тёр глаза, перед ним была темнота, изредка перемежаемая серыми туманными пятнами. Скальд не на шутку перепугался, а с ним его охрана и всё войско. Встревожились и византийцы, огорчённые внезапной болезнью гостя. Не помогали никакие промывания и примочки. «Надо уповать только на помощь Господа Бога Иисуса Христа!» – вздыхали многие. С разрешения Скальда, пришли монахи, стали читать молитвы. Затем явился патриарх Игнатий, опять же с молитвами несколько раз приложил к невидящим очам киевского стратигоса серебряный крест и дал испить святой воды. И о, чудо! Сразу после этого к нему быстро стало возвращаться зрение. Даже могучие воины-варяги из охраны уверовали в силу Нового Бога. И потому никто уже не противился, когда патриарх предложил окреститься.

Они возвращались из победного похода. Столь удачного итога Скальд даже не мог предположить. Мало того, что не случилось ничего необычного, как в прошлый раз, но не было даже сражения. Царьградцы сами вышли навстречу и вручили богатые дары. Но даже не это более всего волновало сейчас мысли бывшего скальда. Патриарх Константинопольский Игнатий в конце проникновенной беседы после обряда крещения молвил слова, которые намертво застряли в памяти.

– Теперь ты крещён, а значит, ты наш брат по вере, Николай! С сего часа за тобой сила всей христианской церкви, жаль, что не ты архонт Киева, а этот мягкотелый Дирос…

– С таким мудрым архонтом, как наш новый брат, – молвил сам император Василий Македонянин, – и с помощью единоверцев Империи можно достигнуть многого, и подчинить своей власти все народы, окружающие Киевские земли…

Новый походный шатёр – тоже подарок императора – ярким цветным пологом распростёрся над головой, кажется уже все, кроме недавно сменившихся охоронцев и дозорных, спали. Но мысли, одна заманчивей другой, никак не давали уснуть воеводе Аскольду: «…жаль, что не ты архонт Киева…» – снова и снова звучали слова Патриарха, и им вторили слова императора: «…с помощью единоверцев Империи можно достигнуть многого…». Ещё недавно казалось, что он взлетел очень высоко – от простого скальда до первого киевского воеводы, и вот теперь впереди такие высоты, что захватывает дух. Он хорошо научился чувствовать и понимать людей, – эти высокородные византийцы, они ведь нуждаются в нём, Аскольде, а значит…

– Эй, кто там, кликни Хродульфа! – велел охоронцу у входа в шатёр воевода. Заспанный начальник личной охраны пришёл, едва сдерживая зевоту.

– Когда же ты спишь, Скальд, переход был длинным, все устали, а у тебя ни капли сна в очах, – искренне удивился верный помощник во всех тайных делах.

– Мне нужно много думать, Хроди, – он по привычке хотел добавить «и говорить с богами», но вовремя вспомнил, что уже христианин, а значит, находится под покровительством ещё более могущественного бога, нежели старые божества норманнов. – Например, я думаю о том, что ты мог бы стать боярином и начальником Тайной стражи Киева, – вполголоса обронил Скальд, чтобы не услышал охоронец у входа.

– Я, а как? Ты уговоришь Дира? – удивился верный соратник, тоже понижая голос.

– Можно вообще никого не уговаривать, если князя вдруг не станет, – ещё тише, почти одними губами, ответил Скальд.

Норманнские боги остались в прошлом, как и маленький траллс, и даже Ас-Скальд. «Теперь, как учат греческие священники, я призван самим Христом обратить в его веру подвластных мне славян и создать державу, которая не позволит Римской церкви, а вкупе с нией и бывшим собратьям – свеям, данам с норвегами, франкам и прочим западным народам, искажающим великое учение Христа, как пояснил византийский патриарх, продвинуться на Восток и Север. Моё оружие теперь – новая истинная вера, которой будет принадлежать весь мир! И это мне подходит, как говорят славяне, «по плечу и кафтан». Олаф, Лодинбьёрн, – теперь они кажутся такими мелкими и никчёмными, и их давно нет. А я есть!» – Несколько погрузневший за прошедшие годы, но вовсе не утративший живости мысли, бывший Ас-Скальд, а ныне Аскольд, великий князь Киевский, с удовольствием выпил ковш морсу, принесённый спальником, и велел ему одевать себя.

Во всём стараясь походить на обожаемую им теперь Византию, Аскольд завёл у себя спальников, постельничих, виночерпиев, даже пару евнухов! Повелел украсить гридницу богатыми коврами, вазами, золотой и серебряной посудой и дорогими заморскими клинками, обильно отделанными каменьями, слоновой костью и перламутром. Собственное одеяние и парадное вооружение его тоже блистало роскошью, лишь только потайной нож, по привычке носимый под одеждой, остался прежний. Его всё равно никто не видит, а надёжность и удобство лишённого всякого украшательства клинка было подтверждено не однажды в схватках. Скальд не расставался с ним, как с частицей самого себя прежнего, а может и не только прежнего. В редкие мгновения одиночества, сжимая рукоять старого ножа, он остро ощущал некую связь между собственной жизнью и этим клинком, мистическую и неясную, но прочную до дрожи и холодка между лопаток.

Пока проворные спальники облачали князя в парчовую одежду, отделанную мехом горностаев, Аскольд продолжал находиться под впечатлением воспоминаний, так неожиданно нахлынувших на него средь грозовой ночи. «Может, послать кого из верных людей в свой родной вики, чтобы привезли сюда отца и мать, пусть бы они порадовались за сына и хоть остаток дней прожили в настоящем тереме, а не в своей жалкой полуземлянке для скота, – мелькнуло было в мыслях. – Хотя вряд ли они живы. Да и братья прознают, не хватало мне здесь ещё родственников и соперников…»

– Княже, к тебе княгиня пожаловала и митрополит греческий для свершения утреннего восславления…

– Зиги, сколько раз тебе говорить, не «восславления», а заутреней молитвы к господу нашему Иисусу Христу! – недовольно оборвал молодого слугу Аскольд.

Всё-таки хорошо, что по примеру византийскому он отделил женскую половину терема, и Росава не видела его ночной слабости. Да и отношения у них в последнее время более чем прохладные.

В специально отведённой для молитв светлице князь сдержанно приветствовал княгиню, приближённых и митрополита Михаила с епископом Серафимием, которые готовились к заутрене.

Митрополита Михаила и шестерых епископов прислал в Киев патриарх Фотий, недавно вновь взошедший на патриарший престол в Константинополе, после смерти Игнатия.

Перед изображением Христа на специальном столике, инкрустированном жемчугом и перламутром, лежали дары патриарха Фотия: большая книга Евангелия в переплёте из тиснёной кожи в тяжёлом окладе, и справа от неё свиток пергамента Псалтири, заключённый в резной футляр из красного дерева, отделанный слоновой костью. Обе книги, как пояснил, вручая их Киевскому князю, митрополит Михаил, есть чрезвычайная духовная ценность, потому как несёт слово Божье словенской речью, которую разумеют и русы, и болгары, и хорваты, и другие племена и народы Руси, Балкан, Моравии и Восточной Европы. А это значит, что вера христианская теперь станет распространяться через эти книги во все стороны мира славянского, подобно кругам на воде от брошенного в неё камня.

Князь стал на молитву, и утренняя служба началась. Митрополит Михаил Сирин, бывший по происхождению сербом, стал читать по-словенски из большой книги. Когда дошла очередь до псалмов, митрополит уже привычно предложил князю прочесть один из них. Аскольд стал перед народом и чистым сильным голосом пропел стих. В привычной к запоминанию гимнов и саг памяти бывшего скальда хранилось много песен и легенд, потому он довольно быстро запомнил новые. Как-то, придя к ежедневной молитве чуть раньше обычного, Михаил Сирин услышал, как кто-то в молельной комнате чистым и ровным голосом поёт один из псалмов. Он замедлил шаги и прислушался. Голос то взлетал вверх, то приглушённо затихал, но самое главное было даже не в искусстве певца, а в том, что вместе с голосом в слушателя входила некая сила, заставляющая забыть на какое-то время обо всём, кроме этой песни. С тех пор князь Аскольд иногда исполнял роль псаломщика, что он делал весьма охотно, наслаждаясь стихами об Иисусе, как прежде гимнами Тору, Одину и другим скандинавским богам.

Митрополит привёз для Аскольда не просто личный подарок от патриарха – Евангелие, писанное русскими письменами – но сильное оружие, мощь которого, пожалуй, в полной мере понимал только сам Фотий. Оно уже помогает при крещении здешних россов, которые просто млеют телом и расслабляются душой, когда слышат необычные слова Священного Писания на родном языке.

Митрополит потихоньку учит местный люд славянской азбуке. Хотя Аскольду и варягам сия азбука даётся плохо: они-то привыкли к рунике.

С теми же приближёнными князь уселся за утреннюю трапезу. Стоящие поодаль слуги были готовы тотчас исполнить любое его повеление. Как эта жизнь не похожа на полную опасности и лишений жизнь северного викинга, даже не верится, что это была его, а не чужая жизнь! «Ничего, это только начало новой великой миссии, как говорит митрополит Михаил, – князь на миг взглянул на трапезничающего священника. – Только вот этих колдунов, называемых здесь волхвами, нужно обуздать, ведь им ни деньги, ни золото не нужны, а просто убить – начнутся волнения и смуты, что уже едва не случилось, когда убрали этого, как его… Хорыгу! Только его, Скальда, природная изворотливость и наивность русов, их вера слову, помогли избежать большой крови и бунта. Всё из-за того, что сей волхв стал болтать народу, что якобы смерть князя Дироса была не случайной. Эта весть дошла и до жены, которая приходилось покойному дочерью… – князь скользнул взором по молчаливой стати Росавы, одетой в тёмное. – Тогда и поселилось в её глубоких очах недоверие. А после смерти сына и вовсе стала замкнутой и подозрительной… Ничего, у него крепкая верная дружина, безоговорочно принявшая по его слову Христову веру, поддержка византийских епископов, уж они-то знают толк в сих делах. А дальше пойдёт быстрее: кто не становится христианином, не получает боярского звания или продвижения по службе. Купцам-христианам – меньшие налоги, язычникам – жёсткое наказание за всяческую провину. В Киеве удалось окрестить почти половину людей, остальные притихли и стараются меня не злить. На окраинах, правда, ещё много работы, но ничего, поздней осенью я не просто пойду в полюдье собирать дань, но начну крестить заблудших язычников всех подчинённых Киеву земель. Уже готовы греческие епископы, иноки-изведыватели пойдут впереди дружины и под личиной смиренных слуг христовых станут выяснять, кто и какими силами готов воспротивиться крещению. Если недовольных будет много, вступят в разговор клинки княжеской дружины. С нынешней осени начнётся большое крещение, и с Божьей помощью станет Русь послушной Христу, как овцы пастырю. А здесь пастырь для них – я, Аскольд, князь Киевский, не напрасно принявший в крещении имя Николаос – что значит «победитель народов»!

Зиги подошёл, как всегда почти неслышно, и наклонился к уху князя.

– Что ж, коли пожаловал, пусть проходит и садится за стол, я всегда рад брату во Христе, особенно если он посланник самого Папы. – Аскольд проговорил это достаточно громко, чтобы слышали все сидевшие за столом. От его внимательного взгляда не ускользнуло, сколь изменился лик митрополита Михаила, а сидевший рядом с ним епископ, когда митрополит тихонько перевёл ему на греческий, едва не поперхнулся хмельным мёдом из золочёного византийского кубка, может, императорского подарка, а может части лихой добычи.

Это была маленькая хитрость Аскольда. Когда вчера к нему пожаловал помощник римского легата по имени Отто и сообщил, что преподобный отец Энгельштайн желает встретиться с собратом по христианской вере, дабы передать князю россов благословение Понтифика и ценный подарок по случаю входа россов в священное лоно христовой церкви, он нарочно пригласил гостей на это время, желая посмотреть, как поведут себя единоверцы, у которых, как он уже понял, между собой не совсем братские отношения.

Папский посланник в тёмном готическом плаще, прикрывающем белую римскую рубашку – альбу, вошёл мягкими, как у спальника Зиги, шагами. Голова его, прикрытая небольшой странной шапочкой, неизвестно как державшейся на некогда тёмных, а ныне почти сплошь седых волосах, была скромно опущена долу. Лицо чисто выбрито. Лишь иногда он вскидывал внимательные очи, и тогда его цепкий взгляд мгновенно охватывал весь облик, а может и душу собеседника. Золотой крест на цепи украшал грудь, а в руках матово поблёскивали дорогие чётки. Несмотря на свой уже немолодой возраст, легат был сухощав и подвижен, особенно в сравнении с византийскими священнослужителями. Подойдя к столу, перед тем как сесть на предложенное ему место Энгельштайн ещё раз быстро осенил себя крестом и произнёс таким же мягким, как шаг, голосом.

– Я счастлив от лица Святейшего Понтифика Римского приветствовать тебя, о могущественный володетель страны Росс, покрытый многими победами князь Аскольд. – Он обернулся назад, сделал знак десницей, и в палату вошёл плотного сложения монах с небольшим ларцом в руках, – со вступлением на светлый путь истинной Христовой веры… – При этом чуткое ухо Певца уловило, что слово «истинной» легат произнёс с некоторым нажимом, а византийские священники при этом многозначительно переглянулись меж собой… – В память об этом великом событии Понтифик передаёт тебе сей крест и энколпион с частичкой мощей святого Константина, что будут оберегать тебя от всех врагов и напастей. – Энгельштайн извлёк из предупредительно открытого ларца упомянутый энколпион из чёрного дерева и великолепнейший крест, переливающийся драгоценными камнями и золотом.

Лик митрополита Михаила помрачнел, он то и дело бросал недобрые взгляды на римского посланника, но продолжал хранить достойное его сану молчание. Когда легат с помощником заняли место за столом, трапеза продолжилась, но ощущение натянутой тетивы, готовой вот-вот передать свою силу калёной стреле, не покидало присутствующих.

«Ага, выходит, нет меж вами согласия, как меж нашими ярлами и конунгами, – размышлял про себя Скальд, глядя на мечущих друг в друга недобрые взоры «собратьев по вере». А значит, на вашей вражде можно кое-что заработать. Правда, придётся снова ходить по лезвию клинка меж двух больших огней, но мне к этому не привыкать, а от двух огней тепла больше, чем от одного».

Скальд снова поймал на себе быстрый, но цепкий взгляд папского легата.

«Сколько прошло времени после того, как наши пути пересеклись здесь, в Киеве? Хитрый отец Энгельштайн с помощниками тоже сбежал в Киев после неудачной попытки устранения новгородского князя Ререга и постарался приблизиться к Диросу, чтобы укрепить свою церковь в Киеве. Но меня совсем не устраивал кто-то ещё, кто мог оказать влияние на князя, пришлось тихо, но веско дать понять Энгельштайну, что ему лучше из Киева удалиться. Он осел у древлян в Искоростени. Тогда я был воеводой, а он обычным пастором. Теперь я князь, а он епископ, да ещё и легат могущественного Папы, чья власть простирается почти на всю Европу. Вот в этом качестве он мне пригодится».

Патриарх любил работать в библиотеке. Всякий высокий гость – а сюда допускались только избранные – вошедший в это просторное помещение с несколькими большими окнами, сразу понимал, что попал в необычное место. Вдоль толстых каменных стен, не пропускавших ни зимний холод, ни летний зной, рядами, на высоту человеческого роста, стояли деревянные полки, а на них располагались многочисленные свитки кож и папирусов, кодексов и фолиантов, содержащих юридические законы, молитвы, сочинения известных философов. В этой библиотеке, частью собранной им самим ещё со времён, когда он занимал должность протоасикрита, Фотий по давней привычке обдумывал и записывал важные мысли, распоряжения и церковные уставы. Для него это были не просто свитки и пергаменты, а настоящие сокровища, наполненные голосами древних поэтов и мыслителей, историков и астрономов.

Запах кедрового масла, которым были пропитаны обложки сшитых кожаных страниц книг, предохраняющего рукописи от повреждения насекомыми, был для него столь же приятен, как для заядлого кутилы запах доброго вина и свеже зажаренного мяса. Фотий не только изучал труды, но и составил мировивлион – подробное описание 280 прочитанных им книг. Список этого мировивлиона он отправил брату Тарасию перед своим посольским визитом в арабский халифат.

Этот запах кедрового масла и шуршание пергаментов переносят в мир мудрости и почти волшебного всесилия. Они дают ощущение не просто власти патриарха или даже императора, нет, это особая высшая власть знания над невежеством! – Фотий ходил вдоль полок, иногда останавливаясь, задумчиво перебирал кожаные свитки, осторожно касался хрупких манускриптов из папируса, трогал обложки лубяных книг. Слово «либер» и произошло от «луб», «лубяной» – самого распространённого материала древности, в том числе и для письма.

Сколько было трудностей в непростой жизни патриарха, взлётов и падений, но он всегда выходил победителем. Хотя случались вовсе страшные моменты, когда он потерял всё, голодал и страдал болезнями, и никто не смел помочь ему даже куском хлеба или лекарством. Другой бы сто раз опустился и стократ умер, а он только приобрёл серебро в некогда смоляных кудрях да пошатнувшееся здоровье. Знания всегда спасали его – в спорах, в месте на кафедре, в отстаивании своих и церковных прав. Вот и сейчас, благодаря знаниям, император Василий Македонянин вызвал его, Фотия, в Константинополь, чтобы он учил детей василевса, – Льва, Александра и Стефана. А после смерти извечного соперника Игнатия удалось во второй раз занять патриарший престол.

Сейчас здесь, в своей волшебной обители, он, Фотий, готовит Окружное послание епископам и вспоминает свой нелёгкий путь патриаршества.

Замечательная память, отточенная незримой борьбой с Римом и интригами внутри церкви и императорского двора, память, укреплённая годами преподавания, способная запоминать тексты священных писаний и изысканий философов, легко переносила в прошлое.

Картины так ярко вставали пред внутренним взором, как будто и не минуло двадцати лет со времени его первого стремительного восхождения на патриарший престол. Сторонники смещённого доместиком Вардой патриарха Игнатия называли его выскочкой из-за того, что впервые патриархом стал человек, который даже не был до этого священником. В течение нескольких дней Фотий прошёл все ступени церковной иерархии – от диакона до епископа. Взбешённый этим Игнатий решился на отчаянный шаг – написал жалобу Папе Римскому Николаю I.

Папа прислал своих легатов, чтобы они разобрались на месте и объявили назначение Фотия незаконным. Но теперь высшее духовенство Константинополя посчитало себя оскорблённым, потому что не признавало себя и всю Восточную христианскую церковь подчинёнными Риму. Епископы так надавили на Игнатия, что он вынужден был подписать отречение от патриаршего престола.

Молодой император Михаил, питавший неприязнь к церковникам вообще и к патриарху Игнатию в частности, приказал за предательство бросить опального патриарха в тюрьму, где его били и всячески унижали. Император Михаил принимал в этом самое активное участие, ведь вместо скоморошьего Грилла ему в руки угодил настоящий патриарх! Самое же удивительное, что вернувшись в Рим, легаты Папы предоставили отречение Игнатия и сообщили о своём решении считать назначение Фотия правомерным! Взбешённый Папа лишил их духовного сана. По-разному объясняли потом в Риме этот их странный поступок. Одни считали, что константинопольцы просто подкупили посланников. Другие, что они стали жертвами некого не совсем христианского наваждения.

Потом была долгая и жёсткая борьба с Римской церковью и лично с Папой. Папа отлучил Фотия от патриаршего престола, назвав его «вором и разбойником, который пришёл к стаду Господню не через дверь, которая есть Христос, но вторгся как насильственный и неистовый прелюбодей, и похитил невесту Христову – Церковь Константинопольскую – у жениха её Христа». А Фотий в «Послании главам восточных церквей» назвал римских миссионеров «мерзкими и нечестивыми» людьми, которые извращают чистое учение Церкви, и сравнил их с диким кабаном, «яростно топчущим Господень вертоград». Далее борьба обострилась в связи с болгарскими делами. Христианство в Болгарии было введено под эгидой Константинополя, но потом царь Борис обратился к Папе Римскому с просьбой прислать епископов, что тот и выполнил с великой охотой. Новоприбывшие стали вводить в стране свои обряды, возникла серьёзная угроза перехода страны в Римский диоцез. Дошло до того, что Собор иерархов Константинопольской церкви под руководством Фотия предал Папу Николая I анафеме, что доселе вообще было неслыханно!

Уязвлённого такой дерзостью и неповиновением Папу хватил удар, и он вскоре скончался. Это было ещё более удивительное событие, чем нежданная буря, разметавшая флот варваров, или такое же неожиданное решение легатов Римской церкви в пользу Константинополя.

Может, Рим не простил такой обиды, а может, так случилось по другим причинам, но в тот же год в Константинополе произошёл очередной переворот, в результате которого беззаботный и пьянствующий Михаил Третий был убит в своей спальне людьми Василия Македонянина. Труп Михаила Пьяницы был завернут в лошадиную попону и похоронен без всяких торжеств на западном берегу Босфора. Оплакали его только вызванные из Гастрии мать и четыре сестры-монахини. Василий Македонянин стал новым императором. Патриарх Фотий оказался в тюрьме, а всё его имущество было конфисковано.

– Благодарю тебя, Боже, что вернул меня из нищеты, изгнания и забытья! – патриарх перекрестился и достал с полки кипарисовый ящичек, бережно поставив его на мраморный стол. – Всё-таки я много успел за это тяжкое время: отправил своих проповедников в разные страны, одного из лучших своих учеников – Константина – в Хазарию, а потом вместе с братом Мефодием в Моравию. Жаль, что Господь так рано призвал Константина к себе, способнейший был проповедник. Перед смертью он принял монашеский постриг и имя Кирилл, якобы в память о своём происхождении из Иллирии… Изучив в Таврике русские письмена, в Моравии глаголицу, Константин со своим братом Мефодием стали творить великое дело – нести Христовы заветы славянским народам на их языках! Когда варвары слышат Слово Божье на своём языке, оно доходит к ним быстрее и глубже, чем принуждение под мечом, коим преимущественно пользуются римские священники. Вдвойне приятно подставить ножку извечным соперникам из кичливого Рима!

Именно «кириллица» позволила укрепить позиции в Болгарии. Теперь покорилась и Киевская Русь.

А ведь тогда многие осуждали его безрассудную затею с пленёнными северными скифами. Осуждали… – Фотий взглянул на лежащее перед ним почти законченное Окружное послание, обращённое ко всем епископам. – Сейчас он с гордостью пишет в нём, что языческая Русь крещена лета 878 от рождества Христова и вошла ныне в светлый перечень держав христианских, став шестидесятой епархией.

Воспоминания снова потекли послушной лентой, как старая римская дорога перед задумчивым путешественником.

Он, Фотий, не был очевидцем того, когда сей варвар Аскольд в лето 874-е снова двинулся на Константинополь, собрав в тот раз большое воинство как на лодьях, так и на конях. Но император Василий Македонянин с тогдашним патриархом Игнатием, надо отдать им должное, сделали всё как надо. Они встретили воинство северных скифов с почётом, приняли Аскольда, как равного себе, в императорском дворце. Напомнили о чуде Влахернской девы Марии и прочих чудесах, творимых именем Христа – Бога Всевышнего и милосердного ко всем, кто к нему прибегает. А как хорошо впечатлил северного варвара старый испытанный трюк с неожиданной слепотой от добавленной в еду малой толики яда, который вызывает временную потерю зрения, возвращаемую молитвой и святой водой с противоядием! То же самое в своё время было проделано с их князем Бравлином. Сколь непреклонны и сильны в бою сии варвары, и сколь наивны они пред изощрёнными методами святой церкви! Надо признать, Игнатию с епископами удалось-таки окрестить Аскольда и его приближённых в истинную Христову веру. А император Василий Македонянин предложил новообращённым мир и богатые дары, намекнув хитроумному Аскольду, что будь он князем Руси, две великих державы могли бы заключить договор любви и согласия на все времена… Тот всё понял правильно и, вернувшись в свой Киев, разлучил душу князя Дироса с телом.

После того Аскольд, уже как полновластный архонт, отправил посольство в Константинополь, и Игнатий послал к ним архиепископа. И когда недоверчивые варвары россы, в ответ на рассказы о чудесах, творимых Иисусом Христом, потребовали доказательства, он при всех бросил в огонь Евангелие. Когда же разгребли жар, архиепископ извлёк совершенно нетронутый огнём свиток, на котором сохранилась даже перевязь из шнурка, все просто ахнули. «Так при помощи чудес и слова Божьего в душе северных варваров стало прорастать знойное полуденное семя новой веры, призванной заполонить собой прежний языческий мир», – записал патриарх Игнатий.

– Чудеса чудесами, – с ощущением собственного превосходства молвил про себя Фотий, – но это уровень скоморохов. Фокусы с «чудесами» были страстью и единственным средством воздействия на людей у Игнатия. Он всегда говорил: будет чудо, и люди уверуют! А вот по-настоящему свершить великую победу над дикими варварами и закрепить её, связав их писаной клятвой, да чтоб на века, этого мог достичь только он, человек разума и науки, питающийся силами великих древних знаний, которые преодолевают всё – отлучения, проклятия, тюрьмы, голод, всё! – Фотий прикрыл очи, прислушиваясь к своей внутренней необъяснимой силе. Именно она помогла выдержать изгнание, тюрьму и лишения, а потом снова занять патриарший престол, которым, как Фотию сейчас помыслилось, он управлял даже тогда, когда на нём сидел Игнатий.

Вдруг суровый лик патриарха осветила улыбка, вызванная неожиданной догадкой. Теперь он понял, почему покойный император Михаил Третий и патриарх Игнатий столь ненавидели друг друга, – потому что и Михаил со своим «патриархом» Гриллом, и настоящий патриарх, по сути своей были скоморохами, использующими лицедейские трюки, – ха-ха-ха! – От этого сравнения Фотий искренне и с удовольствием рассмеялся, что случалось с ним крайне редко.

Он же, Фотий, сам, без посредников-скоморохов завершил сие богоугодное дело, послав в Киев митрополита Михаила Сирина и шесть епископов, которые и совершили крещение Руси, передав Аскольду то самое Евангелие, писанное русскими письменами, которое привёз из Херсонеса его верный ученик Константин-Кирилл.

Но самое главное, что этот дикий скиф, северный варвар Аскольд, в обмен на поддержку христовой церкви и всей мощи великой Империи, не только сам принял крещение и люд свой крестил, но и дал клятву, в которой обязался отказаться от княжеского суда и суда своих тиунов во всех полисах россов, отныне этим озаботится наша церковь! А уж она постарается избавиться от духовной власти тамошних чародеев, называемых волхвами, в этом у неё великий опыт. Вот она, Уставная грамота, утвердившая на языческой Руси ромейское церковное право и размежевавшая прерогативы княжеского и церковного суда! – Фотий открыл кипарисовый ящичек и почти с нежностью коснулся лежащего в нём свитка белой кожи, перевязанной золотым шнуром и запечатанным восковой печатью с оттиском перстня нового архонта россов. Содержание свитка патриарх знал наизусть, ведь это послание готовил он сам, а Николай-Аскольд лишь подписал его и приложил свою печать. «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Се аз, князь великий Николай, нарицаемы Аскольд, восприях святое крещенье от гречьского царя Василья Македонянина и Фотия патриарха и взях перваго митрополита Михаила на Киев и на всю Русь, иже крести всю землю Рускую. Се аз, князь Аскольд, сгадал есмь судов не судити ни мне, князю, ни бояром моим, ни судиям моим, и дах те суды церквам, всем епископом по Руськои земли, по всем градам, и по погостам, и по слободам, где христиане суть. А по семь не вступати ни детем моим, ни внучатам, ни всему роду моему довека в люди церковныя, ни в суды их».

Чего стоят по сравнению с этим белым пергаментом многие тагмы и хилии, да что хилии, даже все меры императорской армии! Средства, потраченные для возведения на престол этого хитроумного варвара, ничтожны по сравнению с теми, которые могли быть использованы на войну с ним, и ещё неизвестно, победную ли! Он, Фотий, всю жизнь считал, что ум человеческий во много раз сильнее мышц и самого совершенного оружия, и вот оно, блестящее подтверждение! Чего стоит хотя бы последнее изречение сей клятвы, данной варваром Аскольдом святой церкви: «А по семь не вступати ни детем моим, ни внучатам, ни всему роду моему довека в люди церковныя, ни в суды их». Это значит, что отныне и навсегда настоящая власть над прежде полудикой и кочевой Русью всецело принадлежит Константинопольской церкви. Именно она будет устанавливать божественность верховной власти над непокорными северными скифами, ведь только после освящения церковью правитель становится помазанником божьим! Кроме того, россы не смогут занимать посты в судебной и высшей церковной власти, ведь митрополит не может быть из них, а лишь назначаем Константинополем. Славная, славная победа, величие которой поймут только со временем!

– Всё-таки господь наш Христос милостив ко мне, – промолвил вслух по давней привычке патриарх. – Он свершил так, что я не только начал эту большую игру с северным варваром, но и подписываю её заключительный акт! – Душа Фотия наслаждалась божественной мелодией победы, он был счастлив и горд своим разумом и могучей волей, которая вступила в схватку с другой, враждебной ей волей где-то на полуночи. Только в самых сокровенных уголках хоронилось некое малое зерно беспокойства, но пока он не обращал на эту мелочь никакого внимания.

Закрыв ящичек и пододвинув к себе Окружное послание, или, иначе, энциклику, Фотий открыл красивую серебряную, украшенную золотом чернильницу, и, окунув в неё остро заточенное перо из левого крыла молодого гуся, округлой скорописью стал записывать пришедшие боговдохновенные мысли. Закончив и держа кожу развёрнутой, чтобы чернила просохли, патриарх прочёл вслух с явным удовольствием: «Не только болгары обратились к христианству, но и тот народ, о котором много и часто говорится, и который превосходит других грубостью и зверством, то есть так называемые русы. Поработивши соседние народы, и через то чрезмерно возгордившись, они подняли руку на Ромейскую империю. Но теперь и они переменили эллинскую и безбожную веру, в которой прежде содержались, на чистое христианское учение, вошедши в число преданных нам друзей, хотя незадолго до этого грабили нас и обнаруживали необузданную дерзость. И в них возгорелась такая жадность веры и ревность, что они приняли пастыря и с великим тщанием исполняют христианские обряды».

Эти слова скоро прочтут все пастыри Константинопольской патриархии! – с гордостью подумал Фотий и кликнул асикрита.

– Срочно отдай энциклику переписчикам! Что-то стряслось, Кондратий? – строго обратился он к помощнику, видя, как тот замялся в нерешительности.

– Есть достоверные сведения, Преосвященнейший, что к окрещённому нами скифскому архонту Аскольду-Николаю отправились папские легаты…

– Что? – едва не подскочил Фотий. – Опять папские легаты, прикрываясь привилегиями Римской церкви, хотят урвать кусок, который мы уже отрезали для себя?! Мало им власти над Западом, так они простирают свои загребущие руки то к Болгарии, то на Восток, считая, что облечены властью над всей Вселенной?! Дай-ка мне чистую кожу, я сейчас же напишу письмо князю Аскольду и митрополиту Михаилу, объясню им, почему нельзя иметь дело с Папой и их неправильной римской верой.

От недавнего хорошего расположения духа не осталось и следа, патриарх Фотий с озабоченностью на челе сел за составление очередного послания.

– Позови ко мне Панфилоса, – приказал патриарх, когда верный асикрит опять явился на зов колокольчика. – Мне нужно, чтобы это письмо было поскорее доставлено архонту россов, – строго молвил Фотий, обращаясь к вошедшему монаху редкого для его братии сухощавого сложения и неопределённого возраста. Чёрные с лёгкой проседью волосы курчавились на его высоком лбу. Серые очи были внимательны, движения мягкие и расчётливые.

– Да, преподобный, я отправлю надёжных людей, письмо будет доставлено, – негромко ответил вошедший.

– Это не всё, Панфилос, легаты Римского Папы снова пытаются украсть нашу победу, нашу великую победу! – подчеркнул хорошо поставленным голосом лектора патриарх. Монах весь обратился во внимание. – Так вот, – продолжил первосвященник, – пошли такого человека, чтобы он мог дать отпор мерзким папским легатам. И, самое главное, чтобы при этом даже краешек тени подозрения не пал на Константинополь, и без того между нами и Римом уже много лет длится духовная война.

– Святейший Владыка, я пошлю двух самых верных трапезитов, с Божьей помощью они сделают даже то, что превышает силы человеческие…

– Наши епископы и митрополит Михаил, как ближайшие советники архонта Николая-Аскольда, получат указания всемерно помогать твоим людям. Ну, хорошо, ступай! – молвил Фотий, отпуская начальника тайной церковной службы. Невозмутимость опытного трапезита несколько успокоила патриарха.

Он привычно походил по библиотеке, потом вернулся за стол и снова принялся писать. Этот странный документ был похож скорее на завещание, чем на энциклику, и предназначался, в первую очередь, для того же Панфилоса и всей тайной церковной службы, являя собой план борьбы Константинопольской церкви против всех её врагов.

«Старайтесь входить в доверие к народам, которых вы хотите подчинить. Для того чтобы одолеть непокорных, не обязательно воевать с ними, пусть воюют другие, купленные или обольщённые вами. Стремитесь учить детей тех, кого решили одолеть. А ещё лучше – забирать у чужеземных правителей их отпрысков для обучения и воспитания в Константинополе. Связывать их брачными узами, воспитывать в них пренебрежение к своим отцам, своим героям и традициям, и культивировать восхищение перед нашими. И тогда они сами будут драться между собой в стремлении угодить нам, войти в число преданных нам друзей, чтобы жить, как мы!»

Дорасеос, что в переводе с греческого означало Подарок Бога, имел вид древнего эллина, коих теперь мало осталось: златовласый, голубоглазый, превосходный атлет, мастерски владеющий приёмами борьбы и разными видами оружия: мечом, кинжалом, пращей, луком, метательным копьём. Ему постоянно приходилось выручать своего неуклюжего сотоварища Евстафия – Устойчивого.

Евстафий совсем не походил не только на своего сотоварища, но даже на купца. Среднего роста, с жидкими волосами на округлой голове, тучноватый и рассеянный. Зато он хорошо знал Священное Писание и языки, кроме греческого и латыни ещё владел языком германцев, словенской речью, хазарской и угорской, и являлся как бы ходячим научным приложением к отчаянному Подарку Бога.

Во время трудной и опасной дороги в Киев на большой купеческий караван, с которым ехали монахи, напали кочевники, отбиться от которых помог конный отряд, предусмотрительно нанятый для охраны в Белобережье. Дорасеос, вернувшись после схватки, не нашёл Евстафия. Встревоженный трапезит обнаружил его живым и здоровым под тюками с товаром. Как он мог забраться туда при его полноте, так и осталось загадкой, но зато почти до самого Киева всем хватило смеха и шуток по этому поводу, от которых Евстафий только смущённо отмахивался, а потом ел за двоих от пережитого страха, чем ещё более усилил насмешки купцов и охоронцев каравана. Когда после прохождения ужасных Борисфенских порогов снова грузились на плоскодонные речные лодьи, то, подначивая монаха, ему предлагали лечь на дно лодки, а уже сверху взгромоздить тюки с материей, потому что не только по имени, но и по комплекции тела он легко мог заменить тяжёлый груз для придания остойчивости утлым речным челнам. «А под тюками тебе уже привычно лежать», – смеялись, перемигиваясь меж собой, купцы.

Прибыв в Киев и заплатив пошлину, торговцы наняли возницу и перевезли свой товар, состоящий из тонких восточных паволок и искусно выделанной посуды, с пристани на склады Греческого подворья.

Устроившись с товаром и жильём, они отправились в греческую церковь, чтобы возблагодарить Господа за удачное завершение пути и попросить у Всевышнего доброй торговли и хорошего барыша.

Они шли по незнакомому полису россов, так не похожему на Константинополь. Прежде всего, поражало обилие дерева и полное отсутствие каменных строений. Дома, лавки и склады для товаров, изгороди, мостки через речушки или овраги, – всё было деревянным.

Остановившись у дворца с башенками, светёлками, галереями и балконами, невольно залюбовались своеобразной красотой диковинного сооружения.

– Никогда не думал, что из обычного дерева можно изваять такую красоту! – восторженно произнёс Дорасеос. – Мало того, что он сам по себе кажется воздушным, так ещё и изукрашен узорами, как одеяние богатой матроны.

– Этот дворец у них называется «терем», – пояснил Евстафий, – а эти чудные кружева зовутся «резьбой». Русы большие мастера украшать свои деревянные строения.

Подарок Бога впервые за их путешествие с уважением взглянул на своего спутника. Он даже хотел спросить, откуда он всё это знает, но сдержался, – задавать лишние вопросы было не принято у людей их ремесла.

– Ты ещё не бывал в их термах, которые они называют мытнями, – с некоторым лукавством, как показалось сотоварищу, улыбнулся Евстафий. – Давай сходим после встречи с Серафимием.

– Благое дело, – согласно кивнул Дорасеос.

Небольшая деревянная церковь находилась сразу за Княжеским двором, совсем новая, видимо, построенная князем Аскольдом по случаю важнейшего события – крещения своего народа в Христову веру.

Раздобревший на простой, но сытной еде россов, привыкших к долгой и трудной работе, отец Серафимий предпочитал, как и большинство его соплеменников, больше развивать себя духовно, а это значит, читать Священные Писания, рассуждать о Боге и его промысле и при этом не забывать о своём личном благополучии. Оттого был весьма тучным, и, проходя по улицам града, всегда привлекал внимание непривычных к лицезрению подобного киян.

Серафимий радостно приветствовал земляков, приняв из их рук подношения на святую церковь, но когда услышал условленные слова, то благостная улыбка быстро покинула его лик. Оглянувшись по сторонам, он самолично затворил входную дверь изнутри, а затем провёл гостей к большой иконе девы Марии слева от алтаря. Нажав на что-то, Серафимий отворил потайную дверь, ведущую в помещение с крохотным окошком, расположенным так высоко, что до него нельзя было дотянуться, даже став на носки, а тем более что-то разглядеть.

– Нам нужно встретиться с митрополитом Михаилом, – коротко рёк Евстафий, – только об этом никто не должен знать.

Через два дня в том же небольшом помещении, пахнущем сосной, встретились митрополит Михаил Сирин и прибывшие из Константинополя изведыватели.

– Вот письмо нашего всемилостивейшего патриарха Фотия для тебя, святой отче, и архонта россов, – молвил Евстафий, после того как они приложились к руке митрополита. – А на словах Священнейший просил передать, что мы с Дорасеосом поступаем в полное твоё распоряжение и готовы служить укреплению Христовой веры на сей земле, не допуская ничьего посягательства на засеянную патриархом Фотием благодатную ниву!

Прочитав, Михаил внимательно посмотрел на посланцев патриарха, помедлил некоторое время, о чём-то раздумывая.

– Завтра рано утром мой слуга разбудит вас и покажет, где живёт папский легат. Остальное – ваше дело, но помните, даже тень не должна пасть на нашу церковь. Если с легатом что-то случится, мы не должны к этому иметь никакого отношения, никакого, понятно?!

– Да, Владыка, мы простые торговцы и никогда не были знакомы ни с тобой, ни с твоими епископами, а в эту церковь приходят все купцы-христиане, – со смиренным поклоном ответил Евстафий. – Если нам понадобится помощь, к кому мы можем обратиться?

– Всё через отца Серафимия, – коротко ответствовал Михаил.

– Вот, – отец Михаил положил перед князем Аскольдом письмо патриарха, – здесь святейший глава церкви нашей предостерегает тебя не поддаваться на соблазны и льстивые речи посланников Римской церкви.

– А разве Римская церковь не в того же Христа верит, что и Константинопольская? – С простодушным изумлением взглянул на митрополита архонт россов. – Михаил снова подивился, как складно умеет прикидываться простачком его хитрый собеседник.

– И вера одна, и церковь, – наставительно произнёс Михаил, – только понимание её у нас и у римлян несколько разное. Об этом и повествует Всепросвещеннейший наш патриарх, и желает, чтоб ты, великий князь, эти различия непременно знал. – Он взял в руки свиток с крестом и стал читать, сразу переводя с греческого на язык россов.

– «Вера римская не добрая есть, – писал Фотий, – поскольку она зло исповедует о Духе святом, якобы он не только от Отца, но и Сына происходит – ”filioque”, тем самым разделяя святую Троицу. Постятся они только в субботу, хлеб пресный, а не кислый освящают. Верят в безгрешность Папы, чего Христос, Апостолы и Святые отцы никогда не учиняли, ведь невозможно папу или кого другого безгрешным именовать; у них многие папы были ариане, несториане и другие еретики, за что Соборами анафеме преданы. У них и жена Иоанна была папой, и идя с крестным ходом в крещение, родила прямо на улице и умерла; из-за того они праздник Богоявления и крестное хождение отставили, назвав его днём Трех королей. Потому не приобщайтесь зловерному учению их, и, взирая на их весьма коварные льщения и обманы, от бесед и переписки с ними уклониться должно» – с выражением закончил Михаил.

– Отче, а кто такие «ариане», «несториане» и эти, как их, «прочие еретики»? – снова с искренним любопытством спросил Аскольд.

– Это все те, кто неверно понимают замысел божий, искажая Святое Писание и нанося глубокий вред всему делу Христовой веры.

– Но неужели и Папа заблуждается, ведь его посланец отец Энгельштайн рёк, что множество церквей христианских во всей Европе почитают его как живого наместника самого Господа на земле и признают главенство Римской церкви?!

– Однако тот случай, о котором пишет Его Святейшество патриарх Фотий, когда папой стала женщина, да ещё и погрязшая во грехе, что показало рождение ею младенца во время крестного хода и последующая смерть, разве это не знак Всевышнего, что Римская церковь идёт не совсем по указанному Господом пути? – ответил митрополит, уже начиная сомневаться, действительно ли Аскольд столь наивен, или это притворство, за которым скрывается его невероятная хитрость, о которой предупреждал патриарх ещё в Константинополе.

– Разве я спорю со Святейшим патриархом? Конечно, нет, я просто хочу лучше понять, в чём ошибка Римской церкви, ведь я только в начале пути познания Бога истинного! – горячо воскликнул Аскольд. – И что такое «филиокве»?

Их беседа затянулась надолго, но и по её завершении отец Михаил не был совершенно уверен, что окончательно развеял все сомнения в душе князя Аскольда. А разницу «филиокве», то есть исхождения Святого Духа и от Сына Божия, а не только от Отца, новокрещённый Николай и вовсе постичь не мог.

– Если Отец – Бог, значит и сын Бог, если от Отца исходит Святой Дух, значит и от Сына тоже? – недоумевал Аскольд.

– Всё дело в том, что нельзя делить Святую Троицу: Отец-Сын-Дух Божий, как об этом говорит Владыка Фотий. И Святой Дух неделим. А римляне, не понимая этого, дописали в Святом Писании «филиокве», то есть, «и от Сына Божия». А разве можно посягать на священную заповедь самого Иисуса Христа? Это грубейшее нарушение канона!

«Где-то я уже слышал о неделимости Святой Троицы, – пробормотал про себя Аскольд. – От славянских волхвов. Только у них она называлась Великий Триглав. Ладно, нет нужды разглядывать каждое зерно отдельно, когда перед тобою целая гора ржи, а то от этих премудростей уже голова пухнет. Богословы на то ведь и учились, чтоб подробности веры людям растолковывать. Вот пусть и занимаются своим делом. Мне-то какая разница, есть это «филиокве» или нет, когда постятся, какой хлеб освящают – пресный или кислый, мне главное, как это противоречие между ними себе на пользу обернуть…»

Прохожий, у которого Евстафий спросил дорогу к мовнице, ответил не сразу. Он окинул любопытным взором чужестранцев и, почесав затылок, пояснил:

– Вот так идите вдоль воды, там, за вербовыми кустами на самом берегу и будет мовница, главное, по бережку идите всё время, вверх не поднимайтесь!

Пройдя некоторое время вдоль речного рукава, они и в самом деле узрели над самой водой низкое рубленое из цельных брёвен строение, которое даже отдалённо не напоминало константинопольские термы. Русло здесь было частью запружено, образовывая некий примитивный бассейн. Подарок Бога остановился, с некоторым сомнением глядя на строение, более походившее на кладовую для товара, нежели термы.

В сей миг отворилась боковая дверь мовницы, ведущая на небольшой мосток и, объятые белёсыми клубами пара, прямо в водоём друг за дружкой вывалились сразу несколько голых женских тел. Предвечерний воздух сотрясся от громких воплей восторга и женского визга. Опешившие от столь неожиданного видения греки застыли на месте, как будто их ноги приросли к земле. В это время из клубов этого самого не то дыма, не то пара явилась ещё одна дева. Чуть задержавшись на мостике, она подняла руки, закручивая длинные светлые чуть волнистые волосы в узел на затылке, при этом её распаренное тело с приклеившимися к нему какими-то листочками выгнулось так, что девичьи перси, будто большие розовые очи с тёмными зрачками сосцов, обратились к небу. Широкие бёдра со светлым треугольником лона, крепкие сильные ноги. До мовницы было около двадцати локтей, да ещё кусты, но отточенный взгляд изведывателя, приученный запоминать в подробностях всю картину увиденного, мгновенно охватил восторженным взором не только волшебное упругое тело, но запомнил каждый листочек, прилипший к мокрой девичьей коже. Вот стопы девы отделились от деревянного мостка, и она как-то необычайно медленно, как показалось поражённому греку, погрузилась в воду.

– Этот чёртов абориген специально направил нас сюда в женский день, – зашипел сзади Евстафий. – Пошли, – подтолкнул он напарника, – пока нас не увидели.

Но Дорасеос будто не ощутил толчка и не услышал голоса соратника. Он завороженно глядел, как дева лёгкими плавными движениями проплывала круг в водоёме, видимо ожидая, пока освободится деревянная лестница, по которой женщины поднимались обратно на мосток и скрывались в мовнице. Сведущий в красоте человеческих тел эллин ощутил природное естество девы, совершенной, как древнегреческая богиня. Артемида, не иначе!

– Да, женщины у скифов хороши, – полушёпотом молвил Евстафий, – но нам пора делать ноги, если они заметят нас и позовут своих мужчин, нам переломают кости!

Уже уходя, Дорасеос ещё раз обернулся и увидел, как та, которую он мысленно назвал «Артемидой», сверкнув напоследок мокрой спиной и крепкими ягодицами в лучах заходящего солнца, неторопливо и с достоинством скрылась за прокопчённой дверью мовницы.

На следующий день в «термах» был мужской день. В этот раз они шли по улице, а не петляли воль берега по тропке, на которую им вчера указал озорной киянин. Пред дощатой дверью с ручкой из древесного сучка, отполированного касаниями многих рук, Дорасеос несколько замешкался, невольно представив, что сейчас ему навстречу выйдет та самая дева с мокрыми, собранными в узел длинными волосами и прилипшими к распаренному телу листками.

Они вошли в невысокое, но довольно просторное помещение, в нос ударил непривычный запаха дыма и каких-то трав. На столе стоял масляный светильник, а в углах были закреплены горящие лучины. Вот одна из них, прогорев, загнулась красным колечком и, обломившись, с шипением упала в стоящую под ней корчажку с водой. Деревянный пол был усеян листьями, в углу стояло несколько связанных веток с листьями и травой. Вдоль стен располагались простые деревянные лавы, над которыми на разной высоте под углом в стены были вбиты деревянные колышки, используемые как крючья, на многих из них висела одежда. Атлетически сложенный грек в растерянности оглядывался вокруг: столь разительно это простое помещение отличалось от общественных константинопольских терм с горячими и холодными бассейнами, базиликами, украшенными фресками и лепниной, а иногда золотыми листами и драгоценными камнями, как, например, известные две термы в Большом дворце, куда он был допущен в качестве охранника одного из архиепископов. Этим термам не уступали в роскоши и многие из частных лутронов-купален, куда они с Евстафием порой ходили вместе с именитыми военачальниками или церковными иерархами.

– Раздевайся! – велел Евстафий, привычно стягивая одежду, – не обращай внимания на простоту сего аподитерия, самое интересное дальше.

Дорасеос, однако, продолжал как-то нерешительно оглядываться по сторонам, держась за свой пояс, в котором хранил монеты.

– Что, брат, боишься за свои деньги и одежду? Зря, русы не берут чужого, это тебе не Константинополь, и не Рим, где почтенные граждане могут оказаться совершенно без одежды из-за того, что её спёрли. Ха-ха-ха! За это не опасайся, – хихикнул полнотелый, снимая обувь. В это время дверь отворилась, и в полутёмное помещение вместе с клубами удушливого пара явились два крепких высокорослых мужа, которые стали искать свою одежду. Дорасеос быстро разоблачился, накрыв пояс рубахой, и Евстафий бесцеремонно повлёк его к двери второй половины странного помещения, из которого только что вышли двое.

– Там тепидарий? – с сомнением спросил атлет, глядя на густые клубы пара, вырвавшиеся из открытой двери.

– Там всё, брат Божедар, – и тепидарий, и кальдарий, и лаконик! – загадочно проговорил тучный, открывая дверь и увлекая напарника в соседнее помещение.

Пар отчего-то источал удушливый запах гари, который сразу ударил в ноздри, сильный жар охватил лицо и плечи, воздуха стало мало для лёгких. Дорасеос вдохнул полной грудью и тут же пожалел об этом, – горячий пар так опалил горло, как будто он глотнул кипяток. Тут было ещё темнее, немного света поступало лишь через небольшое волоковое оконце, да в неглубокой нише на противоположной стене едва пробивался свет жирового светильника. Воин почувствовал, что ему опять не хватает воздуха, но глубоко и сильно вдохнуть он побоялся и присел, чтобы дышать пониже, где было чуть прохладнее. И снова вспомнилась вчерашняя дева-Артемида: если ему, сильному и закалённому воину, так тяжко здесь, как в преддверии самого Аида, то как подобное могла выдержать нежная дева?! Когда очи пообвыклись с темнотой, Дорасеос различил вдоль стен сплошные полки одна над другой, на которых возлежали нагие люди, блаженно покряхтывая и охая оттого, что другие стегали их пучками веток, ударяя ими так быстро, что огненный ветер иногда достигал и его тела, обжигая, будто от прикосновения невидимых горячих углей.

– Эй, чего стал, как вкопанный, плесни на камешки-то! – крикнул кто-то с верхних полок. Дорасеос не понял возгласа, но почувствовал, что слова обращены к нему.

– Возьми вон тот ковшик с длинной рукоятью и плесни воды на чёрные камни в углу, – перевёл просьбу неизвестного руса Евстафий, что уже разлёгся своими полными телесами на средней полке справа от входной двери. Полузадохнувшийся Подарок Бога будто во сне выполнил просьбу, и тут же едва не рухнул на деревянный пол. Камни, на которые он плеснул воду, зло зашипели, как сотня встревоженных змей, и обжигающими волнами устремились из угла прямо к нему. От неожиданности и страха, что он насмерть ошпарен, подобно готовящейся к выдиранию перьев дичи, грек со сдавленным стоном отпрянул и присел на корточки.

– Фригидарий… где? – простонал он чужим ошпаренным горлом.

– Там, – коротко махнул рукой Евстафий.

Увидев, что открылась вторая дверь, и несколько человек друг за другом попрыгали в оказавшийся за ней водоём, Подарок Бога стрелой устремился туда же, и не удержал крика от обжигающе холодной воды. Евстафий, вволю потешаясь над другом, долго трясся от смеха на полке всем своим большим телом.

– Ничего, – покровительственно рёк он после, когда они уже облачались, – я тоже, когда впервые попал в русскую мовницу, думал, что не выйду из неё живым, а сейчас даже нравится…

– Как может нравиться это варварское истязание, этот воздух, наполненный угаром, обожжённое горло и избитое ветками тело? – тут он в третий раз вспомнил о деве. – Скажи, Евстафий, а девы и жёны так же проходят сквозь этот Аид и стегают друг дружку огненными пучками травы?

– Да, друг Дорасеос. Ты же вчера сам видел, они точно так же, как и мы сегодня, раскалённые, будто вынутые из горна железины, прыгали в холодную реку. Славянские девы очень сильны и выносливы. А ещё свободны и горды, что твои орлицы, их любовь нужно завоевать. Мужи охраняют их и заботятся, не позволяя никому обижать. Хотя, если нужно, жёны могут и за оружие взяться, сражаться бок о бок со своими мужами, и в храбрости им не уступают, – уже серьёзно молвил пышнотелый изведыватель. – Ладно, пошли, поедим и завалимся спать, завтра нас ждёт работа…

– Ты чем-то встревожен, Отто? – спросил Энгельштайн верного помощника и телохранителя, который уже второй раз, пока они шли по знакомым улицам Киев-града, приостановился и незаметно оглянулся.

– Такое ощущение, святейший, что нами кто-то весьма интересуется…

– Я полагал, что у меня просто скверное настроение, а, выходит, и ты чувствуешь то же самое. Кто это может быть?

– Попробую узнать, – ответил верный помощник легата.

Вечером Отто ушёл, приказав крепкому робичу Бузыге следить за воротами, чтобы не проник никакой тать.

Он вернулся ночью, щека его была в крови, шуйца наскоро перевязана обрывком исподней рубахи, а костяшки правой руки сбиты в кровь. Бузыга и два монаха-послушника, один из которых выполнял роль секретаря святого отца, а второй был вроде охранника и домоправителя, тут же бросились на помощь.

– Они были одеты как россы, преподобный, – выдохнул Отто Энгельштайну, в то время когда его перевязывал один из монахов.

– Может, князь Аскольд решил приглядеть за нами, ведь когда-то он довольно бесцеремонно выставил нас из Киева. А что они говорили? – спросил помрачневший епископ.

– В том-то и дело, что они не говорили. Тот, которого я попытался схватить, оказался очень ловким, он не только вырвался, но и едва не зарезал меня своим кинжалом. Самое удивительное, что он не ругался и не произнёс ни слова. Второй полнотелый, вроде меня, только ниже ростом, он так и не вступил в схватку.

– Их было только двое? – с сомнением вопросил Энгельштайн.

– Не знаю, заметил двоих, но я же говорю, было темно. Наши люди из Готского двора, которым я повелел идти за мной чуть в отдалении, погнались за ними, может, настигнут, тогда узнаем, кто они и почему следили за нашим жилищем, – снова повторил Отто. – Но… – он помедлил, как бы сверяясь со своей памятью, – мне кажется, что их тоже «пасли», я видел несколько теней, которые последовали за нашими людьми.

Энгельштайн, оглаживая перстами бритый подбородок, погрузился в размышления, иногда вопрошая вслух не то самого себя, не то помощника. Отто между тем жадно набросился на предложенную еду, – после каких-либо встрясок его одолевало неистребимое чувство голода.

– Если это не кияне, посланные хитрым Аскольдом, то кто же? – вопрошал легат. – Может, наши «собратья по вере»? Постные лица митрополита Михаила и его епископов при моём появлении на обеде у князя ясно говорили о том, что они не очень нам рады. – Энгельштайн уставился на жующего помощника. – Или это вообще какая-то третья сила, о которой мы пока не знаем?

– Всё может быть, – промычал Отто. Запил мясо холодным квасом и закончил: – Для язычников между нами и византийцами нет никакой разницы, и если бы они вздумали бить христиан, то досталось бы и им, и нам.

– Резонно, – кивнул Энегельштайн. – Тогда разузнай, только тихо, не было ли у Михаила и его епископов похожих неприятностей в эти дни.

– Я об этом узнаю завтра же, – молвил Отто, привычно вытирая жирные пальцы о край скатерти.

– А приходилось ли тебе, брат Божедар, бывать на празднестве языческом? – спросил сотоварища пышнотелый изведыватель, разворачивая какой-то свёрток.

– Почему ты меня так назвал? – недоумённо спросил Дорасеос.

– Потому что так твоё имя звучит на языке россов, – пояснил его спутник.

– Как я, христианин, пойду на языческое празднество?

– Мы служим церкви не как простые монахи, но как тайные трапезиты, а потому обязаны о противнике знать всё: их обычаи и нравы, имена и празднования, уметь, в конце концов, носить их одежду, – неожиданно строгим тоном молвил Устойчивый, демонстрируя ошарашенному Дорасеосу варварские расшитые рубахи. – А для начала запомни, как звучит твоё имя на языке россов: Бо-же-дар, повтори! Нет, не «Пошедар», а со звуком «ж-ж-ж», в нашем языке его нет, но ты вспомни, как гудят пчёлы или шмели. У них эти насекомые так и называются: «бджола», «джмель». Старайся слушать речь этих людей, её мелодию, попробуй для начала поговорить на греческом, но с произношением россов. Занятная штука и весьма полезная – чужой язык, в нашем деле это порой важнее владения ножом или петлёй. Я ведь не заставляю тебя ходить, как они, по раскалённым угольям от костра, – вдруг снова сменив серьёзный тон на притворно-шутливый, закончил полнотелый сотоварищ.

– Так ведь их архонт Аскольд христианин, неужели он разрешает творить в городе языческие празднества? – не переставал изумляться Божедар-Дорасеос.

– По велению князя Аскольда главное языческое капище на горе, называемой Перуновой, разрушено, а празднества варварские запрещены. Но на близлежащие леса и дубравы сей запрет не очень распространишь, в каждой роще охорону не выставишь, да и недовольство в народе пока велико, – пояснил Евстафий. – Пошутил я, не пойдём мы ни на какое языческое действо, не желаю смущать бесовским обрядом твою чистую христианскую душу, – как всегда ехидно хихикнул грудным полуженским голосом Устойчивый, с трудом натягивая на себя холщёвые порты. – Но одеться по-ихнему всё равно придётся, для нашего дела лучше иметь вид местных… Кстати, ты мне должен двенадцать номисм, ну или восемнадцать арабских дирхемов.

– Двенадцать номисм? За эту грубую варварскую одежду?

– Ну, пусть будет десять, – согласился Евстафий. – Не лён, конечно, а конопля, зато ей сносу нет! Давай, одевайся!

Холщовые порты и конопляная рубаха ладно сели на атлетическую стать Дорасеоса, а плетёный пояс ещё более подчеркнул её.

– Хорош, брат Божедар, – придирчиво оглядывая сотоварища, впервые облачившегося в непривычное для него одеяние, молвил Устойчивый. – Волос у тебя светлый, не то что у меня, да и телеса, подобные моим, для местного люда редкость, а вот ты прямо рус настоящий, как здесь рекут – «все девки твои будут», ха-ха-ха! – весело рассмеялся он.

– По-моему, ты перестарался с маскарадом, Устойчивый, вместо того, чтобы слиться с варварами, мы наоборот, будем выделяться, – критически оглядев себя и напарника, молвил с сомнением Дорасеос.

– Нет, брат Божедар, сегодня один из самых почитаемых у россов праздник, и вряд ли ты встретишь хоть одного в повседневной одежде.

Когда они вышли, Божедар убедился, что все люди, неспешно и радостно двигавшиеся по киевским улицам, были облачены в лучшие свои одеяния, очень простые по константинопольским меркам, но искусно украшенные вышивкой. Изведыватели быстро растворились в этой шумной праздничной суете, направившись в сторону городской слободки. Походив некоторое время по оживлённым улицам, они устремились туда, где находилось интересующее их подворье, и незаметно обошли его со всех сторон.

– Там, в углу изгороди, можно перелезть во двор, я попробую, – тихо прошептал Дорасеос.

– Смотри, на подворье могут быть собаки, и помни: ни слова по-гречески, лучше прикинься немым, – предупредил Устойчивый и прошёл ближе к воротам, чтобы в случае чего дать условный сигнал. Дорасеос легко подпрыгнул, ухватился за толстую ветвь дерева, растущего за оградой, подтянулся и одним махом оказался наверху изгороди…

– Стой, кто таков?! – раздался внизу голос, когда Дорасеос уже собрался прыгнуть внутрь двора. Тёмная массивная фигура неожиданно появилась из-за угла ограды. Не мешкая ни мгновения, грек сверху бросился на подошедшего, но тот оказался весьма увёртлив и успел отпрянуть в сторону, да ещё и схватить Дорасеоса за руку. Блеснувший в холодном свете луны нож Дорасеоса обрушился на человека в длинной тёмной одежде. Однако, несмотря на полную неожиданность нападения, тот сумел уйти от смертельного удара и выхватил своё оружие. Завязалась схватка. Евстафий поспешил от ворот на шум, стараясь держаться подальше от бойцов, клинки которых, яростно мелькая в ночи, могли, походя, вспороть его солидное чрево. Евстафий был уверен, что Дорасеос справится сам. Однако человек в тёмном что-то коротко выкрикнул на чужом языке, и почти сразу за его спиной послышались тяжёлые шаги и выкрики бегущих людей. Устойчивый, вдруг обнаруживший удивительное проворство, увлёк за собой Дорасеоса через какие-то кусты и промоины. Они мчались, не разбирая дороги, пока не вбежали в лес, где услышали весёлые голоса и мелодичное пение.

– Давай туда, затеряемся в праздничной толпе! – крикнул, задыхаясь, Евстафий.

Вскоре они выбежали к поляне с высоким кострищем в центре и многочисленной весёлой гурьбой вокруг.

Купальский костёр уже начал разгораться, когда оба грека, облачённые в одежду россов, присоединились к праздничной толпе. Седовласый колдун, именуемый волхвом, о чём-то рёк сильным голосом, но Дорасеос не понимал его торжественной речи, ощущая кожей непривычную жёсткость новой одежды, особенно после краткой, но жестокой схватки и сумасшедшего бегства по лесным зарослям и звериным тропам. Незаметно поглядывая вокруг, он был озабочен, не появятся ли на поляне преследователи. Дорасеос не разумел слов старого чародея, но высокопарность речи и особая её мелодичность постепенно начала отзываться на струнах его души. Появилось странное ощущение, что внутри, где-то в самом сокровенном уголке, возгорелся крохотный живой огонёк, всё более и более разрастаясь с каждым словом колдуна варваров.

Дорасеос ещё раз огляделся и понял, что все постепенно подпадают под волшебство речи чародея. Греку даже почудилось, что в очах стоящих вокруг костра отражается не только купальский огонь, но и это самое внутреннее душевное пламя. Только Евстафий глядел на пылающее уже во всю силу огнище совершенно бесстрастными очами, и это на время вернуло Дорасеоса к действительности. К тому же он внутренне пребывал в разногласии между своей христианской сутью и присутствием на языческом действе, чем-то, как сказал Евстафий, схожим на прежние греческие Дионисии.

Но тут люди взялись за руки и принялись вначале медленно и грациозно, а потом всё быстрее кружиться в необычном танце, который, как он вспомнил со слов Устойчивого, называется «хоровод». Это легко было запомнить, поскольку по-гречески «хоросом» именовался светильник. И этот необычный танец зажигал так же горячо. Евстафий почти сразу, задохнувшись, вышел из круга, а Дорасеоса подзадоривал этот своеобразный вид упражнений на дыхание и выносливость, которыми он в своё время занимался в гимнасии. Вращение убыстрялось, менялось его направление, потом вся живая цепь задвигалась в каком-то завихрении, петляя и сжимаясь, будто тело огромной змеи, в которой каждый человек стал как бы одним из её позвонков. Справа и слева оказались её изгибы, образованные радостно восклицающими и смеющимися людьми, которые, крепко держась за руки, струились друг за другом так же плавно и быстро.

Евстафий, отдыхавший в нескольких шагах от быстро текущего хоровода, вдруг как-то поспешно влился в него. Боковым взором греческий изведыватель заметил пятерых крепких мужей, одетых не в праздничные одежды и потому резко выделявшиеся среди людей на поляне. Они стояли на той самой тропе, откуда ещё совсем недавно вышли из леса они с Евстафием.

Вдруг прямо перед Дорасеосом на миг возник показавшийся ему знакомым образ, – та самая дева, которую он узрел тогда в мовнице и которую, как ни старался, никак не мог выбросить из памяти! Случайно пойманный им взор так обжёг, что цветные круги заплясали перед очами, и звуки вокруг стали глухими, будто доходили через пуховую перину. Но тут же движение увлекло, закрутило и разделило их.

– Артемида! – невольно выдохнул восхищённый Дорасеос, не замечая, что обращается к образу языческой богини. Превозмогая шум в ушах и благодаря крепко сцепленным рукам, он всё-таки удержался на ногах. С этого мгновения всё, что происходило с ним, воспринималось греком как некое колдовское состояние, когда разум словно видит себя и окружающее со стороны, а тело подчинено каким-то неведомым силам и действует послушно их волшебному ритму.

Огромное кострище, покосившись на один бок, рухнуло, полыхнув вокруг жаркими языками пламени. Бесчисленный сонм искр взлетел высоко в черноту неба, сопровождаемый восторженными криками людей, собравшихся вокруг огня. Несколько быстрых отроков подкинули горящие жердины обратно в огнище, которое теперь стало не круглым, а вытянутым. Хоровод сам собою распался. Дорасеос вспомнил о преследователях, но оглядевшись вокруг, никого из них не обнаружил.

– Не стали папские служители осквернять себя лицезрением языческого бесовства! – довольно выдохнул сотоварищу в самое ухо Устойчивый. – Но нам пока лучше остаться здесь.

Люди собрались с одной стороны кострища, и юноши принялись первыми прыгать через огонь. Одни высоко взлетали над полыхающим пламенем, будто желали улететь в усеянное звёздами небо, другие, наоборот, прыгали так, чтобы пройти сквозь самое пламя. Кто-то из отроков лихо пролетал сквозь огонь, распластавшись над ним, подобно стреле, а потом касался вытянутыми перед собой руками земли за кострищем и прокатывался по ней стремительным кувырком. Иные, особо ловкие, перелетая высоко над пламенем, успевали прокрутиться в воздухе и опять стать на ноги.

Потом начали прыгать все, даже пожилые и дети. Поражённый таким зрелищем грек глядел на сие действо, не отрываясь. Некоторые молодые юноши и девы прыгали вместе, взявшись за руки или схватившись за одну палочку. Он видел, как к той деве, похожей на богиню Артемиду, подошёл статный молодец с такой же высоко посаженной гордой головой и покатыми, будто вылепленными искуснейшим мастером плечами, и что-то ей говорил. Не разумея языка и находясь далеко от пары, грек каким-то внутренним разумом понял, что молодец предлагает деве прыгнуть вместе.

– По их обычаям, кто сегодня прыгнет вдвоём, будут считаться повенчанными самим богом Купалой, что-то сродни нашему языческому Аполлону, – пояснил на ухо сотоварищ.

Сердце молодого грека, казалось, остановилось, перед очами заплясали огненные и чёрные круги. Дева, отрицательно мотнув головой и рассмеявшись серебряным колокольцем, ринулась одна к пылающему огню. Пролетая над пламенем, она приподняла подол своего расшитого одеяния. Её дивные ноги в свете костра показались ошеломлённому греку прозрачно-розовыми, и хотя он зрел её у мовницы совершенно нагую, но в сей миг вид девичьих ног, открывшихся до середины бёдер, поразил его не менее. Ничего не понимая и не осознавая, только чувствуя внутри какую-то безудержно нарастающую силу, Дорасеос не сразу ощутил, что подле стоит Евстафий, теребит его за рукав и что-то негромко говорит. Он растерянно повернулся к спутнику. Тот поглядел в сторону девы, которая исподволь бросала на грека короткие колдовские взоры.

– Эге, брат Божедар, да ты, похоже, в полон угодил! – на языке россов молвил изведыватель. И опять, во второй раз за этот вечер, Дорасеос понял, о чём говорит спутник. А Устойчивый уже тащил его прочь, подальше от колдовского костра. – Ты что, – заговорил уже на греческом, отойдя подальше от людей, Евстафий, – попался на чары колдуньи? Стряхни с себя наваждение, мы приехали сюда не с девами развлекаться!

– Она не колдунья! – горячо запротестовал Подарок Бога. – И вообще, чего ты меня тянешь, сам предлагал ранее прийти на языческий праздник, а теперь, когда мы попали сюда, ускользая от преследования, я ещё и виноват? А кто говорил, что мы должны знать всё о своих врагах? Вот и не мешай мне их познавать, Устойшивий.

– На языке россов правильно говорить «Устойчивый», ещё одна буква, которой нет у нас, это как «т» и «ш» вместе, только звонче, – сердито буркнул полнотелый. Потом, подумав, добавил: – Ну, если ты не веришь мне, что почти все женщины россов ведьмы, тогда пошли, сейчас ты в этом сам убедишься! – решительно молвил Евстафий. И, круто повернувшись, двинулся обратно к костру.

Они вернулись к кострищу, которое уже почти догорело. Несколько юношей под руководством волхва граблями на длинных рукоятях разгребали жар в огненную дорожку, на которой угли светились в ночи малиново-алым живым светом, мерцая и переливаясь.

– Зачем они это делают, ведь ты говорил, что сей огонь священен для них, и после праздника каждый унесёт с собой по угольку, как оберег, а сейчас они разгребают его какими-то вилами?

– Это не вилы, Божедар, а специальные ритуальные предметы, которыми положено прикасаться к священному огнищу, а для чего делают дорожку из углей, ты сейчас сам увидишь.

Подойдя ближе, грек заметил, что сии бронзовые ритуальные предметы языческого культа украшены какими-то узорами.

– Что говорит старый колдун? – снова спросил Подарок Бога у сотоварища, безотчётно разыскивая очами божественный стан «Артемиды».

– Он говорит о том, что каждый человек должен сегодня в священную ночь очистить не только своё тело, но и мысли, и самую душу, и не только водою, но и огнём, – негромко, чтобы не слышали стоящие поблизости, переводил речь старца Устойчивый.

Меж тем волхв, опираясь на посох с причудливо изогнутой в навершии рукоятью, подошёл к началу образованной пылающими углями дорожки, что-то ещё раз громко произнёс, воздев обе руки к звёздному небу, а потом вдруг… шагнул босой ногой прямо на раздуваемые лёгкими порывами ночного ветерка угли.

Божедар-Дорасеос второй раз за вечер замер на месте и, не шевелясь, глядел на обезумевшего колдуна. А тот сделал второй уверенный шаг, потом третий, и двинулся по огненному ковру углей. Когда он прошёл всю «дорожку» и ступил на травянистый покров, то обернулся, снова воздев обе руки к небу, произнёс какие-то слова и поклонился огненной тропе. Ещё не успел отойти от увиденного грек, как следом за волхвом по огню пошли другие люди, всякий раз воздевая к ночному небу руки и что-то произнося. Одни быстро пробегали, вздымая ногами облачка искр и пепла, другие просто проходили скорым шагом, но были и такие, что шли по углям спокойно, почти как по обычной лесной тропе. И вот к краю огненной дорожки подошла ОНА, удивительная дева, названная Дорасеосом Артемидой. Он снова оглох от непонятной и неожиданной смеси чувств: страха за эти прекрасные божественные ножки, что замерли на несколько мгновений перед алыми угольками, восторга и любования гордой осанкой девы и религиозного страха перед этой непонятной, бесконечно очаровательной и внушающей трепет земной богиней и всего творящегося вокруг действа. Неужели она пройдёт огненную тропу, не повредив ног, как те, кто это сделал до неё? Если так, то она точно колдунья, а если нет… как жаль будет этих крепких и прекрасных ножек!

Дорасеос непроизвольно дёрнулся, когда дева сделала первый быстрый шажок, но сотоварищ удержал его на месте, с неожиданной силой сжав руку чуть выше локтя. А грек теперь зрел только чудные девичьи ноги, которые поочерёдно погружались в алеющие уголья: ему мнилось, будто он сам ступает за ней след в след, вздымая при каждом шаге искры и чёрный пепел, мелькая над огненной дорожкой то ли испачканными, то ли обугленными ступнями. Наконец, дорожка закончилась. Девица, смеясь, обернулась и… встретилась пылающим внутренним огнём взглядом с очами грека, полными страха, восхищения, нежности и ещё чего-то необъяснимого.

Неведомо каким образом, словно переместившись по воздуху, Артемида вдруг оказалась подле и стала что-то говорить, продолжая глядеть ему прямо в очи.

– Она спрашивает, почему ты не идёшь по углям, ведь купальский огонь очищает, – перевёл Евстафий слова колдуньи.

– Боишься, что ли? Зовут-то тебя как? – озорно сверкнув колдовскими очами, снова спросила красавица, протягивая руку и увлекая за собой.

– Божедар, – ответил грек и растерянно оглянулся на сотоварища.

– Придётся идти, – шепнул тот, – иначе мы выдадим себя.

Дорасеос, будто во сне, последовал за Артемидой.

– Скажи «слава Купале» и иди за мной, – молвила дева. Он понял, что нужно повторять всё, что делает она. Сняв сандалии, неумело пробормотав «слафа Купал» и покланявшись дорожке из углей, Божедар двинулся за богиней, стараясь делать такие же быстрые и лёгкие шаги. Пребывая в каком-то необъяснимом состоянии, он зрел перед собой лишь чудный девичий стан и туго заплетённую светлую косу с красной лентой. Божедар даже не заметил, как они миновали огненную тропу и вновь оказались на прохладной траве. Жжение на правой ноге привело его в себя. Приглядевшись, увидел, что маленький уголёк застрял меж пальцев. Он вытащил его и перевёл взгляд на ту, которая заставила его свершить невозможное, но увидел только её ускользающий стан, который затерялся среди множества празднующих.

– Пошли, нам пора! – Евстафий снова повлёк товарища прочь от колдовского действа.

– Не говори никому, что я ходил по углям, как какой-то язычник, – просительно молвил Божедар-Дорасеос, останавливаясь у ручья, чтобы омыть ноги и надеть обувь. Его очи сияли, а сердце продолжало колотиться, как после быстрого бега. Прохладная вода приятно ласкала саднящие и кое-где немного обожжённые стопы, руки старательно отмывали с них чёрную копоть от углей, а сердце и мысли были там, вместе с голубоглазой колдуньей. Евстафий уже давно обул мягкие постолы, привычно переплёл и завязал у подколенных сгибов сыромятные ремешки. Подойдя, он сел на коряжину рядом с Дорасеосом. Меж разрывами низких облаков вдруг вынырнула полная луна, щедро посеребрив деревья, поляну и лесной ручей, в котором продолжал усердно мыть ноги его сотоварищ. Устойчивый провёл перед очами Подарка Бога несколько раз своей дланью, но тот словно не заметил.

– Понимаешь, она такая, такая… – заговорил, глядя перед собой в нечто невидимое, Дорасеос.

– Ага, – безнадёжно кивнул собеседник, – как Артемида, я помню.

– Да, она красивая, сильная и гордая, как богиня! Она… – тихо и восторженно продолжил Дорасеос.

– Знаю, – вдруг совершенно серьёзно и даже с неожиданной для него некой теплотой в голосе негромко проговорил полнотелый, – я сам когда-то попал под такие колдовские чары, ведаю, сколь сильно чародейство русских жён, едва вырвался… – И тут же его голос совершенно изменился и стал по тону и звучанию похож на голос их начальника Панфилоса. – Никогда не забывай, брат Дорасеос, что мы не просто граждане великой и непобедимой Ромейской империи, владетельницы Мира, но и ещё и служители святой церкви! – его торжественно-высокопарный тон оборвался так же неожиданно, как и возник. – Но что такое, несчастный брат Дорасеос, мы с тобой в сравнении с самим императором? Так, пыль на его подошвах! – жалобно-подобострастным тоном городского нищего, выпрашивающего подаяние, закончил Устойчивый.

– Причём здесь император? – растеряно-удивлённо вскинул брови Дорасеос.

– А притом, что даже императоры, не говоря о таких простых смертных, как ты и я, подпадают под колдовские чары женщин варваров, теряют от этих чар голову, бросают жён и делают своих любовниц императрицами… – Голос полнотелого трапезита, как и выражение его округлого лика в ярком лунном свете, были теперь снисходительно-назидательными, как у опытного учителя, внушающего истины своему ученику.

– Ты имеешь в виду покойного императора Михаила? – уточнил Дорасеос. – Это ведь у него в любовницах вроде была дочь какого-то варяжского охранника…

– Евдокия Ингерина, – оглянувшись по сторонам, шёпотом произнёс Евстафий, – нынешняя императрица, жена нашего императора Василия и есть та дочь варяжского охранника. Говорят, Михаил сам выдал её замуж за Василия, якобы в знак особого расположения. А чем всё закончилось? – после недолгой паузы Евстафий вкрадчиво произнёс голосом искусителя из царства тьмы: – Император Михаил был убит заговорщиками и похоронен, как отверженный, завёрнутым в лошадиную шкуру. – Так-то брат, Божедар. Мораль: не поддавайся чарам женщин россов, иначе всё плохо закончится…

Луна снова скрылась в пушистых, готовых вот-вот излиться дождём облаках. Прошло ещё немного времени, и зашуршали первые робкие капли купальской небесной влаги. Греки двинулись по едва различимой в темноте тропе.

Неприятный холодок от всего сказанного Евстафием ушёл в самую глубину сознания, но не пропал, а схоронился до времени. Дорасеос знал, что его сотоварищ может позволить себе любые высказывания, а потом легко выйти сухим из воды, пояснив, что этим он проверял собеседника на верность Империи.

Обожжённые подошвы саднили, и Дорасеос слегка прихрамывал.

– Всё-таки, не говори, что я ходил по огню, – опять попросил он, – я сейчас и сам себе не верю…

– Митрополит Михаил с епископами точно не поймут твоего рвения, – ехидно хмыкнул Евстафий. – Думаю, тебе лучше исповедаться отцу Серафимию, он скорее отпустит твои грехи за щедрое пожертвование!

Дорасеос опять не понял, сказано это было в шутку или всерьёз.

Едва греки скрылись из виду, из-за большого куста орешника вышел юноша и поспешил к волхву.

– Чужинцы ушли, отче, Дубок проводит их незаметно и упредит, коль захотят воротиться.

– Добре, праздник продолжается, народ киевский Купале радуется, а мы с волхвами пока побеседуем. Пригляди со своими молодцами за порядком, и чтоб более никакие ромеи нам не мешали.

– Не сомневайся, отче! – молвил помощник и неслышно исчез за кустами.

Волхв Живодар, завершив купальский обряд, опустился на широкий пень и заговорил негромко, как бы размышляя сам с собой, окинув сидевших на колодах волхвов и старейшин из окрестных градов и весей.

– Дожились, братья, что на своей земле тайком праздники богам нашим проводим…

– Верно речёшь, Живодар, тиун, которого Аскольд поставил, рёк, змеиная душа, будто умыслил наш князь всех киян окрестить, до единого. А после того и в рощах даже тайно собираться не сможем, запретят подчистую!

– Надобно против выступить, что ж такое, волхвы своё слово должны сказать! – воскликнул один из старейшин с Зелёного Яра.

– Отец Хорыга уж выступил, и где он ныне? Сила-то на стороне Аскольда, тут умом пораскинуть надобно, а не просто так с налёта по холмам и буеракам скакать да горшки бить! – сердито обронил бывший старейшина с Подола, которого сменил княжеский тиун. – Он же, лис хитрый, вон как себя услужливыми псами окружил, просто так не подберёшься, – продолжал обиженный подолянин. – Тиуны все – бывшие торговцы да перекупщики, и не купцы даже, а так душа – кошель, а очи – пенязи. Верно речёшь, отче, раньше община выбирала достойных старейшин, а у нынешних княжьих ставленников ни стыда, ни совести, ни меры, ни ответственности.

– Мало того, что без совета с общиной тиунов поставил, так и суды нынче не наши, а церковные, и судят там толстобрюхие греки в пользу церкви своей и того, кто звонких монет подкинет. И как теперь судиться, особенно с купцами да боярами? Выходит, прав тот, у кого мошна больше? Да ведь это нарушение извечных Поконов Прави, кои всегда хранили волхвы под Дубами Перуновыми.

– А может, к Новгородской Руси обратиться, там веру нашу чтут и дружина, слыхать, добрая, вон как хазарам-то на Дону жару всыпали!

– Так Аскольд того же Рюрика посланец!

– Посланец не посланец, а веру греческую принял, может, Рюрик о том и не ведает. Надобно донести князю Словенскому правду-то обо всём, что деется на земле нашей.

– Дак рекут люди, ранили князя в том сражении с хазарами, и он при смерти ныне, а может уже и помер.

– Есть у него воевода именем Ольг, – отозвался волхв Сувар со Сварожьего городища, – будто сам из рода волховского, значит нас, волхвов, должен разуметь и за веру дедовскую стать. Надобно отправить посланца в Новгород, нам самим с Аскольдом и его византийцами не справиться.

Живодар встал, покряхтывая, ещё раз оглядел коло.

– Тогда и порешим окончательно на нашем общем совете, чтоб отправить к князю Рарогу и его воеводе посланцев, пусть расскажут, что тут с верой нашей сотворили и защиты попросим.

Торговая пристань на Почайне, как всегда, шумела на разные голоса, – бегали работники, перенося кули, тюки, короба и корзины, перекрикивались торговцы, скрипели возы, слышалась незлобивая, более для порядка, ругань-понукание лошадей, словенская речь переплеталась с хазарской, греческой и нурманнской.

Хазарский купец из тех немногих, кто после изгнания хазарских сборщиков дани остался в Киеве, не желая расставаться с выгодной торговлей, выглядел недовольным. Вытирая платом лысину и шею, он то и дело грозился плетью, понукая своих нерасторопных, как ему казалось, работников.

– Что вы, как сонные навозные мухи, уже отплывать давно пора, а вы всё возитесь! – Кричал он на смеси хазарско-словенской речи, – упадёт вода в верховьях, как идти будем?

– Так я же говорил, с утра двое работников занедужили, животами маются, после каждого куля до ветру бегут, – беспомощно разводил руками старший из работников купца.

– Найди других! – уже стал выходить из себя хазарин.

– Тебе хоть роди, только сразу, да где ж я их сейчас сыщу? – в сердцах отвечал старший.

– А сколько платить будешь? – Неожиданно послышалось рядом. Перед купцом возник светловолосый юноша с крепкой статью, одетый в простые огнищанские конопляные порты и перепоясанную рубаху, на ногах мягкие постолы из телячьей кожи, за спиной небольшая котомка.

– Буду, буду, хорошо платить буду, – затараторил хазарин, стараясь поймать взгляд молодца, но тот то глядел на свои постолы, будто никогда их не видел, то в сторону работающих грузчиков. Хазарин ещё раз смерил добрую стать киянина и, помня, сколько раз лодью нужно будет тянуть вверх по течению, а особенно через переволоки сначала в Западную Двину, а потом в Ловоть, назвал цену.

Вскоре, сбросив котомку и рубаху, молодец уже вовсю таскал увесистые тюки с пристани на лодью хазарского купца. А старший ватаги – рябой жилистый мужик, загоревший до черноты на жарком солнце, – с удовольствием поглядывал, как легко юноша справляется с поклажей и благодарил про себя богов за то, что они так кстати послали добрую замену нежданно занемогшим работникам.

На всём пути до переволоков молчаливый огнищанин работал с каким-то непонятным удовольствием, ни с кем из ватаги особо не откровенничал. Узнали только, что отец его бортник, а он решил начать свою самостоятельную жизнь в далёком и богатом Нов-граде, где у него есть дальние родичи, на помощь которых юноша и надеется. Работал он безотказно, выполняя всякую работу, какую давали, и только когда уже тащили лодью по переволоку из Непры в Западную Двину, случилось неожиданное. Один из работников, небольшого роста, по прозвищу Ветлуга, замешкался с очередным бревном, потом слишком засуетился и, зацепившись ногой за корневище, растянулся на пыльной утоптанной земле, выронив кругляк из рук. Работники напирали с боков и сзади, и лодья, не получив под свой нос очередного бревна, «вспахала» землю крепким передним брусом днища. Разъярённый и без того хозяин подскочил к упавшему и пару раз огрел его по голой потной спине плетью, с которой никогда не расставался. Он замахнулся и в третий раз, да юный работник, будто кошка, одним прыжком оказался подле и так сжал руку с плетью своей могучей десницей, что купец завизжал уже не от злобы, а от боли. Охоронцы купца – два быстрых хазарина – обнажив клинки, ринулись на помощь, но юнец выбросил в их сторону свободную шуйцу и так полоснул взором синих очей, что они остановились, будто уткнулись в стену. Он проговорил негромко, но в неожиданно наступившей паузе его ясно услышали все.

– Клинки в ножны и отойдите, иначе я вашему хозяину руку сломаю. – Наступила такая тишина, что, кажется, даже птахи, щебетавшие вокруг, и те смолкли.

– Что стоите, тупые ослы, пошли прочь, иначе он мне кисть раздавит! – рыкнул купец на хазарском, прогоняя своих нукеров. Те растерянно отошли, вложив клинки в ножны, а купец, схватившись за руку, со стоном кинулся в кусты.

– Чего это он? – удивлённо протянул ошалевший от увиденного старший ватаги, утирая с чела неожиданно выступивший холодный пот.

– До ветру побежал, – мимоходом бросил юноша, подходя к упавшему сотоварищу и осматривая его ногу. – Сустав выскочил, но это пустое, терпи! – Он захватил лодыжку и, дернув с поворотом, вставил сустав на место. – Посиди маленько и можешь на ногу становиться, через час забудешь про вывих.

– А купец наш-то долго так по кустам бегать будет? – спросил, вдруг хитро прищурившись, старший ватаги.

– Пока прощение у Ветлуги не попросит, – серьёзно ответил юноша и ещё раз метнул в охоронцев свой пронзительный, как синяя молния, взор. Те опасливо отошли, – бегать по кустам вслед за хозяином им вовсе не хотелось.

– Ну, силён, ну, Дубок! – вдруг громко расхохотался старшой. – Теперь я понял, отчего наших работников на пристани в Киеве так скрутило, ха-ха-ха!

За ним стали хохотать остальные работники, и даже не понявшие ничего хазарские охоронцы.

«Всё-таки не сумел я до конца пути тайну соблюсти», – с горечью думал про себя Дубок, помня, как наставлял его перед дорогой старый волхв: «Тебе, брат, особое доверие волхвы Киевские выражают. Отправишься в Нов-град и расскажешь, что у нас деется, да про гибель отца Хорыги. Он с волхвом Древославом был дружен, коли сможешь, найди его и поведай всё собратьям нашим, а ежели случится, то и воеводе новгородскому Ольгу про то, как крестят киян, как суд церковный греческий учредили и обо всём остальном. Передашь, что волхвы и старейшины Киевские, да и люд наш, Правь истинную славящий, подмоги просит от Руси Новгородской. Отправишься сразу после праздника, как только купцы начнут разъезжаться и караваны двинутся по своим путям. – Старик ещё раз оглядел Хорыгиного потвору с широкими раменами и литой шеей. – Телом ты на волхва никак не похож, никому и в голову не придёт помыслить, что ты имеешь какое-то отношение к нашему сословию, вот только одно, очи… Ты, Дубок, коли с купцами, стражниками или людьми княжескими говорить будешь, старайся особо в очи им не глядеть…

«Эх, подвела воинская жилка, что ж теперь?..», – корил себя молодой потворник.

Послышались шаги, и к костру подошёл старший ватаги.

– Держи, брат Дубок, или как там тебя на самом деле, – молвил жилистый верховода, протягивая юноше несколько монет. – Я с купцом поговорил, он упирался вначале, а потом согласился, что лепше будет, коли ты уйдёшь. Уходи, пока он напуган, как только опомнится, велит охоронцам убить тебя. Здесь четверть того, что ты заработал, но лепше быть бедным и живым, чем богатым, но мёртвым.

– Благодарю, только мыслю, и Ветлуге уйти надо, не простит ему хазарин, что повиниться перед работником пришлось.

– Нет-нет, – замотал головой ватажник, – за двоих мне хазарин точно голову снимет. И не проси! – и он заторопился по своим делам.

– И не буду, – молвил про себя юноша. – Этих денег, – он подкинул в крепкой длани полученные монеты, – Ветлуге хватит, а я к деньгам не привык.

Когда после тяжкого дня все заснули крепчайшим сном, две тени бесшумно покинули стан.

Ветлуга, по его словам, бывал в Нов-граде не раз, там у него были знакомцы, и он обещал вывести Дубка на местных волхвов.

– Что-то не разумею я, о ком мне писал в доставленном письме преподобный Панфилос, о ком это он, что, мол, опытны и стоят десятерых, что надёжны и умеют действовать скрытно? – метал из-под нахмуренных бровей сердитые взгляды на подопечных Михаил Сирин. – Киевский архонт подпадает под всё большее влияние легатов, а вы посланы лишь затем, чтоб услаждать свои телеса да заигрывать с язычниками?

Трапезиты вернулись к себе в мрачнейшем настроении.

– У нас совсем мало времени, – холодно молвил Евстафий. – Мне сообщили, что Энгельштайн собирается уехать в свой Искоростень, почуял, видно, опасность, старый лис, хочет ускользнуть в свою нору, отсидеться, а в самый неожиданный момент вернётся, чтобы украсть жирную добычу. А в лесах достать его будет очень трудно.

– Тогда в самом деле времени у нас просто нет, значит, никаких стычек с местными устроить уже не успеем.

– «Альфа» отпадает, остаётся план «Омега». Отныне нет Дорасеоса с Евстафием, уехали, тут только Божедар и Устойчивый, которые слыхом не слыхивали, видом не видывали никакой Визанщины окаянной и подлых греческих лис! – закончил свою, как всегда грустно-шутливую речь полнотелый трапезит. Лик его тронула кривая ухмылка, но очи остались холодными и серьёзными. – Сходи на Подол, нам надо нанять пару людей…

Дорасеос шёл, хмурый и задумчивый, оттого что дело, ради которого они с Евстафием были посланы в столицу россов, пока не двигалось, во всяком случае, так, как того хотелось бы. Противник оказался достаточно опытным, он лучше знал жизнь и привычки северных скифов, потому как проживал в этой стране уже немало лет, но как это объяснить митрополиту Михаилу, а тем более – Панфилосу? Как оправдание собственного неумения?

Повернув за угол и более по привычке, нежели по необходимости, оглянувшись, прежде чем начать спускаться к Подолу, грек вдруг остановился, как будто наскочил на невидимую стену. Тяжкие мысли, да и вообще всякие мысли мигом испарились из головы, как редкие капли с раскалённой жаровни… – снизу навстречу шла с двумя плетёными корзинами в руках та самая волшебная дева… Весь мир снова куда-то пропал. Осталась только её походка, гордая и лёгкая, будто плывущая над землёй мягкими постолами с красивым переплетением кожаных ремешков у тонкой щиколотки. Она тоже заметила его и, приостановившись на краткий миг, как почудилось трапезиту, пошла ещё грациознее и плавней, как будто уже не по тропе, а над нею, и корзины в её полусогнутых руках казались такими же невесомыми. Лик Дорасеоса пошёл красными и белыми пятнами, его снова, как там, на колдовской поляне, бросило в жар и в холод одновременно, чело покрылось испариной, а ноги как будто онемели. Она подошла и заговорила, а он ничего не понимал и, наверное, даже не слышал, в ушах стоял гул, а в очах мелькали цветные пятна.

– Артемида! – он даже не слышал своего голоса и не знал, прошептал ли он волшебное имя, или проговорил вслух. Она рассмеялась звонко и весело.

– Дивоокой меня зовут, а ты, кажется, Божедар?

– Божедар, – кивнул он, с трудом сгибая ставшую вдруг совершенно негнущейся шею. Находясь среди россов и усваивая уроки Устойчивого, он уже кое-что понимал из разговоров местных жителей, но ещё далеко не всё. Но главное было не в словах, – впервые он зрел волшебную деву так близко, – не из-за кустов у мовницы, и не в полумраке у ночного костра, где её появление казалось больше сном, чем явью. Он с удивлением узрел, что внешне они даже схожи, – такие же светлые чуть волнистые волосы, голубые глаза, сильное тело…

– Чудной ты, Божедар, да и речёшь странно, ты иноземец, что ли? А отчего тогда имя наше словенское? Что, не разумеешь меня? Ну ладно, помоги мне корзины донести домой. – Она едва качнула наполненными доверху какими-то мелкими жёлтыми фруктами корзинами, как они тут же оказались в сильных руках трапезита, опьяневшего от неожиданного счастья, как от целого кувшина неразбавленного вина. Он не ощущал ни тяжести корзин в руках, ни собственных ног, только волшебное присутствие девы, как будто её божественный стан был окружён светлым облаком, и он, попав в сие невидимое облако, плыл за богиней, как по самому небу.

– И впрямь, чудной ты, Божедар, – снова произнесла она с усмешкой, забирая корзины, и от её прикосновения его пальцы обожгло огнём. Обострённым чутьём он уловил теплоту её голоса, когда она произносила эти слова. Потом божественная дева посерьёзнела враз и, глядя пронзительными синими, как воды непокорной Непры, очами, спросила:

– Так кто ты есть, Божедар? Телом, я гляжу, крепок, на торговца не весьма схож…

– Я тофар прифосить Киефф, тофар охранять… – с великим трудом разлепляя непослушные уста, молвил зачарованный грек.

– Охоронец, – с лёгкой улыбкой кивнула красавица, – то другое дело, значит, воин, а добрых воинов у нас на Руси уважают.

– Если я прити сюдта ещё, прихотить твоя дом?

Дева загадочно засмеялась и, ничего не ответив, упорхнула, словно лёгкая бабочка вместе со своими корзинами, напоследок подарив недвижно стоящему воину озорной взгляд. А Дорасеос ещё долго стоял, собираясь с мыслями и стараясь вспомнить, куда и зачем он шёл.

– Дифоока, – шептали его губы, а память ещё была там, в чудесном сне тех мгновений, когда он плыл в облаке очарования подле земной богини.

Когда Ольг въехал в Ратный Стан, его встретили выстроившиеся полки, впереди которых стояла его личная сотня.

Едва завидев въезжающего в ворота князя, по знаку старшего воины громыхнули приветствие:

– Князю нашему Ольгу…

– Слава! Слава! Слава!

– Княже, – молвил, подъехав, начальник личной охороны, могучий голубоглазый богатырь, – к походу всё готово.

– Дякую, Руяр, – кивнул Ольг, любуясь отборными воинами своей сотни, блистающей начищенными доспехами всадников и бляхами на конском снаряжении. Всё это было заслугой Руяра, который ревностно следил за вышколом и мастерством княжеских охоронцев. – Дякую, – повторил Ольг, – только мне ещё надобна пара дней, съездить в Приладожье…

Немногословный Руяр тут же прикинул, сколько брать охоронцев.

– Десяток хватит, – кивнул Ольг.

Когда уже двигались походным порядком вдоль Волхова к полуночи, под мерное качание в седле, память легко перенесла Ольга к той первой встрече с этим необычным воином.

Руянец прибыл в Ладогу весной, с первыми торговыми караванами, пришедшими с Варяжского моря. Спокойный и молчаливый, богатырской стати, сошёл он на пристани с одной только котомкой на плече. Шуйская рука его была на перевязи, шапка густых льняных волос венчала гордо посаженную голову, а голубые, как небо весной, очи, глядели немного по-разному, может оттого, что чело над десным оком рассекал довольно свежий лиловый шрам. По стати и выправке было сразу видно, что это бывалый и сильный воин, а росту он был саженного, так что прохожие невольно оборачивались вслед великану. Приезжий богатырь сразу отправился бродить по граду и вскоре оказался в воинском стане, там, где стояла конница.

– Скажи, брат, к кому обратиться, в дружине князя Рарога служить желаю, – молвил богатырь, подойдя к старшему из воинов, который наблюдал за перестроениями конницы.

– Вон там, на возвышении, на вороном коне, темник Бобрец, к нему подойди. Только князь Рарог покинул нас этой весной, теперь у нас князем Ольг, что при Рароге воеводой был.

– Я с острова Руян, был одним из трёхсот воинов храма Свентовида, хочу в дружину Новгородскую поступить, – проговорил могучий голубоглазый воин, подходя к сидящему на коне Бобрецу. Тот внимательно глянул на подошедшего. Не только варяжские да словенские воины, но и народы далеко окрест знали о легендарных воинах храма Свентовида на Руяне, и образ их был окутан пеленой слухов о недосягаемой мощи и мастерстве. – В юности на празднике Свентовида слышал я речь ободритского князя Рарога, с которой он обратился к ватажникам да ярлам, собиравшимся идти в набег на Сицилию, – продолжил речь приезжий богатырь. – Задели меня крепко его слова, которые я запомнил на всю жизнь: «Чтобы убить человека, сноровка нужна, а чтобы защитить его, её втрое больше требуется. Потому к тем, кто в себе силы только для разбоя чует, я не обращаюсь, слова мои к тем, кто втрое сильнее, кто защитить может». Не мог я тогда уйти, потому как присягнул клятвой служению Священному храму Свентовидову. Но недавно случилось так, что напали на нас франки, хотели сокровищами храма поживиться. Не ожидали они, что триста всадников могут разбить тысячу их воинов. Великий Свентовид и наша воинская сноровка даровали нам победу, однако меня в том бою тяжко ранили, и лик мой обезображен. Не могу боле службу божескую нести. Сперва опечалился я весьма, да, поразмыслив, уразумел, что сие тоже есть знак божеский. Выкарабкался из лап Мары, думая о том, что пойду служить князю Рарогу. Да, выходит, опоздал, рекут, что нет его более… – вздохнул богатырь.

– Нет Рарога, – тоже тяжко вздохнул Бобрец. – Да обещание ему дал наш бывший воевода Ольг, что дело объединения земель в единую сильную Русь он продолжит, а работы тут ещё ого-го! Так что не опоздал ты, Руянец! – Потом, поглядев на перевязанную руку, свежий шрам над бровью и око, глядящее в навь, темник спросил: – Ты, брат, в лошадях разбираешься?

– Что за вопрос для Свентовидова всадника? – несколько обиженно прогудел богатырь.

– Тогда пойдём, поможешь для князя Ольга скакуна выбрать, недавно добрых коней привезли. – Бобрец спешился и кинул повод стременному.

– Погоди, темник, – остановил его Руянец, – как же коня выбирать, всадника не видя? Даже одежину и меч, и то по стати да руке выбирают, а каждый конь свой норов имеет…

– Хм, – приостановился Бобрец и, взглянув на спокойного и рассудительного воина, согласился. – Верно речёшь, видно, добре вас учили коней понимать.

– И коней понимать, и людей, и божьи знаки читать, и мечом володеть, – многому учат воинов Свентовида, – так же неторопливо и обстоятельно отвечал Руянец.

– А долго ли то обучение длится? – заинтересовался темник, вспоминая, сколько времени тратит он на подготовку молодых всадников.

– Отбирают нас волхвы ещё в детстве, годов с семи-десяти, вот с того часа и начинается обучение, и длится оно всю жизнь.

– А отчего не бреете голову, как у варягов-воинов заведено? – Снова спросил темник, пока они стояли на возвышенности. С неё было видно всё поле, на котором молодые вои старательно учились управлять своими четвероногими собратьями, исполняя команды старшего.

– Мы же не просто воины, а жрецы божеские, кои изначально Свентовиду службу правят, сначала ратную, а потом и волховскую, после ранения тяжкого или по возрасту. И связь держим не только со Свентовидом – Отцом нашим, но и с Перкуном, Радегастом, Белобогом, Даждьбогом и всеми прочими богами. Оттого лик свой бреем, а власы на голове оставляем, так и шелом удобней носить.

– Занятно речёшь, брат, может и мне подмогнёшь в деле подготовки новых всадников для дружины Новгородской? – Темник пристально взглянул на ворота стана и улыбнулся, прищурившись. – Гляди, только за князя заговорили, а он и сам пожаловал!

В ворота стана въезжали всадники, средь которых выделялся крепкой статью один с белыми волосами до плеч. Князь, видно, тоже заметил своего темника и сразу направил коня к возвышенности, на которой стояли Бобрец и неизвестный муж богатырского сложения. Четверо охоронцев князя внимательно всматривались в незнакомца, сразу уразумев, что пред ними настоящий воин, спокойный и расчётливый, не делающий ни одного лишнего движения. Как всегда Ольг в первую очередь заглянул в очи богатыря, стараясь прочесть его суть.

– Здрав буди, княже, – с достоинством поклонился незнакомец. – Прости за дерзость, но худо у тебя с охороной, не гоже совсем, – проговорил он неожиданно.

– А ты кто таков будешь, смелый воин, и откуда ведаешь, на что способны мои вои и каковы они в схватке? – прищурил зелёное око Ольг.

– Твой темник назвал меня Руянец, пусть будет так, моё прежнее имя уже не имеет значения, потому что осталось в прежней жизни. Я бывший воин храма Свентовида, что на острове Руян или Рюген, как его франки с данами и прочими нурманами называют. А охорона твоя плоха не потому, что плохи воины, а потому что не обучены они охороне, а сие есть такая же наука, как и любая другая.

– Что же не так сделали мои воины? – полюбопытствовал Ольг.

– Узрев незнакомого мужа крепкой воинской стати, они обязаны были видеть во мне возможного посягателя на жизнь твою, княже, а значит, должны безопасность твою обеспечить, а они стоят подле, даже не спешились, и тебя не прикрыли. Я же на расстоянии трёх-четырёх шагов от тебя, князь, могу двигаться шустрее, чем любой твой верховой. В погоне да в поле широком конь преимущество, а в такой близи помеха. К тому же сей клинок на таком расстоянии мог тебя уже навеки успокоить, – с этими словами Руянец снял свою десную руку с подвязанной шуйцы и, раскрыв широкую длань, показал на ней метательный клинок и тут же быстро спрятал его в перевязь больной руки. Ошарашенные охоронцы тронули, было, коней, чтобы обезоружить богатыря, но князь, будучи по натуре любителем познавать новое, остановил их. Да и не чуял он в пришельце опасности.

– Добре, брат Руянец, как же должны были действовать мои охоронцы по вашей науке? – спросил он.

– Перво-наперво, подъезжая ко мне, он и он – богатырь показал на двух крайних охоронцев – должны были обогнать тебя и стать около меня, причём тот, что одесную от меня, должен стать ошую, а тот, что ошую, стать одесную.

– Отчего именно так? – уточнил Ольг.

– Сие просто, при таком движении их кони и они сами будут прикрывать тебя, и я не смогу бросить клинок. Два других охоронца делают то же самое, только становятся не подле тебя, княже, а на полтора-два шага впереди.

– Тут понятно, пока они сие делают, я снова от противника прикрыт, разумно, – согласился князь.

– Те, что стали подле меня, сразу должны спешиться, чтобы кони им не мешали. Один видит каждое малейшее движение моей шуйской руки и ноги, второй бдит за десной рукой и ногой. Так проще и быстрее обездвижить нападающего. Те же, что подле тебя, при любом моём резком движении или угрозе сходятся, заходя на полтела друг за друга, чтобы один был прикрыт другим, но оба всё время меня видели. Ну, ещё есть наука работы в паре, в четвёрке, десятком на двух, трёх или четырёх опасных для охраняемого человека противников. Однако рассказывать долго, учить надо, а наука сия, как и всякая прочая, только через пот и ошибки впитывается. Пот из тебя выходит, а наука остаётся, так нас, воинов Свентовида, с детства учили. Ну вот, княже, узрел я тебя, теперь и коня могу выбрать, как твой темник просил, – опять неожиданно перешёл на другое Руянец и поглядел на Бобреца.

– Занятно, какого же коня ты мне выберешь, тем более что мы, кельты, коней не хуже железа разумеем, – улыбнулся Ольг, которому новый знакомец явно пришёлся по нраву. – Пойдём-ка вместе.

– Коли вместе идём, тогда надлежит мне оружие своё твоим, княже, охоронцам на время передать, так полагается. – Богатырь протянул сначала свой боевой нож-скрамасакс, вытащив его из ножен с серебряными накладками и чеканным узором на них, а потом ловко извлёк из перевязи раненой руки два метательных клинка и тоже передал ближайшему охоронцу. Меч из ножен доставать не стал, а снял его вместе с ножнами и перевязью.

– Оставайся тут, Вепс, около лошадей, несподручно с такой кучей железа по конюшням хаживать, – распорядился старший княжеской охороны.

Они оглядели всех коней, привезённых купцами. Выбор богатыря пал на белого коня с крепкими ногами и широкой грудью.

– Отчего же этот, вон тот, вороной, разве не лучше? – удивился Ольг.

– Князь должен ездить только на белом коне, – убеждённо молвил Руянец. – Белый конь, как у Свентовида, он вместилище светлых сил, находится под покровительством самого божества. Враги чуют и понимают эту силу. Только белой масти! – решительно повторил воин.

– Добро, – чуть подумав, согласился Ольг. – Хорош выбор, мне самому сей конь глянулся.

– А я вспомнил тебя, княже. Там, на Руяне, когда князь Рарог, закончив свою речь, сказал, что те, кто желает у него служить в Северной Словении, пусть подходят к воеводе его Ольгу. Князя Рарога я крепко тогда запомнил, а тебя видел несколько раз мельком и думал, что забыл, а вот сейчас вспомнил, как только белые твои власы и зелёные очи узрел. У меня ведь память добрая на лики, даже если много лет прошло…

– Растерялся я тогда, никак не ждал, что князь меня вдруг воеводой назначит, ведь не было никакого разговора, и вдруг слышу и не верю… – Окунулся в воспоминания Ольг. Пред внутренним взором вновь ожила та волшебная ночь с низко висящей зеленовато-золотой звездой Денницей и серая мощёная дорога, ведущая к Арконе, по которой двигались тысячи людей. Медленно светлеющее на восходе небо и тот священный миг, когда золотисто-розовые лучи восходящего Светила касаются восточных врат чудного храма и громогласный радостно-торжествующий рёв двенадцати приветствующих его труб, и тут же распахиваются навстречу Солнцу врата, из которых на чудных конях в золочёной сбруе выезжают триста статных голубоглазых и русоволосых богатырей, которые выстраиваются вдоль обеих сторон дороги, трижды прокричав мощными голосами «Слава» божеству-светилу. Триста могучих всадников недвижно, будто изваяния, замирают по обе стороны дороги к храму… – Выходит, что боги Руяна мне снова знак шлют, – чуть дрогнувшим голосом, как показалось воину, проговорил князь. – Я сей знак с благодарностью принимаю и понимаю так, что Великий Свентовид благословил сию встречу, как когда-то нашу с Рарогом. Бери под свою руку мою охорону и делай такую, как по вашей науке положено. Назначаю тебя, брат Руянец, начальником моей личной сотни.

На следующий день богатырь предстал перед княжеской сотней в полном воинском облачении, – доспехи были до блеска начищены, каждый ремешок и сыромятная завязка на своём месте, на широком поясе размещался скрамасакс в ножнах, чтобы его удобно было извлекать левой рукой, а через правое плечо на левый бок шла перевязь с большим – под стать саженному росту Руянца – мечом в изукрашенных серебром ножнах. В левой руке круглый окованный щит с красным полем, разделённым на четыре части изгибающимися золотыми солнечными лучами. Подбородок нового начальника княжеской охороны был свежевыбрит, русые волосы расчёсаны, взгляд синих очей внимателен. Многим досталось в тот день за изъяны в одеянии, за болтающийся пояс либо не начищенную бляху или наручи.

– Дак чего нам, перед девками, что ли, красоваться, наше дело оружием споро володеть, а не чищеной железиной гордиться, – проворчал высокорослый и широкоплечий охоронец из варягов.

– Вы личная сотня самого князя, как его вои выглядят, так и о самом князе судить будут, – строго ответствовал Руянец. – А как ты, Бранимир, оружием володеешь, сейчас поглядим. Ну-ка, обнажи клинок, а теперь иди на меня, рази!

Бранимир немного замешкался, но потом преодолел растерянность и ринулся на богатыря. Он не успел сделать и нескольких рубящих ударов, как его клинок, блеснув серебристой рыбиной на утреннем солнце, отлетел в сторону, а могучий кулак Руянца вошёл под рёбра одесную, заставив потерять дыхание. Схватив пару раз воздух широко открытым ртом, Бранимир, у которого вдруг подкосились ноги, осел на песок.

– Видишь, как худо бывает, коли бляхи да наручи не почищены, – всё тем же спокойным тоном молвил сотник. – Завтра чтоб все были в виде воинском, а не лишь бы как! Ряд во всём должен быть! – Строго молвил Свентовидов воин, обращаясь ко всем. – А сейчас учёба!

С тех пор все воины, свободные от охороны князя и терема, усердно постигали непростую науку. Они прыгали с другого яруса терема, прикрывали собой и уводили от ворожьих стрел «князя», вступали в схватку против трёх и более нападающих, учились быстро «треножить» противника, мигом перелезать через частокол, держать оборону в светлице, прорываться через заслон и прочее, прочее.

Через несколько месяцев, подойдя к Ольгу, Руянец попросил:

– Княже, дозволь нам всей сотней к храму Свентовида Холмоградского отправиться и там, пред очесы Божеские, священную роту принести и получить от волхвов благословление на службу верную.

– Я с вами поеду, – кратко ответствовал Ольг. – Пошли двух воинов, пусть договорятся с жрецами о посвящении.

Проскакав на восход, свернув к полудню и переправившись через речку Мсту, сотня во главе с Ольгом вскоре оказалась перед Холмоградом или Хольмгардом, как называли его варяги. Одинокий холм возвышался над всей окрестностью, на плоской вершине которого располагался храм Свентовида, обнесённый валом и высокой деревянной оградой.

Оставив коней внизу, сотня стала подниматься на холм по утоптанной змеистой тропе. Вокруг цвело летнее разнотравье, колыхался не боящийся жары кипрей, вознося кисти свих ярко-розовых цветов, на которых собирали нектар пчёлы; синели и белели полушаровидные головки одышной травы, которую пили при одышке, а также при укусе бешеных животных и ядовитых змей, коих вокруг водилось немало. Там и сям по склону виднелись сложенные из камней пустотелые треугольники, в средине которых было то зерно, то монеты, то наконечники стрел и иные предметы.

– Что это? – тихонько спросил один из новобранцев, ещё не бывавших в этом священном месте.

– Жертвенники, – отвечал новгородский воин, – их три сотни и шесть десятков, как и окон в храме Свентовида, по числу дней в году, не считая дней Огненного Перехода. А врат в храме двенадцать, по числу месяцев.

Из открытых ворот навстречу вышли жрецы во главе с Боговедом.

– Рад видеть тебя, княже, и воинов твоих, – молвил, как и подобает волхву, сильным, но душевным голосом Боговед.

– Вот, отче, начальник моей личной охороны. Реки, Руянец, – повернулся к стоящему рядом богатырю князь.

– Я был воином храма Свентовида в Арконе Руянской и хочу, чтобы воины сотни княжеской приняли посвящение в сём храме и дело своё справляли по совести и чести воинской, получив в учителя и покровители самого Великого Свентовида.

– Мне про тебя сказывали новгородцы, и я рад, что свентовидов воин прибыл служить князю нашему Ольгу, то не простой знак, божеский, – одобрительно молвил Боговед и указал следовать за ним.

Перед взором воинов предстал храм из светло-серого камня, блистая на солнце полукруглой кровлей из позолоченной меди. Двенадцать яшмовых столбов поддерживали навес кровли, внутрь вели семь ступеней. Некоторые из воинов, бывших здесь впервые, пошли вокруг, с изумлением глядя на многочисленные окна и двери, которые закрывались медными затворами.

– Гляди-ка, – удивлённо молвил новобранец, – с долу казался невелик, а тут какой огромный!

– По окружности 1460 шагов, – тоном знатока пояснил новгородец. В это время загрохотали запоры, и отворилось окно. – Не бойся, – усмехнулся новгородец, – окна в храме открываются жрецами в течение дня по ходу солнца, приветствуя его и впуская в Дом Божий. Окон, как я уже говорил, три сотни и шесть десятков. А дверей двунадесят.

– А что это на дверях изображено? – не унимался новобранец.

– На двенадцати дверях изображены двенадцать подвигов Свентовида, кои на небесах записаны созвездиями. Тут изображено, как для пользы людей Свентовид даровал людям Овна с волшебным руном, из которого можно делать пряжу. На других дверях – как он поставил на службу людям Быка неукротимого с ралом и другими земледельческими орудиями. На третьих он побеждает Чернобога, похитившего чад его – Близнецов Даждьбога и Зимцерлу. Тут одолевает огромного Рака, намеревающегося похитить солнце. А тут золотым самосеком разит ужасного Льва, похищающего у Велеса скот. А вот, гляди, на шестых вратах изображена любовь Свентовида к Деве Тригле и терзания влюблённого в неё Чернобога. Свентовид поёт и играет ей на гуслях, она его украшает венцом, а вокруг пляшут боги и богини Зимцерла, Лада, Сева, Мерцана и прочие. На седьмых вратах Перун держит великие Весы для решения распри между Чернобогом и Белобогом и чадами их. На восьмых Свентовид поражает Скорпиона, похитившего дщерь его Зимцерлу. На девятых Златыми Стрелами прогоняет Ния. На десятых Свентовид создаёт сребророгатого и волносеребристого Козла. На одиннадцатых изображён бог Света, льющий из златых Водоносов обильную воду, из которой берут начало реки: Волга, Днепр, Двина, Дон, славное озеро Ильмень, Волхов и прочие. На последних дверях Свентовид заселяет реки, моря и озёра Рыбами. Ну вот, я тебе быстро про всё рассказал, рассмотреть всё равно не успеем, пойдём, наши уже строятся!

Во дворе перед храмом воины выстроились в два ряда ликами друг к другу, сняв начищенные свои шеломы и держа их на согнутой в локте шуйце.

Боговед, вступивший в храм с западных врат, повелел князю и сотнику войти во врата восточные, которые широко распахнули жрецы.

Вступив в священное пространство, Ольг вдруг почувствовал, как его охватило необычное волнение. Он был здесь, и одновременно там, на острове Руян. Казалось, что где-то совсем рядом князь Рарог, его боевой содруг, который сейчас войдёт в храм и будет вопрошать изваяние божества о будущем. Тогда Рарог был внутри, а Ольг с воинами стоял снаружи. А нынче он, князь Ольг, входит в чертоги храма, а во дворе его личная сотня крепких, верных и обученных воинов, на которых он всегда может положиться в трудный и опасный миг, как полагался тогда на него и своих братьев князь Рарог. Рарога нет в живых в этом мире, но здесь, в священном храме Свентовида, Ольг снова ощущает его присутствие и незримую помощь. Да отчего только незримую? Рядом руянский посланец, ого-го, ещё какой явный! Сердце в груди стучит гулко и ощутимо. Ольг и Руяр с поклоном опускают принесённые дары в большую золочёную чашу у ног божества и почтительно отступают на три шага. В это время загрохотали затворы, и открылось очередное окно, впустив солнечный луч, упавший на изваяние присноюного Свентовида и стоящего пред ним главного жреца.

В полном воинском облачении замерли снаружи взволнованные обрядом воины, и солнечные лучи щедро играли на их начищенной броне и пряжках.

– Боже Свентовид, дарующий жизнь всему сущему, освяти тела и души воинов Прави, – рёк торжественно Боговед, обращаясь к кумиру. Лика божества в глубине храма воинам не было видно, а только сияющее вокруг его головы коло из солнечных лучей. Оттого воинам казалось, что слышат они речь не жреца, а самого Свентовида. – Сей священный огонь будет давать вам силы в схватках, когда уже не станет сил человеческих, сохранит сознание ваше в израненном теле. Сей свет божеский, свет Прави, отныне единым будет ведущим вас по жизни, и нет ничего превыше сего служения, – ни злато, ни корысть, ни страх самой смерти не смогут одолеть света священного, в вас отныне пребывающего!

Как-то незаметно, словно переместившись, из врат опять явились трое, – Боговед и Ольг с Руяром.

– Слава Свентовиду, в нас сущему! – провозгласил сотник, вздымая меч, и сотня ответила дружным грозным, троекратным «Слава! Слава! Слава!», потрясая боевыми клинками. И эхо сей славы, и блеск боевого оружия, и сияние начищенных доспехов вознеслись к Свентовиду, радуя его силой и удалью сынов земли русской.

– А теперь пусть живая вода, лучами света и силой земли рождённая, привнесёт чистоту в тела и души ваши и даст крепость невиданную! – снова возгласил Боговед.

Два служителя храма принесли и поставили меж рядами воинов двуручный медный посеребрённый внутри сосуд с водой из священного источника, что бил из-под земли на южном склоне храмового холма. Служители зачерпывали воду серебряными ковшами, на которых были отчеканены символы божества, и подносили по очереди каждому из воинов. Выпив, каждый рёк негромко: «Слава Свентовиду! – и передавал ковш следующему.

Возвращались воины молчаливые, исполненные силы и уверенности, которая впиталась в их тела с учёбой, а сегодня была укреплена и возвышена на уровень духа, связав душу каждого с извечным солнечным божеством, вместилищем самого чистого Огня и самых справедливых Поконов, на которых зиждется весь мир. Отныне и они, как свентовидовы воины, должны служить Защите и Справедливости.

С холма открывался чудный вид: неподалёку серебрилась река Мста, изобильная рыбой, по весне кипящая лососем, когда он идёт на нерест вверх по реке из Ильмень-озера, в которое она впадает. Простирались заливные луга и урочища, а вдали можно было разглядеть Нов-град, уже скрывающийся в предзакатной дымке. Доброе место для Холмограда выбрали некогда волхвы. Князь Гостомысл приходил сюда спрашивать совета богов, а до него, наверное, князь Славен хаживал. И князь Рарог с братьями всей Северной Словении перед Свентовидом присягали. Теперь князь Ольг с воинами роту на верность Руси даёт.

Боговед благословил их, и жрецы затворили врата.

Спускаясь со склона, каждый положил в попадающийся по пути жертвенник какую-либо заранее припасённую малую требу.

Закат Солнца сотня встретила уже в сёдлах. В это время над долиной протяжно и заунывно пропели рога, и послышались глухие удары бубна, – прощальный луч сошёл с лика божества, на заходе затворилось последнее окно, и храм замер в ожидании ночи, когда Свентовид, как владыка звёзд, отправится почивать в небесные чертоги, чтобы утром вновь вернуться на землю и согреть её своим теплом и светом. Трубы и рога в храме Свентовида зычно и радостно пропоют ему приветствие, жрецы отворят на восходе первое окно, и день вступит в свои права.

А через два лета случилось так, что в жестокой схватке пришлось богатырю применить свою способность, которой владели все воины храма Свентовида, – умение входить в состояние яри, когда быстрота движений и сила воина удесятеряется и он успевает уклониться от клинка, стрелы, копья, но любое его движение сокрушительно для противника. Поражённые увиденным подчинённые сотника стали называть его не просто Руянец, но Руянец Ярый, а потом для краткости просто Руяр, сотворив тем необычное, но полное смысла и звонкое имя.

Теперь Ольг не представляет, как он раньше обходился без Руяра. Немногословный, надёжный, как Руянская скала, смелый и основательный, он привнёс в дружину дух Свентовидовых воинских традиций. Какой-то особый настрой, который делает воина не просто ремесленником своего дела, но служителем Бога, Князя и Рода небесного и земного.

Единственную ночь в Приладожье Ольг почти не спал. Отринув все заботы и хлопоты последних дней, он вдруг остро ощутил, что снова покидает родные края, как когда-то в молодости, когда уходил в неизвестность на драккаре Лодинбьёрна. Сколько прошло трудных, порой горьких, но и счастливых дней, как всё изменилось, и как изменился он сам. Сейчас опять впереди перемена жизни. Тогда его провожали отец, мать и плачущая сестра, сегодня он опять простится с матерью, а сестра с малолетним сыном отправится вместе с ним. Вчера вечером он приехал в родное Приладожье, чтобы новый шаг в неизведанное свершить отсюда, от родного порога. Кто знает, может именно души тех, кто его тогда ждал, хранили его и в том первом походе на нурманском драккаре, и в последующих походах уже вместе с князем Рарогом. Теперь с уверенностью в своих силах отправлялся Ольг вместе с боевыми побратимами из Северной Словении в Поднепровскую Киевщину.

Много раз перебирал в мыслях свои действия Ольг, как бы перепроверяя, всё ли он предусмотрел перед долгим отсутствием здесь, в Новгородчине. Поставил верных и надёжных тиунов во всех важных градах. Начальника Тайной стражи Сивера сделал купцом успешным, так ему проще будет знать всё про всех. А всего, пожалуй, важнее, что опять же через Руяра удалось Ольгу выйти на князей руянских и жрецов храма Арконы и договориться о том, что Новгородчина будет платить храму Свентовида священные триста гривен в год, а жрецы храма, влияние которых среди варягов огромно, будут бдить, чтобы никто из входящих в Руянское братство племён не допускал грабежа Северной Словении. Также предусмотрено было уговором, что князья руянские окажут военную помощь Словении в случае нападений на неё. Нынче, чтобы усилить дружину Новгородскую, пришли по первой воде лодьи варяжские с воинами, готовыми к службе, и он, Ольг, возьмёт их с собой, а надёжных и проверенных дружинников оставит крепким костяком тут, у полуночных врат своего княжества. Гляди, как вовремя Свентовид и прочие боги кельтские и славянские послали Руяра! А боги-то всё делают вовремя, надо только не забывать о них…

Князь ненадолго задремал только к концу ночи, а перед рассветом встал и спустился в небольшую кузницу. Здесь иногда, памятуя уроки отца и старого кузнеца дядьки Кряжа, он ладил подковы для своих коней или просто выковывал некий узор, который просила в тот миг его душа. Сейчас он выбрал себе молоток с кленовой, слегка подгоревшей по краю рукоятью, и пару зубил с порядком расплющенными от многих ударов тыльным концами. Обернул их в прожжённую тряпицу и пошёл на конюшню. Он хотел тихонько выехать через хозяйственный двор, никого не тревожа, но чуткие охоронцы тут же оседлали своих коней и молча последовали за князем. Светлая северная ночь уже перетекала в утро, когда Ольг достиг родового кургана с большим камнем на вершине. Спешившись у подножья и оставив коня охоронцам, Ольг поднялся по заросшему разнотравьем склону, постоял у камня, погладил его шероховатую холодную плоть, приветствуя покоящихся здесь отца и бабушку с дедом, побеседовал с их душами. Потом развернул тряпицу, и далеко в туманном утре разнёсся звук удара молотка по зубилу и щелчки отлетающих каменных осколков.

Когда Ольг закончил работу и отошёл взглянуть на то, что у него вышло, птицы уже пропели свои приветственные песни Хорсу. Руна Аильм в виде равностороннего креста серела на камне и поблёскивала свежими отколами в лучах восходящего солнца. Знак и его суть слились в сей волшебный миг, и оттого внутри разлилась приятная тёплая истома.

– Ладно у тебя получилось, братец, выходит, не забыл, как молоток и зубило в руках держать, – неожиданно послышался за спиной голос сестры. Повернувшись, Ольг увидел Ефанду с четырёхлетним Ингардом. Держа сына за руку, она подошла своим мягким шагом и коснулась чуткими перстами свежевысеченной руны. Лик сестры отрешился, и вся она как бы слилась с древним знаком, видя в нём нечто далёкое и потаённое.

– Дядька Ольг, а зачем ты по камню стучишь? – спросил малец, не понимая, отчего мать разбудила его так рано и привела на этот холм.

– Это, Ингар, наша древняя руна.

– У мамы в мешочке есть такая же, – юный княжич вспомнил деревянные кружки, которые мать бережно доставала из своего таинственного мешочка и иногда даже позволяла поиграть с ними, поэтому некоторые из них он уже знал. – Это же солнышко, зачем оно тут? – Продолжал любопытствовать малец, пока мать беседовала с кем-то невидимым, едва шевеля устами.

– Сии руны людям дал бог Огма по прозвищу Медоустый из клана сыновей богини Дану, чтобы люди лепше разумели себя и те силы, что вокруг сущие, зримые и особенно незримые. Всё в мире нашем связано меж собою, сынок, как эти узоры, что мама твоя вышивает, где нет ни начала, ни конца, где всё едино и неделимо, – Ольг показал племяннику на обержную вышивку его рубахи. – Связана с богами и руна, которую я высек. Из деревьев ей соответствует вяз, гляди, вот он растёт подле холма, какой он огромный и величественный, как он выше других устремляется к небу, поэтому он и означает руну солнца.

– Так разве дедушка и прабабушка, что тут лежат, могут видеть солнце, они же глубоко? – недоверчиво поглядел на дядьку малец.

– Сей знак призовёт солнечных эльфов, и они будут охранять могильный холм, – тихо, чтобы не мешать сестре, молвил Ольг, глядя то на символ, то на живое его воплощение – растущее у подножья холма гордое древо.

– А тебе откуда сие ведомо? – глядя на дядю большими детскими очами, вопрошал юный княжич.

– От тех, кто лежит под сим камнем, наших с твоей мамой отца и бабушки, а твоих дедушки и прабабушки.

Ефанда, открыв очи и постепенно возвращаясь сознанием в явь, тоже включилась в разговор с сыном.

– Руна «аильм», сынок, это ещё и знак расторгнутого ума, способного видеть дальше и шире прочих, а также олицетворение божественной силы, в которой нуждается человек, чтобы возвыситься над превратностями судьбы и обрести способность восстанавливаться, подобно вязу, пускающему новые побеги из старых корней даже в том случае, если его срубят…

Видно было, что малец мало уразумел мудрёные слова, поэтому Ольг объяснил ему проще.

– Сей солнечный знак, Ингард, соединяет живых и мёртвых, значит, где бы мы ни были, будем связаны с теми, кто лежит под этим камнем, сможем поговорить и испросить совета, как только что твоя мама делала, уразумел?..

От осознания этого у самого князя появилось некое ощущение надёжности и защищённости. Он собрал в тряпицу свои зубила и молоток и, в последний раз прошептав слова прощания, поклонился могильному холму, сестра с племянником проделали то же самое. Они вместе стали спускаться к подножью холма, где их дожидались верные охоронцы.

Две добротные новгородские лодьи причалили к киевской торговой пристани. На борт ступили сборщики подати. Старший велел пожилому круглолицему работнику:

– Хозяина своего зови. – И вперив в новгородца пристальный недоверчивый взгляд, спросил: – Крещёный будет ваш купец, али нет?

– А нешто от того пошлина зависит? – Приподнял вопросительно брови пожилой.

– Само собой, – важно молвил сборщик, внимательно оглядывая лодью, – коли христианин, брат по вере, значит, – одна плата, а язычник – совсем другая!

– Дак ты, добрый человек, и запиши в свои хартии, что мы твои братья по вере, – хитро подмигнув пожилому, быстро заговорил, вступая в разговор низкорослый новгородец помоложе. – Небо-то одно над нами, и Непра одна на всех, и Земля-мать, чего ж делиться-то? Откуда кому знать, во что человек верит, в Христа, Одина или Перуна…

– То распознать просто. Скажем, где у вас на лодье святой угол с ликом Христовым, Сион где? И есть ли на вас кресты? – С торжествующей лукавинкой в очах спросил сборщик.

Спустившись в поднастильное помещение лодьи, кияне узрели могучего беловолосого купца в дорогой шелковой рубахе и льняных портах, лежащим на походном ложе, устланном шкурами. Окинув сборщиков внимательным взором, купец приподнялся с видимым усилием и молвил:

– Желал я сам предстать перед князем славного града Киева и вручить ему дары от купечества Новгородского, да занедужил третьего дня, слабость и ломота в теле одолевают, не могу пока повеления купцов наших исполнить. Так что передай князю киевскому, как только одолею хворь, сразу к нему с дарами пожалую. А вы уж плату за те дары не берите, не для торга они предназначены…

Молчаливый крепкого сложения помощник купца, ловко переходя меж тюками с товаром, провёл киян к носу лодьи, где в резном ларе, отделанном тиснёной берестой и скреплённом медными полосами, находились те самые дары – знаменитые «глазки», изделия новгородских стеклодувов.

Старший из сборщиков восхищённо покачал головой:

– Вишь ты, какие глазки, да их тут!.. А ведь каждый стоит-то…

– Крыга! – Окликнул его с пристани другой сборщик. – Там четыре лодьи пристали с варягами, рекут, в Царьград на службу к Василевсу направляются, товара у них нет, только припасы съестные да оружие, чего с них брать-то?

– Да чего ты с сих воев возьмёшь, они ведь не со службы, а на службу, добра ещё не надбали, возьми проходные, а десятину с товара, коль его нет, как возьмёшь? – вздохнул с сожалением Крыга. Он опять вернулся к купцу. – Как ты с такими дарами в дальнюю-то дорогу отправился, а коль лихие люди в пути встретят, рисково это, – молвил сборщик, с сомнением глядя на не слишком могучих охранников новгородского гостя.

– Про дары на моей лодье никто и не ведает, а товар у меня простой, – воск северный, железо болотное, сёмга вяленая. Не серебро или паволоки дорогие везём, с чего многочисленной охороне-то платить? – Рассудительно ответил купец и бессильно откинулся на своём ложе.

– Так речёшь, дары в самом деле княжеские? – Спросил киевский князь Аскольд у стоящего перед ним старшего сборщика проходной и товарной пошлины.

– Богатые дары, столько «глазков» сразу, и таких крупных я прежде не видывал! – восхищённо молвил Крыга.

– А много ли охороны у того купца? – как бы между прочим, поинтересовался Аскольд.

– Нет, княже, и десятка не наберётся, да и то один стар, другой вообще малорослый, только языком ловок молоть. А на второй лодье ещё жена с мальцом, то ли сын, то ли племянник купца.

– Хм, выходит, мирный сей новгородец? – задумчиво молвил Аскольд. – А что варяги? – тут же подозрительно спросил он.

– Просят дозволения на седмицу остановиться, прикупить кой-чего, запасы пополнить.

– Скаши, Крыка, – спросил находившийся тут же греческий епископ, который ревностно следил за тем, чтобы не забывал князь киевский о просвещении народа своего и старался как можно больше непокорных киян обратить в веру христову, – а фаряги крещёные?

В отличие от митрополита Михаила Сирина, добре володевшего словенской речью, сей епископ рёк с сильным чужим выговором.

– Нет, крестов у них не заметил, хотя глядел как всегда внимательно, ведь от того пошлина зависит.

– Седмица для них много, – молвил Аскольд, – сегодня пусть берут, что надо, а завтра проваливают, нам лишние хлопоты ни к чему.

– Будет исполнено, сейчас же повеление твоё передам сим варягам!

– Покоти, я буду завтра кофорить с эти фаряги, мошет, они перед тем, как слушить Василевсу, захотят посвятить тёмные свои души богу единому, – распевно молвил епископ, привычно поднимая к небу серые очи и сотворяя крестное знамение.

– Воля твоя, отче, пусть тогда на три дня останутся, но не более! – Хорошо поставленным гласом повелительно молвил Аскольд. А сам всё думал о купеческих подарках.

Не в правилах викинга было упускать добычу, особенно ту, что сама текла в руки. «Охрана у купца слаба, а как лихие люди ночью к нему нагрянут, небось, уже пол-Киева ведает про богатые дары для князя?! – Беспокойно рассуждал бывший певец команды ярла Лодинбьёрна. – Пожалуй, в княжеской сокровищнице они целее будут, чем на лодье больного купца с никудышней защитой».

Ближе к полудню следующего дня князь в сопровождении полутора десятков своих охоронцев, новгородца Пырея и старшего сборщика пошлин Крыги появился на торговой пристани, вроде как взглянуть хозяйским оком, всё ли в порядке, нет ли каких недоразумений или обид промеж приезжих купцов и киян. Да по пути решил и Новгородского купца проведать, который столь дорогие подарки привёз ему, князю Киевскому.

Первым быстрым шагом взошёл на лодью новгородец Пырей, ставший у Аскольда боярином. Он внимательным взглядом окинул судно. По оснастке и своеобразному говору низкорослого словоохотливого работника убедился, что купцы в самом деле из Новгородчины. Не узрев ничего подозрительного, махнул воинам, а сам повелел низкорослому:

– Скажи купцу, что он чести великой удостоен, сам князь Киевский к нему пожаловал!

– Быть не может! – Возбуждённо воскликнул низкорослый работник. – Шутка ли, сам князь, лечу! Я мигом извещу хозяина, хоть он пока не совсем от болезни оправился… – и шустрый работник кубарем скатился вниз по короткой и крутой лестнице.

Следом на кораблик новгородского купца поднялись два дюжих охоронца князя во главе с начальником личной стражи Хродульфом. Он тоже мельком оглядел купеческую лодью и сделал знак рукой, подчиняясь которому, воины посторонились, давая дорогу князю.

Аскольд шагнул на лодейный настил легко и привычно, будто входил на борт родного драккара. Даже что-то сладко сжалось в груди от этой непонятно почему возникшей мысли. Низкорослый работник уже суетился подле, показывая, как лучше пройти меж тюков с товаром и мотков просмолённых канатов. Говорун всё сыпал словами, как горохом из мешка, замешкался, почтительно пропуская князя и боярина, и оказался сзади меж ними и охоронцами. И снова Певцу показалось, что он уже раньше, где-то в далёком прошлом, встречал этого человека, что опять за наваждение? Когда до небольшой двери, ведущей в чрево лодьи, осталось не более двух шагов, она открылась и… от неожиданности князь остановился. Перед ним возникла потяжелевшая, приосанившаяся, но такая знакомая стать с белыми волосами и внимательными зелёными очами.

– Хвитрбарт?! – Только и смог вымолвить киевский князь. А стоящему рядом Пырею почудилось, что время волной отхлынуло назад и он снова стоит под Нов-градом, и это же имя с таким же удивлением произносит нурманский конунг Олаф Жестокий.

Бывший помощник боярина Гореваты тряхнул головой, раз и другой, желая отогнать наваждение, но перед ним был тот же самый, только ставший ещё более могучим с годами Хвитрбарт-Ольг.

– Что, Певец, узнал меня? Вижу, что узнал! – молвил прежний сотоварищ по «Медведю». – «Вот почему Великий Один напомнил мне про драккар Лодинбьёрна!» – Пронеслось в чутком сознании Аскольда, забывшего в миг смертельной опасности о том, что он теперь христианин.

– Не вздумай поднимать шум, никому не двигаться! – Продолжал негромко, но повелительно беловолосый кельт, положив свою большую длань на рукоять меча Скальда, за которую он привычно схватился. Железные персты так сжали кисть викинга, что боль на какое-то время обездвижила руку. – Взгляни на пристань, – молвил Ольг, обезоруживая второй рукой старого сотоварища по драккару и бросая на дно лодьи его потайной кинжал, который, как он знал, Скальд всегда носил под одеждой. Потом медленно вместе с зажатой рукой Певца вынул из ножен его богато изукрашенный каменьями византийский меч. Молчаливый крепкого сложения «работник», стоявший ошую, тут же ловко накинул сыромятную петлю на запястья, быстро связав Певцу руки.

Поражённый нежданной встречей и скованный болью в руках, Аскольд скосил очи и узрел, как вокруг оставшегося на пристани десятка его охоронцев образовалось коло молчаливых варягов. Они стояли так, чтоб в случае схватки не мешать друг другу орудовать клинками. Особо выделялся могучий варяг богатырской стати, от которого исходила недюжинная сила. Ещё несколько варягов поднялись на борт лодьи, а неприметные «работники» купца – старик и низкорослый – приставив будто из воздуха появившиеся клинки к самым уязвимым местам двух княжеских охоронцев, тихо обезоруживали их. Крыга, вмиг потерявший свою важность, недоумённо вертел головой, не понимая ещё толком, что стряслось, но природным чутьём ощущая, что случилось нечто невероятное и страшное.

Начальник личной стражи Хродульф едва успел выхватить меч, как метательный нож молчаливого новгородского «работника», что уже отступил на шаг назад и зорко наблюдал за тем, что деется на лодье и на пристани, вошёл в руку начальника личной стражи чуть выше наруча, заставив его со стоном тут же выпустить оружие. Молчаливый тем временем, сделав несколько быстрых кошачьих шагов-прыжков напрямую через тюки с товаром, оказался рядом и, перехватив руку главного княжеского стражника, ловко вывернул её, ударом в подколенный изгиб уложил викинга на тюк и быстро скрутил пленнику обе руки за спиной. Варяги на пристани обезоруживали княжеских охоронцев, которые, видя печальную участь князя и своего начальника, почти не сопротивлялись.

– Я же сказал, не двигаться! – Властно молвил «купец», наливая голос силой. – Так, говоришь, Скальд, – прищурился Ольг – ты теперь князь Киевский? – Ты лжец и самозванец! – сверкнул кельт зелёными очами. – Пришёл черёд, Певец, признаться перед всем Киевом, кто ты есть, с чьей помощью княжеский стол получил и кто тебя благословил люд славянский в чужую веру обращать. А за клевету на князя нашего Рарога ты должен ответ держать не только перед нами, его боевыми содругами, но и, вперворядь, перед сыном его Ингардом, истинным наследником княжеским. А ещё…

Ольг не успел договорить. Лежащий ничком Хродульф угрём перевернулся на спину и ногами ударил Молчуна. Изведыватель рухнул на тюки рядом с главным охоронцем, но тут же вскочил и устремился на нурмана, оседлал его и сильным ударом в челюсть лишил сознания. В сей миг Скальд молниеносно прянул к Молчуну и, хотя был со связанными руками, успел выхватить у изведывателя из-за пояса нож и метнуть его в Беловолосого. Ольг то ли привычным воинским чутьём отклонил голову, то ли нож каким-то чудом слегка ушёл в сторону, только, просвистев в воздухе и задев ухо кельта, клинок хищно впился в косяк двери. Скальд кошачьим прыжком кинулся за спины одеревеневшего Пырея и беспомощно крутившего головой Крыги, чтобы одним рывком оказаться на пристани. Но опытный Айер более почуял, чем успел сообразить, и палка, на которую опирался старый помощник «купца», оказалась под ногами беглеца. Скальд с громким стуком рухнул на лодейный настил, ударившись головой о брус. Дорогая княжья шапка с горностаевой опушкой перелетела через борт и покатилась по затоптанным доскам причального настила. Однако Скальд только тряхнул головой, преодолевая помутнение в очах, ловко ухватился связанными руками за брус, вскочил и птицей взлетел над бортом лодьи. В сей миг что-то резко ударило в спину, и в очах поплыли кровавые кола. Растолкав опешивших охоронцев, Молчун, а за ним Ольг и Айер устремились к упавшему Певцу.

– Эх, Скоморох, в ногу надо было! – в сердцах воскликнул Молчун, увидев, что рукоять ножа его побратима торчит под шуйской лопаткой лежащего ничком Скальда.

– Так он же убегал, а я так ловко, как ты, не смог бы! – понурив повинную голову, отвечал низкорослый изведыватель.

– Ага, в ногу боялся, что не попадёшь, а в сердце аккурат поразил! – досадовал Молчун, вытаскивая клинок и переворачивая Певца, который глядел в небо уже стекленеющими очами.

– Скоморох не мог в ногу, – примирительно молвил Айер, – охоронцы беглеца закрывали, чудо ещё, что он успел в момент прыжка его снять…

Ольг, мельком глянув, как варяги споро вязали нурман княжеской охороны, подошёл к бывшему сотоварищу Олафа и Лодинбьёрна.

– Всегда ты оказывался хитрее, Скальд, – молвил он сдавленным голосом с оттенком горечи. – Я хотел, чтоб ты пред всем народом признался, как бежал от князя Рарога, а вовсе не был им послан на Киевщину! А ты и в сей раз ускользнул, теперь уже навсегда, прямо к своему Одину! Или к Христу? Хотя какая теперь разница…

– По-моему, он самого себя перехитрил, что рано или поздно со всеми великими хитрецами случается, – покачал головой старый Айер, задумчиво глядя на уже бездушное тело Скальда.

Вдруг что-то громко плюхнулось в воду у противоположного борта лодьи.

– Сбежал! – крикнул один из варягов. – Тот, что в боярской одежде, в Непру сиганул, вон плывёт, догнать? – обернулся он к князю.

– Зачем, нам Скальд нужен был! – расстроено махнул рукой князь, всё ещё не веря, что Певцу удалось так неожиданно избежать ответа.

Ольг вспомнил, как они с изведывателями готовились к захвату хитрого Певца. Рисковать жизнью многих людей, даже для поимки столь коварного и изворотливого супротивника, не хотелось, да и казнить ловкого викинга мыслил не исподтишка, а прилюдно, по конам древним и во исполнение клятвы, Рарогу данной. Потому и придумал засаду против ловкого хитреца, применив его же ухватки.

– Княже, – пробился сквозь завесу воспоминаний голос могучего Руяра, под чьим началом были воины личной охороны Ольга на одной из четырёх лодий, «плывущих на службу к василевсу», – охрана киевская повязана, только боярин, тот, что со Скальдом на лодье был, ушёл…

– Подмогу мог вызвать, нам к обороне готовиться, княже? – озабоченно спросил Фарлаф, под чьей рукой находились остальные три варяжские лодьи.

– Нет, – решительно тряхнул головой Ольг. – Вместе с пленёнными воями Скальда и его телом под охраной твоих двух сотен немедля движемся к терему княжескому. Изведыватели, берите коней киевской охраны, можете и облачение их взять, и рысью скачите за нашей конницей, она уже под самым градом должна быть! Руяр, ты со своими – на лодью, охранять княжича и Ефанду, лодье отойти от берега и ждать моего повеления, никого чужого не подпускать! – Ольг оглядел опасливо сбившийся в стайки торговый и работный люд, что пребывал на пристани, Непру, на которой вдалеке уже показались новые лодьи его дружины. – Коня мне! Тем, кто на подходе, – кивнул он головой в сторону приближающихся лодий, – взять под охрану ворота града, торжище и пристань, за порядком следить, бесчинств не допускать! – кратко приказал он воеводе Бобрецу.

– Люд киевский и гости града, – обратился, сидя на тонконогом койсожском коне Скальда, беловолосый «купец». – Я князь Новгородский Ольг, шурин князя Рарога-Рюрика и дядька его наследника Ингарда. Прибыл в Киев, чтоб наказать самозванца и разбойника, бывшего простого воина Ас-Скальда, который обманом дерзким и ложью грязной завладел столом Киевским. Сей подлый Певец пытался бежать, а потому был воинами моими поражён. Трудитесь и торгуйте, никто люду киевскому и гостям честным не угрожает, тому порука слово моё и клинки моих воинов, испытанных в сраженьях многих! – веско закончил Ольг и тронул поводья нервно переступавшего на месте Аскольдова коня.

Весть о смерти князя Аскольда вихрем разнеслась по Киеву вместе с рассказами о беспощадных и суровых северных воинах во главе с Новгородским князем Ольгом, который всё ведает наперёд и обращается, в кого захочет, хоть в рыбу великую, хоть в зверя. Потому охорона княжеского терема разбежалась загодя до того, как Ольг появился там в сопровождении двух сотен варягов. Плачущая жена Скальда предусмотрительно была уведена бдительными сродственниками из терема.

– А ведь верно, сей Аскольд коварно убил нашего князя Дира, – начали шушукаться кияне, – выходит, прав был волхв отец Хорыга.

– Так ведь и самого волхва по слову сего Аскольда сгубили! – Восклицали другие, уже не боясь того, что мёртвый нурманский воин теперь им что-либо сделает.

– Кто на волхва руку поднял, того никакая стража не убережёт, это каждый ведает, – степенно покачивали седыми головами старцы.

– Верить каждый человек волен во что хочет, да силой свою веру другим навязывать никому не дано, а уж волхвов – людей, ближе других к богам стоящих, и вовсе трогать нельзя, и речь тут не о чем! – Решительно молвили старцы, и все согласно кивали.

Если кто и жалел о бывшем князе, то было тех людей не так много. Особенно горевали его верный друг Хродульф и новоиспечённый боярин Пырей. Только горевали они порознь: Пырей, прихватив самое ценное, на небольшой лодье в шесть вёсел удалялся прочь от Киева-града вниз по течению, ещё не ведая, где и при ком осядет. Верный же сотоварищ бывшего певца, бывшего конунга, а потом князя киевского лежал на соломе в крепком амбаре со связанными руками, и его бил озноб. Не то оттого, что потерял много крови, не то оттого, что сердце нурмана выло звериной тоской от предчувствия, что без Скальда, пожалуй, закончится жизнь и его, Хродульфа, бывшего викинга и бывшего начальника личной княжеской охороны.

Тем временем в ворота града входила, блистая кольчугами и латами, конница князя Ольга, а к пристани причаливали лодьи с пешими вооружёнными воинами. Были тут варяги, словене, русы, меря, чудь, весь, кривичи – все те народы, коих собрал под своей рукой Ольг в Северной Словении. При виде такой силы даже те из бывших сотоварищей Скальда, которые готовы были выступить против Новгородского князя, призадумались. Воевода Бобрец отдавал привычные Олеговой дружине короткие и точные наказы, кому какие ворота под строгий надзор взять, кому торговую пристань охранять, кому порядок на улицах града блюсти. Слаженно и быстро растекались пешие и конные воины по своим местам. Так же быстро и без особых хлопот были схвачены самые верные сотоварищи Скальда. Только чуткие греческие епископы-изведыватели да их подручные черноризцы мигом растворились неведомо где. Одного попина греческого из возведённой недавно деревянной церкви сумели перенять разгневанные насильственным крещением кияне. Втащив Серафимия на самый верх, где болтался неуёмный колокол, сбросили пастыря вниз, пообещав перед тем, что коли сохранит в сём полёте попина греческий бог, более его не трогать. Однако византийский бог то ли не заметил своего слугу, то ли пока не имел власти на земле киевской, но не помог своему жрецу, и тот, отягощённый телесами великими, грохнулся оземь замертво. Большая же часть горожан, удивлённые и растерянные неожиданными событиями, во всём, что происходило, особого участия не принимали. И сожаления к тем, кто их пытался силой обратить в чужую веру, не испытывали, напротив, порой радостно, а порой злорадно сообщали друг другу о том, кого из чужаков или местных их сотоварищей взяли в железо новгородцы.

На другой день всем жителям объявлено было, что в полдень возле Торжища князь Новгородский Ольг даст роту на верность Киеву и отныне будет беречь его со своей дружиной от всяческих врагов и самозваных владетелей.

Народу на большой торговой площади собралось много, почти весь люд киевский, да ещё многочисленные гости торговые из дальних стран. Ровными молчаливыми рядами стояли конные и пешие дружинники. Блистали их начищенные по такому случаю клинки, наконечники копий, нагрудные пластины на кольчугах и наручи, шеломы с масками и без. Кияне – одни с восхищением, иные с некоторой опаской – глядели на ряды воинов, от которых исходила мощь и уверенность.

– Эге, братья, гляди, силища-то какая! – восторженным шёпотом переговаривались меж собой шорники и кожевенники с Зелёного Яра.

– По всему видать, вои бывалые, гляди-ка, доспехи посечены, да и шрамы у многих! – вторили им кузнецы с Подола.

– Так ведь сии воины во главе с Рюриком и Олегом великое войско хазарское одолели! – рекли третьи.

– Да, кто теперь осмелится на Киев пойти супротив такой-то силы?

На высокий помост, что сварганили за ночь из брёвен раскатанной вчера христианской церкви, поднялся могучий воин в полном боевом облачении с мечом и готским скрамасаксом на поясе. Добрая броня его блистала на полуденном солнце, белые волосы рассыпались по крутым плечам, а очи сияли живыми смарагдами, оглядывая собравшийся на площади народ.

Вслед за ним на помост взошла жена с тонким, будто у девицы станом, ведя за руку мальца лет пяти.

– Это сам князь Новгородский Ольг, – зашепотели в толпе. – А кто сия жена и малец?..

– Здравы будьте, жители Киева-града, – с достоинством склонил главу Ольг, прикладывая десницу к груди в том месте, где билось сердце. – Славен ваш град и лежит на Непре, реке великой, что многие племена славянские своею живой водой питает, словно мать детей своих. Только коли ладу меж детьми не будет, то и матери горе великое, и детям участь горькая, рабская. Великий князь земли Новгородской Словенской, мудрый Гостомысл, что зрел свозь века многие, взял клятву строгую с внука своего Рарога, что положит он жизнь свою на то, чтоб ладу великого меж славянами-русами добиться и блюсти его в веках, дабы крепла Русь, и никто не мог её одолеть. Князь Рарог тот завет чтил, и жизнью своей и братьев своих Синеуса и Трувора заплатил за сохранность Руси Новгородской, вначале от нурман, а потом от хазар её защищая. Перед смертью Рарога такую же клятву принёс ему и я, обещая дальше Русь объединять и беречь. Во исполнение сей роты пришёл я к вам, кияне, чтоб хитрого викинга именем Ас-Скальд, который, убив князя киевского Дира, обманом и коварством стол киевский захватил, наказать и судить вашим, кияне, судом по Правде Русской. – Ольг чуть помолчал, как бы прислушиваясь чуткой душой своей, какие чувства речь его в киянах рождает, потом продолжил. – Только снова исхитрился сей нурман и пытался бежать от суда праведного, а потому был охороной моей смертельно ранен.

– Не велика потеря! – крикнул кто-то из толпы киян.

– Я тоже так разумею, – кивнул могучий кельт. – А потому хочу принести роту Киеву-граду и всем землям и племенам, вокруг него живущим, что до полнолетия сына князя Рарога Ингарда, который стоит перед вами с матерью своей, женой Рарога и моей же единокровной сестрой Ефандой, – Ольг простёр десницу к мальцу и жене с тонким станом, – буду крепить лад и мощь Руси единой, которую завещал нам мудрый Гостомысл по воле богов русских. Ибо без Лада можем сгинуть все без остатка, как сгинули когда-то обры и гунны бесчисленные, готы воинственные, осавуры, рыбоеды, костобоки, ильмерцы и многие другие племена и народы, коих даже имён не осталось в памяти людской. – Ольг замолчал и снова прислушался так, как то могут только волхвы и добрые велесовичи к голосам душ внемлющих им людей. Никому из тех, кто был на площади, было невдомёк, что хоть речёт слова один Ольг, да две сильных родственных души – его и молчаливой сестры Ефанды – доносят до них мысли и чаяния мудрого Гостомысла, разжигая в душах славянских древний дух единения и общей силы Рода. И сила та была столь велика, что подхватывала всех, даже многих из тех, кто русом по происхождению не был. Князь-волхв одолевал ворога не только множеством воев и оружия ратного, но и невидимой очам людским вещей силой, внушающей всякому противнику неведомый трепет.

Князь сделал кому-то знак рукой, и на помост взошёл юноша в белом одеянии, с длинными волосами и пронзительными, как весеннее небо, очами. Неожиданно он заговорил громким сильным гласом, который долетал до каждого из стоящих на площади людей.

– Кто это? – вопрошали друг у друга кияне.

– Говорят, молодой волхв, его князь новгородский с собой привёз.

Велесдар между тем молвил, обращаясь к князю:

– Вступая на престол Киевский, поклянись, князь Ольг, перед предками славными, что из Ирия небесного глядят на нас, перед Землёй-матерью и небом-Отцом, перед богами нашими Сварогом, Свентовидом и Перуном, перед волхвами и старейшинами, перед людом, стоящим здесь, что никогда ни в великом, ни в малом от клятвы служения Руси и многочисленным народам её не отступишься и верен ей будешь до своего последнего вздоха!

– Клянусь, перед людьми, богами и родичами, – обнажив клинок, молвил Ольг, – мечом сим служить чести воинской вместе с дружиною моей!

– Клянёмся! Клянёмся! Клянёмся! – троекратно содрогнулась площадь от богатырского рыка многих воинских глоток.

Необычайно тихи и задумчивы расходились кияне с того собора, всё ещё находясь под очарованием слов воина-волхва. Разговоры вели меж собой вполголоса.

– Да, сей Олег воистину вещий, гляди, как слова его в душу-то западают! – Рёк молодой широкоплечий скорняк сотоварищам.

– Не чета ему хитрый изворотливый Аскольд, мелок больно супротив нынешнего князя. – Отвечал ему худощавый златокузнец с тонкими чуткими перстами.

– Сей Олег с волхвом, а не с попинами приехал, такой не позволит византийцам в Киеве всем руководить и народ от веры исконной отваживать.

Дорасеос не чувствовал своего сильного тела, приученного к многолетним боевым упражнениям. Может, у него вдруг появились крылатые сандалии, как у Гермеса, которые несут его в волшебном эфире? А может, у него вообще уже нет никакого тела, и только невесомая душа стремится в своём вечном полёте туда, куда никому из смертных неведомо. Тёплой струёй ласкового потока коснулась сознания божественная музыка, похожая на чей-то знакомый голос. Этот чудный голос зовёт его и просит не уходить, а он никак не может решиться, чувствуя, что если вознесётся ввысь в светлом потоке, то больше никогда уже не будет слышать этот дивный божественный глас, но если отзовётся на его мольбы, то обретёт боль и страдания. Но выбор должен быть сделан. Он некоторое время колеблется между двумя могучими силами на границе междумирья и, наконец, летит на зов земной жизни. Боль израненной плоти мгновенно гасит полёт души, и она затаивается где-то в уголке непослушной от жуткой слабости и мелкого озноба человеческой оболочки. Сквозь серое марево саднящей боли и непривычной слабости вдруг проступил зыбкий образ земной богини. Она говорила что-то тем желанным волшебным голосом, который звал его из небытия. Он звучал, как древний глас тех далёких столетий, где боги и люди существовали рядом. Ещё ничего не понимая, он просто наслаждался этим голосом, будто пил божественную амриту, каждая капля которой вливала в него силы возрождения.

Он медленно возвращался в своё непривычно слабое тело. Наконец, осознал, что лежит на душистом сене в каком-то странном строении из жердей и глины. Приятный вольный ветерок пробирался сквозь просветы и шевелил сухие травинки вокруг головы. Со двора слышалась речь россов. И вдруг так же легко и свободно, как порыв ветра, вошла ОНА, богиня, – он даже вспомнил её загадочное земное имя – Дивоока.

Она обрадовалась, что он пришёл в себя, стала рассказывать.

– Ввечеру того дня, как я тебя в овражке нашла, человек по нашему краю ходил из Готской слободки, рёк, будто лихие люди напали и порезали их торговцев средь бела дня. Спрашивал, не заметили ли мы какого подозрительного лиходея, особо спрашивали про тучного, не то грека, не то хазарина. Мы отродясь здесь тучных не видывали, так ему и сказали. – Раненый взволновался, застонал, будто хотел что-то сказать, но сил пока было маловато. – Да не волнуйся, Божедар, про тебя никому кроме семьи нашей неведомо, ты поправляйся, тут тебя никто не сыщет, а коли и сыщет, в обиду не дадим. – Голосом, полным душевной теплоты, молвила дева, перевязывая раны и прикладывая новые мази и заговорные травы.

Днём у неё было совсем мало времени, чтобы позаботиться о раненом, но зато вечером, когда сгущались сумерки и все домашние после долгого летнего дня уходили спать, она приходила к раненому и ухаживала за ним, разговаривая при этом своим божественным голосом. И эти мгновения были для Божедара самыми счастливыми, несмотря на телесную боль и слабость. Да, он теперь Божедар, ни разу никто не назвал его здесь другим именем, тем, под которым он прожил двадцать два года своей непростой жизни. Всё, что было до того, как он оказался в этом строении с продуваемыми ветерком стенами из жердей и глины, с пахнущим степью сеном и шуршанием мышей в нём по ночам, он, конечно, помнил, но то были воспоминания неясные, как навеянный сон. После падения в овражек он, очевидно, сильно ударился головой, и память как бы подёрнуло туманом. Прошлое было где-то в другом мире, когда его звали Дорасеос. А сейчас рядом настоящая дева-богиня, а также её быстрая в движениях, всегда занятая мать с острым взглядом пронзительных синих очей, от которых ничего не может быть сокрыто. Отец Дивооки, молчаливый и основательный, обычно говорил: «Да-а, дела!» – почёсывал затылок и уходил. Зато младшие сёстры и братья девы говорливыми воробьям «залетали» в его убежище и так же неожиданно упархивали. Простота и естество людей, спасших и выхаживающих совершенно чужого человека, вначале удивляла раненого, но потом он понял, что эти люди так живут и по-другому просто не умеют.

Когда головные боли поутихли и поджили раны, он смог вначале с посторонней помощью, а потом и самостоятельно выходить из своего убежища во двор.

– Мне надо соопщить… товарищ… что я жифф – молвил Божедар отцу Дивооки. – Надо передать… записка… Что теперь ф полис, я не слышать камбана… ко-ло-кол?

– А нет более греческой церкви, – ответил огнищанин. – Её кияне по брёвнышку раскатали. Тут, брат, пока ты в беспамятстве лежал, много чего произошло. Князь Аскольд убит, а ныне на столе Киевском князь Олег из Нов-града. Посланник папы римского Энгельштайн со своими людьми тоже исчез неведомо куда… Греческая слобода ныне в облоге, – продолжал огнищанин, – ведь именно там сокрылись оставшиеся священнослужители. Рекут люди, будто скоро начнётся приступ несчастных греков… Так что радуйся, что ты в безопасности… – Огнищанин оставил Божедару холодного квасу и ушёл по делам.

Эти новости взволновали трапезита не на шутку. Перед ним с трудом всплыли обрывки последней засады на Энегельштайна и последующее их с соратниками бегство. Он криво усмехнулся своим мыслям: «Мы с Устойчивым придумали хитрую западню, но сами угодили в ответную ловушку римлян. А пришедший из Новгорода князь решил нашу проблему походя, даже не ведая о том. Теперь, выходит, нет ни нашей церкви, ни римского легата, новый князь россов всех уровнял. Да, огнищанин сказал, что Греческий двор в осаде местных жителей, я должен идти защищать своих, это мой долг! – спохватился Дорасеос. И тут же в голове мелькнула мысль: «Если я вступлю в схватку, не стану ли врагом тем, кто подобрал меня полумёртвого и выходил? Как быть? Я гражданин Империи, и не просто воин, а прежде всего воин веры, несущий крест… Однако без помощи этих… – даже про себя Дорасеос не смог назвать тех, кто его спас и приютил, варварами, – …без этих простодушных россов я давно был бы мёртв и никому уже ничего не должен»…

Утром Дивоока пришла с глиняной миской каши и несколькими свежесорванными огурцами. Божедара на сеновале не было.

Отец застал Дивооку сидящей на деревянной колоде у входа, она тихонько роняла слёзы.

– Ушёл? – Только и спросил он, и совсем как в детстве, погладил дочь по голове. – Не плачь! Греков-то нынче в их торговом дворе окружили, того и гляди люд киевский в отместку за прошлые деяния византийцев бить почнёт, а он воин, потому должен на защиту своих спешить.

– Так он же ещё не совсем от ран тяжких оправился, какой из него защитник? – молвила она едва слышно, дрожащими губами. – Да и почему не упредил, силой-то его никто бы и не удерживал?

– Ох, дочка, вижу, шибко он тебе в душу запал. Да боюсь, не сладится у вас. Чужой он веры и языка…

– Сама много о том думала, – подняла на отца мокрые от слёз очи Дивоока. – Только сердцу язык не помеха…

– Дело не только в языке, дочка. Он христианин, а ты русинка, чтоб вместе жить, кто-то из вас должен принять другую веру и… – отец помедлил, – другую жизнь. – Он ещё раз погладил дочь по голове и произнёс свою обычную присказку, но на сей раз особенно мягко и нежно-успокаивающе: – Ладно, доченька, всё ладно будет, коли скажешь себе то крепко-накрепко, так и будет! А печаль со слезой выходит, это точно.

Дорасеос, приблизившись к воротам Греческого торгового двора, поблагодарил провидение, что на нём простая одежда местного огнищанина. Никто из столпившихся у ворот возбуждённых и кричащих людей даже не обратил на него никакого внимания. Трапезит, обойдя стороной, вышел к хозяйственным воротам, а потом к тайной калитке греческого двора со стороны неглубокого заросшего сорняками оврага, где всегда должен был дежурить воин. Условный стук и встревоженный вопрос на греческом из-за забора. В этом время за углом послышались возбуждённые голоса, и Дорасеос едва успел проскользнуть в узкую неприметную калитку. Впустивший его воин, узрев здорового светловолосого мужа в словенском одеянии, растерялся.

– Ты кто такой? – воскликнул он, хватаясь за рукоять ромфея. И тут же осел от короткого, но мощного удара под дых.

– Свой я, прости, нет времени на объяснения, – тихо молвил трапезит.

Оглянувшись, он незаметно проскользнул к дому, в котором они ранее обитали с Устойчивым.

Войдя в помещение и оглядевшись, трапезит увидел, что вещей Евстафия нет на месте. Брезжившее ранее подозрение о том, что напарник его просто бросил, теперь переросло в окончательную уверенность. «Устойчивый, похоже, дал дёру! Да ещё и из моих запасов самое ценное прихватил!» – Дорасеос от досады громко хлопнул крышкой опустошённого сундука. Опустившись на лаву, он почувствовал, как саднят его раны, как он устал от своего первого после ранения столь длинного путешествия и как мутно на душе от предательства, а ещё от расставания с НЕЙ, сердце от этого саднит не меньше, чем тело от ран.

– Да, защитник из меня сейчас никакой, – пробормотал грек, ища свою одежду, чтобы переодеться, ведь сейчас здесь находиться в одеянии киевского огнищанина не менее опасно, чем на улице в ромейском платье. – Черноризцем тоже не стоит наряжаться, уж очень «возлюбили» их местные жители. Облачусь-ка в купеческое одеяние, хорошо, что мой размер Устойчивому не подходит, одежда почти вся на месте. Прежде всего, нужно выяснить, кто здесь остался, кто бежал, кто убит и что с митрополитом и епископами.

– Княже, митрополит Сирин речёт, что у него к тебе важный разговор имеется, – доложил начальник личной охраны Руяр, входя в гридницу.

– Разве не все черноризцы из Киева разбежались? – вскинул бровь Ольг, обращаясь к своим изведывателям, с которыми как раз вёл беседу, – пожилому и опытному вепсу Айеру и старшему изведывателю Мишате, заменившему на сём важном посту франка Вольфганга, уехавшего в Вагрию.

– После того, как одного попина киевский люд скинул с церкви княжеской, остальные вмиг куда-то подевались, – согласно кивнул Айер. – Только большинство в Византийском гостевом дворе скрылись, всю что ни есть охрану свою выставили.

– Как велишь, княже, – спросил Мишата, – брать сих греков приступом, али погодить? Они, понятное дело, миром решить хотят. Вот их главный черноризец к тебе слово молвить и просится.

– Что ж, коль слово молвить хочет, послушаем, с чем пожаловал. Зови сего митрополита, – махнул могучей дланью новый киевский владыка. Оба изведывателя тут же встали и расселись по углам гридницы, там, где свет не падал на их лики, и вошедшему они были почти не видны, но зато сами хорошо зрели стол, сидящего за ним князя и, конечно, того, кто уже входил в отворённые охороной двери.

Византийский церковник, высокий, плотный, в тёмном облачении, вошёл в гридницу в сопровождении Руяра и учтиво поклонился князю. Ни тени страха не отразилось на его суровом лике, только небольшая растерянность сквозила в тёмных глубоких очах.

Князь-волхв явственно ощутил, как вместе с византийским священником под своды терема вошла тень чужой силы. Ноздри уловили сладковатый аромат кипариса, смешанного с прогорклым елеем. И отчего-то он ясно узрел перед собой человека в светлой длиннополой одежде, с каким-то золочёным амулетом в виде ящичка на груди, курчавого, с пронзительными серыми очами, сидящего над раскрытым фолиантом, а потом мерно ходящего туда и сюда меж полок с книгами и свитками разных видов. Видение исчезло, и перед князем опять был священнослужитель в тёмном.

– Кликни толмача, – молвил Ольг начальнику охороны.

– Не беспокойся, князь, – подал голос вошедший, – я сам из сербов, и славянская речь мне родная.

– Добре, коль так, – уже с интересом глядя на митрополита, молвил Ольг. – Тогда реки, с чем пришёл, аль обидел тебя кто?

– Не обо мне речь, княже, не обо мне, – неспешно, с расстановкой молвил Сирин, исподволь оглянувшись.

– Садись! – тут же поймал его мысль Ольг, кивнув на лаву напротив себя.

– Благодарю, – митрополит опустил на лаву своё крепкое тело и тут же заговорил уверенно и веско.

– Князь Аскольд, упокой, Господи, его душу, – перекрестился священнослужитель, – заключил с императором Василием договор, скреплённый клятвой. Империю и Русь теперь связывают торговые и многие другие отношения, от которых зависит благополучие людей, как в Киеве, так и в Константинополе. – Священник умолк на несколько мгновений, то ли давая собеседнику время уразуметь его слова, то ли просто по привычке растолковывать свои мысли, как Священное Писание. – Все мы ходим под Богом, – вздохнул он, – меняются наши императоры, меняются ваши князья. Однако каждый правитель должен поддерживать устоявшийся порядок и создавать добрые условия как торговым людям, которые поддерживают достаток казны каждого государства, так и пастырям, пекущимся о душах людей, неся им добро и просвещение.

– Погоди, митрополит, ваших византийских купцов, по-моему, никто не обижает, о чём речь-то, да и при чём твоя церковная ипостась к торгу, не разумею?

– Как же не обижает? – возмутился митрополит. – Люд киевский окружил Греческий двор, у многих в руках палки и вилы, грозятся ворота разбить. Волей божьей прошу тебя не допустить кровопролития, князь! Эти люди разогнали наших священников, отца Серафимия и вовсе с колокольни сбросили, и он разбился насмерть, а теперь требуют меня с епископами выдать, чтоб перевешать нас на дубах! – назидательно строго, как на проповеди, молвил Михаил.

– Ты верно заметил, сбросили его люди киевские, а не мои дружинники, кои о твоём Серафимии и слухом не слыхивали. Ваша вина в том, что вы сами киян против себя озлобили, – сурово оборвал его князь. И митрополит, будучи опытным в общении с разным людом – от простых воинов и огнищан до князей и патриархов, – почуял в сих словах решимость и силу и несколько умерил свой напор, где-то даже сжавшись внутренне, хотя внешне остался почти так же спокоен.

– Возможно, в деяниях князя Аскольда была излишняя поспешность в стремлении просветить свой народ, но это его провина, а не пастырей Христовых, за то он пред Всевышним ответ держать будет, но я о другом. Я хотел сказать, что многие люди на Руси чистосердечно окрестились и приняли истинную веру Христову. Да и те, которые в Киев приезжают – торговцы, охоронцы, их помощники, – все они нуждаются в слове пастырей своих и должны иметь место для молитв. Потому прошу твоего позволения, князь Киевский, дать возможность нашим купцам торг вести, как прежде, а священникам нести службу свою перед паствой и Богом Всевышним. А наша церковь разрушена…

Ольг, продолжая глядеть на Сирина пристальным взором, отвечал.

– Ко всяким богам на Руси исстари уважение воспитано, потому в Киеве, и в любом граде русском, всяк народ без помех свою веру и обычаи справлять волен. Однако чтоб силой в свою веру обращать? – Такого никогда на Руси не бывало, а вы, византийцы, сей закон преступили, и нечего свою вину на мёртвого Скальда перекладывать! Вот оттого вашу храмину-то по брёвнышкам и раскатали! – Ещё более сурово отвечал князь.

– Но ведь ваши купцы и прочие люди торговые в чужих краях, в том же граде Константина пребывают, в силу ремесла своего… Они ведь тоже своим богам молятся, и никто им в том не препятствует…

– Вот с того бы и начинал, Михаил, – уже менее грозно молвил Ольг. – Коли вы нашим людям в Царьграде позволите капище поставить, так и мы в Киеве решим с вашей церковью, а по-другому не бывать! – решительно заключил князь.

На следующий день митрополит Сирин был разбужен молчаливым монахом-прислужником необычно рано. Владыка имел привычку допоздна читать священные книги, потом записывать наставления епископам своей новой митрополии и те вопросы, которые требовали участия в их решении самого князя россов Аскольда. Оттого пробуждался поздно, когда солнце уже вовсю сияло над деревянным градом.

Однако сегодня было особое утро, туманное и тяжёлое. Сегодня он, глава Киевской митрополии Константинопольской Христовой церкви, вместе со своими епископами, монахами, священниками, дьяконами, певчими и почти всей обслугой покидал град, с которого так удачно началось наступление Святой Церкви, а значит, и Ромейской Империи, на непокорных россов. Всё шло по слову Святейшего патриарха Фотия, которого Сирин уважал не только как главу церкви, но и учителя, обладавшего многими знаниями и некой необъяснимой внутренней силой. Его мудрый план, начатый ещё при пленении сокрушённых бурей россов, дал свои великолепные плоды… И вдруг этот дьявольский колдун, явившийся с севера, разом порушил все многолетние усилия святой церкви! Теперь вместо широкого наступления – унизительный отход. Нет больше митрополии! С великим трудом удалось договориться с новым князем о том, чтобы оставить в самом Киеве одного из шести епископов, двух священников и несколько дьячков для обслуживания купцов-христиан и тех немногих из местных, кто пожелал остаться в новой вере после водворения на престоле этого беловолосого колдуна. Но даже это – в обмен на такую же возможность для россов-язычников, ведущих торг в Константинополе, где у них был свой Русский Двор близ монастыря святого Маманта, поставить кумиры и поклоняться им…

Митрополит протянул для умывания руки над серебряным тазом, и монах полил в них из восточного кувшина. Затем помог облачиться в походную одежду. Вода несколько сняла полусонное состояние, но полная бодрость не наступила. Хотя последние дни не было привычного труда, больше переживания за вторжение разгневанных киян в Греческий Двор, где служители церкви сидели в страхе ожидания неминуемой расправы. Хорошо, удалось договориться с новым князем, красноречие, как всегда, не подвело, слава тебе, Господи! – и митрополит, широко перекрестившись, стал читать утреннюю молитву.

– Высокопреосвященнейший Владыка, повозка готова, охоронцы спрашивают, можно приступать к погрузке вещей? – учтиво спросил прислужник, когда митрополит закончил. Сирин вышел во двор, где его встретил поклоном широкоплечий, но сильно исхудавший после ранения трапезит Дорасеос, который для всех, кроме самого митрополита, был теперь просто монах-охоронец. Сирин кивнул, и охоронец дал знак остальным монахам.

– Что россы, не нападут на нас, пока будем ехать к пристани, как думаешь? – Спросил митрополит охоронца.

– Думаю, нет, Преосвященнейший, после твоего разговора с их князем вокруг нашего торгового двора стало спокойно, народ разошёлся, а для сопровождения нас к пристани прибыли десять их конных воинов, – доложил новый охоронец.

Все купцы уже были готовы и ждали только прибытия свиты митрополита. Вчера ещё было солнечно и даже жарко, а сегодня сырой туман смешивался с густыми серыми тучами. Настроение у Дорасеоса, как и у самого митрополита, и большинства его свиты было скверное. Уже перегружена поклажа с воза, уже отвязывают крепкие верви, и лодейщики берут в руки шесты, чтобы оттолкнуться ими от деревянной пристани. И вдруг… произошло то, чего он боялся и одновременно желал больше всего на свете: в самый последний миг он увидел чудный стан, золотистые волосы и волшебные голубые очи своей Артемиды-Дивооки! Он даже чуть рванулся в её сторону, но совладал с собой и, скосив очи, удостоверился, что никто из находящихся рядом не заметил этого. Вцепившись побелевшей от напряжения рукой в какую-то верёвочную снасть, воин лишь на мгновение встретился взглядом с Дивоокой, и все звуки происходящего вокруг исчезли. Он тут же отвёл взор, не в силах ответить на немой вопрос девы, но огромные синие очи, полные слёз, укоризны, нежности и тоски продолжали стоять перед ним, куда бы он ни смотрел.

– Эта молодая варварка так глядит на нашу лодью, что мне становится не по себе, не ведьма ли она, среди них, говорят, их немало… Кого она пришла провожать? – обронил один из лодейщиков другому. Тайная нить между Дивоокой и Божедаром прервалась, и приходя в себя, он услышал последние слова работника. Находясь в каком-то совершенно непонятном состоянии, трапезит опустился на деревянный настил и прикрыл очи, чтобы никто не заметил в них отражения тех чувств, которые сейчас бурлили в нём.

Митрополит Сирин тоже глядел на удаляющийся берег, но видел не его, а то, как отдаляется надежда управлять этой необычайно богатой, обширной и по-варварски наивной страной. Его мысли снова вернулись к беловолосому князю-чародею, которому удалось перехватить бразды правления сим непокорным и простодушным народом. Но ничего, у Империи и её церкви очень много способов достигать задуманного. Нынешний князь россов только отсрочил наши планы, мы вернёмся, обязательно вернёмся, и эта непокорная страна будет послушна нам, как и многие другие.

Сирин был умным и прозорливым человеком, но он не мог представить, что власть Константинопольской церкви над Русью отсрочена не на пять-десять лет, а почти на целое столетие.

Ольг с Ефандой наводили порядок в княжеском тереме, повелев охоронцам вынести из светёлок и горниц всё лишнее, к чему был весьма пристрастен Скальд. Многочисленные сундуки и сундучки, лари и короба с драгоценностями, паволоками, восточными коврами, мехами, льняными и шёлковыми полотнищами, разная дорогая одежда и богато украшенное оружие, византийские иконы и книги греческого Священного Писания, – чего только не наносили воины во двор терема.

– Ларцы с украшениями переписать и в казну поместить, оружие в оружейную, иконы и книги христианские сжечь, остальное пусть люди возьмут, кому что необходимо. Слыхал, потерпели в прошлое лето многие кияне от пожара, потому им всё это кстати будет, – кивнул Ольг на кучу всяческого скарба, вынесенного из многочисленных помещений.

– Гляди, княже, а сия книга вроде не греческая, хоть и с крестом! – молвил один из охоронцев, с трудом таща богато обрамлённые кожи.

– Покажи волхву Велесдару, что он скажет.

Молодой волхв поглядел на книгу, полистал страницы и молвил:

– У местных волхвов спросить надобно. Не ведаю я, но сердцем чую, что непростая сия книга.

– А вот ещё находка, на христианскую и на княжескую не похожа, простой амулет какой-то, может, случайно в Аскольдовы вещи попал? – воин показал медную позеленевшую пластинку с каким-то изображением.

– Ну-ка, покажи! – Велесдар взял амулет, потёр его концом шерстяного пояса, и взору предстал восьмилучевый коловрат. – Солнце, наше солнце! – радостно произнёс волхв. – Сие точно Аскольду не принадлежит. Дозволь взять, княже?

Ольг не стал возражать против того, чтобы родичи и сотоварищи бывшего певца Асов и недавнего князя града Киева, погребли его по своим христианским обрядам. Похоронен он был в Угорском урочище, где располагался стан угров при их переселении на Карпаты. Аскольд был в хороших отношениях с их князем Алмошем. В сём месте и обрёл, наконец, вечный покой неугомонный Скальд, и над его могилой впоследствии киевские христиане поставили небольшую деревянную церковь имени святого Николая.

Стали возвращаться изгнанные Скальдом и византийскими епископами волхвы.

Новгородский, а ныне и Киевский князь Ольг тем временем сбирал старост и тиунов и рядил с ними, как далее жить граду, что вперворядь сделать, а что поближе к зиме. Вершили суд княжеский – замеченных в грабежах, убийствах и прочих злодействах сотоварищей Скальда казнили, остальных, кто повинился, простили, а кого изгнали из града навсегда, чтоб бродили они по чужим местам и помнили, сколь тяжек поступок, супротив Рода свершённый. Большая же часть воинов и охоронцев, кто не замечен был в грабежах и насильствах, принесли клятву на верность князю и влились в его дружину.

– Княже, тут хазарские купцы просят принять их, рекут, что желают выразить почтение новому князю, дары принесли, – доложил теремной охоронец, когда Олег возвернулся.

В гридницу гуськом вошли, негромко переговариваясь на арамейском, шестеро купцов в дорогой одежде с жидкими бородами и небольшими шапочками на лысоватых головах. На самом старшем была круглая невысокая каракулевая шапка, несмотря на жаркий день. Купцы, повинуясь жесту князя, уселись на широкой дубовой лаве у стенки.

– С чем пожаловали, почтенные купцы, жалобы какие на людей моих, аль притеснение в торговле вас заставили ко мне обратиться? – Неторопливо и веско обратился князь к посетителям.

– Нет, князь князей, мы не затем пришли, чтобы высказывать мелкие жалобы, хотя нас, людей Авраама, таки каждый обидеть норовит, но мы сегодня не об этом. Мы пришли, чтобы выразить великую нашу радость тем, что отныне киевский стол занят столь достойным и мудрым, столь почтенным и уважаемым средь многих народов владыкой! – Проговорил тот, что в каракулевой круглой шапке.

– Дозволь, Великий князь Ольг, в знак нашего почтения, – подхватил его речь невысокий пожилой купец с наполовину седой бородой, – преподнести тебе наш скромный дар, этот перстень и пояс, сработанные лучшими мастерами востока.

– Благодарю за дары, – молвил Ольг, чувствуя, что не только за этим пришли гости из Хазарии.

– Мы хотим ещё раз выразить своё глубокое уважение к славному владетелю земель Северной и Киевской Руси и готовы служить ему в улаживании любых, может даже очень сложных вопросов, которые могут возникнуть, особенно между Хазарией и Русью, – произнёс на прощанье, когда гости уже встали с лавок, тот, что в каракулевой шапке. А седоватый добавил:

– Любое противоречие между людьми или странами можно решить, умные люди всегда договорятся.

«Купцы-то не простые, коли решать вопросы между Хазарией и Русью берутся», – отметил про себя князь, когда гости потянулись гуськом к выходу.

После разговора осталось у князя некое двойственное впечатление, а он сего не любил, потому призвал ободритского волхва.

– Ты языками разными владеешь, Велесдар, и о всяких народах можешь рассказать…

– Так, княже, меня учитель волхв Ведамир намеренно отправлял в Волин-град, чтобы я языки и обычаи постигал, кто во что верит и каким богам поклоняется, ведь в этом сущность всякого народа выражается. Отец Ведамир рёк, что своё более разуметь и ценить научаешься, коли с иным сопоставить можешь.

– Мудрый был человек волхв Ведамир, и мне он помог в постижении пути земного, – вспомнил Ольг. – А скажи, брат, жидовины, что за народ по сути своей, как ты речёшь, по вере и обычаям, тебе ведь, небось, и с ними пришлось встречаться?

– А как же, Волин – град великий, торговый, а какая же торговля без жидовинов? Я даже с одним из их раввинов в дружбе некоторой пребывал. Разные и среди них есть люди, но в основном хитры, скаредны, и других людей не любят. А уж те, кто во главе стоят, и самих жидовинов своих не любят и готовы ими жертвовать для целей своих, нимало о том не жалея.

– А крепка ли у них связь с Навью? – Спросил князь.

– О связи той, о своей тайной науке взаимодействия с Навью, Кабалой именуемой, говорят много и с видом таинственным. Но по правде, как и многое в их вере, переняли они от других народов, более древних, и смысл тех ритуалов сами мало разумеют, потому как по сути своей они люди Яви. Нам же ведомо, что мир Яви истекает из Нави по законам Прави, а отдельно нет тех миров, а потому невозможно понять сего движения, разумея одну лишь Явь. Оттого вначале у них добре получается добиваться успеха, денег и богатств скопить множество. Беда в том, что меры они не разумеют и всё готовы обратить в золото, и всем пожертвовать ради него. А потом всё это в свою противоположность обращается, и начинают их бить, изгонять и преследовать. Они же, не разумея причин, снова ожесточаются, мысля, что беда в других народах, и всё повторяется.

– Ты пробовал сие пояснить тому раввину? – Спросил Ольг.

– Может, по молодости у меня не хватило мудрых слов, а может, людям Яви столь трудно разуметь людей Прави, но я не смог убедить его в причинах бед его народа, – со вздохом молвил Велесдар.

– Коли так, то всякое государство, которым они управлять начинают, ждёт разложение и распад, – заключил князь. Потом, подумав немного, добавил: – Знать, Хазарии недолго осталось, коли жидовины её вопросы государственные решать берутся…

– Так они не только берутся, они их по-своему и решают, – заметил волхв. – Сварга ненужных не рождает, всякий малый иль великий народ для своего создан. Да ведь не каждый назначение своё разумеет. Добрым мечом врага разить хорошо, а резьбу по дереву им не сотворить, и сапоги не сшить, тут резец да шило сподручнее. Так и с народами разными, каждому своё в мире явском делать надлежит. А как берётся человек или целый народ за несвойственное ему дело, то беда и ему, и всем, кто с ним рядом. Скажем, купцов сих, тоже коли по назначению использовать, то будет толк, но следить надо зорко, чтоб они тобой править не начали, как когда-то теми же хазарскими Буланом и потомком его Обадией. Взяли они власть при помощи денег и наущений жидовинов, и оглянуться не успели, как сами, вместе с Хазарией, в рабстве у тех жидовинов оказались. Купец только Явь зрит, а что повлекут его деяния в Нави, и как они в той же Яви по конам Прави далее отзовутся, сего он не ведает, вот беда-то в чём, княже. Оттого купец, будь он из хазар, русов, жидовинов или франков, должен купцом оставаться, – и ему благо, и Роду. А править народом должны мудрые и не сребролюбивые, из волхвов либо воинов.

– Добро, Велесдар. Пойдём-ка, продолжим беседу с нашими темниками да изведывателями. – Они вышли на широкий княжеский двор, где под навесом уже собрались воинские начальники.

– Что в граде народ речёт, о нас как мыслит? – Спросил князь, обратив взор на старшего изведывателя.

– Да как бы затаились кияне, – по обыкновению неторопливо отвечал основательный Мишата. – Большинство рады, конечно, что от насильно крестившего их Аскольда избавились, но и нас весьма опасаются. Скальд ведь столько лет твердил всем, что послан на Киевщину самим Рюриком, и всё творит волей его, а коли кто супротив станет, так явится сам безжалостный новгородский князь с железными воями, коим слово «пощада» неведомо. А тут как раз мы и явились, да ещё и Скальда одним махом прикончили.

– Ничего, вои наши себя с киянами достойно ведут, утрясётся всё, поймут, что лгал им Певец, – подал голос темник Бобрец.

– Мы за порядком в граде крепко следим, всё будет добре, привыкнут, – согласно кивнул темник Варяжской дружины Фарлаф.

– Верю тебе, Фарлаф, как отцу твоему Свену верил, ты службу воинскую добре знаешь. А ты, отче Велесдар, раззнакомился уже с волхвами киевскими, что они рекут? – обратился князь к ободритскому волхву.

– За то, что от ярма веры чужинской помог избавиться, тебе, княже, кияне благодарны, – да не просто всё в Киеве. – Волхв помолчал, собираясь с мыслями. – Верно Мишата рёк про то, как умело лживыми речами одурманил киян Певец и убедил их, что кровожадный варяг Рюрик страшнее злых хазар. Да не только в сей лжи дело, – с тяжким вздохом продолжал Велесдар. – Помните волхва Хорыгу, что был против призвания Рарога с воями на Новгородчину и ушёл в Киев?

– Знали мы его, – отвечал Мишата, – только Рарога он так и не узрел, потому как ушёл с Новгородчины ещё до прихода туда князя ободритского.

– Так вот, братья, и княже, тот молодой посланец от Киевских волхвов, именем Дубок, что приехал в Нов-град помощи просить, как раз и был учеником Хорыги. Чуя гибель свою, древние пергаменты и дощьки старый кудесник с потворником своим схоронили в надёжном месте. На днях мы тот клад бесценный с Дубком в Киев перевезли, – молвил Велесдар.

– А отчего отец Хорыга был против нашего прихода? – Спросил, хмурясь, Ольг.

– Прежде всего, он считал, что народом должно править Вече, которое избирает князя только в часы войны. И тем более был против призвания князей со стороны, хоть и родственных кровей.

– Всему свой срок и своё место, – задумчиво молвил Ольг. – И Вече хорошо, когда оно народу во благо, и власть княжеская. В северной Словении до прихода князя Рарога с братьями было Вече, да что толку? Перессорились народы меж собой, – чудь, весь, словены, русы, кривичи, – каждый себя лепше иных мнил. Кровью и разорением стали вопросы решать, а не мудрым словом. А как укрепили Рарожичи власть княжескую, так и Вече стало всей Новгородчине служить, а не какому-то одному роду-племени. Ладогу и иные грады отстроили лепше прежних, и торговля веселее пошла, и нурманским разбойникам руки укоротили. – Заметил князь.

– Ведомо мне также, – продолжил Велесдар, – что происходил горячий, как полуденное солнце отец Хорыга, из тех родов, что более двух сотен лет тому пришли в наши северные края из Сурожской Руси, которую пришлось покинуть под натиском греков. Ослабела Русь Сурожская от богатств многих, от роскоши её храмов, которые стали для алчных на злато и серебро хазар да ромеев добычей желанной. С того горького опыта хранили роды, вышедшие из Полуденной Руси, неприятие чрезмерной роскоши, полагая, что в богатстве излишнем кроется причина всех наших зол. А в Варяжской Руси он как раз и узрел роскошь храмов и жилищ, как и рабский труд, что, по мнению Хорыги, стало подтачивать её могущество, как прежде в Руси Сурожской. Оттого и не мог воспринять Хорыга князей из Варяжской Руси, никак не мог.

– Погоди, Велесдар, так ведь вы, ободриты, из которых и род рарожичей происходит, исстари Дубам в рощах священных молились, помня о таком же уроке, когда ваши предки вынуждены были уйти на берега моря Варяжского с Дуная синего, – вскинул брови Ольг.

– Сие верно, только на остров Руян, в блистающий великолепием храм Свентовида щедрые в золоте и драгоценностях подношения после удачных походов морских делали, как и все тамошние племена русско-варяжские, – уточнил молодой волхв, бросив быстрый взгляд в сторону Руяра, который тоже заинтересованно слушал разговор князя с волхвом. – Ведь для нас, как и прежде, Руян есть сердце духовное, и плату ежегодную в триста священных гривен храму Свентовида мы платим от Нов-града ради мира со всеми нашими племенами поморскими.

Ольг согласно кивнул, опять вспомнив, что именно на Руяне в праздник Световида князь Рарог назначил его воеводой.

– С тех пор, как Северная Словения стала платить триста священных гривен храму Свентовида, она истинно мир обрела, более лютичи и другие племена варяжские не хаживают с разбоем на наши земли, – заметил князь, – а напротив, помощь оказывают – в дружине нашей служат, а если надобно, и воев, и коней, сколько потребуется, дадут.

– Верно, княже, – ответил Велесдар. – Только для большинства киян все бодричи, вагры, лютичи, руянцы и прочие суть – варяги, кои за плату могут наняться служить кому угодно, хоть тем же ромеям, хоть германцам, в чьих войсках они состоят. Но не только из-за этого был против нашего прихода отец Хорыга. У сурожцев, живших на жарком полудне, не было в обычаях кровавых жертвоприношений богам, а только плоды, злаки, овощи, мёд, сброженный на солнце, и прочие подношения «от трудов своих». А вот севернее, в том же Киеве, и агнца в жертву приносят, и петухов, и овнов, и быков. Про наши же совсем полуночные края и речи нет, там в лютую долгую зиму, без дичи, мяса и жира не выжить, без шкур тёплых человек замёрзнет в тайге или на морских просторах. Вот и дают богам в благодарность то, без чего не обойтись. А про то, что некоторые племена варяжские переняли у нурман человеческие жертвоприношения из числа пленённых врагов, особенно христиан, то вам лепше, нежели мне, ведомо.

Над широким столом под навесом нависла неловкая тишина, лишь изредка вольный ветерок касался суровых ликов воинов своей лёгкой прохладной дланью.

– Выходит, отец Хорыга дважды пострадал от Скальда, – с болью вымолвил Мишата. – От лжи его чёрной, и от руки разбойничьей. Будь он трижды проклят за дела свои мерзкие! А отцу Хорыге светлая память! Добре, что волхвы киевские надёжно схоронили сии грамоты. А где сей потворник, – вспомнил Мишата, – он ведь с нами из самого Нов-града шёл, а не признался, что ученик Хорыги…

– Смущается он, речёт, не по чину ему перед столь именитым собранием речь держать. Передаёт благодарность, что мы пришли, а то бы епископы византийские много чего сожгли и уничтожили.

– Если бы мы не пришли, то не только свитки да доски сгорели бы, а и всю Русь Киевскую и не только Киевскую окрестили бы хитрые греки, как с Болгарией Дунайской они сделали, – ответил задумчиво Ольг, глядя куда-то пред собой. – Тогда потеряла бы Киевщина волю свою и обернулась рабой византийской. Даже права суд вершить они князя киевского и всех потомков его лишили, а кто суд вершит, тот и хозяин. Значит, хозяином сих земель стала бы Византия, а князья принялись бы в борьбе за власть друг дружку резать да убивать, как византийцы своих императоров, где сын отца, брат брата, жена мужа изводят, кто мечом, кто ядом, сплетая непрерывно заговоры и ложь плодя, как рыба икру в реке, числом немереным.

– Как добре, что сии пастыри греческие со своими приспешниками и всем чёрным воинством Киев покинули! – воскликнул Мишата. – Они-то уже и митрополию свою церковную в Киеве учинили, и митрополита прислали. А что значит «митрополия» на греческом?

– Матер полис – значит «мать городов». Вообще-то «полис» по-гречески – это «большой», подозреваю, что от нашего «поле», а потом уже оно у них приобрело значение «город», – заметил Скоморох, который отличался не только быстротой мысли и слова, но и способностью к языкам. – Выходит, град Киев мыслили они сделать главным престолом их церковной власти, чтобы все остальные грады русские во главе с епископами, Сирину, как главе сей митрополии, подчинялись.

– Что ж, быть Киеву матерью городов русских, – веско молвил князь, продолжая пребывать в задумчивости, – только не греческой церкви, а Руси Великой, на многие времена!

– Так что ж теперь делать, по-твоему, Велесдар, чтоб доверие волхвов и люда киевского обрести? – обратился к волхву Мишата.

– Вперворядь порушенное Аскольдом капище Киевское восстановить надобно, – ответил молодой волхв.

– Быть по тому, бери всё, что нужно, и принимайся за дело, – согласно кивнул князь.

– Мыслю, княже, что сами волхвы киевские должны во главе быть, а я, как пришлый человек, буду у них в помощниках, – молвил Велесдар, пронзительно глядя своими глубокими очами.

Волхв Живодар пришёл к Велесдару посмотреть на привезённые из схрона доски с чаровными знаками, берестяные да пергаментные свитки отца Хорыги, которые уже были разложены на большом дубовом столе. Беседуя между собой, волхвы заботливо оглядывали бесценные рукописи: те, что нуждались в починке или переписывании, сразу откладывали отдельно.

Велесдар, взяв в руки деревянную книгу, на миг замыслился, словно что-то припоминая.

– Скажи, отче, – обратился он к Живодару, – откуда пришли сии письмена? Я, как ни странно, подобные видел у купцов из далёкой Индики…

– Это письмена отца Ория, – ответствовал волхв. – Когда наши пращуры ещё жили за морем в святом Семиречье, боги даровали им сии письмена. А когда пришли пращуры в полуденные земли, основали солнечные города Хорсунь и Сурожь и принесли божественные знаки с собой. Отец Хорыга был из земли Сурожской и письмена орийские ведал, ими и писания вёл.

– Погоди, я сейчас! – воскликнул Велесдар и поспешно вышел.

Спустя некоторое время он вернулся.

– А что ты скажешь про сии письмена? – спросил он, кладя перед волхвом толстую кожаную книгу с крестом.

Живодар открыл её, пробежал глазами.

– Что за чудеса? Тоже орийские знаки, только с добавлением греческих. А деяния и молитвы тут христианские. Откуда книга сия? И кто перевёл её с греческого?

– У Аскольда была, в молитвенной комнате. Говорят, сам патриарх византийский с императором её Певцу подарили для крещения киян.

– Погоди-погоди, для крещения? Я слышал от стариков, что когда-то новгородский князь Бравлин воевал с греками, потом заключил с ними мир в Хорсуни, и они уговорили его окреститься, якобы он вдруг разболелся глазами, а христианские молитвы его вылечили. Так вот, епископ у них был из русов, Иваном звали, вроде он и перевёл греческие писания. Только буквы греческие добавил, может он, а может кто-то другой. Вот у отца Хорыги чистое письмо Сурожской Руси, а в Аскольдовом Евангелии огреченное.

– А зачем греческие буквы понадобились?

– Всё дело в том, как точнее передать на письме звуки, в том числе и чужие. Вот в нашем языке нет буквы «ф», а в греческом она есть, значит, переводчик добавил греческую «фиту», и некоторые другие. А в греческом нет таких букв, как «живот», «буки», «дзело», «ци», «червь», «ша», «щта», надо же их как-то записать на греческом или каком-то другом? Вот и переходят некоторые знаки одних народов к другим, тем паче, что греческие и русско-орийские буквы схожи, в отличие от северной руницы или хорватско-моравской глаголицы. Не говоря уже об арабских, жидовских или синьских загогулинах, какими купцы пишут.

– Я вот о чём мыслю, отче: надобно знаки к какому-то единому, наиболее удобному для всех написанию свести, и им обучать наших людей. С князем посоветоваться надобно…

– Здесь люди более к своим письменам привычны, называемым русскими, орийскими, ну или Ивановыми, уж коли на то пошло… И грекам знаки сии понятны, не зря митрополит Сирин по ним людей наших учил. Придётся нам, брат Велесдар, сей труд продолжить, только, понятное дело, не христианским молитвам народ учить, а Ведам нашим, из самой древности Орийской живым родником бьющих. Так что книгу сию ты не зря сберёг, она нам понадобится!

– Отче Живодар, дозволь потворнику Дубку помочь мне в сих книгах разобраться, что тут самим Хорыгой писано, а что древнее есть письмо с ветхих дощек и свитков. К тому же Дубок ведает местные травы, кои для сбережения добавлять надобно.

– Отчего ж, дело доброе, благое, для потомков наших весьма значимое. Пущай с тобой Дубок сим важным трудом и займётся, – одобрительно кивнул седой главою киевский жрец, довольный тем, что прибывший с самим князем Ольгом молодой волхв испросил его соизволения. Перелистывая кожаные листы Аскольдова Евангелия, Живодар с интересом оглядывал их, иногда вчитываясь в строки, писанные червлёными красками. Дойдя до конца и уже собираясь закрыть книгу, старый волхв вдруг узрел лежащий между листами бронзовый амулет в виде русского солнца.

– Откуда это у тебя? – разом меняясь в лике, вопросил Живодар, бережно кладя на узловатую ладонь солнечный знак.

– Среди вещей Аскольдовых был, а что, он тебе знаком?

– Се волховской знак отца Хорыги, – негромко, но несколько взволнованно ответил старый волхв.

– Так… может передать его Дубку, он по праву должен владеть им… это ведь память о наставнике… – тоже заволновавшись, молвил Велесдар.

– Нет, он его не примет, ведь Дубок потворник только, а знак волховской… – Старый кудесник прикрыл очи и, держа коловрат на раскрытой шуйской длани, провёл над ним десницей несколько раз и тихо добавил. – А знак-то уже надевал кто-то, не волховского звания… видать мнил, что это просто оберег, вроде амулета восточного… – Живодар помедлил ещё, будто вглядываясь во что-то незримое, и заключил неожиданно: – Только человека того уже нет в Явском мире… – Старый волхв взял одну из мягких тряпиц, пропахших травами, в которую ранее был завёрнут свиток, осторожно, будто нечто живое, поместил в неё волховской знак отца Хорыги и спрятал в свою небольшую поясную суму. – Скоро повзрослел Дубок после гибели учителя, – задумчиво молвил он. – Многому обучил его отец Хорыга, главное, что сила его телесная не в противоречии с волховским умением, такое редко встречается.

– Верно, отче, и в костоправстве силён Дубок, – согласно кивнул Велесдар. – Когда мы за книгами ездили, то нам с ним в мовнице Хорыгиной пришлось лечёбой вначале заняться, и только после того за книгами к схрону отправиться.

– Ну, тогда выходит, что я верно решил, – думая о чём-то своём, проговорил Живодар и, распрощавшись, ушёл.

Так начался совместный кропотливый труд над древними письменами молодого ободритского волхва Велесдара и потворника Дубка, перешедший со временем в крепкую дружбу.

А через солнечный месяц на новом Капище, отстроенном на Перуновой горе, потворник Дубок был торжественно принят в волховское братство и получил имя Могун, в знак силы его волховской и могучего веданья прошлого и грядущего. Проведя обряд посвящения, старый волхв Живодар надел на крепкую шею нового волхва старый бронзовый знак Хорса, что некогда носил его наставник.

– Сие делаю я по воле учителя твоего, отца Хорыги, который мне во сне вещем явился, дабы всё, чему он тебя учил, и новое, что ещё познаешь, накрепко в тебе пребывало во благо служения люду нашему, и до часа означенного, когда порешишь сии знания бессмертные своему ученику передать.

Первым к новоиспечённому волхву подошёл Велесдар, с которым Дубок-Могун уже крепко сдружился, он обнял друга и тихо пожелал добрых и памятных для людей дел на трудной волховской стезе. Вторым человеком, который поздравил нового волхва… оказался Руяр, бывший воин храма Свентовида со священного для северных и западных славян острова Руян.

– Твой учитель, как помнится мне, был против великолепия и роскоши храма Арконы, а я, его служитель сегодня здесь, на Киевской земле, понимаю и его, и своих учителей из храма Свентовида. Я воин с душой волхва, а ты волхв с телом воина, оттого мы поймём друг друга, я рад за тебя и ведаю, быть тебе великим волхвом во славу Руси Великой!

Едва войдя в келью и увидев своего напарника, Евстафий несколько растерялся, но уже в следующий миг воскликнул с видимым ликованием и радостью:

– Брат мой, ты жив?!! – и тут же полез обниматься.

– Ты предал меня, Устойчивый! – отчего-то по-росски, с жёстким нажимом в голосе произнёс Божедар, освобождаясь из объятий сотоварища. – Ты бросил меня умирать, а сам сбежал. Если бы не помощь… то я бы просто истёк кровью, и так уже был на берегу Стикса, ожидая лодью Харона…

– Чья помощь? А ну-ка, подробнее, надеюсь, ты всё расскажешь Панфилосу, кто тебя подобрал, и что ты наболтал тем, кто тебя выхаживал, о нашей службе? Говори же, говори, брат, отчего-то ты вдруг не о Христе вспомнил, а о Хароне и Стиксе, так-так! Постой, я понял! – засиял вдруг лучезарно-иезуитской улыбкой Евстафий. – Это влияние языческой ведьмы, за которой ты ухлёстывал! Может, поведаешь о ней Панфилосу, да ещё о том, как бесовским способом ходил по раскалённым углям, на коих впору жарить мясо?

– Но ты же сам меня подтолкнул, сказал, что иначе нас раскроют люди римского легата! – воскликнул возмущённый атлет.

– И вообще, – будто не слыша его возгласа, продолжал полнотелый, – где ты был так долго и как оказался вдруг в окружении митрополита Сирина, ты ведь не должен был раскрывать себя… – Голос напарника стал зловещим и совсем тихим. Он говорил на языке россов, которым владел великолепно, но теперь напарник без труда понимал его, сказалось долгое общение с Дивоокой и её семьёй, а также с киевскими купцами.

Забытый уже холодок, который возник ещё тогда, в конце их разговора после хождения по углям в Купальскую ночь, снова пронзил всё тело Дорасеоса. Сам собой всплыл последний напарник Устойчивого, Ксантиппий, который то ли от верноподданности своей, то ли желая просто заработать, написал Панфилосу донос на какие-то крамольные речи Евстафия, произнесённые во время их пребывания в Болгарии. Тогда началось разбирательство и… несчастный Ксантиппий был обвинён в измене святой церкви. Он исчез неведомо куда, а Евстафий получил премию за разоблачение предателя и был назначен старшим их небольшой группы.

Дорасеос вмиг остыл, его могучие рамена опали, он уселся на своё ложе, не в силах произнести ни слова. Ведь в самом деле, не только дальнейшая служба, но и сама жизнь его зависит сейчас от этого изворотливого, как змея, человека, – как он скажет сегодня здесь, в Константинополе, так с ним, тайным церковным трапезитом Дорасеосом, и поступят.

Поняв, что его противник повержен и раздавлен, Евстафий вмиг изменился и совершенно мягким и даже благожелательно-заботливым тоном, похлопав сотоварища по плечу молвил:

– Я, когда уносил ноги из Киева, в самом деле не знал, что ты остался жив, потому и взял твои сбережения, причём исключительно с целью сохранить их и передать твоей семье, но по дороге меня ограбили проклятые кочевники, я едва остался жив…

– У меня нет семьи, и ты об этом знал, – уже почти равнодушно ответил напарник на греческом.

– Брат мой, говори лучше на языке россов, насколько я заметил, ты в нём преуспел, наверное, была богатая практика, – уколол полнотелый. – Здесь уши могут иметь и стены, но мало кто владеет сим варварским языком. Я знаю, ты горяч, и потому совершенно на тебя не в обиде, даже могу замолвить перед Панфилосом слово о твоём геройском поведении во вражеском стане, ты получишь отдых и хорошую плату для поправки здоровья и, надеюсь, справедливо поделишься со мной, ведь правда? – Голос его был вкрадчив, но с оттенком железа, завёрнутого в мягкие покрова.

Божедар молча кивнул, хорошо понимая, что другого выхода у него просто нет. Холод опасности не исчез, а только чуть отдалился, и будет теперь сопровождать его всегда, пока рядом Евстафий.

Начальник тайной церковной стражи выслушал доклад Дорасеоса, задал ему несколько вопросов. Устойчивый, как старший, стоял рядом. Трапезиты хорошо знали манеру своего начальника, когда Панфилос, слушая и задавая вопросы, глядел куда-то в сторону, а потом вдруг бросал молниеносный, проникающий в самые мысли холодный взгляд, буквально пригвождая им на некоторое время, как лягушку ножом к дереву, так же неожиданно отводил очи и снова слушал и задавал вопросы. Так могло повториться два-три раза за всю беседу, но если Панфилосу что-то не нравилось, то и чаще. Вот и сейчас начальник уже в третий раз метнул клинок своего пронзительного взора. При всей своей тренированности трапезиты чувствовали себя под этими взглядами-клинками неуютно. Наконец, Панфилос отошёл от своих тайных воинов, и, повернувшись к забранному восточной решёткой окну, огласил:

– Борьба с варварами, особенно после коварного убийства верного нашей церкви князя Аскольда-Николаоса, не обещает быть скорой, а лёгкой она никогда и не была. Значит, святой церкви понадобится больше тайных воинов, которые знают их нравы. Ты, Евстафий, хорошо знаешь их язык и повадки, но с твоей внешностью сойти за росса трудно, а вот Дорасеос похож на них, но речь его ещё далека от совершенства. Поэтому отправитесь завтра в обитель святого Маманта, там станете делиться с молодыми трапезитами своим опытом. У митрополита Сирина с новым князем россов достигнут договор, подтверждённый императором Василием, о предоставлении киевским купцам на время их торга в Константинополе, казарм, что находятся в летней императорской резиденции близ монастыря святого Маманта. Зимой в этих казармах обитают воины-скифы, или, как они себя называют, варяги-русь, которые несут службу в императорской гвардии, а летом воины находятся в походах и казармы пустуют. Митрополит и князь россов договорились о том, что в их Киеве на нашем торговом дворе будет построена христианская церковь, а в нашей летней резиденции варвары сделают своё капище, в котором нуждаются их купцы и те воины-варяги, которые остались язычниками. Все их люди должны находиться под нашим неусыпным бдением. Монахи, которых вы будете обучать, должны овладеть языком россов, самых способных отберёте для дальнейшего обучения. Будете рассказывать послушникам об обычаях северных скифов, их богах, праздниках, об их оружии и способах боя. У вас обоих бесценный опыт пребывания во вражеском стане, поделитесь им сполна. За каждое слово, сказанное на другом языке, наказывайте, одежда и имена тоже должны быть, как у россов. Вы меня поняли, Божедар и Устойчивый? – негромко, но с железом в голосе спросил Панфилос.

– Да, Святейший, мы уразумели, но Божедар ещё слаб после ранения, да и я на обратном пути претерпел от разбойников, если бы для отдыха… – на правах старшего начал Устойчивый.

– В монастыре и отдохнёте, – прервал полнотелого начальник и перевёл взгляд на златовласого. – За верное служение делу церкви, по ходатайству митрополита Сирина, за защиту наших людей от местных варваров в Киеве и для восстановления здоровья раб божий Доресеос премируется денежной выплатой. Получишь у дохиарха, – закончил Панфилос и повернулся к трапезитам спиной, давая понять, что они свободны.

Десять монахов под началом Устойчивого и Божедара жили в отдельной части монастыря, отгороженной каменной изгородью выше человеческого роста. В изгороди была калитка из плотных досок, через которую можно было пройти в другую часть монастырского двора, но монахи пользовались этой калиткой только для посещения трапезной монастыря и присутствия на утренней и вечерней молитвах. В этих случаях они набрасывали на себя монашеское одеяние. С разрешения преподавателей они могли выходить за пределы обители. В одеянии северных варваров часто бывали на Торговом дворе, где прислушивались к разговорам купцов и их работников, прибывших из Руси, а вечером после ужина рассказывали Устойчивому и Божедару о том, что удалось узнать.

Дорасеос, как и подобает тайному служителю, был спокоен и внимателен, однако каждый день после возвращения из Киева теперь тянулся необычайно долго. Не признаваясь себе в горячем желании снова увидеть несравненную богиню Дивооку-Артемиду, он не позволял себе беседовать с ней даже в своём воображении, зная, что это опасно и в те мгновения, когда, кажется, тебя никто не видит и не слышит. Чтобы запретный образ не заполонил мысли, он старался изо всех сил: был строг с учениками и сам прилежен в обучении. Однако время не шло, а тянулось до гнусности, до пыточной медлительности долго, – проходили недели и месяцы, нестерпимые, как жажда в полуденный зной, а его никуда не посылали. Как-то Устойчивый и ещё трое учеников были вызваны к Панфилосу и вскоре покинули обитель. Божедар не спрашивал Устойчивого ни о чём, так издавна было заведено в их ремесле, но каким-то обострённым чутьём понял, что они отправляются ТУДА. Ему было почти физически больно, но он не проронил ни слова.

Помощник начальника теремной стражи прошёл к князю и что-то негромко молвил, склонившись так, чтобы не слышали остальные, сидевшие за широким дубовым столом. Ольг, занятый разговором с темниками, сначала согласно кивнул на слова охоронца, а потом с удивлением обернулся к нему:

– Как ты сказал, чей сын?

Сидевшие за столом смолкли и, вслед за Ольгом, повернули головы к вошедшему охоронцу.

– Твой, княже… – повторил помощник начальника теремной стражи, замявшись под пристальными взорами. – Так он сам речёт…

В нависшей тишине Ольг поглядел на столешницу перед собой, потом окинул своих военачальников, не пронзительным, как обычно, а словно бы вопрошающим взором. Темники впервые узрели всегда собранного князя несколько растерянным.

Младший сын Велины был плодом её любви и мести непокорному воеводе Ольгу. Она не была уверена, что зачала именно от него в ту единственную их горячую, как пожарище, ночь. Но так хотелось верить, особенно когда прознала, что Ольг-таки стал князем. Кто ведал тогда, в далёкой юности, что этот простак и бессребреник Ольг, глядевший на неё, Велину, очарованным взором, займёт Новгородский трон, а её отринет? Всё случилось, как она хотела и страстно мечтала, но… без неё! От этого и вовсе худо становилось на душе, хотелось выть от злобы и бессилия. А он ещё, словно в отместку ей, даже не женился, хотя не пастор и обета безбрачия не давал. Она так стремилась стать княгиней, что вышла за Вадима, а потом подталкивала мужа к мысли, что трон Гостомысла должен быть непременно его, а не этого разбойника-лиходея из Вагрии Рарога. После гибели своего мужа Вадима Храброго она пыталась отравить Рарога, чтобы Ольг стал князем и женился на ней. Но… всё обернулось иначе. Ольг со своей сестрицей, проклятой лесной колдуньей Ефандой, спасли ненавистного Рарога, а её отправили в ссылку в Изборск, к родителям. Конечно, она не бедствовала, отец, богатый купец, после гибели Вадима прихватил всё его имущество, но никакие блага телесные не дают покоя душевного. Может, даже, коли б жила в нужде и ежедневно была занята трудом, чтобы прокормить себя и двух детей, было бы легче позабыть обиды… А так, в тёплом кубле и достатке, она вскармливала и холила свою будущую расплату и месть.

Вся боль, вся несостоявшаяся любовь и безмерная обида изливались на младшего сына, намеренно названного Олегом, хотя крещён он был Александром.

Она по-своему любила его, заботливо пестовала, находила ему лучших учителей, как в деле воинском, так и в языках, науках разных, счёте и письме.

Старший сын Велины, Андрей, ревниво относился к такой заботе матери о младшем брате, считая себя обделённым материнской любовью, и часто между погодками вспыхивали свары, переходящие порой в жестокую драку с шишками, синяками и разбитыми носами.

Впервые о том, что он не сын Вадима, Олег узнал от брата, который случайно подслушал разговор деда и бабки. Лет тогда ему было двенадцать, он крепко обиделся и поколотил брата. Мать первый раз убедила его, что это неправда, что Андрей не так понял бабушку и деда, что это он просто назло придумал, и отец у них один – Вадим Хоробрый, внук самого князя Гостомысла, а они, стало быть, его правнуки, и оба княжеской крови, а потому более драться меж собою не должны. После того Олег стал прислушиваться к тайным разговорам, желая сам разобраться, что в тех речах правда, а что ложь. Потому, когда в один из ярых весенних дней мать наедине завела разговор о том, что отец его всё-таки не Вадим Хоробрый, а сам Ольг, князь Новгородской, а теперь и Киевской Руси, он не удивился и воспринял слова матери молча. Она долго рекла про то, как несправедливо поступил воевода, бросив её несчастную с детьми, жаловалась, что он её не желает знать и вестей никаких за эти годы не подал. Однако сына своего он, как отец, обязан воспринять и заботиться о нём, ибо не место княжичу прозябать в дыре Изборской. Мать плакала и жаловалась, но Олега-младшего отчего-то это мало тронуло, поскольку он привык к её постоянным сетованиям. Кто знает, чем бы всё закончилось и когда, ежели б не случай.

В тот день у Олега был добрый настрой, он ощущал себя как-то особо бодро. Когда погнали на реку купать коней, он в запальчивой скачке обогнал Андрея, отчего тот разозлился и спихнул Олега в воду. Олег не только был годом младше, но и телом пошёл в мать – гибок и невысок ростом, а Андрей, напротив, был по-отцовски высок и крепок, что молодой дубок. Однако по упорству и стойкости в драке младший нисколько не уступал старшему, хотя и был им нередко бит. К тому же в последнее время Олег с особым усердием занимался с Клаусом, служившим ещё Людовику Первому, борьбой и схватками с оружием. Потому тут же, едва вскочив на ноги, стоя по колено в воде, быстро захватил двумя руками стопу Андрея и закрутил её так, что старший завопил от боли и, не удержавшись на конской спине, полетел в реку. Через мгновение он вынырнул и, рыча от ярости, набросился на младшего брата. Отчаянно сцепившись, как молодые волки, они несколько раз падали в воду и, наверное, утопили бы друг друга, если бы не дядька Клаус, который подоспел к месту злой схватки. Старый воин с трудом разнял дерущихся, измазанных илом и кровью братьев. Олег едва дышал, стоя на четвереньках, с трудом отплёвываясь и откашливаясь от попавшей в лёгкие воды.

– Ф другой раз я мочь не успеть, и они прикончат друг друг… – Мрачно доложил франк купцу. – Нато решайт, Бажан…

И решение было принято.

Вместе с очередным торговым караваном деда Бажана, в сопровождении своего воинского наставника, дядьки и учителя франкского языка Клауса, он отправился в далёкий Киев. По правде сказать, Олег и сам подумывал, куда бы податься из дома, уж очень его доставали вечные склоки с братом и материнские жалобы на всех и вся.

Князь с непонятным волнением в могучей груди смерил взором юного отрока с прямым взглядом серых, как у Велины, очей, да и станом, и обликом он был разительно схож с матерью. На вид ему было лет семнадцать.

По донесениям изведывательской службы в Нов-граде Ольг знал, как ведёт себя в Изборской ссылке и чем занимается жена зачинщика новгородского восстания Вадима, что она родила второго ребёнка. Однако новости о Велине и её детях приходили всё реже, потому как более ни в каких сомнительных делах она не участвовала. Со временем воевода почти забыл свою первую любовь, особенно после того, как понял: то была не любовь, а ослепление. После того, как пришёл в Киев, и не вспомнил ни разу. И вот вдруг весть: «Приехал сын!» Заныла в сердце старая рана, а ведь, казалось, всё забыто навсегда. Из крепкого сундука памяти, подобно залежавшимся пёстрым платкам, тотчас возникло последнее прощание с любимой перед отплытием с Лодинбьёрном на его «Медведе», и по возвращении горькая весть матери о замужестве Велины. Мелькнула кровавая рубка с мятежниками во дворе Новгородского посадника и смертельно уставшая сестра Ефанда, уснувшая на его плече. Сумасшедшая страстная ночь с Велиной и соткавшийся из тумана кельтский крест над предрассветной водой. Всё вновь ожило в бездонной памяти изведывателя и князя Руси. И вот опять глядят на него глубокие очи Велины, а Ольг, в самом деле, не ведает, признать ли сего отрока сыном. Князь на миг задумался, глядя одновременно на стоящего пред ним Олега и куда-то далече, в прошлое. «А вообще-то, какая разница – мой это сын или нет, коли прислала Велина, знать, ответ за него держать надобно. Отрок-то в наших прошибках не виновен, коли считает, что сын мой, так и решать тут нечего».

– Ну, здрав будь, сыне! – Ольг подошёл к молодцу и крепко его обнял.

Вечером князь появился в тереме вместе с сыном. Ефанда поглядела на него своим пытливым взором и пригласила мужчин за стол.

– Что, сестрица, – спросил Ольг, когда юноша отправился отдыхать в приготовленную для него горницу, и они остались одни. – Узрела что в судьбе Олега-младшего?

Но Ефанда лишь неопределённо передёрнула плечами.

– Ничего я не узрела, с чего ты взял?

– Ну, нет, так нет, – с лёгкой досадой пробормотал Ольг, зная, что если сестра не желает, то всё одно не скажет.

– Пусть твой сын, а мой, выходит, племянник, подружится с Игорем, – молвила она через некоторое время, как бы между прочим.

Князь Ольг исподволь присматривался к сыну, пытаясь подметить в поведении младшего свои собственные черты и привычки, и когда находил их, то тихая радость тёплой волной растекалась из глубин души по всему телу и разуму. А каждая промашка и оплошность отзывались внутри щемящей болью. Что было отрадно, у Олега-младшего не замечалось материнской хитрости и скрытности. Юноша быстро схватывал и то, чему его учили старые воины, и то, во что старался посвятить отец. «Моя косточка, – довольно рёк про себя князь, – я ведь тоже всему в молодости быстро учился, что железному делу, что лодейному, что воинскому, жаль, отец не дожил до сего времени, порадовался бы на внука».

Сам же молодой Олег, будто скакун, вырвавшийся из тесной конюшни на вольный простор, летел вперёд, широко открыв очи и раздувая чуткие ноздри, жадно хватал пьянящий дух неожиданной свободы и чуял в себе немереные силы. Воинская наука не была для него в тягость – Клаус приучил его терпеть всяческие лишения. По сравнению с летами, когда рядом был постоянно измывающийся над ним старший брат, и вечно сетующая на судьбу мать, любые нынешние трудности казались пустяками. Главное, князь принял его, как сына. Сам же Олег подружился с Игорем и, теперь уже по праву старшего, ревностно оберегал княжича, а старый Клаус давал наставления им обоим.

Устойчивый вернулся только осенью, с последними караванами. Под стать ветреной и невесёлой погоде, что всё чаще срывала сварливую злость на обитателях Константинополиса, полнотелый трапезит был непривычно хмур и немногословен. Часто где-то пропадал. Зимой его ложе в келье почти пустовало, видно, что он занимался другими делами.

Как-то уже по весне он пришёл в беседку, где Божедар следил за тем, как ученики метали ножи в толстую деревянную опору, поддерживающую кровлю, и молча сел в плетёное кресло. Один из учеников, которому Устойчивый в своё время дал имя Мутный, только скосил на него очи и продолжал занятие. Когда ножи летели не туда, Мутный не смущался весёлых насмешек сотоварищей, а лишь хмыкал и пытался попасть снова и снова. Послышались глухие звуки деревянной доски, созывавшей братию на обед. Изведыватели, накинув своё тёмное длиннополое одеяние, потянулись к калитке. Мутный сложил метательные ножи на столе в беседке и поспешил за всеми.

– А что, брат Божедар, – произнёс Устойчивый как бы невзначай, – поехал бы ты ещё раз в Киев?

– Я воин Господа Всевышнего, должен быть там, где прикажут, – неопределённо передёрнул плечами атлет, не поднимая очей.

– Да это я так, как говорят, россы, к слову, – ухмыльнулся полнотелый. – Мы приняли последние экзамены у наших учеников. Теперь им предстоит доказать на деле, что никто из них не отличается от настоящего северного скифа. Выбери троих, они должны будут наняться к киевскому купцу в работники или охоронцы и отправиться в Киев. Однако наша опека над ними не прекращается, поэтому ты тоже наймёшься к этому же купцу.

– А потом? – Спросил Божедар и в упор поглядел на полнотелого.

– Оставайтесь в Киеве, ищите себе службу, когда будете нужны, вас найдут.

Последние слова как-то неприятно царапнули в душе, но нахлынувшие новые мысли разом приглушили этот момент. Идя в трапезную, он хмурился изо всех сил, стараясь скрыть рвущуюся из души радость. Божедар, конечно, разумел, что не просто для того, чтобы проверить подготовку учеников, отправляют его в Киев, но думать об этом сейчас не хотелось, – будут вопросы, будут и решения, главное – он, наконец, увидит ЕЁ!

Устойчивый, всё ещё сидевший на плетёном стуле в той же беседке, поднялся и, оглядевшись по сторонам, взял метательный нож и вдруг неожиданно споро для своего большого тела ловким броском послал его в один из шести боковых столбов беседки, удовлетворённо хмыкнул и вслед за прочими отправился на трапезу.

В караване, который сопровождал Божедар, было трое его учеников, – Мутный, ехавший тоже охоронцем, и два других, в качестве работников купца.

– Эх, давненько я в Киеве-граде не был, – глядя на борисфенские берега, проговорил, потягиваясь всем телом, Мутный. – Как там, христиан не прижимают, рекут, будто новый князь не слишком к ним благоволит? – Спросил охоронец, покосившись на крест, что виднелся в проёме рубахи на крепкой груди купца.

– По-разному, – махнул тот, тоже разглядывая берег, – конечно, трудней стало, церковь только на Греческом дворе, опять же таможенные послабления для христиан в Киеве скостили, но в Византии-то всё осталось по-прежнему, так что стараюсь не одну ходку в град святого Константина за лето сделать, – задумчиво молвил купец и перекрестился. У Мутного рука чуть заметно дрогнула, он едва не перекрестился вслед за ним, но вовремя остановился: креста на нём не было, и вообще вместо Христа он теперь должен поминать Перуна и Велеса.

«Вот на таких мелочах и прогорает трапезит!» – сколько раз говорено было ученикам. Сейчас Мутный с Божедаром просто обменялись взглядами, и каждый понял другого.

Перед самым отъездом из монастыря Святого Маманта всех четверых вызвали к настоятелю. Набросив на себя монашеские мантии, они последовали за послушником. Войдя в келью, увидели в ней не настоятеля, а митрополита Сирина. Глядя на трапезитов внимательными серыми очами, Сирин молвил на словенском:

– Чада мои верные, вы отправляетесь в Киевскую митрополию, которая должна была стать мощным центром обращения в истинную Христову веру дерзких и своенравных скифов-россов, язычников севера и востока. Но, видимо, мы были недостаточно старательны в своих молитвах, и Господь послал нам испытание в виде князя Ольга или Хельга, как его называют на западе Европы. Он убил наших братьев во Христе князя Аскольда-Николая и священника Серафимия, изгнал всех служителей, разорил святую церковь и вместо неё водрузил мерзких кумиров. Сей Ольг не просто язычник, но и колдун, а значит, связан с нечистой силой, храни нас, Господь, от её злобных поползновений, – митрополит перекрестился, за ним все трапезиты. – Оттого силу сию, – продолжил Сирин, – могут одолеть только Христовы воины, верные служители Господа нашего Единосущного. – Митрополит выразительно поглядел на монахов. – Однако появляться вам в церкви на Греческом дворе опасно, каждый христианин находится под особым оком княжеской тайной службы. Потому, дети мои, я разрешаю вам в Киеве не посещать церковь Христову, не соблюдать пост, не причащаться святых таин, не сотворять крестное знамение и не упоминать имени Христа-Бога нашего. А ежели придётся по делу вашему, то присутствовать на языческих праздниках и их бесовских оргиях. Сей грех ваш я отпускаю, а за души ваши, принимающие столь тяжкое испытание за веру и святую церковь, будут денно и нощно молиться в Константинополисе наши братья-монахи и я сам лично. А сейчас снимите кресты нательные и сложите в эту шкатулку, получите их по возвращении. – И Сирин благословил каждого трапезита в дальнюю и опасную дорогу.

И вот, наконец, после продолжительного пути, снова та самая пристань, от которой Божедар два лета тому уходил со свитой митрополита Сирина. Сердце слегка встрепенулось в волнении.

– Что, Мутный, радостно домой возвращаться? – Спросил Божедар.

– Прямо душа поёт, – улыбаясь, ответил Мутный и бросил взгляд на двух сотоварищей по монастырю Маманта, которые вовсю изображали восторг на своих ликах.

– Ты гляди, Божедар, я ведь за две седмицы расторговаться мыслю, ну три от силы, а там снова в путь, так что мне нужны будут добрые охоронцы. Коли случится, что лучшей службы не найдёте, приходите ко мне, обратно в Византий пойдём, – молвил купец.

Получив расчёт, они распрощались.

– Благодать, братья, – с удовольствием потянул князь ноздрями душистый воздух нового деревянного сруба, войдя в дом к своим изведывателям на самом краю Ратного Стана. – Будто снова в нашем краю северном, стоит лишь очи закрыть и… Нов-град, Изборск, Ладога. А открыл очи, – и снова в Киев-граде, с новыми врагами Руси сражаться.

– Отчего только с новыми, – ввернул Скоморох, – тут и старые наши неприятели имеются.

– Кто же из старых неприятелей объявился? – приподнял бровь Ольг.

– Да те самые, священник Энгельштайн и его помощник Отто, что в Ладоге покушение на князя Рарога устроили, – ответил Мишата.

– Энгельштайн этот уже не просто священник, а епископ, легат Папы Римского, – уточнил Айер.

– Да будь он хоть сам Папа Римский, а за то, что князя Рарога лютой готской казни предать пытался, ответ держать должен, – сурово молвил князь, сразу вспоминив и сумасшедшую скачку по лесу к семейной заимке, и скоротечную жестокую схватку с франкскими изведывателями, и Велину, в крике изливающую ему в очи обиду и злость от того, что не удалось убить Рарога… – Неужто он страх потерял, сей бывший пастор, а ныне легат, что в Киев явился?

– Он в Киеве был при Аскольде. Да началась у них с Царьградской церковью грызня за такой лакомый кусок, а тут мы подоспели с дружиной, пришлось и митрополиту Сирину, и сему легату бежать. Энгельштайн укрылся в Искоростени у древлян, те всегда Киев недолюбливали, – изложил Мишата.

– Значит, нынче сей Энгельштайн среди древлян хоронится? – Задумчиво молвил князь, усаживаясь на новую берёзовую скамью и делая знак, чтобы и его изведыватели присели вокруг прочного, тоже пахнущего свежим деревом дубового стола.

– Так ведь не просто хоронится, – заметил Айер, – к нему наши греческие собратья трапезиты зачастили, а сие им, ох, как не свойственно.

– Ну да, – добавил Скоморох, – при Аскольде готовы были порезать друг друга, а тут вдруг любовь да дружба, не к добру это!

– Давай, княже, мы к древлянам потихоньку сходим, выясним, что и как, – предложил Мишата, и остальные изведыватели закивали головами, выражая свою готовность.

– Добро, – согласился Ольг.

– Тогда просьба к тебе, княже, будет, – молвил Мишата, переглянувшись с сотоварищами.

– Чего для дела надобно, получите, – отвечал князь.

– Нам человек нужен, который латынь добре разумеет, молитвы христианские знает, а лепше всего, чтоб сам был христианин, но не греческой, а римской церкви. В общем, кабы сын твой, Олег, с нами к тому легату пошёл…

– Его пока в Киеве никто не знает, а в Искоростени и подавно, а он имена пастырей назвать может Изборских, тут никакого подвоха не будет, – горячо заговорил Скоморох, а Мишата недовольно глянул на него.

– Хм, с изведывательской стороны я-то вас, братья, разумею, да справится ли Олег, молод, и опыта в изведывательском деле никакого… – засомневался князь.

– Ерошке всего двенадцать было, когда нас в Булгаре обложили, а он справился, да ещё как! – Напомнил Айер, и все глянули на повзрослевшего темноволосого и голубоглазого Ерофея.

– Мы сына твоего, княже, добре подготовим, с ним Ерофей и Молчун пойдут, а мы с Айером поблизости будем, – снова с жаром убеждения заговорил Скоморох. – Один стар, а другой ростом мал, никто ничего серьёзного не подумает!

Ольг задумчиво глянул на своих изведывателей, погладил перстами дубовую столешницу, будто читал написанное на ней невидимое письмо.

– Ладно, – решился, наконец, князь, хлопнув по столу могучей дланью, – я сам займусь подготовкой сына, перед богами я за него в ответе, мне и к опасному делу его готовить. Только Молчуна нельзя к Олегу ставить, он в лодье моей уже был охоронцем, кто-то из ближников Скальда его точно запомнил, хотя бы тот бывший новгородец Репей или, как его…который уплыл…

– Пырей, – подсказал Скоморох.

– Да, Пырей-то уж Молчуна на всю свою жизнь запомнил, и не только он, думаю…

– Добро, тогда мы Кулпея отправим, он как раз от печенегов дней десять как вернулся, в граде его вообще никто не знает, – предложил Мишата.

– Ага, – с деланной злорадностью воскликнул Скоморох, – у хана печенежского он правая рука и лепший советник, а тут простой охоронец! Во как жизнь изведывательская кидает! Приятно, что не только одного меня!

Ольг, порешав с изведывателями все нужные вопросы, ушёл.

– Каков князь-то наш, настоящий муж, братцы! – восторженно проговорил Ерофей. – Не каждый может вот так решиться сына своего послать на трудное дело и самому же взяться его исполнять.

– Наш князь за всё ответ несёт: и за сына, и за всю Русь, ни на кого не перекладывая, – задумчиво отвечал Айер.

– Да, иной мог бы не взваливать на себя ношу великую, а сидеть в Северном краю и не думать про иные народы славянские, как их тут на куски режут Византия с Римом, хазары и иные кочевники. Тем паче, что слово старому Гостомыслу давал, не он, а князь Рарог, – рассуждал Скоморох. – Только не может князь Ольг по-иному.

– Он с богами и волхвами советуется, оттого по пути Прави его ведут силы высшие, и наш долг помогать князю во всём! – кратко и ёмко подвёл черту немногословный Молчун.

– Я сын христианки из Изборска, мать меня с детства к вере привлекла, крещён я. А нынче стали в Новгородчине недобро к папским людям относиться, изгнали их напрочь, вот мать и отправила меня на Кевщину, чтоб я сыскал какого пастора из церкви Христовой и имел духовника. Да приехав, сюда, узнал, что и тут всех пасторов разогнали, а за теми, кто в церковь на греческом дворе ходит, надзор строгий. Под большим секретом киевские христиане рекли, что в Искоростени есть церковь божия, которая свободно святое слово людям несёт, вот я и приехал, – смиренно рёк юноша служителю в серой монашеской одежде. Ещё раз окинув взором небольшой деревянный храм, в котором он отстоял службу, юноша перекрестился на алтарь и низко поклонился.

– Wer ist dieser junger Mann? Und was willt er? – спросил на франкском неожиданно и почти беззвучно появившийся из-за спины Олега крепко скроенный монах в чёрной одежде с сединами на висках.[1]

– Ich heisse Alexandr, ich bin aus Isborsk, – опередив монаха в сером, ответил тоже на франкском юноша. – Безупречная германская речь молодого человека несколько удивила служителей. Далее их беседа проходила именно на этом языке.[2]

– Откуда юноша так хорошо знает нашу речь? – спросил старший в чёрной сутане.

– Мой учитель фехтования и борьбы Клаус, я с ним говорю на франкском с самого детства, он воевал под началом самого Людовика Первого.

– А кто твой отец? – спросил тот, что в чёрном.

– Отец был из знатного княжеского рода Северной Словении, его звали Вадим Храбрый. Он также был крещён, но я не помню его, он погиб до моего рождения.

– А как зовут твою мать? – вдруг замер на мгновение человек в чёрном, и очи его ещё пристальнее впились в лик юноши.

– Велина. А мой дед – известный на Новгородчине купец Бажан, вся наша семья – христиане, – с гордостью проговорил юноша.

– У тебя есть братья или сёстры? – со скрытым волнением вопросил монах.

– Брат, старший, его зовут Андрей, но мы с ним не очень ладили, дрались даже, поэтому я и уехал в Киев. Клаус говорит, что он сделал из меня настоящего воина, и я намереваюсь поступить в княжескую дружину. На этот шаг хотел бы получить благословение у святого отца…

– О, юноша, я думаю, что смогу устроить тебе встречу с самим епископом. Ты приходи завтра на службу, и я тебя с ним познакомлю. А в дружину князя, это хорошо, это очень хорошо… – быстрый взгляд крепкого черноризца метнулся к двум мужам, стоявшим внутри храма у самых дверей, один был постарше, какой-то непонятной наружности, второй молодой. – Кто эти двое, они как будто кого-то ожидают? – спросил негромко Отто служителя в серой сутане, указав очами на двух мужей.

– Это моя охрана, – успокоил монахов Александр. – Их мне дед дал из своих самых надёжных охоронцев торговых караванов.

На следующий день крепко скроенный монах в чёрной одежде познакомил юношу с высоким худощавым человеком с изрядной сединой в волосах, который представился епископом Энгельштайном.

– А я ведь знаком с твоей матерью, она была моей прихожанкой, настоящая христианка, добродетельна и чтит Бога, – говорил епископ, бросая внимательные взоры на Александра.

– Так ты, святой отец, жил у нас в Изборске? – искренне удивился юноша. – Вот матушка обрадуется, когда узнает, кого я здесь встретил.

– Да, сколько прошло времени, верно, её роскошные русые волосы уже поседели, как и мои?

– Святой отец ошибается, у мамы чёрные волосы. Да, они немного поседели вот здесь впереди.

– О, да, действительно, русые были у подруги твоей матери, верно, минуло столько лет. Я даже подзабыл, где стоял в Изборске дом уважаемого Вадима Храброго, напомни-ка мне.

После того, как Александр рассказал в подробностях, где и что находится в Изборске, святой отец, кажется, немного успокоился. Он стал улыбчивее и дружелюбнее.

– Твоя мать в своё время сделала огромную услугу Святой церкви, более того, она совершила христианский подвиг в борьбе с язычниками и колдунами, поверь мне, сын мой, ты должен гордиться своей матерью, она святая женщина! – негромко, но проникновенно и пафосно проговорил легат.

– Моя мама ничего такого не рассказывала, – с изумлением глянул на святого отца юноша.

– Я же говорил, что твоя мать сама добродетель, вот тебе и доказательство, она даже тебе, своему сыну, не рассказала о своём христианском подвиге.

– О каком подвиге, святой отец? – совершенно растерялся юноша.

– Когда посланник дьявола, язычник Ререх подлым обманом отстранил от власти Вадима Храброго и сам захватил престол Северной Словении, твой оскорблённый, но мужественный отец поднял восстание против проклятого лжеца и язычника. Но тот был хитёр и коварен, и при помощи своего воеводы колдуна Хельга, подавил восстание честных христиан и убил твоего благородного отца. У твоей матери есть все основания ненавидеть этого колдуна и язычника! – Убеждённо и страстно проговорил легат.

– Но какой подвиг свершила моя мать? – удивлённо повторил юноша.

– Она помогала своим единоверцам восстановить справедливость, ты ведь тоже стал бы сражаться за справедливость, сын мой, не так ли?

– Да, конечно, – растерянно проговорил Александр, стараясь уложить в голове столь много всего нового и неожиданного, что «вывалил» на него за краткое время римский священник.

– Так вот, когда всё уже было готово, и самозванец Ререх был уже в наших… э… то есть в руках верных слуг христианской церкви, проклятая колдунья, сестра Хельга, пустила в ход свои дьявольские чары, магией вызвала брата-колдуна, и верные сыны церкви были убиты на месте, а некоторые попали в лапы проклятых язычников. Среди этих пленённых была и твоя мать.

– Как же она осталась жива? – в очередной раз изумился сын Велины.

– Сама Дева Мария встала на её защиту и отвела рукой своей божественной смерть от твоей матери. Велика сила Святой Девы, поэтому возблагодарим её за содеянное чудо, сын мой, – проникновенно, так что у Александра едва не покатились слёзы из очей, закончил свою страстную речь-проповедь Энгельштайн, и тут же, воздев очи к своду храма, принялся читать молитву на латыни:

Прочтя четыре строчки молитвы, он остановился и взглянул на юношу.

закончил молитву Александр, и святой отец удовлетворённо кивнул.

– Постой, святой отец, но как же я буду просить благословения на службу у князя Ольга, если он едва не погубил мою мать?

– Сын мой, каждый мужчина из истинно верующих, прежде всего – воин Христа, а воин должен служить Господу там, где укажет ему десница Отца нашего, а где она укажет, знает только Святая церковь, а мы лишь смиренные пастыри её. Сейчас Бог говорит, что ты должен поступить на службу к киевскому князю Хельгу, а что делать дальше, тебе будет сказано позже. А сейчас преклони колено, сын мой, я благословляю тебя на деяния во имя веры нашей единой и Святой церкви Христовой!

Закончив короткий обряд благословения стоящего на одном колене Александра, епископ закончил:

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Юноша встал, поблагодарил святого отца и, повернувшись к алтарю, произнёс положенные в таком случае слова:

– Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto. Sicut erat in principio, et nunc et semper, et in saecula saeculorum. Amen. Слава Отцу и Сыну, и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

– Отто проводит тебя, сын мой, слушай его советы, как мои, он расскажет, как тебе поступать в дальнейшем, чтобы быть достойным своих славных отца с матерью и служить нашему господу Иисусу, как подобает воину его.

– А где же Клаус, я думал увидеть земляка? – спросил Отто, скосив очи на охоронцев, когда они с Александром вышли из храма.

– Он приводит в порядок дом, который приобрёл для меня дед Бажан в Киеве. Он же мой наставник, а не телохранитель. Зато я уверен, что в доме всё будет в порядке и на своих местах.

– О, вижу, что любовь к порядку и рациональность твой учитель тебе точно привил, – одобрительно проговорил Отто. – Знаешь, Александр, епископ Энгельштайн поручил мне связываться с тобой, ведь мы, единоверцы, должны поддерживать друг друга, однако мне рискованно появляться в Киеве, ты сам знаешь, как подозрительно там относятся к христианам. Поэтому, если придёт кто-либо от меня и скажет, что он от Отто из Искоростеня, и в подтверждение покажет тебе вот это, – служитель показал юноше небольшой медальон в виде головы воина в шлеме, – прими его, он человек нашей церкви. А если тебе нужно будет срочно передать что-то мне, пошли с письмом кого-то из своих охранников, их я уже видел и знаю, или с тем же Клаусом, его я узнаю по речи. Пиши лучше на латыни. Теперь расскажи, где в Киеве находится твой новый дом.

Князь северян Жлуд уж которую ночь спал плохо, тяжкие думы тому были причиной. Да и было с чего тем думам роиться. Чуть стукнет где, или собаки залают, он спохватывается: не возвращаются ли посланцы и с какими вестями. Вот и нынче проснулся ещё до первых петухов, и сон тут же сбежал, как мышь от кота. Поворочавшись на лаве, князь сбросил беличье покрывало и сел на медвежьей шкуре, на которой спал. Услышав движение, тут же проснулся спавший на соседней лаве отрок. Мигом спохватившись, он длинной кочергой выгреб из печи уголёк, раздул его и поджёг стоявший на столе светильник. Хотел помочь князю одеться, но тот махнул рукой: я сам!

Жёлудь, или Жлуд по местному говору, был под стать своему имени, – крепко сбитый, с широкими раменами, с небольшими усами и бородой, в левом ухе поблёскивала золотая серьга. Споро облачившись, он вышел во двор.

– Доброго здравия, княже! – приветствовали его охоронцы у входа.

– Здравия! Не вернулись? – первым делом спросил князь.

– Никак нет, княже, не появлялись пока…

Когда Жлуд вернулся в горницу, за большим столом в левом углу уже сидели ночевавшие у него боярин Черен, бывший родственником жены, и волхв Мстибог, который так же, как и князь, переживал, ожидая вестей, а причиной было не совсем ясное предсказание при последнем обращении к богам.

Княгиня Душана обслуживала гостей, – перед ними стояли глиняные чарки с горячим – томившимся в печи всю ночь – узваром, душистый мёд и ячменные пампушки на хмелю. У северян, живших просто, было не в диковинку, что князь сам топит печь, а княгиня печёт и угощает, хотя у них хватало помощников.

Стол освещали три восковые свечи в медном подсвечнике, вытянутые тени колебались на стенах и оживляли чучела голов кабанов, лосей и медведей, которых князь одолел на охоте.

Душана, одетая в шерстяное полосатое платье и соболью душегрейку, перемещалась от печи к столу в своих мягких козьих черевичках. На голове мягкая шапочка с серебряным венчиком и мелкими подвесочками над челом. Височные спиральные кольца, по три с каждой стороны, поблёскивали серебром при каждом движении княгини. На груди несколько рядов бус, – сердоликовых, синего и зелёного стекла, с золотыми лунницами – оберегом Макоши.

Князь присоединился к утренней трапезе. Само собой, разговор зашёл всё о том же, – посланным к хазарам ежегодным обозам с данью, которые до сих пор не вернулись.

– Надо было раньше послать, всё время тянули, а толку? – сокрушался Жлуд.

– Так ведь до последнего думали, что наберём им этого проклятого серебра, да заплатим, а сроки-то и вышли, – вздохнул Черен. – Вывериц мы сполна собрали, даже больше, да ведь они, как и прежде, с каждого дыма требуют ещё и по беле, а с серебряными дирхемами, шелягами по-ихнему, сейчас совсем плохо стало, ослаб поток арабского серебра да злата, не та пошла торговля. Прежде наши златокузнецы из тех монет украшения всяческие делали, а нынче и на дань не хватает. Мало купцов идут теперь через наши земли в Итиль или Киев, особенно после того, как его захватил сначала Аскольд, не то варяг, не то нурман, а теперь новый князь пришёл, Вольг Новгородский с воями многими. Они хазарам руки на Днепре укоротили, да нам оттого не легче, напротив, чем хуже торговля становится, тем больше хазары лютуют.

– Э, боярин, – махнул шуйцей волхв Мстибог, – не в Киевщине, а в самой Хазарии корень худой торговли и уменьшения потоков серебра хоронится. И времени с тех изменений менее века прошло. Для волхвов наших, что блюдут старые коны, это и не срок вовсе, а вчерашний день. И коли истока того, что ныне происходит, не ведать, так и решить толком ничего нельзя. У хазар ведь много разного народа и вер разных, – продолжил волхв, обведя собеседников внимательными очами. – По традициям древним избирали они вождя своего, кагана. Но после того как уселись сии кочевые народы на пути торговом великом, само собой, купцы многие к ним потянулись, а где купцы, там и злато, серебро, товары разные, меха, шёлк, рабы. А где деньги и торговля – там иудеи завсегда первые. И разбогатев, порешили те иудеи, что достаточно накопили злата и добра, чтобы купить себе власть в таком удобном доходном месте, и оттого стать ещё богаче, ведь им неведом Покон Сварогов про то, что лишнее ни человеку, ни любой твари божеской, не надобно. Дали они денег одному хазарскому тархану именем Булан, что означает Олень на хазарском. По роду своему никогда бы тот Олень главой не стал, да весьма того желал. Жену ему дали иудейку, да раввина мудрого, который советовал, кому и сколько из вельмож хазарских стоит заплатить, а кого лепше просто убить. Набрал тот Булан себе воинов наёмных и начал войну за власть. Долгая и кровавая была та война, но победил сей тархан, стал Беком Хазарии, а власть Кагана уменьшил. А уж его потомок именем Обадия и вовсе за Каганом власти никакой толком не оставил, разве что видимость одну, как образ красный, выглядит лепо, да внутри пустой. Повелел сей Обадия всем в Хазарии, кто у власти, принимать непременно иудейскую веру, синагоги поставил, школы иудейские учредил. И хотя народ хазарский не желал иудейство принимать, да власть от него уже не зависела: все должности денежные, сбор дани с торговых людей, торговля шёлком, рабами – всё это стало в руках иудеев, – неспешно поведал волхв.

– Хм, – подал голос Черен, – уселись, выходит, кровососы, на самых кровеносных жилах и пировать начали?

– То-то и оно, что не ведают хитрые иудеи законов Свароговых, оттого, где б они власть не захватили, с того начинается гибель земли сей. Вот и в Хазарии началось: торговля хуже, серебра меньше, а те, кто у власти, хотят всё больше, и оттого все злые становятся. А тут ещё и кочевники, – печенеги, угры и прочие им нет-нет да на хвост наступят, налетят, пограбят караваны, а то и грады их, и в степь уходят, пойди, погоняйся за ними. Киев опять же нынче дани Хазарии не платит.

– А что ты, отче, скажешь про князя нового Киевского Вольга и бояр его, что за люди, и чего ждать от них? – спросил Жлуд, потирая высокое чело длиннообразого, как и у большинства северян, лика.

– Рекут люди, что он из Приладожья, а сам роду волховского, оттого к роскоши тяготения у него, как и у нас, северян, нет. Вольг был воеводой при Рароге, прежнем князе Северной Словении. А тот приходился внуком князю Гостомыслу и был родом из Вагрии, из племени бодричей, которые также происходят от тирасийцев-одрисов. И река в Варяжском Поморье по их имени Одрой была названа, отсюда и пошло их название «обо́дричи». Рарог племена Северной Словении объединил, а Вольг теперь ещё и Киевщину под свою руку взял, полян с древлянами.

– Сие ведь всё родственные нам племена. Тут и думать нечего, – решительно хлопнул широкой дланью по столу старый боярин Черен, – надо помощи у нового Киевского князя просить! Если сей год откупимся, то другой впереди – ещё хуже жилы из нас рвать станет сие чудо-юдо поганое, что пожирает наших лучших людей и наше добро. Нет сил боле терпеть!

– Верно речёт боярин, – поддержал Черена волхв, – надобно у Вольга помощи просить.

– Сам о том думал, – отозвался князь. – Тогда не будем время тянуть, пока осенняя распутица не пришла, надобно отправляться в Киев. Сам поеду. Отец Мстибог, и ты, боярин, поедете со мной.

За беседой не заметили, как рассвело, и тут со двора послышались крики и возгласы. Вбежал возбуждённый охоронец.

– Княже, хазары! – Воскликнул он. – Уже по нашей земле идут, гонцы с переволока прискакали!

В княжескую гридницу ввели двоих охоронцев того самого обоза с данью. Одежда на них была изорвана и забрызгана грязью, лики осунувшиеся, скулы обострившиеся, видно, что они долго скакали почти без передыху.

– Беда, княже! – выдохнул десятник Скрынь, переминая в руках мокрую лисью шапку. – Как узнал тархан ихний Исайя, что нет положенного серебра в нашей дани, взлютовал и велел всех, кто в обозе был, взять в полон. Возроптали мы и кинулись в рубку. Малое число смогло уйти кто рекой, кто лесом, остальных хазары кого порубили, кого в полон взяли, – понурив голову, молвил Скрынь.

– Сейчас сюда ходом быстрым торопятся, по пути грабят и жгут веси да грады, всё выбирая подчистую, – глухо добавил второй воин, высокий и худой, с серо-голубыми, будто потухшими очами.

– Ещё печенегов отряд видели, – доложил десятник, – небольшой, не более полутора десятков, торопились очень, на добрых конях, и в поводу у каждого по коню запасному, вперёд нас борзо ушли, куда – неведомо…

Князь переменился в лице, какое-то время растерянно оглядывал всех и с болью в голосе вымолвил только одно: – Опоздали! – Потом снова стал прежним, решительным и скорым на мысль.

– Боярина Негоду ко мне! – и кинулся за оружием и доспехами.

Когда в горнице предстал молодой боярин Негода, крепкий и уверенный, как и большинство добрых бойцов, повелел ему:

– Отправь к киевскому князю Вольгу гонцов с прошением о помощи против хазар, троих хватит, сейчас каждый муж тут надобен. Боярин Черен, займись обороной Чернигова, частокол, рвы, насыпи, – всё поправить, ополчение собрать, разъезды на два гона вокруг, при приближении хазар закрываемся и держим осаду. Упредить людей о беде, из весей пусть уходят в леса или к ближайшему укреплённому городищу. Боярин Негода, бери из своих воев несколько десятков самых быстрых и отчаянных, да коней запасных, пойдёшь навстречу хазарам. По пути народ упреждай, а главное – выясни всё, сколько их, куда прежде всего идти надумали. Ты должен знать каждый скок хазарских всадников. В бой не вступай, в случае обнаружения уходи на свежих конях, лепше болотами и лесами, они туда не сунутся.

– Слушаюсь, княже! Дружину соберём, дадим отпор хазарским шакалам! – воскликнул горячий Негода и тут же помчался исполнять наказы.

Закипела работа, засуетились северяне, град Чернигов, а за ним и Листвен, и Любеч, и Новгород Северский сзывали ополчение, сбирали в укрепления съестные припасы на случай осады. Люди, что жили вокруг градов, потянулись к ним, прихватив только оружие да самое нужное из скарба, остальное прятали в лесных тайниках и заимках. Летели гонцы по градам и весям, чтобы упредить об опасности. А по земле северян уже шли от переволоков, соединяющих Псёл, Ворсклу и Сейм с Северским Донцом, хазарские конники во главе с тарханом Исайей и сборщиками дани. Жестоко карали они северян, которые не явились к ним в указанный срок с положенной данью. Полыхали веси, мычал скот, кричали обезумевшие от ужаса и вида убитых родичей жёны и дети, которых забирали хазары в рабство, что вольным людям страшнее самой смерти. Сильно укреплённые городища пока приступом не брали, требовали сдаться, но когда встречали яростное сопротивление, то откатывались и уходили далее, оставляя взятие укреплённых городищ на более поздний срок. В планах хазар было вначале завладеть Черниговом и пленить князя. Опасались они, что пока будут осаждать невеликие грады, другие могут собраться и ударить по ним сзади из своих тёмных лесов. Потому решили вначале разгромить основные силы северян.

Спустя время боярин Негода и несколько его воинов подскакали к Жлуду.

– Княже, хазары уже в гоне от града, пора всем хорониться за частоколом, – устало проговорил отчаянный боярин. – У нас четверо раненых, пусть останутся в граде.

– А сам куда собрался, и где твои остальные вои, я же рёк, чтобы в бой с хазарами не вступали! – вскинулся было князь.

– Прости, княже, так случилось, хазар немного было, человек пятьдесят всего, на весь огнищанскую навалились, вот нам и пришлось…

– Остальные погибли? – мрачно осведомился князь.

– Не все, там меня дожидаются, – махнул рукой Негода. – В граде и без нас тесно станет, – кивнул боярин на торопливо двигающийся в открытые врата люд. – При осаде враг решает, когда ему воевать, а мы хотим его намеренья спутать. Позволь нам за содругов посчитаться, княже?

Князь внимательно поглядел в очи отчаянного боярина, и взор его потеплел, в знак согласия он хлопнул Негоду по плечу. А стоявший рядом волхв произнёс:

– Нити пряжи путает богиня Недоля, а ты у нас Негода, потому пущай боги тёмные будут тебе в помощь против врагов, и намеренья их пресекут, и непогоду на них обрушат! Пусть скорбь о погибших воинах перетечёт в мысли живых и укрепит их дух и мышцы, будь жив и здрав, боярин!

Князь и волхв на прощанье обнялись с Негодой.

Боярин и его вои ускакали, а Князь с Мстибогом вслед за последними огнищанами и ремесленниками скрылись за воротами укреплённой части града.

Как и большинство градов, Чернигов стоял на высоких холмах, окружённый водою почти с трёх сторон. Там же, где был пологий склон, находились главные врата, а перед дубовым частоколом из вкопанных и укреплённых в основании камнем и глиной, а наверху остро затёсанных брёвен, высотой от трёх до четырёх саженей, был прорыт глубокий и широкий ров с водой. Со стороны града вдоль частокола шла высокая насыпь из камня и земли, частью с внутренними помещениями в ней для хранения всего необходимого для обороны. По насыпи ходили воины, следившие за ворогом через узкие щели-бойницы. Через те же бойницы они в случае приступа разили врагов своими стрелами, копьями, сулицами, камнями, или окатывали варом, кипящим маслом либо смолой.

Хазары обложили Чернигов и, получив отказ открыть ворота, начали готовиться к приступу. Воины быстро раскатали ближайшие жилища и амбары, чтобы использовать брёвна для преодоления заполненного водой рва. Выстраивались лучники, перевешивая тулы в боевое положение так, чтобы по приказу начать стелить и держать непрерывно в воздухе свои стрелы, выпуская их одна за другой. Стояли они пока дальше, чем их прицельно могли достать тугие луки северян. Другие хазарские воины сколачивали большие щиты из дверей разрушенных строений, столешниц, вязали из жердей и прочего домашнего скарба, чтобы под прикрытием сих щитов подойти ближе к частоколу и оттуда разить защитников своими меткими стрелами. Брёвна вязали парами для мостков через ров. Два десятка самых сильных хазарских воинов, из большого дубового бревна, что находилось в нижнем венце разрушенного амбара, готовили таран, заостряя и для пущей крепости обжигая в костре его конец, крепя к толстенному бревну поперечные рукояти.

Когда приготовления были закончены, по команде тархана его тысяцкие повели на приступ своих воинов. Укрываясь за только что собранными щитами, воины двинулись ко рву. Лучники беспрерывно посылали одна за другой свои остроклювые стрелы в сторону защитников града, стараясь не дать им высунуться. Но защитники, сокрытые за толстенным дубовым частоколом, разили из своих метких луков тех, кто показывался из-за щитов или пытался перекинуть через ров связанные брёвна. Жужжащие смертоносными осами стрелы с той и другой стороны роились над землёй, мешая полёту друг друга, впивались в щиты, в кожаные рубахи, руки и ноги воинов, в лошадиные бока. Смерть-Мара начала свой пир, носясь над полем битвы и собирая свою страшную дань. Кто-то не успел добежать до рва, кто-то плюхнулся в его холодные воды, кто-то, оступившись на мокром бревне, падал, роняя кожаный шелом с лисьей или волчьей опушкой, и его придавливал умирающий от застрявшей в кровоточащем горле стрелы сотоварищ. Холодная вода закипела от стрел и падающих людских и конских тел. Первый приступ захлебнулся, едва хазары прошли ров и бросились к частоколу. Их осталось слишком мало, чтобы преодолеть его, хотя несколько железных крючьев с волосяными верёвками были заброшены на частокол и крепко в него вцепились, но верви тут же были обрублены защитниками, а на головы хазар полился вар, полетели камни и даже дубовые чурки. Поняв, что приступ не удался, тысяцкие дали сигнал отхода. Совсем немногие сумели вернуться назад. В быстро наступающих ранних осенних сумерках хазары больше не решились повторить штурм и раскинули стан на ночь.

На следующий день всё повторилось. Трижды шли на приступ разгневанные хазары, но трижды вынуждены были отступить. Видя, как много пало его воинов, и понимая, что у него нет времени на долгую осаду, тархан Исайя объявил, что коли ворота не откроют, то он завтра прикажет здесь же, на глазах осаждённых, перед их воротами, обезглавить всех полонённых жён, детей, молодых дев и мужей, которых они захватили по пути к Чернигову. Сам тархан в богатых византийских доспехах, поверх которых был наброшен плащ с меховым подвоем, гарцевал неподалёку на тонконогом койсожском скакуне. Он сделал знак рукой, и вперёд выехал крепкий сотник на пегой лошади. Воины вытолкнули сквозь ряды босую полураздетую жену с мальцом на руках. Жена, согнувшись, пыталась своим телом прикрыть младенца от холодных струй дождя и ветра. Тархан что-то прокричал воинам, и двое из них вырвали из рук матери дитя, передав сотнику. Тот схватил ребёнка за волосы левой рукой и поднял вверх, чтобы видели осаждённые. Потом, вытащив свой кинжал, одним движением рассёк горло младенца. Красная кровь брызнула вокруг. Жуткий крик матери пронзил всех осаждённых, она вырвалась из рук дюжих воинов, хотя это казалось невозможным, и бросилась на сотника с голыми руками. Взмах лёгкого клинка второго дюжего воина рассёк женщину наискось, и тело её рухнуло в истоптанную конскими копытами липкую чёрную грязь. Единый возглас боли, ярости и гнева сотряс частокол, князь и старый боярин Черен едва смогли удержать своих воинов и ополченцев от броска под стрелы и копья хазар.

– Вам ночь на раздумье! – прокричал толмач повеление тархана. – Утром все ваши женщины и дети будут здесь! – И он выразительно указал на место перед глубоким рвом, где под струями рыдающего неба лежали тела матери и ребёнка.

Безжалостный зверь по имени «безысходность» рвал своими невидимыми, но оттого не менее жестокими когтями души закрывшихся в граде. Все понимали: даже если выйти и сразиться с хазарами, которых больше, чем обороняющихся в четыре-пять раз, даже тогда никакого доброго исхода не будет. Враги ворвутся в крепость, разграбят дома и амбары. Полонят детей и жён, обрекая их на смерть, позор, мучения, а на месте городищ и весей Стрибожьи ветры будут гонять холодный пепел, и вместо детских голосов и мирных звуков на тех пепелищах будет звучать только вороний грай да волчий вой. Боги Смерти – Мор и Мара, и сёстры печали Карна и Жаля станут единственными обитателями тех руин. Сжималось сердце каждого от той безысходности и рвалось на части, скрипели от бессилия зубы, и сердца источались кровью. Многие за сию ночь стали седыми, со страхом ожидая утра, когда хазары пригонят пред их очи детей и жён, чтобы убить спокойно и деловито, как своих баранов.

– Не верю я, что тархан решится порезать всех полонников, это же какой убыток, рабы у них наравне с шёлком ценятся, – несколько неуверенно и глухо проговорил боярин Черен.

– Могут и не всех, – возразил ему другой, – да что ж мы будем за частоколом хорониться и дальше бессильно глядеть, как нашим жёнам и детям глотки режут?

– Коли выйдем, то нас порешат, а тех, кто за нашими спинами, в полон возьмут, и тем убыток себе возместят, – хрипло молвил кто-то из старейшин.

– Верно речёшь, – молвил боярин Черен. – Пришли они за барышом своим, значит, есть только два пути: либо их здесь положить, но на то у нас пока сил нет, либо откупаться, иного они не разумеют.

– Так нечем платить! – в сердцах воскликнул старейшина. – Разве что украшения, какие есть последние, златые и серебряные у наших жён собрать, да предметы служения богам на капищах?

– Отобрать последнее у наших жён и у наших богов? – грозно вопросил волхв Мстибог. – Да за что ж мы тогда стоять будем, и зачем вообще столь бесхребетному народу жить на земле сей? Сломанная палка не нужна даже врагу!

После таких слов волхва все смолкли, наступила тишь, вязкая и чёрная, как смола, которая пузырилась в котлах.

– Тогда решим так, – молвил после тяжкого раздумья князь, – все, кто могут биться, к утру выйдем из ворот и вступим, может быть, в последний бой в нашей явской жизни. Кто не годен к сражению – на стены, поливать ворога смолой и варом, забрасывать камнями, рубить их верви с крюками. На холмах продолжать жечь сигнальные дымы, – ждём помощь от ополчения окрестных градов. И пусть Перун удесятерит наши силы, ибо пойдём сражаться не токмо за жизнь свою, но за честь и право называться северянским народом!

– Я с жрецами к богам пойду, – молвил Мстибог, – принесём им требу и будем молить о защите от ворога!

Волнение было столь велико, что о сне в эту ночь никто и не помыслил. Тысячи очей впивались в предутренний туман перед воротами и вслушивались в звуки, исходящие из хазарского лагеря. Сырой рассвет не спешил разгонять туман и морось, висевшую в воздухе. Но было слышно, как просыпался хазарский лагерь. Гасли костры ночной стражи, и сильнее разжигались кострища для приготовления пищи. Фыркали кони, звякали походные котлы, в сыром воздухе низко стлались чужие запахи чего-то кислого, перемешиваясь с духом варёного мяса. Вот уже солнце, несколько раз пытаясь вырваться из полонивших его серых туч, набрало силу, а ветерок разогнал туман. Хазары поели. Потом послышался некий шум, по хазарскому стану забегали воины, заржали встревоженные кони.

– Никак полонников ведут, – тихо молвил кто-то из наблюдавших из-за частокола, и все, кто был подле, задержали дыхание, оглушаемые стуком собственных сердец.

– Да что-то непохоже, – не то с сомнением, не то с очень робкой надеждой возразил другой.

Меж тем во вражеском стане творилось непонятное, – мчались люди и кони, крики начальников перекрывались ржанием, что-то стучало, звенело оружие, щёлкали плётки, и во всём быстро нарастала беспорядочная суета.

– Братья, похоже, по хазарам кто-то с тылов ударил! – Воскликнул опытный в боях Черен, – княже, если это не хитрость хазарская, чтобы нас выманить, то пора и нам ударить!

– Это, видать, Негода постарался, из других градов подмогу привёл. Приготовиться всем! – повелительно крикнул князь. – Кладём мост через ров, лучники прикрывают стрелами с бойниц частокола, пока не схватимся с первыми рядами!

Меж тем непонятный шум нарастал, приближаясь ко граду.

– Мост и ворота! – зычным голосом повелел князь и махнул десницей. Мост почти упал на оставленные со вчерашних приступов мостки и брёвна хазар, на их трупы, что усеяли пространство между частоколом и рвом, плавали во рву и лежали за ним на большой площади, бывшей в мирное время Торжищем Чернигова. С напором и яростью, будто стрелы, выброшенные тугой тетивой, ринулись черниговцы, не ведая точно, в самом ли деле то подоспела нежданная подмога из Любеча или Лиственя, или это хитрость коварных хазар. Тучи калёных стрел из-за частокола на краткое время свистящим пологом прикрыла сверху рвущихся в бой северян. Несколько мгновений – и вонзились копья черниговцев в деревянные щиты хазар. Скрестились клинки, завертелись кистени супротивников, сминая кожаные и железные шеломы, ломая кости, круша суставы и калеча лошадей. Чёрный вихрь безумства смертельной сечи взвился и закрутился над градом.

Прорубаясь сквозь частые ряды хазар, Жлуд вдруг узрел впереди, шагах в десяти, знакомую крепкую и быструю в движениях стать боярина Негоды, который был на острие клина облачённых в железо воинов. У князя разом отлегло от сердца, и он радостно возопил, ещё с большей силой опуская свой меч на хазарские кожаные панцири и железные кольчуги. Значит, не ловушка, но кто же эти вои, это никак не любечцы, – промелькнула мысль и тут же исчезла, сожжённая пламенем схватки жизни со смертью.

Князь Ольг в сопровождении богатырского начальника личной сотни Руяра, с охоронцами и воеводой шёл средь поверженных тел и возов, нагруженных разным скарбом, награбленным хазарами, да возов с данью, которой хазарам оказалось мало. Рядом шёл князь северян со своим молодым боярином.

– А где их тархан, мои вои его не взяли, а твои, княже? – спросил Ольг у Жлуда.

– И мои о таком улове не докладывали, – ответствовал князь северян.

– Неужто ушёл, ведь кажись, никого не выпустили? – С сомнением в голосе молвил начальник Варяжской дружины Фарлаф.

Они продолжили обходить недавнее поле битвы. Негода рассказывал, как он неожиданно встретился с киянами.

– Мы за охраной полонников наблюдали, мыслили, как нашим помочь. Сам лагерь полонённых отдельно от стана хазарского расположили, может, чтоб воины не отвлекались или рабов не попортили. Тут как раз посланник сего тархана пожаловал, мы его по-тихому взяли, допрашивать начали. А тут с восхода кто-то появился, будто тени бестелесные. Думаем, коли подмога хазарам, так чего среди ночи и тайком? Едва врукопашную не схватились, да вовремя разобрались. Оказалось, это изведыватели киевские. Тогда мы вместе кое-что и придумали. В общем, под видом хазар посыльные киевские к охране поехали и повелели от имени тархана вести пленных по восточному пути от града, да как раз на войско князя Ольга и вывели, – радостно поведал молодой боярин.

Вдруг чёрная клубящаяся сила, что витала над поверженным хазарским станом, из рассеянной превратилось в почти зримый образ чёрной змеи где-то совсем рядом. Князь остановился, за ним остановились охоронцы и северяне. Князь обвёл окрестья пронзительным взором и, чуть помедлив, направился к сбившимся в тесную кучу хазарам, охраняемым суровыми киевскими варягами. Подойдя к угрюмо глядящим пленникам, Ольг повелел хазарам выстроиться в одну линию. Он некоторое время стоял около, а потом подошёл к одному из них, одетому в простой грязный халат и рваные ичиги из сыромятной кожи, разбухшие от сырости и грязи. От взгляда пронзительных зелёных очей хазарин испуганно ссутулился, глядя себе под ноги.

– А ну-ка, брат Скоморох, погляди внимательного на сего хазарина и спроси, кто он таков, – повелел князь изведывателю. Низкорослый изведыватель стал задавать пленнику вопросы на хазарском. В ответ тот зачастил, заикаясь от страха.

– Речёт княже, что он не воин, а простой погонщик, что у него ничего нет, а в обоз пошёл заработать хоть что-то для детей, которых у него пятеро, пощадить его просит.

– Что скажешь о нём сам, брат Скоморох?

– Да что тут говорить, врёт он всё, речь у него хоть и хазарская, да с жидовинским выговором, чело холёное, хоть и измазано крепко. – Изведыватель свойственным ему быстрым движением неожиданно захватил руку пленника и повернул её ладонью к князю. – Вот ручонки-то у погонщика, что у девы красной, а должны быть грубые и потрескавшиеся от конского пота, сыромятных ремней, солнца да холода. – Вторым движением изведыватель рванул ворот халата и распахнул его. Большая златая цепь с искусным знаком и драгоценными каменьями висела на покрытой гусиной кожей груди пленника. – Разумею, княже, это и есть тархан Исайя. Теперь полонников допытаем, и всё ясно будет, – молвил шустрый изведыватель и, отойдя от пленника, принялся вытирать руки пучком мокрой соломы, что торчала из стоящего подле воза.

Пленные хазары даже не пытались отпираться и все указали на тархана Исайю, который успел во время сражения переоблачиться в рубище обозного погонщика.

– Тебе участь тархана решать, – молвил Ольг князю Жлуду. – Можешь казнить, можешь выкуп с его родичей взять.

– Сей тархан повинен в смерти многих северян, жён и детей наших хотел перед воротами града резать, и зарезал бы непременно, как ту матерь с дитяткой, кабы вои твои, княже Вольг, не воспрепятствовали тому. Пусть же те, над кем он измывался, теперь над ним суд вершат. – Князь обернулся к молодому боярину. – Отдай тархана нашим бывшим северянским полонникам. Передай им моё княжеское слово.

Когда два крепких молодых воя, толкнув в плечо, повелели тархану идти, он всё понял или почувствовал до самого дна своей мелкой трусливой души. Сорвав тяжёлую золотую цепь с шеи, он стал кричать, причитать и протягивать её то князю, то воинам, но те подхватили воющего тархана под руки и силой повлекли дальше, оставляя на мокрой земле рваные борозды от его упирающихся ног.

Проводив пленника взором, Жлуд обернулся к Киевскому князю и спросил, переменив тему разговора:

– Княже Вольг, а как ты успел, получив от меня просьбу о помощи, так быстро собрать своё воинство и оказаться у стен Черниговских? Загадка сие для меня, ведь три дня всего, как гонцов я отправил, ты никак не мог подоспеть…

– Так не получал я никаких вестей от тебя, князь Черниговский, – пожал плечами Ольг, – три дня тому я с дружиною своей уже шёл по земле северной на Восход.

– Теперь верю княже, что ты волховского рода! – восхищённо проговорил северянин.

– Всё просто, князь. У нас и среди печенегов знакомцы имеются, вот и сообщили, когда хазарский отряд через них на вас пошёл. Мы с тобой, княже, самые близкие соседи, коли будем друг друга поддерживать, никакие хазары нас не одолеют. Сколько ты платил им дани? – Спросил Ольг.

– По беле и выверице, да с серебром нынче плохо, вот не смог собрать столько шелягов.

– Ведомо мне сие. Сам разумеешь, что для сильного государства добрая казна нужна, оттого предлагаю тебе идти под моё крыло, а дань серебром я с тебя брать не буду, хватит и выверицы с дыма, идёт?

– Идёт! – радостно молвил Жлуд, и они ударили по рукам, а потом крепко трижды обнялись по древнему обычаю русов.

– Тогда так, – молвил далее Ольг. – Двух воев хазарских отправим к Беку с Каганом в Итиль, чтоб передали, что нет у них более в данниках северян с градами Черниговом, Новгород-Северском, Любичем, Лиственем и прочими. Что отныне сии земли под Киевским покровительством находятся и дань Киеву платят. А передают сию весть Кагану хазарскому князья Жлуд и Ольг, и ежели попадутся ещё вои хазарские в земле северной без дозволения, то будут истреблены нещадно, пусть так и скажут. А за своих пленных воинов пусть хазары отдадут ваших захваченных ранее людей.

– Лучше предложить им обмен двоих хазарских пленных на одного нашего, чтоб наверняка! – молвил умудрённый жизнью боярин Черен.

– А ещё хорошо бы нескольких пленников Кулпею в печенежский стан послать, в благодарность за помощь! – вставил шустрый Скоморох.

– Верно речёте, други, – кивнул могучий Ольг и опять повернулся к Жлуду: – А нам с тобой, княже, теперь много дел предстоит, прежде всего, по защите кордонов восточных, ибо слово твёрдое доброй силой подкрепляться должно.

– Всё решим, Вольг, после тризны праведной.

И воины обеих дружин занялись печальными приготовлениями к прощанию с погибшими.

Павших в сей битве северян и киян сложили вместе на единое погребальное кострище, и души их в тот же день вместе с огненными языками пламени и дыма воспарили над градом и землёй северской и унеслись прямо в Сваргу пречистую к отцу их воинскому богу Перуну. А впереди них кровавой тропой шла молодая жена со своим дитятком на руках.

Погибших хазар собрали их пленные воины и закопали в овраге за околицей. Хазарское оружие и добрые лошади были по-братски поделены между северянами и киянами.

Жлуд пригласил гостей в свой терем, стоящий на самом высоком мысу.

За гостеприимным столом, вокруг которого суетились хозяйка, дочь и помощники Черниговского князя, собрался настоящий воинский совет. Да и не мудрено – после тризненной стравы предстояло решить дела давно назревшие.

– Благодарим тебя, княже Вольг, за своевременную подмогу. Мы-то уже в мыслях с жизнью простились, – вздохнул Жлуд. – А для упреждения подобного дозорные сотни или полк дозорный создадим.

– Заставы для тех воев укреплённые на кордоне соорудить, чтоб в случае чего могли не только знак подать, но и ворога хоть ненадолго задержать, – добавил Черен.

– Одних застав мало будет, грады порубежные ставить надо по кордону хазарскому, – молвил веско Ольг, – без того покоя не будет от охотников за невольничьим товаром.

– Что кордоны крепкие надобны, спору нет, – молвил Жлуд. – Мастеров, скажем, чтоб грады рубить, мы ещё найдём, а вот воинов для них тяжко будет сыскать, ведь пахать, и сеять, и бортничать, и ремесленным делом заниматься надо, иначе и дань-то платить не с чего будет!

– Ты, Жлуд, рассуждаешь, как князь Северянский, – отвечал Ольг. – Только отныне княжество твоё – часть Руси Великой от Ладоги до кордонов хазарских. А сие значит, что кордоны восточные теперь общая наша забота. Значит, будут в тех градах порубежных и мастера, и воины, сколько потребуется, и от словен новгородских, и от кривичей, и от чуди, и от веси, и от мери, и от Киева.

– Вот это ладно будет, дякуем княже! – почти одновременно довольно воскликнули боярин Негода и боярин Черен.

– Не менее важно, как о нарушении ворогом тех кордонов упредить борзо, – молвил далее Ольг. – Добро, что в сей раз изведыватели наши сработали, а кабы не успели мы на помощь?

– Со знаками особо мудрить нечего, исстари дымами знак подавали, как враги приходили, – молвил старейшина Чигирь. – Сейчас ту старинную цепочку восстановить надобно.

– Княже, я с воинами своими проеду от кордонов наших до ближайших к ним поселений и посчитаю, где и сколько тех постов знаковых должно быть. Заодно люду в градах да весях радостную весть донесу, что свободны мы ныне от ига хазарского, под защитой князя Киевского и Новгородского, который отныне берёт с нас только лёгкую дань! – возбуждённо воскликнул боярин Негода, готовый тут же сорваться с места и лететь со своими быстрыми воями по всей земле Северской.

– Негода, ты хоть угощений отведай перед дальней дорогой! – отвечал, уже, улыбаясь, Жлуд.

– А я давно спросить хотел, – молвил киевский князь, – а отчего вы северянами зовётесь, ведь и вятичи, и радимичи, и кривичи, не говоря уже про словен новгородских, намного севернее вас обитают?

– Мы, княже, как и многие племена, пришли сюда с Дунай-реки, – огладив седую бороду, неторопливо ответствовал волхв Мстибог. – А северянами зовёмся оттого, что при жизни своей между Дунаем и Турасом, который теперьТирасом зовут, были мы самым северным племенем среди тирасийцев или фракийцев, как наших предков на греческий манер прочие народы величали. После прихода булгар волжских, занявших наши земли, ушли мы с полудня и осели на берегах Десны, Сулы, Псёла, Сейма. Занимаемся тем же, чем занимались деды и прадеды наши, – землю пашем и сеем, скот разводим, бортничаем, добываем и куём железо, медь, серебро. Железа болотного тут вдосталь, ведь болот и речек хватает, а мастерство у нас в крови издревле.

– Грады ваши добре укреплены, частоколы высокие дубовые, валы да рвы глубокие, – заметил воевода Бобрец.

– Так жизнь заставила, – ответил князь Жлуд, – ведь обитаем мы как раз на рубеже с хазарами да печенегами. Выходит, что и ныне те укрепления дали нам возможность выстоять и подмоги вашей дождаться.

– Возблагодарим, братья, предков наших многомудрых и богов светлых, что нынче даровали нам победу, – зычно молвил князь Ольг, вставая и вздымая свою чару с хмельным мёдом. Все поднялись и дружно сдвинули чары.

– Так нам, северянам, издавна и Тёмные боги в помощь становились, – молвил волхв Мстибог. – Ведь сказано в волховских книгах, что «Чернобог с Белобогом сражаются и тем Сваргу удерживают». Так что все наши боги уважения и почёта достойны!

– А что скажете, братья, о соседях ваших, вятичах и радимичах, пойдут они под крыло Киева? – опять спросил Ольг. – Они ведь тоже дань хазарам платят.

– Радимичи, скорее всего, пойдут, они от хазар так же, как и мы, страдают, – молвил боярин Черен, – а вот за вятичей не уверен. Слишком тесно они с хазарами повязаны. У них даже свой торговый двор в Итиле хазарском имеется, а уж в Булгаре и других градах Волжской Булгарии вятских купцов не счесть. Живут богато, многие в войске хазарском служат по своей воле, дань платят, но довольны, что защиту от хазар имеют.

– Слыхал я даже, что булгарские купцы недовольны тем, что вятичи много товара в Булгарии перепродают, и тем у них барыш отбирают, – добавил Чигирь.

После трапезы Жлуд вдруг предложил:

– А что, князь Вольг, не желаешь ли проехаться по градам нашим, ну, хотя бы в ближайшие, ведь кроме Чернигова, да и то частью порушенного, иных ты не видал, а мы отныне вместе, не так ли? – и лукаво прищурился.

– Хочешь сказать, князь, коли хозяйство принимаешь, то поглядеть хоть для порядка надо? – на короткое время задумался Ольг и тут же быстро ответил. – Согласен, основную дружину отправлю с воеводами, а сам землю северскую гляну.

Насыпав высокий курган и поместив в него сосуды с прахом сожжённых соратников, Киевская дружина, разделившись, двинулась каждая своим путём. Варяжская дружина Фарлафа вместе с северянским Негодой двинулась на полуденный восход, решать вопросы с хазарами, а воевода Бобрец повёл своих в Киев, и первая дань от земли Северян тоже потянулась в столицу уже единого ныне Киевско-Новгородско-Искоростеньско-Черниговского княжества.

На восход отправился и небольшой караван во главе с Молчуном. Десяток полонённых хазарских сборщиков дани и несколько сорочков меха предназначались для печенежского Джамал-хана, так вовремя известившего Киев о проходе хазарского воинства на северян. Именно при сём молодом хане доверенным советником пребывал изведыватель и давний знакомец князя Ольга Кулпей.

Северяне принялись восстанавливать разрушенные строения в градах и весях, ведь дело шло к зиме, и без доброго жилья её нипочём не пережить. Князь Жлуд велел из княжеской казны и вернувшейся части серебряных монет помочь пострадавшим от набега людям, особенно тем, чьи кормильцы погибли в схватке с хазарами. Сам же с полусотней конных воев отправился вместе с князем киевским и его охороной в поездку по главным градам северянской земли, хоть время для поездки было не самое доброе. Оттого в Новгород-Северский ехать не стали, посетили Любеч, Листвен и ближайшие к ним, и вернулись к Чернигову. Князь северян просил погостить у него ещё, да Ольг чуял, что пора уже ему отправляться в Киев.

Долгий осенний дождь то сеялся надоедливой моросью, то пускался сильнее, всё более проникая через одежду и наброшенные на плечи волчьи и бараньи шкуры или войлочные накидки, которые воду пропускали не сразу, но обильно напитывались влагой и становились всё тяжелее. Скоро сгустились не то ранние осенние сумерки, не то плотная морось.

– Что-то реки не видать, а ведь давно уже должны вдоль берега идти, – повернулся Ольг к Руяру. – Надо было всё ж проводника у черниговского князя взять, когда он предлагал.

– Дак я думал, что дотемна к реке выйдем, а там уже вдоль берега до самого Киева, куда ж прямее-то! – виновато отвечал сотник, зябко передёргивая плечами. – Видать, от того леска нам надо было ошую брать, а мы…

– Ладно, нам бы жильё какое найти или, на худой конец, навес для сена, чтоб огонь развести да обогреться, – молвил князь, останавливая коня и оглядываясь по сторонам.

– Первый десяток, – ошую, второй, – одесную, третий, – прямо, – разъехались шагов на семьсот-восемьсот и погляделись, потом сюда и доложить.

– Есть, сотник, нашёл! – сообщил радостно молодой дружинник, возвратившись из темноты

– Жильё нашёл? – С надеждой спросил сотник.

– Пока только дорогу езженную, но раз дорога, то и жильё должно быть где-то, колея ещё не полностью дождём размыта.

Недолго думая, отряд двинулся по дороге и к полуночи оказался у какой-то северской веси в несколько полуземлянок, от которых уютно тянуло запахом дыма.

– Здесь, боярин, ляжешь на печи, а стременной твой внизу, на тёплой лежанке, продрогли-то вон как, – молвила озабоченно хозяйка, расстилая овечьи шкуры на печи и старый тулуп на невысокой лежанке подле. – Сколько поместятся, на полатях да на лавках улягутся, остальные по соседям, я уже договорилась.

– Эх, хозяюшка приветливая, боюсь, как бы печь тебе не развалить, тяжёл я, лепше пусть мой молодой да лёгкий стременной на печь лезет, а уж я на лежанке, – молвил Ольг.

– Ложитесь сами, как знаете, а печь моя и не такую тяжесть выдержит, добрый мастер её лепил, за то не беспокойся, – махнула рукой жена. – У нас печи хоть и из глины делают, да ставят их до того, как стены избы возводят, и обжигают печь большим огнём изнутри и снаружи так, что становится она крепче камня.

– Погоди, хозяйка, а твои-то где спать будут? – спросил Ольг, с трудом сбрасывая с себя мокрую верхнюю одежду, перед тем как улечься на такую уютную после промозглой осенней слякоти лежанку. Её обожжённая глиняная плоть казалась живой, пахла дымом и печёным хлебом.

– Я нынче ложиться не буду, а муж там, за печкой, – ответила жена.

– Муж, так где же он, отчего мы его не видели? – вопросил молодой стременной, умащиваясь на печи.

– Не ходит он, оттого и не видели. – Она прошла за большую занавеску, что отделяла запечье от остальной части жилища. Послышался её тихий говор, потом некоторая возня, видно хозяйка переворачивала мужа, который постанывал и что-то тихо бормотал.

– Хозяйка, может, помощь нужна? Так я… – полусонно предложил стременной, и речь его оборвалась на полуслове, – утомлённая и промёрзшая плоть сладко погрузилась в тёплые объятия дрёмы.

– Я ночью работать люблю, оттого светло будет, – предупредила жена, выходя из-за занавеса.

– Нам, хозяюшка, после такой дороги и солнце не помеха, не то что твои лучины да сальные плошки, – ответил могучий сотник, с удовольствием укладываясь на широкой лаве, прикрывшись старой овечьей шкурой.

Прошло немного времени, и дом наполнился сладким сопением, а потом и богатырским храпом усталых воинов, который почти заглушал тихие переливы деревянных коклюшек, что, будто живые пичужки, ловко порхали в руках мастерицы.

Отчего-то проснувшись среди ночи, Ольг вначале не понял, что за странные звуки прорываются сквозь сопение и храп его воинов. Он повернул голову и узрел хозяйку, которая сидела над большой округлой подушкой и быстрыми движениями творила некий узор, отсюда невидимый. Князь некоторое время заворожено глядел на ловкие движения тонких пальцев женщины, а потом почувствовал, что сон вовсе покинул его. Потрогал порты, лежащие выше на печи, и нашёл их почти сухими. Осторожно стянул их, стараясь не потревожить сладко спящего на печи стременного, оделся и, тихо ступая по толстым добротным доскам пола, вышел из-за занавеси. Только теперь он заметил повсюду на полочках с посудой и прочей домашней мелочью кружевные косынки. Он подошёл к мастерице, и половицы всё-таки заскрипели под тяжестью его могучего тела. Хозяйка лишь мельком глянула своими задумчивыми очами на него и снова вернулась к работе. Ольг же загляделся на почти законченный узор, всё более погружаясь в бесконечность переплетений узелков и вставленных, подобно звёздам, небольших речных жемчужин, что живым светом переливались даже при скудном освещении двух сальных светильников. Знак Рода в центре и отходящие от него сложные переплетения жизни и смерти, знаки плодородия и засеянного поля, Перуница с рогом в руке, наверное, летит к лежащему на поле брани витязю… Какая-то необычная картина, которая всё больше притягивала его внимание и переходила постепенно из тонких нитей узоров в живые образы. Вот Перуница склонилась над бездыханным телом раненного в грудь воина, поит его из рога вечной жизни, чтобы душа витязя легко перенеслась в Ирий, в войско отца-Перуна… Ольг тряхнул головой, освобождаясь от яркого видения, и невольно прошептал:

– Да ты и впрямь волхвуешь, мастерица!

Жена повернула голову и, как бы впервые узрев могучего воина, смерила его долгим взглядом и молвила тоже негромко, чтоб не разбудить спящих.

– А ты, боярин, видать, непростой, коли так знаки читать умеешь…

– Для какой красавицы сие изделие? – спросил вместо ответа князь, ничуть не обращая внимания на то, что жена назвала его боярином. В дороге при посторонних никто из ближников не называл его князем. Чаще боярином или темником.

– Я на заказ не делаю, а только что Матерь-Мокоша укажет, – ответила мастерица.

– Коли так, то сие волшебство я у тебя куплю, когда готово будет? – Спросил гость. Жена отвела очи, глянула на свою работу, потом поглядела куда-то в тёмный угол дома и ответила:

– Как Мокоша с помощницами управят, а наперёд загадывать я не могу. Мало ли как нити свяжутся, могут и не связаться вовсе. Так что не обессудь, боярин. – И деревянные коклюшки опять ожили от прикосновений ловких перстов.

Постояв ещё немного, Ольг отыскал свои сапоги, вышел на улицу и с удивлением увидел, что дождя более нет, а над ним сияет чистое звёздное небо, будто тонкий узор с жемчужинами, только что вытканный мастерицей. В воздухе чувствовался первый приморозок.

Когда же поутру собрались двинуться в путь, то обнаружили, что весь, приютившая их, находится почти на дороге из Чернигова в Киев. А ещё более удивило то, что река Десна, которую они так и не смогли найти в сырой и дождливой ночи, оказалась тут же, с другой стороны этой самой дороги, всего в шагах двухстах от неё.

– Да-а, дела! – воскликнул озадаченный Руяр, виновато оглядываясь на князя. – Никак Леший попутал, сам понять не могу, как вышло-то? – оправдывался Свентовидов воин. Князь же думал о своём и, похоже, совсем не был расстроен проказами Лешего.

Приняв повод от стременного, он поклонился вышедшей проводить их хозяйке.

– Дякуем красно, хозяюшка. А печь твою и вправду добрый мастер ладил, сладко спится на ней и силы прибывает. Лада тебе в дом и мира, пусть разор и беды мимо проходят, да в дверь не заходят, – и Ольг, неожиданно ловко, для его могучего тела, взлетел в седло.

– Да и вам, воины славные, благодарность великая, вон как споро мужа помогли в кои веки хорошо попарить, аж светится весть, да ложе подправили, да дров напилили, мне-то одной сие, ох, как тяжко делать, – радостно молвила жена.

– То, хозяюшка, наш долг воинский, позаботиться о собрате своём, рану в сече получившем, – прогудел сотник Руяр.

– Дороги вам лёгкой и доли доброй! Храни вас Даждьбог с Мокошью! – и северянка долго стояла на дороге, провожая воинов, пока они не исчезли из виду.

Обратную дорогу по первому приморозку от прикосновения к земле холодных перстов самого Велеса, князь помнил урывками, потому что хоть и удалялся от землянки кружевницы, да продолжал вести с ней незримую беседу. Со своими шустрыми коклюшками она представала перед его внутренним взором, как одна из помощниц самой Мокоши, прядущей нить человеческих судеб, как Берегиня всего северянского рода-племени. Как знак любви и верности своему изувеченному мужу, хранительница домашнего тепла, которая словно ждала их в затерявшейся средь лесов веси со своей обожжённой до звона глиняной печью, чтобы накормить и обогреть. Он не думал о ней как о жене, не помнил, красна ли она ликом, а просто беседовал по душам и понимал, что она платит ему тем же. Беседа их прервалась, только когда отряд въехал в пределы киевских пригородов, и потянулись знакомые поля, пустыри, дворы и амбары.

Уже возвращаясь в свою светлицу, князь вдруг вспомнил, что даже не знает, как зовут мастерицу.

– Негоже, вот что значит, коли сто лет с жёнами дел не имел, даже имя спросить забыл, – ругнул себя Ольг.

В Киеве привычным валом накатили княжеские заботы, но нет-нет, да вспоминал Ольг странную жену, что волхвует по ночам над своими оживающими коклюшками. Особенно образ её являлся по ночам, когда не спалось, и никто не мешал своим присутствием и вопросами. А может, это кружевница садилась в ночи за своё волхование и тоже вспоминала «боярина»?

Дел в разрастающемся княжестве было невпроворот. Желая раздвинуть полуденные кордоны, Ольг неожиданно встретился с упорным сопротивлением тиверцев и уличей.

Следующей осенью князь вновь обратил свой взор на полуночный восход.

– Идём к радимичам и вятичам, – повелел он. – Нужно договориться с ними. Пусть меха и серебро северное потечёт в Киевскую казну, а не служит усилению Хазарского каганата.

К остановившейся у града Добрянска княжеской дружине прибыли посланцы радимичей: осанистый седовласый боярин и крепкий молчаливый темник годов сорока.

– Поразмышляли мы, князь Киевский, над твоим предложением, не скроем, к северянам, соседям нашим, ещё летом наведались, – степенно рёк пожилой боярин. – Дело-то важное, потому крепко должно быть обдумано, сам разумеешь. – Ольг терпеливо ждал, понимая обстоятельность сих людей. – Так вот, князь, собрали мы сход и решили, – коли ты хочешь, чтоб мы тебе, как и хазарам, платили по шелягу от рала, а взамен обещаешь защищать нас так же, как ты северян защитил, то мы согласны.

– Хазары враги мне, а защита люда славянского, кровнородственного – честь и обязанность. На том стою я и дружина.

– И людей в дружину твою дадим, потому как понимаем – коль собрать вместе дружины словенские, полянские, северянские да наши, то у хазар духу не хватит такую силу трогать, – веско добавил к словам боярина темник.

– Потому наш князь Радослав приглашает тебя, князь Вольг, погостить у нас да принять дань, как раз время полюдья приспело.

Пройдя земли радимичей, дружина Ольга по первому снегу, пока тонкой пеленой прикрывшему уже схваченную морозами землю, прибыла к Оке-реке, на которой сидели вятичи. И им также было предложено платить дань князю Киевскому.

Из стольного града Дедославля выехала целая свита всадников, впереди трое, одеты добротно, держали себя с достоинством.

– Значит, ты будешь Вольг, князь Киевский? – прищурив синее око, спросил главный, с волосами и бородой цвета спелой ржи. Одет он был в ладные доспехи, плечи покрывал белый шерстяной плащ. – А я князь Вятский Коловрат. Ты, Князь Киевский, зовёшь нас, вятичей, под своё крыло, и хочешь, чтоб мы дани хазарам более не платили, а платили тебе?

– Верно разумеешь, князь Коловрат. И что же ты решил? – Ольг пристально глянул в очи собеседника. Тот, не отводя взора, произнёс:

– С купцами нашими, боярами да старейшинами обсудили мы сие дело и решили, что нет нам резону с хазарами в раздоре быть. Ты от нас за тысячу вёрст, а хазары с булгарами рядом.

– Большая часть вящих людей нашего княжества живёт торговлей, а торговля вся через хазар да булгар идёт, так что нам смысла нет рубить сук, на котором сидим. Не обессудь, князь киевский, но нет нам выгоды от того, что ты предлагаешь, убыток один, – добавил круглолицый и дородный боярин с сединой в висках и бороде.

– Я разумею, что вас, «людей вящих», хазары да булгары не шибко обижают, а что думают о моём предложении те вятичи, что землю пашут, охотятся, скот разводят, ремеслом живут? – пронзительно глядя на посланцев, сдержанно молвил князь. – Они-то теряют родичей, жён и детей, хлеб выращенный и мёд собранный, когда тархан с воинами хазарскими за данью приходит!

Посланники снова переглянулись меж собой, поперешёптывались, и круглолицый отвечал, стараясь не выказать своего раздражения.

– Мы в самом деле люди не ремесленные, и не скотоводы, да благополучие княжества Вятского от нас вперворядь зависит, оттого нам и решать, кому дань платить и под чьим крылом земле нашей лепше жить.

Посуровел ликом могучий князь, блеснул зелёными очами.

– Что ж, будь по-вашему, только мыслю, зря вы так поступаете, да пусть нас боги рассудят…

Возвращались через Чернигов. Погостили у князя Жлуда. Он к тому времени уже собрал со своего княжества обозы с пушистой данью, которые Ольг велел присоединить к тяжёлым возам с радимичским серебром и под охраной отправить в Киев.

Коли сильно захочешь, то и дела сложатся так, как тебе надобно. Пользуясь столь удачным случаем, не преминул князь на обратном пути заехать в безымянную северянскую весь.

На сей раз день был солнечный, и мастерицу они застали на огороде. Она убирала капусту. Завидев подъезжающих верховых, заторопилась к ним. Прошлый раз в темноте, при лучине и сальных светильниках, хозяйка ему показалась старше, а сейчас оказалась довольно моложавой женой, с лучиками-морщинками у глубоких внимательных очей

– Мороз не сегодня-завтра должен ударить, вот и решила убрать, – пояснила она, омывая руки в небольшом ручье, что протекал по краю её огорода.

– Жадан, Стимир, подмогните-ка! – велел Ольг.

– Да это мы мигом, чай, не людские головы рубить! – подмигнул Жадан. – Куда складывать урожай?

Показав воинам место в вырытой яме и велев потом засыпать кочаны соломой, а сверху землёй, чтоб не достал мороз, хозяйка, утирая покрасневшие кисти передником, пригласила гостей в жилище, но с «боярином» вошли только двое, да и те, окинув землянку зоркими очами, доложились: «никого!» и опять вышли во двор управляться с лошадьми.

– А где же хозяин? – спросил Ольг, усаживаясь на лаву у стола.

– Нет его… помер ещё зимой, так что в жалобе я, – тихо вздохнула северянка, разжигая плошку, чтобы было светлее, и снимая шерстяной плат. Вместо венца со звонкими подвесками на голове у неё был тёмный плат. – А ты за кружевом приехал? Я знала, что приедешь, никому не отдавала. Ладно так вышло, вот, гляди, боярин! – Мастерица разложила на чистой, окрашенной мареной холстине, белоснежное изделие. На тёмном холсте узор был особенно виден. Ольг, поднявшись, принялся разглядывать законченную работу и подивился про себя, что ни воина, ни Перуна, которые виделись ему в прошлый раз, на узоре нет. В центре с поднятыми руками стояла рогатая Мокоша, а подле неё Доля и Недоля. Отходящие от них нити, переплетаясь, превращались в дивные цветы и неведомых птиц.

– Так тут, вроде, витязь был раненый, и Перуница с рогом в руке… – неуверенно молвил Ольг.

– Коли зрел тогда, то, может, снова узришь, – и Перуницу, и витязя, да и не только их, – нисколько не удивилась его словам мастерица. – Жена здесь одно увидеть может, муж другое, – каждому своё. Плести-то долго приходится, о многом за это время передумаешь, может, что из тех мыслей в узелках и запуталось, кто ж его знает.

– Выходит, узелки твои не из простых нитей связаны, коли за нити образов потянуть могут, что в душе человеческой рождаются, – негромко проговорил «боярин», продолжая глядеть на кружевной плат. Тени разных образов успели проскользнуть за это время перед ним, неожиданно появляясь и так же нежданно пропадая. – Сколько же стоит сия красота? – перевёл на мастерицу свои зелёные очи «боярин» и тут же умолк, потому что встретился с улыбкой мастерицы, которая смотрела на него, как смотрят взрослые на несмышлёных детей. В ушах зашумело, ноги вдруг ослабели, и Ольг невольно опустился на широкую лаву. Он вспомнил! Так глядела на него и улыбалась та кельтская женщина, что вложила ему в руку торквис на торжище в Галлии и сказала «это для твоей сестры». Быть не может, точно такой взгляд, но сколько прошло времени?! И это Черниговщина, а не Галлия! В ушах глухо шумело, как от приложенной к ним морской раковины, а он всё сидел и глядел пред собой, и был одновременно в настоящем, и в далёкой юности, когда впервые встретился с Рарогом и отправился с ним в дальний поход.

Видя, что с боярином что-то не так, хозяйка проворно юркнула в сени и принесла в глиняной кружке холодной воды. Ольг отпил и, как тогда, положил в длань с чуткими пальцами весь свой кошель.

– Да ты не в себе, боярин, многовато будет! – воскликнула жена, вовсе растерявшаяся от такой нежданной щедрости.

– Бери, бери! – отводя её руку с зажатым в ней кошелём, не то умоляя, не то приказывая, молвил «боярин». – Так надо!

– Да для кого же ты сей плат покупаешь, жены-то у тебя нет? – всё ещё растеряно проговорила мастерица, держа в руке кошель и не зная, куда его деть.

– Отчего же нет, может, и есть, откуда ты ведаешь, иль ухожен я столь худо, что на женатого непохож? – приподнял белесую бровь Ольг.

– Уход за тобой добрый, – ответила мастерица, – да в очах твоих вижу, что нет у тебя не только жены, но и просто любимой женщины, вольный ты и одинокий, что дикий конь, хоть и в табуне.

От этих её слов Ольг неожиданно рассмеялся.

– Ну, мастерица, такого мне ещё никто не сказывал! – Потом стал серьёзным и негромко признался. – А ведь правда твоя, сей плат для сестры предназначен, а жены или любимой у меня нет. Была когда-то, так давно, что уже и не верится, что была. – Он замолчал, глядя в одно ведомое только ему место в далёком времени. – Любил я её сильно, чтоб добыть доброе приданое, – отец-то у неё купцом был, до денег жадный, – нанялся даже к нурманам на службу. Только она меня не дождалась, за богатого да знатного вышла.

– Она тебе отказала? – с некоторым удивлением произнесла кружевница.

– Нет, но цену за своё согласие стать моей женой слишком высокую запросила… – «Боярин» замолчал.

– Значит, не любила по-настоящему, – покачала головой вдова. – Когда любишь, о деньгах да званиях не мыслишь, и за любимого человека более чем за себя самого переживаешь, нет, не любила она тебя, верно тебе говорю, как жена.

– То я и сам давно уразумел. Хорошо, что сына нашего ко мне прислала, он стал добрым воином.

– Сына прислала? Да ты счастливый отец, у тебя есть наследник. Был и у меня муж, и дети, и звонкое весёлое хозяйство с песнями в поле да слезами дома, коли кто заболеет из деток. Всё было, – так же задумчиво молвила мастерица. – Теперь муж помер… – жена тяжко вздохнула. – А две дочери мужние, одна в Чернигове, а одна за вятского купца вышла, далече теперь… Вот я одна и кукую, заботиться, кроме себя, не о ком, а самой много ли надо. Коза, куры, да огород, с этим пустяковым хозяйством после того большого, что у нас было, пока справляюсь, соседи, дай им Даждьбог здравия, помогают. Зато в ночи сажусь за плетение, и поверишь, летит душа, будто на крылах волшебных…

– Я сам тот твой полёт волшебный зрел, мастерица…

– Снежаной меня зовут…

– А я Вольг, – на местный манер представился «боярин».

Они перестали замечать, как течёт время, просто говорили о разном, будто перебирая невидимые коклюшки, на которых намотаны нити воспоминаний, из коих сплетался чудной и нежданный узор.

Только когда сотник вошёл в сени и некоторое время озабоченно потоптался там, задев какую-то корчагу или ещё что-то, они как бы вынырнули из мира грёз в повседневную Явь. Масло в плошке выгорело, в доме было почти темно, только белёная громада печи выделялась почти живым, замершим на время существом.

– Боярин, – высунув голову из сеней, решился спросить Руяр, – нам того, в обратный путь бы дотемна отправиться, вечереет уже…

– Как вечереет? – удивились оба, князь и вдова.

– Обыкновенно, солнце садится, – молвил сотник, сам озадаченный тем, что их суровый князь вот так просто просидел полдня за разговором с обычной женой.

Когда Ольг передал сестре кружевной плат, та несколько подивилась, развернула его, посмотрела, потом как-то странно глянула на брата, но ничего не сказала.

– Вятичи не хотят под руку Киева идти, – перевёл на другое разговор Ольг, – как мыслишь, стоит ли их подчинить силой?

– Ты здесь с уличами и тиверцами воюешь, а иметь пожарище раздора ещё и на восходной оконечности княжества…

– Я тоже так думаю, – согласился Ольг. – Дякую тебе, мудрая советчица! – он приобнял сестру.

– И тебе дякую за подарок, давно столь чудной вещи в руках не держала.

– Так, други мои, разрослась Русь, забот прибавилось, пора и вам в те заботы впрягаться, – молвил веско Ольг, призвав к себе сына и племянника. – Оттого разделим наши усилия, – я пойду в полюдье к северянам и радимичам, заодно гляну, как обустраиваются рубежи с Хазарией. Ты, Игорь, двинешься в Новгордчину, там тиуны и воеводы мной поставлены, помогут тебе в сём деле непростом. Дружинники новгородские под водительством Дана надёжны. Добрый друг мой, купец Сивер, будет тебе опорой, охоронцы у него ловкие, в случае чего всегда подсобят. Гляди, чтоб ко всем равное отношение было, разве если кто от пожара или наводнения пострадал, то от оплаты освобождается, ему выжить надобно. А ты, Олег, пойдёшь собирать дань с полян, древлян да дреговичей, там тоже тиуны своё дело знают. Глядите, чтоб всё по Прави было, по справедливости, помните, что сила власти княжеской не только в его дружине. Тому, кто от Правды Русской отступится, и дружина не поможет. Суды и споры дозволяю решать от моего имени. Пора вам становиться полновластными князьями в земле нашей. Ну, с Даждьбогом, и храни вас Триглав Великий!

Разделили и воинство, оставив часть в Киеве-граде, две малые дружины сопровождали Игоря и воеводу Олега. Ещё часть пошла с князем Ольгом в земли северян да радимичей. Оставшиеся воины отправились на замену рубежных полков, дабы свежими силами во время полюдья блюсти кордоны с хазарами да дикой степью, где гуляют кочевники, что смирны, пока силу видят и чувствуют.

Лукавил сам с собою князь, не признаваясь даже, что не только в северянском полюдье дело, а в том особом чувстве, ему дотоле незнакомом, которое он испытал оба раза при встрече с кружевницей Снежаной. Он не мог даже назвать его или объяснить, что значит, когда две души, беседуя, улетают вместе невесть куда, просто чтобы наслаждаться там особым полётом, забыв на время о земной тяжести. Лукавил князь, не признавался сильный телом и духом воин, что заразился жаждой того неведомого напитка, который позволяет испытать необычайное чувство лёгкого и счастливого вневременья, и который он может отведать только в безымянной северянской веси.

– Любая, а я ведь виноват перед тобой, – ласково коснулся ланит жены Ольг, – я тебе признаться должен, – он задумался на миг, соображая, как лепше объяснить. Снежана замерла в ожидании, стараясь угадать, к чему клонит Ольг. – Я ведь не боярин, давно то надо было сказать, да всё как-то откладывал, прости.

– Фу, напугал, я аж похолодела, думала, что худое случилось, а всего-то ничего. Главное, кречет мой белоснежный, – видишь, как получается, и тут мы с тобой сходимся, ты белый, а я Снежана, – она выпростала руку из-под перины и взъерошила власы Ольга, – главное, что ты есть на сём белом свете, и чтоб я чаще тебя зреть могла, а кто ты в той жизни, – она махнула рукой, – мне всё равно, боярин или сотник, мне ты мил, а не звание твоё… – молвила она, лучась очами.

– Я не боярин, я князь, – тихо молвил могучий воин и прикрыл очи.

– Кто? – женщина от неожиданности привстала на ложе и воззрилась на лежащего рядом Ольга. – Ты сказал князь, не шутишь?

– Нет, – не открывая очей, ответил бывший «боярин».

– Хм, а и в самом деле, похоже на то, больно замороченный ты для боярина, беда, – невесело и несколько растерянно промолвила жена.

– Отчего же это беда, боярин, значит, не беда, а как князем оказался, так беда? – с недоумением и даже некоторой обидой спросил Ольг, тоже садясь на ложе.

– С боярином я как-то уже свыклась, а сейчас вдруг, раз и… «будьте здравы, не хворайте, лихом нас не поминайте».

– Да чем тебе князь то не по нраву? – Ещё более изумился муж.

– Я же тебе говорила, что было у меня хозяйство, и поле, и коровы с прочей животиной, и муж с детьми – ни сна, ни отдыха, некогда, как говорят, в гору глянуть. А тут не двор, и не дети, а вся Русь Киевская да Новгородская. Чем выше звание, тем меньше воли, а князь-то и вовсе невольник!

– Ну что ты так встревожилась, ладушка, – нежно обнял её за плечи Ольг, – я вот тебя княгиней сделаю, поженимся, вместе будем жить, всё время рядом, коли я не в полюдье и не в походе воинском.

– Нет, родной, – замотала головой Снежана, – в терем я не пойду, не всякая птица в клетке жить способна. Прости, не смогу, мне Мокошей иное назначено, и гнездо здесь родное по сердцу.

– Но ведь всё от нас зависит, родная, – прошептал, обнимая жену Ольг, – как мы захотим, так всё и будет, ибо Ладо-бог даровал нам высшее блаженство – Любовь.

– Оттого и боязно мне, – отвечала жена, – и очи её подёрнулись паволокой. – Никому не сказывала, а тебе расскажу про случай один из моего детства. – Снежана удобнее пристроилась под левым «крылом» Ольга и начала повествование.

– Годков семь-восемь мне тогда было, ещё только шить-вышивать училась. У отца с матерью хозяйство большое, и нас, деток, шестеро. Каждый своим занимался на общее благо семейное, кто младших глядел, кто козлят пас, а я, кроме помощи матери и старшим сёстрам, должна была кормить и поить птицу нашу утром и вечером, когда она возвращались домой. Гусей серых в то лето у нас около трёх десятков вывелось. Мне они очень нравились, гуси – птицы разумные, не то что куры, которых, чуть зазеваешься, лиса-плутовка тут же утащит. Гуси друг дружки держатся, вожак зорко следит за всей стаей, чуть опасность – сразу крик тревожный, они в кучу сбиваются, крыльями хлопают, гогот поднимают такой, что собаки наши сразу тут как тут, и лису гонят прочь, едва успевает рыжая ускользнуть от их клыков, а бывало так, что и не успевала.

Так вот, заметила я как-то, что гусак наш, красавец по имени Гордей, только к одной гусыне привязан, я её Белокрылицей назвала. Всё вокруг ходит, лучший корм ей оставляет, пока она не насытится, другим не даёт подходить. Да и так всё время рядом быть старается, а других гусынь будто и не замечает вовсе. Так мне сие любопытно стало, что я возьми да расскажи о том за обедом. Отец неожиданно нахмурился, складка особая меж бровей появилась, значит, весьма озаботился.

– Не дело сия верность лебединая в хозяйстве, – молвил он строго. – Значит, под нож сего гуся-лебедя надлежит отправить.

– Как под нож? Ведь Белокрылица без Гордея помрёт! – воскликнула я. – Ты же сам сказывал нам про верность лебединую, про то, что коли один загинул, так и другой себя убивает, а тут как же?! – зарыдала я.

– То лебеди, и в вольной жизни, где они сами себе пищу находят, а гусей во дворе мы кормим. Гусь должен всех гусынь одинаково топтать, иначе потомства у них не будет, понятно? – ещё твёрже молвил отец.

Запечалилась я, загоревала. Гляжу на пару неразлучную Гордея и Белокрылицу, и слёзы мне их застят, и всё вокруг через те слёзы горькие расплывается. Вечером услышала я, как отец матери речёт:

– Завтра к празднику Купальскому приготовишь чего из гусятины, я сию парочку рано утром зарежу, не дело это, что гусыни бесплодные яйца несут, надо будет другого гусака у соседей выменять.

Мне кровь-руда в чело ударила, затрясло всю от озноба непонятного, еле дождалась, пока в доме заснули все. Вышла я под звёздное небо тихонько, и к гусям в сарай. Дверь настежь отворила, а ночь лунная, только облака порой набегают. Гордей вначале шум начал поднимать, как учуял, что кто-то приближается, да я голос подала, уговаривать его принялась не шуметь. Узнал он меня, затих. Я же Мати-Мокошу просить стала, чтоб выглянула она из-за туч и посветила мне. Услышала, видно, Мокошь, раздвинула на время облака и узрела я, что посреди гусиного стада стоит Гордей, а к нему, как всегда, Белокрылица прильнула. Я к ним, плачу и рассказываю всё, как есть, утираю слёзы кулаком, а они всё катятся. Потом, чую, поняли меня птицы, присмирели и пуще друг к другу прижались, будто перед смертью хотели вместе побыть ещё немного. И такая от них мне печаль и тоска смертная передалась, такая жалость накатила, что схватила я Белокрылицу на руки, она-то полегче Гордея будет, и понесла её вон, хоть мне и тяжко было большую птицу нести. Гордей, конечно, следом засеменил, а я по дороге их прошу только об одном, чтоб не шумели. А они словно понимают, и гусыня не вырывается даже, притаилась, и только через руку свою чую, как сердце её тревожно бьётся. Не помню даже как, но пробежала я в темноте к ручью нашему, который потом в Десну впадает, и отпустила гусей, пусть плывут, куда захотят. Но они то ли испугались, то ли с непривычки, ведь дальше ручья и не ходили никогда, не уплывают. Взяла я тогда прутик тонкий, и давай их гнать да приговаривать, чтобы они плыли подальше и людям более в руки не попадались. С трудом отогнала их, войдя в воду почти по пояс, пока не пропали они в темноте. Постояла, послушала, и пошла домой, дрожа не то от холода, не то от страха, что же теперь будет?

А поутру услышала я сквозь сон переполох: отец ругал собак, что проворонили они гусей, что он их, лодырей и бездельников, не будет больше кормить, а отходит палкой. Вскочила я, за собак вступилась и рассказала сгоряча всё, как было, что это я Гордея с Белокрылицей на волю отпустила. Разгневался отец и побил меня. Не сильно побил, а отшлёпал, и рыдала я более от обиды, чем от боли. А к вечеру стало худо мне, свалилась с ног от нежданной слабости, и ни есть, ни пить не хотела и тряслась от озноба-лихоманки. Меня укутали, мёдом через силу напоили, думали, к утру лепше станет, ан нет, ещё хуже. Позвали ведающую матерь, что всю нашу весь лечила, она оком зорким поглядела на всех, растерянных и печальных, меня оглядела, пощупала и молвила строго:

– Хвори телесной в ней нет никакой, токмо душевная.

– За что же боги Великие нас наказали? – изумился отец.

– Ты на Великих богов свои мелкие огрехи не вешай! – Ещё строже молвила ведунья, нахмурив брови. – Им в Ирии более делать нечего, как ваши неправые деянья считать. Пойдёмьте-ка, побеседуем, – обратилась она к родителям.

– Прости, мать, – провожая ведунью, неожиданно покорно проговорил мой обычно гордый и уверенный в себе отец. – Понял я свою провину, прости.

– Меня просить нечего, проси прощения у той, кого обидел неразумно, тогда и немощь отступит. – И ведунья ушла, напоив меня каким-то горьким снадобьем.

Отец потом присел ко мне на ложе и впервые за всю мою короткую жизнь попросил прощения.

– Нарушил я, дочка, древний обычай, который многие уже позабыли. Издавна превыше всего почитали пращуры святость Любви, из которой Мир родился, и все люди в том числе. Вот видишь, и я забыл о мудрости предков, прости меня, и пусть те птицы священные Гордей и Белокрылица меня тоже простят, – рёк отец, и очи его отчего-то сияли чудным блеском.

– Они не держат на тебя зла, они счастливы вдвоём, – прошептала я. Отец погладил меня по голове, а потом крепко обнял. – Пусть будут счастливы и они, и мы, и ты, моя чудная Снежанка! – На душе у меня стало так легко и светло, что я почувствовала и запомнила это на всю жизнь. Я уснула уже здоровым сном, и всю ночь мне снились волшебные птицы, не только Гордей с Белокрылицей, но и лебеди, и ещё какие-то чудные птахи из небесного Ирия, где они все вместе летали и пели, перемежаясь с цветами и звёздами.

Я была счастлива, на следующий день поднялась, как ни в чём не бывало. И мне казалось, что всё вокруг светилось радостью.

На празднике Купалы Ведающая Мать подошла ко мне, погладила по голове и тихо молвила:

– Знаешь ли, детка, что на тебе печать Мокоши? Сердце у тебя доброе да чуткое, таким Матерь не каждого одаривает, знать, рано иль поздно, да быть тебе в услужении самой Великой Богине Доли…

Только гораздо позже, через много лет я случайно услышала разговор отца с матерью, из которого поняла, что пока я лежала в горячке, влюблённая гусиная пара вернулась домой, они ведь были домашними птицами, и отец втайне от всех зарезал их в балке и отнёс соседям, выменяв за них две меры зерна.

Мне стало горько, но я была уже взрослой, и поняла, что они поступили мудро, сохранив для меня в детстве веру в счастливую сказку.

С тех пор во мне и живёт страх за тех, кто любит по-настоящему.

– Так сама ты не любила разве, у тебя же муж был и дочки есть? – тихо спросил Ольг.

– Муж мой был человеком добрым и весёлым, все девицы на него заглядывались, а он меня выбрал, мне перед подругами это было важно тогда, глупая была, наверно, молодая. Потом семья, детки, заботы, хозяйство, жили, как все. Потом он калекой вернулся, сердце от жалости разрывалось, а у него от жалости ко мне, что я с ним вожусь, и от своей беспомощности. Мыслю, оттого он и умер, а не от ран. Теперь вот тебя встретила, поняла, почувствовала, каково оно – любить всем сердцем и всей душой. Однако страх мой детский никуда не делся, ведь мы с тобой теперь как те гуси влюблённые. Оттого и боюсь, особенно за тебя. Я то что, простая кружевница, а ты князь, на тебе вся Русь великая держится, что будет, коль ты прилипнешь к одной гусыне?

– Люба моя, перестань тревожиться, не гуси мы, а люди. Не так-то просто меня извести, ведаешь, сколько раз вороги сие пытались сделать, я в таких переделках выживал, что коли рассказать, так и не поверишь! Гляди, какой у меня сотник личной охраны, бывший воин храма Свентовида, что на священном острове Руян в граде Арконе, слыхивала, наверное? Выбрось из головы давнее. Сама уже бабушкой стала, а всё детских страхов боишься.

– Всё верно речёшь, милый, только ничего с собой поделать не могу, боюсь и всё.

Ольг некоторое время молчал. Уже открыл было уста, чтобы возразить и уговорить любимую женщину быть с ним рядом, но отчего-то вспомнился вдруг греческий охоронец, который крепко полюбил киянку с Подола, а потом погиб от рук своих же воинов. Вспомнил, как мается без Рарога Ефанда. Ещё подумалось Ольгу, что сам он порой тяготится княжеским положением и всё чаще грезит о стезе волховской. А ведь кружева, что творит Снежана, это ж и есть настоящее волхование, незримым чином связанное со всем окружающим миром. Здесь она плетёт судьбу и свою, и его, и северянскую, и часть общего кружева Руси выплетает. В тереме же станет делить с ним все заботы и трудности княжеской жизни, тогда уж, в самом деле, будет не до чудесного плетения кружев Мокоши.

– Ты моя Берегиня, – успокаивающе молвил он, целуя пальцы любимой. – Раньше меня только сестра берегла в боях да походах, а теперь и ты нити судьбы моей плетёшь, так сплети так, чтоб мы с тобою были вместе и жили долго и счастливо…

– Счастье – оно, кречет мой, рука об руку с горем и потерями ходит, неразлучны они. Замысловато переплетает нити Мокошь, порой благодаря горю счастье появляется, а порой наоборот, мудрое у неё плетение.

– Ну и добро, что мудрое, так жить веселее, знать, и от нас чего-то в том плетении зависит, чего же печалиться и бояться, давай лепше вместе плести будем, коль Мокошь твоя нас узелком связала. Я вот как-то к сестре зашёл в её горенку, она страсть любит повыше в тереме забраться, а она сидит за столом, глядит на твой плат и плачет.

– Она там своё узрела – радостное ли, печальное, но своё, вот и всплакнула. Мы, жёны, так устроены, что и в радость, и в горе плачем, – не отрываясь от любимого, отвечала Снежана, блестя влажными и глубокими, как родники, очами.

Опять всю осень и зиму провёл Игорь в Северной Словении. Кроме сбора дани, поручил ему дядька Ольг вникать во все новгородско-словенские дела, чтобы доложить ему потом, что на его, Игоря, свежий взгляд, там надобно сделать, кого из тиунов поменять или приструнить, чтоб ещё надёжнее стал самый северный кордон княжества.

– Те места ведь не только наша родина, но и корни крепкие всей Руси, – напутствовал на прощанье дядька.

В Нов-граде все начальники, – тиун, воевода, казначей и прочие уже привычно отчитались перед молодым князем по всем вопросам, как того требовало указание Ольга.

Новгородский купец Сивер, добрый друг дядьки Ольга и первый помощник по сбору дани, был человеком лёгкого нрава, всегда находил, о чём поговорить в дальней дороге.

– Давай, княже, отправимся, как всегда, сначала на заход, в Плесков, Изборск, у чуди и води дань соберём, свезём в Новую Ладогу. От Ладоги пойдём на восход, до Бел-озера, пока реки не стали. А зимой, как прочно схватятся льдом все реки и болота, станем брать дань с тех мест, куда до морозов никак не добраться, – от мери и муромы. И тогда уже воротимся в Нов-град. А как реки по весне вскроются, так со всей богатой данью водным путём в Киев и предстоит тебе воротиться. По пути в Полоцк зайти, там к сему часу дань уже готова должна быть, и в Смоленск, а потом Днепром уже можно прямо домой, – предложил Сивер, как бы советуясь, и Ингард согласился с ним.

Они с Сивером и воинами дружины двигались в Иборск. Могучие дубравы, сменившие не менее величественные древние сосны, настраивали на природную мощь и силу Земли-матери. Воздух был полон криками всполошённых конниками птиц, рыжехвостыми молниями то и дело проносились с ветви на ветвь любопытные мыси-выверицы. Обильная осенняя влага наполняла предвечерний воздух.

По заведённому князем Олегом правилу, в пути без особой надобности спутники и охоронцы не называли Игоря князем, особенно при посторонних, но все его повеления выполняли быстро и точно.

– Скоро будем у моего знакомца, там и переночуем, квас у него знатный, мёд-то особенный, наш, северный, такого нигде нет более, – молвил Сивер, глядя на порядком уставших от долгого движения по сырому лесу всадников. Уже почти смеркалось, когда усталые путники наконец достигли малой веси, стоящей на берегу реки. Река Великая тут спокойно перекатывала по голышам свои прозрачные воды, но уже где-то совсем недалеко с шумом низвергалась с каменных обрывов на тех самых Выбутовских порогах, где днём и ночью шла непрекращающаяся битва воды с многочисленными валунами и скалами, которые неожиданно выныривали, или, по-словенски, выдыбали, на её пути.

– Переправляться будем завтра вон там, – указал рукой новгородский купец чуть выше по течению, – место самое удобное, потому и весь тут стоит, и тоже Выбутовской зовётся.

Игорь с Сивером и ещё несколькими княжескими ближниками, по приглашению хозяина обширного подворья, по всему, привычного к многочисленным гостям, расположились в просторном доме, рубленном из толстых сосновых брёвен. Около трёх десятков охороны быстро расположились в опустевших к осени подсобных дворовых постройках. После трудной дороги по гатям и болотам, через лесную чащобу и каменистые осыпи, в удовольствие смыли пот и паутину в просторной мовнице, именуемой здесь по-вепсски «банькой», а потом, посвежевшие и умиротворённые, уселись за стол в горнице большого северного дома.

– А верно ли нам Сивер рёк про твой медовый квас, какого, мол, мы нигде более не отведаем? – обратился Игорь к крепкому коренастому хозяину подворья.

– Есть квас, а как же! Сейчас! – с готовностью отозвался хозяин и переглянулся с купцом. – Прекраса, – кликнул он, – а принеси-ка нам квасу! Он медовый да клюквенный, да ещё на наших лесных травах настоянный, отведайте, гости дорогие!

Расписной глиняный кувшин внесла в горницу статная и крепкая телом, будто выточенным из молодой липы, девица, по всему, хозяйская дочь. Шла она привычною для женщин севера неторопливой плавной походкой, держа себя, как и подобает девице в сих местах, гордо и с достоинством. Туго заплетённая русая коса была перевита красной лентой, вышитая сорочка, по-женски подпоясанная под грудью, очерчивала девичьи перси. Длинная тёмная юбка скрывала стройные ноги, обута была красавица в кожаные черевички с ремешками. Непокрытая голова с тонким серебряным очельем говорила о незамужнем положении девицы. К очелью были подвешены серебряные змеевики, какие носили жёны Северной Словении. Гости невольно залюбовались статью и движениями красавицы. Игорь, знавший уже немало женщин, но пока ни с кем не повязанный семейными узами, так и прикипел к стану девицы, привычно представив его обнажённым. Прекраса всё так же плавно поставила наполненный сосуд на стол и, несколько смутилась, ощущая на себе восхищённые взоры мужей, а особенно того незнакомца, который, по всему, был среди них за главного. Однако, возвращаясь к двери и проходя мимо Игоря, она вдруг так полоснула его своим каким-то особым взглядом глубоких серо-голубых очей, что он замер на какие-то мгновения, потеряв способность слышать и говорить.

После утренней трапезы гости засобирались в путь. Прекраса с младшим братом, как всегда в таких случаях, помогали отцу готовить переправу, вычерпывали воду со дна лодий и проверяли вёсла. При этом она, даже не глядя в сторону коренастого гостя, что как бы случайно находился неподалёку, особым девичьим чутьём ощущала его обжигающие взоры. И даже не удивилась, когда именно в её небольшой лодчонке оказался тот самый главный из гостей по имени Ингард. Он сам пожелал сесть на вёсла, всю дорогу поглядывал на Прекрасу и улыбался, а когда возвращал вёсла на той стороне, то на миг задержал в своих руках девичью длань и тихо спросил, скосив очи на поднимающихся по каменистому берегу сотоварищей.

– Скажи, красавица, а где это ты так наловчилась взглядом мужей бить, что острой стрелой уток на взлёте?

– Тот взгляд сам рождается, как ответ на настоящую силу мужа храброго, а коль нет силы, так нет и взгляда… – едва слышно прошептала девица, зардевшись от смущения и тут же повернулась к своей лодчонке, отталкивая её от берега. А Игорь, приятно изумлённый теперь уже разумом сей простой девицы, с внутренним мужским волнением глядел на её ладный стан и русую тугую косу. Увлечённые сим разговором, ни Прекраса, ни Игорь даже внимания не обратили, как довольно переглянулись меж собою отец девицы и купец Сивер из Нов-града.

Из Плескова по реке Великой они отправились в Чудское озеро, из него в море, а оттуда вдоль десного берега в озеро Нево и по Волхову до Новой Ладоги.

– Вот северные врата, град полуночный, за который сражались и который отстроили ваши с Олегом-младшим отцы, – князь Рарог с воеводой Ольгом, – стоя на берегу Волхова, проговорил задумчиво Сивер, и очи его блеснули. – Отсюда начали они свой поход за державу великую, выполняя данную деду Гостомыслу клятву.

– И снова один из нас князь, а второй воевода, – заметил Ингард.

Оставив собранную дань и распорядившись, чтобы её перевозили в Нов-град, княжеские обозы и лодьи отправились далее на восход. Так и не встретился более Игорь с метательницей острых взглядов, с той ладной и величавой северной красавицей, имя которой под стать её крепкому и притягательному телу – Прекраса. Да и зимние дороги более не завели Игоря в небольшую весь Выбутово на берегу реки Великой перед её порогами. Но всё это время в каждой девице старался он помимо воли своей разглядеть, насколько похожа она на ту самую Прекрасу, от воспоминания о которой начинала борзо течь кровь-руда по жилам и сердце стучало, будто просилось на волю из своего тесного заточения.

По весенней высокой воде многочисленные лодьи с доброй северной данью пришли в Киев. Ещё раньше, зимой, часть доставили посуху на санях. Князь Ольг был доволен.

– А ну-ка покажись, Ингар, возмужал, окреп в дланях наших полуночных ветров и пурги знатной! – одобрительно хлопал по крепким плечам племянника Ольг.

Игорь отчитался обо всех своих делах на Новгородских землях, о том, как и с кем встречался, что видел, что ему пришлось по душе, а что нет.

– Всё ли ты мне поведал? – вдруг, хитровато прищурившись, спросил князь.

– Всё, всё поведал, – Игорь чуток смутился, зная способности своего дядьки и своей матери видеть то, что от других сокрыто.

– Ну, коль всё, так и разговоров нет, – согласился Ольг. – Знать, будем теперь исправлять те огрехи, что твои молодые очи заметили, чтоб ещё крепче наша Русь стояла. – Ольг задумался о чём-то, и вдруг ни с сего ни с того, молвил: – Овсени – пора свадеб. – Игорь удивлённо глянул на дядьку, но тут и ухом не повёл: – Ладно, добре поработал, племяш, отдыхай после дальнего путешествия, матери подарок-то привёз с родины?

– Само собой, – кивнул Игорь.

– Тогда иди, порадуй её, а то совсем без тебя заскучала.

– Слышал, Олег, Игорь с полюдья вернулся, теперь и нам можно на Полуночь отправиться, давно ведь ты не видел родные места, да и я, сколько лет на Новгородчине не был. Поедем вместе, ближе к Овсеням, а, сыне?

Олег несколько удивлённо глянул на отца: отчего это он вдруг такой весёлый и с какой-то хитринкой в зелёных очах?

– С чего это ты, отец, вдруг решил на родину съездить? – подозрительно спросил младший.

– Оттого что Овсени – пора свадеб, – снова хитро усмехнулся князь.

– При чём тут Овсени, и какие свадьбы? – ещё более изумился сын.

– А при том, что Сивер, который во всём помогал Игорю на Новгородчине, начальник моей тайной стражи, а для всех купец, конечно, так ему свою службу проще творить.

– Выходит, Игорь под надёжной опекой пребывал всё это время, – усмехнулся сын.

– Не только для опеки я Сивера приставил. Игорю уже тридцать скоро, а он всё с девками тешится. Будь он сын купеческий, его дело, а он – князь Руси, и силы и мысли свои должен только на неё тратить. Я вечно жить не буду, и уверенным быть хочу, что вы тут не девок в голове держите, а Руси-матушке служите, – строго молвил Ольг, очи его при этом горели вдохновенным светом. – Вот и решил я Игоря женить, чтоб была у него одна, да к тому же умная, могущая в трудную минуту дельным словом помочь жена. И мой начальник тайной службы Сивер искал такую подходящую девицу, а как нашёл, так дал мне знак, и я Игоря отправил в полюдье, а заодно на смотрины. Заглянул я сегодня в очи племяннику, зацепила его Прекраса, и душу, и разум зацепила…

– Погоди, отец, так ведь нельзя, он сам должен выбрать, иначе не бывать согласной жизни.

– Ну, про то, что Сивер ему невесту сыскал, Игорь не ведал, а сам её приметил и чувством возгорелся, тут я только его желанию помогаю. Может, и тебе невесту найти, отчего не женишься, четвёртый десяток уже, что ж, весь век бобылём ходить?

– Не знаю, отец, – пожал плечами младший, – ты ведь тоже один. Может, князю вообще без жены жить надобно, как волхву?

– Про сие я тебе вот что скажу, – молвил Ольг. – Каждый муж должен найти именно свою жену, тогда сил у него будет на четверых, а то и более; а коли жизнь свяжет с чужой, то от его мощи едва ли половина останется. Потому – либо со своей, либо вообще один, князь ли, воевода или иной начальник должен быть, ибо бремя на них тяжёлое, в половину человеческой силы не вытянуть… – Отец и сын замолчали, каждый внутренне продолжая беседу на свой лад.

– А скажи, отец, моя мать… она тоже тебе силы до поры давала или сразу отбирать стала, коль ты с ней не сошёлся? – тихо спросил Олег. Отец ответил не сразу, видно, перебирая давние воспоминания, как вещи из забытого ларца.

– Когда я ради неё, желая воинских подвигов и славы, стал викингом, то мыслями и стремлением возвратиться именно к ней, я только и выжил в бесчисленных испытаниях. Потом она вышла замуж за Вадима, и осталась у меня только одна жена – Русь, ей и служу, и оттого счастлив. А ещё оттого, что нашёл, наконец, свою половину, с которой буду до конца своей жизни… – Ольг потеплел очами и душой.

– А отец Игоря – Рарог и тётка Ефанда, они тоже были нашедшими друг друга половинами?

– Да, и никто того единения разорвать не может, даже сами боги смерти Мор, Мара и Яма.

– Игорю ничего про женитьбу пока не рассказывать, как я разумею? – спросил Олег.

– Ни единым словом, а про Сивера тем более, – подмигнул отец.

Едва прошли купальские святки, и Хорс повернул свой огненный воз в сторону вечной ночи, отчего дни пошли на убыль, как князь Руси Ольг вместе с сыном стали готовиться к дальней дороге в родные полуночные края, якобы для проверки состояния крепостей да дружины Новгородской, конницы и пеших ратников, да сторожевых полков, да исправления тех недочётов, на какие указал Игорь.

Только на самом деле не оттого, что тоска по родным местам заела или сомневался в силе дружины новгородской и надёжности укреплений градов Северной Словении, пошёл в Новгородчину грозный князь. И даже не для того, чтобы в очередной раз нагнать страху на нурман да саксов, готовых при малейшей слабине пограбить Словенскую землю. На этот раз он ехал совсем по другой причине, ехал с добрыми дарами, с весёлым своим изведывателем Скоморохом. А в Нов-граде к ним ещё и начальник тайной стражи Сивер присоединился.

– Княже, а мы на сватанье едем или в поход изведывательский? – задорно улыбнулся Скоморох, кивнув на Сивера и его двух молчаливых сотоварищей.

– Тут, брат Скоморох, одно другого не легче. Коли в боевом походе обмишулишься, можно сражение проиграть, а при ошибке в сватанье всю жизнь можно перекособочить, так что ещё поглядеть надо, где риск больший! – в тон ему отозвался князь, но очи его оставались серьёзными. Оттого, может быть, что его задумку со сватаньем Игоря сестра Ефанда встретила сдержанно: за радение о сыне не благодарила, но и супротив ничего не молвила.

С приездом гостей в Выбутово вмиг исчез покой и вся размеренная работа в эти дни полетела кувырком. Скоморох знал своё дело, а Сивер ему умело подыгрывал, потому как по сути своей мог запросто входить в любой нужный образ. Только воевода Олег был молчалив и изредка поглядывал на Прекрасу, тут же опуская очи. Шутки да прибаутки Скомороха и Сивера проходили мимо его сознания. Он лишь безотчётно улыбался, глядя на ту, которую они приехали сватать.

– А что ж, хозяева дорогие, баньку вы знатно истопили да потчевали на славу нас, купцов из далёкого Киева, – нараспев начал Сивер, выгнув грудь колесом и обращаясь к отцу Прекрасы. – Да не ради доброй баньки и сытного угощения мы сто подков износили на копытах коней наших горячих, да сто вёсел о камни речные изломали на лодьях своих купеческих, не затем мы к вам, хозяева добрые, пожаловали, – он широко поклонился хозяину, и все остальные «купцы» тоже.

– А зачем же пожаловали вы, гости высокие, в домы наши скромные? – спросил отец девы, невольно копируя манеру речи гостя.

– Мы купцы, нам товар добрый нужен, который у вас есть, – важно молвил приосанившийся Сивер. – Продайте нам товар сей, давайте по цене сговоримся, да по рукам ударим.

– Какой такой товар, знать не знаем, ведать не ведаем, – пряча усмешку, старался сохранить серьёзный вид хозяин подворья. – Откуда такую весть-то взяли, гости почтенные?

– А весть эту, – вкатился в разговор быстрый низкорослый сотоварищ купца, – нам сорока на хвосте принесла, да лисица на ушко рассказала, да белорыбица проухала, да волк серый ту весть в зубах принёс, да дед лесовик с домовым и кикиморами сие подтвердили, а русалки да берегини про ту весть в песнях своих пропели. Покажите нам товар и цену скажите!

– Есть у нас товар завалящий, да вряд ли вам сгодится, – затараторила бойкая жена из местных огнищан. Раздался смех и улюлюканье, и, сильно хромая, из-за спин подружек вышла такая же шустрая, как и Скоморох, жена, изображавшая древнюю старуху, горбатую да хромую, с крепко нарумяненными ланитами, в рваном платье да с грязной смоляной вервью вместо очелья. Но Скоморох тут же перевязал платом себе око, скособочился, скрючился неимоверно, так что хохот покатился по всему двору, потому что теперь низкорослый едва доходил макушкой до персий своей дородной «невесты». Ещё сильнее припадая на одну ногу и хрипло гнусавя, он подлетел к «старухе», подхватил её и захромал с ней по кругу под общий хохот, выкрикивая петушиным голосом: «Эх, вот моя суженная-ряженая, товар самый по мне, только ведь мы не за этим приехали из дальней дали, которой вы отродясь не видали, где на наковальне спят, а молотом накрываются, одёжку из тумана шьют, а побасенками насыщаются».

Подождав, пока стихнет немного хохот, снова зычно да складно заговорил Сивер.

– А покажите-ка нам товар подороже, да помоложе, лет так на сто, чтоб купцу нашему киевскому была по нраву, покажите нам для него Прекрасу-забаву!

– Э, нет, прежде чем нашу забаву показать, купец должен про себя рассказать, ладный ли молодец, добрый ли хозяин, не кривой ли, не косой, не ходит ли зимою босой!

– Наш купец-молодец, добрый воин-стрелец, ничего не скрывает, белке в глаз попадает! Зипунами дорогу стелет, на золочёном возу едет!

Пошла весёлая скоморошья торговля, обязательная по обычаю сватовства, с шутками да подковырками, на которые Скоморох был большой мастер и мог подхватить и переиначить на смешной лад любое обронённое даже ненароком слово. Давно так с удовольствием не лицедействовали изведыватели князя Ольга, давно сам князь не смеялся так весело и от души.

– Не будете обижены, ни вы, хозяева, ни дщерь ваша, – молвил в заключение торга Ольг. – Несите дары, купцы, покупаем товар!

И пред очи родителей были выставлены сорочки с мехами, да ларь с золотом и украшениями, коих скромные огнищане никогда не видывали.

Потом, когда не только на людях для обряда и веселья, но и в горнице большого северного дома в семейной обстановке всё было окончательно обговорено, князь захотел услышать, что скажет сама Прекраса.

– Что сказать, даже не ведаю, – не поднимая очей, с учтивым поклоном обратилась к Ольгу девица, зардевшаяся от неожиданного поворота в её жизни и оттого, что сам князь Руси Новгородской и Киевской вдруг оказался нежданно-негаданно в их доме, да ещё и со своими лихими сватами сговаривает её за своего племянника Ингарда. – Как я, простолюдинка, могу стать женой князя Руси?

– А то не твоя печаль, красавица, – молвил беловласый князь. – Я введу тебя в киевский терем как жену моего рода, и потому нарекаю тебя Ольгой. Так что нет более Прекрасы из Выбутовской веси, а отныне будет княгиня Ольга! – Он обернулся к вострым на язык своим помощникам. – А сваты мои приучены секреты и поважнее хранить, так что за это не беспокойся

Но не зря в чутком сердце князя вместе с радостью оттого, что решил, наконец, вопрос с женитьбой Игоря, всю сию поездку шевелились тревожные предчувствия. Сын пригласил его в гости в Изброск, может быть, втайне надеясь что отец с матерью в зрелые годы позабудут распри молодости и простят друг друга. Отказать сыну не мог князь, но и от встречи с бывшей возлюбленной радости не испытывал. Оставив невесту Игоря собираться в дальнюю дорогу да прощаться с подругами на девичнике, отправились отец с сыном в Изборск.

Охоронцы купца Бажана в растерянности вертели головами, не ведая, как поступить, когда к их крепкому подворью с теремом, амбарами да складскими магазеями подоспели вооружённые конные воины, враз перекрыв все входы и выходы. Затем в сопровождении четырёх молчаливых воинов к воротам неспешно подъехали два добротно одетых мужа, – один зрелых лет, могучий, с выбивающимися из-под собольей шапки белыми власами, а второй молодой да ладный.

– Эй, дядька Гнездо, чего очи-то вразбежку, будто у зайца загнанного, ворота открывай, или не узнал меня? – крикнул всадник помоложе.

– Никак… – старый охоронец купца от растерянности часто заморгал серыми очами, – неужто Олег, сын хозяйский, гляди, ребята, точно он! А кто это с тобой? Никак сам князь пожаловал, вот радость-то двойная! А ну-ка, мигом к хозяйке, доложить, что гости пожаловали, и ворота, ворота открывайте, радость-то какая! Олег вернулся! Да не один, а со светлейшим князем, дай Бог ему многие лета!

За частоколом забегали, зашумели, поднялась неимоверная суета, тяжёлые ворота натужно заскрипели и медленно отворились. Небольшой отряд неспешно въехал на просторный купеческий двор, где обычно легко разворачивались телеги с товаром, устремляясь по наклонному деревянному настилу в добротные помещения под тесовой крышей.

Всадники спешились, прислужники тут же, приняв уздечки, повели коней к коновязи. В это время на высоком крытом крыльце с резными столбами показалась сама хозяйка со старшим сыном. Одного взгляда князю было достаточно, чтобы понять, сколь сильно похож сей высокий крепкий муж с гордой осанкой на своего отца Вадима Храброго. Мать с сыном обнялись, она даже всплакнула, искоса бросая на Ольга быстрые цепкие взгляды, было видно, что она предупреждена сыном и готовилась к встрече. Старший брат тоже по обычаю обнял младшего, но лик его остался невыразительным.

«По всему, недолго мы тут задержимся», – мелькнуло у чуткого князя. Он хотел тут же, оставив сына с матерью, отправиться на встречу с тиуном Изборским, но сын просительно шепнул на ухо:

– Погоди чуток, давай хоть за столом посидим вместе, иначе мать обидится страшно.

– А где же дед, чего не встречает? – стараясь быть весёлым, спросил Олег.

– Так схоронили деда, уже три лета как отпели, царствие ему небесное, – перекрестился Андрей. – А бабушка через лето за ним последовала, сами мы теперь с матерью всю торговлю ведём, – с внутренней гордостью в голосе сообщил Андрей. – Ну, проходите в дом, – пригласил он.

Велина уже командовала прислугой, делая вид, что не замечает Ольга. В тёмном длинном одеянии и повойнике она походила на монашку, только расшитый золотыми нитками ворот и отделанные куньим мехом рукава и низ платья говорили о высоком статусе хозяйки. На ногах у неё были мягкие сапожки.

Беспокойно ворочалось сердце князя, мелькали перед взором образы далёкого прошлого, и листы из книги прошлых воспоминаний тяжело переворачивались в душе, как выдубленная воловья кожа. Конечно, уж не та желанная Велина пред ним, да и он, по правде, совсем не тот очарованный юнец, готовый ради этой шальной девицы рискнуть, не замысливаясь, своим животом.

За столом они сидели напротив друг друга, стараясь делать вид, что просто насыщаются доброй пищей, но сын, искоса наблюдая за обоими, заметил, что у отца и матери кусок, как говорится, не лез в горло. Особенно была напряжена мать, делая много ненужных движений и слишком часто окрикивая прислужников.

Насытившись, гости стали благодарить и выходить из-за стола. Олег что-то шепнул матери и незаметно чуть толкнул старшего брата, очами показав ему на дверь. Тот нехотя встал, ещё раз зыркнул на князя, потом на мать, и вышел из горницы. Ольг тоже начал было вставать, но сын чуть качнул головой и поглядел просительно, умоляя этого не делать.

– Мама, посиди пока, я ж совсем забыл подарок тебе, в поторочной суме остался, я сейчас сбегаю. – Олег быстро скрылся за дверью.

Ольг и Велина остались одни.

– А тебя годы почти не берут, – с некоторой ревностью молвила Велина, оглядывая крепкий стан бывшего воеводы. – Отчего всё так несправедливо сложилось, ведь могло быть по-другому…

– Да нет, Велина, как раз по Прави всё, по Прави свершилось. – Ольг тяжко вздохнул, как будто ему не хватало воздуха, – чуть подкопченный дымом очага, он не вмещался в широкую грудь князя. – Ты власти и богатства хотела, а я за другим в князья пошёл, но ты того не уразумеешь…

– Ну да, я же баба глупая, только о себе и забочусь, а ты да твоя полоумная сестра всё о других печётесь, как же, ведаю! Колдуны чёрные! Вот и сына моего от живой матери увели! – Велина всё более стала наливаться злобой. Ольг ничего не рёк в ответ, глядя куда-то в угол, где едва поблёскивала неровным светом лампада. Потом снова поглядел на Велину.

– Сына ты сама ко мне прислала, чего по пустой злобе своей речь?

Она запнулась на полуслове, вперила в него свой горящий взгляд, порываясь что-то сказать, но ком у самого горла не давал ей этого сделать. Затем, овладев собой, Велина вдруг молвила почти спокойно и даже как-то с удовлетворением:

– А ведь у тебя есть женщина, только любите вы друг друга тайно… Я ведь тоже немного колдунья, видно, от тебя набралась или от сестрицы твоей, когда она надо мной ворожила… – Самообладание кончилось так же внезапно, как и пришло. Слёзы отчаяния и жуткой тоски потекли из глаз Велины. Она зарыдала вдруг и завыла, как воют жёны над умершим близким человеком.

Ольг едва слышно молвил:

– Прощай! – и с шумом отодвинув лаву, встал из-за стола.

– Ах, так, смотри же, проклятый зеленоглазый колдун, как я умру здесь прямо на твоих бесстыдных очах! – закричала Велина и схватила со стола здоровенный нож, которым резали мясо. – Я проткну сейчас своё сердце, которое тебя так любило… – Она взмахнула ножом, но появившийся из двери Олег быстрым заученным движением перехватил её запястье. Второй рукой он слегка ударил по её сжатому кулаку с ножом, и тот со стуком покатился по столу. – Мама, не надо лицедейства, убивать себя смертный грех для крещёной жены, а о твоей христианской добродетели мне пастор Энгельштайн много добрых и возвышенных слов сказывал.

– Пастор Энгельштайн, он жив, где же он сейчас? – заинтересованно спросила Велина, враз забыв, что только что хотела показательно убить себя.

– Его больше нет. Я прошу тебя, не надо крутить ни мной, ни отцом, каждый волен поступать, как он решает, мы не твои работники. Это вот, – он положил перед матерью искусный серебряный ларец, – это от нас с отцом на память. Прощай, мама! – он обнял её и вышел вслед за отцом. Переступая порог, Олег остро почувствовал, что это была его последняя встреча с матерью.

По приезду в Киев в тереме поднялась такая же шумная и весёлая суета, как и на сватанье в Выбутове.

– Овсени, – пора свадеб! – Громогласно во весь свой могучий воинский голос пророкотал князь Ольг, стоя посреди теремного двора. С лодий, на которых они причалили к Киевской пристани, всё ещё везли разные подарки с северной земли, ведь у многих военачальников и бояр там остались родичи и добрые друзья, не преминувшие с оказией передать своим кое-какие памятные гостинцы.

Все невольно остановились, суета на миг замерла, многие взоры обратились на князя.

– А ну-ка, позовите сюда князя младого Ингарда и мать его княгиню Ефанду! – тем же зычным голосом повелел Ольг. Быстрые молодые гридни тут же поспешили выполнить повеление. Когда растерянные Ефанда и Игорь появились на крыльце, Скоморох подал незаметный знак, и к крыльцу подкатил малый крытый возок, приехавший среди прочих с пристани.

Все замерли, гадая, что же за подарок такой особенный привёз Ольг для молодого князя и его матери, что заставил их выйти для встречи. Скоморох махнул своим друзьям-изведывателям, и те мигом раскатали перед возком пёстрый ширванский ковёр.

– Не зря мы ездили в дальние края полночные и зрели там чудеса многие, и добыли для князя нашего диво дивное, чудо чудное! – торжественно проговорил Скоморох, подходя к возку. В сей миг не только голос его звучал возвышенно, но и сам он, кажется, стал больше ростом и шире в плечах. С другой стороны к возку подошёл князь, и когда Скоморох торжественно распахнул дверцу, Ольг подал руку сидевшей в возке красавице, облачённой в голубые парчовые одежды, украшенные кружевами, с жемчугами на шее, да в венце с серо-синими, под цвет очей, каменьями. Взволнованная девица, опираясь на могучую руку князя, сошла с возка на ковёр. Ингар опешил, очи его удивлённо округлились, а потом счастливо засветились: он узнал ту самую Прекрасу, о которой не переставал думать с первой их случайной встречи.

– Княгиня Ольга, из рода моего, суженая нашего князя Ингарда! – громко проговорил князь, и все вокруг разразились громкими и радостными криками. Всё снова завертелось, закипело и забурлило. Только мать Ефанда стояла молча, глядя то ли на невесту сына, то ли сквозь неё, куда-то далее, сквозь туманную пелену времени.

– Братец, ты ведь ей не только имя, но часть силы рода нашего передал, – молвила, наконец, сестра. – Справится ли девица с сей ношей, одним Богам ведомо…

После прихода в Киев Олега с дружиной истекло почти четверть века.

Укрепилась Великая Русь от словенско-варяжской Ладоги на полуночи до дулебского Черевеня на полудне, от дреговичского Берестья на заходе до северского Чернигова и радимичского Добрянска на восходе. По-прежнему рядом с мудрым князем во всех трудных делах сопровождали его верные изведыватели. Правда, лет через шесть после прихода в Киев не стало самого старшего из них – Айера. Они уходили тогда от кочевников, меняли коней, путали следы, наконец, растворились в лесу, решив переждать до утра. А утром обнаружили, что душа старого изведывателя покинула тело.

– Надо же, всю жизнь рядом со смертью ходил, ранен не раз бывал, а умер во сне, – печально молвил Скоморох. А Ерошка по изведывательской привычке плакал беззвучно, как будто его могли услышать враги, лишь несколько крупных слезинок одна за другой скатились по чумазым от долгой пыльной гонки щекам.

– Он вчера перед ночёвкой про необычную усталость рёк, – тихо вспомнил Молчун. – Сказал ещё, что лес – это его дом, и хоть не северный, а всё равно лес.

Там же в лесу и соорудили по вепсскому обычаю на возвышенности каум, – последний приют старого Айера.

Ерошка стал крепким молодым воем. Скоморох, дабы не забыть греческий и подучить юного помощника, брал его с собой, подряжаясь работником к византийским купцам, которые звали шустрого мальца Ерофеем, что означает на греческом «Священный». Так привыкли называть его и боевые собратья. Ерошка-Ерофей женился на местной киянке, тоже чернявой да кареглазой. У них родился сын, а потом почти друг за дружкой две дочки. Неспешно, но верно плетёт нить жизни мать Макошь, и в повседневных заботах незаметно настал час, когда Ерофей появился в Ратном стане не сам, а в сопровождении двенадцатилетнего сына. Поглядели на мальца друзья изведыватели и ахнули, а в уголках очей Молчуна и Скомороха даже на краткий миг блеснули слезинки: уж больно напомнил им сын Ерофея того самого недоверчивого мальца, которого они выкупили из рабства в далёком Итиле незадолго до знаменитого Рюрикова побоища.

– Ну, Ерофей, силён! Гляди, Молчун, какого нам помощника сварганил! – растрогано молвил Скоморох

– И впрямь, точный Ерошка! – как всегда коротко подтвердил его сотоварищ.

– Не Ерошка, а Ерофей Ерофеич, – многозначительно подмигнул весёлый изведыватель.

С той поры чернявого и худощавого мальца часто видели в Ратном Стане, а порой и в некоторых изведывательских делах, коль давал на то разрешение старший изведыватель Мишата.

Прошло время, Ерофеич вытянулся, окреп и многому научился у изведывателей, ведь каждому из них хотелось обучить мальца тому, чем он сам володел лепше других.

Скоморох и Молчун, мужи с порядком поседевшими висками, ещё несли свою нелёгкую службу старых соратников князя Ольга, который по-прежнему оставался главой изведывателей. Их печенежский собрат Кулпей состоял в советниках при сыне печенежского хана, которого они спасли из хазарского полона. Сей отрок сам уже стал ханом, и с его словом считались другие печенежские ханы. Когда у дружины Ольга случились первые стычки с печенегами, Кулпей и Молчун отправились навестить их молодого владыку Джамал-хана. Тот, узнав своих спасителей, оказал им самые высокие почести, а получив дары в виде доброго оружия и кольчуги с шеломом от самого князя Ольга, привезённые посольством, и вовсе дружески расположился к старым нечаянным знакомцам. Вспоминали подробности вызволения молодого печенега из хазарского полона и при этом не скупились на похвалу его смелости и мужества. Молчун вернулся в Киев, а Кулпей остался при Джамал-хане. Вскоре почти всякие столкновения меж русами и печенегами прекратились, а молодой хан, следуя советам рассудительного Кулпея да получая в нужный час хорошую помощь разными товарами из Киева, сумел быстро завоевать почётное место среди печенежских владык.

Иные вопросы князь обсуждал только с волхвами, с коими был родственен духом. Особенно с Велесдаром, ободритским волхвом, с которым прибыл на Киевщину, да с молодым волхвом Могуном, бывшим потворником отца Хорыги. За прошедшие лета крепкая стать волхва стала и вовсе будто вытесанной из дубового кряжа. Чуть выше среднего роста, с литыми раменами и богатырской шеей, он с первого взгляда более походил на воина, но когда обращал на собеседника свой мягкий и глубокий взор, тот сразу чуял исходящую от него могучую волховскую силу. Велесдар почти не изменился, – был всё так же по-юношески высок, сухощав и строен, как в первый день появления в Киеве.

Человек – сын вечности, да в повседневных заботах забывает о том. Потому люди нуждаются в помощи волхвов, у которых связь с той самой вечностью не утеряна, и их совет и веданье многим пригождается, как в час беды великой, так и в обыденной жизни.

Как-то кликнул к себе князь верных изведывателей.

– Позвал я вас, братья, вот по какому делу, – начал Ольг, уже совсем поседевший за эти четверь века, но стати воинской не утративший, а лишь добавивший мощи как телесной, так и духовной. Если раньше его золотисто-белые густые власы выделялись средь остальных содругов, то теперь седина сделала их всех беловолосыми и оттого схожими на братьев, коими они и были по сути своей. – Греки нам дань не заплатили за сие лето и, по всему, в следующее тоже платить не станут. Послы их юлят, пустыми словесами отговариваются, мол, болгарам дунайским пришлось платить, да с агарянами война, тяжко империи нынче, подождать надо, а на днях и вовсе убрались посланники в свой Царь-град. Коли они в самом деле решили, что платить нам более нет нужды, то изведать надобно, на что расчёт у них: может, войной на нас хотят пойти или просто решили, что с Русью можно не считаться. Стало быть, предстоит вам узнать про мысли византийцев, а для сего отправиться в края полуденные, в земли Руси Сурожской, где греческие полисы обосновались.

– Выходит, княже, нам, как тогда в Хазарии, купцами следует стать да послушать, чего греки промеж собой рекут, особливо за чашей с вином, – как всегда, первым подал голос Скоморох.

– Ты как будто заранее знал, Ерошку-младшего к грекам киевским в работники определил, – подивился Мишата.

– Купцу всегда добрый работник нужен, особливо коли он чужую речь разумеет. На полудне ведь и хазары, и византийцы обитают. Два уха хорошо, а четыре лучше, а Ерофей Ерофеич-то весь в отца, такой же хваткий на науку и языки.

– А с клинками лепше меня уже управляется, – поддакнул сотоварищу Молчун.

– Жаль, Айера нашего нет, и Силы, знатно они торговали в Булгар-граде, – молвил князь задумчиво, будто вглядывался в прошлое.

– Так кто же мог помыслить, что Сила после того, как из полона хазарского вырвется, да ещё и с молодой женой, вдруг кузнецом станет, а не изведывателем! – воскликнул Скоморох с явным сожалением. – Его бы силушку богатырскую, да в нашем деле…

– Я Силу помню ещё со времён, когда мы в Галлию хаживали, – возразил Ольг, – он всегда был мирным по натуре, в воины более по необходимости пошёл. Помню, как он первым бросился в холодное море, чтобы спасти прикованного черпальщика с горящего драккара викингов, и одним движением порвал цепь.

– А дядька Кряж сперва даже в ученики брать богатыря не хотел, – молвил, как всегда неспешно, Мишата.

– Так он же помнил, как его подкову Сила сломал, а дядька Кряж перед этим об заклад бился, что его-то изделие никакой богатырь не одолеет! – улыбнулся Ольг. – Да позже рад был старый кузнец, что такого способного ученика обрёл. Кузнечное то дело сродни волховскому, тут чутьё особое нужно, а у Силы оно как раз есть. Теперь вот дядьки Кряжа нет, а дело его, благодаря Силе, живёт.

– Эх, много ковать ему нужно, чтобы приданое наковать! – со смехом воскликнул шустрый Скоморох. – У них с Серпике всё девчата рождались, знакомец из Приладожья, которого я как-то в Киев встретил, рёк, что у Силы уже пятеро дочек на то время было!

– Э, – махнул рукой Ерофей-старший, – так он уже, наверное, давно внучкам приданое куёт!

Изведыватели дружно заулыбались.

– Что ж, – молвил князь, – как говорится, податливого ему железа да добрых скреп. А нам надобно решить, как к лукавой и скользкой, что рыба угорь, Визанщине подобраться. Мысль твоя, Скоморох, как всегда здравая, потому отправим купца с работниками и охраной малой в Таврику.

Быстрый изведыватель засиял довольными очами, а потом напыжился, напустив на себя деланной важности, и с расстановкой молвил:

– Наконец-то и я до купца дослужился, а кто в работниках у меня будет, ты, Молчун?

Ольг чуть улыбнулся.

– На купца, брат Скоморох, ты ростом не вышел, он представительней должен выглядеть, потому купцом на сей раз Молчуну быть, а ты ему надёжная опора и помощь во всех торговых и прочих делах.

– Да что ж такое, – шутливо возмутился Скоморох, – я снова в работниках, когда уже до купца дослужусь, вот беда: сума, что дыра, что положишь – не возьмёшь! Ну, хоть Ерофеича мне в помощники дайте, что ли, страсть как покомандовать хочется, а некем!

– Риск велик в таком походе, молод ещё Ерофеич, – молвил князь, но в голосе его чуткие изведыватели уловили лёгкое сомнение.

– Княже, – вставая, молвил Ерофей старший, – дозволь сыну в сей поход с нами отправиться, ему испытание воинское пройти надо, вот пусть и будет проверен в деле. – Ерофей приложил к сердцу десницу и поклонился в знак особой просьбы. Князь задумался, переводя взгляд с одного на другого из своих сподвижников, потом что-то решив про себя, молвил:

– Ну, брат Скоморох, ты нынче не простым работником отправишься, а старшим, сам Ерофей Ерофеич у тебя в помощниках будет! – заключил в тон весёлому изведывателю Ольг. – А ты, Ерофей, старшим охоронцем пойдёшь. Подбери себе, кроме наших воев, ещё кого, чтоб дорогу знали, опять же с порядками на торжищах греческих знакомы были. Сегодня думайте, решайте, что и как лепше сделать, а завтра уже подготовкой к походу займитесь.

Тщательно готовился к отплытию небольшой караван. На торжище и в княжеской кладовой выбирал купец Молчан, – так его назвали для посторонних на время похода, – меха для торга, в которых был добрым знатоком, как и большинство выходцев из полночных земель. А также воск, верви прочные, да кожи выделанные. Одетые в простую одёжку Скоморох и Ерофей Ерофеич помогали ему, перетаскивая в свою камору товар, а когда выдавалась свободная минута, шли на торжище и за небольшую плату помогали греческим купцам, запоминая их имена, повадки, откуда пришли в Киев. Оставаясь наедине, старались говорить только греческой речью. Ерофей-старший был занят охоронцами-проводниками, долго присматриваясь к каждому, кого наметил взять с собой.

– Послушай, купец, – возмущённо подступил к Молчану хозяин, – чего это твой работник мне судно портит? – Коренастый круглолицый лодейщик с обозначившейся лысиной сердито вертел короткой шеей и пыхтел, будто закипающий котелок на огне.

– Кто ж это из наших работников твою скорлупу от прошлогоднего ореха испортил? – с лукавинкой спросил, вдруг как из-под земли объявившийся Скоморох.

– Скорлупу? – ещё более взвился лодейщик, глядя то на молчаливого купца, то на его говорливого помощника. – А коли моя лодья скорлупа от прошлогоднего ореха, то чего же ты тогда этой скорлупе товар-то свой доверил, старый плут?

– А оттого, брат, Стародым, что лепшего, чем ты, лодейщика, не сыскать во всём Киеве, и человек опять же ты добрый и покладистый, с тобой в походе быть, что мёд хмельной пить: и вкусно, и блажь по телу разливается! – воскликнул вёрткий помощник купца и расхохотался, незаметно подмигнув Молчуну, таким приёмом враз «разрядив» сердитого лодейщика и заставив его растерянно моргать очами некоторое время.

– Дак, это… вы насмехаетесь надо мной, или как?

– Как это насмехаемся, а разве не ты рёк мне, когда по рукам били, что товар свой я лепшему в Киеве лодейщику доверяю, а? – вступил в спор Молчан.

– Ну да, рёк, было дело, – совсем растерялся Стародым. Потом тряхнул головой и снова взялся за своё, но уже не так яро. – Ух, умеете вы, хитрые купцы, голову заморочить. Я ж тебе, Молчан, о чём говорил, что юный твой работник мне судно попортил.

– Ерофеич, что ли? Да быть того не может, а ну, показывай, какого урону он тебе причинил. – Они прошли с рассерженным лодейщиком к мачте.

– Вот, гляди, – Стародым ткнул коротким пальцем в древесину, – видал, как мачту-то мне расковырял твой работник, заладился в неё ножом швырять.

Купец внимательно оглядел повреждения и спокойно молвил:

– Неправда твоя, брат, тут не более одного следа от ножа моего отрока, а чьи остальные, не ведаю, это ты уж сам ищи.

– Как так? – озадачено глянул на купца лодейщик.

– А так, вот этот след от ножа моего Ерофеича, а остальные не его, точно.

– Отчего так решил? – нахмурил брови лодейщик.

– Оттого, что остальные следы другого ножа, не совсем умелой рукой пущенного, лезвие то выше входило, то ниже, то чуть сбоку, а мой малой умеет с ножом обращаться, у него лезвие завсегда прямо входит, как вбитый добрым мастером гвоздь в дерево.

– Эге, расхвалил своего работника, – стал незаметно для себя раззадориваться лодейщик, – нагородил с три короба одной мякины! А ну-ка, пусть покажет, так ли он ловок с ножом управляться, как ты, хитрый налим, нам тут плещешь.

– Стародым, ну тебе же купец речёт, что умеет его работник с ножом обращаться, чего не веришь человеку с сединой в волосах? – при этом Скоморох снова подмигнул сотоварищу, мол, подыграй.

– Ты за хозяина своего не заступайся, я с ним, а не с тобой разговоры разговариваю, коль молвил слово, то пусть и докажет на деле.

Молчан поупирался ещё немного для того, чтобы ещё более «разгорячить» лодейщика, уже позабывшего, что вначале разговор зашёл о порче его судна. Наконец кликнули Ерофеича, который уже давно прислушивался к спору. Он, как и его отец, сразу душой прикипев к Скомороху и Молчуну, как бы впитал в себя их способности, а потому мог быть как молчаливым и рассудительным, так и балагуром-острословом, у которого шутки да прибаутки сами собой с языка слетают, что стрижи с крутого речного берега.

Пока шёл спор, Скоморох что-то шепнул ему на ухо и тут же отошёл в сторону, удобно расположившись на тюках с товаром. Подошли ещё лодейщики и охоронцы. Лодьи после преодоления порогов уже бежали по вольной широкой воде, потому никто, кроме смотрящего на носу и кормщика, работой занят особо не был. Изведыватели уловили миг, когда метательный нож перекочевал из потайного пояса под рубахой в рукав юноши, для остальных это движение осталось незамеченным. Купец Молчан и лодейщик Стародым ударили по рукам на полдирхема, что с семи шагов Ерошка-младший влучит ножом в небольшой кусок бересты, приколотый к мачте. Юный работник купца окинул быстрым взором серых очей собравшихся и без всяких приготовлений вдруг прогнулся гибким станом, словно по нему внутри быстро прокатилась волна, закончившаяся в пальцах десной руки, из которой, будто явившись из воздуха, вылетел клинок. Стародым ещё не успел опустить руку после того, как приколол сапожным шилом бересту к мачте, как метательный клинок юного работника с хищным звуком вонзился в дерево, накрепко пригвоздив бересту. Лодейщик побледнел челом, со страхом поглядел на свою руку и вдруг, разразившись криками и руганью, под взрыв дружного смеха помчался вдогонку за младшим Ерошкой.

– Я тебя, окаянный, порешу сейчас, ишь, чего удумал, чуть не зарезал, ведь у самой головы клинок вонзился, а коли б чуть ошую и чуток ниже! – верещал разгневанный хозяин лодьи.

– Да ты погоди, Стародым, – увещевал его со смехом помощник купца, – сперва порты-то пойди, смени.

– Да не забудь мне полдирхема проспоренные отдать, – добавил купец.

– А то, не ровен час, в воду слетишь, кто тогда долг Молчану вернёт? – смеялся помощник купца, глядя, как ловко перебегает меж тюками, а то и по самому борту молодой работник и как неуклюже старается поспеть за ним лодейщик.

Когда купеческий караван пристал на ночёвку к песчаному острову и лодейщики развели костры, чтоб сварить душистую юшку из рыбы, Молчун пожурил Ерошку.

– С чего ты взялся в мачту нож метать, что, доски никакой не нашёл, или подождал бы, пока на берег выйдем.

– Да кормщик меня сам подзадорил. Узрел во время прохода порогов, когда лодью по мелководью тащили, пояс мой потайной с ножами метательными, вот и начал в мачту свой нож метать, ну я и не сдержался, показал, как сие правильно делать, один раз только и метнул.

– Сколько раз говорено, изведывательское умение в тайне сохранять надлежит! – Строго выговаривал старый изведыватель, и юноша виновато насупился.

– Слово даю, не будет более такого! – молвил Ерофеич.

А всего через несколько дней всё повторилось, только совсем при других обстоятельствах.

Когда достигли широкой воды, где могучая Непра смешивается с Полуденным Бугом, перед тем, как обойти длинную косу и выйти в море, сделали последнюю остановку, – набрать доброй воды про запас и выловить свежей рыбы. Хитроватый Стародым отплыл от всех подальше, остановившись на днёвку и ночлег у небольшого островка. Распорядившись, кому чего делать, лодейщик, большой охотник до рыбной ловли, прихватив кормщика и его коренастого помощника, отличавшегося длинными свисающими усами, отправился на лодке к другому островку, наполовину заросшему вербами и камышом. Сие рыбное место Стародым никому не показывал, оттого и отстал от купеческого каравана, в котором на этот раз было пять лодий.

Ближе к обеденному часу лодчонка вернулась, только без хозяина и кормщика. Помощник, пригнавший лодчонку, возбуждённо принялся кричать ещё издали, что Стародыма в полон захватили бродники и требуют выкуп.

– Погоди, Сом, не части! – строго повелел суровый Молчан, и возбуждённый, с подрагивающими от волнения руками помощник покорно смолк, а потом стал речь по порядку, то и дело от волнения, не то дёргая, не то поправляя длинные усы, из-за которых он и получил своё прозвище.

– Мы только рыбалить стали, там яма есть такая, мы-то про неё знаем, там если рыбу…

– Хватит про рыбу, – тут же оборвал его купец, – реки, сколько бродников, чем вооружены, чего требуют?

– Их пятеро, не то булгары, а может и хазары, я их по речи не больно различаю. Из оружия ножи, лук, клинок боевой хазарский и ещё греческий такой, лезвие у него с одной стороны, и он короче нашего…

– Ромфей называется, – подсказал Скоморох.

– Кистень и, кажись, палица, может, и ещё что, да я растерялся со страху…

– Что с кормщиком и Стародымом, где их держат?

– Да там же около кострища, возле шалаша ихнего. Хазар или булгар этих трое, а двое, кажись, из славян, не уразумел впопыхах. Нам руки связали и чуть что не так – сразу нож к глотке, рекут, мол, выкуп давай, не то горло перережем. Я им обещал, что сейчас привезу, и меня отпустили…

– А может, мы остальных кликнем, все вместе подойдём да дадим жару сим бродникам? – возбуждённо проговорил молодой лодейщик крепкого сложения, сжимая большие кулаки.

– Нет, брат, коли увидят разбойники много людей, кормщика вашего и хозяина умертвят, а сами сбегут, – покачал головой Молчан.

Они с Ерофеем-старшим, Скоморохом и Ерофеичем отошли подальше от всех и о чём-то переговорили. Уже по пути к встревоженно ожидавшим их лодейщикам, Скоморох придержал Молчуна за рукав рубахи.

– Может, всё-таки я в лодке вместо Ерофеича пойду, опасность велика больно…

– Нет, брат, решено, – три взрослых мужа более врага встревожат, нежели два и подлеток. Скоморох лишь раздосадованно махнул рукой, а Ерофей с сыном поспешили к кочмару.

Молчун со Скоморохом спустились к лодчонке незадачливых «рыбаков».

Скоморох, стоя у воды, принялся молча и сосредоточенно раздеваться. Он тщательно проверил пояс с метательными ножами, окунулся в воду и снова проверил. В это время появились оба Ерофея. Лодейщики с удивлением узрели, что отец и сын облачены в лёгкую хазарскую одежду. Сом и Ерофей-старший сели на вёсла, Ерофеич – на корму, а Скоморох, держась за борт, незаметно поплыл следом, загребая свободной рукой.

– Не пойму я купца, – сердито судачили меж собою оставшиеся на берегу лодейщики, глядя вслед удаляющейся лодке, – отправил одного охоронца да подлетка, а самых здоровых оставил.

– Ещё один недомерок вплавь отправился, да и то считай без оружия, что те ножи супротив кистеня да мечей с палицей! – вздыхали другие. – Эх, пропал наш Стародым, как есть пропал: и деньги заберут, и его порешат! Ещё и этих в полон прихватят!

– Эй, вы там, на острове, мы привезли выкуп, давайте сюда наших людей! – крикнул лодейщик, выполняя тихий приказ Ерофея-старшего, когда они подплыли к берегу, от которого тянуло дымком.

Прошло некоторое время, прежде чем из камышей и кустов тальника выступили три мрачные фигуры. У одного в руках был натянутый лук, а двое других поигрывали клинками мечей.

– Пливи сюта, а то моя стрелять и твоя конес! – произнёс лучник с сильным чужим выговором.

– Эге, нашёл дурака, чтобы вы и нас положили на острове, и деньги забрали? Нет, братцы лиходеи, давайте наших людей сюда, тут и поменяемся: мы вам деньги, а вы нам полонённых! – снова прокричал в ответ Сом. – Эти двое – их родственники, они готовы заплатить!

Так они препирались с татями некоторое время, то требуя показать полонников, чтобы удостовериться, что они живы, то настаивая на обмене на воде. Наконец терпение лиходеев лопнуло, и пущенная из лука стрела с тупым стуком вонзилась в борт.

– Теперь стрелять тепя! – прокричал лучник.

– Ладно, ладно, мы подплываем, – успокаивающе замахал воздетыми кверху руками не на шутку испуганный лодейщик, и они начали грести к островку.

– Еркинбей, не опускай руку в воду, там змея! – вдруг прокричал на хазарском муж, обращаясь к юноше. Тот испуганно вскрикнул, вскочил с места и ринулся к носу лодки, которая тут же зашаталась. Юноша дёрнулся, стараясь сохранить устойчивость, и… взмахнув руками, свалился в воду. Старший бросил весло, стараясь помочь молодому, а тот, вынырнув, беспомощно захлопал руками по воде и стал истошно орать тоже на хазарском, что он не умеет плавать. Судёнышко завертелось на месте, лодочник едва успевал удерживать равновесие. Взрослый хазарин в лодке не смог дотянуться до утопающего и прыгнул в воду сам. Стоявшие на берегу разбойники вначале загалдели, потешаясь над неумелыми купцами, а потом всерьёз забеспокоились, как бы вместе с суетливыми и бестолковыми людьми не утонул их уже такой близкий «заработок». На берегу появился четвёртый тать – русоволосый здоровенный муж. Он подталкивал впереди себя Стародыма со связанными за спиной руками, держа короткий ромфей у его горла. Сей тать тоже принялся кричать и советовать, как влезть на лодку, чтобы не перевернуть её, но тот, что с хазарским мечом, повелел ему молчать и крепче держать полонённого. На островке трижды прокричала кукушка, помолчала и ещё дважды кукукнула. Наконец, после долгого барахтанья и криков о помощи тощий хазарский юноша и его спаситель оказались в лодчонке и поплыли к берегу. Когда до песчаного берега осталось сажени три-четыре, лодка снова остановилась, и теперь заговорил муж в хазарском одеянии.

– Эй, послушай, как тебя, деньги здесь, где второй пленник? – с этими словами он запустил руку за пазуху и вытащил кошель, мокрый, как и он сам. – Пусть твой человек выведет на берег второго, и я брошу деньги тебе. – Сидевший на вёслах лодейщик невольно с удивлением взглянул на Ерофея и не узнал его, и не только потому, что он теперь рёк по-хазарски. В гордой осанке и злых синих очах, в повелительной речи сквозила родовая властная сила настоящего хазарского вельможи, который не привык, чтобы ему перечили, а выполняли повеления быстро и беспрекословно.

– Сначала деньги, здесь я решаю, – на том же языке отвечал хазарин с прищуренными от отражаемых водой солнечных бликов очами, но уже не так уверенно и нагло. Ерофей сразу уловил эту слабинку.

– Я Хаким, брат самого Асхата Хекмена, и не привык, чтобы мне перечили всякие шакалы! – мрачнея от гнева, воскликнул хазарский вельможа. – Все знают в Идели дворец моего брата на правом берегу, недалеко от мечети. А пленённый вами человек – мой двоюродный дядя, не гневи меня, забирай свои паршивые деньги и проваливай, иначе нукеры моего брата, горячие хорезмийцы, найдут тебя не только на этом острове, но и за пазухой самого Ерлик-хана, пёс!

– Что-то твой дядя мало похож на хазарина, – вступил в разговор русоволосый, тоже неплохо владевший хазарской речью.

– Кто на кого похож, это не твоего рабского ума дело, степной шакал! – всё тем же злым тоном процедил хазарин, выпрямился в лодке и прищёлкнул пальцами.

– Лови деньги! – крикнул он и швырнул левой рукой кошель лучнику. Кошель едва не угодил в воду, но лучник изловчился и успел подхватить его. А когда он с довольным видом победителя выпрямился, то в его грудь под сердце вошёл по самую рукоять небольшой метательный нож «хазарского вельможи», а второй, брошенный «юным хазарином», пронзил прямо под кадыком шею русоволосого, держащего ромфей у горла лодейщика. Русоволосый здоровяк был выше ростом своего пленника, и кровь из горла брызнула Стародыму прямо в лик. Два других татя не успели даже понять, что приключилось, как Скоморох и освобождённый им жилистый кормщик навалились на них сзади, подмяли и обезоружили, приложившись по их затылкам своими крепкими кулаками, после чего оба бродника вытянулись без чувств. «Хазарский вельможа» и Еркинбей, плюхнувшись со всего маху в воду, ринулись к берегу.

– Так ведь он же того… плавать не умеет! – вконец растерянно проговорил Сом, начиная нерешительно подгребать вёслами к берегу.

На что довольный Ерофей-старший крикнул, делая сильный гребок:

– А ты, поди, поплавай с ним наперегонки! – и довольно рассмеялся.

На острове они радостно обнялись со спасёнными собратьями. Ещё не пришедший в себя Стародым первым делом побежал к воде смывать с лика вражескую кровь. Юный Ерофеич старался не глядеть на поражённого его клинком татя, и отец, почувствовав это, сам извлёк метательный нож из выи поверженного и, омыв его в речной воде, передал сыну, которому было явно не по себе после уничтожения первого врага.

– Скоморох, а где пятый бродник? – спросил Ерофей-старший.

– А нет его уже. Кормщик наш освободиться хотел, а тать кистенём махать стал, я только из воды вышел, слышу ругань и возня, гляжу, бродник может покалечить нашего кормщика, у него-то руки связаны, пришлось татя клинком успокоить.

Меж тем лодейщики уже оттолкнули свою небольшую лодчонку от злополучного островка и с великой радостью налегли на вёсла, за которые уселись Сом и кормщик, а порядком перепуганный Стародым время от времени нервно зачёрпывал пригоршнями тёплую воду из реки и в который раз омывал свой лик.

– Что с этими-то будем делать? – кивнул на связанных лиходеев Ерофей.

– Нам они без надобности, пусть теперь о них их разбойничьи боги заботятся, оставим им один нож на двоих, чтоб рыбу было чем разделывать, а дальше сами, – ухмыльнулся Скоморох. Загрузив в лодку бродников их оружие, изведыватели столкнули её в воду и поплыли вслед за собратьями.

– Отец, ты меня удивил видом хазарского вельможи, я сам шкурой почуял, будто передо мной настоящий высокородный хазарин! Вон ты оказывается лицедей-то какой, я и не ведал! – с восхищением в голосе молвил юный Ерофеич, когда остров с разбойниками остался далеко позади.

– Оружие изведывателя, сыне, это не только клинок. Чужой язык, веданье уклада и привычек другого народа, порой важнее бывают. Потому учи греческий, хазарский, да и другие языки, коль решил добрым изведывателем стать. А лицедеить нам и вовсе нельзя, коль назвался хазарином или греком, будь им на самом деле, иначе лицедейство враги сразу почуют. Я-то ведь когда-то у знатного хазарина в рабах был. Сегодня и влез в его шкуру для дела.

– У изведывателей, брат Ерофеич, такая поговорка есть, – серьёзно молвил Скоморох, – «на руса хазарское платье не надевают», теперь ты уразумел, о чём это?

Молодой изведыватель только молча кивнул, по-прежнему стараясь отогнать от внутреннего взора вид распростёртого на берегу убитого им татя.

– Не сомневайся, сыне, – молвил Ерофей-старший, понимавший переживания юного изведывателя, – коли бы на миг краткий замешкался ты с клинком метательным, то лежал бы сейчас на песке не тот здоровенный тать, а Стародым с разрезанным горлом.

– Я то и сам разумею, да всё одно не легче, ведь человека убил…

– Да, брат Ерофеич, – вступил в разговор низкорослый изведыватель, сидящий на корме лодки, – коли бы все люди силушку свою да разум для доброго дела применяли, цвела бы вся земля, будто сад чудесный, и жёны никогда не плакали бы, разве что от любви крепкой. Да ведь не все хотят для рода единого стараться, многим кажется: украсть, обмануть или убить тех, кто трудится, скорее и легче. Для таких и предназначены клинки и вся наука наша изведывательская. Отец тебе верно речёт, ты сегодня человека спас, о том думай, а не о тате загубленном.

– Всё верно, только всё одно убивать тошно, аж до рвоты, – тихо ответил юноша и отвернулся к набегавшей речной волне, а взрослые изведыватели понимающе переглянулись, ведь каждый из них в своё время прошёл через это, и они добре разумели переживания Ерофеича.

– Вы того, братцы, старшему купцу Стемиру не сказывайте, что с моей рыбалкой такая оплошность получилась, иначе вдругорядь он меня не возьмёт в караван, а поодиночке в такую даль ходить опасно, – просительно молвил Стародым, уже почти оправившийся от недавнего великого страха за свою жизнь, когда они ступили на песок островка, где их ждали остальные охоронцы и лодейщики кочмара.

– Ну как, брат Стародым, снимаешь вину за порчу мачты с моего работника? – хитро улыбнулся лодейщику Молчан. Лодейщик в ответ только махнул рукой.

Поутру старшие судов собрались вместе и, как обычно, распределившись, кто за кем идёт и где будет следующая стоянка, цепочкой повели свои лодьи в море, заскользив уже по бирюзовой морской волне. Берега справа растаяли в морской дали, а слева суша то приближалась, то тоже пропадала, и тогда казалось, что крепкий северный кочмар бывшего новгородца, а теперь киевлянина Стародыма, затерялся меж двух вечных стихий – небом и водою, и что нет в мире более никакой земли, а только бездонные небеса и бескрайнее море. Теперь лодейщик часто сверял движение своего кораблика по старым записям, что хранил в своей крохотной каморке в поднастильном кормовом помещении.

Молчун, как и большинство ладожан, был с детства приучен к лодейному ремеслу. Когда-то в ранней юности ему пришлось поплавать не только по родным приладожским рекам да озёрам, но и походить по Студёному морю. И потому, выбирая лодью для своего купеческого похода в Хорсунь, он, узрев у киевского причала необычное для сих мест судно, невольно остановился: вот чудеса, так это же настоящий кочмар со Студёного моря, как он сюда попал? Построенный на далёкой полуночи кораблик был сравнительно невелик, но необычайно прочен и приспособлен для плавания в студёных морях. Двойная обшивка сохраняла судно от сквозных пробоин, а малая осадка не давала коварным льдам раздавить его, они просто выдавливали коч наверх. А ещё он был удобен для переволока, так как у прочного днища имел усиление в виде двух брёвен, под которые можно было подкладывать круглые колоды и катить его, будто на небольших колёсах, перенося освободившиеся брёвна сзади наперёд. Но что сей обитатель полуночных вод делает тут, в Киеве? Когда же Молчун увидел хозяина коча, то понял, что тот тоже, скорее всего, из новгородцев. Невысокого роста, кряжист, круглолиц, с уже крепко означенной лысиной спереди и на макушке. Договариваясь о доставке груза в Хорсунь, опытный изведыватель по речи бывшего новгородца понял, что тот уже никак не менее десятка лет обитает в Киеве.

– А что, брат Стародым, давно ходишь в море Русское? – спросил он после знакомства.

– Да уж, почитай, лет двадцать, а может, и все двадцатьпять – отвечал лодейщик. – Я-то ведь, когда рискнул пойти с товаром из Студёного моря в Русское, конечно, молод был, упрям, твёрдо верил, что все мели и переволоки кочем своим одолею и вернусь с победой да барышом великим, куплю себе поболее лодью… – Стародымовы очи подёрнулись пеленой воспоминаний, он глядел куда-то далече, только видать не в море, а в самое прошлое своей жизни.

– Так чего же не вернулся, иль беда какая стряслась в пути долгом? – спросил купец.

– Эх, стряслась, можно и так сказать! – крякнул лодейщик и загадочно улыбнулся. – Одну-таки мель я не смог преодолеть, так-то, брат Молчан.

– Что ж за мель такая непроходимая тебе попалась, что заставила остаться в Киеве?

– Дочь того самого лодейщика, по чьим записям мы нынче идём. Сам он тут, и его дед, и прадед каждый островок и течение в разную пору лета ведал.

Меж тем ветер покрепчал. Лодья, довольно широкобокая для небольшой длины своей, принялась, как говорят морские люди, «рыскать». Однако благодаря более длинному, чем у других, перу кормила, стойко держала заданное направление. Стародым о чём-то поговорил с кормщиком, и они решили схорониться от ветра на ночь под надёжной защитой круто изогнутого полу-дугой берега. Вошли в залив, и главный лодейщик велел кормчему править на сушу.

– Погоди, брат Стародым, – подошёл к нему, мягко ступая по верхнему настилу, Молчан, – давай для спокойствия пару моих охоронцев на берег отправим, а сами пока тут в заливе на якоре постоим.

Лодейщик поглядел на купца, потом на его троих работников и, хмыкнув, согласился, приказав кормщику подать сигнал о временной остановке остальным лодьям купеческого каравана.

Снова лодчонка с коча с Ерофеем, Скоморохом и Ерофеичем устремилась к берегу, который уже был готов к вечерней дрёме, созерцая как червоноликий, уставший за день Хорс медленно опускается в мягкие объятья морских волн.

Когда вернулись подручные купца, было уже темно, они о чём-то негромко поговорили у кормила, и Молчан подошёл к лодейщику.

– Хорош залив, да лепше мористее в другом месте на ночёвку стать. Охоронцы мои людей на берегу видели оружных, скорей всего, разбойники, что грабежом купцов занимаются.

– Добре, испытывать удачу в таком деле негоже, – согласно кивнул мореход. – Мягкая дрёма, да жесткая побудка, и так бывает. Чутьё у тебя, Молчан, что у матёрого волка на капкан.

– Так купец-то я уже немолодой, жизнь такая, – где товар, там и те, кто сим товаром поживиться желает, – рассудительно отвечал торговец.

А кормщик зажжённым факелом несколько раз замысловато махнул у борта, давая знак остальным лодьям не приставать к берегу, а следовать за ними.

Град стал вырастать из моря чудным белым кораллом, – отражая полуденное солнце, блистали роскошные беломраморные строения и дома попроще, сложенные из известняка. Но чем ближе подходил караван, тем выше поднимался и берег, скрывая город за бесконечно длинной стеной.

– Где ж тут у них пристань? – спросил Ерофеич у жилистого кормщика.

– Вот град сейчас останется от нас одесную, а мы войдём в залив, там место удобное, и от любого ветра укрытие надёжное.

Все сгрудились на верхнем настиле коча, провожая взорами проплывающий мимо чудный, а самое непривычное, весь построенный из камня град, и крепостную стену, которая с понижением берега становилась всё выше.

– А зачем такой высоченной стеной град от торговой пристани отгородили? – подивился любопытный Ерофеич.

– Так сей залив не только для торговцев удобен, а как войдут чужие воинские суда? Вишь, берег тут пологий совсем, – степенно отвечал кормщик, внимательно следя, чтобы не задеть какую чужестранную посудину. В заливе было тесно от разных судов, в основном греческих, тут и небольшие грузовые селандии, что в переводе с греческого означало «черепахи», и маленькие тариды – вспомогательные суда, и усиеры – небольшие грузовые суда, использующиеся для перевозки лошадей, были и арабские карабы с треугольными парусами, и прочие торговые посудины. Даже два больших греческих военных дромона отчего-то оказались в торговой гавани, занимая изрядно места. С трудом небольшой коч нашёл место у пристани, а остальные пошли по заливу далее, искать свободные места. Двум из их каравана это не удалось, и они стали на якоря посреди залива.

Едва коч приблизился к берегу и втиснулся меж двух греческих селандий, как тут же к нему подошли три мужа важного вида.

– Вот и сборщики подати пожаловали, – сокрушённо молвил Стародым, – хоть бы раз мимо проскочили…

Трое поднялись на борт. Один из сборщиков поздоровался со старшим лодейщиком, как с давним знакомцем, улыбнулся, даже похлопал его по плечу. В ответ Стародым сунул ему какой-то свёрток, и на вопрос грека, доброй ли была дорога, лодейщик вдруг молвил:

– Слава Исусу Христу, уберёг от разбойников и злых ветров! – и тут же размашисто перекрестился.

Оторопевшие изведыватели в растерянности раскрыли рты. Вот так Стародым, вот так свой новгородский помор! Когда же лодейщик повёл сборщиков показывать товар, то они узрели на его распахнутой груди серебряный крест на цепочке.

– Вот те на! – пробормотал изумлённый Скоморох, – а лодейщик-то наш – христианин! – они с Молчуном переглянулись.

В самом деле, пришедшие с пристани сборщики податей коротко поговорили со Стародымом, тихо о чём-то спросили, кидая взгляды на купца Молчана и его ватагу. Стародым что-то отвечал, улыбаясь и угодливо кивая. Изведыватели внутренне напряглись: неизвестно, чего ожидать от столь быстро поменявшего веру лодейщика.

– Стародым-то после случая с татями, кажись, заподозрил, что не простые мы купцы, – прошептал Молчуну Скоморох, глядя на снующие по заливу лодчонки и лодьи.

– Поглядим, – как всегда кратко ответил сотоварищ, – всем быть готовыми, в случае чего.

Но в этот раз, кажется, пронесло, сборщики, пересчитав бочонки и тюки, получив свою десятину, выдали Стародыму медный жетон с крестом и покинули коч, спеша к большому арабскому кораблю с двумя мачтами.

Уже выгружая товар на хорсуньской торговой пристани, Скоморох, хитровато прищурившись, спросил:

– Скажи, брат Стародым, а ты вроде как не упоминал по дороге сюда имени Христа, а всё больше Перуна, да Велеса со Стрибогом?

Лодейщик в волнении потёр привычным движением вспотевшую лысину и, бегая очами по сторонам, тихо, почти шёпотом, молвил:

– Вы, братцы, про то никому не сказывайте, я вам во всём помогу, и в ксенодохион вас устрою по хорошей цене, да я тут всё знаю. Здесь ведь греки сплошь христиане, с язычников пошлину большую берут, чем со своих единоверцев, да и вообще к христианам отношение совсем другое, – краснея, оправдывался хозяин кочмара.

– Неужто, одного креста на шее достаточно, чтоб за своего сойти? – усомнился Ерофей.

– Нет, конечно, у меня и лики их богов на такой случай есть, и молитву их главную на греческом выучить пришлось, – со вздохом ответил лодейщик. – Жалко просто так им лишние деньги отдавать… Да и вам со мной спокойнее будет, – уже больше по-деловому молвил Стародым. – Я поручился за вас, как своих помощников, коих добре знаю… Сказал, что весь товар мой, оттого нам скидка хорошая. А вот они, – лодейщик указал в сторону других шедших с ними суден, – заплатят по полной цене.

– Дякуем тебе за то красно, – отвечал Молчун, и было непонятно, всерьёз сие сказано или с подковыркой.

Улучив момент, когда они были одни в «чреве» коча, Ерофей-старший тревожно спросил:

– Как думаешь, уразумел Стародым, кто мы на самом-то деле?

– Может, и уразумел, да не сдал, а прикрыл нас, добре, что он тут не в первый раз, примелькался местным изведывателям, – ответил Молчун.

– Да к тому же так ловко научился за христианина себя выдавать, наш человек, лодейщик! – уже весело хохотнул Скоморох.

Они наняли возчиков и повезли товар к складам, которые, как пояснил Стародым, находились совсем недалеко от пристани, за стеной с широкими воротами, но стена эта была во много раз ниже основной городской стены, которая начиналась за торговой площадью. В воротах малой стены стражники проверили наличие жетона об уплате пошлины и пропустили гостей беспрепятственно. По каменистой набережной, испещрённой желобками от следов колёс, подъехали к длинному каменному помещению с одним большим входом, по обе стороны которого находились ряды торговых лавок, от каждой из которой вниз вели ступени, упирающиеся в широкие прочные двери. Везде царила обычная торговая суета, как и всегда на торжище, только иногда прохаживались оружные воины городского гарнизона, что располагался тут же в цитадели у высокой крепостной стены.

– Вот, – кивнул на двери внизу Стародым, – склады для товара, апофик по-ихнему. Если в один подвал не поместится, за дополнительную плату можно снять ещё из тех, что свободны. Сверху лавки, где товар продают. А над самой лавкой этот самый ксенодохион и находится, или, по-русски, гостевой дом для ночёвки купца и его работников. Вон там, под навесом, ручные мельницы и очаг для приготовления пищи, а вон в том каменном невысоком помещении афедрон, ну, отхожее место по-нашему. Всё под рукой, только знай плати. А поселяться лепше вместе, так спокойнее и дешевле будет, – закончил «просвещать» сотоварищей лодейщик. Скоморох и оба Ерофея владели греческим не хуже Стародыма, но до поры, как заведено у изведывателей, того не показывали.

– А вон что за храм такой, чего это он без куполов, как другие, – указал Ерофеич на огромное белокаменное – в три яруса – строение, отделанное мрамором и украшенное резьбой по камню.

– Сей, как ты назвал, храм без куполов и крестов, как раз самый главный! – хитровато прищурившись, молвил новоиспечённый христианин. – Без него и других храмов, да и града самого не было бы. Это, брат Ерофеич, Крытое торжище, ведь Хорсунь торговлей живёт. Всё устроено, как и в ксенодохионе, где мы остановились, только с большим размахом, и стоит, конечно, дороже, да нам лишние траты ни к чему.

В это время растворились широкие ворота в полуподвальном ярусе великолепного «храма», и несколько возов скатились в его прохладное нутро с жары, что уже стояла над торговой пристанью и самим торжищем.

– Значит, первый полуподвальный, подклеть по-нашему, – это для хранения товаров, средний ярус – для торговли, а в верхнем тоже купцы обитают? – всё не унимался любопытный Ерошка-Ерофеич.

– Точно, ещё харчевни там, где поесть можно, чтобы самому готовкой пищи не заниматься. Удачную продажу отметить, с другим купцом о важном торге сговориться, да мало ли какие купеческие дела вершить за чарой греческого вина, там же и чиновники торговые находятся, – отвечал Стародым, явно довольный тем, что смог пригодиться купцам. – Отсюда же часть товара местные купцы перекупают и везут на внутригородскую агору, чтобы уже дороже продавать там. Мы тоже можем на агоре торговать, однако опять же расходы на возницу и оплата за место, вот и считай, что выгодней! – поскрёб лысину Стародым.

Вскоре они уже носили свой товар через широкие двери в апофик.

Несколько раз подходили разного вида перекупщики, предлагавшие за полцены сразу забрать весь товар, но опытный в сём деле Стародым тут же налаживал их обратно.

– Видал, хитрецы какие, за полцены им товар продай, да ещё и большая часть из них сущие тати, норовят товар получить, а заплатить менее договорённого, а то и вовсе без оплаты оставить. Тут у них ухо востро держать надо.

«Купцы» были полностью согласны с лодейщиком, – им надо было подольше задержаться в граде.

Расплатившись за жильё, лавки и кладовые с худощавым, болезненного вида греком, который записывал при этом что-то костяным стилом на дощечку, покрытую воском, кияне отправились в сам град поглядеть, что там и как, да прицениться, сколько их товар может стоить на городском торжище-агоре. Они прошли по мощёной камнем дороге к следующей, самой мощной городской стене, где Стародым показал стражнику у ворот всё тот же медный жетон, полученный от сборщиков налогов. Свернув ошую и, пройдя через узкую улочку, вышли к большому прямоугольному сооружению, сложенному, как и стены, и башня главных ворот, из больших и тщательно отёсанных каменных глыб. Судя по обожжённым красноватым трубам, некогда это было городское водохранилище, однако сейчас оно оказалось пустым, а его огромная чаша наполовину забросана всяким мусором. Примыкающие к нему пышные помещения прекрасного вида, с колоннами, лепниной и мозаиками, видимо, были термами.

– Вода из прежних источников перестала поступать, вот и захирело всё, – пояснил Стародым.

– Теперь в бассейне мусор, а в термах – богадельня, – расстроенно махнул херсонесит, у которого они спросили, где можно помыться. И посоветовал общественную баню близ северной базилики.

Чуть раньше, чем обычно, закончив торг, киевские купцы отправились на каменистый берег, всей грудью вдыхая вольный морской воздух, струящийся вместе с волнами на разгорячённую солнечными лучами землю.

– Что делать будем, купцы-товарищи, – озабоченно рёк Молчун соратникам, – торговля наша к концу подходит, скоро пора в обратный путь сбираться, а улов новостей собранных совсем невелик…

– Ну, кое-чего то мы узнали, – не очень решительно подал голос Скоморох.

– Для этого даже из Киева выезжать не потребовалось бы, – мрачно отозвался Ерофей. – Потолковать добре с приезжими купцами, и все дела.

– А времени мало, сдаётся мне, уже изведыватели византийские нами интересоваться стали, – снова продолжилМолчун, – видать, учуяли что-то. Убираться нам пора подобру-поздорову, пока не взялись крепко.

– Совсем как тогда у нас с тобой, брат Молчун, в Итиле. Может, мне и с византийскими изведывателями поскоморошничать, как тогда с хазарскими? Ведь тот хазарин в лисьем малахае упредил нас про грядущую резню наших купцов, – окунулся в воспоминания Скоморох.

– Ага, теперь снова у меня денег просить станешь, чтобы раба купить? – припомнил ему Молчун. Все дружно поглядели на Ерофеича.

– Мы лучше его за какую матрону местную выдадим: и нам прибыль, и для изведывательского дела выгода будет! – хохотнул Скоморох и снова стал серьёзным. – Вот бы нашего с тобой, Молчун, знакомца проведать…

– Какого такого знакомца? – спросил Ерофей-старший, переводя взгляд на быстрого изведывателя.

– Был такой греческий воин, которого воевода Ольг по моей просьбе после побоища с хазарами пощадил.

– Полидорус, – припомнил Молчун. – Только он тогда в безысходности был от смерти своего стратигоса, а теперь, дома, кто знает, как себя поведёт.

– Верно Молчун речёт, – поддержал Ерофей, – выдаст тебя тот грек, да на этом ещё и заработает, не хватало нам к обычной слежке ещё и прямого доноса.

– Опасение есть, – тряхнул упрямо головой Скоморох, – да только вся наша служба риск сплошной. Грек дал обещание помочь мне, как я ему помог, только как и где его найти?

– А может, и нет его давно, помер или уехал куда, – с сомнением протянул Молчун, – ведь столько лет прошло.

– Идёт кто-то! – тихо предупредил «купец».

Незнакомый человек лет пятидесяти с кнутом в руке, схожий видом с пастухом, неспешно подходил к расположившимся на морском берегу русам. Он был одет в рубаху греческого вида и холщёвые порты. Сшитая из козьей кожи и грубого холста сума висела через плечо у левого бедра.

– Будьте здравы, люди добрые! – молвил незнакомец на словенском с некоторым особенным выговором. Он остановился перед сидевшими на округлых морских голышах русами и внимательным, но, как показалось изведывателям, равнодушным взором окинул их всех, отчего-то остановившись на Скоморохе.

– И тебе здравия, чего хотел? – на правах старшего ответил подошедшему Молчун, отметив про себя, что такие пустые очи чаще всего бывают у людей после великой беды либо у наёмных убийц, которые выжгли в себе всё человеческое, и осталась только крепкая снаружи, но пустая внутри кожура.

Незнакомец меж тем принялся расстёгивать свою потрёпанную пастушью суму. Ерофей, быстро поднявшись, как-то враз очутился ошую от незнакомца, делая вид, что любуется морским простором, Молчун нащупал рукоять ножа на поясе, Ерофеич сделал то же. Море всё так же размеренно лизало округлые голыши, вечернее солнце укрощало свою дневную ярь и смягчало тени, но этого никто из русов уже не замечал: все взгляды были прикованы к незнакомцу. Вот его загорелая жилистая и мозолистая рука опустилась в суму и извлекла нечто завёрнутое в кусок пёстрой восточной ткани. Незнакомец так же, молча, начал было разворачивать принесённое, но видимо, ощутив напряжение окружавших его людей, просто положил свёрток перед Скоморохом.

Шустрый изведыватель ловко развернул тряпицу, и от изумления замер. Перед ним лежал знакомый греческий кинжал. Скоморох перевёл взгляд на свой пояс, извлёк из висевших на нём ножен клинок и вложил в них красивый кинжал. Оружие село, как влитое, и все увидели, что узор на ножнах и рукояти кинжала один и тот же.

– Откуда это у тебя? – сиплым от волнения голосом спросил Скоморох.

– Это моего хозяина по имени Полидорус, он приглашает тебя к себе, – всё так же бесстрастно ответствовал незнакомец.

Купец и его помощники молча переглянулись: уж очень неожиданным оказалось продолжение их разговора. Люди, спаянные одним делом не один десяток лет, а к тому же таким, где каждый неверный шаг может стать последним в жизни, разумеют друг друга без слов.

– Коль приглашают в гости, так я никогда супротив не был, – с явной радостью в голосе проговорил Скоморох, вставая и вопрошающе глядя на Молчуна.

– Нельзя одному, я с ним непременно поеду! – воскликнул юноша и тоже впился взглядом в старшего. Молчун и Ерофей-старший переглянулись.

– Ладно, – после некоторого раздумья ответил купец, – поедете вдвоём. Только не ходят русы в гости без подарка. Пойдём-ка в кладовую, где товар лежит, подберём чего-нибудь полезного.

Сытая пегая лошадка легко потянула двукольный возок с торжища по каменистой неширокой дороге мимо городских строений из местного известняка, через ворота древней крепости с высоченными стенами.

– Как зовут тебя, – обратился Скоморох к вознице, по привычке незаметно поглядывая, не следует ли кто за ними и не сбирается ли возница с «пустыми очами» заехать в какой тупик, где их уже ждёт пять-шесть крепких мужей, – меня вот Скоморохом, а его Ерофеичем.

– Гроза, – всё так же безразлично ответил возница.

– Имя не простое, коли так назвали, знать, была причина? – попытался завести разговор шустрый изведыватель, которому пастух как-то не особо внушал доверие, но возница только молча пожал плечами. Разговорить Грозу даже Скомороху оказалось не так просто.

– Скажи, Гроза, а отчего стены сего града из разных камней сложены, будто совсем разными мастерами? – с интересом глядя на кладку, спросил любопытный Ерофеич. Гроза помолчал, а потом ответил нехотя.

– Град сей предки мои ставили, греки нас тавро-скифами называют, вы там у себя в Киеве и Нов-граде сурожцами нарекаете. Ранее вся Таврика и моря, что её омывают, нашими были. Грады ставили из камня такие, каких грекам вовек не построить. Не только сей град, но и большая часть климатов греческих, что вкруг разбросаны, тоже на основе наших таврских поселений выстроены.

– Так как же получилось, что греки вас градов лишили? – снова спросил любопытный юноша, когда лёгкий возок то поднимался на холмы, то спускался вниз по извивающимся пыльным дорогам.

– Как рассказывал мне наш волхв Хорсовит, в давние времена это было. Пришли греки и князей наших велеречиво упросили дать разрешение проживать на нашей земле и поселения строить. А потом крепко обосновались, укрепились да и воевать с нами начали. Так-то. – Не было у возницы большого желания говорить, да и вечереть стало. На дорогу глядеть надо, а не разговоры разговаривать. Было уже почти совсем темно, когда Гроза остановил лошадь под раскидистым деревом и, накинув петлёй вожжи на нижнюю толстую ветвь, спрыгнул на дорогу.

– Скоро будем на месте, тут родник внизу, водица добрая, силы после долгой тряски быстро возвращает. – Он спустился в сторону от дороги по не очень крутому склону. Гости последовали за ним.

– Истину речёшь, брат Гроза, дорожную дрёму враз смыло! – довольно молвил Скоморох, когда они с Ерошкой испили воды и умылись.

Снова уселись в возок и двинулись дальше. Ещё несколько подъёмов и спусков – и остановка у высокой каменной стены. Худощавый с седыми висками слуга ждал со светильником у приоткрытых ворот. Он распахнул их шире и принял вожжи у Грозы, сказав, что сам отведёт и распряжёт лошадь, потому что хозяин уже ждёт.

Скоморох с Ерофеичем, прихватив свёрток с добротно выделанной волчьей шкурой, двинулись за Грозой, по привычке запоминая расположение входов и выходов, внутренне готовые в любой миг пустить в ход свои клинки. Они поднялись по каменной лестнице, такой старой, что даже в скупом свете масляной лампы виднелись выбоины и вековая истёртость ступеней. Будто из-под ног послышалось овечье блеяние. Гости невольно замешкались, нет ли далее какой ямы с овцами, в которую они могут угодить.

– Овцы под нами, там помещение для них, но свод прочный, не обвалится, – успокоил их Гроза. Потом повернули и прошли по неширокой аллее, с двух сторон обвитой виноградом, иногда задевая спелые грозди. Через двери с мраморным резным входом ступили в уютный внутренний дворик. Старый, совершенно седой, но вполне узнаваемый Полидорус встал из-за мраморного стола, освещённого многими светильниками. Стол был уставлен дымящимся мясом, рыбой, сыром, фруктами и овощами, прохладными кувшинами с несколькими сортами вина. Хозяин и долгожданный гость заключили друг друга в крепкие объятия. Голос старого воина дрогнул, когда он стал вспоминать их прошлые встречи.

– Брат, позволь мне так называть тебя, ведь ты дважды спас меня, последний раз от гнусной участи раба, а это для воина хуже смерти. Я буду благодарен тебе до самых последних дней своей жизни! – на его очах, отражённые светильниками, блеснули искры слезинок.

– Да будет тебе, брат Полидорус, ты тоже сделал мне важный подарок.

– Я, какой? – удивился старый воин.

– А помнишь, как после схватки с хазарской охраной, когда мы убирали следы побоища, ты спросил меня, чем можешь отплатить, а я сказал: «купи мне раба»?

– Ну и что из того, разве покупка…

– Ерофеич, подойди, – позвал Скоморох, оборачиваясь к стоящему в тени спутнику. – Это сын того самого мальчишки, которого ты выкупил, он мне вместо внука и помощника, так-то!

– Тогда за стол, вместе с твоим внуком-помощником, и отметим нашу общую радость от встречи, – широким жестом пригласил хозяин. – Давайте выпьем вина!

– Вот это тебе, брат Полидорус, – протянул хозяину свой подарок низкорослый купец.

Волчья шкура пришлась старому воину по душе.

– На стену повешу, рядом с оружием. И воинский символ, и согреет в сырую ветреную зиму, когда с Понта задувают злые ветры, – молвил грек, поглаживая серую шерсть.

Ерофеич ещё не очень хорошо говорил по-гречески, но почти всё понимал. Да и не до разговоров ему было – оголодавший за дорогу юноша с великой охотой принялся за еду.

– Как же ты узнал, Полидорус, что я в Херсонесе? – спросил Скоморох, ставя опустошённую чашу.

– Это не я, это мой кинжал подсказал.

– Кинжал? – вскинул бровь изведыватель.

– Я на днях рассматривал своё оружие – у меня вон его сколько, достал и этот кинжал, тебя, кстати, вспомнил, и тот последний бой. Так вот я задумался и не заметил, как ко мне подошёл работник, который ухаживает за овцами, он, оказывается, дважды звал меня, но я слушал своё оружие. Он увидел кинжал и сказал, что на рынке в Херсонесе видел у приезжего купца ножны, очень бы подошедшие к моему клинку. Я стал спрашивать, как выглядит человек, и он мне обрисовал тебя: невысок ростом, быстр, улыбчив. Когда я это услышал, сердце моё сжалось, а потом забилось часто и гулко. Признаюсь, я сначала растерялся, а потом подумал: ты и раньше не трусил, Полидорус, а теперь, на старости лет, чего уже бояться? И отправил кинжал тебе вместе с работником.

– Ты получил от кого-то наследство? Такой хороший дом, и хозяйство, судя по обильному столу, немалое, – одобрительно огляделся вокруг Скоморох.

– Нет, я тут не хозяин. Этот климат принадлежит одному очень влиятельному патрикию, который был дружен с моим погибшим стратигосом. Когда я приехал и передал родственникам весть о его гибели, в их доме гостил константинопольский патрикий, занимающий какой-то важный чин при императорском дворе. После скорбного поминовения усопшего он спросил, чем я теперь буду заниматься после гибели хозяина. Я ответил, что пока не знаю, может, пойду служить охранником или обучать владению оружием. Патрикий вдруг оживился, стал говорить, что такой заслуженный воин и верный слуга своего стратигоса достоин лучшей доли. Потом он ещё говорил какие-то высокопарные слова, как при публичном выступлении в сенате. Позже я понял, в чём дело. Оказалось, что у него есть своя земля и хозяйство под Херсонесом, но он не может здесь часто бывать, а управляющим своим не доверяет, понимая, что они воруют и не всё доходит до его рук. В общем, если отбросить красивую риторику, то он просто обрадовался, что можно поручить своё хозяйство старому честному воину, которому незачем иметь больше того, что достаточно для жизни. Ту небольшую плату, что он мне назначил, я не стал даже обсуждать. Зато когда мы приехали сюда, он представил меня своим работникам чуть не как лучшего друга и приказал всем подчиняться мне, как ему самому, а в его отсутствие называть меня хозяином. Вот так я и стал якобы владельцем того, что мне не принадлежит, да и не нужно вовсе. Я, как и прежде, исполняю свою службу, только теперь под моим началом рабы и наёмные работники. Правда, справляться с ними всё труднее, потому что наступила старость…

– Ничего, брат, Полидорус, прочь печаль, давай ещё выпьем за нашу встречу! – Скоморох поднял чару и многозначительно взглянул на своего помощника, давая понять, что, видимо, недаром они сюда приехали на ночь глядя.

– У меня осталось последнее желание, брат, – молвил уже захмелевший грек, – желание умереть в бою, как подобает воину. Торговцам этого не понять, а для меня… – Старый воин уставился во что-то неведомое перед собой, наверное, снова переживая схватки, которых в жизни было немало.

– У нас говорят, что если очень чего-то хочешь, то желание сбывается. Да, я же забыл отдать тебе кинжал. – Скоморох принялся расстёгивать пояс, чтобы снять ножны, но старый воин протестующим жестом остановил его.

– Брат, это мой скромный, очень скромный подарок тебе, даже нет, не подарок, а просто память о старом Полидорусе, этот клинок твой.

– Старина, а что это ты заговорил о смерти в бою, неужели собрался на войну? И где, на сей раз, Империя намерена одержать победу?

– Э, брат, Империи сейчас не до победных походов. За наши грехи Бог посылает нам испытания, одно за другим. Ты только представь, десять лет назад наша армия была разбита мисянами во Фракии под Булгарофигом. До того мы жили мирно с мисянами, и это давало нам возможность успешно воевать с арабами, но новый император Леон Шестой начал своё правление с глупости, он развязал войну с Мисией, стал воевать на несколько фронтов и получил по заслугам… – старый воин хмелел всё более. – Прогнила наша Империя, брат, в верхах никто о ней не думает, чиновники воруют и обирают и граждан, и казну, но никому нет до того дела, никому, понимаешь! – воскликнул Полидорус и стукнул своим увесистым кулаком по столу так, что чаша, наполовину заполненная вином, упала, пролив пахучее содержание на столешницу из карназейского мрамора.

– Зачем печалить сердце тем, что было, забудь, – успокаивающе молвил Скоморох.

– Нет, брат, ничего не прошло, тогда всё только началось. Четыре года назад арабы разделали нашу армию, как стая волков жертвенного барана. Ты только представь, мы потеряли Регию, Димитриаду, остров Лемнос вместе с укреплённым Тавромением, мало этого, мы потеряли Сицилию, понимаешь, Сицилию! Обнаглевшие арабы сейчас делают, что хотят, в прошлом году они в пыль разграбили окрестности Фессалоники! О чём говорить, если Империя платит дань несчастной Мисии и боится разозлить их архонта Симеона, которого сама же обучала и пестовала, надеясь, что он будет послушным исполнителем её воли… Нет, брат, нет той былой Империи, которая могла, даже не вступая в битву, выигрывать сражения. Помнишь, в том нашем последнем со стратигосом бою, тогда ведь мы едва не одолели вас, причём без войск империи, а? А теперь мы платим дань Мисии, ха-ха-ха!

– И нам тоже, брат Полидорус, – напомнил, улыбаясь, низкорослый собеседник. – Правда, говорят, что в это лето дани вы не заплатили.

– Коли б мы с тобой были василевсами, мы бы договорились, – проговорил старый воин. – Я знаю, как сражаются ваши воины, вы не агаряне, и даже не мисяне, – грек взглянул на собеседника хоть и хмельным, но внимательным и даже пытливым взглядом выцветших за долгую жизнь очей.

– Не печалься, – снова попытался увести от мрачных мыслей своего собеседника весёлый купец, – сменится император, придёт более радеющий за страну, и всё наладится!

– Нет, брат, что толку менять в старой разбитой колеснице одно колесо, когда она вся уже никуда не годится. Даже самого умного и честного императора одолеют чиновники, законы, да и сам народ, который жаждет только наживы и удовольствий. «Хлеба и зрелищ!» – это было уже когда-то в Риме, и чем закончилось? Народ, который живёт не ради государства, а для своей личной выгоды, – смертник! Ради наживы наши чиновники отдали всё в чужие руки, – торговлю, армию, строительство. Всё прогнило, брат, и годится только как удобрение на поля. Ну, куда дальше, если гордость Империи – её флот, понимаешь, флот, сейчас подряжается возить купеческие грузы, кругом процветает воровство, продают всё – паруса, вёсла, канаты, якоря, гребцов сдают в аренду на купеческие суда, когда на боевых кораблях недостаёт не только гребцов, но и воинов! А наш император по прозвищу Философ, вместо того чтобы навести порядок, женится бесконечное число раз, пишет трактаты да мается желудком…

– А я-то думал, что делают в торговой гавани Херсонеса два военных дромона? – хлопнул себя по лбу дланью низкорослый купец.

– Они привезли в город мрамор и надгробные плиты, а оттуда повезут зерно, – горько проговорил старый Полидорус.

– И что же думают в Константинополе? – спросил, как бы между прочим, Скоморох. – Что думает твой патрикий, неужели он этого не замечает?

– А ты ведь, брат, тоже воин, ты не торговец, – вместо ответа тихо проговорил грек, лукаво сузив крепко захмелевшие очи. – Я тогда долго плыл по течению Танаиса и думал, обо всём думал и понял, что ты воин, только тайный! Признайся, ведь так? – Он глядел на руса в упор, и нужно было давать ответ.

Скосив взгляд на уснувшего тут же на лаве после доброй еды Ерофеича, поглядев по сторонам, не слышит ли кто из слуг, что иногда приносили вино и еду, Скоморох так же шёпотом ответил:

– Да, я воин.

– Вот, – удовлетворённо кивнул Полидорус, – и отвечаешь ты, как воин, а не хитрый торговец.

Их беседа затянулась почти до утра, когда они, сломленные вином и усталостью, наконец, задремали тут же на широких мраморных скамьях. Но долго спать им не пришлось, на рассвете всех разбудил громкий стук в ворота и требовательные крики снаружи.

– Хозяин, вставай, там гости, живее! – тормошил сонного Полидоруса Гроза.

– Какие ещё гости, я никого не звал, – недоумённо протирая кулаком сонные очи, возмутился старый воин. – Погоди, неужели патрикий нежданно нагрянул, так он же недавно был…

– Это не патрикий, это, скорее всего, тайная стража из Херсонеса, за твоими гостями, – кивнул работник на уже проснувшихся и осторожно выглядывающих русов.

– Какого дьявола, откуда они узнали про моих гостей? – мигом пришёл в себя Полидорус.

– С воинами твой слуга Ермолай…

Старый грек привычно вооружился, не забыв не только опоясаться мечом, висевшим тут же на стене, но и прихватить шлем с гребнем и щит с Афиной Палладой, на груди которой красовалась голова Горгоны со змеями вместо волос. В сопровождении нескольких вооружённых слуг-охранников он устремился на каменную площадку у ворот, откуда вскоре раздался его хриплый недовольный глас, щедро пересыпаемый грубой солдатской руганью.

Русы, вытащив своё оружие, двинулись было следом, но за несколько шагов до ворот их знаками остановил Гроза и увлёк в сторону. Убедившись, что все заняты перепалкой хозяина и воинов, он чуть приоткрыл створку ворот подземного загона-пещеры для овец и махнул рукой, чтобы Скоморох и Ерофеич последовали за ним. Скупой утренний свет едва пробивался сверху в почти круглое помещение с крепкой каменной колонной посредине, где недовольно блеяли сонные овцы. Почти ничего не было видно, но пастух шёл уверенно, и русы старались держаться за ним. Ерофеич хотел что-то спросить, но Гроза тут же зашикал на него, указав вверх на одно из отверстий, что пропускали свет и обеспечивали хороший ток воздуха для животных. Они прошли в один из многочисленных закоулков помещения, свернули ошую, потом одесную, потом ещё, и оказались у каменной стены, под низким сводом которой даже невысокий Скоморох вынужден был согнуться едва ли ни вдвое.

– Помогите камень отодвинуть, только тихо, – прошептал пастух. Втроём они сместили увесистый камень и ползком по очереди пролезли в образовавшуюся щель. С ещё большим трудом вернули камень на место, и отошли, вернее, отползли на пару шагов, где уже смогли выпрямиться. Сюда почти не доносились звуки со двора. Пройдя на ощупь ещё несколько шагов, их провожатый остановился, пошарил рукой по стене, что-то достал из каменной ниши, потом послышались звуки кресала, брызнули искры, и через несколько попыток затеплился робкий язычок крохотного пламени. В нише оказалось несколько масляных светильников, один из которых зажёг провожатый. Освещая дорогу, повёл дальше по узкому, но высокому подземному ходу с ровными стенами. Вскоре ход резко расширился, и взору предстал большой плоский камень, похожий на стол, а у стен большие продолговатые камни, служившие лавками.

– Здесь переждём, – уже обычным голосом, не таясь, молвил Гроза.

– Так этот ход куда-то ведёт? Мы по нему можем вообще в другом месте выйти и айда, ищи нас тайная стража! – присвистнул Ерофеич, с удивлением оглядываясь по сторонам.

– Вёл, но теперь там, где был выход к морю, скала рухнула, и так завалило, что и за десять лет не откопаешь.

– А если греки прознают, куда мы делись, как тогда?

– Тогда тут их и встретим, – враз оценил обстановку Скоморох. – Мы трое тут можем оборону держать, а греки только по одному, и то в узком ходе мечом не помашешь. А мы кинжалом и ножами орудовать свободно будем, не взять им нас тут.

– Греки не прознают, – успокоил гостей Гроза, – потому что ни Полидорус, ни хозяин-патрикий про сей ход не ведают. Я его сам нашёл. У нас вся Таврика изрезана тайными ходами.

Они долго сидели, глядя на робкий огонёк масляного светильника. Тишина только изредка нарушалась звуком падающих капель воды, просачивающихся через известняк где-то в подземелье.

– Вот мы с Ерофеичем неженатые, а ты, Гроза? – спросил Скоморох, которому по натуре его сидеть без дела или хотя бы разговора было невмоготу. – Не бросятся тебя искать твои домашние?

– Не бросятся. Невесту мою и брата младшего хазары много лет назад в полон забрали, и где они теперь, неведомо, – хриплым голосом, то ли от сырого воздуха, то ли от тяжких воспоминаний, молвил работник Полидоруса.

– Мой отец тоже в хазарском полоне побывал, если бы не твой хозяин, Гроза, может, и меня бы не было… – негромко молвил юный изведыватель. Снова наступило долгое молчание.

– А я всё-таки изловил того хазарина, что мою Звениславу в полон взял, – снова подал голос Гроза. – Не сразу, а лет через пять после того, как был набег на наше селение. Я ведь после того ушёл в горы, обитал в пещерах, на хазар охотился, мстил. Мечтал найти тех, что невесту мою и брата младшего похитили, и покарать их страшно, мыслил, коль встречу, так на части изрублю. А вышло всё по-другому.

– Пожалел, что ли? – спросил недоверчиво Ерофеич.

– Как сказать. Подстерёг я небольшой отряд, когда они через ущелье шли. У меня всё давно готово было, только замешкался, – сук под приготовленными для завала камнями заклинило, и я пока справился, почти весь отряд прошёл. Гляжу, трое последних спешились, чтоб через камни коней провести. Одного я стрелой снял, второй ушёл, а под третьим я коня ранил. Увидел хазарин, что не уйти ему, и полез по камням наверх, да сорвался и хребет повредил. Подошёл я к нему, он очами вертит, ножом машет, не поймёт, отчего это ноги не идут. Я сел поодаль, и начали мы разговор. Я что-то по-хазарски разумел, он по-русски кой-чего мог, вот так и выяснилось, что это как раз он мою невесту похитил. Обережник её именной снял, только не помог он ему. Поняв, что уже не жилец, ничего не таил хазарин, поведал, как продал за хорошие для него деньги, но сущие гроши для купца, ту самую девицу, которую добыл в набеге.

Потом он сам себя кинжалом порешил, а я сижу и никакой радости от того, что месть свершилась, не чувствую, пусто на душе и стыло, будто от холодного ветра.

Долго сидел я над тем воем хазарским, и решил достать старого торговца человеками, по чьей мерзкой страсти к наживе стали рабами мои сородичи и ещё много разного люда, – продолжил свой рассказ Гроза. – Нашёл-таки его жилище в Кафе и готов был исполнить задуманное, не жалея ни мгновения своей, теперь уже казавшейся никчёмной жизни. Однако опоздал: охоронец, которого я кулаком ошеломил и крепко связал ночью, пробравшись в дом жидовина, поведал, что старый купец утонул в одном из походов за дешёвыми рабами, спасая свои деньги во время бури. Торговец успел достать свой сафьяновый кошель с дирхемами и выбежал наверх, но следующий вал отбросил, как щепку, спасительную лодку с охоронцами и могучей дланью швырнул тонущий корабль вместе с торговцем в верчение пенных волн и злого ветра. С того мгновения жизнь потеряла для меня смысл и я готов был умереть.

– Отчего же ты домой не возвернулся, к родным, ведь сколько лет прошло? – спросил Скоморох.

– Пустой я стал внутри, совсем пустой, как бывает орех волошский, зачем же сродникам ту пустоту нести. Да и жёны меня не зря сторонятся, всем в тягость человек, от которого холодом веет. Да и ещё одно меня удерживало, – пастух помедлил с ответом. – Христиане они теперь, хоть и не по доброй воле, да дело сделано. Нет более Дуба, что род наш с Небом соединял, теперь я другой, и они…

Повисло тяжкое, как глыбы земли над ними, молчание.

– А к Полидорусу-то как попал? – снова спросил помощник купца Молчана.

– Смутно помню, как оказался в Херсонесе в ряду, где торговали овцами. Там меня и заприметил Ермолай, которого управляющий климатом патрикия отправил продать овец. Ермолай хитёр, но в овцах не особо разбирается, вижу я это, животных жаль стало, и давай подсказывать ему, что и как лепше сделать.

– Ты кто такой, в пастушьем деле видать толк знаешь? – осведомился работник.

– Пастух – кратко ему отвечаю, а самому и говорить-то не хочется. В общем, привёз он меня к Полидорусу, тому во как пастух добрый нужен был, – провёл Гроза дланью по горлу. – Жил я, как трава или дерево, хотя Полидорус, правду сказать, относился ко мне по-человечески. – Он вдруг замолчал, покаянно опустив голову. – Это, выходит, я, братья, виноват, что вы чуть жизни не лишились, – молвил пастух.

– Ты? – одновременно выдохнули изумлённые изведыватели.

– Да, мне ночью Ермолай, тот, который нас вчера у ворот встречал, предложил хорошо заработать, потому что боялся один в ночь ехать в Херсонес, мол, срочно надо, брат захворал. Я послал его подальше, чтобы он не мешал мне спать. Уснул сразу, как убитый, и не успел сообразить, что Ермолай задумал что-то недоброе. А он, вишь, не к хворому брату поехал, а помчался с доносом на Полидоруса, что тот приютил лазутчиков киевских и поведал им секреты империи. Между мной и Ермолаем давно кошка пробежала, он хитрый, жадный, всё хочет перед патрикием выслужиться за счёт подставы других, всё пытался и меня в свои дела вплести, как лозу в корзину. Но я не думал, что он на Полидоруса доносить станет, хотя у таких людей ни честь, ни совесть даже не ночевала.

– Что же теперь с Полидорусом будет? – забеспокоился Ерофеич. – Может, его выручать надо?

– Ничего не будет, – махнул рукой Гроза. – Вас нет – а значит, и никаких доказательств. А патрикий Полидорусу доверяет, и без его ведома никакая стража ни допросить, ни тем более арестовать Полидоруса не сможет. Да он сам их всех сейчас так накроет, что стражники прощения просить будут! – в очах Грозы впервые мелькнуло нечто похожее на улыбку.

– Не скажи, тайная стража народ серьёзный, то нам не понаслышке ведомо, на собственной шкуре испытали, что в Итиле хазарском, что в граде Булгаре, – озабоченно возразил низкорослый.

Ночью Гроза вышел из убежища и узнал у перепуганной ключницы, что старый воин в приступе гнева убил предателя Ермолая, а когда воины тайной стражи решили схватить его, он начал рубиться с ними и был убит вместе с несколькими охранниками, стоявшими до конца на стороне «хозяина».

– Вот и осуществилось последнее желание Полидоруса, умереть с мечом в руке, – с горечью молвил Скоморох, жалея о гибели старого воина. – Только в Хорсуни нам теперь появляться нельзя, враз тайная стража схватит.

– Но с Молчуном-то обязательно увидеться надо, или хоть весточку передать! – горячо возразил его юный помощник.

– Так я могу сходить, – подал голос Гроза. – Я хозяйский работник, овец продавать часто гоняю на торжище, давно уже примелькался.

Шустрый изведыватель только на несколько мгновений задумался, взглянул внимательно на пастуха, потом на Ерофеича.

– Пойдёте оба, только сделаем так…

Пастух пригнал своих овец на торжище Херсонеса одним из первых, потому и продал их раньше других. Однако никакой радости от этого, как и в другие дни, не выказал, только повелел молодой гречанке со смоляными кудрями приготовить нехитрый завтрак. Овечий сыр с лепёшкой да пару гроздей винограда девушка быстро разложила на плоском широком камне, постелив на него кусок грубой ткани.

Два крепких вооружённых грека подошли к пастуху и молодой деве. Они молча оглядели их, с удовольствием насыщавшихся своей нехитрой пищей.

– Ты сегодня продавал овец из климата патрикия, а кто тебе это поручил, пастух? – с некоторым подозрением спросил старший.

– Как кто поручил? Управляющий. И не ощупывай очами мою девушку, если не хочешь узнать, насколько остёр мой нож. – Заедая сыр лепёшкой, на не совсем правильном, но понятном греческом проговорил Гроза.

– Девка твоя нам ни к чему, нам нужно знать, каких гостей ты отвёз к Полидорусу и куда они потом делись? – прищурил глаз старший.

– И как это мёртвый управляющий послал тебя продавать овец? – Подступил к пастуху второй грек, помоложе.

– Не смеши меня, стражник, я не умею говорить с мёртвыми. Позавчера я по поручению хозяина забрал отсюда какого-то купца и его слугу. Кто он Полидорусу, я не знаю, но обнимались они при встрече, как братья. В тот же вечер Полидорус приказал мне немедленно отправляться на дальнее пастбище и пригнать оттуда на торжище два десятка овец, что я и сделал. А хозяин был здрав и помирать точно не собирался, потому что сидел с гостем за столом и пировал на славу.

– Так ты ещё не был в климате? – спросил молодой стражник, цепко глядя в очи пастуху.

– Крыльев у меня пока нет, если не веришь, могу снять рубаху, – сердито буркнул работник, которому уже надоели глупые расспросы, и продолжил равнодушно поглощать еду. Стражники переглянулись и стали с двух сторон от сердитого пастуха, а молодая гречанка, взглянув исподлобья на назойливых воинов, смущённо отвернулась от них, спрятав обе руки в складки своей одежды. Несколько долгих мгновений напряжённое молчание не нарушалось никем. Воины держались за рукояти своих ромфеев, пастух поглощал сыр, то бросая взгляды на стражников, то на свой нож, лежащий посреди снеди, девица вполоборота косилась на море.

– Пойдём, – негромко скомандовал старший. – Этого, – он кивнул в сторону Грозы, – в самом деле, не было, когда наши схватились с Полидорусом и его охраной.

– Но не было и гостя со слугой, куда они делись? – неуверенно возразил младший, ещё раз оглянувшись на продавцов овец.

– А вот это нам с тобой и надо выяснить, – сердито закончил старший стражник, и они удалились.

– Думал, сейчас нас схватят… – молвил Гроза. – Уже, было, за мечи взялись…

– Взяться-то взялись, а вот обнажить их вряд ли успели бы, – глядя прищуренным оком вслед стражникам, баском промолвила «девица». На миг из складок её одеяния возникли и снова исчезли два острых лезвия.

– Вот деньги за твоих овец, – коротко молвил Гроза знакомому греку, что имел небольшое хозяйство под Херсонесом и иногда просил опытного пастуха помочь ему в продаже животных.

– Благодарю, у тебя это так легко и быстро получается, а я как начну торговаться… Коней ваших накормили и напоили, так что можете хоть сейчас отправляться, но сначала нужно отметить удачный торг.

– Нет, Анастасий, не могу, мне нужно торопиться, овец оставил на Ермолая, а ты знаешь, какой из него пастух.

– Так, велит нам с тобой Молчун быть в заливе, где мы последний раз на пути сюда ночевали, и ждать кочмар Стародыма, – молвил задумчиво Скоморох, держа в руках небольшой кусок тонкой кожи с начертанными тайными знаками, оборачиваясь к молодому изведывателю, который старательно смывал с ланит румяна, успев уже сменить женское платье на свою обычную одежду. – Они вынуждены были покинуть Херсонес, потому что греки хотели задержать наш кочмар, пока мы не объявимся.

– Только как посуху туда добраться, нас тайная стража, небось, уже по всей Таврике ищет, – озадачено отвечал ему Ерофеич.

– Я вас проведу такими тропами, что ни одна живая душа не увидит, – своим обычным невыразительным тоном молвил Гроза, но очи его, в отличие от голоса, как бы слегка ожили. Холодное равнодушие в них сменилось некой помесью радости и досады одновременно.

Они шли лесами, карабкались в горы, ночами пересекали большие открытые пространства. Ночевали то в лесу, то в горных пещерах. В самом деле, за всё время им почти не попадались люди, только дикие, а изредка домашние животные. На привалах изведыватели по давней привычке, для сохранения точности глаза и верности руки, метали ножи, одним неуловимым движением извлекая их из-под одеяния, либо боролись и учиняли меж собой ножевой бой. Гроза оставался, как всегда, невозмутим, хотя глядел с некоторым интересом. Но однажды, когда они ночевали в одной из пещер, напомнившей обиталище волхва Хорсовита, это потянуло нить воспоминаний. Гроза то ли задумался глубоко, то ли на несколько мгновений задремал, но узрел и почувствовал себя опять пятнадцатилетним юношей. Точно так же, как сейчас Скоморох с Ерофеичем, он со своим наставником по ратной здраве, потея от жаркого солнца и тяжело дыша, старался достать деревянным ножом, щедро измазанным охрой, загорелое тело Вергуна. Тот уклонялся, подобно змее, и в ответ уже оставил на теле Грозы несколько красных полос от своего деревянного клинка, а раздосадованный отрок никак не мог достать наставника…

– А ну-ка, Ерофеич, дай мне попробовать, – неожиданно для изведывателей, а ещё более для себя самого, молвил пастух. – Правда, ножи у вас боевые, а я в юности с наставником своим на деревянных схватывался, к тому ж давно это было, почти сорок лет назад, да ничего, втрое осторожнее буду.

С того дня Гроза включился в осваивание изведывательских навыков, а на отдыхе рассказывал друзьям древние предания родной Таврики, которые когда-то поведал ему волхв Хорсовит.

В часы таких бесед и признался он тайным воинам князя Ольга, отчего отнёсся к ним с такой радостью и обидой одновременно.

– Я уже рёк вам, что предки мои тиверцы, тавры, или как греки нас зовут, тавро-скифы, жили на сей земле с прадавних времён. Вольными и могучими были, потому никто земли нашей захватить не мог. Про то, как греки упросили разрешить им оселиться в нескольких местах нашей Таврики и чем это закончилось, я тоже сказывал. – Собеседники согласно закивали. – Завидовали они нашим градам: Сурожу великолепному, Хорсуню солнечному, Нов-граду великому…

– Нов-граду? – вскинул удивлённо чёрные брови Ерофеич, – так и у нас на Волхове тоже Нов-град есть.

– Его как раз сурожцы и поставили, – молвил Гроза, – которые с полудня пришли. Вот в память о своём таврийском граде они и град на Волхове-реке тем именем назвали, а тот, что здесь остался, Старым Ново-градом или Стар-градом называть стали.

– Коль я с Новгородчины, так, может, и во мне кровь тех сурожцев течёт? – вопросил Скоморох.

Гроза внимательно поглядел на него.

– Ещё раньше с готами сражались не одну сотню лет, пока те не ушли, а вскоре и сурожцы тоже ушли. Оставшиеся же в Таврике русы, – продолжил он, – ждали возвращения ушедших сурожцев с подмогой. Долго ждали – двести лет. А за это время подвергались нападениям и истреблениям как со стороны бывших гостей и робких просителей – греков, так и со стороны хазар. Пришёл нам на подмогу после того князь Бравлин и «укоротил» греков, но после его ухода они вновь стали верх брать. Грады наши, и Сурож в том числе, под себя подобрали, Сугдеей называют. А тавры всё верили и ждали. Умирая и страдая от греков и хазар, мы уходили в горы и неудобья. Нас грабили и продавали в рабство, греки ещё и в христианство обращать начали, как моё селение, про то я тоже вам сказывал, а помощи всё не было. Уйти мы не могли, потому как не хотели бросить родину свою, иначе как потом докажем и потомкам, и врагам, что земля сия прекрасная есть наша?!

Встретив вас, вначале принял за простых торговцев, но потом понял, кто вы. И меня враз, как ушатом холодной воды окатило: вы же князя Новгородского воины, значит те, кого мы более двух сотен лет ждём, усевая костьми землю нашу таврскую, и не только её… Такие, как моя Звенислава и брат Калинка, и многие сотни, тысячи, десятки тысяч других, по каким землям они раскиданы, кто ведает… – Гроза тяжко вздохнул и надолго замолчал, не в силах более говорить, на очах его впервые затуманились слёзы. – Радость великую и боль тяжкую испытал я, хотя думал, что всё уже в моей душе сгорело и не умею я ни радоваться, ни печалиться. Только одно меня держало – обережник сей, может, с его помощью я найду любимую и брата… – Гроза достал из-за пазухи и показал изведывателям медный науз с изображением и заклинанием.

– Что это за богиня, и отчего у неё вместо ног не то змеи, не то корни растений? – полюбопытствовал Ерофеич, поднеся обережник ближе к свету и внимательно разглядывая его вместе со Скоморохом.

– Это Берегиня, – ответствовал Гроза, – наша древняя Великая Матерь. Покровительница всего живого, в том числе змей и растений, которые процветают благодаря влаге, а вода особо значима в нашей сухой скалистой Таврике, как вы, наверное, уже заметили. У греков в древности это была Деметра. Наша Великая Мать-Берегиня – владычица змей, мы не трогаем их, а ужи живут в наших домах, как кошки. Греки же змей боятся и убивают, а на змеевики своих святых помещают, и змеи для них есть воплощение чёрной немочи. Вот так переворачивают всё с ног на голову. А у наших ещё более далёких предков, по-гречески скифами называемых, богиня сия называлась Апи, что значит Питающая, Истекающая, Изобильная, Процветающая, – всё, что свойственно матери. Даже готы, которые жили здесь не одну сотню лет, переняли слова «апи» – мать, «атта» – Вышний отец.

– Да и у нас в словенском «тато» – отец, а в кельтском «атер», – подхватил Скоморох. – А змеевики на Новгородчине почти все женщины носят! Только в виде височных подвесок.

– Немудрено, – обронил Гроза, – ведь издавна предки наши уходили в земли полуночные. Мне волхв Хорсовит сказывал, что братья Рус и Словен ушли от моря Эвксинского к северу и там основали грады Словенск, Русу и иные. Потом на Дунай ходили, и вновь возвращались. И создали Словению Великую…

Юный Ерофеич стал подкладывать сухие ветки в костерок, и на стенах пещеры, в которой они коротали ночь, заплясали их тени и блики костра, как будто неведомые души толпились вокруг, убегая вглубь пещеры с несколькими ответвлениями и ходами и вновь появляясь то ли из этих ходов и щелей, то ли прямиком из своего навьего мира.

– Глядите, едва о змеях поговорили, а тут и гостья, – молвил Гроза, указывая на струящуюся из темноты гадюку, коих здесь, в камнях, было вдоволь.

– Смотри, – воскликнул Ерофеич, – она же прямиком к тебе ползёт!

– Я часто змей от овец спасал, – спокойно ответил пастух, глядя на подползающую к нему молодую гадюку, – овцы-то их, что твою траву едят, а мне змеючек жалко. А эта, наверное, погреться хочет, прохладно в пещере сейчас.

– Разве змеи овец не кусают? – спросил юный Ерофеич.

– Кусают, да это их не спасает от смерти, а овце змеиный укус, что чара доброго мёда для крепкого воина, – веселит, да с ног не валит, – молвил Гроза, закатав рукав своей рубахи повыше и протягивая обнажённую руку навстречу змее. Изведыватели изумлённо замерли. Вот змея достигла пальцев раскрытой длани пастуха, замерла на краткое время, а потом доверчиво вползла на шуйцу. Гроза осторожно поднял руку вместе со змеёй и, задрав десницей рубаху на чреве, так же осторожно опустил извилистую гостью себе на живот. Та тут же свернулась на тёплом, блеснув в свете пламени бусинками очей. – Грейся, красавица, – молвил Гроза и накрыл гадюку рубахой.

– А не боишься, что ужалит тебя? – округлил от удивления очи Ерофеич.

– У змей никакого жала нет, только ядовитые зубы, – отвечал, лёжа на подстилке из веток, Гроза. – Кусают они, только когда на них нападают или когда охотятся. Как добыча я для неё велик больно, да и не хочу на неё нападать, чего же она меня кусать станет? Главное, ненароком её не придавить, вот тогда она и может укусить, защищаясь, – ответил Гроза, прикрыв очи.

– Ну да, у тебя змеевик-обережник есть, а нам что делать? – не унимался Ерофеич.

Гроза долго молчал, потом молвил, продолжая прежнюю мысль.

– Обидно мне, братья, до слёз, что вы так долго не приходили, и так много сгинуло русских людей за эти сотни лет, и хватит ли сил теперь вернуть Руси землю Сурожскую, или так и будут здесь хозяйничать хитрые греки, хазары, готы или ещё кто. Роды тавро-русов истощились, многие их жизни сломаны, как и моя, и скитаются неприкаянным перекати-полем по родной и одновременно уже почти чужой земле, – с болью молвил Гроза, глядя в пламя костра, словно стараясь узреть там праотцов и ушедших в Навь родичей.

– Дык наша-то Северная Словения, которую ныне Новгородчиной называют, и сама едва не оказалась во вражеском полоне, – молвил неожиданно медленно в раздумье Скоморох, что случалось с ним редко. – Князь Гостомысл по старости уж мочи не имел держать крепко в руках многочисленные народы, что у нас обитают исконно. Усобица началась. Ладогу-град торговый и вовсе спалили. Нурманы, свеи, да и соседние племена вильцев-лютичей, слабину почуяв, грабить стали, набеги творить. Добро, мудрый Гостомысл догадался на княжение внука своего Рарога из Руси Варяжской кликнуть. Только с приходом сильной дружины варягов-русь и начала отживать Северная Словения, укрепляться да укорот давать и нурманам, и лютичам, и хазарам, что тоже на наши земли и пути торговые, через них идущие, заглядываться начали. Сильная битва была с хазарами на реке Дон, одолели мы их, да вот князя нашего смертельно ранили. Оттого стал править его побратим боевой и шурин – воевода Ольг, родом из Ладоги. А уж когда у себя в северных землях порядок навели, тогда и в Киев двинулись, где бывший нурманский воин и певец, скальд по-ихнему, власть хитростью взял, и Киевщину крестить начал по наущению Византии коварной.

– В том бою на реке Дон и погиб стратигос византийский, у которого служил Полидорус. А Скоморох упросил воеводу Ольга отпустить Полидоруса, от которого мы важные сведения поимели о времени выступления и о путях движения хазарского воинства, – добавил Ерофеич.

– Да речь сейчас не об этом, а о том, что коли наведём порядок в Киеве, как на Новгородчине северной, тогда и в Старгородчину Таврскую непременно придём, – убеждённо закончил Скоморох.

– Это уж точно, знаешь, какой он, князь наш Ольг? – восторженно заговорил юный помощник, – он глядит на человека и насквозь его видит, и мысли читает, как волхв чаровные знаки в своей книге, то-то, брат Гроза!

К условленному месту встречи у залива они вышли уже как три крепко сдружившихся сотоварища.

Когда с кочмара пришла лодка и Скоморох с Ерофеичем, подняв свои сумы, одновременно взглянули на проводника, тот коротко ответил:

– С вами иду! Хозяина моего уже нет, а больше никто и нигде меня не ждёт, да и жить, что трава при дороге, надоело, сам желаю время освобождения Таврики приближать, как смогу.

Князю доложили, что вернулись его «купцы» из Хорсуня. По давней привычке Ольг старался важные дела тайной службы обсуждать в её же неприметном доме, который хоть и находился в Ратном стане, но подъехать к нему можно было и на коне, и лодейкой с Почайны подплыть незаметно. Сами изведыватели редко приходили через главные ворота стана. Позади бревенчатого дома в частоколе имелась небольшая калитка, в которую верховой мог попасть только спешившись, ведя коня в поводу.

Колокольчик над дверью трижды звякнул медью, а через несколько мгновений отозвался в четвёртый раз. Условный знак! Ерофеича будто вихрем сдуло с лавки, он поспешил открыть потайную калитку. Изведыватели встретили князя в светёлке. Ольг обнял каждого, его очи блестели от радости и нетерпения. С тех пор, как князь Рарог возложил на него, тогда ещё молодого воеводу, обязанность сотворить Тайную службу, она так и осталась при нём. Даже став князем Новгородско-Киевской Руси, Ольг никому тайных дел не передоверил, и людей, которые с ним начинали, ценил особо. Здесь, среди своих изведывателей, он был не князем, а старшим среди братства тех, для кого, в отличие от воинов дружины, жизнь не делится на мирную и походную. Изведыватель всегда в бою, – и в мирное время, и особенно в час войны. Он владеет любым оружием: ножом, луком, мечом; а при надобности использует кубок, кувшин для молока, клюку или медное блюдо, – что под руку попадётся. Но самое сильное оружие изведывателя – это зоркие очи, острый слух, холодный разум и звериное чутьё.

Вот и сейчас Ольг слушал своих тайных воинов в первую очередь как изведыватель, а только потом уже как князь. Приветствуя побратимов, Ольг почувствовал их внутреннюю собранность и некоторую озабоченность. В самом деле, после объятий полуколо расступилось, и князь узрел незнакомца, которого вывел из-за спин друзей Молчун.

– Это Гроза, княже, он из тавро-русов. – Молчун кратко рассказал, как они встретились с Грозой. – Благодаря ему мы нашли Полидоруса, помнишь, слугу того греческого стратигоса, что был убит на Руриковом поле.

– Воин добрый, и страху в нём нет, – добавил Скоморох. – Меня и Ерофеича по Таврике так провёл, что ни единой живой души не встретили, хотя тайная стража греческая нас искала усердно. По горам, что кошка по древу лазает, следы читает добре.

– А с нами ещё и ножевому бою поднаторел и ухваткам разным, – горячо добавил юный Ерофеич. – И змей не боится. Он страсть как хочет изведывателем быть!

– Что, проговорились? – недовольно заметил Ольг.

– Сам догадался, – ответствовал незнакомец. – Здрав буди, княже Новгородский и Киевский!

Их очи встретились. Теперь не князь глядел на Грозу, а волхв, ведь только волхвы могут единым взглядом охватить человека и узреть его суть, а значит, прошлое и грядущее.

Синие, как волна в реке, очи Грозы, и зелёные, как морская заводь, очи князя, некоторое время изучали друг друга. Тавро-рус не отвёл взора, в глубине которого Ольг не увидел огня, а только пепел давно сгоревшего костра, и только на самом дне затаилась малая искра, позволявшая сему человеку жить и на что-то надеяться.

– Ну, посмотрим, – обронил князь. И уже весело добавил: – Угощать-то чем будете, гостинцев добрых привезли?

– А как же! – заулыбался Ерофей-старший, – иль не купцы мы? – Просим к столу!

– Вот, княже, виноград, сыр козий, вино греческое из таврического винограда, а это, – он торжественно водрузил на стол небольшой греческий кувшинчик, – их самый знаменитый соус. Отведаешь? Сейчас открою, – лукаво подмигнул Ерофей. Когда деревянная, чуть расширяющаяся кверху пробка была извлечена из горлышка, все невольно сморщили нос, – в горнице запахло порченой рыбой. – Это их знаменитый рыбный соус, называется гарос, греки без него ничего не едят.

– Как сие можно есть, коли от одного запаха воротит, – молвил Мишата, вместе с князем слушавший отчёт тайных воинов.

– А ну-ка, дай понюхать сию злачную пищу заморскую, – протянул руку князь и, едва поднеся открытую бутылку к носу, тоже скривился и расхохотался. – Эге, братцы, подобную снедь я у нурман пробовал, когда викингом был, видел даже, как её готовят.

– Нет, ну ничем, даже сим гадким греческим гаросом нашего князя не удивить! – с деланым великим расстройством молвил Скоморох.

– Ну как это не удивили, коли я юность свою вспомнил, через запах сей мне вон сколько картин из прошлого пришло, – молвил князь. – только это, скажу вам, ещё не зловоние, вот коли б вы попробовали мясо акулы, которое вылёживается в земле, потом режется на полосы и на крюках развешивается на солнце, тогда бы прочувствовали, что есть настоящее зловоние. Ведь у акул, что в тех краях водятся, нет выхода для мочи, всё через кожу идёт, потому их есть опасно, вот нурманы и придумали способ, так сказать, обезвреживания, – снова с некой грустью улыбнулся князь.

– А вот еда получше, креветки, мидии копчёные, устрицы, крабы, в общем, морская живность всякая, это и мы с удовольствием пробовали, – подал деревянное блюдо Молчун.

Начались рассказы о том, что пережили «купцы» в нелёгком походе и что удалось узнать о намерениях Византии.

– Они нынче ослабели, как рассказал мне Полидорус, – молвил Скоморох, – то болгары их пощипали крепко, то Сицилии лишились, а оттого внутри недовольство, а в фемах смятение. Армия завязла в сражениях с арабами, и Болгарию поставить на место сил нет. А главное, за последние годы они флот свой крепко поизвели. Дромонов в полном боевом состоянии совсем немного осталось, на одних – вёсел нехватка, у других парусов нет, третьи в ремонте нуждаются, на четвёртых команды не хватает.

– Мы и сами видели два их военных дромона в торговой гавани Херсонеса, – добавил Ерофей, – которые к купцам подрядились товар возить, оттого что содержание морякам платить нечем.

– При недавнем нападении арабских судов на Фессалоники, греческие суда даже гавань свою не покинули, главный их флотоводец или, как они его именуют, логофет дромонов, пояснил сие тем, что арабов было слишком много, и он не мог рисковать имперским флотом. Да, княже, у нас ведь ещё подарок для тебя имеется! – Воскликнул Скоморох и подмигнул Ерофеичу. Тот сорвался с лавы и нырнул за дверь кладовой. Вернулся, держа завёрнутой в тряпицу какую-то увесистую вещицу, и протянул князю.

Ольг развернул. Это был добротный крюк с заострённым концом, наподобие копья, но с гораздо более широким устьем.

– Похоже на абордажный крюк, – вертя железину в руках, молвил Ольг.

– Он самый, – улыбнулся Молчун. – Скоморох наш по старой привычке пошёл в Хорсуни в харчевню и попал в компанию к греческим морякам с тех двух дромонов. Вот за чарой вина и сторговал у них крюк на память.

– Я, княже, мог бы и якорь у них сторговать, да для нашего коча он великоват. Моряки так ко мне прониклись, что уговаривали купить даже баллисту, – и место освободится для купеческого груза, и деньги заработают. Так что не врал старый Полидорус, – распродают греки всё, что можно и нельзя, – и паруса, и вёсла, и баллисты с военных кораблей. Нет у них сейчас настоящего флота, которого можно было бы опасаться. Когда такое же благоприятное для нас положение сложится, неведомо.

– Так мы-то сами смогли уйти в последний миг из Хорсуня только благодаря этой самой продажности, – добавил Молчун. – Пришёл вечером один из сборщиков пошлины и за хорошую плату сообщил Стародыму, «христианину» нашему, что велено тайной страже нас задержать и не выпускать коч, пока не вернутся Скоморох с Ерофеичем. Мы сразу и ушли потихоньку в ночь, благо, Луна светила.

– Вот это самый ценный подарок вы сделали всем нам, братья изведыватели, – молвил радостно князь, ещё раз оглядывая абордажный крюк и надпись на нём с названием корабля. – А говорили, что удивить нечем! Дякую, добре сработали! – и он хлопнул по плечу сидящих рядом Скомороха и Ерофея.

Обсудив главное, изведыватели, радостные, что вернулись домой, начали вспоминать и весёлые мгновения своего «торгового» похода.

– Помнишь, Ерофеич, как осанистый Стародым за тобой по кочмару через тюки скакал! – воскликнул Скоморох.

– А как знатно ты татям показывал, будто плавать не умеешь, даже лодейщик, что на вёслах сидел, и тот поверил! – Заразительно расхохотался Ерофей.

– А потом наш лодейщик умолял, чтобы купцу Стемиру, главе каравана, мы про татей и его рыбалку не сказывали, – вспомнил, смеясь, Молчун.

Среди общего веселья князь почувствовал пристальный взгляд Грозы.

– Спрашивай – кивнул он сурожцу.

– Знать хочу, княже, пойдёшь ли ты дружиной своей в Таврику? Вопрошаю, потому что, считай, уже третью сотню лет мы ждём подмоги, самим с греками, хазарами и прочими ворогами не справиться. А тут ещё византийские лисы народ наш огречивать стали, рекут, что христиан они от хазар защитят, а иным, коих они язычниками нарекают, путь один – на торжища невольничьи.

– Его суженую и брата много лет тому тому хазары в полон взяли и за море продали, – тихо шепнул Ольгу Молчун, сидевший по правую руку от князя.

– Что до сих пор не пришли на помощь братьям тавро-русам, то не наша вина, сама Северная Словения от врагов многих защищаться была вынуждена. От нурман и саксов, франков и тех же хазар.

– То мне теперь ведомо, твои вои порассказали, – кивнул Гроза, – про приход Рарога, про сожжённую Ладогу, про усмирение нурман и усобицы.

– И то верно, – подтвердил Мишата, – коли бы не железная дружина князя Рарога да не крутой его нрав, при котором слово с делом никогда не расходилось, нынче и нас так же хазары с жидовинами в полон продавали бы.

– А чтоб единение наших земель приблизить, хазар да византийцев укоротить, надобно, брат Гроза, трудиться, себя не жалея, во благо дела общего. Готов ли ты, сможешь?

– Готов, княже, я жалость к себе давно забыл. Одного хочу, чтоб Таврика опять русской и вольной стала.

– Что ж, мысли благие, душа чистая. Много горя испившая, да не сломленная. Знать, быть тебе, Гроза, изведывателем и служить делу Руси Великой! – неторопливо и веско заключил Ольг. Потом добавил. – После застолья идите в княжескую оружейную и велите от моего имени подобрать новому изведывателю добрую зброю, чтоб и в руке укладиста была, и в вашей службе тайной удобна.

– Да и пастушью одёжку сменить надобно, только старую не выкидывать, она для «прогулок» по ворожьей земле очень сгодится, – добавил обстоятельный Мишата.

– Задача перед вами, братья изведыватели, простая, да нелёгкая, – напутствовал своих тайных воинов князь Ольг. – Три лета тому мы угров через наши полуденные земли пропустили, заплатив им дань немалую золотом, лошадьми, мехами и продуктами, чтоб они мирно прошли, не грабя и не разоряя наши селения. Мы же пообещали, что их воевать не будем.

Всем вспомнились бесчисленные вереницы коней, коров, овец и разновеликих возов со скарбом, жёнами и детьми, что зрели много дней в то тревожное лето кияне. Обширные пространства, покрытые множеством серых войлочных кибиток, истоптанную и выеденную чуть ли не до корней трав степь. Заплетённые в косицы чёрные волосы угорских воинов, их необычные для русов похоронные обряды, когда из шкуры убитых для тризны коней делали при помощи веток, травы и жердей чучела конские и устанавливали их на могильном кургане. Правил ими хан Арпад, сын Алмоша. Того самого Алмоша, сына Юдьека из рода хана Аттилы, который в своё время покорил Паннонию, и теперь туда стремились многие его потомки.

– Набравшие силы печенеги, – продолжил Ольг, сроились вместе, на время позабыли распри и, объединившись против общего и многочисленного врага, сумели выдавить угров вначале с поволжских и придонских земель, а теперь и с днепровско-днестровских. А печенегов, в свою очередь, из Заволжья вытеснили гузы. Хазары не участвовали в сей великой разборке кочевников, боясь, видимо, как бы все эти племена не смели с лица земли весь Хазарский каганат, и платили за своё спокойствие то уграм, то печенегам, стравливая их между собой. Так вот, братья, нынче, как я мыслю, нам следует поучиться у тех же хазар. Пойдёте вы, оба Ерофея, и ты, Скоморох, к нашему знакомцу Джамал-хану печенежскому, при котором изведыватель Кулпей пребывает. И постараетесь уговорить его, заинтересовав добрыми подарками и обещанием ещё больших даров по осени, что он со своим племенем, да соседние племена печенегов, будут «покусывать» хазар и не давать им покоя, пока наши лодьи и конница в царьградском походе пребывать будут. Само собой, печенеги об этом знать не должны.

Печенеги, как вам известно, делятся на восемь племён: по десному берегу Непры нашей, которую они называют Варух, живут четыре племени: Язы Копон – Вожак Язы, которые теперь кочуют аж до Болгарии Дунайской; Кабукшин Йула – Предводители Цвета Древесной Коры, которые обитают у границы с вытесненными ими уграми; а ещё Явды Эрдым – Прославленные Подвигами; и Кара Беи – Черные Князья, что доходят до Карпат. На левом же берегу обитают Куэрчи Чур – Небесные Вожди; Суру Кулпей – Серые Кулпеи; Боро Толмат – Неясно Говорящие; и Була Чопон – Пастухи Оленей, из которых как раз и наш Джамал-хан будет. В каждом из восьми племён пять родов или колен, всего получается сорок.

– Как шкурок в бочонке, – отметил Скоморох, вспомнив о купеческих «сорочках», бочонках с сорока шкурками в каждом.

– Так вот, из этого «сорочка» кое-кто с нами воюет, пока ответа крепкого не получит, кто-то в стороне держится, ожидая случая удобного, а кое-кто, как те же Пастухи Оленей, в дружбе с нами. Вам нужно расстараться так, чтоб как можно больше печенежских родов не только на наши кордоны не нападали, а и наоборот, хазар пощипывали в разное время и с разных сторон, чтоб те не ведали, откуда следующего набега ожидать.

– Те, которые возле Пастухов, – Серые Кулпеи и Неясно Говорящие, как раз, думаю, могут нам в сём деле подсобить. Коли им что обещано будет, – согласился Скоморох.

– Я, княже, мыслю, – подал голос Мишата, – что сим кочевникам всё равно, на наши грады набеги свершать или на хазарские, но если они будут знать, что кроме добычи от набега им ещё и плата причитается, то с охотой на Хазарию наскоки совершать станут.

– Не беспокойся, княже, пробудем у печенегов, сколько надо! – горячо заверил Ерофей.

– Надо и к хазарам, хотя бы к Переволоку сходить, мало ли какие хитрые планы их Бек с окружением задумал, расчёт одно, а проверка обязана быть, – молвил обстоятельный Мишата.

Князь одобрительно кивнул.

– Верно, братья. В сём непростом деле только на вас вся надежда. Подарки для ханов сами в оружейной княжеской выберите, и из казны серебра да злата велю вам выдать. Пока немного, а как с Царьградской данью вернёмся, тогда сполна рассчитаемся. Пусть Перун и Велес с вами в деле вашем важном будут рядом, один силой воинской, другой мудростью да волшбой! – закончил князь Ольг.

Изведыватели возвращались в Киев после того, как «погостили» у хазар возле Переволока. Должны были обосноваться там до весны, да случилось так, что пришлось уносить ноги раньше. Из-за срочности ухода лошадей добыть удалось так себе, но зато по две на каждого, чтоб не сбавлять хода по такому глубокому этой зимой снегу. Иногда, когда попадали в низину, то лошади и вовсе по брюхо проваливались в сугробы. Ерофей-старший, который почти месяц выдавал себя за хазарина, ещё по привычке в таких случаях ругался по-хазарски. Его сын тоже подзадоривал усталых коней на языке степняков. Только Скоморох, которому в сей вылазке во вражеские грады досталась участь глуховатого славянского работника, слегка «съехавшего» разумом, и потому всё время бестолково болтавшего на жуткой смеси хазарско-русско-греческо-каких-то языков, вечно безумно улыбающегося и вечно испуганного, теперь почти совсем не смеялся. В ответ на замечание Ерофеича по этому поводу Скоморох обронил:

– Я так, брат, накривлялся за этот месяц, что аж тошнит, наверное, до лета в молчуны запишусь.

От этих слов оба его уставших сотоварища заулыбались, а Ерофеич рассмеялся:

– Это вряд ли, дядька Скоморох, если и дотерпишь, то только до ворот Киева.

– Нет, как до Берестянских огнищан доедем, как выпьет дядька Скоморох парного молочка, которое он очень любит, да с медком, да с ржаной краюхой, так и пойдёт говорить, как прежде! – молвил Ерофей-старший, с трудом выбираясь из низины на своём гнедом хазарском коньке. Полы его длинной добротной шубы стелились по нетронутому снегу. – Вот сейчас лесок обойдём одесную, и там уже погреемся у наших старых знакомцев. Скоро стемнеет, до Киева всё равно засветло не успеем, – закончил он в предвкушении тёплого и безопасного ночлега.

Скоморох, одолев подъём, намеренно свалился с коня спиной прямо в глубокий снег, блаженно раскинув руки.

– А я вот думаю… – потягиваясь в седле, начал Ерофеич.

– Тихо! – вдруг прервал его лежащий на снегу в своём рваном короткополом тулупчике, изведыватель, бывший за старшего. Все замерли. – Кажись, голоса впереди, клинки к бою, про всяк случай, – прошептал он.

– Из-за леса показались верховые.

– Похоже, хазары, откуда они здесь, под Киевом? Купцы, скорее всего, неважно, работаем, как у Переволока, – тихо обронил Скоморох. Навстречу в самом деле двигались пятеро хазар, – двое похожи на купцов, а трое, скорее всего, их охоронцы. Четверо ехали верхом, а пятый правил огнищанскими санями, за которыми, утопая в снегу, ковылял человек в разорванном одеянии. Руки его были крепко связаны, и конец верви тянулся к саням. Глядя на неизвестных, неспешно двигающихся им навстречу, хазары насторожились. Они не опасались троих в чистом поле, но на всякий случай огляделись по сторонам, в самом ли деле незнакомцев только трое. Окинув взглядом тех, кто приближался, едущие со стороны Киева признали в них земляков, наверное, тоже купцы, судя по дорогой одежде двоих, третий, видно, их раб, но почему они одни, без охраны?

Меж тем Ерофей с сыном и Скоморох разглядели плетущегося за возом человека. Это был… их старый знакомец огнищанин Лемеш. Уста его кровоточили, с разбитой головы тоже сочилась засыхающей струйкой руда-кровь.

– Я Хаким Исмаил, купец из Семендера, а это мой сын Еркен, – громко молвил Ерофей-старший на хазарском.

– Я Гильян, купец из Саркела, а это Диляр из Булгара, – ответил хазарин постарше.

– Вижу, вы из Куявы, как сейчас торговля там? – опять спросил Ерофей-старший, величественно восседая в седле. – Наш обоз крепко застрял вон там, – махнул он камчой, – за перелеском, в лощине, и теперь нам нужна помощь. Хотели просить об этом человека из землянки, мы раньше останавливались у него, но сейчас, я вижу, ему самому нужна помощь, что случилось, почтенный Гильян? – кивнул на Лемеша «купец из Семендера».

– Ты прав, уважаемый Хаким, я сам не раз останавливался у этого человека, но сегодня получилось… – он замялся, подбирая слова. – В общем, с нами ещё купец из Итиля, Шимон со своим сыном, он очень богат, мы часто берём у него деньги в долг под товар…

– Я не хуже тебя знаю, что самые богатые купцы Хазарии – это иудеи, но причём здесь этот урус?

– Всё дело в сыне Шимона, он… В общем, он возжелал малолетней дочери этого уруса, она стала сопротивляться и кричать, а он, – купец кивнул в сторону Лемеша, – влетел в хижину с топором и огрел обухом молодого иудея, а когда вбежали охранники, то убил одного и ранил двоих. Бросил топор, только когда приволокли его жену и приставили кинжал к её глотке. Тогда его связали и избили, но жену и дочь Шимон всё равно изнасильничал и приказал прикончить…

– Где же купец из Итиля со своими людьми?

– Шимон с людьми остался там, скоро ночь, и сын его со смертельной раной…

– Так куда ты ведёшь этого несчастного, на ночь глядя, уважаемый Гильян?

Хазарин вдруг понял, что слишком разоткровенничался с незнакомыми людьми, и лик его стал непроницаемым.

– Нам пора, уважаемый Хаким, у каждого свои дела, да хранит нас Всевышний! – и он собрался пришпорить коня.

Вдруг малорослый работник купцов из Семендера заголосил, даже как бы завыл почти по-волчьи, кони прянули в сторону от испуга, глаза низкорослого вращались, будто отдельно один от другого, он упал в снег и начал барахтаться в нём, потеряв шапку и обнажив наполовину седую голову. Хазары оторопели от неожиданности.

– Ахмаг, акыл. Дурак, ненормальный, – бросил спокойно Хаким, – но работник хороший, и главное, много платить не надо, – с холодным прищуром улыбнулся он.

– Ахмаг, акымаг, фереб, акыл… затараторил на разных говорах народов степи слово «дурак» «ненормальный» работник и вдруг, вскочив, побежал к привязанному за сани на длинной верви пленнику.

– Эй, ты, Ахмаг, не подходи к урусу, он тебя убить может, – крикнул один из охранников.

– Он всё равно не слышит тебя, глухой почти, – подал голос молодой семендерец, – урус его всегда жалел и хорошо кормил, он это помнит.

Низкорослый работник меж тем обнял уруса и стал дышать на его закоченевшие пережатые верёвками руки, а потом снял свой рваный тулупчик и накинул на плечи несчастного огнищанина.

– Продай мне человека из землянки, уважаемый Гильян, я тебе хорошо заплачу, – неожиданно предложил Хаким. – Вот, посмотри, этого хватит? – он подъехал к хазарину поближе и протянул кошель. Тот по привычке протянул руку, чтобы взвесить в руке деньги, и в следующий миг оказался развёрнутым в седле с острым кинжалом у горла.

– Скажи своим охранникам, чтобы не двигались, иначе мне придётся отделить твою голову от туловища, – грозно произнёс «Хаким», а его сын уже приближался ко второму купцу, пребывавшему в некоторой растерянности. Охранники привычно схватились за клинки.

– Стойте на месте, иначе он меня зарежет, стойте, идиоты! – завопил хазарин срывающимся голосом, ощущая холодное лезвие смерти у своего горла. Сзади послышался предсмертный хрип, и двое охранников, обернувшись, увидели сползающее тело третьего, подле которого с окровавленным ножом стоял с трудом удерживающийся на ногах Лемеш, руки его были свободны. А рядом с мордой лошади, запряжённой в сани, держа в руках два метательных клинка и глядя на озадаченных охранников очень осмысленным и внимательным взглядом, в позе кошки, готовой к прыжку, стоял недавний «ахмаг». Купец из Булгара, отчаянно вскрикнув, неожиданно пришпорил своего коня и помчался к лесу. Ерофеич сорвался следом. Один из охоронцев решил сделать то же самое, но метательный нож Скомороха вонзился в его спину, и воин вылетел из седла на снег в нескольких саженях от места схватки. Оставшийся в одиночестве пожилой осанистый охранник хазарского купца, понимая, что следующий клинок «ахмага» в любой миг поразит его грудь или шею, стал быстро говорить, что он не бил и не убивал урусов, что это всё охранники иудейского купца. По команде он бросил в снег свой клинок, который почти на лету перехватил бывший «глухой сумасшедший», не сводивший с побледневшего охранника своего внимательного взгляда. Следом он поднял и пояс охранника с висевшим на нём кинжалом. Когда же стоявший с окровавленным ножом на санях огнищанин с остановившимся взглядом двинулся в его сторону, хазарин поднял руки и стал умолять не убивать его, потому что у него большая семья, а он только охранник, простой охранник… Крепкая вервь, которой недавно был связан по рукам огнищанин, стянула запястья купца и его охоронца.

Ерофеич с шубой бежавшего купца подскочил со стороны леса.

– Вот, брат Лемеш, одевай хазарскую шубу, а то замёрзнешь, – заботливо подал он добротную шубу огнищанину.

– Будь она проклята, их одежда вместе с ними, я сейчас мороза не чувствую, они ведь мою жену и дочку… – глядя на поверженного хазарина немигающими очами, твердил тот разбитыми устами. – Меня били, и вот этот, – огнищанин кивнул на здорового хазарина, лежащего на окровавленном снегу, – особенно старался.

– Куда это они тебя потащили под вечер, могли ведь там кончить? – спросил Ерофей-старший, проверяя, надёжно ли связаны руки у хазар.

– Это я их потащил, знаю ведь, что жидовин за деньгами на край света побежит. Он жену мою с дочуркой на куски хотел порезать и волкам выбросить, я просить стал, чтоб оставил похоронить. Сказал, что мне одному ведомо, куда два лета тому купец из Итиля после нападения на его торговый караван каких-то бродников, спрятал своё злато и всё самое дорогое. Вот меня и потащили, чтобы показал место.

– А для чего это? – спросил Ерофеич.

– Для того чтобы завести их к крутояру, сейчас снегом дороги напрочь позанесло, я бы их вывел аккурат там, где яр особенно глубок и обрывист, хоть кто-то из сих убивцев шею б свернул.

– Так ты к саням привязан был, значит, вместе с ними смерть принять мог? – снова спросил молодой изведыватель. Огнищанин равнодушно промолчал.

– Сколько их на твоём подворье сейчас?

– Точно не ведаю, с десяток будет, у них лепше спроси, – устало кивнул огнищанин на пленённых хазар.

– Так и нас теперь четверо, справимся, – криво усмехнулся Скоморох, – негоже прощать хазарам кровь русскую.

– Да ещё на своей земле киевской, – взволнованно добавил Ерофеич

– За подмогой лучше сходить, – всё тем же усталым голосом молвил огнищанин.

– Куда же сходить, тут вокруг никакого жилья, кроме твоей землянки, нету, – Ерофей-старший глянул на опухший лик Лемеша, а потом, повернувшись к Скомороху, шепнул с состраданием в голосе: – Похоже, Лемешу мнится, от побоев и горя Явь мешается с Навью, досталось то ему крепко, как только жив остался, что твой лён после трёпки.

– Не мнится мне, – с трудом приоткрыв один глаз, второй уже напрочь заплыл, молвил огнищанин, – к Бересту поедем.

– Куда это? – Спросил озадачено Скоморох.

– Туда, – махнул рукой в сторону леса избитый огнищанин, садясь в свои сани и беря в руки вожжи.

– Добре, – молвил Скоморох, – а ты, Ерофей, по дороге поспрошай купца с охоронцем, сколько их всего на подворье у Лемеша, чем вооружены и прочее.

Гуськом, прихватив ещё и хазарских коней, изведыватели повернули к лесу вслед за санями.

– А кто сей Берест, и станет ли он нам помогать? – спросил Скоморох после того, как всё, что нужно, они с Ерофеем выспросили у полонников.

– Он людей лечит, детей учит, а ещё он воин, потому станет, – кратко ответил огнищанин, продолжая вглядываться одним оком в одному ему ведомые приметы, по которым он отыскивал дорогу в лесу. Наконец послышался отдалённый собачий лай, а ещё через несколько поворотов узкой просеки показался бревенчатый дом, хозяйственные постройки и банька подле замёрзшего лесного озерца. На краю поляны, освещённой холодным светом зимней луны, в том месте, куда выходила узкая просека, стоял муж средних лет в обычной рубахе и портах с поясом, на котором виднелась рукоять ножа в ножнах из лосиной кожи. На ногах валенки, на плечах накинута овчинная безрукавка. Из-под шапки виднелись длинные волосы. Мороз стал к ночи крепче, и полозья саней скрипели по снегу. Едва они приблизились, два больших лохматых пса у ног хозяина, похожие на волков, зарычали и подняли шерсть на загривке дыбом, но человек сурово им что-то сказал, и они замолчали, косясь на приезжих и внимательно следя за каждым их движением.

– Здрав будь, Берест, – осипшим от мороза голосом, с трудом шевеля разбитыми устами, молвил огнищанин.

– Гляжу тебе, брат Лемеш, здравие как раз не помешает, – взглянув на опухший и совершенно синий в свете почти полной луны лик собеседника, ответил Берест и быстрым цепким взором окинул всех прибывших. – Кто ж это так над тобой постарался, а ну-ка, пошли, я погляжу, целы ли твои косточки и чрево после такой «заботы».

– Хазары с жидовинами постарались, – превозмогая то и дело накатывающую слабость, ответил огнищанин.

– Которые же из них, те, что за санями, как запасные кони бегут, или те, что на конях сидят? – Берест взглядом показал на сидящих верхом Ерофея и Ерофеича, которые выглядели самыми настоящими хазарами.

– Нет, те у меня в землянке сейчас. Всего их там… – он повернулся к Скомороху.

– Двенадцать, – подсказал быстрый изведыватель.

– Они жену мою и дочку убили… – прошептал Лемеш, глядя перед собой.

– Пошли-ка в баньку, пока будете рассказывать, я тебя погляжу и раны мазями умащу. Хорь, зажги огонь, – молвил, как бы ни к кому не обращаясь, Берест. От одной из толстых сосен, что росли тут же у края поляны, отделилась тень и молча двинулась к замёрзшему озерцу по кромке леса и лунного света.

– А вы, братья хазары, этих-то развяжите, а то руки отморозят, они нам ещё пригодятся.

– А не сбегут? – с сомнением молвил Ерофеич, снимая путы с рук купца и его охоронца.

– Они под присмотром моих собачек от саней и шага не сделают. Стерегите гостей! – приказал он своим псам, и те послушно уселись подле.

– Так, говоришь, Шимон ждёт этого самого Гильяна с кладом большим? Значит, до утра никуда не денется, – рассудительно молвил Берест после того, как осмотрел и умастил мазями избитое тело Лемеша, потом напоил его каким-то отваром. – собирайся, Хорь, едем, Шимона порадуем, негоже человека без обещанного оставлять.

Ещё не начало сереть, когда перед двумя стражниками, стоящими у ворот подворья Лемеша, возникли из темноты силуэты саней и нескольких конных.

– Эй, кто там? – тревожно окликнул один из охоронцев.

– Ты что, не узнал меня, это я, твой хозяин, заснул, лентяй, вместо того, чтобы охранять добро? – сердито заговорил ехавший впереди. Верховые расступились, давая дорогу саням, на которых громоздилась какая-то поклажа. Охранник хазарского купца, что правил санями, громко позвал охоронцев, уже открывших ворота.

– А посмотрите, что мы привезли из тайника, который нам показал урус! – любопытные охранники сдёрнули с поклажи полог из грубой парусины. Тонкий ромейский клевец для пробивания кольчуги и короткая сулица, точно вскинутые лежащими под пологом Берестом и его молодым худощавым учеником Хорем, пронзили одного и другого почти мгновенно. Оба хазарских воина рухнули, окропив снег кровью. Ехавшие сзади саней всадники, поравнявшись с воротами, спешились. Сидевший сзади хазарского купца и державший под шубой нож у его сердца, Скоморох столь стремительно слетел с коня и так резво потянул за вервь, которой по-прежнему были связаны руки хазарина, что тот не успел слезть, а почти кулём свалился в снег. Скоморох ловко набросил петлю из второго конца верви на поперечину саней и велел сидящему рядом со связанным охранником Лемешу:

– Стереги своих должников, если дёрнутся, рази насмерть, мы живо!

Берест с Хорем и Ерофей с сыном неслышно подкрались к землянке и стали по двое с каждой стороны, держа ножи наготове. Дверь неожиданно отворилась, и заспанный хазарин, вышедший, по всему, «до ветру», оторопело глянул на незнакомцев… Удар рукояти ножа в челюсть погасил его сознание, а русы беззвучно устремились внутрь, двигаясь вдоль стен в полутьме при жалком освещении нескольких блеклых масляных ламп.

Шимон всю ночь просидел над любимым сыном, но тот, не приходя в сознание, к утру скончался, и теперь отец, что-то бормоча в глубоком горе, раскачивался вперёд и назад над его бездыханным телом. Он не успел ничего толком сообразить, когда его схватили за ворот одежды сзади и поволокли по земляному полу, кое-где устланному грубыми подстилками. Утренний мороз, будто колючей рукавицей, ухватил за чело и ланиты, а потом противно шмыгнул за шиворот, когда чья-то сильная рука швырнула его в снег головой, а незнакомый голос произнёс на языке урусов:

– Вот, брат Лемеш, твой главный должник.

Когда испуганный и растерянный купец поднял голову, то страх холоднее мороза сковал сердце. Перед ним стоял, глядя одним подбитым оком, тот самый огнищанин, который убил его любимого сына Исраэля. Теперь этот полуживой урус вместе с подмогой пришёл за ним. Шимон снова уткнулся головой в снег, ледяной, как сама смерть, и запричитал, заголосил, умоляя и обещая всё золото и деньги, весь товар и всё, что у него есть, в уплату за свою жизнь.

– Только не убивай, не убивай! – кричал он тонким голосом. Едва держащийся на ногах Лемеш перевёл взгляд на труп своего пса, лежавшего у ворот, потом на распростёртый далее труп жены в изорванной одежде и скрюченное тельце дочери. И заговорил не то с самим собой, не то с распростёртым у ног купцом.

– Что ж за народ вы такой, что всё меряете деньгами да златом и кладёте за него головы свои и чужие, а по-человечьи жить не хотите… Наверное, ведь и среди вас есть люди, а не только кошели для денег с руками и ногами, которые мнят, что им всё дозволено, должны же быть и среди вас люди… – Огнищанин помолчал, потом собрался с силами, встал с саней и тихо молвил: – Вставай, пошли, здесь и без того смертей много. – И повёл оглушённого страхом Шимона в поле.

Когда Лемеш вернулся, пленные хазары, купец и его работник выносили из землянки последние трупы своих собратьев, укладывая их за изгородью в снег. Последним положили молодого Исраэля. Огнищанин поднял на дворе труп своей дочери, прижал к себе и наконец заплакал, потом понёс в землянку, переодел в чистую рубаху и уложил на её детское ложе. Труп жены ему помогли внести Хорь и Ерофеич. Молодые воины, постояв подле огнищанина, вышли, оставив его прощаться с семьёй. Когда ожидание затянулось, и Скоморох направился к двери, послышались неровные шаги, и вышел огнищанин с зажжённым факелом в руке. Он поднёс его к углу крыши, и сухой от мороза камыш, которым была крыта землянка, полыхнул быстро и жарко. Силы огнищанина были на исходе, и он передал факел Бересту.

– Велес, отец наш всеблагой, проводник при рождении и смерти, прими чистые души рода Лемешей в чертоги своего небесного Ирия, да будут они счастливы в твоём мире до следующего прихода в мир Яви! – Воин-волхв обошёл землянку и поджёг оставшиеся три угла крыши. Поле этого открыл дверь, провёл факелом у притолоки и, произнеся напоследок: – Доброго пути! – бросил факел внутрь землянки на кипу сухой соломы. Огнебог мигом охватил солому, взметнув жаркий язык до брёвен перекрытия. Берест закрыл дверь и стал вместе со всеми в отдалении, глядя на огонь. Оба оставшихся в живых хазарина тоже глядели на это странное действо урусов.

После того как засыпали землёй, разогретой пожарищем землянки, остаток пепелища, изведыватели продолжили путь в Киев, только теперь вчетвером – Берест тоже отправился с ними, да на хазарском возу с товаром ехали два полонённых хазарина. Своего потворника Хоря он оставил приглядывать за вконец ослабевшим от побоев и горя Лемешем, его двумя коровами и конями, оставшимися от перебитых хазар.

– Скажи, Берест, отчего ты решил ехать с нами в Киев? – спросил Скоморох, когда они двигались сзади воза, на котором сидели саркельский купец и его охоронец. Ерофей с сыном ехали впереди, зорко всматриваясь вперёд и по сторонам.

– Всё просто в жизни, только люди привыкли её усложнять, – как бы издалека начал Берест. – Я из верви Семаргловой, это моё служение Роду единому, у каждого оно своё, у меня вот такое.

– Семаргл – защитник человеческого очага, оттого ты и поспешил с нами на помощь Лемешу, – отметил Скоморох. – Только в Киев-то зачем?

– Не усложняй простого, брат, ты сам только что всё объяснил. Род Лемеша – часть Рода единого, и коль постигла его беда, знать угроза возникла многим родам русским. Оттого чую, что пригожусь на сей стезе. Слухи давно идут, что Визанщина перестала платить Киеву дань, а князь Ольг, мыслю, не из тех, кто спускает подобное оскорбление без последствий. – Последние слова Берест произнёс на греческом.

– Откуда такой чистый хорсуньский выговор? – подивился низкорослый изведыватель.

– Я в Хорсуни как раз свой греческий и добывал, град добре знаю, – ответствовал своим ровным негромким голосом Берест.

– А хазарский, ты вчера с полонниками говорил на сём языке не хуже их самих? – снова испытующе прищурил очи его быстрый собеседник.

– С хазарским совсем просто, мальчишкой ещё в работниках у них ходил в Киеве, да в Итиле ихнем бывал.

– А ещё какие языцы тебе знакомы? – уже с неприкрытым интересом обернулся к собеседнику изведыватель.

– Свейский, франкский, армянский, арамейский, ещё с пяток других, мне языки легко даются.

– Погоди, почему арамейский и армянский? – изумился ещё более Скоморох.

– Хазарский в Итиле – это язык черни, а верхушка у них жидовская, потому одного хазарского мало. В Константинополе, напротив, верхушка армянская, а народ речёт на жуткой смеси разных языков, хотя основной как бы греческий.

– Ну, силён, брат, так ты, наверное, и Византий, который теперь Константинополис, тоже знаешь?

– Знаю, летом в термах массажи, которые они страсть как любят, делал.

– Ты вот так первому встречному о себе рассказываешь…

– Я знаю, кому рассказываю, и знаю зачем.

– Откуда? – подозрительно вскинул бровь низкорослый.

– Трудно спутать лису с котом, а енота с кабаном, брат Скоморох. – Оба посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Кони шли ходко, ловя широкими чувствительными ноздрями морозный воздух и исторгая из них струйки белого пара. Недавно выпавший снег, белый и пушистый, ещё не укатанный и не хоженый, искристый, будто россыпь драгоценных камней, тёплым пологом заботливо укрыл изрядно промёрзшую за непривычно долгую и холодную осень землю. Дышалось легко, кони так и рвались перейти с шага на рысь. Ольг перестал сдерживать своего серого в яблоках коня, и тот рванул по свежему снегу, взбивая его копытами в белую пыль. Так и влетел князь со своими охоронцами и стременным в предупредительно раскрытые дежурными воинами ворота Ратного стана. Оставив провожатых подле темницкого бревенчатого домика, князь двинулся вниз к Почайне, где к частоколу прижался дом изведывателей, стоявший в самом дальнем закоулке Ратного стана, у поросшего ивняком берега.

Первым у коновязи Ольга встретил Молчун. Поприветствовав князя, он принял поводья его коня и сообщил, что остальные в доме.

– Ерофеи со Скоморохом вернулись? – спросил Ольг.

– Так, княже! – заулыбался Молчун. – Вернулись в целости-сохранности, да ещё с двумя полонниками хазарскими!

Едва войдя в светёлку, щедро освещённую отражёнными от необычайно белого снега солнечными лучами, проникающими через забранные византийским стеклом оконца, кроме своих изведывателей, князь сразу же приметил незнакомца. Все встали, приветствуя князя, Ольг радостно обнял вернувшихся. А когда вновь расселись, Молчун указал на незнакомца.

– Вот, княже, человек, который точно нам будет полезен в грядущем походе. Берестом его зовут, он местный, добре речёт по-гречески, и не только, в граде Константина бывал не раз с купеческими караванами, знает их манеры и повадки.

– Я, княже, сих ромеев добре знаю, потому мне ведомо, отчего их посольство Киев покинуло, средь них был повар, которому я спину правил.

Ольг внимательней поглядел на незнакомца.

Берест был росту среднего, ни широкими раменами, ни литыми кулаками не отличался, но слеплен был, как степной пардус или лесная рысь, – ничего лишнего. И движения его были такие же точные, мягкие, как у дикой кошки. Длинные волосы, как у многих рукомысленников в Киеве, схвачены берестяным очельем. Подбородок по-воински обрит. На груди медный знак с изображением Семаргла. Лет ему на глаз было около сорока.

– Отчего же, по-твоему, они дань не платят и посольство умыкнули своё? – спросил князь.

– Оттого, что мыслят они не так, как мы, всё златом меряют и его самой большой силой почитают.

– То мне добре ведомо, – кивнул Ольг, – но при чём дань и посольство?

– А при том, княже, что прознали они, что ты угров воевать не стал и щедрого откупного им дал, чтобы они мирно через земли твои на заход прошли. Так вот, по мыслям ромеев, ты дважды слаб. Во-первых, воевать не стал, а во-вторых, золото, а значит, силу – в их разумении главную – истратил. А слабым Империя не платит, закон у них таков. Вот и уразумел я, что нет у Киева другого пути, как доказать свою силу, а раз так, то и мне в том участвовать надлежит, коли дозволишь, конечно.

– Мы со Скоморохом проверили, – вставил Ерофей-старший, – ножи метает, вервью или ремнём сыромятным на лету человека вяжет, а уж в схватке ножевой или рукопашной лепше с ним не сходиться, он сие с хазарами показал!

– Я знахарь и воин, княже, – негромко добавил Берест. – Руду могу заговаривать, хребет ладить, да много чего ещё. В Царьграде именитым византийцам в термах спины правил, – они-то сено не косят, кули с зерном не таскают, в походы воинские не ходят, а чрева сытной едой отягощают, оттого телесами ослаблены и почти сплошь страдают от болей в пояснице. Где уж тут до разумения, что душа и тело едины, в Яви пребывая, а они даже по вере своей их всё время разделить норовят…

– Значит, сие умение тебе по Роду передано?

– Как сказать, искусность любую, а в том числе и изведывательскую, нельзя передать, как одежду или меч, тут внутри сродственная дрожь должна быть, понимание сходного предназначения. Как, скажем, у деревьев, каждое из которых для своего дела лучше подходит. Из одного лепше дом строить, другое для стола или лавки годится, из третьего резьба мягче режется, а четвёртое для судна речного или морского наиболее пригодно. Так и люди, княже, каждый к своему делу лепше других приспособлен. Меня, скажем, прабабка обучала, а я вот теперь с помощником сей премудростью стараюсь делиться, остальные в семье к тому склонности не имеют. Нельзя против наития божеского идти, оттого вред случиться может…

– В этом ты прав, брат, – вздохнул, вспоминая своё Ольг. – Отец мой не стал идти по волховской стезе, а вот сестра бабкину премудрость переняла, да и во мне что-то такое до сих пор бродит… – Князь на несколько мгновений ушёл в воспоминания, а потом, встрепенувшись, продолжил начатый разговор. – Когда мыслишь в Византий-Царьград отправиться, и сколько человек из моих воинов тайных тебе в помощь понадобится?

– Отправлюсь весной с первым караваном купеческим, а людей твоих мне брать с собой нет смысла, их слишком многие в Киеве знают. Купец, с которым я отправлюсь, вскоре возвратится, он мне многим обязан, а потому весть мою тайную вам непременно доставит. Я же останусь там до вашего прихода, греки коварны и удумать могут чего угодно, с них глаз спускать нельзя.

– Тогда решайте меж собой по тайному письму да знакам особым, коими придётся обмениваться, и прочие дела свои изведывательские, а мне воевод с темниками будить от зимнего сна пора, хоть зима только на порог ступила, – молвил Ольг, вставая. Все поднялись тоже. – Работы каждому хватит, такой поход – не шутка, да и тянуть с ним особо нельзя, а значит, времени у нас совсем мало.

Князь Ольг, как когда-то на Новгородчине, весь ушёл в привычное ему дело, – готовить дружину для похода на Византий-Царьград. Кроме изведывателей и темников никто не ведал о том, отчего так старается князь и воеводы, отчего звенят по всему Подолу в морозном воздухе кузнечные молоты, и для чего мастера готовят столько копий, чеканов, боевых топоров, мечей да кольчуг и прочих воинских припасов. Не говоря уже о кожемяках и шорниках, коим вдруг впятеро против обычного, в это время прибавилось работы. Отчего лучники корпят над изготовлением особых русских луков, а лодейные мастера ещё с зимы спрашивают с купцов доброе дерево для лодий, будто весь Киев собрались пересадить на вёсла. Зная о том, что князь горазд ходить в дальние воинские походы, большинство думало, что снова готовится что-то, может, в Синее, а то и в Хвалисское море. А уж о том, чтобы все думали именно так, постарались тайные воины князя, «проговариваясь» об этом под строгим «секретом», и «чтоб ни одна живая душа…»!

Кияне и не ведали, что такая же хлопотная зима выдалась не только у них, но и по всей Руси Олеговой, – много судов строили и в Чернигове, и в Турове, и в Смоленске. Новгородчина со своей чудью, мерей и кривичами, словенами и русами, Киевщина с полянами и присоединёнными к ней древлянами, сиверой, радимичами, дулебами и дреговичами, перешедшими под твёрдую руку князя киевского, – все решали, сколько конных и пеших воинов даст каждая из земель русских. Повсюду шла работа: ковали оружие, строгали лодьи, учили молодых воинов. А ещё и лес рубить, и хлеб сеять, и бортничать, и лён растить, и горшки да крынки лепить – всё успевать старались люди, находясь в тревоге, оттого что грядёт большая война. Но не только в подвластных ему землях собирал Олег воинов для похода. Отправились послы его и к хорватам, напомнить о древнем родстве пращуров, да о враге общем помыслить, чтобы помощь братскую оказали. А Великая Моравия в то время помощи оказать не могла, потому как была разрушена вторжением угров. Уличи не пошли, а тиверцы и хорваты согласились на поход с Ольгом как толковины.

Жарким летом, как спустили кияне на воду лодьи, да как собрались суда из прочих мест, расцвела Почайна и Непра русскими парусами с соколами, хорсами, медведями и буй-турами на них, словно речная гладь вдруг проросла множеством белых кувшинок.

Потянулся караван по Непре, а берегом шла конница под водительством Олега-младшего. Игорь же с малою дружиною остался на Киевщине, чтоб порядок блюсти и защитою быть градам и весям русским.

Взрезали новые лодьи волну бирюзовую своими крепкими носами, и вначале негромко, будто про себя, а потом всё шире и вольнее полилась песня, что переполняла душу воинов от простора, столь же милого сердцу русскому, как и пашня по весне, столь же желанного и влекущего в неизведанную даль виднокрая. Наполняла та могучая песня воду и сам воздух, и каждый луч солнечный исполнялся силой и трепетной радостью, а в ответ получали люди от живой воды матери Непры и Солнца-отца силу стократную. И ощутил князь Ольг, что нет ничего, могущего эту силу слияния русского человека с миром, его окружающим, одолеть.

– Знатно запели, молодцы, – восторженно молвил он, стоя на носу головной лодьи, – добрый знак, значит, с победой домой возвратимся! – Ольг почувствовал, как, недовольно клубясь, отступает чёрная сила, с которой он постоянно ведёт незримую и тяжкую битву, только сегодня он не один. Рядом стоит, вглядываясь то ли в даль, что открылась за поворотом могучей и своенравной реки, то ли в самую вечность, волхв Велесдар. А начальник княжеской охороны Руяр зорко следит за лодьями своей сотни, которую все ещё с Нов-града зовут Свентовидовой. С Олеговой конницей идёт ещё молодой по волховским меркам кудесник Могун, чья богатырская осанка и невозмутимость сами по себе уже вселяли уверенность и спокойствие в воевод да темников, а через них и во всех воинов дружины.

В условленных местах лодьи приставали к берегу и ночевали, поджидая конницу. Воеводы выслушивали темников и сами спешили к князю на доклад, рассказывая вкратце, что за день произошло, кого встретили в пути, были ли схватки и с кем.

– Княже, – обратился на последней стоянке Ерофей, – на острове Элевферия, Березани по-нашему, пост греческий в башне каменной, который непременно сообщит в Царьград о том, что наши лодьи числом великим вошли в море Русское. Может, сей греческий пост вначале повязать, а потом уже в море выходить?

Князь ненадолго задумался.

– Пожалуй, не стоит, намного та весть нас не опередит, и подготовиться греки толком не успеют, а переполох и страх противника нам на руку. Пусть глядят!

Снова потекли конные воины по берегу, а ратники на лодьях по волне морской, и трепет вызывали у побережных жителей бесчисленные для стороннего ока паруса на море, и ни у кого не возникало желания творить что-то супротив такого множества. Страх перед этой неодолимой силой бежал вначале вместе с ней, но вскорости обогнал воинов, и устремился далеко вперёд, чтобы первым достигнуть Визанщины.

Морской ветер развевал седые власы князя и пробуждал, казалось, давно забытые мгновения жизни, – и родную Ладогу, оставшуюся далеко на полуночи, где юный Ольг грезил о будущей морской стезе; и походы на драккаре Лодинбьёрна; встречу с Рарогом и походы в Галлию; разгром викингами Приладожья; смерть отца и поход мести к свеям… – многое принёс морской ветер, который помнит и знает всё. – Хм, – вдруг подумалось Ольгу, – нурманы говорят, что чёрный ворон знает всё о смерти. А морской ветер ведает ещё и о жизни, о моей-то уж точно. Жаль только, мало времени, чтобы просто любоваться морем и небом, игрой воды и солнца. – А вольный ветер шумел в парусе, совсем как в юности, и трепал волосы, тогда золотисто-белые, а теперь седые, и наполнял грудь особым волшебным хмелем. Ольг даже не ощущал, как катятся по его щекам слёзы, – конечно, это ветер выдавливает солёные капли из глубинно-зелёных, как морская вода, очей. Он снова зрел себя у Перунова дуба в Вагрии, и волхва Ведамира со всепроникающим добрым взглядом, и образы грядущего, которые даровал тогда Священный дуб. Старый князь прикрыл очи и ощутил тёмные клубы впереди. Они тянули к нему свои извивающиеся потоки, но сейчас небо, солнце, ветер и море, сила побратимов и воля волхвов стояли с ним плечо к плечу, не позволяя приблизится. Напротив, он зрит внутренним зраком, как, отодвигая чёрные сгустки, катится перед его воинами, пешими и конными, светлая волна.

Потом пути конницы и лодий разошлись, сговорившись встретиться возле впадения синего Дуная в Русское море.

– Угры, княже, нам навстречу было вышли, но только издали поглядели и до валов Трояновых сопроводили, а потом в степи пропали нежданно, как и появились, – сообщил воевода Олег, когда через две седмицы в условленном месте встретились лодейщики и конники.

– Чувствуем, княже, будто не сами идём, а с силой неведомой, и другие, видно, это тоже чуют, коли с нами встречаются, – неспешно ответил пожилой новгородский воевода Гудим, а князь, Велесдар и Могун только молча переглянулись.

Лодейщики угощали своих конных сотоварищей знатным рыбным варевом, особенно вкусным на свежем морском воздухе, да после долгого пути верхом гон шагом, гон рысью, гон шагом, гон рысью…

– Степь здешняя не сильно выгорела, корма для коней хватает? – осведомился Ольг.

– Да тут озёр и речек в достатке, поймы, поросшие доброй травой. А уж как до Дуная Синего дойдём, то там травы вдоль русла ещё более будет.

– С болгарами договорились, они нам помех чинить не станут, – ответил князь, – оттого идите так, чтоб и от брега морского недалече быть, но и корма для коней хватало.

Греки успели огромными механизмами, расположенными в башне Кентенарий на городском Акрополе, поднять прочную цепь, закреплённую другим концом намертво в Галатской башне на противопложном берегу залива Золотой Рог, тем самым преградив доступ в залив, где сгрудились многие сотни купеческих судов и основной флот Империи. Очень редко, только в случае крейней угрозы поднималась сия цепь, и вот нынче она перекрыла всякий доступ к морским вратам града. Однако ощущение некой неведомой силы, что катилась впереди морских и конных ратей русов, превращаясь в почти суеверный страх, никакие цепи или канаты сдержать не могли. Град Константина затаился в ожидании, когда варвары начнут крушить и разорять окрестности, а потом попытаются штурмовать неприступные, построенные по замыслу лучших инженеров империи стены. Так бывало много раз за историю Константинополиса, но взять неприступный град пока никому не удавалось. Однако противный страх охватилбольшинство горожан, от простых ремесленников до императоров, которые уже который день проводили в тревожном ожидании и бесконечных совещаниях во дворце.

Братья императоры Лев и Александр, хоть и находились за прочными каменными стенами и окружены были многочисленным столичным гарнизоном, дополненным наскоро собранными войсками ближайших фем, тоже ощущали подспудную боязнь перед пришедшими варварами. Не раз в эти тревожные дни приходили в голову воспоминания покойного патриарха Фотия, который ярко живописал, как двести кораблей одержимых яростью северных скифов под водительством язычника Аскольда разграбили окрестности Константинополиса, пройдя по ним огненным смерчем. И что столицу спасла лишь неожиданная буря, вызванная заступничеством святой Богородицы Влахернской. Но сейчас кораблей сих ужасных скифов отнюдь не две сотни, – всё море покрыто ими, насколько хватает глаз, как доложили тайные трапезиты, сосчитавшие росский флот, выходивший в море мимо острова Элевферия, их две тысячи! Да к тому же многочисленная конница, которой не было у скифов тогда!

– Нужно решать, что делать. Может, варвары пограбят окрестности и, убедившись, что Константинопольские стены им не по зубам, в конце концов уйдут? – тревожно вопрошал Лев Шестой.

Нелюбимый внебрачный сын Василия Македонянина, настоящим отцом которого был император Михаил Третий, Лев, как воспитанник патриарха Фотия, был человеком науки, а не войны. Слабый здоровьем, он предпочитал больше писать у себя во дворце многочисленные своды законов – «Василики», изучать богословскую и духовную литературу, чем заниматься практической деятельностью. Окончательно лишив синклит каких-либо властных функуций и заявив: «Отныне обо всём печётся император», под влиянием заинтересованных крупных купцов, он издал специальные постановления по торговле и развитию ремёсел в столице. Торговля расцвела, но вместе с ней расцвело казнокрадство и мздоимство, ослабившие военную мощь Ромеи.

Сам того не ведая, Лев Шестой вынул из тела империи также прочный духовный стержень, когда заменил бывшего учителя – патриараха Фотия – сначала на своего восемнадцатилетнего брата Стефана, затем на других, более послушных императору патриархов. Ослабив власть церкви, Лев Шестой отдал империю в полное владение торговцам, чиновникам, карьеристам, жуликам и коррупционерам.

– Нужно молиться и уповать на волю Божью! – подал голос патриарх Евфимий. – Во всех церквях и монастырях читается акафист «Воеводе Взбранной», покровительнице Пресвятой Богородице, которая уже не однажды спасала наш град от варваров-россов!

– Если мы будем просто сидеть и молиться, то будем иметь выбор одного из двух: умереть от скифских мечей или от голода, – едко заметил император Александр. – Разве только святая церковь сотворит чудо.

Александр, который в стремлении к плотским наслаждениям не мог удовлетвориться многочисленными наложницами и рабынями и иногда стремился «зачерпнуть» с самого дна константинопольских борделей, в отличие от брата, не очень был расположен к новому патриарху, оказавшимся редким для отцов церкви верующим, да к тому же склонным к аскезе. По этой причине он так же сурово относился и к остальным, включая императоров. Роскошная, жадная до наслаждений, порой откровенно распутная дворцовая жизнь вызывала у аскетичного патриарха возмущение, но изменить её он был не в силах. Поняв сие, он только ещё истовее молился и всё время с подспудным страхом ждал неотвратимого божьего наказания за все прегрешения жителей империи.

– Святая церковь не занимается колдовством, а сурово осуждает его, ибо только в Божьей воле творить чудеса, и сие есть промысел Божий, но не человеков презренных! – сурово изрёк патриарх.

Александр скользнул взглядом по сухому лику нового главы Константинопольской церкви. Прежний патриарх Николай Мистик никак не хотел признать четвёртый брак брата Льва, посему был обвинён в интригах и измене и удалён в азиатский монастырь. Патриархом стал строгий, но смиренный Евфимий.

– Судя по тому, как быстро и беспощадно эти язычники захватывают все окрестности столицы Империи, невольно поверишь в их нечеловеческую силу. Нет, молитвами тут не обойтись, надо что-то придумать, верно, Лев? – обратился император к брату. – Ты же у нас мудрый философ, сочини какой-нибудь церемониал «побития варваров».

Лев и патриарх одновременно осуждающе поглядели на легкомысленного Александра.

На шумных константинопольских торжищах, особенно на главной улице Меса, что значит «Средняя», и на пересекаемых ею крупных площадях, бывших средоточием столичной торговли, в связи с приходом варваров, шла необычайно ходкая распродажа. И если в лавках с дорогими тканями, одеждой, драгоценностями и благовониями было не так много людей, то на площадях, где торговали скотом, мясом, рыбой, зерном, хлебом, маслом, сухофруктами, мылом и воском, несмотря на заоблачно взлетевшие цены, разметались буквально все съестные припасы и сосуды для хранения зерна, елея и вина.

Никто не обратил внимания на неприметного грека из Хорсуня и молодого хорезмийского купца в добротном восточном халате и чалме с зелёным камнем.

– Наши уже здесь, – проговорил на тюркском молодой купец, – тебе пора уходить.

– Возле меня слишком часто стал появляться некий Евстафий, полнотелый такой муж лет пятидесяти, по-моему, из местных изведывателей, – негромко ответил тоже на тюркском языке «грек».

– Тогда и вовсе уходить тебе надобно, – забеспокоился хорезмиец.

– Не могу, надо знать, что здесь будет, да и все врата града под охраной, никого не впускают и не выпускают. Погоди, ощущение такое, будто взгляд чей-то пристальный мне в затылок упёрся, не люблю я этого, расходимся, завтра приходи в термы.

Каждый снова двинулся своим путём. Хорезмиец, пройдя ещё немного, сделал круг по торжищу, стараясь выяснить, не следит ли за ним кто, и только потом удалился.

В термах было не так много народу, – сказывалась близость варварского воинства. Худощавый молодой хорезмиец с бритым черепом аккуратно уложил свою одежду на полочку в аподитерии и, завернувшись в большой кусок хлопковой ткани, проследовал в тепидарий – помещение для медленного разогрева тела, где любили понежиться греки перед тем, как направиться в кальдарий – парную с горячими бассейнами и полом, столь сильно нагреваемом снизу, что без специальных деревянных сандалий можно было просто обжечь ноги. Здесь же, в тепидарии, на широких скамьях проводились массажи и натирания маслами тел разомлевших посетителей, степенно беседующих между собой. В этот раз все разговоры были не о скачках на ипподроме, не перетирание сплетен, просачивающихся из покоев знатных вельмож, а только о ценах на константинопольском рынке да жутких северных скифах, что обложили несчастную столицу Восточной Римской империи и вот-вот могут ворваться в город…

– Достойный купец восточной страны желает сделать массаж? – спросил по-гречески, подходя к хорезмийцу, неприметный массажист с жилистыми разработанными постоянными упражнениями руками. – Наши традиции растирания тела очень древние, желает гость попробовать, совсем недорого?

– У меня шея… мало-мало болеть тут… – заговорил на ломаном греческом молодой хорезмиец и коснулся пальцами своей шеи справа.

– О, это не страшно, сейчас я всё поправлю. – Массажист наклонился над посетителем, тщательно ощупывая его шею, от бритого черепа до худощавых смуглых плеч. Потом, предложив лечь на живот на мраморную скамью, обильно смазал тело клиента оливковым маслом и принялся быстро и ловко неожиданно сильными пальцами разминать и как бы заново раскладывать по местам мышцы и суставы от самого затылка до пяток. Закончив своё удивительное действо, грек получил из кошеля хорезмийца, что висел у него на тонком шёлковом шнурке на шее, полдирхема.

– Не болит! – довольно улыбнулся восточный гость, с приятным удивлением вертя туда-сюда головой. – Какая кароши мастер! – восхищённо проговорил он, обращаясь к полнотелому греку с седыми висками, который лежал на соседней скамье и внимательно, как ему показалось, следил за работой мастера.

– Да, этот херсонесит действительно великолепен, я уже дважды испытал его чудесный массаж, – широко улыбаясь, ответил полнотелый грек, но глаза его при этом остались холодными и внимательными.

Немного полежав и подождав, пока молчаливый раб счистит специальным скребком масло с кожи, хорезмиец встал и, надев сандалии с деревянными подошвами, неспешно пошлёпал в кальдарий. Неслышные, как тени, в основном смуглокожие рабы быстро мыли и щётками очищали от остатков масла скамьи, едва только посетитель оставлял ложе. Входя в парную, восточный гость поправил своё хлопковое покрывало на плече и незаметно оглянулся. Он узрел, как один из крепких мужей, блаженно-разморенно сидящих на мраморной скамье, встал и последовал за ним в кальдарий. Неспешно пройдя вдоль бассейна с горячей водой, восточный гость сложил своё покрывало на пустую лаву и, оставив на горячем мраморном полу деревянные сандалии, так же неторопливо сошёл по ступеням в бассейн.

– Отец, а чего это визанцы в своих термах помещения по-нашему называют? Язык-то у них другой, а тут гляди «теплодарий», то есть тепло дарящий, «калдарий», опять же понятно, что калёный, вон босиком на пол не ступишь, «аподитерий» – помещение оподле терм, где, значит, одежду снять можно, всё ведь по-нашему? – удивлённо вопрошал молодой любопытный сын у купца-руса, разглядывая мозаику пола и фрески стен с изображением полновесных виноградных гроздий, прекрасных дев и могучих юношей. Прибыв по торговым делам в град накануне прихода киевской дружины, купцы нежданно оказались запертыми в осадном Константинополе, и теперь коротали время в термах.

– Оттого, сыне, что не их языка сии слова, а древнего племени расенов, нам родственных, оттого мы их и разумеем, – степенно отвечал кряжистый купец с подстриженной на греческий манер бородой, медленно спускаясь в бассейн с другой стороны. Следовавший поодаль крепкий грек, услышав речь россов, насторожился, наблюдая одновременно за восточным купцом и за отцом с сыном.

– Выходит, отец, они чужие слова под свой выговор приспособили? – ещё более изумился юный купец и, чуть подумав, добавил: – Один только «фригидарий» по-своему назвали.

– А то! Ведь ромы-то сии мытни и способ их сотворения переняли когда-то очень давно у итрусов, италийских русов, которые принесли знания строительства разного, и граду Риму начало положили. Ромы их этрусками зовут, многое у них переняли, оттого и остались расенские слова в языке ромов. А греки-ромеи уже у ромов переняли умение дворцы великолепные строить, каменные статуи ваять, водопроводы с мытнями сооружать и ещё много чего разного. А «фригидарий» тоже не их словцо, это же название народа полуночного, что у Студёного моря живёт. Мы их фрягами зовём, ромеи фригами, ромы и германцы фризами, там морозы знатные и вода ледяная, оттого понятие «холод» у них с фригами-фрягами накрепко связано.

– Про фрягов мне ведомо, у них мечи знатные. Благолепно, однако! – продолжая восторженно оглядываться по сторонам, проговорил молодой рус.

– Снаружи благолепно, а душу-то задумки ни ромы, ни ромеи так и не уразумели, – проворчал купец. – Что это за парная? Под горяч, а пару настоящего, как у нас, от камешков раскалённых, нет, да и в соседнем фригидарии ихнем, разве там холодная вода? А самое главное – веников нету, похлестаться всласть нечем! Тьфу, разнеженность одна… После нашей мовницы сила пара калёного и воды или снега студёного во все жилки проникает, а это так, баловство… – продолжал ворчать купец, ещё и ещё окунаясь с головой в горячую воду. Сын последовал его примеру.

Крепкий грек опустился на свободную лаву так, чтобы видеть и по возможности слышать и россов, и восточного купца, который, выйдя из бассейна, набросил на плечо свою сложенную хлопковую ткань и, разморённый, направился в сторону фригидария. Проходя мимо лежащих на лавах простыней, он что-то быстро извлёк из-под своей ткани и сунул под одно из покрывал русских купцов, которые в это время усиленно тёрли друг другу спины мочалами в бассейне. Грек, увидев сие действие хорезмийца, заволновался, решая, что же ему делать: следовать за ним, но неизвестно, что он передал россам… Наконец, подскочив, к лавам, он сорвал одну за другой простыни, встряхнул их и, не найдя ничего, устремился за восточным купцом. Грек вбежал в фригидарий, где было больше всего народа, так как здесь можно было не только искупаться в прохладной, столь желанной после горячего кальдария воде, но и послушать актёров, утолить голод и испить вина, поговорить с нужным или просто интересным собеседником. Грек сразу стал искать очами хорезмийца, но ни на многочисленных лавах, ни в бассейне не увидел его бритой головы. «Упустил», – противно пронизала неприятная мысль. Вдруг, что-то сообразив, он опрометью бросился обратно к росским купцам в кальдарий, но и там бритоголового не обнаружил. Тогда он вбежал в отхожие комнаты, едва не столкнувшись с рабом, который носил курящиеся благовония для устранения неприятных запахов. На мраморных скамьях с отверстиями сидели несколько посетителей терм, но бритоголового и здесь не оказалось, он будто провалился в преисподнюю или вознёсся в небо. Противная слабость разлилась по крепкому телу тайного воина.

На подходе к аподитерию, куда очень быстрым шагом вернулся хорезмиец, послышался какой-то шум и возгласы. Едва восточный гость перешагнул мраморный порог помещения для разоблачений, как увидел царящий там хаос, – опрокинутые лавки, сломанные полки и разбросанную одежду. Рабы суетились, пытаясь расставить всё по местам, собрать одежду и обувь, в спешке иногда задевали посетителей, испуганно кланялись и бормотали извинения. Дородный муж громовым солдатским гласом возмущённо понукал несчастных, чтобы быстрее нашли его одежду, иначе, орал воин, он пришлёт сюда свою тагму и от терм не останется и стен. Два обнажённых мужа, которые вместе с полнотелым были в тепидарии, лежали среди изломанных полок и скамеек. Один был недвижен, а другой только начал приходить в себя. Он мотал и тряс большой головой, но пока не мог осознать, где он и как оказался в таком положении.

Бритоголовый бочком проскользнул к своей полке в дальнем углу. Быстро набросив длиннополое одеяние и нахлобучив чалму, он так же легко, словно был соткан из чего-то невесомого, оказался на улице, на ходу обматываясь длинным зелёным поясом. Навстречу уже бежали шесть городских стражников, видимо, вызванных по случаю беспорядков в термах, они прогрохотали своими грубыми сандалиями из толстой воловьей кожи мимо предусмотрительно посторонившегося молодого хорезмийца.

В условленном месте недалеко от терм, где у высокой глухой стены громоздились огромные камни, основательно заросшие диким кустарником, восточный гость остановился и, удостоверившись, что ничьи чужие очи его не видят, неожиданно быстрой ящерицей исчез за камнем и, согнувшись чуть ли ни вдвое, юркнул под колючие кусты. Пройдя вниз по каменистым уступам, он, наконец, выпрямился, кусты остались вверху. Тихий стон заставил его оглянуться. Грек-массажист лежал на животе меж двух больших камней, прикрытый плащом, очевидно, того самого тагматарха, который грозился привести свою боевую тагму и разнести термы.

– Хорь… помоги, – простонал массажист и стянул плащ. Обломок стрелы торчал у него в спине под правой лопаткой.

– Терпи, брат Берест, будет больно, – предупредил «хорезмиец», быстро сбрасывая одеяние, чтобы не испачкать его в крови товарища.

– Чего тянешь, давай скорее! – нетерпеливо простонал «массажист».

– Персты дрожат, – немного растерянно ответил «хорезмиец».

– Хорь, вспомни, как ты тогда у пленного хазарского вельможи стрелу доставал… – тяжело молвил Берест, обливаясь потом.

– Так то ж хазарин, а то ты, брат Берест…

– Так что, тебе хазарин ближе своего воинского наставника? – сердито прохрипел раненый, – ну-ка давай, начинай! – повелительно молвил он.

– Сейчас! – ответил Хорь. Отвернувшись, он помочился на руки, встряхнул их и приступил к извлечению. Пальцы левой руки по древку стрелы вошли в тело раненого до наконечника, осторожно раздвигая плоть, а правая коротким, но сильным рывком выдернула стрелу из тела. Берест зарычал от боли, будто раненый лесной зверь.

– Добро, что стрела в ребро попала, соскользнула с него, и только тогда вошла в межреберье, – проговорил Хорь, зажимая пальцами края рваной раны. Закрыв очи, он стал шептать слова заговора на кровь-руду. В его длинном зелёном поясе нашлось много полезных вещей, – порошок из трав для присыпания раны, узкий и гибкий потайной нож из ободритского булата и игла с шёлковой нитью для зашивания ран. – Ну вот, пока всё, – молвил Хорь-хорезмиец, зашив и перевязав рану сотоварища лентой хлопковой ткани, оторванной от банного полотнища. – Это тебе в запас, – положил он на чахлую траву рядом с раненым оставшуюся ткань, – а я схожу за водой и фруктами, тебя сейчас никуда отсюда забрать не получится.

– Стой! – остановил его раненый изведыватель. – Сейчас главное не я, а то, что я тебе в термах на ухо шепнул. Иди, и как хочешь, хоть на крыльях через стены городские лети к нашим, но сообщи сие, и помни, до этого попасть в лапы врагов или умереть ты права не имеешь! – Раненый перевёл дыхание и продолжил: – За тобой в термах пошёл следом один из подручных…

– Я отвлёк его, сделав вид, что тайно передаю нечто русским купцам, а сам юркнул в коридор, что ведёт к отхожему месту, и пока грек бегал в «холодную», а потом обратно, я успел в раздевалку, а там уже два тобою меченых валяются, шум, гам… От терм за мной точно никто не шёл, я проверил.

– Добро, тогда ступай! – повелел Берест, прикрывая от усталости очи.

– А как же ты один? Выживешь? – глядя в туманящиеся очи своего боевого наставника, промолвил Хорь.

– Выживу, не сомневайся. И запомни ещё, того полнотелого, с которым ты в термах беседовал, зовут Евстафий, он добре володеет нашей речью, хитёр, холоден и потому опасен, из церковных трапезитов. Это он предусмотрел двух лучников у входа в термы. От него самого и подручных я отбился, неповоротливы они для такого дела, синодики обычные, а вот лучников я не ждал, хотя от одного ушёл, по земле прокатившись, а того, что сзади, почуял – да поздно. Ну, всё, иди и помни: умереть права у тебя нету, пока князя не упредишь! – Очи Береста закрылись, и он замолчал.

Часть лодий уже вытащили на берег возле Галатской башни, от которой тянулась огромная цепь, перекрывавшая вход в Суд, как называли русы залив Золотой Рог. Оставшаяся часть киевских лодий направилась далее по проливу, чтобы высадить воинов у западных стен града.

– Что конница наша, где полки и тьмы сейчас? – спросил князь.

– Конница обходит град с полуночи, первые тьмы уже переправляются через Суд у Влахернских врат, к ночи отрежут град от суши, – доложил Олег-младший и взглянул на воеводу Бобреца, что командовал пешей дружиной на лодьях.

– Пешие рати частью из лодий вышли, а частью с моря, греками Мраморным называемого, вдоль стен Царьградских дозоры несут, чтоб ни одной, самой маленькой лодчонки не пропустить. За то сын воеводы Фарлафа, Айк овечает, – продолжил доклад Бобрец. – Новгородцев под началом воеводы ихнего Гудима отправил высадиться на берег, и град вместе с конницей нашей по суше с захода накрепко замкнуть. Сам Фарлаф с дружиной Варяжской здесь, на Галатской стороне пока, у берега. Лодьям-то проходу в Суд нет, цепь окаянная, не по воздуху же им сию цепь перелетать? – глянул на князя воевода.

– По воздуху, речёшь? Хм, про воздух ты мне вовремя напомнил. – Князь оглянулся и кликнул стоящего неподалёку свентовидова сотника: – Руяр, разыщи-ка мне волхва Велесдара!

– Отче, помню, у вас в Вагрии могли волхвы зреть землю с высоты, ибо сокол – тотем рода вашего. Важно было бы нынче сие волхование сотворить, град и окрестья разглядеть, чтоб решить, как далее действовать, – обратился Ольг к Велесдару.

– Что ж, – перебирая в руках замысловатую рукоять своего посоха, молвил кудесник. – Отойдём, княже, подальше от суеты, а ты, Руяр вели, чтобы нам никто не мешал.

Они взошли на небольшой холм, поросший редким кустарником.

– Охорона вокруг наш покой хранит, – доложил Руяр. – Прости, отче, а я права не имею оставить князя.

– Добро, – после недолгого колебания решил Велесдар. – А вместе с князем птицей полететь готов? – прищурил он око.

– С князем хоть на Тот Свет, – прогудел богатырь.

– Добро, тогда сейчас начнём волхование, в коем души ваши покинут тело и взмоют ввысь соколами, а тела останутся тут, на холме. Обернитесь вокруг себя трижды посолонь. Возденьте руки к небу и солнцу, вдохните полной грудью, вбирая в себя их силу, почувствуйте, как течёт в вас мощь небесная, как напрягается тело до каменной твёрдости. – Велесдар прикоснулся к каждому своим чудным посохом. – Так, добре. А теперь начинайте медленно выдыхать и расслабляйте тело, пусть оно опадёт наземь, как пустая одёжка, и останется лежащим оцепь, а души взмоют ввысь… – Последние слова волхва канули куда-то, и князь с верным Руяром узрели тела свои распластанными на вершине холма и стоящего рядом с ними Велесдара, глядящего ввысь из-под шуйской длани.

Два сокола – серый и белый – расширяя круги, поднялись над Галатской башней, а потом, распластав крылья, устремились вдоль запертого цепью залива. Вот отдельно от торговых судов стоят ровными рядами военные дромоны и вполовину меньшие панфилы. По краю быстрые и лёгкие галеи и хеландии – суда для связи, высадки небольшого десанта или изведывательских дел, перевозки грузов. Всех вместе военных кораблей до трёх сотен. Но большая часть залива заполнена судами торговыми, разных стран и разных народов. Кто только не плавал по торговым делам в Царьград, и какие только грузы не покоились в деревянных, а порой и плетёных из тростника чревах! Специи, благовония, слоновая кость и драгоценные камни из Индики и Цейлона; шёлк и фарфор из Китая; ковры, ткани и жемчуг из Персии; зерно, хлопок, стеклянные изделия и папирус из Египта; меха, мёд, воск, золото и икра из Причерноморья; рабы и фрукты из Таврики, Балкан и Северной Африки. Все эти суда прибыли для выгодной торговли, и все в одночасье стали ценными заложниками.

Соколы взяли левее и пошли над стенами, зоркими очами замечая с высоты, где они укреплены лучше, а где хуже, где на них установлены баллисты и катапульты. Вдруг с мутных вод залива, в который стекали из града зловонные ручьи, и в котором плавало много всяческого мусора, выбрасываемого из кораблей, взлетела огромная стая чаек, пировавших на этих «дарах». Чайки мелькали перед соколами и вились над ними, мешая лететь и не давая подняться выше, чтобы обозреть весь огромный Константинополь, с которым мог сравниться разве что северо-поморский град Волин. Соколы грозно заклекотали, хищно засвистели и ринулись вниз, пробиваясь сквозь толпу объевшихся затяжелевших чаек. Сложенные соколиные крылья трепетали особой дрожью, придающей несущимся птицам скорость выпущенной из доброго лука стрелы и издавали звук, свистящий и грозный. Чайки шарахнулись в стороны, те, кто не успели, получали страшные, как молния, удары и замертво падали вниз. Остальные подняли крик и суматоху.

Конники русов, что уже переправились через Суд, задрав головы, громкими криками и вздыманием клинков приветствовали появление вещих птиц, считая их предвестниками скорой победы. Расправив крылья у самой воды, и промчавшись над её гладью серыми молниями, соколы снова взмыли вверх, набирая кругами высоту. Стая чаек унеслась ближе ко входу в залив, небо снова стало чистым и свободным. Соколы достигли полуночных Влахернских ворот, названных так, как пояснил волхв Могун, по имени древнесловенского князя Лахерна, также ходившего с войском на Царьград и погибшего с многими воинами при штурме сих врат. Развернувшись, две птицы медленно полетели над каменной твердыней Феодосия, отгораживающей единственную сторону городского «треугольника» от суши на заходе. Феодосийская крепость состояла из трёх защитных стен, расположенных одна от другой на расстоянии тридцати шагов, причём каждая последующая стена была выше предыдущей. Перед первой стеной был глубокий и широкий ров с водой, вторые и третьи стены усиливали башни, оборудованные камнемётами и котлами для поливания противника маслом и кипящей смолой. Через ров к нескольким воротам, ведущим в крепость, не было ни одного прочно выстроенного моста, а видимо, только деревянные, которые сейчас все были убраны.

Птицы долетели до угловых юго-западных ворот, именуемых «Золотыми» и повернули вдоль береговой линии, пройдя над стенами града, обращёнными к воде. В гаванях со стороны Мраморного моря также стояло много судов, и русские лодьи плавали вдоль берега, сторожа, чтобы никто не ушёл. Вообще Константинополь сверху напоминал высунутый к морю язык великана, который с полуночи омывал залив Суд, с восхода – Великая Боспорская Протока, а с полудня Пропонтида или Мраморное море. И только с захода он «корнем» крепился к суше.

Соколы зрели, как русская конница потекла от Влахернских ворот, вдоль Феодосийских стен, и дошла до самых Золотых Ворот, покрытых листовой позолоченной бронзой. А навстречу ей, замыкая кольцо, двигались пешие рати Варяжской и Новгородской дружин, высадившиеся из лодий на полудне. Достигнув опять Галатской, или Молочной башни, потому что по-гречески «гала» это молоко, и в сих местах когда-то были молочные фермы, гордые птицы узрели внизу два распростёртых тела и стоящего около них человека с посохом. Они сложили крылья и устремились вниз…

Сознание медленно возвращалось к князю и его верному охоронцу, растекаясь по человеческому телу, такому большому и непривычному после птичьего. Тяжёлые веки открылись, и воины один за другим медленно сели на земле, постепенно всё более ощущая ещё недавно недвижные тела.

– Что скажешь, брат Руяр? – спросил Ольг с некоторым присвистом, отмечая, что язык ещё не вполне повинуется ему.

– Что сказать, дивного сего полёта никогда не забуду, сколько жив буду, – проговорил могучий воин, пошевеливая раменами, как будто хотел развернуть крылья. – За то дякую тебе, Велесдар.

Тут же, сидя на земле, они принялись обсуждать оборону Царьграда.

– Тройные стены с захода неприступны, – молвил Руяр. – От моря стены поменьше, но там своя трудность, – по воде подойти надо, – продолжил размышлять сотник.

– Зато, коли в Суд войти, с той стороны самые невысокие укрепления, стены одиночные, и соединяются всякими строениями, на которые можно влезть, – проговорил князь.

– Рассуждаете вы оба, как воины, – вступил в разговор молчавший до этого Велесдар, – а пред вами торговцы, вот и думайте, чего они более всего боятся.

– Убытку боятся, – почти хором ответили оба могучих воина и поглядели друг на друга.

– То-то! – улыбнулся волхв.

Князь и его охоронец встали и расправили плечи.

– Хорошо птицей быть, брат Руяр, да человеком-то лепше! – молвил Ольг, потянувшись всем телом. – Вот и ветер знак нам даёт, задул крепко с Великой Протоки. – Темников и воевод ко мне! – велел он сотнику.

Встревоженные не на шутку изведыватели ромеев с недоумением сообщали, что по берегу всюду, где стоят лодьи россов, слышен какой-то стук, но совершенно непонятно, чем могут быть заняты воины, осаждающие город. Разные слухи поползли по граду Константина, – про готовящиеся скифами-россами подкопы и подземные ходы, про сооружаемые ими осадные башни и вообще про колдовство ужасных северных язычников.

Утром опасения не рассеялись, наоборот, то, что узрели стоящие на стенах дозорные со стороны залива Золотой Рог, и вовсе повергло их в религиозный трепет. Через Галату с берега Босфора… посуху, подняв паруса, медленно, будто заколдованные, плыли корабли россов, – один, второй, десятый, сотый, тысячный! Ещё немного, и они закачаются на глади залива, рядом с бесчисленными, плотно сгрудившимися торговыми судами и совершенно беспомощными здесь военными кораблями, которые по разным причинам не могли оказать варварам сопротивления на море, а здесь, в тесной бухте, любой плевок греческим огнём мог быть последним для флота Империи. Да и не только греческий огонь…

Теперь это был уже не страх, это был ужас!

Логофет дромонов Гимериус не вошёл, согласно придворному этикету, а почти вбежал в зал дворца, где Лев Шестой, его брат Александр и патриарх Евфимий тревожно обсуждали последние события.

– Великий Император, Соправитель, Высокопреосвященнейший, это конец, это катастрофа! Они просто уничтожат наш флот, который всегда был основой могущества Ромеи! Мы не сможем его быстро воссоздать, ведь для этого нужно столько ценного дерева разных сортов! Нужно невероятное количество канатов, якорей, вёсел, парусов, меди, свинца и железа! Я умоляю, Светлейшие, на любых условиях нужно садиться за стол переговоров с этими исчадиями аида, с этими колдунами, будь они прокляты, но нужно спасти флот!

– Если бы не воровство во вверенном тебе, Гимериус, морском хозяйстве, то твои дромоны и панфилы встретили бы врага ещё в море и сожгли его! – сердито остановил словоизлияния главного флотоводца император.

– Если бы из казны поступало, сколько следует, то не приходилось бы использовать военные суда как торговые, чтобы платить довольствие остающимся ещё на флоте воинам, матросам и гребцам, – ответил уже тише, но всё так же раздражённо логофет дромонов.

– Мы можем остаться не только без флота, но и без денег, без продовольствия, без масла для светильников, без воска для свечей, без тканей и вообще без всего! – саркастически проговорил Александр. – В городе нарастает паника, владельцы торговых судов, перекупщики и просто граждане скоро уже будут готовы на всё, ведь большая часть продовольствия и товаров для жизни нашего огромного полиса там, – он указал в сторону Золотого Рога. – Если варвары задумают разграбить и уничтожить всё это, а сейчас им никто помешать не сможет, то горожане сами откроют ворота, и что тогда случится с нами?

Патриарх Евфимий впервые не участвовал в разговоре, прикипев очами к заливу, он заворожённо глядел, как в утренней дымке движутся к водам Золотого Рога бесчисленные паруса варваров с соколами, солнцами, медведями и прочими животными и, часто крестясь, повторял одно и то же:

– Святой Димитрий… святой Димитрий идёт… за грехи наши тяжкие… за небрежение Богом послан на нас… он пришёл погубить нас… снизошла кара небесная…

– Ну что, Лев, мне кажется, нужно обещать варварам что угодно, а самим предпринять меры к тому, чтобы исправить положение в нашу пользу.

– Но каким образом? – обернулись одновременно к Александру Лев и Гимериус.

– А вот так… – и Александр изложил свой план.

Конница скифов стояла перед тройными западными стенами столицы Империи на расстоянии полёта стрелы, а воды Золотого Рога с восточной стороны заполоняли множественные корабли пришельцев, начавшие захватывать греческие лодки, галеры и дромоны. Знаменитая цепь, что перегораживала залив, для сих северных посланцев преисподней оказалась ненадёжной защитой. Окрестья дымились пожарами, – горели церкви, монастыри, прибрежные склады и строения. Легионеров, обороняющихся на стенах, при всякой их неосторожности, варвары разили из своих точных и дальнобойных скифских луков. Нетронутыми остались только варяжские казармы, а также Русский торговый двор, который находился в загородном императорском дворце святого Маманта.

Императоры переглянулись меж собой, и Александр кивнул:

– Пора!..

В этот раз патриарха Евфимия с ними не было. Как только случилось невероятное и скифы на своих судах двинулись посуху, подняв при этом паруса и используя вдруг задувший попутный ветер, он побледнел, начал истово креститься, и со словами: «Димитрий, Святой Димитрий! Он пришёл»… – удалился к себе, чтобы молиться о спасении заблудших овец христовых от карающей божьей десницы.

Утром, едва осадившие Византий-Константинополь русы развели костры и стали готовить варево, как над стенами запели трубы.

Появившиеся глашатаи зычно провозгласили, что великие императоры Лев и Александр желают переговоров с архонтом россов. Но чтобы они начались, россам необходимо отойти от стен на расстояние больше полёта стрелы.

Ольг велел исполнить пожелание греков. Ещё через некоторое время из Малых ворот по переброшенному деревянному мосту вышла нарядно одетая процессия. Северные скифы с интересом глядели на необычное действо, не выпуская из рук оружия и не переставая зорко наблюдать за городскими стенами. Два десятка по команде сотника молча стали по обе стороны разодетых ромеев, из числа которых вперёд выступил улыбающийся полнотелый, уже немолодой, с почти лысой макушкой грек с редкими посеребрёнными висками. Онзаговорил дружелюбно, на хорошем росском, речь его была даже несколько заискивающей.

– Мы граждане славного града Константина, который вы, россы, называете Царь-градом. Большинство из нас мирные торговцы и уважаемые в нашем городе именитые граждане, боярского, по-вашему, звания. Нам не нужна война, мы хотели узнать, почему вы пришли к нам с огромным флотом и конным войском и напали на нас? Мы готовы заплатить вам за мир и покой нашего города. В знак нашего доброго расположения мы принесли архонту могучих россов Ольгу богатые дары от наших горожан и лучшие яства нашей ромейской кухни. – Тут же по знаку другого грека – высокого, с гордой осанкой – вперёд вынесли окованный золотом ларь с дарами, двое темнокожих слуг ловко разложили походный стол и несколько таких же раскладных кресел, потом принялись уставлять только что разложенный стол всякими яствами. Расторопные дозорные уже сыскали князя, который осведомился, что за люд из града пожаловал.

– Это, княже, царьградские торговцы и знатные люди пришли просить тебя о милости, рекут, что не разумеют, отчего мы на них напали и изничтожаем окрестности, – скороговоркой доложил по пути начальник дозорной сотни.

– С торговцами пусть наши купцы беседы ведут, Стемир вон со своими подручными, а с боярами наши бояре, мне же с ними говорить не о чём, коли б они посланники были от своих василевсов, то другое дело – сурово молвил Ольг. Сотник удалился, а князь всё стоял, погружённый в свои мысли и ощущения. Клубящееся тёмное марево сегодня особенно ясно видно, почти как когда-то кельтский крест, но отчего оно не просто курится в отдалении, а тянет к нему свой тонкий извивающийся перст? Значит, угроза где-то совсем рядом, но где, ведь на войне жизнь и так всегда под угрозой. Он уже повернул коня, чтобы ехать далее и самолично убедиться, что Царьград заперт в прочное коло и никто из него незаметно не выскользнет. Вдруг князь натянул поводья, как будто прислушиваясь к чему-то то ли вокруг, то ли внутри себя. Он явственно ощутил запах прогорклого кедрового масла. Взглянул ещё раз в сторону пёстрой толпы византийцев в отдалении и, повернув коня, решительно двинулся к ним. Сопровождавшие Ольга посыльные, охорона и несколько темников, что подъехали решить какие-то вопросы, переглянувшись меж собой, молча последовали за ним. Молодой Ерофеич, изрядно поднаторевший в греческом языке после похода в Херсонес на коче Стародыма и теперь бывший при князе толмачом и связником с изведывателями, тоже направил своего коня вслед за небольшой свитой князя.

По толпе разодетых царьградцев прошло радостное оживление, когда они поняли, что подъехавший могучий седовласый воин на белом коне и есть сам архонт северных варваров. Полнотелый зашёлся долгой и подобострастной речью, восхваляя силу, мужество и величие славного архонта Руси. Но Ольг, казалось, вовсе тех речей не слышал. Он глядел внимательно на говорившего, как умеют глядеть волхвы, и говоривший как-то стал запинаться, услужливая и подобострастная улыбка начала сама собой сходить с его лика, и где-то в самых уголках очей мелькнула несколько раз тревога, а кожа стала бледнеть, будто кровь-руда отхлынула вначале от чела, а потом и от округлых ланит и даже от пухлых уст. Ольг перевёл такой же пронзительный взгляд на высокого грека. Потом оставил седло и, шагнув вперёд, молча уселся за стол, уставленный великолепными яствами. Сделав широкий жест, князь впервые за встречу с притихшими ромеями, произнёс:

– Садись, грек! – Пухлый византиец с седыми висками дёрнулся, его лик побелел ещё более. – И ты садись! – Тем же повелительным тоном велел князь высокому. Пухлый, с трудом шевеля одеревеневшим языком, начал лепетать, что он не ровня великому архонту россов, что он просто гражданин этого города, который хочет сохранить его, а также жизни россов, которые… в случае штурма…

– Садись! – уже совсем тихо, но угрожающе молвил Ольг, не сводя с грека своего ставшего тяжёлым, как свинцовые оковы, взгляда. – Ты не гражданин, а изведыватель, или трапезит по-вашему, и мысли свои ты добре скрывать обучен, но не передо мной. Не хочешь со мной пищи вашей вкусить?

– Нет, нет, пресветлый князь Руси, не по чину мне, не положено…

– Как не по чину, коли я, князь Киевский, предлагаю тебе разделить со мной вашу добрую ромейскую еду? Или обидеть меня хочешь отказом?

Страх и отчаяние отразились на побледневшем лике грека, он обессилено опустил в дорогое походное креслое своё большое тело и тут же схватился за сердце, растирая его десницей.

– Не хитри, сердце у тебя в порядке, – так же негромко молвил князь, – давай, как у нас рекут, ешь со мной, пей со мной… – Ольг не успел договорить. Широкое лезвие ножа в руке грека взметнулось из-за пазухи, которую он так усиленно только что растирал, но молниеносный удар пудового кулака возникшего рядом Руяра будто гвоздём прибил полнотелого к земле, сломав попутно кресло, на котором тот сидел. Смерть грека была быстрой и лёгкой, – душа вмиг покинула его рыхлое тело.

Двое охоронцев, что стояли подле вторго грека, споро закрутили ему руки и уложили челом на стол, но он вдруг захрипел и, пару раз дёрнувшись, враз обмяк всем своим сильным телом. Охоронцы приподняли его, очи высокого были закрыты, только у рта пузырилась пена.

– Всё, готов, успел в последний миг кусок снеди в рот засунуть, – с сожалением молвил охоронец, приподнимая одно веко высокого.

Руяр осторожно подобрал широкий метательный клинок полнотелого.

– Отравлен может быть, за лезвие брать опасно, – предупредил богатырь своего помощника, который протянул руку за клинком. – Потому я сразу ударил.

Ерофеич в это время обшаривал одежду третьего грека, которого уже уложил наземь нежданно явившийся из толпы перепуганных византийцев молодой и быстрый изведыватель Хорь, почему-то одетый в арабское платье. Слетевшая при схватке чалма обнажила его бритый череп, но без привычного воинского осередца.

Остальные охоронцы быстро и слаженно встали живым частоколом между византийцами и князем.

– Только что Хорь из града вслед за этими выскользнул, – Ерофеич кивнул на оторопевших греков, – и весть от Береста принёс про то, что греки тебя ядом извести решили. А ты, княже, откуда узнал, что еда отравлена? – удивлённо глянул на Ольга изведыватель, после того как ловко извлёк из одежды поверженного тонкий, совсем незаметный стилет.

– Не ведал я, почувствовал просто, а потом в очах грека, и в том, как он на еду глядел, прочёл.

– Княже, этих, – начальник охороны кивнул на онемевших от произошедшего разодетых греков, – тоже есть заставить?

Ольг помедлил с ответом, глянул на перепуганных греков, потом на того, с одним полуоткрытым, уже остекленевшим оком, и наконец молвил как всегда негромко, но веско:

– Остальные, скорее всего, про отравленные яства не ведали. Посему велите им ворочаться, да передать своим василевсам, что придётся нам град их с землёю сравнять, как окрестные монастыри, церкви и лавки, а суда сжечь в прах, ибо кроме лжи и коварства ничего в сём граде не осталось. Коли б по правде жили, не пришли бы мы к вам, у нас и своих дел невпроворот. – Ерофеич громким голосом перевёл слова князя византийцам, и те, понукаемые воинами, двинулись к воротам.

– Ерофеич, вели им, пусть яства свои отравленные с собой заберут, а то собаки поедят и сдохнут, а собак жалко, они ведь не разумеют коварства визанского, – добавил архонт русов. – У того крепкого молодца узнайте, кто их послал и как зовут его сотоварища, – князь кивнул на лежащего около опрокинутого походного кресла тучного грека.

– Евстафий его зовут, княже, – молвил Хорь, проверяя, крепко ли скручены за спиной руки третьего ромея, – он из церковных трапезитов, нашего Береста выследил и схватить велел своим синодикам.

– А как ты узнал, что в толпе греков есть третий трапезит? – приподнял бровь Ольг.

– Он в термах за мной по приказу Евстафия шёл, да я улизнул. А тут гляжу – он самый, я и не стал ждать, чтобы он чего сотворил, решил стреножить.

– С Берестом что? – с тревогой спросил князь.

– Ранен, но он крепкий, должен выкарабкаться из лап Мары. Я его в надёжном месте оставил, поскорей забрать надо.

– Выходит, одних императорских трапезитов им недостаёт, видали, братья изведыватели, как вас ромеи-то боятся, уж и церковных своих собратьев подтянули, тех, что самого бога ихнего помощь иметь должны! – проговорил князь с задоринкой в зелёных очах, глядя на верных изведывателей и охоронцев.

– Наши боги посильней Царьградского будут, – молвил неожиданно появившийся волхв Велесдар, – ибо равно всем покровительствуют. А коли у императора своя тайная служба, у патриарха своя, а люди отдельно, то нет там доверия и согласия, – продолжил волхв, обращаясь к стоящим подле охоронцам и изведывателям.

– Какое там согласие? Вроде одна стая, а так и норовят ближнего своего куснуть, как только зазевается, а ещё краше в глотку вцепиться и загрызть насмерть, – вздохнул Хорь. – Мне Берест порассказал про их жизнь, да и сам кое-что успел заметить. Одно скажу, совсем другие сии ромеи, нежели мы, русы, не дайте, боги светлые, нам такой жизни когда-либо! В богатстве большом живут, а в мерзости ещё большей, – в очах молодого изведывателя мелькнуло отвращение.

– Что в граде-то творится, как визанцы, рады нашему приходу? – спросил Ольг.

– Ещё как, княже! Они-то сами привычны ворога хитростью и коварством одолевать. Своих воинов в чужие земли опять же отправлять, а тут вдруг раз, – и сам их стольный град в осаде! Среди духовенства ихнего вообще паника, патриарх вещает, что в твоём облике их пришёл покарать за грехи сам святой Димитрий.

– А это кто такой?

– Святой Димитрий у греков, – отозвался Велесдар, – предводитель их небесного воинства, который помог грекам после страшного землетрясения, якобы небесной силой пославший в гавань города множество судов. Святой Димитрий может ходить впереди своих кораблей «по морю, аки посуху». То же самое сделал ты, княже. Твои суда во множестве оказываются в гавани и неожиданно «идут посуху». Только они даны грекам не во спасение, а на погибель.

– Ну да, откуда же грекам ведать, что нам суда посуху перетаскивать – дело привычное, что на Непровских порогах, что на северных переволоках. Им-то и невдомёк, что при нужде такой наши мачты да перекладины быстро становятся рамой для движения, и к ним на каждой лодье колёса припасены, – заулыбался воин из охороны.

– Верно, так и есть. Мыслит Берест, княже, что можешь с них что угодно требовать, любой откуп заплатят, я тоже так думаю, страх их и в самом деле велик, – отвечал Хорь.

Утром снова прозвучали трубы на стенах. Воины Ольга обратили взор на обложенный град.

– А трубы не так играют, как вчера, – заметил молодой ратник, что добре умел играть на дуде и на рожке и пел, что твой соловей. В это время снова в Малых воротах отворилась калитка и вышло новое посольство. Но на этот раз не было пёстрой толпы разодетых византийцев, а были два ровных, как струна, ряда людей в одинаковой одежде с трубами в руках, а посредине шли трое в другой одежде, и один из них нёс нечто, свёрнутое наподобие куска кожи или толстого холста. Слуги же следовали за ними, шагах в пяти, неся несколько окованных ларей.

– Опять, что ли, снедь с отравой несут? – криво улыбнулся кто-то из темников, недобро глядя на подходивших ромеев. Дойдя до стоящих молчаливыми рядами воинов, византийцы остановились и перестали дуть в свои трубы. Трое, что были в середине, прошли вперёд, и один из них, седовласый, обратился к русам.

– Мы, послы наших великих василевсов и автократоров ромеев Льва Шестого и Александра, принесли дары архонту россов, славному и могучему воину Олегу. Императоры благонравные великой Ромейской Империи передают эти дары в знак доброй воли, дружбы и взаимной любви в их лице и страны Росс в лице их архонта – великого и непобедимого Олега.

Трубачи чинно расступились, и стройные темнокожие рабы поставили к ногам молчаливого строя русов искусно изукрашенные чеканкой и позолотой лари. Самый большой из них открыли, взявшись с двух сторон за тяжёлую крышку из тиса, два посланника, а седовласый вынул из недр ларя великолепный меч в украшенных самоцветами ножнах. Сделав несколько шагов к стоящим русам, обратился к ним своим громким красивым голосом и с заметным волнением молвил, низко кланяясь:

– Сие великолепное оружие достойно руки великого воина, такого, как князь Киевский, Новгородский, Древлянский, Северский и прочих народов володетель Олег Вещий, что может сравниться со святым Димитрием. Имею поручение от христолюбивых василевсов вручить дар непобедимому архонту россов.

Нависла тишина, никто из воевод не решался принимать подарки от императоров для Олега. Наконец сам князь, в сопровождении Руяра и его помощника, следивших за каждым движением императорского посланика, вышел вперёд и, глянув на роскошный меч, принял его из рук посланника. Наполовину вынув клинок из ножен, взглянул на узорчатое булатное лезвие и едва сдержал восклицание: клинок был вагрской работы, хотя рукоять и ножны, видимо, отделаны восточными мастерами, но нигде на востоке даже самые лучшие мастера булата не умеют так задавать узор на клинке, выводить всяческие змейки и даже цветы. Так укладывать узор могут только лучшие кузнецы в Вагрии. И до подобного зеркального блеска вывести поверхность тоже невозможно без тех особых полировочных камней, которые можно найти только в устье Лабы, и нигде более. Растроганный Ольг почти нежно погладил блестящий булат и тихо прошептал:

– Как же ты, брат, попал сюда с Варяжских берегов, а перед тем, вижу, и в Сирии или Персии побывал. – Зорко следившие за могучим вождём россов посланники, стоявшие у ракрытого ларя, жадно ловившие каждый его взгляд и каждое изменение лика, радостно переглянулись: похоже, что их дар угоден могучему владыке северных варваров.

Теперь уже Ольг поднял свой пронзительный взор и молвил веско и сурово.

– Коли ваши василевсы желают мира и любви между Русью и Империей, то пусть вперворядь заплатят дань, которую по договору с Аскольдом платить обещали. После этого можно будет поговорить о том, сколько мы из-за вашей забывчивости потратили на сей поход. – Князь отвернулся от послов, давая понять, что он своё слово сказал и взглянул на своих темников и тысяцких. Краем ока он заметил позади темников Хоря с Ерофичем. – Погодите, – остановил он уже собиравшихся уходить посланников, и те робко обернулись, очевидно, опасаясь, как бы не передумал грозный росс. – Прознал я, что несколько наших купцов там, в граде, меж собой повздорили и побили друг друга крепко. За это непотребство, содеянное в час войны, строго мною наказаны будут, потому с вами сейчас отправится десяток моих воинов, и всех купцов, в той сваре виновных, пред мои очи доставят. – Князь обернулся к Грозе. – Десятник, возьми своих воев и воз, на случай, коли кто сильно побит и идти не сможет, да немедля этих купчишек сюда! – произнёс Ольг намерено громко и сердито и взглянул мельком на Хоря. Тот согласно кивнул. Посланцы снова стали в середину меж двух колонн трубачей, те затрубили, и процессия двинулась к воротам. Следом за ними потянулся десяток ратников с Грозой во главе и Хорем, со вчерашнего дня уже одетым в боевое снаряжение пешего ратника.

Процессия не столь многолюдная, сколько торжественная, под звуки труб и рожков двигалась от императорских покоев к храму Святой Софии. Кроме двух императоров, десятка царедворцев и патрикиев, на расстоянии четырёх-пяти шагов шли представители князя Руси Олега Вещего от бояр, купцов, воевод и волхвов – Карл, Стемид, Руяр, Фарлаф и Велесдар. Процессия шла медленно и величаво, что ещё раз указывало на значимость момента. Почётный караул императорской охраны выстроился по обе стороны движущихся со свитой правителей. Дойдя до главного храма, процессия остановилась, музыканты смолкли, и из великолепных дверей Софии, в сопровождении троих епископов вышел патриарх Евфимий с большим золотым крестом, изукрашенным драгоценными камнями.

– В присутствии святейшего патриарха целованием сего святого креста клянусь соблюдать вечно заключённый между нами и архонтом русов Хельгом, – торжественно начал Лев Шестой, а за ним повторил и Александр, – договор о любви и взаимопомощи между христианской Империей Ромеев, императорами которой мы являемся, и землёй Русов. На этом кресте святом обязуемся уплачивать ежегодную дань Руси, как и в прежние годы, а ещё творить суд справедливый как к людям русским, так и к людям христианским одинаковый, без притеснения одних или других. Купцам и послам русским проживать при приходе в землю греческую в казармах воинских у обители Святого Маманта, и входить без оружия в ворота града Константина в сопровождении чиновника нашего числом не более пятидесяти человек за один раз. Торг вести на рынках Константинопольских таким купцам беспошлинно, и содержание их на шесть месяцев за счёт Империи, – хлеб, и вино, мясо, рыба и овощи, и мытьё в термах, сколько они хотят, безоплатное. И на обратную дорогу пусть берут хлеб, а также якоря, паруса и прочее снаряжение. Русам же без товаров будет выдаваться хлеб, сколько надобно. Дабы уверенными быть, что без злого умысла прибыли посланцы и гости из Руси, а также для учёта, им необходимо иметь с собой перстни с печатью своей, послам золотые, а купцам серебряные.

Каждый из императоров говорил, крестился и целовал тяжёлый крест, который держал патриарх, облачённый в торжественные ризы.

– Сей святой крест с мощами самого Иоанна крестителя да будет порукой верности слова твоего! – торжественно и распевно повторял после целования креста Евфимий.

Заиграли снова трубы, и процессия так же торжественно двинулась обратно. Императоры и некоторые из их свиты скрылись во дворце, а большая часть вместе с послами и воеводами русов пересели на коней и отправились через весь град к Влахернскими воротам и, выехав через них, направились к загородному императорскому дворцу, где их ожидал князь Ольг. Сам князь, его послы и воеводы, и посланники греческие, спешившись с коней, направились к месту, где во дворце Святого Маманта находилось русское капище.

– Именем бога нашего воинского Перуна и бога мудрости и проводника в Навь, Велеса, на мече моём клянусь договор, заключённый с императорами греческими Львом и Александром, о взаимной любви и справедливости меж христианами и Русью, соблюдать, и в подтверждение той клятвы целую меч мой, что есть символ чести воинской и верности слову изречённому, – громогласно молвил могучий седовласый князь и, воздев к небу свой боевой клинок, поднёс его к устам. То же повторили его послы и воеводы. Послы императоров, что следили за князем русов и его свитой, удовлетворённо закивали, переговариваясь меж собой, как только грозные клинки могучих россов возвратились в ножны.

– Слава богам русским, Перуну, Велесу и Сварогу, Деду божьему, и всем богам и Триглавам большим и малым, что здесь, на земле ромейской, помогли нам победу одержать. Пусть Правь истинная утвердиться в Мире, а ежели пошатнётся, то снова мы придём и за неё клинками нашими встанем. Слава Руси! – заключил седовласый князь и, поклонившись богам, оставил святое место. Вслед за ним, троекратно молвив «Слава», удалились и его соратники, также поклонившись богам и пращурам.

Князь, озирая своё победное воинство и стены Царьграда, радостно думал, что боги славянские и кельтские по-прежнему не оставляют его. «Надо бы в благодарность им выбить руну на каком-то из больших камней, чего-чего, а уж их тут вокруг полно. – Ольг оглянулся вокруг. – Или прямо на этой городской стене»?

Вдруг новая мысль озарила сознание.

– Стременной! – кликнул он, – а ну-ка, подай мой щит! Надобно в память о нашем походе и покорности града сего русской силе приколотить его на городские врата!

Воеводы и охоронцы, что были подле князя, радостными выкриками поддержали его, и едва стременной появился с княжеским щитом, на котором красовалась одна из подаренных людям кельтским богом Огмой рун – «тине», малая процессия поскакала к Золотым воротам, – символу Нового Рима, которые использовались лишь в искоючительных случаях для императорских триумфальных шествий. Самые быстрые из воинов уже подогнали к воротам воз с тюками паволок. Богатырь Руяр крепко встал на поклаже, расставив ноги, а княжеский стременной небольшой, но ловкий мысью взобрался ему на плечи. Ольг подал ему щит, кто-то увесистый молоток и три длинных кованых гвоздя. Ещё немного – и под одобрительные возгласы дружинников щит из обожжённого дуба, покрытый толстой воловьей кожей, окантованный позолоченной медью, с железным умбоном посредине, уже накрепко был прибит к вратам древнего града Византия-Константинополя. Большая часть дружины знала, что изображённая на княжеском щите руна означает удачу, так необходимую каждому воину. И только немногие ближники, да ещё волхвы ведали, что в кельтской магии «тине» или, иначе – падуб – защищает от отравления и любой прочей враждебной силы.

С того самого мгновения, когда Гроза узнал о предстоящем походе на Царьград, он только тем и жил. Потому что надежда, совсем малая, но надежда, снова возгорелась в его опустевшей душе. Когда они пришли к столице ромеев и обложили её со всех сторон, он исходил все окрестности древнего града, говорил с перепуганными насмерть греками, спрашивал у бывших невольников, освобождённых русами, но ничего так и не узнал. Потом побывал и в самом граде, когда они с Хорем и десятком воинов отправились за умирающим на пустыре Берестом. Гроза предусмотрительно прихватил своё пастушеское одеяние. Отыскав и уложив на воз стонущего в бреду Береста, который иногда несвязно что-то бормотал по-гречески, но в сознание не приходил, Гроза, тихо перешепнувшись с Хорем, растворился в колючих кустах за пустырём. Вскоре неприметный пастух с сумой на боку бродил по граду и глядел, слушал и искал, искал, спрашивал на рынке рабов, благо, по-гречески рёк достаточно внятно, обходя все места, куда только был доступ человеку его положения. Но град был велик, а дома мало что были за высокими каменными заборами, ограждавшими дворы, но стояли все, повернувшись тылами к улице, и пространство между ними использовалось только для прохода и проезда. Большинство улиц центральной части Константинополя были застроены одно, двух и трёхярусными домами вельмож и купцов, украшенными одноярусными портиками, которые часто использовались в качестве торговых помещений. Чем дальше от центра города, тем улицы становились уже и неопрятнее, на окраинах они не были вымощены камнем и не обустроены водостоками. Здесь, в многоярусныхных доходных домах, иногда достигавших и девяти ярусов, обитали ремесленники, мелкие лавочники, моряки, рыбаки, грузчики и прочий рабочий люд.

Через три дня пастух вернулся осунувшийся, исхудавший, опять с пустыми, как у смертельно уставшего человека, очами. Никто из собратьев даже не стал расспрашивать его ни о результатах поисков, ни о свежих ножевых порезах на руках и груди. Только промыли ему вином и смазали воинской мазью раны. Позже он рассказал любопытному Ерошке-Ерофеичу, что молодые бездельники, по-видимому, сыновья купцов или вельмож, решили вечером позабавиться, убив одинокого нищего.

– Ваши со Скоморохом уроки ножевого боя я не забыл, потому и жив остался, а те из молодых греков, кто смог, убежали, но мне ночёвку последнюю в Царьграде испортили, паршивцы, – своим обычным бесстрастным тоном закончил Гроза.

Возы с богатой данью за прошлое и нынешнее лето и откупным за то, что, не оплатив её своевременно, греки принудили князя Руси прийти за данью самому, тянулись из городских ворот Царьграда к лодьям в Суде, уже спущенным на воду залива. Учётчики русов и греков, стоя рядом, проверяли выгрузку каждого воза и записывали в свои хартии, чего и сколько передано, а воины тут же переносили груз на свои лодьи. Сие хлопотное, но приятное для русов действо растягивалось, видно, на несколько дней. Шутка ли – на одни корабли брали по двенадцать гривен на весло, да ещё на конницу, да на грады русские, – Киев, Чернигов, Переяслав, Полоцк, Ростов и иные подвластные Ольгу грады. Грузили греческое золото, паволоки, овощи, вино и всякие драгоценности. Дружинники в добром настроении, подначивая друг друга шутками и прибаутками о несостоявшихся сражениях и победе без большой драки, сбирались в дальний обратный путь. Готовили припасы, чинили суда.

– Эх, и паволок у нас ныне, братцы, куда мы столько денем, всю родню оденем и ещё останется! – весело воскликнул молодой десятник, стоя перед вереницей возов, доверху наполненных тюками и свитками.

– Да уж, паволок, хоть паруса шей! – в тон ему ответил седоусый сотник.

– А что, и сошьём, мы нынче победители, пошьём себе паруса шелковые! Как появимся в родной земле, так издали все будут зреть и дивиться! – воскликнул новгородский лодейщик, у которого после того, как он испил вина греческого, душа требовала чего-то широкого и небывалого.

– Точно, – поддакнул седоусый, – сразу уразумеют, что с победой возвращаемся, ай да Вертун, лепо придумал!

– Чтоб визанцы запомнили, говоришь, и свои подивились? – задумчиво переспросил князь, когда воеводы обратились к нему за дозволением сшить из паволок паруса, и очи его задорно блеснули. – Добро, сейчас казначеи посчитают, сколько на каждого гребца тех поволок приходится, и со своей частью делать можете, что хотите.

Воеводы радостно переглянулись.

Однако первыми более всех подивились греки. Они думали, что толмач чего-то напутал, – им, торговым людям, привыкшим считать каждую мелкую монету, просто была непонятна подобная расточительность. Паволоки на паруса? Дорогую ткань, которую можно выгодно продать там, в полуночных краях, и обогатиться, просто так пустить на паруса? Когда, наконец, хозяева парусных мастерских уразумели, что толмач ничего не перепутал и вовсе не пьян, то стали опасаться непонятных и безрассудных россов ещё более.

– Эге, подумаешь, паволочатые паруса, а мы крапивенные пошьём, узорчатые да лёгкие! – азартно воскликнул словенский воевода. – И новгородцы тоже понесли свою материю парусным мастерам. И в самом деле, паруса их были тонки да цветисты, что луг заливной в начале лета. Ко всему, эти странные завоеватели ещё и щедро заплатили мастерам из только что полученной дани! Последнее поразило практичных византийцев не менее чем сами паруса из дорогих материй.

Поглядеть на невиданное зрелище собралась тьма народу.

Наверное, никогда, ни до, ни после, так не провожали варваров горожане. Мало того, что град и флот оставались целы, да под конец уходящие грозные и непонятные грекам россы ещё и подарили невиданное зрелище: многие сотни судов под яркими цветными парусами превратили изумрудную воду Босфора, Золотого рога и Пропонтиды в огромный великолепный цветник.

Потрясение жителей было столь сильным и глубоким, что со временем события тех дней стали передаваться из поколения в поколение как некая легенда. Ещё много лет спустя можно было услышать в разговоре местного торгового люда: «это было через три года после того, как россы шили паруса из шёлка». А в рассказываемых детям сказках герои непременно надевали на мачты своих волшебных кораблей цветные паруса из самых дорогих паволок.

Однако недолго красовались те пёстрые да узорчатые паруса на лодьях словенских, когда суда вышли в Русское море. Как только с захода подули резкие и сильные стрибожьи ветра, стали разрываться тонкие ветрила один за другим. Пришлось обескураженным словенам под весёлые насмешки остальных воев снова ладить на мачты свои грубые да прочные, злыми северными ветрами испытанные конопляные и льняные паруса.

– Воевода, – обратился к хмурому словену Скоморох, пряча улыбку, – а кто тебе рёк, что сии полотна крапивенные?

– Так ведь видно же, какие они тонкие да мягкие, понятно, что крапивенные, – отвечал непривычно растерянный воевода Гудим.

– Так греки тебе не говорили о том, это ты сам решил? – мягко «дожал» собеседника Скоморох.

– Не говорили, так и что с того? – не понял воевода.

– А то, что крапивную ткань никто на востоке не станет делать, больно хлопотно, – пояснил опытный изведыватель. – У них тонкие ткани проще и быстрее выделывать из растущей там древесной шерсти – бавовны, хотя по прочности сие волокно ни в какое сравнение с шёлком, коноплёй, льном и той же крапивой не идёт, зато тонкое да мягкое, и красится добре.

– Да, похоже, обмишулился я, братья, – с глубокой досадой почесал голову воевода словен, – откуда ж знать-то было?

Снова качает зелёная волна родного Русского моря лодью князя Ольга, теперь несёт она её, как и другие лодьи киян, обратно к Непре. Снова мысли-раздумья под плеск волны о носовой брус сами собой охватывают разум и чувства.

Ощущение победы и вместе с тем ответственности, – всё это поднимало и заставляло двигаться в душе, сознании, и даже в теле новые образы, новые мысли и новые ощущения. Они вздымались из ниоткуда, сплетались, рождали новые, проясняли вдруг то, что было туманным и неведомым, и тут же открывали новые дали, возбуждали новые вопросы. Это состояние более всего любил с детства Ольг, и сейчас с невероятным удовольствием отдался сложному его плетению, и в сей раз как никогда понимал свою возлюбленную кружевницу, которая где-то вдали стучит своими коклюшками чудную мелодию, выплетая созвучные узоры мыслей и чувств.

«Вот волхвы наши, Велесдар и Могун. Здесь, в мире явском, они просто шли с дружиной, рассказывали, что и как устроено, помогали в трудную минуту. Но это только внешнее, что видит глаз и слышит ухо, а о том, какую борьбу вели они, взаимодействуя постоянно с мирами иными, то от глаз людских сокрыто. И потому проявление сего сокрытого люди чудом считают, как те же греки появление наше. Не только корабли их испугали, но и сила незримая, кою они святому Димитрию приписали. А что сила та незримая, но ощущаемая, шла перед дружиной и подчиняла себе и воды, и ветры, и людей, то каждый из воинов прочувствовал, – и наших, и греческих».

Уже скоро и Киев. Ольг предвкушал, как обрадуются победе кияне: купцы новым и твёрдым правилам в торговле с греками, волхвы тому, что коварная Визанщина, что хотела своей чужинской верой сломать устои Руси, сама оказалась поверженной. А более всего, конечно, жёны, дети и родичи тех воинов, которые возвращаются живыми и здравыми из опасного похода, да везут щедрые подарки заморские. Не все, конечно, ворочаются живыми, – в нутре лодий в греческих кувшинах плывёт домой скорбный прах погибших в чужой земле. Да не бывает победы без жертв, и то рады были кияне да их союзники-толковины, что всё обошлось малой кровью. То на одной, то на другой лодье возникали песни, будто загорались невидимые огни, согревающие души счастливых победителей, нет-нет да взрывалась тишина водной глади дружным хохотом, когда вспоминали что-то потешное. В каждой лодье всегда находился свой скоморох, которому запросто было любое слово или чьё-то неловкое движение обратить в весёлую шутку. Вот и Киевские берега с высокими холмами и строениями на них. Лодьи растеклись по широкой реке, будто кто-то с самых небес вытряхнул на Непру шелуху от огромных орехов, снабдив их листочками – парусами. Одна из лодий, с изображением утицы на носу и на парусе, стала нагонять княжескую, это была лодья северянского воеводы Негоды.

– Попридержи судно, – молвил Ольг своему старшему лодейщику. Суда сравнялись.

– Княже, – обратился, приложив десницу к широкой груди суровый Негода, – дозволь нам в Киев не заходить, мы подналяжем на вёсла, чтоб скорее в Чернигове быть, скоро одесую наша Десна в Непру вольётся, мы прямиком домой пойдём.

– Хотел вас, братцы, в гости пригласить, да ведаю, как в дальних краях за домами родными да лесами соскучились, Привет князю Жлуду, крепкому старому дубу, здравия ему и согласия в княжестве, здравия и тебе воевода!

– Дреговичи и радимичи тоже без захода в Киев хотят идти, – доложил северянский воевода.

– Добро, они своё дело сделали, а по дани мы с князьями решим позже! – Согласился Ольг, понимая, что чувствуют вои у порога своих земель.

Белохорваты, дулебы и тиверцы ранее других повернули в свои земли. Остались только киевляне с древлянами, да новгородцы с кривичами, чудью и мерей.

Как прознали кияне о приближении своих воев, неведомо, но по обоим берегам Непры, Почайны, Глубочицы и Лыбеди народу было премножество. Радостные крики и возгласы хором и порознь звучали с обоих берегов, не говоря уже о главной пристани в Почайне.

Остававшиеся в Киеве охоронцы Руяра и вспомогательные полки точно исполнили порядок встречи князя и его воевод, которому обучил их начальник теремной стражи ещё задолго до похода на Царьград. В начищенных до блеска доспехах выстроились они у въезда в детинец. Сам богатырь, восседая на крепком коне, строго глядел на своих подчинённых, проезжая чуть сзади и левее князя. Ольг ехал на белом жеребце, могучая стать и седые, выбивающиеся из под шелома власы князя впечатляли не менее чем стать Руянца. По незаметному для других, но понятному охоронцам знаку Руяра, воины трижды прокричали, а точнее прорыкали приветствие Ольгу:

– Слава! Слава! Слава!

А потом отдельно воеводам Фарлафу и Олегу, и отличившимся темникам, и князю Игорю, который оставался блюсти мир и покой княжества. Всё было торжественно и радостно.

Однако когда Ольг оказался внутри терема, неясное беспокойство коснулось его чуткого сердца. За праздничной трапезой все радостно улыбались, но возникшее мимолётом ощущение не исчезало. Князь занял привычное место во главе стола, рядом слева сидел Игорь с молодой женой Ольгой-Прекрасой, обычно сидевшая подле Ефанда переместилась далее, а её место, по приглашению Игоря, занял воевода Олег.

– Правду рекут, что вам даже не пришлось град приступом брать? – спросила Ольга, бросив быстрый взгляд на воеводу.

– Не пришлось, – ответил Олег-младший, опуская очи на чашу с душистым мёдом, вроде как собираясь с ответом. – Град Византий хоть и велик весьма, да живёт с колёс, вернее с лодий, хотя в граде запасы, само собой имеются, но страх их обуял великий.

– Особенно, – добавил Ольг к немногословному пояснению сына, – когда мы свои лодьи на колёса поставили и, как на волоках обычно делаем, по суше двинулись к их Суду, который они цепью заперли и надеялись отсидеться, а в Суде весь их флот военный и купеческий.

– Скажи, братец, а верно, что ромеи хотели тебя отравить? – Ефанда подняла на брата пронзительные зелёные очи. Тот ещё раз окинул всех сидящих за столом и молвил кратко:

– Хотели, да боги наши уберегли.

– Это же не по-воински, так подло деять, при этом улыбаясь и красно славословя, вместо того, чтобы в честной битве решить, кто сильнее! – воскликнул возмущённый Игорь. – За то рубить их безо всякой пощады надлежит!

– Они торговцы вперворядь, на том и держится Империя Ромейская, потому мыслят и поступают, как торгаши, а у торгашей обмануть да с угодливой улыбкой и лестью залежалый товар всучить – первое дело, – отвечал племяннику Ольг. Ему даже показалось, что горячность и некая возбуждённость племянника исходят не только от коварства греков. – Мы с Руяром тоже вначале, как ты, думали, да Велесдар нас вовремя с небес на землю опустил. Тогда и вспомнили мы, где слабое место у торгашей. По нему и ударили.

– А коли бы не вспомнили? – снова спросила Ольга.

– Тогда бы много народу полегло, очень много, – задумчиво молвил Олег-младший, вспоминая тройные стены Царьграда, против которых стояли его конники.

– Связь с богами у нас крепка, мы их слышим, и они нас, и пока сия связь есть, никто нас не одолеет, за то и сдвинем чары, пока боги с нами, то и победа тоже! – Ольг встал во весь свой богатырский рост и воздел серебряный сосуд с хмельным душистым мёдом. – За светлых богов наших, дарующих нам победы!! – За ним встали все и дружно сдвинули золотые, серебряные, а то и медные чары. От внимательного ока князя не ускользнуло, что чары Ольги и Ефанды так и не встретились друг с другом, хотя с другими звонко столкнулись.

Ольг исподволь приглядывался к домашним, замечая их взгляды, нечаянно обронённые слова или сказанные в запале. Ему не понадобилось спрашивать ни теремных девиц, ни охоронцев, понукая докладывать на других. Кто-кто, а старый изведыватель знал – всё, что люди пытаются скрыть, всегда само наружу выходит.

Уже на другой день после возвращения из похода к Ольгу подошёл сын.

– Знаешь, отец, я не хотел сказывать, но ты Младшему помочь должен, он мне рассказал, что меж Ольгой и тёткой Ефандой разладилось как-то в последнее время.

– Так у них и с самого начала не шибко ладилось, – невесело заметил Ольг.

– Ну да, а сейчас Игорь жалуется на мать, что она за мелочи сердится на Ольгу, а та, в свою очередь, по натуре гордой не слишком покорна свекрови, а Игорь меж двух огней оказался.

– Я уже успел сие заметить, – с горечью отвечал сыну Ольг.

– Отец, может, поговоришь с ними обеими, Ольгой и тёткой Ефандой?

– Подумать надобно, – молвил князь, глядя перед собой. – Жёны – народ непростой, тут с плеча махать, только горше делать, одного разума мало, надобно ещё и сердцем чуять, так что не торопись.

Зайдя к сестре, Ольг молча уселся напротив неё в кресло с конскими головами, вырезанными в виде подлокотников.

– Что случилось, братец, озабочен чем-то? – осведомилась Ефанда, бросив на него короткий взгляд, на мгновение оторвавшись от вышивания.

– Наверное, без помощи твоей, сестрица, не обойтись, – всё так же задумчиво молвил Ольг. – Весть мне с новгородскими купцами передали, что плоха мать наша, да не могу я сейчас поехать, с данью греческой разобраться надо, да и тут дел накопилось. Может, ты к матери наведайся, по-женски помочь, с тебя толку больше будет, чем с меня.

Ефанда ещё раз взглянула на брата уже долгим, несколько угасшим взором.

– Хорошо, Ольг, я поеду, – неожиданно покорно согласилась она, – в самом деле, негоже мать одну оставлять, лет-то ей уже ого-го, а нанятые помощники, они и есть нанятые, не родные ведь. Поеду, не заботься об этом, вот соберусь и отправлюсь с ближайшим караваном купеческим.

– Зачем же с купеческим, не все новгородские лодьи ещё ушли, я как раз кое-какие распоряжения передать должен вместе с частью от добычи греческой, специальной лодьей с охороной надёжной и поедешь, – ответил явно обрадованный быстрым согласием сестры Ольг.

Когда, ещё немного поговорив, брат ушёл, торопясь по делам княжеским, Ефанда проводила его взглядом и, вздохнув, промолвила сама себе негромко.

– Мало Ольгу дел с Русью, так ещё и наша с Ольгой свара на его плечи. Прав братец, поеду я, всё ж ему легче будет. Да обидно ведь, четыре года живут, а детей нет. Предлагала поглядеть её да полечить, если надобно, да вишь, какая гордая невестушка, не желает или не доверяет мне. Да и в теремных делах верх хочет взять, чтоб всё по её нраву было, – то не такую снедь приготовили, то не так подали. Игорь никогда ранее о таких вещах не заботился, и откуда в ней, простой девице, сии ухватки берутся. Вроде и не грубит, да на замечания всегда свои словеса находит. А уступить ей – и вовсе на голову сядет, вот и искрим между собой, как два кремня. Может, и я в чём-то виновата, привыкла опекать двух родных людей, а теперь у сына жена есть, а у брата кружевница сия северянская, небось, завтра же к ней полетит на крыльях, столько не виделись… Ладно, уеду пока, пусть богини Бригид и Макошь управят всё, как надобно, – опять горько вздохнула Ефанда, смахивая невольную слезу.

Верно предчувствовала Ефанда: едва проводил её Ольг на северную их родину, как сам засобирался, только не на север, а к северянам. К ненаглядной своей Снежане, что волхвует по ночам над быстрыми коклюшками и вяжет тонкие кружева не то плата очередного, не то самой жизни. Своей ли, чужой, или может жизни вообще, со странами и народами, с горестями и радостями, с бесконечными никому не нужными войнами, с любовью неземной или, вернее, земной и небесной одновременно, которая ставит человека рядом с богами. Решать все вопросы он будет потом, после того как у реки Десны, в безымянной веси встретится со своей ненаглядной волшебницей. Всю дорогу Ольг представлял, как перешагнёт порог её крохотного теремка, дышащего покоем, светом и любовью. Как обрадует ненаглядную Снежану, что вопреки страхам её он жив и здрав и вернулся из дальнего похода с победой, да с дарами диковинными для неё, ненаглядной и единственной!

После той встречи, когда он признался любимой, что не боярин, а князь, когда они стали близки душой и телом, и поведала ему Снежана про гусиную верность, с тех пор всякий раз, когда шёл в полюдье, а иногда и помимо того, выкраивал время и встречался обратший счастие Ольг с любимой женщиной в её уютном светлом теремке. Сей особенный теремок Снежана возвела, получив его щедрую оплату «за плат» для сестры. Убрали добрые мастера северянские крышу с дома-землянки, накатали бревенчатый потолок, надстроили второй ярус, чистый, с берёзовой отделкой внутри, без чёрной печи, да со слюдяными и волоковыми окнами, чтоб от весны до осени было там светло и вольный воздух гулял. А печной мастер слепил да обжёг в своей мастерской, где обжигал горшки и крынки, округлые гончарные кольца с воротничком, которые уложил друг на друга, перемазывая глиной, и вывел от печи через верхний ярус аж на крышу новой горницы.

Сколько чудных ночей да задушевных разговоров, когда чувство времени и местопребывания таяло, как снежинка на горячей длани, даровала им сия светлая горница с широким резным берёзовым ложем и столом из липы! Всё злое и печальное – кровь сражений и утрата верных людей, ненависть врагов и княжеские заботы – всё оставалось за стенами этого волшебного крохотного – в одну светлицу – теремка.

Лето хоть и катилось уже к своему завершению, но травы ещё были зелены, цветы на лугах радостно кивали головами под дланью лёгкого ветерка и подставляли венчики щедрому солнцу.

Вот и теремок с коричневой, как крынка для молока горловиной печи, выведенной на крышу. На протянутой верви висят стираные женские одеяния, верный признак того, что хозяйка дома или совсем недалече. Радостный князь спешился, прихватив для начала небольшой ларец с заморскими украшениями. Взлетев на небольшое крылечко, он не успел взяться за резную дверную ручку, как дверь отворилась и из неё вышла… незнакомая молодая жена. Очи её сияли, она что-то рекла кому-то внутри горницы весёлым, даже радостно-игривым голосом. Увидев пред собой могучего белого воина в добротной одежде, дева осеклась и растерянно воззрилась на него. Ольг растерялся не менее молодицы, и некоторое время молчал, соображая, кто это мог быть.

– Ты верно, девица, дочь Снежаны? – спросил он, наконец.

– Нет, я не её дочь. Хозяйка уехала, – напирая на «о», как говорят вятичи, ответила девица, перестав улыбаться, а вслед за ней из двери вышел ладный юноша.

– Куда же она уехала? И надолго ли? – совершенно потерявшись от нежданного поворота дела, спросил воин.

– Она того не сказывала, но предупредила, что коли приедет боярин Вольг, то передать ему… я сейчас, – девица сокрылась в горнице, а когда выпорхнула пташкой на крылечко, то передала «боярину», вконец оглушённому неожиданным холодом и пустотой, возникшей в душе, некий свёрток.

– Да что мы на крылечке-то топчемся? – Опомнился молодец, – в дом пошли, негоже гостей на пороге держать.

На непослушных ногах вошёл Ольг в дорогую ему светёлку. Тяжко опустился на знакомую светлую лаву, застеленную рядном, поставил ларец на резной липовый стол. Рассказ молодой пары, которые говорили, одинаково «окая», иногда перебивая один другого, он слушал как-то отстранённо, в голове немного шумело.

– Мы сюда попали ночью, хозяйка сидела тут и плела свои кружева. Мы-то со Светобором убежали из своего селения, оттого что нам пожениться не разрешили. Меня отец хотел за богатого хазарина выдать, а я на него и смотреть не могла! – горячо волнуясь, рассказывала девица.

– Понял я, что по добру не выйдет, мои родичи тоже супротив были, потому что хазарина боялись, короче, сбежали мы на лошадях, – заговорил юноша со светло-русыми вьющимися волосами, которого девица назвала Светобором. – Этой весной, вскоре после Масленицы. Коней потом на лодку и припасы поменяли и по Десне долго плыли. Потом дождь с ветром начался, шкуру, которой мы накрывались, унесло, пришлось пристать к берегу.

– Идём уже сами не ведаем куда, с пути сбились, застыли крепко, одно в уме, лишь бы до жилья какого добраться, – перебила суженого девица. – А тут глядим – теремок, будто в сказке, и огонёк в окне виднеется. Постелила нам хозяйка на печи своей чудной, потому как после выпечки хлеба печь ещё тёплая была…

Ольг слушал молодых, а сам зрел тот день, когда он заплутал с воинами своими, и как впервые увидел Снежану, даже забыв спросить, как её зовут…

– Рассказали мы ей всё как есть, а она вдруг заплакала, – продолжил рассказ Светобор, – и глядит так, будто боится за нас или что-то своё вспоминает.

– Она нас после, как обсохли и отоспались, у себя оставила и одежду дала, – подхватила девица. – Помогали мы ей, а она нас отчего-то иногда Гордеем и Белокрылицей называла. Прожили мы у неё весну, а в начале лета вдруг она говорит, что уезжает, а сей теремок оставляет нам со всем скарбом.

– Перед ликом Макоши и соседями слово взяла с нас крепкое, что будем мы любить друг дружку всю жизнь, и никогда ничего худого не скажем и не сделаем. Выходит, повенчала нас, – глянул на суженую лучистыми очами юноша. – А сама собрала подушки да приспособы разные для вязания кружев и уехала.

– Прялку свою мне оставила, – добавила девица, – ну и всё для подготовки пряжи, – все мялки, трепалки, мыкалки. Она умела прясть из всего, – из кипрея, репейника, лопухов, лебеды, крапивы, не говоря ужё про лён, меня тоже многому научила…

– Может, соседям сказала, куда едет? – немного придя в себя и превозмогая душевную боль, спросил, тяжко вздохнув, Ольг.

– Того не ведаем, это у них спросить надобно, – ответили молодые, переглянувшись и дружно пожав плечами.

Ольг развернул знакомый кусок грубого полотна, окрашенного мареной, и узрел кружевной плат. Первое, что обозначилось в сложном переплетении узоров, были гусь с гусыней и гнездо с яйцами. Печальные очи князя скользнули по молодым хозяевам теремка, девица гибким станом устремилась к полкам с глиняными кружками, чтобы напоить гостя, и чрево её обозначилось округлостью. «Добро, знать не пустоцвет девица» – мелькнула теплотой в сознании то ли его мысль, то ли Снежаны. «Плетение дело долгое, мало ли какие мысли за то время в голову приходят, может что-то и запуталось в кружеве, с нитью Макоши переплетясь…» – всплыли слова, обронённые при их второй встрече. Ольг ещё поглядел на кружевное послание, а потом прошептал:

– Нет, соседи тоже ничего не ведают, спрашивать их нет надобности. – Он бережно завернул последнюю весточку от Снежаны, спрятал её на груди и тяжело встал.

– Боярин, а ларь-то забыл, – окликнула его звонким голосом девица, когда он дошёл до двери.

– Нет, дочка, не забыл, это подарок, который мы со Снежаной вашей любви посвящаем, Гордей и Белокрылица, – едва заметно, грустно усмехнулся «боярин». – Живите, как вам хозяйка повелела, и знайте, она вас не оставила. Сейчас мои охоронцы ещё поднесут вам кое-что. – Сойдя с крылечка, он обернулся на основательного молодца и прильнувшую к нему сияющую молодицу. – Любви вам, Светобор и Повилика, – молвил нежданный гость и направился к своим охоронцам, что дожидались его на луговине.

– Отнесите в дом остальное, – тусклым голосом велел он Руяру. Сотник одними очами сделал знак, и молодой воин, молча взяв приготовленные свёртки с цветными паволоками, понёс их к теремку.

– Откуда сему боярину ведомо, что меня Повиликой зовут? – удивлённо молвила девица, ещё теснее прильнув к мужу. Тот только пожал плечами.

– Непростой сей боярин, любая, и тётка Снежана непростая, вот и всё, что я разумею, – наконец ответил Светобор.

Когда охоронец вернулся, князь взглянул на последнее пристанище своей любви, на соседние стоящие дальше дома и полуземлянки, что-то хотел сказать, но потом раздумал.

– Я у соседей спрашивал, они не ведают, куда уехала кружевница, – негромко молвил Руяр, – при всех только объявила, что оставляет молодым свой дом и приказала им жить в любви, всё!

– Тогда поехали к князю Черниговскому, – молвил Ольг, без привычной лёгкости садясь на коня.

Невесомый плат на своей груди он ощущал всю дорогу, и узоры его ли, или свои, всё время проходили перед очами. Он спрашивал про себя любимую, отчего она так нежданно исчезла из его жизни, чем он её обидел? И ответ появлялся перед ним в виде сложного плетения, и вместе с узором слышал он и голос Снежаны, и даже порой звонкий перелив её коклюшек.

– Мы с мужем и детками когда-то заложили гнездо Лада доброго, а с тобой, мой Лебедь белый, мы гнездо Любви истинной свили. Да столь уютное, что Мокоша и привела в него тех, кто должен в нём обитать и деток пестовать, а они потом сию любовь другим понесут, и так долго будет крепиться мир нашей любовью, коей на всех хватит.

– То доброе дело, не спорю, да как же мы с тобой, отчего для счастья других мы разлучаться должны, родная?!

– Может, наше дело гнёзда те вить, чтоб было, где любви поселиться и птенцов вывести. Сама-то я уже в роженицы не гожусь, летами вышла, а вот другим такую возможность даровать могу.

– Так ведь мы вместе гнездо любви свили, а теперь врозь?

– Как знать, может, придёт время, и Макошь опять узелки свяжет. Только ты сейчас более важным занят, – вон какое великое плетёшь гнездо, в котором новая Русь рождается, разве того мало?

– Да что ж это, с юности меня жёны учат, будто неразумного, прежде сестра, теперь ты…

– Так ведь жёны, они-то узоры и ткут из той пряжи, что им мужи привозят… – уже несколько лукаво прозвучал голос.

Так в долгой беседе с невидимой Снежаной доехал князь до Чернигова, где его отвлекли от бесед небесных дела повседневные.

В унынии возвращался домой князь Ольг. В Чернигове со старым Жлудом он дела все по добру и согласию порешал, да тоска его не шибко унялась. Время от времени осторожно прикасался дланью к левой стороне груди, где лежал заветный кружевной плат. Оттого что мысли были заняты, дорога домой показалась короткой.

– Отчего-то дым чёрный над Перуновой горой, – тревожно проговорил Руяр.

– Похож на погребальный, – высказал догадку один из охоронцев.

– Два дня тому волхв Живодар нас покинул, – молвила скорбно первая встреченная ими жена.

Ольг сразу поспешил на Перунову гору, где невдалеке от Святилища уже догорал погребальный костёр. Множество кудесников, костоправов и целителей, да разного прочего люда молча стояли вокруг скорбного пламени. Увидев князя, расступились, давая ему дорогу. Князь, ещё более помрачнев, стал подле кострища, провожая душу уходящего в Сварожий Ирий волхва.

– Да что ж такое, – воскликнул в сердцах Ольг, когда они с Велесдаром уже возвращались с погребальной тризны, – сестра уехала, любимая исчезла, волхв умер, что-то не так пошло в мире явском. Или навском?!

– В том нет противоречия, и ничьего злого умысла тоже нет, – отвечал, как всегда неспешно, волхв. – Мы много взяли в сей раз в явном мире, а он, как тебе ведомо, от иных миров неотделим. Если где-то прибывает, значит, в другом месте столько же и убывает. От любого деяния возникает между мирами дрожь особая, что расходится, как круги на воде. А мы ведь не только явский мир взбудоражили, а ещё волхованием своим самую Навь тронули, – Живодар, я с Могуном, Ефанда, Снежана твоя, да и ты сам тоже, все мы так или иначе с ипостасью навской связаны. Вот и пошли те волны туда-сюда ходить, как прибой морской. А Великий Триглав всегда к равновесью стремится.

– Значит, всё, что случилось, часть платы за победу нашу, отче Велесдар?

– Думаю, так оно и есть.

– В самом деле, не может большая буря вмиг успокоиться, на то время нужно, – согласился Ольг.

Берест, ещё слабый после ранения, едва удержался на ногах, когда к нему с визгом и радостным лаем бросились оба его пса, стараясь лизнуть наконец-то возвернувшегося хозяина. Они так радостно лаяли и прыгали вокруг, словно понимали, что вернулся он оттуда, откуда обычно уже не возвращаются. Лемеш, который всё это время присматривал за хозяйством, поочерёдно заключил Береста и Хоря в крепкие объятия.

– Я тут и посеять, и кое-что уже собрать успел, пока вас не было, – радостно сообщил огнищанин. – Огородина, правда, плоха, сыро тут для неё, в озёрной пойме, у меня-то в степи на приволье капуста вот такая выросла, – он показал руками, сколь велика у него капуста, – а тут большей частью и вовсе погнила, квасить будет нечего, – молвил он, а потом помрачнел, видно, вспомнив не только об огороде, но и о жене с дочерью.

– Ничего, брат Лемеш, мы весной гряды поднимем, и будет у нас урожай не хуже, чем у тебя на степном участке, – ответил Берест, трепля мохнатые загривки своих ошалевших от радости собак. – Можем даже сейчас те гряды высокие делать начать.

– Нет, Берест, тяжко мне в лесу, как ни крути, а дома ещё горше. Слава Дажьбогу, вы вернулись, подамся-ка я поближе к Киеву, там люду больше, шум, суета. Коней хазарских я троих оставил, остальных продал, хлопотно больно, коров своих тоже, вон пару коз держу, молока на вас хватит, а заботы поменьше, чем с коровами. Да и сена я им уже на всю зиму запас.

После долгого обеда с разговорами, расспросами да осмотром привезённых из дальних стран диковинных вещей, пошли втроём, сопровождаемые верными псами, глядеть состояние невеликого хозяйства, состоящего из небольшого рубленного дома, приземистой мовницы на берегу озера, хлева для животных и небольшого амбара. Под навесом у глухой стены амбара было что-то вроде небольшой мастерской. На деревянных колышках на стене висели плотницкие инструменты.

– Эх, братья, как руки по труду-то человеческому соскучились! – Молвил ещё бледный ликом Берест и, взяв двуручный скобель, раз и другой провёл по лежащему тут же приготовленному для обработки бревну. После прохода изогнутого кованого лезвия остались ровные полоски белой древесины, лишённые коры. – Вот, Хорь, теперь с тобой корыт наделаем, огородом займёмся, хозяйством нашим, всё лепше, чем мечом орудовать!

– Не всегда получается, как хочешь, – мрачно молвил Лемеш. Запустив руку под крышу амбара, он извлёк увесистый кожаный кошель. – Вот деньги, что за коней хазарских выручил.

– Погоди, – остановил его руку костоправ, – мы с Хорем в доме, да с хозяйством, да с долей от византийского похода, а тебе новое гнездо на новом месте вить, нет, не по совести то будет, не обижай нас, деньги эти твои, и конь, один из трёх оставшихся, твой. – Огнищанин хотел возразить, но оба воина дружно замотали головами, а Берест молвил кратко: – Всё, решено! – и Лемеш, зная натуру костоправа, понял, что спорить бесполезно. Когда он уже садился на коня, его окликнул Хорь, который по знаку Береста зачем-то сбегал в дом.

– Вот, держи, брат Лемеш, это тебе на рубаху! – и он протянул отрез доброго тонкого византийского полотна невиданного небесно-голубого цвета. Огнищанин поглядел на него, прижал к груди, и опять его синие очи наполнились влагой. Ничего больше не говоря, он тронул коня и быстрой рысью поскакал прочь.

После возвращения дружины Ольга в Киев прошло не более двух лет. Под осень возвратились из своих торговых походов последние купцы. По обыкновению, перед полюдьем князь встретился со своими изведывателями, чтобы подытожить, что нового порассказали купцы и их охоронцы, чем дышат и что замышляют супротив Руси в Хазарии, Царьграде, у печенегов да угров.

– Княже, греки уговор нарушают, – то с купцов пошлину возьмут, то термы не предоставят, то захваченных русов в рабство продадут, – озабоченно докладывал Мишата.

– И в прошлое лето ты о таких случаях мне докладывал, да греки тогда ответили, что сие было по недосмотру их чиновников и более не повторится, – помрачнел князь. – Выходит, не могут христиане слово держать, хоть ты их режь, хоть жги.

– Так ведь они богом своим клялись блюсти тот договор, кто ж ведал, что нарушать станут? – возмутился Ерофеич, который после похода на Царьград стал полноправным изведывателем и, как прочие, имел право высказывать мнение на совете.

– Да им покажи дирхем, шеляг или даже медный фоллис, и продадут сии торговцы не только бога, но и душу свою, лишь бы цена подходящая! – воскликнул с горькой усмешкой Скоморох.

– Греки больше всего признают договора писаные, а к тем, что на словах, относятся так себе, вроде как бы и надо выполнять, да всегда можно отговорку или заковыку какую найти, – молвил в раздумье Молчун. – Вон мы, когда купцами-то на коче в Хорсунь хаживали, так сборщики пошлину, а хозяева оплату за жильё и склад для товара нашего, – всё на дощечке восковой или коже записывали.

– С тем я, братья, согласен, что договор с христианами непременно писаным должен быть. Да только сего мало. Нужно ещё что-то придумать, чтобы заставить визанцев сей договор блюсти, – заключил князь.

– Выходит, снова на греков идти и Царьград коварный мечом вразумлять, – пожал плечами Ерофей.

– Поход дело дорогое и хлопотное, сие на крайний, как говорится, случай. Надо смекнуть, как бы без похода заставить визанцев Русь и договоры, с ней заключённые, уважать.

– Мудрено, княже, сразу и не придумаешь, как сие сделать, – ответствовал Мишата.

– А скажи-ка, Гроза, где в Таврике лепше всего лодьи строить? – Оборотившись к сидевшему ошую от него изведывателю, вдруг вопросил князь.

– Не на заходе, это точно, там ни леса, ни защищённых от злых ветров заливов морских, – оживился Гроза. – На полудне заливы добрые есть, тот же Хорсунь, Сурож, но там сидят греки. Пожалуй, лепше всего, княже, на восходе, а именно где-то у Корчева, там заливы укромные есть, да и Тмуторокань напротив через Киммерийскую протоку. Опять же в греческих полисах многое для строительства лодий купить можно. И Фанагория с её запасами смолы для просмолки бортов и снастей тоже рядом. Так что там, лепше и быть не может, – решительно заключил тавро-рус. – Только Киммерийский пролив нынче весь под хазарами, – тяжко вздохнул он.

– Добре, брат Гроза, добре, – думая свою думу, кивнул Ольг, – а хазарских воев там много ли?

– Вои есть, но больших сражений давно не было, хазары более как охоронцы стоят, десятину за провоз товаров берут да позволяют своим набеги устроить, чтоб рабов добыть. А с добрым войском им сражаться давно не приходилось, коли пойдёт туда хотя бы пол тьмы твоих дружинников, то вряд ли кто серьёзно им воспротивиться сможет, – рассудительно отвечал бывший пастух, и очи его блеснули.

– Ну и голова у тебя, княже! – восхитился Скоморох. – Визанцы до сих пор помнят наши лодьи у себя в Золотом Роге, а тут мы у них под боком новые лодьи строить начнём, они сразу уразумеют, на чью голову мы сие творим!

– Верно, их изведыватели Царьграду о том мигом донесут, а мы им поможем, – радостно поддержал Мишата. – Добрая мысль!

– Значит так, братья изведыватели, – решительно молвил Ольг, как бы подводя итог своим раздумьям, – Царьград договор нарушает, опять ему силу нашу показать надобно. А для того морские лодьи нам потребны будут, чтоб воинов сто и более в них вмещалось, а таких в Киеве не построить, через пороги не пройдут. Потому, братья, быть нам в Таврике непременно!

– Придётся тебе, Гроза, снова попасти овец в тех местах, – молвил Мишата, уже обдумывая, как и какими силами изведывателей сие «пастбище» обеспечить.

– Сколько надо, пасти буду! – твёрдо отвечал пастух, и его бесстрастный голос чуть дрогнул.

– Только надолго не растягивать, думаю следом за вами Фарлафа с Варяжской тьмой отправлять. За лето ведь жилища да верфи со всякими нужными в том деле магазеями построить надо, – заметил князь.

Хазарский купец, надменный и скаредный, долго торговался за небольшой климат с греком, который не уступал хазарину в умении вести торг. Наконец дело сладили и ударили по рукам, сын купца, такой же стройный и гибкий, принёс деньги из заседельной сумы.

А уже на следующее утро, едва заалело над невысокими холмами солнце, пастух выгнал небольшую отару из старого загона на продажу в Корчев. Седовласого, но ещё крепкого пастуха сопровождал сын купца, дабы получить выручку за овец лично. Гордо сидящий на хорошом коне и одетый в недешёвое платье, молодой хазарин проезжал мимо хазарских постов молча, даже не удостаивая их взглядом. Одетый в рубище пастух и вовсе был для хазарских стражников никем, просто живым придатком к тем самым овцам.

Неожиданное появление в сём сонном устоявшемся царстве торговли суровых северных воинов Варяжской дружины под командой воеводы Фарлафа мгновенно стряхнуло сон с привыкших к поборам и перепродаже отобранного хазарских стражников. Немногие из них осмелились встать на пути грозных варягов и немедля были сметены, как домашние куры хищными ястребами.

Нагнав страха на небольшие хазарские отряды, что сидели вокруг городов и климатов, подчинённых Хазарии, воины Фарлафа заняли часть побережья, недалеко от Корчева, и принялась ставить жилища да магазеи. Эта же Варяжская дружина должна была стать воинами будущих лодий, а пока помогала мастерам, потому как нурманы и варяги – большие мастера лодьи морские делать и водить их по морю.

Когда же надобно было в каком-либо граде с хазарскими или греческими сторожевыми отрядами узнать их силу да замыслы, появлялся молчаливый пастух со своими овцами и гнал их на городское торжище. Очи его были бесстрастны, а ухватки привычны каждому, кто имел дело с животными, и потому вовсе не привлекали внимания оружных людей.

Полетели встревоженные донесения в Хазарию о том, что русы взяли часть побережья и строят там большие морские лодьи. Поразмыслили в Итиле хитроумный Каган и Бек, да знатные их купцы с раввинами, и решили, что затевать сейчас войну из-за клочка прибрежной скалистой земли с Киевом, который совсем недавно так легко разделался с могущественными ромеями и взял с них великую дань, будет себе дороже.

Подобные же донесения полетели и в столицу Восточной Римской империи, в священный град Константина. Сие сообщение вызвало большую тревогу.

А через два лета в морском заливе Корчева закачались пять сотен новых морских лодий, каждая на сто и более воинов.

Когда должили о том Ольгу, князь снова собрал верных изведывателей.

– Поручил я боярам, что у нас посольскими делами занимаются, готовить договор, который и мы, и греки, клятвой, данной своим богам, подтвердили, но теперь Ивановым письмом на пергаменте писаный, – сообщил Ольг. – Думаю, самое время с ним посольство наше отправлять!

Ещё живые и при власти, но уже смертельно больные императоры Лев Шестой и его брат Александр, сразу вспомнили нашествие четырёхлетней давности, когда их жизни и благополучие империи висели на волоске. Оттого предложение прибывших посланцев Руси подтвердить договор между христианами и русинами не только словом, а и написанием на пергаменте, вызвало живое одобрение. Договор был составлен на двух языках – русском и греческом. Так что морским лодьям русов не пришлось и покидать Киммерийский Боспор.

Приехавшее же посольство Руси в ещё более широком составе, чем в прошлый раз, было щедро одарено василевсами золотом, серебром, паволоками и роскошной царской одеждой. Только главе киевских купцов Стемиру не в радость были щедрые подарки и оказанный почёт, оттого что прежние договоренности о беспошлинной торговле в Царьграде вдруг куда-то исчезли из подписанного ныне договора. А угодливые греки водили посольство по небывало роскошным дворцам и храмам столицы империи, дабы поразить воображение язычников и показать богатство и великолепие христианской веры.

Волхв Велесдар, глядя на небывалое скопление злата, каменьев и искусных изваяний в чертогах храма Святой Софии, невольно вспомнил прочитанное у отца Хорыги упреждение об опасности роскоши храмов для веры и для людей, а стало быть, и государств. Он исподволь взглянул на Руяра, на которого пышное убранство чужого бога оказало огромное впечатление. Да, Свентовидов воин, сам по себе никогда не стремившийся к богатству и довольствующийся в жизни малым, тем не менее был воспитан сам на храмовом великолепии, и мысли его были ясны, как белый день: «Вот бы сии несметные сокровища, да в Свентовидов храм!» Велесдар перевёл взгляд на Фарлафа, – у того тоже очи горели восторгом, но сей восторг был иным, нежели у Руяра. Волхв чуть настроился на воеводу и почувствовал его мысли: «Эка, добычи-то сколько можно было бы тут взять! Хотя бы в одном только этом зале, дела!..» А глава купцов киевских Стемир думал про то, что у христиан не только храмы роскошью блистают, но и дворцы купцов, царских вельмож и прочих именитых людей. И купцы в граде сём состоят в верховной знати. Чем больше у тебя богатства, тем больше почтения. «Вот где жизнь-то красная, белокаменные хоромины с фонтанами и угодливыми слугами, это не деревянные дома с простоволосыми девками, а попробуй, построй такой в Киеве, людишки и волхы засмеют и осудят!»

Велесдар повернулся и пошёл прочь из храма, Фарлаф и Руяр, переглянувшись, последовали за ним. Только Стемир поотстал, затерявшись меж остальных посольских.

С площади Святой Софии процессия направилась мимо ипподрома ко дворцу Быколеон, возле которого находилось мраморное изваяние сражающихся льва и быка, что и дало называние дворцу. Мраморные капители дворцовых колонн также были украшены изображениями льва и быка. Высокие стены отгораживали дворец от располагающейся внизу пристани.

«А ведь сия статуя про нас, про Русь и Империю Ромейскую, – подумалось Велесдару. Велес – бык, он трудом живёт. Царьград – лев и, как хищник, питается жертвами. Через Аскольда начал было лев повергать быка, да тот встрепенулся и теперь, благодаря князю Ольгу, прижал к земле льва рогами. Но битва не окончена…» – Перед внутренним зраком кудесника пошли образы минувших и будущих схваток… Однако Велесдар не успел окинуть их своим вещим оком, как нежданное событие вернуло его в явь.

Когда до Быколеона оставалось десятка полтора шагов, на городской стене, обращённой к морю, возникла какая-то суета и шум. Воины на стене размахивали руками и что-то кричали, указывая вверх. Все невольно остановились и узрели в небе двух больших птиц. Два орла завертели карусель в воздухе над Босфором, вначале поднимаясь выше и выше, а потом неожиданно набрасываясь один на другого. Вот они крепко сцепились острыми, как ножи когтями на сильных лапах и, не отпуская друг друга, закрутились в смертельной мельнице, падая вниз, пока крепостная стена не скрыла их от заворожённых необычным действом зрителей.

Велесдар замер. Хищники одного рода редко нападают друг на друга. Орёл есть символ Римской, а теперь и Ромейской империи. Знать, она потерпит поражение от своих же? И вдруг он ощутил внутри острый холодок, так что даже тело покрылось гусиной кожей, словно ранним утром при выходе из тепла на улицу. А ведь орёл – это и символ Рюгена, и знак Перуна. Видения ожившей битвы быка и льва сплелись с новыми, где люди с крестами на плащах сдирали только что увиденные им в храме иконы, золотые подсвечники, кресты, кадила и прочую драгоценную церковную утварь. А где-то в ином месте русы, тоже с крестами, рушили кумиры Перуна и Велеса, вырубали Боголесья, засыпали священные источники, отчего-то сжигали даже гусли, кимвалы и рожки…

Велесдар помрачнел, сжалось его сердце, ибо узрел он знак божеский, но никому ничего не сказал, ибо не дозволяет бог Велес смертным зреть грядущее, а только указывает на него знаменьями, кои ещё в полной мере уразуметь надобно…