– Гляди, снова к Фарлафу воины скачут, да все не простые, поди, темники да тысяцкие! – Судачили промеж собой соседи воеводы Варяжской дружины, когда мимо, взметая крепкими конскими копытами облачка снега и расшвыривая его заиндевевшие куски по сторонам, проскакивали именитые киевские дружинники в сопровождении своих стременных и охоронцев.

– Никак, стряслось что? – спросил один из зевак, отступая в сугроб, чтоб пропустить очередного конника.

– Гляди, а то не сам князь ли пожаловал? – второй указал рукой на ватагу из пяти всадников, с ходу въезжающих в раскрытые с самого утра резблённые ворота добротных владений воеводы. Один из них – широкоплечий, статный, в дорогом облачении, едва спрыгнув с седла, сбросил с плеч бобровую шубу, но тяжёлые меха даже не коснулись избитого конскими копытами снега, а были тут же подхвачены ловкими руками молодого стременного.

– Точно, это он, сам князь Игорь! – подтвердил второй киянин. – По важному, видать, делу собираются!

Следом за верховыми к крыльцу терема подкатили небольшие, но искусно сработанные расписные сани. Возница, натянув вожжи, остановил крепкого конька, а скакавшие следом охоронцы спешились и помогли сойти молодой жене в роскошной собольей шубе и горностаевой шапке.

– Так князь не сам, а с женой своею, княгиней Ольгой пожаловал! – продолжали судачить кияне.

– Так что, воевода, с кем вильцы четыре лета тому договаривались за проход мимо Итиля в море Хвалисское? – спросил, как бы походя, Игорь Фарлафа спустя некоторое время после празднования полетья его внука.

– Они договаривались с купцом, который большей частью тут, в Киеве, на Хазарском подворье обретается. Зовут его Мойша, а все Мойшей Киевским кличут. Рекут, что через родичей своих в Итиле он к самому Беку вхож, но может и врут, кто же этих жидовинов разберёт. Так что, княже, – понизил голос рыжебородый кряжистый начальник Варяжской дружины, – попробовать поговорить с сим рахдонитом, может и мы, как те вильцы, сходим погулять на море Хвалисское? Рахдонит – это по-персидски «знающий дорогу», – пояснил военачальник, – так называют опытных иудейских купцов, водящих караваны из Китая на Запад. Благодаря своей пронырливости, они баснословно обогащаются, в Китае берут шёлк, на севере меха, а потом всё это обращают в серебро да злато. Но самый главный товар, приносящий наибольший доход – это, конечно, рабы.

– А поговори! – молвил горячо Игорь, и опытный Фарлаф заметил хищный огонь в княжеских очах. Оттого с охотой взялся воевода исполнять поручение, найдя того самого Мойшу Киевского и вступив с ним в беседу.

Только беседа оказалась не такой простой.

– О, грозный воевода, конечно, я могу передать твои пожелания своим хорошим знакомым, которые вхожи к великому Хамалеху… – Пожилой жидовин помедлил, то ли для того, чтобы собраться с мыслями, то ли желая подчеркнуть особую важность вопроса, и, глядя тёмными очами куда-то мимо Фарлафа, проговорил всё тем же услужливо-подобострастным тоном восточного торговца: – Почтенные купцы могут так решить это важное дело, что удовольствие будут иметь все, – и ты, и твои могучие воины, и люди Хамалеха, и сам великий Каган. Но это очень трудное дело лично для меня и моих людей, ты сам понимаешь, насколько это опасно. Одно дело просто торговать, а совсем иное, решать княжеские вопросы… – голос Мойши стал тихим, проникновенным, почти заговорщицким, голова склонилась набок, чёрные очи испытующе поглядели на воеводу, седые кустистые брови выгнулись дугой, и сильнее обозначились большие мешки под очами. Казалось, даже лысый череп, прикрытый сверху небольшой шапочкой из тёмно-зелёного бархата и сжатый с двух сторон курчавыми, наполовину поседевшими волосами, выражал ожидание. Облачён купец был то ли в халат, то ли в кафтан с большими – в целую длань – тиснёными цветами и золотым шитьём на рукавах и груди. Под халатом виднелось ещё несколько одежд. Фарлаф знал, что жители пустынь всегда одеваются в многослойные одежды, как зимой, чтобы сохранить тепло, так и летом, чтобы не так страдать от палящего солнца. «Оттого от них и дух недобрый исходит», – мимоходом успел подумать воевода.

– Коли всё сладится, после похода ты получишь возможность первым покупать невольников, захваченных моей Варяжской дружиной, – пообещал воевода, немного отстраняясь от заглядывающего прямо в очи купца. Фарлаф с малых лет рос и мужал среди варягов, россов, словен и вепсов, кои все любили мовницы и баньки, блюдя чистоту, и оттого запах давно немытого тела, исходящий от пожилого жидовина, воеводе не нравился. Ладно бы жил в пустыне, где влаги не хватает, а в Киеве то на каждом шагу водное изобилие.

– Рабы – это, конечно, хорошо, – кивнул Мойша. – Но ты же понимаешь, храбрый воевода, – за всё нужно платить, и платить сразу. Никто даже не подумает запрячь коня, имея в суме одни обещания…

– Ты хочешь сказать, купец, что заплатить нужно сейчас? – недовольно сдвинул густые пегие брови воевода.

– Мне самому ничего не нужно, я так уважаю киевского кагана Ингара и тебя, почтенный воевода, что готов всё сделать почти задаром, но ты же знаешь наших купцов – они шагу не сделают просто так. Ты бы знал, могучий воин, какие это скаредные и мелочные люди! – воскликнул Мойша, в возмущении вскидывая вверх руки своего дорогого, однако лоснящегося на локтях и у запястий одеяния.

«Да уж, знаю я вашу бессеребренность», – в сердцах про себя думал Фарлаф, напряжённо соображая, как бы ему сейчас уйти от предоплаты. Ведь если дать жидовину деньги, то назад их уже не получишь, даже если никакого договора с Хазарией не случится.

– Так я же тебе рёк, купец, что по самой дешёвой цене уступлю невольников, а это большой, очень большой барыш; вы же невольников потом во много раз дороже продаёте, так? – попытался надавить на торговца Фарлаф.

– Так я же согласен, но деньги нужны будут сейчас, а рабы появятся только после похода, да ещё неизвестно, сколько и каких, может совсем худых да ленивых, – никак не уступал торговец.

Они долго спорили, каждый доказывал свою правоту и обосновывал свои расходы. Наконец сговорились о сумме, которую из княжеской казны нужно было заплатить Мойше Киевскому, чтобы он послал в Итиль своих людей.

– Мне же ещё дружину к походу готовить, а это, представляешь, какие траты? – горячился обычно невозмутимый нурман.

– Разве ж я не понимаю? – всплёскивал рукавами расшитого кафтана жидовин, потрясая короткими толстыми пальцами с дорогими перстнями на них. – Разве Мойша бросит своего сотоварища, а мы таки теперь с тобой сотоварищи в этом деле, воевода! Спроси во всём Киеве и во всём Итиле, и вообще, где хочешь, спроси, когда такое было, чтобы Мойша кого обманул или отказал в помощи? Ой, вэй, такого никогда не было, я тебя уверяю! – Округляя свои и без того большие «абсолютно честные» очи, восклицал торговец. – Я дам тебе эти деньги, которые ты должен мне сейчас заплатить, в долг, только ты будешь должен мне немножко больше, ну, а как же иначе, таков закон торговли, почтеннейший воевода…

Голова Фарлафа, не раз выдержавшая крепкие удары по шелому, стала слегка кружиться от того потока слов, который лился с языка купца. Воевода чувствовал, что разум его начинает слегка туманиться, как у раненого охотником вепря. Упрямо мотнув потяжелевшей головой, чтобы прогнать туман, воевода снова ринулся в спор с Мойшей.

– Ты хочешь две с половиной тысячи дирхем сейчас, но это очень много, купец, это сто гривен серебром! Мы платим в год, заметь, Мойша, в год, триста гривен храму Свентовида, и за эти деньги рыкари и жрецы священного храма, которых почитают все племена на Варяжском море, обеспечивают безопасность нашей Ладоги и всей Северной Словении!

– Сравнил, воевода, то ж рыкари храма, которые берут чисто условную дань, а это торговцы, которым надо платить сполна! – возбуждённо воскликнул Мойша.

– Ага, да к тому же жидовины! – не сдержался сын викинга.

– Что да, то, да! – Неожиданно совершенно спокойно согласился купец, и оба спорщика рассмеялись.

– Ладно, ты мне так лёг на душу, дорогой Фарлаф, что я готов уладить дело даже за две тысячи дирхемов. Ну, подумай, вы получите в походе столько добычи, что эти несчастные две тысячи покажутся слезами моей покойной бабушки на могиле её любимого осла в Семендере. Заметь, я не прошу серебром в слитках-гривнах, достаточно будет дирхемов. Конечно, хорошо бы старых полновесных, которые идут двадцать за один динар или за ту же гривну, но если нет такой возможности, я и тут готов пойти навстречу, – всплёскивал рукавами халата купец, – пусть это будет новый лёгкий дирхем, что идёт двадцать пять монет за динар или гривну! Даже можно часть всякой мелочью – векшами-веверицами или резанями. Мне ведь придётся расплачиваться с разными людьми, порой не очень именитыми, таким беличьи шкурки или часть монеты в самый раз. Мало того, воевода, я возьму из этих двух тысяч только половину, причём часть мелочью, а тысячу отдаю тебе на подготовку дружины, я же честный человек, воевода, – проникновенно и доверительно говорил Мойша, заглядывая в очи, и по его словам выходило так, что он, купец, благодетельствует воеводу.

Но Фарлаф на остатках разума да каком-то чувстве скрытой опасности, которое не раз спасало его в смертельных схватках, продолжал отбивать лукавые извороты торговца.

– Погоди, купец, давай сразу договоримся, чтобы потом не было спора, – упрямо тряхнул головой, уже изрядно потяжелевшей от разговора с изворотливым жидовином, Фарлаф, – давай считать в гривнах, одна гривна кун – это двадцать пять дирхемов…

– Или двадцать ногат, тех самых полноценных старых дирхемов, – тут же подхватил словоохотливый Мойша Киевский. – А новых, да, двадцать пять дирхемов, или пятьдесят резаней, или сто пятьдесят вевериц. Золотая монета идёт как две серебряных. Всё просто, всё можно быстро пересчитать. Да ты не сомневайся, доблестный воевода, мы же с тобой живём здесь, в Киеве, и друг друга не обманем, я тебя уверяю, всё будет как надо, – радушно улыбаясь, сыпал своим знанием цен на товары и переводом одних денег в другие Мойша. От всех этих дирхемов, кун, динаров, вевериц и ногат в голове воеводы снова затуманилось.

Словесная боротьба шла долго.

– Ладно, – подытожил купец. Сняв свою маленькую шапочку, он левым рукавом дорогого халата отёр лысину и чело и снова водрузил шапочку на темя.

«Так вот отчего рукава его одежды лоснятся», – мелькнула догадка у воеводы.

– Значит, так, – молвил купец устало, – завтра ты приносишь денег и мехов только на сорок серебряных гривен, а остальные шестьдесят положенных мне гривен пустишь на вооружение своей дружины, а после похода отдашь мне эти шестьдесят, верно?

– Так, – мотнул головой в знак согласия Фарлаф.

– А ещё рост за шестьдесят моих гривен, что я даю тебе на сбор дружины, это будет ещё восемнадцать гривен. И это я тебе скажу, воевода, очень хороший, совсем небольшой рост, как своему, как брату.

– Треть роста, это как брату? – изумился Фарлаф. – Я слышал, Мойша, – молвил совсем замороченный воевода, – что твоя вера запрещает давать деньги в рост братьям.

– Ой, вэй, дорогой Фарлаф, мы только исполняем то, что начертано. – Кстати о начертании, давай запишем наш договор, не всё, а только то, сколько ты мне должен. Не потому, что я тебе не доверяю, ни боже ж мой, а просто потому, что такой у нас, купцов, порядок! А князю передай наше искреннее и глубокое почтение и непременно скажи, что вся хазарская община Киева в каждый миг готова помочь могучему воину и храбрейшему из каганов, если ему понадобятся деньги или что иное на его великие дела.

Когда Фарлаф наконец вышел из жидовского торгового двора, он раз и другой глубоко вдохнул чистый морозный воздух, столь желанный после кислого запаха жилища Мойши. Проходя мимо небольшого строения, Фарлаф захватил с низкой крыши полную пригоршню снега и с наслаждением отёр чело и лик, зарычав при этом от удовольствия. – «Как же так получилось, – пытался понять бывалый воин, у которого разум немного прочистился морозом, – денег на оснащение дружины я у Мойши не получил, а должен ему остался ещё больше, чем тот просил на «начало дела». Всю жизнь считал, что мы, норманны, своего никогда не упустим, и, как купцы, торговаться умеем, а вот, поди ж ты, и денег нет, и долг за них уже вырос, а всё вроде бы верно»…

Он вспомнил, что завтра должен занести Мойше сорок гривен, а после похода отдать шестьдесят гривен, якобы полученные у купца на подготовку дружины, да ещё восемнадцать гривен росту. Всего сто восемнадцать гривен, – да ведь это почти три тысячи дирхемов, а он вроде согласился за две… Ерунда какая-то, – идя к своему коню и терпеливо ждавшему стременному, ругался про себя на языке свеев Фарлаф, – и деньги отдам, и долг получу, снаряжение сам куплю, да ещё лучших рабов с будущего похода сему Мойше продать придётся. Как-то всё с ног на голову переворачивается! Эх, сам надоумил князя связаться с этими хитрыми жидовинами, а теперь уже деваться некуда – договор подписал собственноручно. – Ничего, – успокаивал себя воевода, направляясь к княжескому терему, – если что, припугнём сих рахдонитов, чтоб исполняли обещанное, главное, чтоб всё сладилось, а там уж мы возьмём своё!»

Отшумели святки Великого Яра. Опустела недавно столь шумная и праздничная Перунова гора. Только два неразлучных содруга – волхвы Могун и Велесдар, отдавшие много сил тому, чтобы праздник был для люда киевского не просто весельем, но и наполнен силой и смыслом, устало расположились на уложенных тут и там по склону горы стёсанных сверху колодах, весьма удобных для сидения и раздумий у священного места.

– Ну вот, закончились Ярилины святки, теперь большая часть кудесников киевских потянутся в леса на свои заимки, а нам с тобой, брат Велесдар, остаётся служение волховское в Киеве нести, – задумчиво молвил Могун, глядя в кострище неугасимого пламени. Его сотоварищ по волховской стезе молчал, размышляя о чём-то. Потом заговорил, и в его голосе чуткий собеседник уловил некую виноватость.

– Прости, брат, только и я в это лето решил податься из Киева, у леса и неба мудрости попросить, что-то тут в суете подрастерял я её, да и людям не только в Киеве волховской совет да лечёба нужны. Поставлю шалаш, мне на лето другого жилища и не надо, а по осени возвернусь. Прости, что на рамена твои всю тяжесть взваливаю, только надо мне наедине с богами побыть…

Могун перевёл взор на собрата и легко прочёл в его очах истинную причину, отчего решил уйти на лето из Киева Велесдар.

– Что ж, надо, так надо. А за рамена мои не переживай, – повёл широкими плечами Верховный кудесник, – выдюжат.

В свои четыре с половиной десятка лет Могун по-прежнему обладал не только могучей статью и налитыми многолетними занятиями мышцами, но ещё и замечательным умением управлять ими, соединяя волю, тело и мысль в единое целое. Тому обучил его ещё волхв Хорыга, учитель и наставник, которого нагло убили нурманы Аскольда, захватившего в своё время власть в Киеве.

– Когда уходишь, и где решил обосноваться? – вопросил Могун.

– После Семикова дня, когда Семиярилу проводим. Мыслю в это лето далеко не ходить, а поискать пристанище в Берестянской пуще, – и глухомань знатная, и от Киева не так далеко, вдруг мне или тебе помощь какая понадобится, – и Велесдар поглядел на сотоварища с некой затаённой грустью.

Гроза любил море. Особенно нравилось ему в утренний или предвечерний час в тихую погоду, сидя на берегу, слушать его живой шёпот в нескольких шагах. Свежее дыханье Стрибога приносит запахи рыбы, морских водорослей и ещё много чего, каким-то образом созвучного человеческой душе. Мерные, как само время, волны задумчиво шуршат перекатываемой ими галькой. Вот уже, кажется, не море шуршит галькой, а сама вечность пересчитывает время. Мысли становятся лёгкими и начинают скользить по волнам, подобно резвой игре дельфинов, – удивительных существ, которые, погружаясь и выныривая в согласии друг с дружкой, уносятся всё дальше от берега.

Море – одна из немногих радостей, что остались в его жизни. Да ещё друзья-товарищи, с которыми он, Гроза, несёт службу по охране морских лодий князя Олега Вещего. Вон они, все в целости и сохранности, дремлют в тихом заливе. Два лета уже так стоят, не поднимая ветрил и не оглашаясь воинским кличем. Сколько ещё ждать, – и лодьям, и ему, Грозе? Может, о них забыли и не позовут уже никогда? Олег Вещий не успел использовать флот, а вдруг князю Игорю он и не нужен? «Похоже, Гроза, ты уже навсегда причалил к своей пристани. Кто тебя позовёт, и куда, шестой десяток уже, седой весь. Хорошо, хоть на родном берегу опять оказался. Только от этого не исчезла пустота из души».

Звук волн завораживает и убаюкивает. Взглянув в сторону пристани, где горели костры, на которых готовилась еда, и дозорные переговаривались с лодейщиками, Гроза, зевнув, прилёг на тёплую сухую траву, привычно подложив правую руку под голову.

– Сотник, вставай, – спустя время тронул кто-то его за плечо, – тут народ из Киева пожаловал…

– Какой ещё народ, зачем пожаловал? – садясь на своём жёстком ложе и растирая сонный лик, хрипловатым спросонья голосом спросил Гроза.

– Рекут, что князь Игорь лодьи к походу готовить велел, во как! – проговорил круглолицый десятник Смурной.

Сон вмиг слетел с сотника. «Неужто, свершилось, и князь Игорь решил взять под свою руку не только клочок берега под Корчевом, но и всю Таврику?!»

Перед очами вновь ожила картина, как почти семь лет тому назад он вместе с тайными воинами Олега Вещего прибыл в Киев и встретился с самим князем в изведывательском доме на краю Ратного Стана.

– Спрашивай, – кивнул могучий князь, почувствовав на себе пристальный взгляд Грозы.

– Знать хочу, княже, пойдёшь ли ты дружиной своей в Таврику? Вопрошаю, потому что, считай, уже третью сотню лет мы ждём подмоги, самим с греками, хазарами и прочими ворогами не справиться.

– Его суженую и брата хазары в полон взяли и за море продали, – тихо шепнул Ольгу Молчун.

– Что до сих пор не пришли на помощь братьям тавро-русам, то не наша вина, сама Северная Словения от врагов многих защищаться была вынуждена. От нурман и саксов, франков и тех же хазар, – неторопливо молвил князь. – А чтоб единение наших земель приблизить, хазар да византийцев укоротить, надобно, брат Гроза, трудиться, себя не жалея, во благо дела общего. Готов ли ты, сможешь?

– Готов, княже, я жалость к себе давно забыл. Одного хочу, чтоб Таврика опять русской и вольной стала.

– Что ж, мысли благие, душа чистая. Много горя испившая, да не сломленная. Знать, быть тебе, Гроза, изведывателем и служить делу Руси Великой! – веско заключил Ольг. Потом добавил. – После застолья идите в княжескую оружейную и велите от моего имени подобрать новому изведывателю добрую зброю, чтоб и в руке укладиста была, и в вашей службе тайной удобна.

– Да и пастушью одёжку сменить надобно, только старую не выкидывать, она для «прогулок» по ворожьей земле очень сгодится, – добавил обстоятельный старший изведыватель Мишата.

«Может и в самом деле близка к исполнению мечта тиверцев, и князь Руси Игорь, продолжая дело отца своего Рарога и дядьки Ольга Вещего, освободит от чужеземного гнёта родную Таврику. А коли так, то, перво-наперво, нужно выяснить, какими силами могут встретить русскую дружину хазары и греки. Где там моя пастушья сума да одёжина»?

Гроза глядел то на предвечернюю воду, то поглядывал на идущие следом лодии, особенно на те небольшие, в которых плыли его изведыватели. Воды великой Ра-реки уже смешались с солёными водами Хвалисского моря. Позади остался хазарский Итиль и напряжение, которое испытали воины игоревой дружины, проходя через сей град, но всё обошлось, хотя теперь они по возвращении должны отдать Кагану половину добычи.

Сотник изведывательской сотни, приданной в личное распоряжение князя, глядел на воду и старался разобраться в неясных сомнениях и тревогах, что помимо воли роились в его голове. Вода журчит за кормой, и мысли так же смешиваются и текут, подобно морским струям.

Даже не заметил, как пролетели последние семь лет с тех пор, как он нежданно-негаданно для себя стал изведывателем князя Ольга. Пережил трудные и опасные походы, где тело, мысль и душа свиваются воедино, как тетива лука, и так же звенят от напряжения в час опасности. Пожалуй, это были лучшие годы. Жизнь после потери любимых людей – суженой Звениславы и брата Калинки, ставшая похожей больше на существование, вдруг превратилась в осмысленную и трудную борьбу за родную Таврику и за единую Великую Русь. Он крепко сдружился со многими отчаянными и такими же не ведающими иной цели соратниками. Знойное лето сменялось студёной зимой, а цветущая весна осенними дождями и распутицей, пролетая в заботах тайных воинов, как короткие дни.

Всё изменилось после ухода князя Ольга Вещего. Игорь не очень жалует Тайную службу, изведывателей ни разу к себе не призвал. Они какое-то время находились как бы сами по себе, пока их не взял под свою руку воевода Олег-младший. Но князь Игорь тем был явно недоволен, может, опасался, что Олег станет слишком силён? Да и варяги с нурманами, которые при князе Игоре стали иметь большое влияние, рекли князю, что всё решает добрая битва, а коли языка ворожьего понадобится взять, так они не хуже на то способны, нежели сии непонятно чем занимающиеся бездельники, что зовутся изведывателями. В конце концов, служба была распущена, якобы за ненадобностью, а при воеводе Олеге осталась изведывательская сотня, в обязанности которой входила обычная разведка при движении дружины, обнаружение засад и разъездов противника, а также доставка языка. Огнеяр рёк, что и его, Грозу, Олег-младший отстоял только потому, что в службе Тайной Гроза не так давно, да и всё одно не он, так другой будет во главе дозорной сотни. Ещё из прежних десятник Хорь остался, тот и вовсе не успел в изведывателях князя Олега походить, о нём и разговора не было. От таких изменений недобро было на душе у Грозы.

– Сотник, – вырвал из задумчивости Грозу один из его воинов, – лодьи к берегу повернули, на ночёвку.

– Добре, как выйдем на твердь, сразу дозоры выставить и местность вокруг осмотреть, – распорядился Гроза.

Когда стан уже затих, и только дозорные стерегли его сон на высотках и холмах, Гроза бросил наземь две бараньих шкуры и улёгся на них. Теперь можно до полуночной проверки постов спокойно поспать, на таком ложе ни змея, ни ядовитый паук или скорпион не осмелятся потревожить, это Гроза знал ещё с пастушьих времён. Но сон не шёл, снова не давали заснуть мысли и глубоко затаённая неясная тревога.

Когда он услышал от Руяра про дальний поход, то, как всегда, встрепенулось сердце. Видно, не умерла ещё робкая надежда, что удастся узнать что-то о дорогих ему людях. Сколько раз он их вспоминал и думал: живы ли? И перед всяким дальним походом ярче разгоралась в душе надежда.

Как и полагается у изведывателей, сразу принялся выяснять всё, что мог, о местах, где предстоит побывать, народах, там живущих, их обычаях, еде, одежде. Поговорил с теперь уже бывшими изведывателями, с купцами знакомыми и охоронцами, что в тех краях бывали. Многое узнал и многое понял. Сейчас самое время всё это уложить в голове в связную цепочку, ведь уже завтра будем проходить Семендер, а там Дербент, дальше на полудне Джуржан или Гурген, смотря на каком из местных языков произносить название града. Прибрежный город Гурген более всего знаменит своими коврами. По-армянски «горг» как раз и означает ковёр. Однако название Гургенское море получило от одноименной реки – Гурген, что означает на тюркском «малая вода», оттого что в засушливые годы река высыхает, не доходя до моря.

Итак, Гурен, потом Рей, Казвин. От Гургена купцы по суше достигают Багдада. Дербент, Шерван, подчинены Халифату. Купцы сказывали, что ещё лет двадцать – тридцать тому у русов в Гургене и Рее уже были свои торговые поселения. Остров Абаскун – крупный порт. – Надо всё это сейчас вспомнить, – Гроза прикрыл очи и принялся расслаблять тело, чтобы скорее заснуть. – Завтра будет новый походный день. Добре, что идём освобождать своих братьев, давно то сделать надо было. Плохо только, что пока хазар не можем, как следует, взгреть, ведь кто тех людей захватил и в рабство чужестранное продал, как Звениславу с Калинкой? – с этими думами изведыватель заснул коротким, глубоким и одновременно чутким сном.

После морского боя с шерваншахом прошёл ещё месяц.

Русы гуляли по берегам Хвалисского моря, стаскивая дорогую посуду, украшения, восточные ткани и конечно монеты – золотые и серебряные – на Абаскун и другие острова, где расположили свои станы. Железным вихрем прошли через Гилян, Дейлем, Табаристан, Апшеронский полуостров и Аран, а потом устремились на большой город Баку. Дважды за это время приходилось им схватываться в настоящей жестокой сече то с хорезмийцами, то с войсками халифата, и всякий раз победа была за русами. Остальные города и поселения предпочли откупиться от русов, щедро заплатив им за обещание не разорять и не грабить жилищ и не брать в полон жителей. Почти все добытое в удачном набеге было собрано на островах, оставалось подготовиться к обратной дороге, чем и занимались воины Игоря.

Мрачный, осунувшийся, погружённый в свои мысли Гроза шёл по берегу, не переставая по привычке замечать всё, что происходило вокруг. Поход и в самом деле был пока удачным, хоть часть войска полегла в больших и малых сражениях. Но более всего обидно было, что обещание освободить из рабства своих братьев, очевидно, никого из воевод, да и князя особо не волновало. Первым делом была добыча, а собратьев если и освобождали из полона, то, только походя, или они сами бежали к русам, пользуясь суматохой и страхом местных хозяев. Да что говорить, если даже их земляки – русы, что обитали отдельными поселениями в купеческих градах Гургене, Рее и прочих, не очень были рады приходу собратьев. Грабёж и разорения никому не приносили пользы, а торговому люду особенно. Тем более, что часть из тех, кто жили здесь не одно поколение, приняли ислам, чтобы не платить обязательную для иноверцев пошлину-джизию. В конце концов, из освободительного похода всё превратилось в обычный грабительский набег. Это совсем не похоже на деяния Олега Вещего, к которому он, Гроза, пришёл и по велению души стал изведывателем.

Здесь, в чужой стороне, тайным воинам не раз уже удавалось отвести беду от князя. Ведь по местным порядкам, когда вопрос не решается в открытой битве, то противника стараются устранить хитростью и исподтишка. Но Гроза о том не распространялся, к тому их ещё ушедший князь приучил. Об Олеге Вещем никто из соратников по Тайной службе никогда не говорил слова «умер», только «ушёл», или «не стало». Никто из них не видел князя мёртвым. А у изведывателей исстари принято, что мёртвым считать можно только тогда, когда есть свидетели гибели, либо мёртвое тело.

Сотник размышлял, а очи сами по себе замечали, и цепкая память запоминала всё, что происходило вокруг. На душе было неспокойно. Он с нетерпением ожидал возвращения Хоря.

– Судя по тому, что ты пришёл под утро, у тебя всё ладится со Звездой? – с непонятным чувством то ли лёгкого осуждения, то ли скрытой ревности заметил сотник.

– Заговорщики соберутся в доме Мегди аль-Салеха после пятничной молитвы, – сообщил Хорь.

– Откуда ведомо?

– Вчера вечером к Юлдуз приходила одна из служанок, принесла украшения, которые надо нашить на платья. Юлдуз хотела пойти с примеркой в пятницу, на что служанка ответила, что в аль-Джума после намаза у хозяина будет много важных гостей, и он велел, чтобы никого постороннего в доме не было. Поэтому ей лучше прийти в день Первый, аль-Ахад.

– Гостей, значит, много будет важных? Хм, – потирая висок двумя перстами, как всегда, когда нужно было решить что-то важное, молвил сотник. – Добре, тогда и мы в гости заглянем, хоть нас-то как раз и не приглашали! – молвил он решительно. – О заговорщиках я князя упредил, он повелел крошить вражеское гнездо без пощады, кто жив останется – того в полон, дворец особо не рушить, там наша сотня по праву расположится.

– Только осторожней надо, на втором ярусе у него женщин много, и гарем большой, – напомнил Хорь. – А то местные вой поднимут, что мы воюем с жёнами.

– Не беспокойся, – как-то зло усмехнулся Гроза. – Тут народ таков, что чем более его стегаешь, тем он послушнее. Коли возьмём гарем бека, то более уважения к нам будет, потому как уважение здесь – это страх перед силой, а не почесть справедливости, как у нас.

– Да, в зреющем заговоре почтенный Мегди Аль-Салех не последний человек, – кивнул Смурной.

– Решено, ночью берём сих заговорщиков! – Как всегда кратко заключил Гроза. – А сейчас пойдём, при дневном свете получше его дворец разглядим, а Хорь нам подскажет, что где за оградой расположено. Только переоденься в воинское одеяние.

Юлдуз не спалось, Хурр снова не пришёл. Она лежала на плоской крыше своего глинобитного дома и, как ни исхитрялась, никак не могла призвать неуловимый сон. Она понимала, что любимый не пойдёт к другой, она чувствовала, что он, в самом деле, занят чем-то очень важным, но тревога не покидала молодую женщину. Он так неожиданно появляется и исчезает, а при последней встрече вдруг спросил, может ли она уехать с ним очень далеко. Признался, что иной веры. Кто он, христианин? Но она не заметила у него креста. Может, зороастриец? Здесь есть общины, которые не отрекаются от своей веры, предпочитая платить джизию. Но он не похож на местного. А вдруг он уже отправился туда, в своё далеко, и больше никогда не придёт к ней, не обнимет и не скажет ласковых и нежных слов? Слёзы опять затуманили глаза.

В негромком плеске морских волн и дуновении тёплого ветра послышались какие-то странные звуки и приглушённые голоса. Юлдуз приподнялась на своём матрасе, набитом сухой морской травой, вглядываясь в ночное море. Сегодня луна спряталась за облака, и было видно плохо, но кажется, она различила смутный силуэт лодки. После гибели мужа она боялась моря, оно казалось ей зловещим и пахло смертью. Шум послышался снова, да, это точно лодка, и она причалила за вторыми воротами, как раз в том месте, куда спускал готовые лодки её муж. Неужели он пришёл с того света, чтобы наказать её за то, что она разделила ложе с Хурром? Страх похолодил всё изнутри и сделал на время молодую женщину неподвижной, как будто она сама была вырезана из дерева. Глаза высохли и пристально вглядывались в темноту. Что-то большое двигалось от воды к дувалу, что это могло быть? Её стал бить озноб, несмотря на тёплую душную ночь. Ворота со стороны моря со скрипом распахнулись, и какие-то люди вошли во двор.

– Кто там? – Холодея от страха, не своим голосом прокричала испуганная женщина. – Стойте на месте, или я сейчас подниму шум на всю округу!

– Юлдуз, это я, Хурр, помоги, у нас больной, он без сознания, – послышался такой знакомый родной голос. Женщина обрела способность двигаться, и, набросив покрывало, лёгкой белесой тенью слетела по скрипучей деревянной лестнице с крыши, придерживаясь за ветки тутового дерева, пробежала по дорожке к стоящей впереди худощавой стати, и… остановилась в полном недоумении. Луна выскользнула из объятий туч, и Юлдуз увидела любимого. Но он отчего-то был в воинском облачении грозных урусов, что пару месяцев тому захватили остров Абаскун и всё побережье. Её аскер держал в руках концы двух жердей, на которых был закреплён ковёр, на ковре лежал ещё один человек в воинской одежде урусов, а с другой стороны эти жерди держал высокий сутулый муж. Да это же Камил, работник бека, вот уж кого не ожидала увидеть в своём дворе Юлдуз! Он тоже был в доспехах, только местных воинов. Но ещё более поразилась Юлдуз, когда во двор к ней вошла сама госпожа Гульсария, мать молодого бека! Может всё-таки она уснула, и ей это всё снится, нужно всего лишь крепко зажмурить и открыть глаза, как она делала в детстве, когда снились страшные сны? Она даже попробовала с усилием смежить веки, но проснуться не получилось.

– Юлдуз, – снова заговорил Хурр, – ты должна приютить у себя на время ханум Гульсарию, её охранника Камила и ещё вот этого человека, который сейчас без сознания. Открой дом, зажги светильник.

Хозяйка засуетилась, делая порой совершенно ненужные движения. Наконец все нежданные ночные гости оказались в доме. Хурр и Камил осторожно опустили носилки с незнакомцем на ковёр. Юлдуз подала небольшую подушку с кистями, и сама ханум Гульсария с величайшей заботой, подняв голову несчастного, подложила подушку так, чтобы незнакомцу было удобно.

– Что-нибудь нужно, почтенная ханум? – осмелилась спросить у матери бека хозяйка.

– Если есть, милая, то принеси уксус, воду и какую-нибудь тряпицу, только не шёлк, – проговорила Гульсария, осторожно щупая кровеносную жилу на виске лежащего на ковре человека.

– Да, конечно, ханум Гульсария, у меня хороший виноградный уксус, я его сама делаю. – Хозяйка дома быстро задвигалась по своему глинобитному жилищу, и через несколько мгновений всё нужное уже было на небольшом столике.

Хурр сделал знак, и Юлдуз вышла вслед за ним во двор.

– Этот человек – родной брат Камила, они не виделись около сорока лет. Никому не говори, что у тебя такие гости.

– Но ханум Гульсария и Камил, почему они здесь, и от кого прячутся?

– От урусов, – коротко ответил Хурр. Он не стал говорить о взаимоотношениях Звениславы-Гульсарии с человеком без сознания. Это не его тайна. Звенислава, если захочет, расскажет сама. Возможно, никто о ней знать и не должен.

– Ты спас их, и потому ты в одежде уруса, ты герой, мой аскер! – восхищённо прошептала Юлдуз.

– Я не герой, и это моя одежда, потому что я урус…

У Юлдуз закружилось в голове от всех разом свалившихся непонятных и тревожных событий. Хурр подхватил её, прижал к себе.

– Прости, Звёздочка, прости меня…

Она отстранилась от странной железной рубахи и посмотрела на него огромными очами, в которых смешалось всё: любовь, недоумение, страдание и страх.

– Так ты…кто ты, Хурр, ты меня обманывал, ты не Хурр?

– Меня зовут Хорь, это такой маленький, но очень ловкий и быстрый зверёк. Он любит свободу. Так что я всё равно Хурр. И я люблю тебя, как никто на свете. – Он взял её руки, заглянул в бездонные очи. – Ты поедешь со мной? Мы построим дом для нашей семьи, обещаю тебе!

Юлдуз не отвечала и только отрицательно качала головой, очи её затуманились.

– Я…я никуда не поеду…Мне надо прийти в себя…И… надо помочь госпоже Гульсарии.

– Почему, почему ты не хочешь поехать со мной? – почти задохнулся Хурр. – Да, я из другой страны, другой веры, но разве это преграда для нашей любви? Молись своим богам, поступай, как считаешь нужным, я никогда ни слова тебе не скажу! Ты говорила, что я могу иметь других жён, я не хочу других, да и по обычаям нашим не положено, мне нужна только ты, ты одна, понимаешь? У нас будет дом и всё, что захочешь, я разобьюсь в лепёшку, но постараюсь сделать всё, чтобы ты… чтобы мы были счастливы…

Она опять покачала головой.

– Ты аскер. Какая разница, в каком доме тебя не будет, в том или этом… Прости…

Он опять обнял её, на сей раз она не отстранялась, и они надолго замерли так, молча, понимая, что с каждой минутой близится неумолимый час расставанья.

– Скоро рассвет, – наконец, проронил со вздохом Хурр, – мне нужно будет уйти. Вот, возьми это, – он отвязал от пояса и протянул Юлдуз прочный сафьяновый кошель с монетами. – Камилу нельзя пока появляться на базаре, поэтому за всем необходимым придётся ходить тебе. Но это ненадолго, скоро урусы покинут остров…

Она открыла было уста, чтобы что-то спросить, но потом опустила голову и очи её опять налились слезами.

– Пойду, посмотрю, как там гости, не нужно ли чего… – Юлдуз отстранилась от Хурра и тяжело, будто враз постарев лет на двадцать, направилась к дому.

– Звёздочка! – окликнул Хорь. Она вздрогнула и замерла, словно ожидая удара. – Позови Камила, – тихо попросил он.

Хозяйка вошла в дом, непроизвольно держа в руке сафьяновый кошель, о котором от волнения совсем забыла.

Вскоре Хурр с Камилом, тихо переговариваясь, пошли к своей лодке, стоящей у каменного жёлоба за воротами напротив мастерской.

Бек Аарон и главный раввин Хазарии, как всегда, удобно расположившись на узорчатых подушках, обсуждали последние громкие слухи, носившиеся по граду, как пронзительный суховей, что иногда налетал из безводной пустыни, безжалостно стегая всех подряд своими песчаными бичами.

Но сегодня воздух был недвижен, и солнце лило сверху тяжёлый зной, как густой и прозрачный мёд.

С беком были несколько его советников и казначей. Они сидели в беседке у небольшого канала, специально прорытого так, чтобы вода с журчанием переливалась по округлым камням. Но всё равно было жарко. Два юных темнокожих раба размеренно водили широкими опахалами из павлиньих перьев, возбуждая потоки воздуха, направленные на бека и раввина.

– Похоже, скоро мы получим нашу долю, бежавшие от войны купцы рассказывают просто о сказочной добыче урусского кагана, – проговорил бек, вытирая тонким платком из древесной шерсти чело и шею от обильно выступившего пота. – Асаф, хватит ли в твоей казне места для столь щедрой добычи? – усмехнулся одними губами Аарон, при этом очи его остались холодными.

– В нашей казне найдётся место для всех сокровищ мира, о, великий! – угодливо улыбаясь, поклонился толстощёкий хранитель казны с маленькими заплывшими глазами.

– Я думаю, Великий Хамалех, – подал голос один из советников, – что нужно подтянуть к Итилю побольше войск, неизвестно, как поведут себя дерзкие урусы, захотят ли добровольно отдать половину добычи.

– Каган Ингар дал слово, а слово своё урусы держат, это всем известно, – возразил советнику Аарон.

– Это так, Мудрейший, – согласно закивал головой главный раввин, – урусы держат слово, и они хорошие воины, а это плохо для нас. Хороший противник всегда опасен, как опасен для охотника сильный волк, медведь или лев. Нам нужно подумать, как обезопасить себя. – Бек пытливо взглянул на первосвященника, ещё не зная, к чему тот клонит. С не меньшим интересом обернулись к раввину и советники.

– Когда они будут возвращаться, может случится всякое, всё в руках Всевышнего! – воздел руки к небу главный раввин.

– Но обещание пропустить урусов за половину добычи было дано самим Великим Каганом, – наморщил чело бек Аарон.

– Я даже и мысли не имел, чтобы Светлейший Каган Хазарии изменил своему слову, – смиренно проговорил раввин. – Но может произойти нечто, к чему божественный Каган вообще никакого отношения не имеет, – всё тем же негромким и вкрадчивым голосом проговорил первосвященник. – Наше дело создать условия, а действовать будут другие.

– Кто, например? – С ещё большим интересом спросил бек.

– Я слышал, что наша доблестная охрана хорезмийских лариссиев справедливо возмущена тем, что урусы убивают и грабят их единоверцев. Они горят жаждой мести, и кто может воспрепятствовать их священному гневу? Или Кустандий вдруг возжелает, пользуясь случаем, отомстить своим давним обидчикам через многочисленную общину итильских христиан. Да мало ли что ещё может произойти в этом непредсказуемом мире, Великий Хамалех. Часть урусов уже погибла в сражениях на Гургенском море, и мы должны с усердием молиться Всевышнему, чтобы оставшееся войско кагана Ингарда не вернулось в Киев. Очень усердно молиться! – старший раввин, сложив перед собой руки, склонил голову, забормотав молитву. Остальные сделали то же, усердно кланяясь, и беседка наполнилась приглушёнными молитвенными вздохами.

Гроза видел, как тают ряды русов, как теснят их всё прибывающие хазарские воины. Ещё немного – и остатки дружины будут сброшены в воду, ведь, сколько ни перемалывали ворожьих тел воины князя Игоря, на их место приходили свежие, а русам помощи и замены ждать было неоткуда. «Что же князь медлит и не даёт приказа, надо выставлять прикрытие и немедля уходить!» Наконец, краем ока сотник заметил, как прошло движение по рядам, как что-то громко прокричал Руяр, и воины его тут же стали перемещаться, не прекращая битвы. Одни остались сдерживать наседающих хазар, а другие начали отходить к лодьям.

– Хорь! – прокричал, срывая голос, Гроза. – Забирай всех, кто из наших остался, скорее на лодьи, мы со Смурным долго не удержим итильцев!

– Я не уйду, сотник! – прокричал в ответ худощавый изведыватель, отбиваясь от двух хазар сразу, извиваясь при этом ужом, будто тело у него было без костей.

– Княжеская охорона и часть новогородцев уходят, это веление князя, не смей оставлять его, скорее! – уже отчаянно возопил сотник. Хорь, наконец, покончил с наседавшими на него хазарами и, опрокинув их тела под ноги здоровенному хорезмийцу, стал отходить, выкрикивая имена изведывателей, которые должны были последовать за ним.

Когда обрубили верви, удерживающие лодью у пристани, и оставшиеся воины копьями и клинками оттолкнулись от брёвен, прикрываясь щитами от стрел, десятник Хорь бросил последний взгляд на то место, где стояли насмерть Гроза и Смурной с оставшейся для заслона горсткой изведывателей.

Едва ли сотня больших лодий ушла вверх по реке от преследования. Радости от того, что остались живы, ни у кого не было. Те, кто не были ранены, остервенело гребли, чтобы быстрее оказаться вне досягаемости стрел, а потом ещё долго так же яростно налегали на вёсла, чтобы трудом тела заглушить боль души. Хорь тоже грёб, изо всех сил напрягая жилы, а перед собой всё зрел очи Грозы, наполненные великой болью. Наверное, не только своей, но и обретённого и вновь потерянного, теперь уже навсегда, брата Калинки-Камила. И ещё более неизмеримой болью Звениславы-Гульсарии, ведь женская душа всегда вмещает в себя более, нежели мужская.

«Жить с той болью, которую вобрал в себя Гроза, он уже не мог, а вот умереть за жизни соратников и заодно забрать с собою в мир нави все земные страдания… А там уже ждут его побратимы и, может, сам князь Олег Вещий… – неожиданно пришло Хорю, так что даже привычные руки едва не сбились с общей волны погружения и вздымания вёсел. – Как хорошо, что Юлдуз отказалась уехать со мной! – явилась ещё одна мысль. – Она могла просто погибнуть в этой рубке или стать чьей-то рабыней»… – и изведыватель налёг на вёсла со всей силой, на какую был способен.

У Переволока уцелевшие полки русов вышли на берег и разделились. Кияне собирались тянуть свои лодьи в Дон, чтобы спуститься в Сурожское море и, обогнув Таврику, войти в Непру, а новгородцы готовились привычным путём двинуться вверх по великой Ра-реке.

Воевода Фарлаф теперь мог поспрошать у оставшихся в живых киян, не видел ли кто в сече его сына Айка и что с ним сталось. Он ещё надеялся увидеть его в одной из отплывших последними лодий, но среди тех, кто остался, сына он не нашёл. Голова воеводы после удара хазарского кистеня по шелому и без того гудела, как пустой медный котёл, а перед очами то и дело плясали цветистые узоры. Фарлаф в тяжком молчании опустился на большой валун у края протоптанного многими тысячами человеческих и конских ног пути из Ра-реки в Дон. Вдруг его плеча коснулась чья-то рука. Воевода оглянулся с искрой надежды в очах и узрел пред собой невысокого седовласого воина со свежим, ещё кровоточащим порезом на лике. Шуйская рука воина была перевязана, сквозь холстину прошло рудое пятно. Чело и ланиты пожилого дружинника были бледны от потери крови, видать, стоять на ногах ему стоило большого усилия.

– Вот, воевода, возьми… – кратко молвил подошедший, протягивая Фарлафу боевой нож. Воевода, едва увидев знакомые ножны и рукоять, понял всё.

– Как сталось? – спросил он, перестав вмиг чувствовать своё тело и особенно ноги, которые, если бы не сидел, не удержали бы его сейчас.

– Когда мы устремились на хорезмийцев, Айк был впереди. За нашим небольшим отрядом последовали остальные. Благодаря этому броску удалось оттеснить хорезмийцев и восстановить наши ряды, но твой сын… он был на самом острие клина и я видел, как он пал под градом ударов вражеских палашей. Когда мы немного оттеснили исмаильтян, я подскочил к нему, думал, может оглушён или ранен, но он уже смертельно хрипел, сжимая в руке сей окровавленный нож… Тело вынести не успели, нас смела очередная волна лариссиев… – пожилой воин с бледным ликом горестно опустил голову. Воевода даже не заметил, когда тот удалился, он просто сидел, ничего вокруг не замечая. Очнулся только когда к нему подошёл сам князь в сопровождении Руяра.

Могучий Руяр обнялся по-братски с воеводой и князем, как бы делясь с помрачневшими и осунувшимися от пережитых потерь Фарлафом и Игорем своей неколебимой силой и уверенностью.

– Ведаю, княже и воевода, как тяжко на душах ваших. Ты, воевода потерял сына, а ты, княже, лишился воинов многих, только они ушли прямо в войско Свентовидово или Валльгаллу, называй, как хочешь. Такова жизнь воина – сегодня жив, завтра мёртв, и жалеть о том – пустое дело. Главное умереть достойно, чтоб тебя и друзья, и враги уважали, а родичи и соратники гордиться могли!

– Пусть и тебя, Руяр, хранит Великий Триглав Сварог-Перун-Свентовид! – молвил на прощанье князь.

Сказать, что на душе князя Игоря было тяжко, это ничего не сказать. Холодный и по-осеннему заунывно-долгий, уже несколько дней подряд льющий дождь не мог отвлечь от чёрных дум. Жилистое тело князя в промокшей одежде застыло вместе с холодной и пустой душой, в которой невероятно противной желчью растеклась горечь поражения, отравляя душу и мысли. Тело онемело и почти не ощущалось, казалось, если сейчас острым ножом резануть руку, то и боли не почувствуется. Когда вдали обрисовались очертания Киева-града, стало ещё горше. Дождь прекратился и прояснил до последней мелочи небосклон. Из-за поредевших туч вышло златокудрое светило, быстро согревая воздух и озябших воинов, подсушивая одежду и ветрила. Упрямая память, как нарочно, разворошила воспоминания про цветистые паруса на лодьях дядьки Ольга, когда те возвращались из победного похода на Царьград.

Горечь поражения стала почти невыносимой, синие очи Игоря потемнели, как небо в час грозы, а уязвлённое самолюбие рвало и терзало душу ещё более, чем в роковой час, когда остатки его дружины выходили из неравной битвы в Итиле. Игорь прикрыл очи, чтобы справиться с накатившим отчаянием. Добре, что воевода Фарлаф идёт на другой лодье, – видеть сейчас его остановившийся взор, в котором, будто в стоячей морской воде, отражается миг гибели его сына Айка, ещё горше. Как славно всё начиналось, и какой обернулось потерей… – с болью глядя на приближающийся с каждым гребком вёсел родной град, думал Игорь. – Что теперь с той богатой добычи, что лежит в немногих уцелевших лодьях, если большая часть войска осталась на дне Великой реки и на берегу мерзкого Итиля. Мало кого из погибших удалось забрать и сжечь на погребальном костре у Переволока…

А потом, когда после выхода из Дона и Сурожского моря, недолго стояли в Корчеве, собираясь с силами, настигло новое горе. Пришла весть из Булгар-града, что Новгородская дружина почти вся уничтожена булгарами. Из трёх тысяч воинов спаслась едва десятая часть, а могучий богатырь Руяр убит в неравной битве и уже мёртвым повешен на дереве…

Когда прощались со Свентовидовым воином на переволоке, никто и подумать не мог, что хазары упредят волжских булгар о том, что будут идти новгородцы с великой добычей и малым числом.

«Ты, Игорь, попал в ловушку собственной победы. Так бывает с добрыми воинами, – сила и отвага не всегда сочетаются с мудростью». – услышал погружённый в горестные раздумья князь густой голос своего дядьки и наставника Ольга. Игорь даже вздрогнул от неожиданности, столь явственным он был.

«Князь не может прилюдно выказывать своих чувств, что бы ни случилось, – радость или беда крайняя. Князь – всегда надежда и опора, она должна быть прочной, как булат харалужный, и устойчивой, как Священный Дуб», – снова прозвучал голос Олега Вещего, заставив вспомнить, что именно этими словами дядька не раз наставлял их с Олегом-младшим. И опять пошло видение, как он, Игорь, с нетерпением ожидал возвращения конных и лодейных дружин из Царьградского похода. А сейчас Олег, наверное, с тем же нетерпением взирает на приближающиеся лодьи… Предстоящая встреча с «братом», который начнёт зудеть, как он был прав, когда высказался против похода, и лики родных, которые сейчас с надеждой вглядываются в паруса и ещё не знают о гибели своих воев… – это терзало душу крепче самой глубокой раны. Жилистые руки князя до боли сжимали лодейный брус, но Игорь того не замечал, стараясь совладать с собой.

С пустыми очами сошёл он на пристань Почайны.

Родичи выживших воинов бросились к своим мужьям, отцам и суженым и тихо плакали от радости. А среди вдов и сирот всё более разрастались глубокие и горестные рыдания. Мать Огнеяра, стоявшая с младшей дочерью в толпе взволнованных женщин, трепеща от внутренней дрожи, очами и сердцем, и всеми чувствами материнскими старалась уловить, почуять, узреть среди поредевших киевских воев двух самых дорогих мужчин – своего старшего сына и его восприемного отца Руяра. Расшитый на челе мелким речным жемчугом повойник и накинутый сверху белый женский убрус, украшенный по краю шитьём, прятали некогда золотистые, а теперь наполовину седые власы Дивооки. Искусанные от волнения уста что-то шептали, но их разобрать не могла даже прильнувшая к материнской плахте светловолосая девчушка лет пяти с огромными, как лесные озерца, очами. Вдруг зерцала очей Дивооки замутились, а сердце, на миг, остановив гулкую стукотню, снова забилось радостно и счастливо:

– Он, он! Благодарю тебя, любый, благодарю, Божедар, что сохранил нашего сына! – срываясь на радостный плач, молвила жена и крепко схватив за руку дочь, шагнула к лодьям, из которых выходили воины. Дочь растерянно глядела вокруг, не разумея, с кем это матушка беседу ведёт. Мрачный, как и у остальных воинов, лик Огнеяра засветился, когда он узрел пред собою мать и младшую сестрёнку. Он подхватил малышку шуйцей, а перевязанной десницей осторожно приобнял мать.

– Ты ранен, сынок? – забеспокоилась Дивоока.

– Я жив, мамо, – кратко ответил статный начальник личной сотни князя и скосил очи на Игоря, которого никогда не упускал из виду.

– А где Руяр? – спросила Дивоока. По враз потемневшему лику сына она прочла страшный ответ.

– Руяр погиб, – через силу молвил Огнеяр. И синие очи его, так же, как у матери, замутились едва сдерживаемыми слезами. Он крепче обнял сестрёнку и зарылся в её пушистых волосах.

Князя встречала жена. Ольга, как и прочие женщины, всплакнула, обвив крепкую шею мужа, а он лишь сдержанно приобнял её. Затем подал руку Старшему, который тихо молвил: «Слава Богу, ты жив, брат!»

Чуть смягчившись от такой встречи, князь молвил краткую, продуманную за долгую дорогу речь про ратный долг и судьбу воина, которая не всегда к нему благосклонна. Пообещав всем родственникам погибших воев по конам древним выделить из добычи положенную часть, Игорь поспешил в терем, где-то глубоко в душе опасаясь материнского осуждения и строгого выговора, почти как в детстве, когда свершал что-то недоброе.

– Я под вечер приду домой, – тихо проговорил Огнеяр, опуская на землю сестрёнку и, виновато взглянув на мать, направился вслед за князем.

Для воеводы Фарлафа тяжкой была встреча с женой. Голова воеводы, хоть и крепко была перевязана местами пропитавшейся кровью холстиной, гудела, и изнутри так давило на очи, что, казалось, через мгновение-другое черепушка расколется на несколько частей, как перезревший плод от удара о землю. В той последней схватке он ещё успел боковым взором заметить, как падает на его голову грубый шишковатый шар хазарского кистеня, каким-то чудом успел отклонить голову, и удар ворожьего воина прошёлся несколько вскользь. Воевода, потеряв сознание, рухнул на доски лодейного настила, но остался жив. И вот сейчас у Фарлафа не было нужных слов, да и быть их не могло ни в словенском языке, ни в норманском, чтобы утешить мать, узнавшую о гибели единственного сына. И невестка Нора с почерневшим ликом, держа за руку ничего не разумеющего пока в постигшем их горе Свена, глядела на него, Фарлафа, такими очами, что ощущал себя воевода самым виноватым из виновных во всём свете.

Кашлянув в кулак, воевода молча потоптался перед замершими, как изваяния, жёнами, да и что он мог сказать в своё оправдание после того, как молвил им горчайшие на свете слова.

Первой заголосила Нора, за ней поднял крик Свен, только жена молчала, и молчание сие было самым страшным для Фарлафа. Голова стала наливаться кровавой тяжестью.

Воевода потянул к себе упирающегося Свена, неожиданно для себя зло прикрикнул на него, а потом так же сурово цыкнул на женщин:

– Пошли домой, слезами горю не поможешь, к Тризне готовиться надо!

И, подхватив на руки внука, медленным тяжёлым шагом, дабы не расплескать излишнюю боль, двинулся к верхнему граду.

Худощавый всадник неторопливо спускался в широкую долину, придерживая низкорослого хазарского коня и крепко задумавшись о своём. У огромного валуна, вздыбившегося из-под травяного полога, всадник остановился и окинул внимательным взором лежащую перед ним равнину. Конь, пользуясь остановкой, принялся срывать головки цветов и сочные верхушки доброй травы, что после прошедшего два дня тому дождика зеленела свежо и смачно.

В долине чернел почти правильный прямоугольник обработанной земли, разделённый на три части. Одна была вспахана и уже заборонована, видно, посеяны озимые рожь или пшеница; вторая только чернела вспаханными бороздами, готовящимися к весне под яровые – ячмень, просо или гречиху; а третья желтела стернёй и была покрыта кучками навоза, – готовилась под пар. Традиционное для огнищан трёхполье.

Не узрев жилища, всадник вгляделся пристальнее, и только тогда различил тонкую струйку сизоватого дыма, что поднималась оттуда, где вспаханный лан подходил к небольшой речушке у дальней межи меж полем и лесом.

– Ага, вот где ты, брат Лемеш, схоронился, – вслух проговорил всадник. Его загоревший лик озарился скупой, но тёплой улыбкой, он тронул коня.

– Откуда ты, Хорь, никак, из Киева? – крепко и радостно обнимая старого знакомца, молвил растроганный нежданной встречей огнищанин, небольшого роста, но сбитый и кряжистый, как дубовый комель.

– Напротив, в Киев путь держу. У Береста был, да вот и решил через леса напрямую проехать, места то знакомые.

– Ага, скажи лепше, что по привычке своей изведывательской не хотел, чтобы лишние очи тебя видели, да и конь у тебя хазарский, и кован на хазарский манер… – Огнищанин похлопал скакуна по чуткому боку и привычным движением согнул в колене его правую переднюю ногу, показав подкову.

– Брат Лемеш, тебе к нам в изведыватели идти надо, глаз у тебя, ого-го! – прищурился Хорь.

– А кто за меня землю пахать-раять будет? Каждый своим делом заниматься должен. Коли ворог придёт, тогда другое дело, в таком разе и огнищанин, и кожемяка, и всякий другой рукомысленник обязан в строй стать, – неспешно отвечал Лемеш, ведя старого знакомца к столу в небольшой, но с душою обустроенной землянке.

– Отчего же ты до сих пор один, брат? Хозяйство у тебя доброе, женской руки только не хватает, – спросил гость, уплетая печёного в глине карпа, который, по всему, в изобилии водился в тихой речной заводи, поросшей камышом и рогозом, что раскинулась в полусотне шагов от уютной землянки огнищанина. – У Береста вон уж трое детишек по двору бегают…

– Правда твоя, в хозяйстве непременно рядом с мужской рукой женская должна быть, кто же спорить станет, – вздохнул огнищанин, подкладывая в глиняную миску изголодавшегося гостя гороховой душистой каши. – Только нужно, чтобы по сердцу были друг другу. Я же не кочевник лихой, который какую жену украл в набеге, ту и пользует. Я – русич, и мои сердце, душа и тело должны в согласии пребывать, иначе не быть триглаву, а он, как ни крути, основа всей жизни нашей, в том числе и семейной… – Лемеш помолчал ещё, а потом заговорил снова. – Первые-то лета, как перебрался я сюда, после того как вы с Берестом, Скоморохом и Ерофеями с хазарами разделались и меня самого от смерти спасли, не мог я о жёнах даже думать. Весь в работу ушёл, да так, чтоб к закату пасть на ложе и безо всяких сновидений забыться. Я ведь даже снов боялся, оттого что дочь и жена погибшие ко мне являлись. В тех снах ещё горше было, чем в жизни, глядят они на меня, вижу, помощи просят, а я их защитить не могу! – Огнищанин скрипнул зубами и помрачнел ещё более, только косточки перстов, что крепко сжали в широкой натруженной руке горло глиняной кринки с медовым квасом, стали белыми от усилия, будто снова сжимал он рукоять топора, которым крушил тех злодеев. Хорю показалось, что ещё малость и кринка разлетится на многие осколки, пролив содержимое на стол. – Я ведь никому не сказываю, что с семьёй в самом деле случилось, всем реку, что когда уехал в Киев по делам, кочевники семью порешили, – тихо не то прошептал, не то простонал Лемеш, играя желваками и глядя куда-то перед собой.

– Столько лет минуло с того злого часа, а вижу, что не заросла рана, – молвил гость, опуская свою прокалённую жарким полуденным солнцем длань на побелевшие костяшки Лемеша, сжавшие кринку.

– Да ты ведь тоже не женат, Хорь? – Окаменевшая длань огнищанина несколько обмякла, он отвёл взгляд от неведомой точки и осторожно поставил посудину с квасом на стол.

– Да я то что, при моей службе жена в любой миг вдовою стать может, – молвил в ответ вдруг дрогнувшим голосом изведыватель, и очи его затуманились свежими ещё воспоминаниями.

В полумраке огнищанской землянки почти как наяву узрел он лик темноволосой Юлдуз и большеокого, не по возрасту рассудительного Халима. Снова ощутил жар полуденного солнца и свежее дуновение морского солёного воздуха, когда лодьи русов покидали Абаскун, а у одинокого глинобитного жилища стояли скорбные, как изваяния, бесконечно любимые люди… Хорь с трудом сглотнул комок в горле. Кто знает, может после их отчаянных и страстных ночей у Юлдуз родится дочь или сын… Его дочь или сын… А он, Хурр-Хорь даже не ведает, попадёт ли ещё когда-нибудь в ту прокалённую солнцем землю и увидит ли их…

– Твой лик будто белилами кто осветлил, – обеспокоился огнищанин. – Стряслось что-то в далёком походе?

– В далёком, да бесславном, – с трудом заговорил Хорь. – В сём походе я, брат Лемеш, как раз и встретил ту, с которой сросся душой. А наш сотник Гроза там же суженую свою нашёл и брата младшего, которых искал больше сорока лет. Только не захотели они с ним возвращаться. – И изведыватель вкратце поведал огнищанину о пережитом, об удивительной встрече «Сварожьих близнецов» и Звениславе. – Так вот их судьбы и разошлись. Может и правильно, потому что, когда хазары с христианами и мусульманами на нас напали в Итиле, Гроза со Смурным велели нам, молодым, уходить, а сами… собой нас прикрыли. Выходит, мне теперь за них и за себя нужно жить, а как, чтоб правильно было, не ведаю.

– А чего тут ведать, живи по Прави, по конам Совести, и будет лад меж тобой и миром, – ответил Лемеш.

– Хм, легко сказать, по Прави… Вот мы пошли в поход, вроде за правое дело, отомстить тем, кто наших людей в полоне тяжком держит, а вышло, что только услугу хазарам сделали, да ещё товару и рабов им задарма доставили пропасть, – мрачно отвечал Хорь, глядя куда-то перед собой, видно вновь переживая все перипетии похода.

– Поход походу рознь, брат, – так же задумчиво отвечал огнищанин. – Поход князя Олега Вещего на Царьград был одно, а сей поход на море Хвалисское, совсем другое. За добычей он был, а то не по конам Руси, потому как рус трудом своим жить обязан, а не грабежом, что тать безродный.

– Вот и Берест так молвит. И Грозе сей поход и встреча только боль причинили, и брату его Калинке, и суженой бывшей Звениславе, всем… Боль и погибель… – изведыватель замолчал, не в силах говорить более.

Непомерная душевная боль ожесточает слабых, ломает их, порою превращая в подобие зверей, но сильных, накрепко связанных с землёй и небом, делает более чуткими к чужим страданиям. Лемеш сразу ощутил зияющую сердечную рану друга. Он положил тяжёлую руку с огрубевшей от работы дланью ему на плечо и молвил, глядя прямо в очи.

– Верь мне, брат Хорь, я реку то, что ведаю: не одни они остались в далёком Абаскуне. Душа Грозы будет их оберегать и всегда незримо находиться рядом, как оберегают меня мои родные… И твоя душа, пока они тебя любят и помнят, всегда будет рядом в тяжкую годину, поверь! – Они снова замолчали, как будто боялись нарушить тонкую связь меж собою и любимыми. – А про то, что живя на земле, нужно прикасаться к ней мужской и женской рукой, кто ж в полном разуме с тобой спорить будет. Тут прав ты кругом, только жить с кем-то ради того лишь, чтобы рука женская в хозяйстве была, не могу! Думаешь, я не хочу понянчить деток, не мечтаю научить их огнищанскому делу, которое людей кормит и одевает, ещё как хочу! Только как я Ладу деток учить стану, коли сам с собой и женой не в ладу буду? Нельзя, брат Хорь, жить людям вместе без любви, беда обоим будет, нельзя!

– Ладно, прости, брат, – обнял за плечи огнищанина изведыватель, – тоже учитель из меня выискался, сам одинок, что твой бирюк, а туда же – поучать, как жить надобно. Старею, видать, ворчливым становлюсь, прости! Я ведь первым делом к Бересту и к тебе поехал, как бы долг душевный отдать. Повинным себя чую перед вами… Вот, отрез шёлка синьского тебе привёз… – и Хорь достал из сумы свёрток полотнища столь насыщенного малинового цвета, что, казалось, он горел, как заря на закате.

– Что ты, это я вам с Берестом должен, – протестующе махнул рукой Лемеш. – И за жизнь свою, и за отмщение злодеям, и за деньги, которые вы мне на обустройство дали. Теперь шёлк сей… А у меня ведь до сих пор тот, небесный отрезок ткани из вашего византийского похода так и лежит, не приспел пока столь важный случай… Ну, пущай теперь два лежат… Главное, что ты заехал, – тепло засветился очами огнищанин. – Вот сидишь сейчас в землянке моей, и кажется, будто светлее она стала, даже сказать правильно не могу, будто жива в ней появилась, какой прежде не было. Может, побудешь у меня деньков несколько, откормлю тебя, а то тощий, что рыбина сушёная!

– Я бы со всей душой, да не могу, переночую только, а утром пораньше в Киев поспешу, разумеешь ведь, не по грибы ездил.

В ответ Лемеш только понимающе кивнул.

– Тогда посидим ещё, поговорим, когда теперь свидимся…

В этот день весеннее солнце было уже не просто сияющим, но по-настоящему ярым. Зимороду хотелось выйти на теремной двор и впитывать хмельное тепло, подставив лик лучам набирающего силу Хорса. Однако вместо этого стременной всё с большей тревогой прислушивался к приглушённым, однако достаточно слышным в его небольшой комнатушке громким возгласам и даже крикам из княжеской горницы. Опять у князя с княгиней свара! А тут ещё эта боль в ноге, тянет от самой поясницы до ступни, пока терпеть можно, но надобно будет сходить к матери-Ефанде. После того случая, когда он зимой упал вместе с конём в овраге и повредил хребет, и мать князя спасла его от недвижности, приходится раз, а то и два в лето снова идти к ней за помощью. Мать-Ефанда поворожит над спиной, поставит позвонки на место, и он опять, как ни в чём не бывало, может лихо взлетать в седло и борзо подавать в нужный момент коня князю или, перехватив на лету поводья княжеского скакуна, уводить его в стойло на попечение конюшенных. И в поход на море Хвалисское князь не взял его из-за хребта…

Крики над головой ярусом выше стали ещё громче. Наконец, послышались быстрые дробные шаги вниз по лестнице, мимо его, Зиморода, крохотной светёлки, а потом сильный хлопок дверей, – одной, второй. После этого наступила тишина. Значит, княгиня в сердцах ушла из терема.

Через некоторое время послышались тяжёлые шаги Игоря. Зимород вышел из своей светёлки, чтобы, как положено, сопровождать князя, который был весьма рассержен и ещё не отошёл от свары с женой.

– Куда княгиня подалась? – сердито осведомился князь у начальника теремной охороны, который предусмотрительно появился на крыльце.

– Она коня подать приказала и с гриднем Янкой поехала в Ратный стан, кажись…

– В Ратный стан, говоришь? – ещё более мрачнея, молвил и без того рассерженный князь. А потом, ударив крепким кулаком по резным перилам крыльца, более зарычал, нежели крикнул:

– Коня! Убью, обоих убью!

Зимород стрелою метнулся к конюшне, мигом выведя оттуда крепкого вороного Уголька для князя и своего буланого Хазарку. Князь прямо с крыльца вихрем влетел в седло, а стременной, взявшись за луку, вдруг дёрнулся, схватившись за поясницу, лик его искривила боль.

– Что, опять? – воскликнул Игорь.

– Прострелило, княже, – простонал стременной.

– Оставайся, к матери Ефанде иди! – повелел Игорь Зимороду, – а вы двое со мной! – бросил он охоронцам и так натянул повод своего вороного, что тот заплясал на месте, изогнув сильную шею. Трое всадников выскочили из ворот теремного двора, а Зимород, держась за поясницу, направился к крыльцу.

– Не надо, я сам потихоньку, – махнул юноша начальнику теремной стражи, который хотел помочь. Однако едва за стременным закрылась дверь, как он выпрямился и почти бегом пустился к горнице матери-Ефанды. Уж кто-кто, а Зимород более кого другого ведал об отношениях княгини и воеводы Олега, да молчал о том крепко. Сейчас, услышав гневные крики Игоря, сообразительный стременной понял, что надобно срочно упредить мать князя, иначе быть большой беде.

– Князь воеводу Олега и княгиню убить грозится, поскакал к ним в Ратный стан! – выпалил одним духом Зимород своей спасительнице. Та всплеснула руками.

– Лети, Зимородушка, на Перуново Капище, Могуну или Велесдару просьбу мою передай, помочь надо, они поймут, лети!

Скатываясь, как горох с лестницы, обратно, стременной с удивлением ощутил, что нога почти совсем не болит.

К счастью, оба кудесника оказались на месте. Они всё уразумели без расспросов и понимающе переглянулись. Велесдар заторопился к своему волшебному ларцу, в котором у него хранились странные вещи: перья птиц, клочки шерсти животных, непонятные для сторонних камни и предметы. А Великий Могун обернулся к Вечному кострищу, зажжённому когда-то от живых солнечных лучей, и начал произносить особые заговорные слова.

Олег почти не спал и встал рано, – предстояли сборы в дорогу. Неожиданно явился княжеский стременной Зимород и передал повеление Игоря явиться в Ратный стан.

Воевода внутренне собрался, стал хмур и сосредоточен: что хочет сказать ему князь, доброе ли, худое? Но уже само желание свидеться внушало надежду. Кликнув своего стременного, он отправился в Ратный стан. Игорь был сдержан и немногословен.

– Ты всё равно в Нов-град едешь, письмо и дары для тиуна и воевод Новгородских передай, – кратко молвил князь и кивнул Зимороду, чтоб он принёс поклажу, а сам тут же ушёл.

Олег облегчённо вздохнул.

– Отвези передачу домой, Фёдор, – велел он стременному, – а потом в Ильинскую церковь, я там буду.

Прихожан ещё не было, только пастор Витольд Моравский готовился к заутренней службе.

– Отец Витольд, благослови меня в дорогу, отправляюсь в Полуночную Словению, хочу проститься с могилами родных, с землёй моего детства. А потом… Потом покину Киевщину и отправлюсь, куда Всевышний путь укажет… – склонил голову воевода.

– Благословляю тебя, сын мой, пусть лёгким будет твой путь, и опасности обойдут стороной. Да хранит тебя пресвятая Дева Мария. Амен! – пастор осенил главу Олега крестом.

Едва Витольд благословил воеводу и подоспевшего молодого стременного, как стали подходить на молитву немногочисленные киевские христиане. Кроме местных, таких как Олег, и некоторых варяжских и нурманских воев, на сей раз пришли несколько чешских купцов. Когда закончилось богослужение, купцы занялись тем, что принялись осматривать и проверять свой товар, который они по обыкновению оставляли тут же, в церкви, на всё время своего пребывания в Киеве. Пастор получал за хранение свою долю, а торговцы были уверены в сохранности товара. Им только предписывалось не громоздить тюки и бочки прямо перед алтарём. Когда пастор начинал править службу, всем следовало оставаться до конца мессы и никто из присутствующих не должен был входить или выходить. Также во время богослужения запрещалось трогать товары, передвигать их, устраивать шум или разговоры, за всё это следовало наказание в виде значительных штрафов, а то и угрозы выставить товар на улицу. Теперь же купцы могли всё взять необходимое. Попросив воеводу остаться, и, подождав, когда купцы вынесут свои короба, пастор закрыл тяжёлую входную дверь на замок и, наконец, представил гостей.

– Вот, воевода, это мои земляки из Моравии. Милош, – указал он на осанистого купца с залысинами. – Ирижи, – на второго, седоватого, пониже ростом, – и Ондра – на высокого и худощавого. – А это, честные купцы, воевода Олег. Приглашаю всех вас ко мне на обед, – молвил Витольд, после того, как мужи кратко поприветствовали друг друга, и повёл гостей в свой деревянный дом рядом с церковью.

Стременной воеводы последовал за ними, ведя двух лошадей под уздцы.

– Как дела в Великой Морвии? – спросил Олег, когда они уселись за стол.

– Это раньше она была Великой, – делая по-чешски ударения на первом слоге, – вздохнул высокий, – до того, как угры её знищили в том злопамятном 907 году от Рождества Христова. Но наша Чехия, слава Богу, устояла, да ещё и часть Моравы смогла отвоевать…

– Мы ныне как бы меж двух огней пребываем, – неторопливо пояснил второй осанистый, с залысинами на темени, купец, – с одной стороны угры нас подмять хотят, а с другой германы данью обложить. Вот наш князь Вратислав и биется, как меж молот и наковален. Пастор Витольд рёк, что ты, воевода Колег, хочешь куда-то на воинскую службу наняться с воями своими, так давай к нам, князю Вратиславу добрые воины, во, как нужны! – купец сделал красноречивое движение дланью у горла. – Платит он воинам своим добре, ведь мы на перекрест торговый живем, от нас на Русь кони угорские, и серебро идет, а от вас лен, воск, мёд, железо болотное, збрание доброе, что нам на сей момент до места.

– Олег не просто воевода, – молвил пастор торжественно, – он княжеского рода, великого Ольга Вещего сын!

– Ведаем про то, пастор Витольд, – одобрительно и с уважением закивали купцы.

– Так что решай, князь Колег, сын Колги, почтём за велику честь, – не менее торжественно молвил осанистый купец с высоким челом.

– Милош верно сказал, переедь к нам, в Морава, жалеть не будешь, – вторил ему купец пониже ростом, с заметной проседью в волосах, которого звали Иржи.

Они ещё поговорили, сытно поели, и купцы отправились по своим делам.

– Не меня благодари, а Господа Всевышнего, – молвил Витольд Ольгу, когда купцы ушли, и воевода оставил пастору щедрое пожертвование. – Надо всегда надеяться на Его волю и милость, и Он никогда не оставит в беде!

Сев на поданого стременным вороного, воевода неспешно тронул коня и поехал к своему терему, обдумывая новые события и неожиданное предложение моровчан.

Едва за стременным Зимородом закрылась дверь её горенки, как старая ворожея принялась творить волшбу. Поставив серебряную чару с водой и положив рядом старый пояс Олега Вещего, она попросила зерцало показать ей сына. Ефанда сразу ощутила его горячую, застилающую разум ярость, попыталась остановить его, но неукротимая злоба была сильнее. Вот уже блеснули извлечённые Игорем и Олегом клинки, сердце матери рванулось из груди, словно хотело собой заслонить беду, а потом сжалось и едва не остановилось, а может и остановилось, словно пронзённое безжалостным остриём отточенного железа. Однако в самый последний миг ощутило откуда-то со стороны тёплую волну света и доброты. Сердце с трудом ожило, трепыхнулось раз-другой, ещё не готовое забиться в прежнем ритме, но тут появилось ещё нечто, полыхнувшее ярко и мощно, озарив и схватившихся за клинки противников, и даже её, Ефанду…

– Благодарю тебя, братец… – ворожея опустилась на ложе, силы почти покинули её. – Благодарю за помощь, – прошептала она одними устами и мягко погрузилась в забытьё.

Очнувшись, Ефанда медленно и с трудом поднялась на ложе, потом долго сидела в раздумье, по привычке перебирая чуткими морщинистыми руками свои деревянные пластинки с огамическими рунами. Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем тихо скрипнула дверь и в горницу снова осторожно вошёл стременной.

– Они живы? – вскинула пронзительные зелёные очи ворожея.

– Да, мать-Ефанда, оба живы, – ответил Зимород.

– Благодарю тебя, Зимородушка, всем сердцем и всей душой материнской, – молвила старая ворожея, и всегда твёрдый голос её дрогнул. Стременной кивнул и так же тихо вышел, притворив за собой дверь. А она снова прошептала, глядя, будто сквозь бревенчатые стены: – И вам, братья-волхвы Могун и Велесдар, благодарность моя, и тебе, братец Ольг, за спасение деток наших… Только нынче-то мы их спасли, а что завтра?

Сам собой вспомнился последний разговор с братом в Приладожье.

– Как же, братец, ты вдруг хочешь уйти? Что, боярам и темникам своим ничего не скажешь? Игорю напутствие не дашь и поддержки своей не оставишь? – вопрошала она Ольга.

– Ефандушка, мы своей заботой об Игоре только хуже ему делаем, ведь ему уже под сорок, а он всё при мне, как подмастерье у рукомысленника. И ему, и мне своим путём давно уже идти надобно! Чую, что каждый день княжения крадёт мои волховские дни, а я того не могу допустить более, каждому своя стезя в служении Роду Всевышнему. Да что я тебе толкую, сама то лепше меня ведаешь.

– Что ж, братец, будь по-твоему. Только отчего непременно говорить, что ты погиб? Для Игоря такой удар будет, да и содруги твои захотят узнать, кто в кончине князя виновен, и убийце тому отомстить. Отчего не объявить о твоём уходе в волховское служение?

– Нет, сестрица, Игорь не будет себя чувствовать вольно, зная, что я жив. Всё, решено, отныне единым князем великой нашей Руси, о которой ещё дед его мыслил, а отец тот замысел на деле стал творить, есть Игорь Рарогович. А насчёт ухода… Зачем что-то придумывать, я ведь уже дважды во сне гинул, и всё от укуса чёрной змеи, и волхвы смерть насильственную предсказали. Вот пусть так и будет, а уж как, да что приключилось, то людская молва сама красно придумает, – едва заметно улыбнулся Ольг своими зелёными очами. – Игоря извести сразу, чтоб понял, сам он отныне за Русь в ответе. А Олег-младший всегда ему в помощь будет. Я же пока Приладожье наше родимое проведаю, погребальный курган отца с матерью, а там боги и пращуры путь укажут…

Тогда ни брату, ни ей и не думалось даже, что меж Олегом и Игорем что-то недоброе произойти может, а вот теперь… Да тут ещё Ольга, невестушка…. Ведь и собой пригожа, и умом вышла, а не легло материнское сердце к ней как-то сразу, и время той неприязни не растопило, а наоборот…

Может, в глубинах памяти, как давно утонувший и заиленный камень на дне, лежали воспоминания из детства, когда она испытывала такие же непонятные и тревожные чувства. Ефанде ясно увиделось, как старший брат, нарядившись в новую льняную рубаху с расшитым воротом, глядится в кадку с дождевой водой. Вон и порты суконные надел, и пояском с рунами, что она, Ефанда, ему соткала, подпоясался. Значит, снова к Велине своей собрался. Уже не таясь, она выскочила на крыльцо и со свойственным подлеткам ехидством прокричала: «Ага, снова к ней собрался, а порты-то зимние надел, не упаришься?». Брат тут же набрал пригоршню воды из кадки и брызнул на неё, но она скрылась за приоткрытой дверью.

Как же давно это было, целая жизнь прошла, столько всего…. Тогда она была обычной тринадцатилетней девчонкой, ещё не отягощённой многими бедами и болезнями людей, ещё не принявшей на себя смерть того нурмана, что хотел перед всей оравой викингов взять её силой. Так получилось, что знания, предназначенные для исцеления человека, впервые пришлось использовать не на лечёбу. Потом всей своей жизнью, всем служением Бригит и Макоши она искупала ту свою вину. Искупила ли?

Устав сидеть, старая целительница прилегла.

На своём полужёстком ложе в крохотной горнице почти под самой крышей княжеского терема, Ефанда совсем не замечала времени. Тут ей было вольготнее и даже легче дышалось. Старческий лик оживила тёплая улыбка. А ведь Ольгу и невдомёк было, что она укоряла и поучала его, оттого что всегда ощущала надёжную его поддержку, как тогда у бочки, любуясь и гордясь статью да силой старшего брата, нарочно подсмеивалась над ним. Так устроена женская натура, которую не понять мужам, таким сильным, и таким ранимым. Разные мысли: грустные и горестные, добрые воспоминания и пережитые когда-то потери, – всё текло беспрерывным током пред мысленным взором старой целительницы и ворожеи.

К утренней трапезе мать не вышла из своей небольшой светёлки.

«Пожалуй, ещё гневается на меня за вчерашнюю свару и речи недобрые об Олеге, – решил Игорь. – В самом деле, от неё ничего не скроешь, а тут ещё мы с Олегом на мечах схватились, хоть и не горячие юнцы давно. Совестно, ох, совестно… Пойти надобно, попросить прощения. Да ладно, пусть лепше успокоится, а уж потом, конечно, придётся просить прощения, слишком вчера погорячился»…

Уже собираясь выходить из терема, он всё-таки решил зайти к матери, может чего надо, хотя по многолетней привычке чаще не он матери, а она ему помощью и поддержкой была.

Мать лежала на своём ложе и встретила сына не сердитыми упрёками, а напротив, мягкой, даже радостной улыбкой, столь непривычной в последние годы: так она улыбалась, когда он был совсем мал.

– Мамо, отчего к утренней трапезе не вышла, – слегка растерянно молвил сын и почувствовал, что сам подпадает под некое доброе и радостное сияние, что исходило от матери, – я уже беспокоиться начал…

– Всё ладно, сынок, – ответила мать, не переставая светиться радостью, – отец твой сей ночью ко мне приходил. Такой взор пронзительный. Заждался он меня, да и, сама, чую, подзадержалась в явском мире… Устала я здесь с недугами да вами, взрослыми и глупыми детьми сражаться… За отцом твоим соскучилась, за братом, за отцом с матерью и дедом с бабушкой… – Речь её была умиротворяющей, как лучи весеннего солнышка. У Игоря отлегло от сердца, – коль мать улыбается, знать, всё в порядке, а про то, что задержалась в яви, он часто от неё слышит в последнее время, не говоря уже о беседах с теми, кто давно уже в мире духов. Главное, что здорова, и настроение доброе.

Потоптавшись виновато, князь тронул мать за сухую почти прозрачную руку:

– Ты, мамо, хоть к обеду выйди, ведаю, что днями можешь не есть, да всё-таки поешь чего, – попросил он. Но мать ничего не ответила, только погладила его по голове, как маленького, когда он, уходя, привычно поцеловал ей руки. На некоторое время она задержала крепкую, огрубевшую от клинка и поводьев руку сына в своей тонкой и морщинистой длани. И на миг удивительное чувство пронзило всё тело – от макушки до пят. Ефанда одновременно осязала тёплые пальцы Игоря, здесь, в яви, и в то же время другой рукой держала за руку Рарога, как то было перед его уходом в навь.

Как все целители и кудесники, она всю жизнь ходила по кромке между мирами, переходя на краткий миг из одного в другой, могла общаться с душами деревьев и животных, проникала в сущность стихий земли, воды, воздуха и огня, – это помогало исцелять людей. Но в сей миг впервые в жизни она одновременно находилась и здесь, и там, необычайно ясно ощущая оба мира, сама как бы превратившись в эту незримую кромку, по обе стороны которой находились сын и муж. Они опять были семьёй, она держала обоих за руки, и чувствовала себя счастливой. Ощущение было новым и необычайно ясным.

– Всё ладно, сынок, – повторила она, – иди…

Когда Игорь ушёл по своим княжеским делам, ворожея подумала, что более уже ничего не сможет сделать для любимого сына. Последняя ворожба отобрала все оставшиеся силы, и не осталось больше ни стремлений, ни дел неотложных, которые нужно завершить. Может, встретившись с родными, а также с богинями Бригит и Макошью, и услышав их оценку жизни своей, она совсем по-другому станет помогать людям, живущим в яви, кто знает… Её влекла чистая и прозрачная, как горная хрустальная струя, мысль, что пора уходить на Авалон, где уже ждут её Боги и Пращуры, где вечно зеленеют травы, поют волшебные птицы, и где она будет опять молодой и красивой, и встретится, наконец, с Рарогом, Ольгом и всеми родичами…

Ефанда снова окунулась в купель воспоминаний, – то обжигающе-холодную, то приятно-тревожную, но необычайно прозрачную и очищающую. Уставшие тело и разум наслаждались этим живительным потоком, который нёс воспоминания сквозь времена и пространства и постепенно растворял в себе все миры, все тела и образы, подобно соли в воде, принимая и смешивая их сущности в проистекающем от корней Мирового Древа Источнике Вдохновения, в котором плавает Лосось Мудрости, устремляясь к волшебному острову Авалону, на которым зреют вечные Молодильные Яблоки…

Лес был на редкость тих. Может, ветер запутался в закоченевших от крепкого мороза ветвях укрытых снегом и наледью деревьев и не мог спуститься, а может, продрог на лету и сейчас уснул где-то в лесных сугробах. Лемеш шёл на плетёных снегоступах по глубокому снегу, оставляя за собой чудной разлапистый след. Так вышло, что зима оказалась в этот раз на редкость холодной для Киевской земли. Дров, заготовленных на зиму, могло и не хватить. С осени у огнищанина была на примете полянка, где сильным ветром повалило немало сухостоев, теперь бы они очень пригодились.

Вот и та самая полянка на берегу замёрзшей речки. Деревья свалены в кучу, будто кто крутанул их невиданно огромной ручищей. Некоторые сломаны где-то на высоте человеческого роста, а другие просто выворочены вместе с корнями. Велика сила Стрибожья!

Звонко врезался острый топор в промёрзшую плоть сухой древесины, раз-другой, третий. Резкие и точные удары с одной стороны, а потом такие же быстрые с другой. У подножья сосны, на вывороченных корнях которой остались большие комья смёрзшейся земли, вскоре обозначился след, как от зуба огромного сказочного зверя.

Несмотря на крепкий мороз, вскоре стало жарко, на усах и бороде от выдыхаемого пара образовался иней. На снежный наст лёг тулуп, а за ним и треухая волчья шапка. Лемеш застучал топором чаще и сильнее, и тогда только с треском рухнул и шумно покатился к сокрытой подо льдом реке сосновый комель, теряя замёрзшие глыбы земли с разлапистых обломанных корней. Он прочертил глубокую борозду в снегу и остановился на половине склона. Огнищанин принялся за второй комель. Топор остёр, и рука у почти шестидесятилетнего мужа достаточно тверда, ещё немного – и второй комель зарывается в сугроб на речном склоне. Стволы надо будет разрубить на несколько частей, чтобы позже увезти на санях домой по гладкому, как стол, руслу реки. Путь выйдет длиннее, но зато минуя сугробы и завалы. На речном льду только в некоторых местах намело перемёты, но Буланый – конь крепкий, пройдёт их даже с доброй поклажей легко, – прикидывал огнищанин, глядя на реку и промёрзший до ледяного звона лес. Где-то гулко лопнуло на жёстком морозе дерево. Конечно, в такой мороз работать тяжко и надо не зевать, чтобы не закоченеть, зато точно не помешают бури или снегопады, почти всегда сопровождающие оттепель. Короткий отдых закончен, ещё один комель – и можно рубить сами стволы, отделяя их от завала. И острый топор снова гулко зазвенел в стылом лесном воздухе.

Когда, переводя дыхание, Лемеш глянул на проделанную им сегодня работу, то остался доволен: две добрые сухие лесины были отрублены, освобождены от ветвей и по утоптанному склону скатаны на речной лёд. «Уф, ещё одна – и всё, пора домой, тут хоть и напрямую пешком через лес, но пока дойду, темнеть начнёт, а ещё скотину покормить надо».

Однако конец третьей лесины упал меж коряжин в завале и оказался заклиненным. Лемеш попробовал потянуть в сторону, – не выходит. Надо подважить рычагом подлиннее и освободить зажатую лесину. Вот как раз подходящее орудие – из завала свечой торчит ровная и тонкая берёза, нужно только взобраться по обледенелым брёвнам и обрубить её. Пустяковое дело, на пару десятков хороших ударов топора, успею, – решил муж, мельком глянув в чистое небо, по которому зимний Хорс на своих салазках быстро скользил к заходу, уже скрываясь за дальними деревьями. Осторожно, чтобы не сорваться со скользких стволов и не застрять в переплетении ветвей сухостоя, огнищанин добрался до нужного места и принялся рубить берёзу. Справился даже скорее, чем думал, и ствол сломался неожиданно резко, звонко треснув под своей тяжестью, и в пружинистом падении сильным ударом вышиб из рук топор, а сам дровосек, взмахнув руками в воздухе, рухнул вниз почти с двухсаженной высоты. Он ощутил удар сзади по затылку, и вмиг стало темно.

Когда мутное, как бродящий квас сознание вернулось к огнищанину, он ощутил холод и что-то тёплое на затылке. Стынущая рука скользнула к больному месту, и в пляске мутных кругов перед очами Лемеш узрел свою испачканную в липкое и тёмное длань. – Кровь-руда, – мелькнула какая-то почти безразличная мысль. – Эка меня стволом-то садануло… – Окоченевшими пальцами он опёрся на твердь и попытался встать. От резкой боли в шуйской ноге снова улетел в безвременье.

Когда очи с трудом открылись, совсем близко от себя увидел… волчью морду. Желтоватые очи крупного зверя внимательно глядели на лежащего в снегу беспомощного человека. «Всё»! – Как-то отрешённо, будто не о нём шла речь, подумал коченеющий на предвечернем морозе огнищанин. Ещё раз, собрав последние усилия, попытался перевернуться на живот и от боли опять потерял сознание.

Придя в себя в очередной раз, сквозь зыбкое марево и почти полностью охватившую его сонливость в вечерних сумерках опять узрел очи, только на сей раз лик был человеческий, точнее женский. Неужто, волчица обернулась женой? Теперь он точно знал, то была именно волчица, – сей взгляд, – так могут глядеть только жёны, не важно, волчьи или человечьи…

– Не спи, слышишь, не спи, тебе реку! – кричала жена-волчица, оттирая снегом его лик и руки и надевая на скрюченные пальцы овчинные рукавицы. – А ну, вставай, еле на тебя твой тулуп натянула, не спи, замёрзнешь ведь! – Он послушно попытался встать и с хриплым стоном промороженной глотки – «нога!» – снова окунулся в мягкую, как лебяжья перина, черноту.

На сей раз его вернуло в явь ощущение боли, – руки и ноги кололи тысячи острых иголок, так что на очи слёзы наворачивались, но Лемеш знал: так горячая кровь пробивает себе путь в застывших жилах и пальцы «отходят». Потом появилось приятное тепло. С трудом разлепив тяжёлые веки, огнищанин узрел огонь: оранжевые и красные языки от горящего сухого дерева трепетали, посылая искры в студёное, уже вызвездившее первыми зорями небо. Вспомнив, чем закончились предыдущие попытки встать на ноги, не шевелился, и только когда противная тошнота слегка отхлынула от горла, осторожно повернул голову. Та самая жена-волчица, что привиделась ему не то в бреду, не то наяву, сидела подле костра, кормя Огнебога сухими берёзовыми ветвями, ловко ломая их его топором.

– Гляди, Мать, никак, очнулся, не зря-таки мы с тобой старались! – Услышал он словно издалека голос незнакомки. Тепло благостно растекалось по окоченевшему телу. Огнищанин теперь боялся повернуться не только из-за острой боли в шуйской ноге, но ещё и оттого, что опасался, как бы сия жена снова не оборотилась в волчицу. Все внутренние силы он направил к оживляющему теплу, и вскоре заснул.

Его, кажется, кто-то тащил по снегу, однако острая, как лезвие отточенного ножа, боль несколько раз накрывала сознание непроглядным покрывалом, и тогда становилось легко и казалось, что он просто летит, как в детских снах. Чудный полёт перемежался с какими-то не то видениями, не то странными картинами: лес, звёзды, призывный волчий вой, виноватое поскуливание, тяжёлое человеческое дыхание, скрип снега, – всё перемешалось на зыбком рубеже безвременья.

Когда огнищанин снова открыл очи, он не обнаружил ни снега, ни костра, ни звёздного неба, только по бревенчатым проконопаченным мхом стенам чужого жилища, в котором он каким-то чудом оказался, плясали отблески пламени. Осторожно, чтобы снова не уйти в небытие, Лемеш повернул голову и увидел округлый очаг. Он скосил очи на свою шуйскую ногу и узрел, что она от колена до щиколоток забрана в берёзовые жердины и основательно обмотана сыромятными ремнями, которыми он раньше привязывал снегоступы. Огляделся уже смелее, нога по-прежнему болела, но уже не так сильно, чтобы лишить его рассудка.

– Кто-то крепко о моей ноге позаботился. Эй, есть кто живой, где я? – сиплым простуженным голосом негромко позвал он. Никто не отозвался, только где-то внутри ложа, на котором он находился, прошуршала и затихла чуткая мышь. Дрова в очаге уже почти прогорели, хоть и положены были не мелко колотые, а цельные чурбаки. Видимо тот, кто разжёг огнище, знал, что вернётся не скоро, и хотел, чтобы очаг горел подольше. Лемеш понял, отчего он проснулся, ему приспичило по нужде. Попробовал привстать на локтях, осторожно, не суетясь, – получилось. Ещё усилие – и он сел на мешковатой подстилке, набитой душистым сеном. Теперь самое трудное, – осторожно опустить заключённую в берёзовые скрепы ногу. В очах появились тёмные «мухи», но он затаился на миг и нахлынувшая слабость отступила. Первым делом подхватил несколько поленьев, которые неизвестный спаситель специально оставил поблизости от ложа. Сноп искр взметнулся вверх, и голодное пламя весело охватило сухое дерево в очаге. Тут же стоял старый потрескавшийся глиняный горшок, на четверть наполненный водой. И сие предусмотрел нежданный спаситель… Справив малую нужду, огнищанин снова в изнеможении растянулся на ложе. Он ещё несколько раз просыпался, чтобы подбросить дров в огнище. Может, добрый отдых и то, что нога теперь накрепко схвачена берёзовыми лубками, а может действие душистого зелья в небольшой кринке, что стояла подле ложа на грубо сработанном столе из среза большого дерева, кто знает, но силы у огнищанина прибывали быстро. Он почувствовал, что проголодался и, обнаружив на том же столе горшок с просяной кашей, заправленной сушёным черносливом да лесными ягодами, с охотой съел несколько больших ложек.

Загадочный хозяин странного жилища всё не возвращался, а ведь ходить нынче по лесу в одиночку опасно, не зря же ему привиделась волчья морда с внимательными очами. Дрова подле ложа закончились, а что, если попробовать дойти до двери? Вначале поднявшись с осторожностью, опираясь на стол, очаг, стены избушки, цепляясь за грубые, но прочные полки, он «проскакал» на одной ноге по жилищу. Живёт здесь, по всему, один человек, и притом жена, оттого что в крохотной избушке видны кудель, пряжа, да и порядок вещей особый, женский. К тому же в Красном углу избушки стояла старая резная прялка, а на небольшой полочке виднелось деревянное изображение женской богини Макоши. Но как женщина может жить одна в зимнем лесу среди диких голодных зверей, волков, рысей? Ещё когда первые сухие полена оказались в очаге и огонь ярче озарил сумрачное нутро жилища, Лемеш боковым взором отметил на бревенчатой стене оленью шкуру, отчего-то показавшуюся странной. Теперь пригляделся внимательнее, и вдруг его осенило: шкура снята с животного, которого одолел хищник: оленья шея и загривок не были разрезаны ножом, а порваны, скорее всего, волчьими клыками; ещё виднелся разрыв шкуры на ляжке оленя. Оглядевшись, узрел другие шкуры, – заячьи, кабаньи, лисьи, и тоже все с рваными следами на горле. Разве волк позволит кому-то снять шкуру со своей только что задранной добычи? Снова, как наяву, возникла волчья морда и смутный женский лик.

На душе стало неуютно. Взглянув ещё раз на опустевшее место перед очагом, Лемеш решился выйти из жилища.

Ранний зимний вечер ещё не опустился на застывший лес, но Вечерник уже вот-вот должен был показаться из-за дальнего холма. Выходит, он проспал почти весь день? Огнищанин, стоя на одной ноге и держась за притолоку низкой двери, оглядел двор в поисках поленницы и похолодел: снег перед дверью был истоптан следами волков. Это не были отпечатки одного зверя, следы были разными, – большие, матёрого волка, подъярков и затоптанный ими наполовину… небольшой след человеческой ноги. Поборов нахлынувшую от напряжения слабость, он увидел почти рядом с дверью несколько прислонённых к стене жердин, наверное, обитательница избушки использовала их для сушки трав. Дотянулся до одной, с рогатинкой посредине, ухватился шуйцей за рогатину и опёрся на жердину, та провалилась в снег, но не поскользнулась, порядок. Не переставая озираться, он добрался вдоль стены до поленницы. Присел на початый ряд дров, осторожно положив повреждённую ногу на снег, не сгибая её. Быстро набрав в согнутую десницу поленьев, встал, опираясь на жердину. С трудом, но ему удалось с ношей доскакать до двери. Когда вваливался в избушку, спиной почуял чей-то внимательный взгляд, оглянулся уже в дверях, но никого не узрел.

Снова заполыхало жаркое пламя в округлом очаге, с шипением и треском поедая дрова, кое-где припорошённые снежком. Дым потянулся вверх и, распластавшись под крышей, юркнул в волоковое оконце. В этот день никто так и не появился. Перед самым наступлением темноты ещё раз совершил отчаянную вылазку за дровами, высыпал их и, обессиленный, рухнул на ложе, быстро провалившись в чуткий сон. Вторая ночь, которую Лемеш провёл в избушке, прислушиваясь к звукам за её стенами, была тревожной, и только горящие в очаге дрова бодрили и придавали уверенности. Днём он услышал голос и конское ржание, а потом дверь небольших сеней распахнулась, впустив холодные клубы морозного воздуха, и из белёсого тумана явилась та самая жена, что в бреду хлестала его по ланитам и тёрла снегом, повелевая не спать.

– Чую, тепло, и следы на снегу, ожил, значит, дровосек? – спросила жена с порога, явно довольная тем, что её невольный постоялец уже ходит. Движения сей, невысокого росту жены были проворны и точны. Сняв тулуп и толстый шерстяной плат, повесила их у двери и, пройдя к столу с тяжёлым оклунком, достала из него большую кринку и что-то, завёрнутое в полотенце. Внешне собой она была не то чтобы очень, на утицу походила, с чуть загнутым кверху носом и маленькими круглыми очами. Но эта обыкновенность как раз и обрадовала огнищанина.

– Там следы волчьи, много, поверх твоих, хозяйка… прости, не ведаю, как звать тебя, мою спасительницу… – начал растерянно-виновато огнищанин. Ему было неудобно, что своим спасением он обязан этой странной лесной жительнице, что доставил ей столько лишних хлопот в столь суровый час.

– Утицей меня кличут, а следы… так лес же, а не хозяйский двор, – тут и волки, и олени, и кабаны, мало ли кто живёт, это их дом, чего ж тут удивляться, – проговорила быстрым говорком жена. – А тебя как величать, дровосек?

– Лемеш я, огнищанин…

– У берега реки, у самого леса твоя землянка. Пока тащила тебя беспамятного в избушку, ты всё про хозяйство своё беспокоился, что корова не доена, а кони не кормлены, в бреду о том не раз сказывал. Вот я рано поутру и пошла хозяйство твоё выручать, жалко ведь животину. А обратно на санях твоих да коне буланом, как царица приехала, – шустро двигаясь по крохотной избушке и собирая кудели, чесала и прочие женские снарядья, без остановки говорила жена.

– Так ты, значит, в моей землянке ночевала, а я в твоей? – растеряно глядя на быструю жену, пробормотал огнищанин, ещё не осознав полностью того, что сообщала ему спасительница, живо собирающая пожитки.

– Ну, да, молочка вон привезла свеженького, и хлеб тоже твой, на припечке нашла. Сейчас поедим – и в дорогу.

– Так сейчас, я, мы… выходит… – Лемеш никак не мог сообразить.

– Едем мы сейчас, вечером нужно быть у твоей землянки, корову подоить, а вторая скоро должна телёночка принесть, нельзя её одну оставлять без пригляда, а у меня тут кроме волков да медведей никого, так они и сами прокормятся! – вдруг громко рассмеялась Утица.

После еды она живо прибрала со стола, остановившись, поглядела, всё ли собрала и решительно подхватила с ложа овчинный тулуп и рукавицы своего невольного гостя. – Одевайся, мороз пока не отпускает, поехали!

Быстрая жена вынесла свои кудели, чесала, прялку и ещё чего-то в двух берестяных коробах, помогла Лемешу дошкандыбать до саней. Огнищанин успел заметить, как испуганно глядит и затравлено дёргается его Буланый, когда Утица подходит к нему, странно, чем может напугать крепкого коня небольшая жена? Хозяйка ещё раз сбегала в избушку и вынесла ту самую оленью шкуру, тщательно завернув в неё повреждённую ногу Лемеша. Он растерянно глядел на быстрые движения странной жены, и только, когда сани тронулись, понял, что не ошибся в своей догадке: при ясном свете дня было хорошо видно, что шкура была снята с животного, которому зверь перегрыз глотку и порвал загривок, потому что как раз эта часть шкуры при обмотке раненой ноги оказалась сверху. Неприятный холодок снова пробежал внутри.

Пока сани переваливались с бока на бок по лесным сугробам, петляя меж деревьев, огнищанину не раз казалось, что кто-то невидимый всё время следит за ними из лесной чащи. Полозья скрипели по снегу, конь бежал резво, будто старался поскорее покинуть заиндевевший лес, солнце сияло, отражаясь весёлыми искрами от белого полога, и Лемеш постепенно успокоился, списав ночные наваждения на свой горячечный бред.

В родной землянке Лемеш почувствовал себя увереннее, всё, что приключилось с ним в лесу, теперь казалось более сном, нежели былью. Только вот сломанная нога и лесная жительница по имени Утица, вносившая свои нехитрые пожитки в его землянку, были живым напоминанием минувших неприятностей.

Внеся оклунки и оставив дверь избушки открытой, чтоб было светло, лесная жена первым делом достала небольшой пучок кудели и принялась скатывать его своими быстрыми руками. Потом взяла ещё немного, и так же плотно, время от времени поплёвывая на ладони, стала накручивать на первый небольшой моточек, только в другую сторону. Оглядевшись и заприметив на лавке рубель, принялась быстро катать сей неприметный комок обратной стороной рубеля по лавке.

– Что за ворожба? – не удержался Лемеш, глядя на её странные движения.

– Никакая это не ворожба, просто огонь возжигаю, и только. В печи погас ведь, пока ездила за тобой да с животиной управлялась, ни одного живого уголька не осталось.

– Так возьми в моей сумке кремень и кресало да зажги трут, делов-то! – воскликнул озадаченный огнищанин.

– Я и без твоего кресала огонь добыть могу, – рекла жена, продолжая сноровисто катать жгут. – Это вы, мужи, с булатом более общаетесь, оттого и искры железом привычны высекать, а мы, жёны, с куделью да костромой дело имеем, и огонь у нас свой, женский. Да и не в ладу я с железом, часто то топор отскочит, то ножом порежусь. К тому ж, коли Макошь не уважишь, как по старым обычаям положено, то потом беда может быть жилищу! – вдруг строго молвила жена, как будто она была старше его лет на двадцать, хотя на взгляд ей было не более сорока. Вскоре запахло палёным и от крохотного свёртка кудели потянулся дымок. Жена перестала катать, ловко подхватила и подула на тлеющую кудель, раздувая искру, потом осторожно поднесла к горстке сухой соломы в зеве печи, подула ещё, появился крохотный язычок пламени, за ним другой и вскоре огонь полыхнул в печи живым волшебным цветком богини Макоши.

Принеся дров и высыпав их перед очагом, Утица затворила дверь, и избушка стала наполняться теплом и светом.

– А в лесу ты меня тоже женским огнём отогрела? – удивлённо спросил огнищанин, – но там ведь нет кудели…

– Как же нет? Да на каждом шагу, – лён, конопля, плакун-трава, репейник, лопух, лебеда, только отыскать надо. Возле тебя крапива рядом торчала сухая, из неё ведь знатная кудель получается. Даже из сосновых иголок, если их поварить, пряжу добыть можно. То всё нам, жёнам, богиней нашей открыто. Ну вот, теперь твой очаг не только божьим Семарглом храним будет, но и Макошью, а они покровительствуют семье да деткам! – молвила странная жена негромко, но значимо, и огнищанин вдруг почувствовал в глубине своей истерзанной горем души, что речёт она истину, и что в эти мгновения Макошь сплетает какой-то новый узелок его судьбы в причудливом узоре будущего. Они оба как-то притихли, стараясь понять, как простой древний ритуал возжигания огня Макоши отзовётся в последующей жизни. Потом Утица вспорхнула, как притаившаяся на миг птаха, и поспешила в землянку для скота, где должна была отелиться молодая корова, а это всегда хлопотно, когда в первый раз.

Вернулась она уже за полночь, чтобы взять нагретой воды и устало улыбнулась:

– Вот и началось действо огня Макоши, добрый телок появился, и корова в порядке, на радость хозяину! Она вылила воду из медного котла в деревянную корчагу, нежданно легко для своей небольшой стати подхватила её и вышла.

– Видал, росту малого, а крепка сия жена, – с удивлением отметил про себя огнищанин. – Отчего ж она одна в лесу живёт, отчего такую хозяйственную да ловкую никто замуж не взял?

– А скажи, хозяин, отчего у тебя в Красном углу меч стоит, ты же огнищанин, или раньше на княжеской службе был? – вечером, занимаясь своим прядением, спросила жена.

– Нет, на службе княжеской я не состоял, – ответил Лемеш, бросив взор на меч. – Только три лета тому напали на наши полуденные пределы печенеги. Дружина не успела ещё после тяжкого поражения в Итиле и Булгаре оправиться, да ещё часть добрых воев с воеводой Олегом в Моравию ушла. Вот и собирал князь Игорь всех, кто оружие мог в руках держать. Мне не на кого было худобу оставить, продал я её, оставил двух коней и купил себе этот меч, – кратко пояснил огнищанин, не умевший красно рассказывать, тем более о кровавой и грязной воинской работе.

– А ты что, раньше мечом володеть умел? – снова спросила любопытная по натуре Утица.

– Был у меня знакомец, да он и сейчас есть, который меня той премудрости в своё время обучал, вот под его рукой я с печенегами и сражался. После того, как удалось раз и другой воинам киевским накрыть стойбища кочевников и потрепать их крепко, запросили они мира, князь договор с ними заключил, а я к огнищанскому труду вернулся, – опять, не распространяясь, пояснил Лемеш, и они надолго замолчали, увлечённые каждый своим делом.

Благодаря заботе хозяйственной Утицы, Лемеш поправлялся быстро. Он уже начинал осторожно опираться на повреждённую ногу, но берёзового обклада пока не снимал. Быстрая жена из привезённой оленей шкуры сшила ему широкий меховой сапог, чтобы можно было одеть на лубок раненой ноги. В этом неказистом, но удобном и тёплом сапоге огнищанин всё чаще выходил на улицу, опираясь на вырезанную им сообразно росту и руке клюку.

Долгими зимними вечерами лесная жительница чесала и готовила кудель к пряже, сучила нить, наматывая её на веретено.

– Два зубчика на лопастке сломались, – посетовала она.

– Так и без сих зубцов кудель добре держится, – заметил Лемеш.

– Как ты не разумеешь, то ведь не просто зубцы, а дни седмицы. Тут ведь всё годовое коло прописано. А ну-ка, отгадай загадку, – лукаво прищурилась она: – Стоит дом в двенадцать окон, в каждом окне по четыре девицы, у каждой девицы по семи веретён, у каждого веретена своё имя!

– Ну, ты сама подсказала: в годовом коле двенадцать месяцев, в каждом месяце четыре седмицы, а у каждого дня седмицы своё имя: Сврог-день, Дива-день, Триглав-день, Перун-день, Макошь-день, Купал-день и Свентовид-день.

– Верно, вот и у меня на лопастке, видишь, солнышко о двенадцати лучиках вырезано, а сверху семь дней-зубцов должно быть, только пятый с шестым сломались. А сие ведь тоже на нить влияет, у нас, жён, считается – какова нить, такова и жизнь…

Рядом с собой Утица всегда ставила туесок с клюквой, чтобы обильнее была слюна, которой она постоянно смачивала нить. Пряжу с веретён она потом перематывала на мотовило, считая и перевязывая пасмы. Одно пасмо пряжи состояло из шестидесяти нитей.

– Для доброго холста девять пасм надо, – поясняла Утица, – вот я их на этот мот-девятерник и накручиваю, из него получится основа одной стены холста. Ещё столько же надо для утка. Мотки с пряжей потом надо замочить в отваре овсяной соломы и мякины и выморозить в ядрёные весенние дни, тогда морозец да солнышко выведут из пряжи всю жёсткость и серость – суроветь – и она станет белой да мягкой.

– Мудрёны ваши дела женские. Скора ты, Утица, на руку, да и на ногу не менее быстра, – не в силах сдержать восхищение необычной женой, молвил огнищанин. Хозяйка лесной избушки не была дородной да крепкой телом, как он себе в мечтах представлял помощницу и жену, да своей расторопностью и особенной самостоятельностью Утица вызывала уважение у него, как воина и огнищанина. Видно оттого долгие беседы с ней были занимательны, и время в них проходило незаметно. Он что-нибудь ладил или выстругивал ножом, и они неспешно рассказывали друг другу о своей прежней жизни.

– Родных-то я не помню, кочевники сгубили, когда малой была, – поведала лесная жена. Чужие люди выходили и за схожесть с птицей Утицей назвали, а я и не в обиде, хоть они порой норовом и круты были. Потом померли один за другим, а я перебралась в лесную избушку отчима, теперь сама живу.

– Давно?

– Да уж лет десять…

Лемеша тронула судьба сей женщины, потому как была схожей с его давним горем. «Видно, из-за неброского вида она и не вышла замуж, – подумалось огнищанину, – такая же неприметная, зато утица – птаха верная и заботливая». И сие было действительно так, – хозяйственней и сноровистей жену ещё было поискать, она, подобно Лемешу, всё умела делать сама, – и прясть, и сеять, и жать, и за скотиной смотреть, в хате и на огороде у неё было всё ухожено. За отсутствием мужа все тяжёлые работы тоже приходилось делать, – и жерди тесать, и плетень вокруг усадьбы плести, и камышовую крышу на коровнике подправлять. Телегу умела починить, лошадь запрягать и верхом на ней ездить.

– И что, к тебе, такой хозяйке, никто не сватался? – не выдержал в один из таких вечеров Лемеш.

– Отчего ж не сватался… – как-то замкнулась и помедлила с ответом жена. – Когда в селище жила, пару раз были сваты, да не вышло… А теперь я редко с людьми беседую, больше со зверями да Лесовиками. Только по крайней надобности к людям выхожу, привыкла уже.

Едва она это произнесла, как где-то совсем близко послышались волчьи завывания. Лемеш встревожился за домашний скот, схватил топор и тулуп, намереваясь выйти из жилища.

– Не ходи, – остановила его Утица. – Я долго прожила в лесу и разумею язык зверей, не собираются волки резать твоих коров и овец. Перед охотой, собирая стаю, они по-другому воют, так что не опасайся зазря.

Огнищанин, видя её полное спокойствие, пожал плечами и нехотя поставил топор на место.

Но однажды, когда полнолунной ночью волки выли особо громко, он, проснувшись, позвал Утицу, что спала за конопляной занавеской у печи. Ответа не было, он снова позвал, а потом, опираясь на свою рогатину, прошёл, отодвинул занавеску и… узрел пустое ложе. Он вначале подумал, что вышла она по нужде и сейчас вернётся, но время шло, а лесная жительница не возвращалась. Лемеш заволновался, споро оделся, взял свой топор, нож и, ковыляя, как мог быстро, заторопился к выходу из землянки. Он был уже у самой двери, когда та отворилась и вошла Утица.

– Чего вскочил-то? – слегка растерянно молвила жена, видимо не ожидавшая увидеть Лемеша в «боевом» облачении.

– Так волки же, и тебя нет, – ещё более растерянно молвил он, видя, что странная жена цела и не выглядит испуганной.

– Какие волки, нет там никаких волков, – ответила Утица, стараясь придать своему голосу обыденный тон. Она прошла мимо за занавеску, и Лемешу показалось, что он ощутил запах зверя и свежей крови, а ещё в колеблющемся свете зажжённых лучин заметил искорки слезинок в уголках карих очей лесной жены. Стараясь избавиться от нахлынувшей мешанины разных чувств и мыслей он, стоя около двери, несколько раз потряс головой, но это мало помогло, и тогда Лемеш вышел на двор.

От волнения он не чувствовал холода, ветер задувал с поля, луна то скрывалась в быстро летящих облаках, то снова зарывалась в их пушистые покровы. Опираясь на рогатину, сделал несколько шагов по двору. Затем проковылял вокруг своего жилища и большой землянки для скота, в любой миг ожидая нападения из-за угла или тёмного закутка пружинистого волчьего тела. Однако ничего не случилось, только чёрный пёс тявкнул для порядка, старательно глодая что-то у своего кубла. Лемеш увидел, что это свежее мясо.

– Что, охоронец, на охоту бегал, а тут волки шастают, того и гляди скотину порежут, а тебе… – Беззлобное поругивание пса оборвалось само собой. Совсем недалеко за хлевом он увидел множество больших волчьих следов и среди них отпечатки женских ног. Луна снова скрылась в облаках, потемнело, с поля побежала позёмка, поспешно, словно невольный соучастник, занося свежие следы. Ветер всё крепчал, а позёмка превращалась в метель. Когда в очередной раз луна вырвалась из пушистых объятий серебрящихся облаков, следы на снегу уже едва проступали. – А может, и не было никаких волчьих следов, привиделось в неверном лунном свете? – растерянно пробормотал огнищанин, переводя взгляд то на снег, то на глодающего кость своего лохматого пса. – Точно привиделось, в метель не мудрено собачий след за волчий принять, – махнул рукой огнищанин и поковылял к своей землянке, но толика сомнения и некого суеверного страха осталась, хоть он сам себе в том не признавался.

Стараясь не шуметь, спустился в тёплое нутро своего, ставшего теперь таким уютным, благодаря женской руке, жилища. Топор и нож заняли привычное место, тулуп повис на вбитом в стену деревянном колышке. Метель за прочными стенами завывала все громче и жалостливее. Под её привычное завывание и забылся сном окончательно запутавшийся в своих подозрениях огнищанин.

Снова потянулись короткие зимние дни, наполненные хлопотами по хозяйству и долгие вечера, когда они, занимаясь каждый своим делом, обменивались разговорами, исторгающими даже не слова, а собственную суть, и тогда забывалось всё: подозрения, суеверия и пустые человеческие придумки, мешающие общению двух изголодавшихся по нему душ.

Берёзовые скрепы были сняты, и Лемеш учился ходить уже без них, опираясь на свою добротно вырезанную рогатину. При ярком солнечном бокогрее уже начинало капать с крыши. Метели сменялись оттепелями, а потом опять нежданно налетала пурга, будто Зима-боярыня старалась при случае напомнить о своей силе и показать, что уходить она вовсе не собирается.

Утица на Буланом привезла часть дров из своих запасов, да и Лемеш уже сноровисто рубил ближайший валежник, так что теперь холода были не страшны.

В один из дней вернулся настоящий зимний мороз, совсем как в тот злополучный час, когда Лемеш покалечился. Но к вечеру погода изменилась: неожиданно потянул полуденник, быстро нагнал на только что ясное небо вначале лёгкие серые, а потом и тёмные тучи. Снег под ногами перестал скрипеть, как несмазанные петли двери у худого хозяина, а когда окончательно стемнело, в воздухе заплясали редкие, но большие и пушистые снежинки. Луна скрылась в мохнатых покрывалах, и только серебристые нити снегопада тянулись с небес на землю, развешивая повсюду кисейные кружева.

В эту ночь снова где-то совсем близко призывно выли волки, будто подпевая вою разыгравшегося к полуночи ветра. Но огнищанин уже попривык к таким «песням» и скоро задремал после хлопот по хозяйству.

Какой-то странный сон, когда за ним, ещё мальцом, гонится некто невидимый, но страшный, заставил огнищанина проснуться от собственного крика. Боясь, что разбудил Утицу, он тихо позвал её, но жена не ответила. «Спит крепко», – решил муж и прислушался, но не услышал её обычного тихого посапывания. Ещё послушал и осторожно встал. За занавеской никого не было. «Так уже было в прошлый раз, – успокоил себя Лемеш, – сейчас придёт». Но мгновения ожидания текли, а Утица не появлялась. Беспокойство всё сильнее охватывало Лемеша. Наконец, огнищанин встал и оделся, привычно прихватил топор и нож, всё время ожидая, что вот войдёт лесная жена и сурово молвит, что беспокоиться о ней нечего. Однако вот он уже под метельными порывами стоит подле своей землянки, а жены всё нет. Куда идти, где она может быть? Ветер всё выше наметает сугробы свежего снега. Со стороны леса опять послышался громкий вой. Лемеш вглядывался в ночные очертания своего подворья, – встревоженное сознание уже рисовало картины одна ужаснее другой, перед очами почти наяву замелькали оскаленные волчьи пасти… Уже не помня себя от тревожных мыслей, он побрёл через сугробы прямо на волчий зов к лесу. Зачем он это сделал, и чем мог помочь несчастной жене, огнищанин не думал, он ни о чём сейчас не мог спокойно думать, она исчезла – и нужно было что-то делать, и он шёл, иногда проваливаясь почти по пояс в сугробы, вцепившись в деревянную рукоять топора. Ветер дул одесную, снег стегал чело и открытую часть лика, впереди сквозь круговерть метели неясно обрисовалась большая старая сосна, как одинокий дозорный перед тёмной громадой лесной чащи. Дойдя до неё, огнищанин остановился, чтобы перевести дыхание, он давно не хаживал с рогатиной на такое расстояние, но боли в сломанной ноге не чуял, кажется, он вообще перестал что-либо чувствовать. Ветер вдруг ослабел на какое-то время, будто решил отдохнуть перед новым зарядом снега. В этот миг даже луна вынырнула из своих облачных перин и залила ненадолго всё холодным серебристым светом, – и пляску снежной кутерьмы, и свежие сугробы, простеленные по уже кое-где потемневшему от недавних оттепелей насту.

То, что увидел в следующее мгновение огнищанин, обездвижило его и сделало на какое-то время немым. На небольшом холме у края леса сидела на высоком пне Утица, рядом с ней стояла большая волчица, которую жена поглаживала по голове и загривку, а ошую у её ног, словно домашний пёс, сидел матёрый волк. Напротив стояли два подъярка, внимательно глядя на старших, лишь иногда немного повизгивая и склоняя набок лобастые головы. Жена и волчица поглядели друг другу в очи, и волчица взвыла коротко и повелительно. Матёрый волк подошёл к подъяркам и они, будто обсуждая что-то, принялись тыкаться друг с другом носами. Утица встала с пня, на котором сидела, обняла волчицу, погладила за ухом матёрого и потрепала по холкам подъярков. Матёрый негромко не то рыкнул, не то как-то странно тявкнул, и один из подъярков, отойдя в сторону, вытащил из-под куста что-то большое и тёмное, крепче схватив зубами, поволок по снегу, затрусив вслед за женой, которая, махнув волкам рукой, пошла быстрой своей походкой к жилищу. Лемеш сполз по сосновому стволу, ноги его подкосились, когда Утица и волк прошли мимо него шагах в тридцати. Волк не услышал его запаха, потому что шли они с Утицей со стороны ветра. Жена и волк быстро скрылись в сумраке метельной ночи, облака снова поглотили полную луну, а метель завыла, закружила с новой силой, как будто специально дала огнищанину возможность увидеть сокровенное, и снова задёрнула вьюжную занавеску. Непроглядная метельная ночь опять поглотила всё вокруг, и в пяти шагах ничего уже было не различить. Поражённый только что увиденным, огнищанин всё сидел под сосной, ошеломлённый и растерянный. Из темноты вынырнуло нечто большое и тёмное и, радостно тявкнув, бросилось к нему. Это был его пёс, он первым делом облизал лик своего всё ещё неподвижного хозяина и с громким лаем стал тянуть его за полу тулупа, понуждая встать и идти домой.

Когда он вернулся в землянку, встревоженная Утица встретила его у ступенек. Он глядел ей в очи и молчал, не слыша её взволнованных вопросов о том, куда он пропал среди ночи. Она тоже взволновалась, понимая и чувствуя, что произошло нечто, но пока не могла точно понять, что именно.

– Скажи, Утица, ты оборотень? Не бойся, я никому не скажу, ты же мне жизнь спасла, из нави вытащила, скажи правду! Я видел тебя с волками, ты на пне сидела, а рядом волчица и матёрый волк… – голос огнищанина был хриплым и чужим, как в тот раз, когда его замерзающего тормошила и растирала снегом Утица.

Лесная жительница ничего не молвила в ответ, зато так на него поглядела, как могут смотреть только жёны, тогда человек чувствует себя не то младенцем, не то убогим или ещё того хуже. Обычно мужи от такого взгляда вначале не могут найти слов, а потом вспыхивают, как сухой хворост на горячих углях. То же случилось и с огнищанином. Он некоторое время моргал очами под невыносимым женским взглядом, а потом сразу сорвался на крик:

– Отчего ты на меня глядишь, как на умалишённого или как на дитя неразумное, я же тебя спросил, я видел, как ты и волки, я…

– Тебе уже шесть десятков скоро будет, а ты, как тот малец, всё в сказки веришь? – Наконец сжалилась над ним Утица. – Как мне на тебя глядеть, – вдруг тоже перешла она почти на крик, – коли у тебя ум мужской есть, а сердца нет. Вот возьму сейчас, оборочусь волчицей и разорву тебя, бестолкового, в клочья! – Она отошла вглубь жилища и скрылась за своей занавеской.

Вскоре оттуда послышались непонятные звуки, словно кто пил и давился водой, перемежая глотки шумными вздохами.

Лемеш позвал, но звуки только усилились.

Взяв горящую плошку с бараньим жиром, он несмело отодвинул занавеску.

Утица, закрыв лик своими сухими маленькими ладошками, беззвучно плакала, иногда шумно вздыхая и глотая слёзы.

Лемеш совсем растерялся, он давно не видел женских слёз.

– Ну, что ты, Утица, – пробормотал он, – ну, будет, что ж ты так плачешь, а? Ну, прости меня, дурня старого… Это я так, сгоряча, я тебе должен быть благодарен, а кто ты есть, не моё дело…

Утица опять шумно вздохнула, утёрла слёзы и молвила почти спокойно:

– Я уж не помню, когда в последний раз плакала. – Потом подняла блестящие очи на Лемеша и сказала устало, но неожиданно твёрдо: – Давай, снимай тулуп и садись на скамью. – Лемеш послушно сел, совсем сбитый с толку её поведением, и тоном, да и своим, кажется, тоже не меньше. – Ту волчицу я зову Мать, – пояснила Утица, садясь за столом напротив. – Она ко мне сама пришла, когда стрела охотника уложила её волка, а вторая застряла у неё в загривке. Следом за ней трусил маленький волчонок, она его ещё молоком кормила, оттого я и стала звать её Мать. Теперь он вырос, но я его по-прежнему зову Малыш, он не обижается. Подъярки – это его детки, а жена его в ловчей петле погибла, мы тогда так все по ней горевали. Они – моя лесная семья. Когда им было трудно, я им помогала, а когда мне, то они меня без помощи не оставляли. Вот и сегодня у них была добрая охота, и они принесли мне в подарок кусок кабана. Я у них, выходит, как старшая в семье, волки ведь не живут так долго, как люди, а мне уже под сорок, по волчьим меркам древняя совсем… – Тихо проговорила жена и с тяжкой грустью улыбнулась.

– Так я же отчего так подумал, тогда, когда ногу сломал, вначале увидел перед собой волчицу, а как опять в себя пришёл, то тебя узрел, вот и решил, что ты…

– Так ты Мать узрел, а после меня, и решил, что я – это она?! – всё с той же печалью и грустью молвила жена, вскидывая свой и без того вздёрнутый кончик носа. – Я про то и реку, что голос разума у вас, мужей, порой заглушает голос сердца, оттого и беды на голову свою бессердечную навлекаете. Это же Мать тебя нашла, и меня потом привела к тому месту, где ты замерзал, – молвила она совсем тихо и устало. – Я тебя снегом оттирала и по ланитам хлестала, и ругала тебя по всякому, чтоб не уснул вечным сном. А как очи то открыл, в тулуп завернула, и огонь принялась разводить, чтоб вытащить тебя из хлада нави, в которую ты уже наполовину ушёл.

Огнищанин вспомнил услышанные в полу сознанье слова: «Гляди, Мать, никак, очнулся, не зря-таки мы с тобой старались».

– А та оленья шкура, ну, из которой ты мне сапог сшила, она волками продырявлена была?

– Шкура? Ах, вот ты о чём… Шкура им не нужна, и волки после охоты позволяют, чтоб я её взяла себе, да и им легче тушу поверженного зверя глодать. А я потом из тех шкур одёжки шила да меняла на нужные мне вещи.

– Выходит, я не только тебе, но и волчице жизнью обязан? – совершенно растеряно проговорил муж и беспомощно заморгал очами, в которых отражался огонёк плошки.

– Я же тебе реку, это моя лесная семья, а ты оборотень, да оборотень, заладил, что твоя сорока белохвостая. Волки – они, как и люди, живут семьёй, советуются и решают всё вместе, и охотятся гуртом. Кто быстрее бегает, тот загонщик, а кто в броске силён, тот в засаде сидит. Твоих животных они не тронут, раз я здесь, вон даже собаке твоей от волчьей добычи перепало.

– А я на пса напустился, что он вместо охраны подворья на охоту шастает, – тем же виноватым голосом молвил Лемеш. – Ну, прости меня! – молвил огнищанин, кладя свою грубую длань на маленькую руку жены. Это было первое прикосновение, которое позволил себе Лемеш. Но лесная жена неожиданно быстро убрала руку и вскочила.

– Гляжу, ты уже без клюки своей обходишься, значит, я тут без надобности. – Голос жены в этот раз звучал с великой обидой и тоской. – Запрягай Буланого, а я пожитки свои соберу, домой мне пора! Вон уже второй петел пропел, утро на дворе. Сейчас корову в последний раз подою, скотине корм задам, а там уже сам справляйся.

Лемеш порывался несколько раз что-то сказать, возразить или остановить Утицу, но у него не хватило духу, да и не знал он, что говорить. Потому пошёл запрягать коня, а Утица принялась собирать свои кудели, чесала, прялку да прочий скарб.

Всю дорогу до лесной избушки ехали, не говоря ни слова, каждый впервые за последние долгие вечера, проведённые вместе, думал о своём. Только когда весь скарб лесной хозяйки перекочевал в её остывшую избушку, огнищанин пошарил в сене, устилавшем сани, и подал ей две свёрнутые бараньи шкуры.

– Вот…тебе, ты же оленью шкуру на меня извела…

– Не надо мне, обойдусь, – обиженно молвила жена.

– Держи, прошу, от чистого ведь сердца, – почти просительно молвил огнищанин. Он положил шкуры у ног хозяйки и, отчего-то злясь на себя, громко тронул коня, щёлкнув вожжами. Сани скоро скрылись за деревьями, а жена всё стояла у открытой двери стылой избушки и глядела перед собой, только, что она зрела, было тайной для всех, кроме неё самой.

В это утро Свен проснулся ранее обычного, прислушался к звукам в полусонном доме и за его толстыми бревенчатыми стенами. Начавшаяся вчера пурга, кажется, улеглась, завываний злого ветра не было слышно. Вылезать из-под тёплых одеял не хотелось, но порядок, к которому приучил его строгий дед Фарлаф, должен быть соблюден и сегодня. Нужно голышом выбежать на улицу, умыться снегом и, немного побегав по заснеженному двору, вернуться в дом, чтобы рассказать деду, какая сегодня погода.

«Вот же наградили меня боги родственником, даже в такой день, как сегодня, и не подумает сделать единственному внуку уступку, не дед, а сущий Локи!» – сердито думал уже на улице малец, растирая раскрасневшееся после снега и ветра тело. У него даже не возникало мысли ослушаться, потому что знал: кара будет строгой и неотвратимой, посему лучше поскорей всё исполнить и вернуться в дом.

Едва он натянул порты и рубаху, как скрипнула дверь, и в светёлку вошёл, чуть прихрамывая, дед Фарлаф. Он был в воинском облачении, с мечом и большим кинжалом на поясе.

– Сегодня тебе десять, мой мальчик, – торжественно молвил старый Фарлаф. – Ты становишься взрослым.

– Но ведь я ещё не принял Перунову клятву? – вопросительно вскинул на деда желтовато-зелёные, чем-то похожие на рысьи, глаза юный Свенгельд.

Фарлаф сгрёб в кулак прядь рыжих волос мальца и потрепал их, что должно было означать ласку.

– В древних родах свеев, откуда мы происходим, мужчиной становятся в десять лет. Поэтому я приготовил для тебя подарок, держи, – старый нурман протянул внуку нож с белой костяной рукоятью, на которой был вырезан затейливый узор, сплетённый с трёхконечным змеевиком.

– Я знаю, – обрадованно засияли очи мальца, – это Великий Триглав, у меня на обереге такой узор, вот, я всё знаю, деда!

– Да, только у нас это корни священного Дерева Иггдрасиль, которые объединяют три мира – небо, землю и страну мрака.

Но Свен не очень слушал пояснения деда, он весь погрузился в рассматривание боевого ножа. Оружие было явно не новое, костяная рукоять, вырезанная из бивня морского зверя, изрядно потёрта, на лезвии несколько больших зазубрин, видимо этот клинок встречал меч или кинжал врага. На обушке тоже несколько крупных и мелких засечек. Кожаная петля, предохраняющая от утери ножа, почернела и, из некогда желтоватой, стала почти чёрной. Серебряный обушок рукояти поцарапан, самый вершок его слегка сплющен, видимо им что-то забивали или наносили удары по чему-то твёрдому.

– Настоящий! – восхищённо воскликнул отрок, неуверенно вставляя тяжёлый клинок в отделанные серебром и сафьяном ножны.

– Это не простой нож, это Мьёлльнир твоего отца, который погиб в боевом походе на море Хвалисском! – с великим значением подчеркнул старый воевода. – И сей узор – наш родовой знак. Он был у твоего отца и твоего прадеда. В честь него я назвал тебя Свенгельдом. Он был не только храбр, но и невероятно удачлив в походах, всегда мог обхитрить любого врага, а неприятельский клинок чуял даже затылком и вовремя умел уходить от него… Никогда не знаешь заранее, внучек, какое испытание приготовили тебе боги, – продолжал Фарлаф. – Сегодня важный день, и я поведаю тебе нашу родовую тайну. – Дед тяжело опустился на лаву и махнул внуку, чтобы он сел рядом. – Когда-то воины варяжского князя Рорика, отца нынешнего князя Ингарда, взяли твоего прадеда в плен. Он тогда ещё носил имя Асельф. Привязанный к мачте русской боевой лодьи, он с тоской глядел на свой пылающий драккар, завидуя тем, кто в его пламени возносился прямо в Вальгаллу, ведь оставшихся ожидала самая страшная для воинов фьордов участь – рабство. Но Ольг, который потом стал князем Новгородчины и Киевщины, дядька Ингарда, а когда-то простой воин у Рорика, предложил посадить двоих пленников на вёсла, потому что на лодье не хватало гребцов. Так нежданно прихотью Одина твой прадед стал свободным. И получил имя по своему происхождению – Свен. Потом, благодаря своей смекалке и усердию, он стал начальником нурманского отряда, а позже воеводой Варяжской новгородской дружины. И я под его рукой служил поначалу сотником, а потом тысяцким. И твой отец Айк тоже стал храбрым воинским начальником. Не думай, что это было легко. Приходилось рубить головы и бывшим соплеменникам, и хазарам, и всем, кто становился на нашем пути.

Я понял сам и хочу, чтобы ты, мой внук, запомнил: никогда, даже если, кажется, что нет никакого выхода, никогда не смиряйся, не считай, что всё кончено, и ищи этот самый выход, даже если ты угодил в смрадный Хель! А помогут тебе в этом усердие и настойчивость вместе с чутьём и разумом. Никогда не теряй трезвого ума и веры в волю богов! Когда ваны отрезали голову Мимиру и прислали её Великому Одину, Один забальзамировал её и потом советовался с ней. Так что если у тебя в голове будут мозги, они всегда пригодятся. Как бы ни складывались обстоятельства, старайся извлечь, как из плохого, так и из хорошего, побольше пользы для себя. Порой для этого не нужны особые усилия, достаточно просто немного подправить ход событий в благоприятную тебе сторону. Твой отец Айк был настоящим воином и погиб в бою, а значит, он в Вальгалле и смотрит на тебя, своего сына, помни об этом.

Когда-то твой прадед был Асельфом в Свейланде и пел гимны Одину с Тором. Потом стал Свеном, поселился на Новгородчине, и теперь наш род славит ещё и Перуна с Велесом. Перун – это тот же Тор-громовержец, его дерево Дуб схож с ясенем Иггдрасилем, а наш змеевик у словен называется Великим Триглавом. Мы ничего не потеряли, а только приобрели. У нас есть дом, земля, хозяйство и положение, которого раньше и представить было нельзя! И всё благодаря моему отцу и твоему прадеду, который свершил невозможное: из пленника стал воеводой у князя ререгов, прошёл много жестоких битв, больших и малых, и в последнем бою с хазарами ушёл к богам прямо в Вальгаллу или славянский Ирий, и по-прежнему служит там великому новгородскому князю Ререгу-Рорику! Вот истинный пример достойной жизни и смерти! Пусть же на тебя ляжет его удача, а также благословение всех богов, и славянских, и свенских, и прочих, которые станут помогать тебе. А ещё вот это… – старый Фарлаф порылся в одном из кармашков своего широкого пояса и протянул внуку на раскрытой длани маленький кожаный мешочек с длинным тонким ремешком, чтобы вешать его на шею.

– Что это? – вопросил юный Свен, извлекая из мешочка какой-то старый корень, похожий на человечка.

– Твой самый главный оберег. Не помнишь? – прищурил око Фарлаф. – Кончено, тебе всего год исполнился, когда князь Ингард тебе его подарил.

– Так он мне Триглав подарил, ты ведь сам говорил, – показал Свен висящий у него на шее серебряный амулет.

– И этот тоже. Ты так вцепился в него и ревмя ревел, что князь, дабы успокоить тебя, снял оберег и отдал тебе.

– Потому что я малый был и совсем глупый, – отвечал отрок, – разве стал бы сейчас реветь из-за старого корешка. Вот настоящий нож – совсем другое дело! – он вскочил и сделал пару взмахов боевым оружием.

– Ты был очень мудр, Свенгельд, – уже серьёзно продолжал дед. – И сейчас я тебе открою вторую тайну. Это не просто корешок, это Корень Рода, который князь Рорик подарил своему сыну Ингарду. Родовой оберег, понимаешь? Кто им владеет, того крепко хранят предки и боги. А сейчас Корень Рода Рориков в твоих руках, что сие значит? – он многозначительно поглядел на внука.

– Сие значит… – начиная понимать, серьёзно молвил Свен, – что предки князя будут и меня хранить?

– Не только хранить, Свен, в твоих руках сама судьба князя, его жизнь и благополучие. Потому ты должен быть всегда рядом с ним. Сей оберег никому не показывай. Всё, что я тебе рассказал – наша великая тайна, береги её и иди по проторенному мной, отцом и дедом пути. Своим трудом мы открыли для тебя хорошую дорогу, старайся же следовать по ней с наилучшей пользой!

Эти слова деда юный Свен крепко запомнил на всю свою жизнь, оказавшуюся при всех опасностях, долгой и успешной. Что ему больше помогало, – покровительство древних богов, природное везение, родовой знак Мьёлльнира, а может, невзрачный оберег князя Игоря, который он ещё в годовалом возрасте «отвоевал» у самого князя, или всё вместе, кто знает, – но Свенельд имел в своей долгой жизни всё: воинскую удачу, достаток и власть.

Но, то было потом, а сейчас юный Свен стоял перед дедом с отцовским боевым ножом и его «рысьи» очи сияли радостью, гордостью и желанием поскорее пустить подарок в настоящее дело.

– Это только начало, – подмигнул дед, – завтра мы с тобой пойдём в Ратный стан!

– Я слыхал, княже, Зимород нежданно помер, горе у тебя, да жизнь продолжается. Не сочти за дерзость, окажи княжеское благоволение сироте, сыну славного воина, павшего в битве за всех нас. Возьми его в стременные… – молвил князю старый Фарлаф.

– О ком ты говоришь? – спросил Игорь.

– О Свене, – вздохнул варяжский воевода, – внуке моём и сыне Айка…

Игорь на миг задумался.

– Стар я уже, – продолжал Фарлаф, – а при тебе он скоро настоящим дружинником станет. Не гляди на молодость, я его много чему научил, спрашивал строго, невзирая, что он мой внук. В Ратном стане с Бродником Перунову науку прошёл, теперь в Молодятинском полку служит. А с конём управляться он сызмальства умеет, не подведёт, слово даю!

– Княже, – подскочил к Олегу высокорослый дозорный из замыкавших движение отряда, – сзади кто-то торопится, летят во весь опор, с криками и гиканьем, человек десять-двенадцать, сейчас тут будут.

– Поглядим, – обронил Олег, и отряд повернулся ликами к неведомым всадникам. Вскоре из-за поворота дороги вылетел на взмыленном вороном коне с обезумевшими от горячки очами, воин с закинутым за спину щитом, в котором торчали несколько стрел. Ещё одна пропела мимо и впилась в толстый буковый ствол у дороги, задрожав тонким древком. Человек, видимо, не ожидал встретить воинов на своём пути, и натянул поводья, но конь уже был перед стоящими поперёк дороги всадниками, и только сбавил свой отчаянный бег. Олег махнул десницей, его воины разомкнули ряды, пропуская взмыленного вороного вместе с седоком, и снова сомкнулись. Выскочивший из-за того же поворота дороги десяток воинов, с азартными охотничьими криками мчавшиеся за беглецом на вороном коне, также подивились неожиданному воинскому строю на глухой дороге. Они спешно принялись осаживать разгорячённых скачкой коней и сбились в кучу, толкая друг друга.

– Именем короля Вацлава, требую освободить дорогу, потому что преследую его врага! – Воскликнул высокий черноволосый всадник в добротной броне, гордо восседая на коне и напыщенно выпятив при этом нижнюю губу. Олег что-то тихо молвил стременному, и тот передал кому-то сзади. Послышалось движение за рядами Олеговых воев, а потом один из них возник из-за поворота дороги, что спускалась в лощину, и показал руками, что на дороге больше никого нет. Олег хлопнул в ладоши, и сотня с обеих сторон обтекла всадников, заставив горстку преследователей сгрудиться в середине. В таком совершенно беспомощном положении они оглядывались по сторонам. Наступила тишина, только птицы перекликались в лесу, и гудели неутомимые насекомые, которым не было никакого дела до людских забот.

– Вы кто такие? – Снова вскричал черноволосый, но уже без былой напыщенной уверенности.

– Мы воины вольного Моравского княжества, а я его князь Колег! – веско промолвил Олег, невольно подражая манере отца. Порядком смешавшись от вдруг так круто изменившегося положения, недавние преследователи теперь растеряно молчали. – Вы находитесь на подвластной мне земле, и кто приказал совершить нападение на мой отряд? – снова грозно проговорил Олег.

– Мы не собирались на вас нападать, мы преследовали некого Стислава, врага нашего короля Вацлава… – уже оправдывающимся голосом заговорил черноволосый.

– Ах, вы преследовали врага, тогда покажите его!

– Но мы не можем этого сделать, его здесь нет. – ещё более растерянно отвечал чернявый.

– Я мог бы приказать своим воинам изрубить вас за дерзкое нападение. Я не знаю, чьи вы люди на самом деле, но нападение на чужое княжество расценивается, как война. И это в то время, когда князь Вацлав пригласил нас для переговоров о совместном военном походе! – возмущённо воскликнул Олег.

– Мы не собирались на вас нападать, это было бы безумием, нас-то всего десяток, – уже со страхом молвил чернявый, затравленно оглядываясь на мощных варягов, русов и моровчан, сжимавших в руках боевые клинки и сурово глядящих на окружённую горстку всадников, назвавших себя воинами короля Вацлава. На некоторое время нависла тяжкая тишина, только изредка всхрапывали и били землю копытами кони, да по-прежнему неугомонно зудели лесные насекомые. По разгорячённому скачкой лику чернявого струился пот, а может то были капли страха от близкого дыхания смерти, – то ли от сих суровых воинов, то ли от собственного короля.

Олег сделал знак рукой, и его воины разошлись по сторонам дороги, давая возможность преследователям вернуться туда, откуда они так резво появились. Вначале нерешительно и с опаской, оглядываясь на молчаливых грозных варягов, воины чернявого стали разворачивать своих коней, а затем, понукая их, устремились обратно. Когда довольные тем, что остались живы, люди князя Вацлава скрылись из виду, пред очи Олега предстал беглец, у которого оказалось поражено стрелой плечо. Стрелу уже извлекли, и знахарь, что сопровождал посольство, принялся колдовать над раной, затворяя руду и посыпая её целебным порошком из трав и каменьев, чтобы горячка не вошла в тело. Олег внимательно оглядел незнакомца. По вооружению, одежде и поведению это был явно не простой воин, и уж конечно не тать, укравший чей-то кошель. А коли его сам король повелел догнать и изловить, то и подавно непростой человек. Светлые, почти белые волосы незнакомца, зеленовато-голубые очи, крепкая, коренастая стать чем-то напомнили Олегу отца.

– Кто же ты такой, брат Стислав, и чем так князю Вацлаву насолил? – спросил он.

– Я служу князю Болеславу и его матери Драгомире, впрочем, она мать и князя Вацлава, от людей которого ты меня спас.

– Так что же ты такого сотворил супротив брата своего князя, что тот погоню послал за тобой и, судя по точно пущенным стрелам, не с самыми добрыми намерениями?

– Я из любопытных оказался, а любопытные долго не живут, – грустно улыбнулся беглец и тут же поморщился от боли, когда знахарь стал заматывать его рану чистой холстиной. Лик беглеца совсем побледнел, и Олег понял, что ему сейчас не до разговоров. Когда взгляд спасённого стал снова осмысленным, кратко спросил:

– Побудешь, пока рана затянется, или сейчас уйдёшь?

– Если уйду, то люди Вацлава рано или поздно меня схватят. Коли не прогонишь, то хочу с тобой идти, князь Колг, – произнёс с местным выговором беловолосый.

– Пока оставайся, а там поглядим, проводником будешь.

– В Праге мне каждый камень ведом, княже, – с охотой ответил Стислав.

Олег ещё раз смерил беглеца своим внимательным взором и, остановив взгляд на белых волосах, неожиданно спросил:

– Ты, Стислав, из кельтов, что ли, будешь?

– Моравчанин я, а прежде вся Моравия звалась Богемией, страной бойев, это кельтское племя, так что угадал ты, князь, верно.

– Да не гадал я, отец мой из кельтов, беловолос да зеленоглаз был, – с толикой грусти ответил воевода, трогая своего коня. Отряд продолжил путь.

Олег размышлял о том, что не слишком ладно всё в бывшей Моравии. И не только оттого, что германцы с уграми всё время норовят откусить от некогда великого княжества добрые куски, но больше потому, что в разногласии меж собою пребывают князья бывшей Великой Моравии, а ныне отдельных друг от друга Чехии, Словакии, Моравии, Хорватии. Так же были разобщены и полабские славяне, и что теперь? Германский король Генрих Птицелов захватил столицу гаволян Бранибор, пленил князя Тугумира и подчинил их. Как и далеминцев, ободритов, лужичан. Не устояли даже воинственные лютичи и руянцы. Все они стали данниками Германского королевства. В противостоянии с постоянными набегами угров, Генрих создал тяжёлую конницу и возвёл многие крепости-бурги. Но первыми он покорил своей руке многочисленные славянские племена. Напал и на Чехию, в которой после смерти князя Вратислава опять пошли войны и междоусобицы. Новый князь Вацлав также стал данником германцев, и многие княжества обособились, не желая платить дань чужеземцам. И хотя Вацлав с помощью тех же германцев сумел подчинить многие уделы бывшей Моравии, остались и относительно независимые княжества. Так и он, Олег, неожиданно стал князем той части моравских земель, куда его отправил князь Вратислав, а Варяжско-русская дружина стала сердцем новой дружины княжеской. И хотя годы берут своё, приходится бывшему воеводе и начальнику изведывателей применять все свои способности, чтоб поладить и с теми, и с другими, и с третьими. Вот и сейчас он с дружинниками направляется в Прагу на переговоры с королём Вацлавом, хотя тот спит и видит их своими данниками.

Заметив, что чем ближе к столице, тем тревожнее оглядывается по сторонам Стислав, Олег повелел кликнуть старшего обоза, в ведении которого были не только подарки князю Вацлаву, но и дела хозяйственные. Обозники везли всё необходимое, а на стоянках занимались установкой лагеря, заготовкой дров, приготовлением пищи, раздачей корма для коней и прочими каждодневными заботами.

– Возьми раненого в обоз, да одежонку попроще найди, чтоб от твоих не отличался, так и ему, и нам спокойнее будет, – повелел Олег низкорослому, ловкому в ухватках варягу с длинными усами.

Вскоре сметливый моравчанин и впрямь ничем не отличался от прочих. Работы не чурался и, как мог, старался управляться одной здоровой рукой. К удивлению обозников, получалось это у него складно, совсем неожиданно для его прежнего благородного вида и одеяния.

В Праге, определившись на постой, Олег с несколькими дружинниками отправился к уже знакомому собору Петра и Павла.

– Слышь, моравчанин, – тихо окликнул обозный начальник, стоя у воза, на котором сидел Стислав, низко надвинув на чело шапку, – перед Всевышним все равны, – князь, воевода или беглый воин, иди и ты, помолись своему богу, может, он облегчит участь твою?

– Нет, брат, не стоит, там могут оказаться люди, которые не очень желают видеть меня живым, – грустно улыбнулся Стислав.

Олег, вернувшись к своим воинам, расположившимся в части старого торгового двора, где было достаточно места и людям, и коням, позвал спасённого моравчанина.

– Я встречался с князем Вацлавом, – молвил он. – Но ни в храме, ни за столом не было его брата Болеслава и матери Драгомиры, которым ты служишь.

– Их и не могло быть, – ответил моравчанин, – они христиане, но греческой епархии, как многие из купцов и знатного люда Чехии, ведь Иллар и Мефодий первыми здесь, в Богемии, проповедовали христианскую веру на словенском языке. Ещё пятьдесят лет назад князь тогдашней Чехии Святополк, заметь, Колег, князь, а не король, – подчеркнул свои слова моравчанин, – держал под рукой своей не только Чехию, но и Паннонию, Лузацию, Словакию, и германцам не кланялся, и веру, принесённую солуньскими братьями, на папскую не менял. Сейчас же Вацлав зовётся на манер тех же франков «рексом» – королём, и одинаково жестоко обращает в римскую веру что язычников, что христиан греческого обряда. В этом деле ему оказывает полную поддержку его сюзерен – германский король Генрих Птицелов, который кровно заинтересован в том, чтобы как можно быстрее устранить влияние греческого Константинополя. – Стислав задумался, потом поглядел на Олега, и тот почувствовал, что моравчанин решается сейчас сказать нечто важное. Воевода замер, чувствуя, как внутренне напрягся его собеседник, и старался ни единым неосторожным вопросом не «спугнуть» его.

– Понимаешь, князь, – молвил очень тихо беглец, оглядевшись по сторонам и приблизив уста к уху Олега, – за мной оттого погоня была, что вызнать мне удалось намерение Вацлава. После рождения племянника или племянницы – жена Болеслава должна к Овсеням разродиться – он намерен крестить в римскую веру брата с матерью, их людей, а заодно и всех тех, кто сейчас его дружбой с германцами недоволен. – Прошептав это, Стислав снова осторожно оглянулся.

– Ты думаешь, что мать и брат согласятся принять папскую веру взамен патриаршей? – так же шёпотом спросил Олег.

– Нет, конечно, и тогда прольётся кровь, много крови, князь. Потому я прошу тебя об одной услуге…

– Погоди, Стислав, а почему после Овсеней? – недоумённо спросил Олег. – Неужели христианин Вацлав столь уважает языческие празднества?

– Нет, конечно! – зашептал в ответ моравчанин. – Просто затеять сейчас насильственное крещение для него расточительно: в сварах может погибнуть урожай, во всяком случае, значительная часть его. Не говоря о тех, кто его должен убрать и обработать. Зато после Овсеней всё будет уже по каморам и амбарам. Вацлав не просто уважает порядки германцев, но сам старается быть столь же рачительным и предусмотрительным во всём.

– Господь один для людей разных обрядов и ему не нужны кровавые жертвы. Чем я могу помочь тебе, Стислав? – спросил после некоторого раздумья Олег.

– Мне очень нужно передать весточку князю Болеславу или его матери. Для этого и приехал с тобой. Одного боюсь, что могу помереть, прежде чем дело исполню. Если не вернусь…

Олег внимательно поглядел на моравчанина.

– Думаю, Стислав, надо сделать так….

Моравское посольство покидало Прагу, договорившись о взаимопомощи и размере платы моравским воинам в случае их участия в военных походах Вацлава. Вопрос же о добровольном присоединении Моравского княжества к Чехии опять был отложен. И по недоброму блеску глаз «реха» Вацлава Олег понял, что он настроен на скорейшее «недобровольное» присоединение его княжества, точно так же, как на кровавое крещение своих родственников и их сторонников сразу после Овсеней.

Когда отряд выезжал из городских ворот, Олег снова увидел черноволосого с презрительно оттопыренной нижней губой, десять дней тому преследовавшего Стислава. С несколькими десятками воинов на крепких угорских конях, расположившись в тени крепостных стен у дороги, ведущей к воротам, они внимательно оглядывали всех проходящих и проезжающих. Взгляды Олега и Чернявого встретились. Олег с детства «мерился очами» с братом и мог долго, не мигая, глядеть глаза-в-глаза. Чернявый, хмыкнув, отвёл взгляд первым. Когда мимо прокатывались обозные возы, Чернявый узрел, что в одном из них лежит человек, почти полностью накрытый грубой рядниной, и что-то проговорил воину слева от себя. Тот кивнул и заспешил к воротам.

– Что с этим человеком? – Строго спросил старший из охоронцев у ворот, указав на лежащего под рядном. Воины Олега тем временем по трое проезжали верхом мимо, не обращая внимания на задержку возов.

– Занемог один из обозников, – ответил низкорослый седоусый варяг, становясь так, чтобы оказаться между возом и стражником. Тут же рядом оказался и Черноволосый.

– Покажи, может, вы какой товар вывозите беспошлинно или убили кого и теперь хотите незаметно тело вывезти, – настаивал страж ворот. Но седоусый ему в упорстве не уступал. Поднялся шум, началось даже толкание друг друга, последний десяток воинов Олеговой дружины задержался, взяв в коло свои возы. Воины Черноволосого тоже не собирались отступать. В это время привлечённый шумом вернулся сам князь. Он прикрикнул на своих и чужих воев, давая понять, что ни в каких спорах участвовать не намерен. Взор его властно горел, крылья носа хищно раздулись.

– Что за свару устроили, ты, Чернявый снова на посольство покушаешься, я тебя предупреждал! – грозно прорычал Олег и рука его привычным движением обнажила меч наполовину, что на языке воинском означает последнее предупреждение. Побелевший от волнения старший охоронец ворот, понимая, что, в случае чего, вся вина ляжет на него, а не на черноволосого подстрекателя, уже не знал, что делать, и растерянно мямлил про то, что он худого не желал, просто обязан проверять, кто и чего вывозит…

– Открой! – кратко бросил Олег старшему обоза. Тот, чуть помедлив, как бы нехотя откинул ряднину… Лик Черноволосого, который с нетерпением ждал сего мгновения, вмиг «оплыл», как восковая свеча от непомерного тепла. Под пологом лежал рыжебородый коренастый воин из нурман, который недовольно скривился от того, что солнце ударило ему прямо в очи.

– Проезжайте, проезжайте, – облегчённо зачастил старший охоронец, поняв по виду Черноволосого, что тот ошибся, и весь шум был поднят впустую.

– Я тебя предупредил дважды, – сурово молвил Олег Черноволосому, – в третий раз ни слова от меня более не услышишь, изрублю молча, даже на полёт стрелы не приближайся ко мне!

Когда посольство уже вытянулось по дороге и стены Праги остались позади, Олег в который раз с благодарностью вспомнил отцовскую изведывательскую науку, которой он со своими тайными воинами обучал его с юности.

– И снова ты меня спас, князь, благодарствую, не будет у тебя помощника вернее и надёжнее! – молвил Стислав, подъезжая на широкогрудом гнедом коне и снимая со вспотевшей головы нурманский шелом с маской.

C тех пор так и остался в свите Олега сей моравчанин, оказавшийся мудрым советником, и сметливым хозяйственником, и воином-охоронцем.

Осенью приехавшие с товарами купцы из Праги принесли весть, что князь Болеслав пригласил на крестины новорождённого сына своего старшего брата – короля Чехии Вацлава, но по дороге у самого собора, где должен был произойти торжественный обряд крещения, неизвестные напали на Вацлава и его охорону и всех изрубили. Оттого королём Чехии теперь Болеслав Первый, который германцам не кланяется и дани им платить не желает.

– Выходит, дошла твоя весточка, – молвил Олег своему помощнику, и они понимающе переглянулись.

Отряд из двух сотен хорошо вооружённых конников пересёк границу Моравии-Чехии и, выслав вперёд дозоры, двинулся по земле словаков. Сразу за передовой охороной ехал седовласый сосредоточенный воин в дорогом воинском облачении. Поднявшись вместе с несколькими соратниками на очередной холм, он придержал широкогрудого коня сивой масти и внимательно оглядел окрестья. Справа в дымке едва виднелся Дунай, идти там вдоль берега было бы проще, но за Дунаем злая Угорщина, жестокий противник всех поморян. Двести воинов – не две тысячи, и двигаться на виду у недоброго соседа небезопасно, да и не нужно уграм знать, что часть дружины покинула Моравию. Здесь, среди леса и тянущихся с севера остатков горных хребтов они скрыты от чужих очей.

– Упредили ли словаков, чтобы не взволновались нечаянным появлением нашим? – спросил седовласый у сидящего рядом на гнедом коне кряжистого воина.

– Да, княже, и словаков, и белых хорват, – успокоил его осанистый воин.

– Сколько же лет прошло, как проехал я этой самой дорогой? – спросил, ни к кому не обращаясь, седовласый, когда спустились с холма и продолжили путь. Он подсчитал про себя прошедшие лета и подивился: ужели почти четверть века? Считай, целая человеческая жизнь, ведь в наше неспокойное, весьма обильное на войны время и до полнолетия многие не доживают. Сколько сотоварищей схоронил он за прошедшие годы, пожалуй, и не посчитать, одних забрали вражьи клинки и стрелы, иных хвори да всякая нежданная погибель, и лишь немногих старость. «Для чего Всевышний доселе хранит меня, зачем я нужен ему здесь, на этом свете? – размышлял седовласый, глядя на проплывающие мимо поля, леса и перелески, высокие холмы, переходящие к северу в настоящие горы и, в то же время, видя лики прежних друзей и знакомцев, что сами собой выплывали один за другим, словно идущие по узкой тропе сквозь густой утренний туман образы. – Четверть века – это много, кто из них ещё жив, и как нынче выглядит? Сам-то вон весь сивый стал, в масть своему боевому коню. А, поди ж ты, на старости лет вдруг да понадобился». – Седовласый грустно усмехнулся, продолжая плыть в облаках воспоминаний, из которых большей частью и состоит жизнь долго пожившего на свете человека. Привитая отцом ещё в юности способность пребывать как бы сразу в двух мирах – в яви, требующей постоянного внимания и быстрого решения; и в мире мыслей и образов, – давала возможность легко одолевать любую дорогу, не тяготясь её однообразием. Теперь они шли вдоль невысокого хребта, за которым где-то струится неугомонная Тыша-река. Протекая среди гор, она имеет быстрое течение и чистую прозрачную воду; на равнине же её течение замедляется, вода мутнеет, превращая прибрежные места в обширные болота, за что река и получила название «Тыша» – тихая.

Ещё немного и отряд вступит в земли белых хорват.

Послышались возбуждённые голоса и дробный конский топот. Пелена задумчивости исчезла с лика седовласого, уступив место внимательной сосредоточенности.

– Княже, там воины, их вдвое больше нашего, а может и втрое! – выпалил молодой дозорный, сухощавый и подвижный.

– Угры? – посуровел князь, но ни одним движением лика не выдал беспокойства.

– Нет, княже, но и не белые хорваты, хотя вроде по-словенски рекут. Стислав им навстречу поехал с двумя дозорными, а меня упредить послал, – доложил воин.

– К бою! – негромко, но властно молвил седовласый, и сотники тут же подали условные знаки насторожившимся десятникам. Те живо выстроили свои десятки, воины изготовились к возможной схватке, извлекши мечи из ножен и переведя луки и колчаны в боевое положение.

Чужой нестройный отряд появился из чрева утонувшей в зелени низины. Воины были одеты разномастно и вооружены не так, как моравчане, – большая часть имела топоры, кистени, чеканы и булавы с ременной петлёй из толстой кожи. Старший дозора моравчан Стислав и два его воина ехали рядом с широкоплечим незнакомцем, явно главой неизвестного отряда. Волчья накидка на его могучих раменах была посечена в нескольких местах, рука выше запястья перевязана холстиной с проступившим на ней рудым пятном. Следы недавней схватки имелись и у других воинов, выглядевших злыми и хмурыми. Широкоплечий что-то отрывисто толковал Стиславу, а тот кивал, иногда вставляя несколько слов. Оба отряда замерли друг против друга на расстоянии не более полусотни шагов, разглядывая случайных встречных. Затем широкоплечий подал команду, и его люди потянулись влево по пологому хребту. Проводив очами чужаков, Стислав с воинами подъехал к князю.

– Это уличи, княже. Рекут, что три дня тому схватились с дружинниками киевского воеводы Свенельда и после тяжкой рубки ушли только малой частью. Сей воевода осаждает их стольный град уже два лета, требует Киеву подчиниться и дань платить, – доложил старший дозора.

– Воеводы Свенельда? – вскинул бровь седовласый.

– Точно, княже, имя это уличи не раз недобрым словом поминали, пока мы вместе ехали! – уверенно ответствовал Стислав.

Брови князя нахмурились, в очах отразилось внутреннее напряжение мысли.

– Поторопимся, братья! – молвил он, пришпоривая коня.

Князь Игорь вернулся в терем поздно, день выдался хлопотный, даже суетной, – то суд рядить пришлось, то в Ратном стане с воеводами и темниками решали, сколько да каких дружин может понадобиться для похода, о котором пока никто, кроме ближников, знать не должен. Долго и горячо спорили, утрясая вопросы. Потом с главным казначеем не менее трудный разговор был. Он, знамо дело, на то и казначей, чтобы княжескую скарбницу в целости держать, да какой же поход без растрат.

– Фу, лепше в седле день пробыть, чем всякие такие дела решать! – облегчённо вздохнул князь у крыльца, передавая стременному поводья.

– Княгиня вернулась после полудня, – доложил теремной охоронец.

«Ага, тоскливо одной в загородном тереме, особенно, когда молодой воевода Свен в походе», – с некоторой издёвкой подумал про себя князь.

С годами их свары с Ольгой сами собой притихли, то ли сойдя на нет, то ли затаившись до времени. Но вовсе не оттого, что теперь вся любовь Игоря доставалась жене, напротив, он ещё меньше стал бывать в тереме. Жара сменялась стужей, а потом опять зима менялась с летом местами, всё глубже втягивая князя в текучку повседневных дел и забот. Годы пролетали, что твои перелётные птицы, вроде бы только что из-за виднокрая появилась дружная стая и прозвучал первый крик вожака, а уже глядь – и последняя уставшая птаха замыкает общий строй с другой стороны небесной закраины. Ушёл, как птаха в Ирий, его верный стременной Зимород, перед которым он всегда где-то глубоко в душе ощущал свою вину. Его место занял юный Свен. А вот уже и не стременной он, а бравый да удачливый сотник, потом тысяцкий. И вот недавно попросил княжеского соизволения приструнить непокорных уличей и заставить их дань Киеву платить. Игорь поразмыслил и поручил ему сие нелёгкое дело, ведь уличи своенравны, что конь необъезженный. Сумеет ли Свен его оседлать, как раз дело и покажет. А коли получится, то станет Свенгельд воеводой всей Киевской дружины, а не только Варяжской. Да, летит время, с каждым разом замечаешь, что седина всё больше отбеливает власы, а на челе прибавляются морщины, и хоть не жена он, чтобы лишней морщине печалиться, но всё же…..

Игорь уже не так ревностно относился к своей княгине, а боле предпочитал отдыхать душой и телом, когда того требовала плоть, с жёнами помоложе. Ему казалось, что после такого «отдыха» он и сам словно скидывал лета.

Оттого и просьбу жены выстроить для неё в лесу под Киевом хоромину загородную, уважил. Терем ей каменный поставил, как строят на Заходе и в Византии, гридней и охоронцев дал, сколько требуется. Пусть живёт своей жизнью и командует своей челядью, как ей нравится. Сейчас, вспоминая ту давнюю свару со Старшим из-за Ольги, он только ухмылялся своей былой горячности. «Радоваться надо было, что у неё своё утешение есть, а у меня своё, а не разума от этого лишаться, – запоздало корил себя Игорь. – Одно добре, как рекут волхвы, коли человек в прошлом своём прошибки видит, значит, он мудреет. Выходит, что я не из ума по старости выживаю, а мудрею!» – с внутренней усмешкой успокоил себя князь.

Однако возникшие нынче воспоминания, были видимо не случайны, потому что утром теремной охоронец доложил:

– Князь Моравский с отрядом прошёл наши кордоны на заходе и приближается к Киеву!

– Приехал-таки! – обрадовался Игорь. – Одеваться и коня! – кратко велел он.

Вскоре он с ближниками выехал из терема навстречу, тем выражая уважение гостю. Едва княжеская процессия миновала Чешские ворота и оказалась за пределами града, отдалившись от них не более чем на полёт стрелы, как впереди заклубилась пыль на старом купеческом шляху, упреждая о приближении моравчан.

Игорь, облачённый в искусно расшитую шёлковую рубаху, сидел на вороном койсожском жеребце, привычно придерживая его иссиня-чёрные бока крепкими ногами всадника в полосатых штанах, заправленных в сапоги жёлтой кожи с серебряными шпорами. На плечах белая епанча, застёгнутая золотой фибулой на левом плече. Непременный меч и привычный скрамасакс в ножнах на широком поясе, с которыми князь ещё с юности так сроднился, что и не замечал их, довершали его одеяние. Почти совсем седой осередец – прядь волос, оставленная по воинской традиции рода рарожичей на макушке бритой головы, свисал на левый висок. Он вглядывался в подъезжающих всадников, потом тронул своего вороного навстречу седовласому гостю в дорогом запылённом одеянии.

– Вот, ты каков теперь, Олег, князь Моравский, – молвил Игорь, оценивающе оглядывая бывшего воеводу. – Поседел, совсем белый стал, похож теперь на отца.

– Так и ты не помолодел, тоже почти весь сивый, а я же на десять лет старше тебя.

– Хоть и неширок ты статью, как дядька Ольг, да крепость тела по-прежнему хранишь, стариком тебя не назовёшь! – искренне молвил Игорь. – Ну, будь здрав, рад тебя видеть!

Они пожали друг другу руки и слегка приобнялись, не слезая с коней.

К терему ехали вместе, стремя в стремя.

– Как там, в Моравии, всё ли ладно? – спросил Игорь.

– Всяко бывает, пока справляемся, да одному Богу известно, что завтра будет, – отвечал Олег, осматриваясь вокруг. – Чешский князь Болеслав решительно за объединение земель бывшей Великой Моравии взялся, с Польшей, Словакией дружбу ведёт, так что и мы приглядываемся, чтоб под его руку стать, в одиночку не выжить, верно, Стислав? – обернулся он к едущему по левую руку первому помощнику и советнику. Беловолосый моравчанин одобрительно кивнул.

– Когда до меня вместе с вашими купцами дошла весть, что ты князем Моравским стал, я как-то даже порадовался, – признался Игорь. – Годы наши теперь на склоне, горячность молодости позади, утекла с летами да верными побратимами, – с тихой печалью в голосе молвил киевский князь. И Олег понял, что Младший впервые винится перед ним.

– Ты прав, брат, – молвил Олег с некоторым душевным волнением, – добрых друзей по перстам одной руки пересчитать можно, оттого ценить их надо пуще злата.

– Узнаёшь град? – спросил Игорь, перехватив взволнованный взгляд Старшего. – Пожар был у нас, так многие дома да улицы по-новому поставлены.

– Слишком много времени прошло, – устало покачал головой князь Моравский.

– Ничего, омоешься с дороги, вспомнишь. Как у нас на полуночи говорится: «и дальняя дорога не в тягость, коль банька в радость», небось, соскучился в своей Европе по нашей настоящей мовнице! – похлопал по плечу Старшего киевский князь, когда они уже въехали на теремной двор. – Мои гридни проводят вас. Потом, само собой, мы с Ольгой тебя за столом ждём!

Олег после мовницы с раскалёнными камнями да берёзовыми и дубовыми вениками, вгоняющими в разомлевшее тело горячий душистый пар, и в самом деле почувствовал себя более отдохнувшим, чем если бы проспал целые сутки. Несколько раз ловкий банщик умащивал его тело то мёдом, то солью, то горчицей, а потом, подождав немного, смывал горячей водой, окатывая после холодной колодезной. Отяжелевшее, утомлённое и запылённое после дальней дороги тело с каждым новым подходом становилось не только чище, но и как будто легче. Вместе с различной натиркой уходила усталость, да что усталость, кажется, волшебная вода северной мовницы смывала сами прожитые лета! Стократ прав Младший, нет такого божественного чуда в Европе, где и мыться-то считают зазорным. В Чехии-Моравии, конечно, есть мовницы, однако, надо признать, с приходом на моравские земли папского протектората они не столь распространены и почитаемы, как тут, на Руси.

Когда Олег блаженно вышел в предбанник, банщик подал мягкий плат для вытирания, а затем выбеленные холщёвые порты и рубаху. Заглянувший в дверь теремной охоронец позвал пройти в трапезную, где уже накрыт стол, и князь с княгиней ждут гостя.

– Мне бы переодеться, – молвил Олег, несколько смущённый тем, что, нежась в мовнице, как в далёком детстве и юности, вовсе позабыл о времени, и оттого заставил гостеприимных хозяев ждать его.

– Нет нужды, княже, князь Игорь упредил, что трапеза будет по-свойски, они с княгиней тоже в домашнем облачении, – успокоил охоронец.

Олег чуть поколебался, потом подвязал рубаху поданным ему банщиком поясом с обережными северными рунами, сунул ноги в шлёпанцы с кожаными ремешками и деревянными подошвами и последовал в терем за охоронцем.

Игорь и Ольга, которых упредили, что гость закончил омовение и облачается, спустились из своих светлиц в трапезную. Охоронец рёк правду, они были одеты в расшитую, но простую холщёвую одежду из северного льна, что лепше всего для тела в пору летнего зноя. Теперь Олег и Игорь уже, как положено, крепко обнялись троекратно. А Ольга глядела на гостя, и было непонятно, что творилось в её душе и памяти, сокрытое привычной завесой величавой строгости.

– Да обними земляка, Ольга, сколько лет ведь не виделись! – повернулся к ней Игорь, взял за руку и подвёл к Олегу. Подождал, пока Старший и жена осторожно приобняли друг друга.

– Рада свидеться, князь Моравский, – молвила Ольга глубоким грудным голосом. – А не привёз ли ты с собой княгиню? Небось, местные то моравчанки не хуже наших киевских жён будут? – не то из любопытства, не то с затаённой подковыркой спросила она.

– Славянские жёны кругом красны, что в Киеве, что в Моравии, да ведь не только в красоте дело, нужно, чтоб душа родная была, а я такой не встретил, – ответил Олег ровным и даже добродушным тоном.

– Ну, к столу просим, – широко повёл десницей Игорь на выставленные щедрые угощения из крупной и мелкой дичи, рыбы, ягод, орехов, медовых квасов, ягодных морсов и холодных узваров.

Ольга сидела за столом рядом с мужем, вернее, восседала, и взор её был непроницаем. Олег несколько изумился. Казалось, что это какая-то европейская королева, хотя и облачённая в простую льняную одежду, но холодная и непреступная, подобно каменным строениям в Европе, к которым он до сих пор так и не привык после живых деревянных жилищ Киевщины и Новгородчины.

«Я ведь с замиранием сердца ждал и боялся этой встречи! – признался себе Моравский князь. – А как случилось, не сразу и признал в статной, теперь уже «при теле», величавой в свои пять десятков лет жене, ту прежнюю Прекрасу-Ольгу». Княгиня же несколько смешалась лишь в первые мгновения встречи, когда Игорь подвёл её к нему. А потом язвить стала. «Да и то сказать, – продолжал Олег, глядя на себя её очами, – я теперь весь седой и старый, хоть телом пока крепок, да…». Он снова взглянул на сидевшую напротив Прекрасу-Ольгу и, почуяв сердцем и душой холодность и даже будто некую тайную ухмылку, прячущуюся в устах княгини, как-то успокоился. В самом деле, время лечит, особенно в преклонном возрасте. «И, слава Богу! Что было, то осталось в прошлом, и пусть оно там, в сокровенном далёком минувшем и остаётся для отдохновения души в тяжкие минуты», – решил Олег, даже с некоторой радостью смиряясь с тем, что нынешняя Ольга к нему, похоже, совсем равнодушна.

– Ну, как тут у вас, с Константинополисом не всё ладно? – обратился он к Игорю.

– Разумеешь, брат, – словно ожидая этого, сразу подхватил разговор Младший, – как стал у визанцев император Роман Лакапин, так юлить начали коварные, то дань недоплатят ежегодную, то вообще «забудут» о ней. Приходилось и купцам их отворот на торговлю в градах Руси давать, и проход из Греков в Варяги закрывать.

– Насколько я помню, – Олег ещё раз кинул быстрый взгляд на сидевшую слева от Игоря Ольгу, – Роман на троне ромейском уже два десятка лет сидит, да и по возрасту мы с ним почти одногодки.

– Точно, да в первые лета ещё как-то удавалось с ним кашу сварить, хоть и с трудом, а последние годы вовсе сладу нет. Вот и решил я с дружиной пойти и взять своё, – ответил Киевский князь.

– В Ромейской империи несколько лет подряд недород был большой, про то все знают. Особенно тот голод, что и нас зацепил лет двенадцать тому, когда средь лета морозы грянули. – Тут князь Олег, вспомнив что-то, остановил свой рассказ. – Помнишь, Игорь, купца Мойшу Киевского, что с воеводой Фарлафом судился?

– Ну, помню сего хитрого рахдонита, – недовольно буркнул Игорь. – Так он из Киева ещё прежде тебя исчез, и больше про него никто не слыхивал.

– У нас он объявился, в Моравии. А как раз в то голодное лето его и не стало.

– Неужто от голода помер? – изумился киевский князь.

– Голод ему как раз не грозил, напротив, он на недороде том богател, что твоя квашня на хмелю, – ответил моравчанин. – Взъярились люди, с которых он три шкуры снимал, всё повышая рост, и забили его насмерть вместе с ещё несколькими ростовщиками. Когда стража городская подоспела, Мойша уже отходил, так и умер с зажатыми в деснице серебряными денариями.

– Тут Фарлаф его за гривны едва не прикончил, он в Моравию сбежал, да всё одно от денег смерть принял, оттого, что любил их больше жизни, – рассудительно молвил киевский князь.

– На земле Империи тоже восстания поднимались не раз в те голодные годы и сразу после них, – вернулся к рассказу о Визанщине моравский гость. – Говорят, был у восставших вождь по имени Медная рука. Ему за посягательство на императорские устои ранее руку отрубили, так он сделал себе медную, особым способом зажимал в ней меч и рубился с посланными на подавление восстания воинами.

– Надо же, и что с тем медноруким стало? – спросил Игорь. Ольга тоже впервые с интересом подняла на Старшего свои сине-серые, оставшиеся такими же глубокими очи, только что мерцало в их глубине, никто прочесть не мог.

– Схватили его и сожгли живьём в граде Константина на площади, – ответствовал князь Моравский.

– Неужто в Царьградской казне совсем ничего не осталось, чтобы купить хлеб и раздать народу, тем успокоив его? – подала голос княгиня.

– Небось, на оплату наёмникам, что восстание подавляли, больше средств ушло, – заметил Игорь.

– Дело не только в хлебе, а в самом бунте, в посягательстве на власть. На это императорские службы и в десять раз больше средств потратят, невзирая на голод и недород.

– Ну, мы на их власть не посягаем, а вот хлеб насущный, то бишь, дань Руси, придётся пойти и самим взять, – решительно молвил Игорь. – Добре, Олег, что ты не отринул моей просьбы, пришёл с воями. Обмозговать надобно, как лепше супротив Цареграда идти.

– Мы тебе поможем, а ты, коли понадобится, нам, – рассудительно молвил бывший воевода. – Я прибыл пока с небольшой дружиной, так как до похода ещё много времени, а ослаблять защиту княжества на долгий срок не имею права. – Игорь согласно кивнул. – Перво-наперво, продолжил Олег, – нужно восстановить постройку лодий морских в Корчеве. Я по дороге в Киев много всего передумал. Пока там будут лодьи строиться, по всей Руси сбирать отряды и оружие. Коли своих воев мало будет, попробовать с печенегами договориться.

Ольга, в отличие от многих жён, видимо, не считала мужские разговоры скучными и не уходила, внимательно прислушиваясь к планам будущих сражений. Игорь же, решив, что-то про себя, молвил:

– Тогда давай так, я к твоим двум сотням дам ещё три сотни варягов, которые недавно прибыли из-за моря по моему зову, и отправляйся в Таврику. Варягами верховодит почти твой тёзка Ольгерд, и воин добрый, и своенравных сотоварищей своих в руках крепко держит. Начинай строить лодьи морские под Корчевом, где ещё твой отец строил, а я тут готовиться к походу буду, думаю, что и без кочевников справимся, – заключил Игорь.

– Ну и гостеприимный же ты, дальше некуда, едва гость на порог, а ты его в новую дорогу, хоть оглядеться то земляку дай! – несколько возмутилась Ольга.

– Так само собой, пусть отдыхает, сколько надо, – как бы слегка оправдываясь, молвил Игорь. И обернулся к Старшему: – Заодно с Ольгердом и его сотниками поближе раззнакомишься.

На следующий день после приезда в Киев Олег встретился с верховодой варяжской дружины Ольгердом. Росту тот был чуть выше среднего, в зеленоватых очах читалась сдержанность и некая печаль, прикрываемая иногда, то лёгкой улыбкой, то вдруг сразу возникающей суровостью. Его отряд состоял в основном из лютичей и руянцев, но было и с полсотни нурман, которых сразу можно было отличить по длинным волосам и бородам, в отличие от бритых варягов. Три сотни добре вооружённых северных воев за хорошую плату были готовы исполнять любую воинскую задачу. Обсудив с Ольгердом нужные вопросы, они расстались, и Олег в сопровождении двоих охоронцев решил побродить по когда-то родному, а теперь уже несколько чуждому граду. Прежде всего, зашёл в Ильинскую церковь. Объявленная когда-то Соборной, она так и не стала общей для константинопольцев и римлян. Византийские епископы правили службу у себя в Греческом дворе, а Ильинская церковь осталась вотчиной Папы Римского. Сейчас в ней служил пастор отец Бремер, из германцев. Поговорив с ним, Олег с удовлетворением узнал, что княгиня Ольга втайне от мужа приняла крещение, и является теперь постоянной прихожанкой. «Может, послушалась-таки меня тогда, и нынешняя холодность есть просто христианское смирение страстей?» – подумал Моравский князь, направляясь далее в Ратный стан. Он желал поглядеть, какой стала нынешняя Киевская дружина, воеводой которой он когда-то был, а заодно проверить, как устроились его воины, и как они сошлись с воинами Ольгерда, с которыми им предстоит в скором времени плечо к плечу схватиться с хазарами в Таврике.

Едва он оказался за высоким забором, как ноги сами повлекли знакомой дорогой туда, где ещё стоял ныне почти заброшенный изведывательский домик. Олег просто не мог не прийти к сему столь памятному месту в глухом закутке Ратного стана у самой воды. Глядя на ветхое строение, на укромную заводь Непры, он вспомнил и отца, и верных его изведывателей, и ратные дела. Непроизвольно всплыли и мгновения жарких встреч с Ольгой… Сообразительные охоронцы стояли поодаль.

– Здравия тебе, князь Моравский, Олег! – вырвал из сладкой пелены воспоминаний чей-то голос, показавшийся знакомым. Бывший воевода оглянулся и узрел перед собой всё такого же сухощавого и жилистого, загорелого до цвета бронзы бритоголового Хоря и крепко поседевшего его наставника Береста. Лик князя Моравии осветился тёплой и радостной улыбкой. Он шагнул, широко раскрывая объятия, навстречу изведывателям. Моравские же охоронцы порядком растерялись: два незнакомых им мужа явились неслышно, будто соткались из речного тумана.

– Будьте здравы, братья! Время вас не берёт, всё такие же, только поседевшие да в морщинах. А смена-то изведывательская есть? – растроганно молвил князь Олег, обнимаясь от души со старыми знакомцами.

– Есть, княже, у меня вон внучок, пятое лето пошло, а уже вижу, будет из него толк, воспитаем с Хорем смену, – молвил, улыбаясь по-доброму Берест.

Долго говорили и не могли наговориться, вспоминая Олега Вещего и всех его тайных изведывателей, поход на Царьград и ранение Береста, и многое-многое из прошлого. Перешли и к делам нынешним. Олег, рассказав о скором своём походе в Таврику, попросил старых изведывателей о помощи. На что оба с охотой откликнулись.

– Тогда отправляйтесь, братья, с ближайшим торговым караваном в Таврику и вызнайте, сколько воев хазарских в Корчеве да соседних градах находится, как их быстрее и ловчее оттуда выбить, – дал первый наказ изведывателям князь Олег. – А через седмицу-другую и мы подоспеем, ударим по тем хазарам так, чтобы пыль с них посыпалась.

Хазарские воины в прибрежных градах Киммерийского Боспора, давно не имевшие серьёзных боевых стычек, разжиревшие на поборах с купцов и мелких торговцев, не смогли оказать серьёзного сопротивления суровым северным воям. Сытая и беззаботная жизнь для любой дружины страшнее вражеских клинков. Посланные в Хазарские пределы Берест и Хорь точно изведали, где и сколько имеется воинских сил. Действия подоспевших князя Олега и Ольгерда были стремительны, хазарские тудуны даже не успели сроиться в одно войско и дать достойный отпор варяжско-моравской дружине, потому были разбиты и рассеяны поодиночке. В панике они помчались в Итиль с просьбами о помощи.

«Доигрался! Проклятие, как же это могло случиться?! – Мрачно думал облачённый в парадную римскую амуницию человек, энергично шагая по внутреннему дворику роскошной виллы, тоже выдержанной в римском стиле. Он остановился на несколько мгновений около низкого столика, снял тяжёлый шлем с чеканной позолотой и роскошным гребнем и с нервным стуком положил его на красный мрамор столешницы, обнажив голову с редкими тёмными волосами. – Проклятье, как так вышло, что я сам, как безмозглый баран, влез в эту западню? – Военачальник снова заходил по дворику, так что полы его великолепного пурпурного плаща то и дело взлетали, желтоватый лик был разъярён, а карие выпуклые очи ещё более потемнели от гнева. – А ведь всё это устроил Шмуль Семендерский, этот мерзкий сын ослицы и вонючего барана! Подлец, он так сумел подойти, что я до последнего не догадывался, в чём причина его лести и восхваления моих воинских качеств и невероятных способностей! У-у, проклятый, видимо, решил перехватить мои заказы, а меня либо уничтожить, либо опозорить, превратив из уважаемого всеми человека в побитого пса! А самое худшее, что Шмуля слишком рьяно поддержали главный раввин и хамалех, наверное, коварный обещал им поделиться грядущей прибылью»…

Грозный военачальник хлопнул в ладоши и приказал услужливому темнокожему рабу снять с него доспехи и принести вина. Без доспехов человек оказался и вовсе небольшого роста и довольно плотного телосложения.

Лёжа по-римски на левом боку на подушках, Песах, а именно так звали разгневанного воина, стал уже более спокойно разбирать случившееся и думать, как выкарабкаться из западни, в которую сам же так глупо влез. А для этого нужно вспомнить всё с самого начала, – ничто так не успокаивает и не настраивает мозги на решение проблем, как воспоминания, и чем они глубже, тем лучше.

Ещё в детстве он не был похож на большинство детей иудейских купцов, у которых с малолетства была цель продолжить выгодное, но хлопотное торговое дело своих отцов и родственников. Песаха это мало интересовало, он больше любил собирать оружие, – клинки, стрелы, луки, лёгкие дротики. Вызывая недоумение у родных и знакомых, часто облачался в самодельные воинские доспехи и даже упросил отца выделить деньги на уроки владения оружием, которые преподавал ему некий престарелый римлянин, бывший легионер. Особенно полюбились юному Песаху показательные упражнения с мечом, когда вращающееся лезвие описывает сверкающие круги вокруг тела и кажется, что ты в непробиваемом стальном коконе, всемогущий и неуязвимый.

Потом неожиданно умер отец, и Песаху пришлось взяться за его дело – торговлю рабами, но первый гешефт оказался убыточным. Рабов он приобрёл, как потом оказалось, слишком дорого, да к тому же тех, что подсунули хитрые бывшие друзья отца, – это были непокорные склавины, которые уже пытались бежать от своих хозяев. Как в их конюшню попало оружие, так и осталось неизвестным, Песах подозревал, что это устроили те же бывшие «друзья» отца, чтобы убрать лишнего соперника в торговом деле. В общем, случилась рубка пленников с хазарской охраной, отчаянная и кровавая. Склавинам нечего было терять, и они дрались, как исчадья преисподней. Хозяйство было разрушено и сожжено. Часть рабов была убита, часть сбежала. Песах, растерянный и подавленный, не знал, что ему делать: снова браться за торговлю рабами он боялся. И тогда старый раввин синагоги, в которую ходила вся семья Песаха, дал мудрый совет: «Занимайся тем, что хорошо знаешь». И Песах занялся торговлей оружием, уж это он знал и понимал, и дело постепенно пошло в гору.

Ширились связи, он знал, где и когда можно купить оружие и воинское снаряжение подешевле и когда и кому продать подороже. Спустя время, он стал одним из поставщиков амуниции для хазарского войска, поставляя от самых дешёвых и простых кожаных панцирей и топоров до дорогих клинков и доспехов самым важным персонам. Зачастую, до передачи владельцу, он позволял себе поносить его доспехи, чувствуя себя в это время настоящим военачальником, грозным и непобедимым. Всё было замечательно, и вот сегодня…

Волнение, обида и растерянность снова стали овладевать Песахом.

Сегодня его впервые в числе прочих специалистов-поставщиков пригласили на совещание к самому Хамалеху, где обсуждалось количество и снаряжение воинов, отправляющихся в Таматарху и Коршу на войну с урусами, нагло занявшими Киммерийский Боспор. Наконец – то пригласили! Он так жаждал этого, так хотел попасть в избранное число армейских снабженцев, что загодя собрал дорогие подарки и отправился к старому купцу, дальнему родственнику отца. Он знал, что старик уже не водит караваны, но ещё ссужает деньгами под хороший рост других купцов, большинство из которых прислушиваются к словам опытного рахдонита. Двоюродный дядька Гершель имеет такие связи в разных слоях хазарской верхушки, что по Итилю ходят слухи, будто он может всё! Скорее, врут как всегда, но кто его знает… Да к тому же он хоть и дальний, но родственник, а больше не к кому обратиться за помощью в таком весьма тонком деле, – размышлял по дороге Песах.

Согбенный старик с трясущейся редкой бородой и подслеповатыми выцветшими от прожитых лет очами выслушал Песаха, но ничего определённого не пообещал.

– Дело непростое, сынок. Я не вхож к самому Хамалеху Иосифу, да продлит Всевышний его дни. Но я твой родственник и постараюсь помочь, но обещать ничего не буду, – проговорил, перебирая большими морщинистыми губами, Гершель надтреснутым, как старый кувшин, голосом. – Но если что-то получится, это будет стоить дорого, мой мальчик.

– Я заплачу, – кивнул Песах, – я согласен на всё!

Что можно было предпринять, он сделал. Оставалось ждать.

Прошло довольно много времени, Песах уже кисло думал, что у дядьки Гершеля ничего не вышло. И вот сегодня, наконец, его позвали!

Прибыв во дворец хамалеха Иосифа и стоя в почтительном отдалении от Светлейшего вместе с другими оружейниками и поставщиками провизии, Песах уже привычно подсчитывал, сколько и какого вооружения понадобится для отправки воинов на усмирение этого не то воеводы, не то кагана урусов. Учитывая, что у Хелгу, как сказали тудуны, хотя они, скорее всего, сильно приврали о числе врагов, чтобы оправдать своё бегство, больше тысячи отборных воинов, то для победы над ним нужно послать не менее четырёх, а лучше пять – шесть, иначе связываться с этими урусами опасно. Он невольно вспомнил картины ужасной рубки в отцовском владении, когда восстали рабы.

– Всё это может быть ловушкой для нас, – молвил между тем в задумчивости Иосиф. – Я иду с войском в Самкерц, а в это время какие-нибудь головорезы могут появиться в Итиле и разорить его. Я помню, как всякий дальний поход старого Хелгу сопровождался злобными нападками печенегов и других народов степи на наши пределы. Мы не можем рисковать безопасностью Божественного Кагана!

– Ты необычайно мудр о, Великий Хамалех, – одобрительно закивали советники, – ты видишь своих врагов насквозь, будто они из тонкого сирийского стекла! Тебе и хорезмийским лариссиям нельзя покидать Итиль.

– Тогда кого нам послать против кагана Хелгу, это должен быть хороший знаток военного дела и настоящий боец.

– Позволь мне, достопочтенный Хамалех, высказать своё мнение, которое может быть продиктовано свыше, – с достоинством оглаживая свою наполовину седую бороду, молвил присутствующий на собрании главный раввин. – Я думаю, послать нужно достойного человека, разбирающегося в военном деле, это… – раввин помедлил, прищурив очи, – это уважаемый Песах…

Во дворце Бека наступила неожиданная тишина. Подсчёты ожидаемой прибыли от подготовки пяти – шеститысячного войска сразу перемешались в голове торговца оружием, подобно столбикам монет от сотрясения стола, на котором они так старательно выстраивались.

– Да, это уважаемый всеми Песах! – повторил раввин. – Скажите, кто лучше его разбирается в оружии? Вот спросите его сейчас, сколько копий, луков и стрел нужно на тысячу конных воинов, а сколько и какого оружия для тысячи пеших, и он тут же даст ответ. Спросите, сколько потребуется подков для броска в Самкерц, или, как называют греки, Таматархию, а сколько походных кузниц нужно захватить с собой, он таки вам и это точно скажет.

– Но, Равви, для полководца этого мало, – заметил Иосиф с некоторым сомнением в голосе.

– Великий Хамалех читает мои мысли! Конечно мы, иудеи, любим больше торговать, чем воевать, но когда я вижу, как почтенный Песах ловко орудует мечом, который со смертельным жужжанием послушно носится вокруг его тела, то меня охватывает страх и пронизывает ужас! – Песах не мог вспомнить, когда и где первосвященник мог видеть его упражнения с мечом. – Недавно один из моих прихожан, – продолжал между тем главный раввин, – уважаемый Шмуль из Семендера, вы все его знаете, так прямо мне и сказал, что разбор достопочтенным Песахом известных сражений поражают его глубиной стратегической мысли и знанием военного дела. Он близко знаком с нашим дорогим Песахом, и сам честный купец, врать не станет, это я вам говорю.

– Я, конечно, в хороших отношениях со Шмулем из Семендера, но… – запинаясь от неожиданного поворота событий, начал Песах.

– Ну, что я говорил, настоящий воин немногословен и совсем не любит хвалиться, за таких, как он, обычно лучше говорят другие. Достопочтенный Песах без сомнений способен возглавить войско, а уважаемые тудуны помогут ему, – закончил раввин свою вкрадчивую, но убедительную речь.

Жаркая волна хлынула изнутри в побледневший лик торговца оружием, он понял, что попался, как рыба на крючок. Игра в настоящего воина и стратега обошлась дорого: концом плети в неумелых руках она ударила по собственному затылку.

– Итак, уважаемый Песах, я назначаю тебя булшицы. В твоём подчинении будут воины из гургенских мусульман, – молвил Бек. – Они хорошо помнят, как урусы ещё при моём досточтимом отце Аароне Втором опустошали побережье Хазарского моря, и злоба их станет хорошим подспорьем острым клинкам. В твоём войске, конечно, будут и хазары, и аланы, но ударной силой станут именно гургенские мусульмане. Но тебе придётся их крепко держать в руках. Тудуны помогут, но для полной уверенности я дам тебе две сотни моих личных лариссиев, – веско и властно закончил Иосиф.

Все горячо стали поздравлять нового военачальника.

Песах отвесил правителю низкий поклон и с бледным ликом медленно пошёл прочь.

Теперь, лёжа на мягких подушках, покусывая в раздумье фрукты и сыр и запивая вином, он размышлял, как выйти из положения, в которое угодил, как в зыбкое болото. Вступать в битву ему, не видевшему в своей жизни ни одного сражения, кроме схватки рабов с охраной в отцовском подворье, с настоящим каганом урусов, который участвовал во многих войнах? Да это то же самое, что, не умея плавать, пытаться переплыть Итиль…

Всё-таки отличное греческое вино и сытная еда сделали своё дело, и он, наконец, забылся, хотя сны были тревожными и вязкими, как кошмары больного лихорадкой. Когда угрюмый от тяжких мыслей, с мешками под карими очами, торговец оружием проснулся, то сразу приказал подать коня. Он выехал со двора, и два крепких воина в одинаковых кирасах последовали за хозяином.

Дядька Гершель, едва узрев новоиспечённого полководца, засеменил, по-женски всплёскивая сухими руками:

– Мой мальчик! Нет, не мальчик, что я говорю, какой важный военачальник пожаловал! Надо же, булшицы! – восторженно восклицал он, блестя слезящимися очами и не давая Песаху открыть рта. – Первый военачальник в нашем роду, отец гордился бы тобой! Видишь, я исполнил своё слово, и даже больше того! – не умолкал старый рахдонит, ведя дорогого гостя в дом. – Теперь ты большой человек, и я вижу, не забыл старого родственника и данном ему обещании…

Песах, готовившийся сказать о многом, лишь хмуро промолчал и, отвязав от пояса кошель с монетами, бросил его на стол.

– Ты идёшь в Таматарху и Таврику, пусть Всевышний способствует успеху в твоём деле, взять побольше золота и рабов. И, надеюсь, ты не забудешь доброту старого дядьки Гершеля, который помог тебе стать столь великим человеком… – не переставая, трещал старик вслед уже уходящему Песаху.

Только сев на коня, новоиспечённый булшицы промолвил:

– Да уж, этого я никогда не забуду…

Князь Олег Моравский, стоя на берегу Киммерийского Боспора со стороны Тмутаракани, или, по-хазарски, Самкерца, наблюдал за лодьями и баржами, перевозящими смолу и прочий товар на другой берег в Корчев.

– Ну вот, будет теперь из чего строить, и чем смолить, – довольно молвил, подходя, Ольгерд, и тоже стал глядеть, как одна за другой баржи и разномастные торговые судёнышки, загрузившись нужной добычей, отходят от старого каменного причала. – А то хазарские купцы такую цену заломили, что не токмо лодий, однодревок не построишь…

– Позвали в гости, а предлагают кости. Привыкли жировать, только забыли, кто много хочет, ни с чем остаётся. Вот теперь пусть попляшут – скороговоркой поддержал начальника сотник Варяжской тьмы Гунар.

– Ага, – кивнул согласно Моравский князь, – как у нас говорят, были у вороны хоромы, а теперь и черепка не осталось…

Чтобы укрыться от жары, князь Олег с Ольгердом и двумя его сотниками прошли в ближайшую полуразрушенную византийскую виллу с толстыми стенами, сложенными из камня известняка. Бассейн в центре небольшого дворика почти высох и был наполовину засыпан глиной.

Вскоре послышался конский топот, говор, и в прохладное помещение вошли Берест и Хорь.

– Княже, хазары идут! – доложил Берест. – По этой стороне, вот здесь, вдоль берега. – Взяв палочку, изведыватель нарисовал на мокрой глине движение воинства противника. – Мы с Хорем незаметно подобрались и прикинули – тысячи три всадников. Главный у них некий Песах.

– Что думаете? – спросил у спутников князь, склонив седую голову над начертанным планом.

– Лепше всего неожиданно ударить, – предложил Берест. – Идут они вдоль берега, налетим сверху с возвышенностей и в море их опрокинем! Тут лощина и проход неширокий, если на возвышенности с этой стороны лучников схороним в засаде, – голова изведывателя склонилась над сырой глиной, он взял горсть её и уложил сверху в том месте, где, по его словам, была возвышенность, – то уходить им вот сюда придётся, – он начертил возможный путь движения хазар.

– А вот тут уже и нашим конникам навалиться можно, и бежать тогда супротивнику либо наверх под стрелы наших лучников, что не просто, либо сквозь ряды наши, а это верная смерть, – закончил мысль изведывателя Ольгерд.

Совет военачальников с изведывателями вдруг прервался из-за шума и говора за толстыми известняковыми стенками строения. Все невольно насторожились, а вошедший во дворик начальник охороны доложил, что прибыл гонец от князя Игоря.

Весть, которую он принёс, и вовсе ошеломила князя Олега и его соратников: Игорь велел с хазарами в сечу не вступать, оставить Тмутаракань и Корчев и уходить восвояси в Киев.

– Вот тебе и на! – Только и смог выговорить Хорь, растерянно присаживаясь на каменную лаву и почёсывая бритый затылок. – А мы тут планы, как хазар побить, строим!

– Как же так, что там, в Киеве стряслось? – помрачнев, спросил Олег у гонца.

– Ведаю только, что приезжали посланцы от хазар, и был у них с князем разговор долгий, после того меня к тебе и отправили.

– Значит, снова Ингард поверил хазарским жидовинам! – молвил Моравский князь. А Берест в сердцах, сжав кулак, сломал палочку, которой только что чертил по мокрой глине. – Не к добру это, но ему решать, – закончил Олег ещё более мрачно и обернулся к сотоварищам. – Сами всё слышали, братья, не бывать сече с хазарами, уходим, переправляемся на Таврийский берег протоки. Баржи, что успели смолой загрузить, забираем, оставим в нашем селении под Корчевом, авось ещё пригодятся.

– Отцего вдруг мы не можем посець хазар? А постройка лодий, их тоже бросить? – возмутился Ольгерд, и даже лик его побледнел. От волнения в его речи чаще проскальзывало варяжское «цоканье». Не привык гордый северный воин отступать перед супротивником без боя.

– То приказ князя Ингарда, мы всего не ведаем, отчего он таков, сей приказ, но воинский ряд велит его исполнять, брат Ольгерд, – хмуро ответствовал Моравский князь.

– Ты прав, княже, – тяжко вздохнул варяжский сотник Гунар, – князю Игорю ведомо то, что нам не ведомо и мы, не послушав его повеления, можем великий урон Киеву нанести, сами того не желая.

Ольгерд не ответил ничего, только приказал своим сотникам переправлять людей на Таврический берег протоки. Лик его так и остался бледным, а уста крепко сжаты, будто он опасался молвить лишнее.

Кудесник Избор встал, как всегда, рано. В отличие от большинства содругов-волхвов, которые на лето перебирались из града на свои заимки в пущи да перелески, он и зимой обитал в глухом лесу – не лежала к городской жизни его чуткая душа. Лишь на большие праздники выходил он к людям из дремучего бора, оттого и прозвище имел Избор. Управившись с делами, печь растапливать не стал, всё равно скоро уходить, предстояло встретиться с Могуном. Да и в Киеве нужно побывать, что-то там затевает князь Игорь, – кузнецы да шорники заказы получают, лодейщики тоже ждут, не дождутся, когда весна придёт, им также приспели княжеские запросы на новые лодьи. Знать неспроста всё это, а он, Избор, хоть и лесной житель, да привык ведать обо всех делах. Ведь в Киев-град сходились не только торговые пути-дороги, но и вести с разных концов, а он, Избор, как сухая корка, напитывался теми слухами да событиями, чтобы потом, уединившись в лесной чаще, обдумывать их, раскладывая по невидимым полочкам, в строгом порядке причин их возникновения, значения и очерёдности. После этого он мог видеть, какие события – добрые или худые ждут людей впереди. Многое может понять и предугадать разум человеческий, коли он светел, чист и привык трудиться неустанно, соединяя все вести, полученные из разных концов великого мира.

Кудесник был росту среднего, плотен и кряжист, что твой дед лесовик, но подвижен и быстр, да и был он вовсе не дед, лет ему не более сорока, а может и того менее, в длинных, непокрытых шапкой волосах ни единой сединки. Очи внимательные, как у всех волхвов, с некой лукавой грустинкой, как у человека, который много ведает, да мало сказывает о том, что ему ведомо. Походка Избора была такой же быстрой, как и все его движения. Подтаявший за последние тёплые дни снег, превратившись за ночь в ледяной наст, ломался под ногами с громким сухим хрустом. Нежданно вернувшиеся вчера посланцы старухи-Зимы – крепкие морозы – снова сковали всё своими студёными перстами. Легко шагалось по знакомому до последнего кустика и пенька лесу. «Вот ещё немного повкушаю чистого да морозного, настоянного на хвое борового духу, и выйду к веси, что у самого Киева-града расположена и скоро с ним сольётся, пожалуй» – размышлял кудесник.

Вот уже и крайняя землянка, в которой живёт семья бражника, бывшего когда-то первым помощником у важного визанского купца, а потом пристрастившегося к греческому вину и постепенно потерявшему и крепкое подворье в граде недалеко от торжища, и работу, и всякое уважение людское. Имя нерадивого мужа истёрлось из людской памяти, и теперь никак, кроме Бражник, его никто не называл. Перебивался, где придётся, как рекут на торжище, «подай – принеси», жил с семьёй в землянке на самой киевской окраине. Жена его вначале пыталась вытащить мужа из пьянства, да постепенно и сама пристрастилась к хмельному зелью.

Проходя мимо землянки, волхв услышал жалобное подвывание куцехвостого пса.

– Странно, обычно эта животина просит у меня чего-нибудь поесть, а сегодня… – Избор остановился, взглянул на тощего стража, что, задрав морду, тоскливо завывал, и узрел в собачьих очах слёзы. – Непорядок, никак, беда стряслась… – Кудесник обошёл землянку и обратил внимание на волоковое окно, которое было не просто задвинуто, но ещё и оставшаяся щель заткнута грязной тряпицей. – В самом деле, похоже, беда стряслась, – взволновался Избор и толкнул дверь жилища. В лик ударило спёртым духом с сильным запахом гари. Неужто, пожар? – было первой мыслью, но огня он не увидел, да и пахнуло вовсе не жаром. Нехорошая догадка пронзила волхва, он бросился внутрь, уже не обращая внимания на столь резкий после чистого лесного духа смрад обители бражников, потому что почуял смерть. От этого ощущения всё тело, душа и разум кудесника вмиг собрались в единую чуткую цельность. Он осторожно передвигался в почти тёмной землянке, освещённой лишь распахнутой дверью, стараясь найти живую душу. Внутренним зраком ощущал он бездыханные человечьи тела, но в них не было живы: одно большое, ещё одно…вот поменьше, совсем маленькое… Он уже повернул обратно, когда ошую что-то словно кольнуло. Остановился, прикрыв ненужные сейчас очи. Показалось?.. Нет, чуть выше головы, кажется, что-то ещё пока живое… Избор хотел протянуть руку в то тёмное, где ещё теплилась жизнь, но неожиданно ощутил незримую преграду. Возникло понимание, что есть препятствие, которое он может преодолеть, сделав шаг и протянув руку, однако нечто неуловимое, но сущее, мешало ему это сделать… Жива тем временем тонкой струйкой истекала из маленького тельца, как последняя водица из опрокинутого жбана…

Знаки, знаки, порой так сложно даже знающему кудеснику их понять, а слишком знающим Избор себя не считал. Сколько длился сей бесконечный миг колебания, он не знал и, наконец, решился… Шагнул ошую и протянул руки вперёд и вверх. В этот миг под лопаткой опять кольнуло, темнота землянки будто развеялась. Избор узрел перед собой зимний лес, распахнутый бараний тулуп, лик мужа, искажённый нечеловеческим страхом, и тонкий длинный окровавленный нож… Видение исчезло, но некая тяжесть осталась, пока руки нащупывали маленькое тёплое ещё тело под кучей какого-то тряпья.

Оказавшись на улице, Избор разглядел то, что вынес из землянки вместе со старым женским кожушком, – это был малец лет четырёх с бледным бездыханным ликом, и кудесник тут же принялся приводить его в чувство, потому что жизни в теле угорельца почти не осталось.

Патрикий Феофил вовсе не был готов к неравной битве с грозными и жестокими северными варварами. Перед сражением он старался укрепить тело и дух постом и страстными молитвами, но страх перед грозным противником окончательно так и не был преодолён.

Император, видимо, уловил неуверенность своего флотоводца накануне решающей схватки с врагом.

– Смелее, патрикий! – зычно, будто на головном дромоне в ветреную погоду, воскликнул Роман. – Тот, кто боится сражения, проигрывает его заранее. Это я говорю тебе, как бывший друнгарий имперского флота, проведший десятки морских единоборств.

– Но хеландий мало, божественный, большая часть едва держится на поверхности, они не выдержат и небольшого шторма! А гребцов набирали, из кого попало, случайные люди ещё не слажены в команду, быстрого хода с такими гребцами развить не удастся, а манёвры неуклюжи…

– Твоя сила не в гребцах и быстром перестроении, а в том, что варвары даже не предполагают, что мы им подготовили. Твоя победа в неожиданности, эти скифы наивны, как дети, их легко обмануть, так что, с Богом! Всевышний на нашей стороне, сегодня он послал безветренную погоду, видишь, какой штиль на море? – Ободряюще рыкнул старый император-флотоводец.

– Но я раньше почти никогда… мне более привычны… – начал, смешавшись, Феофил.

– Знаю, но у нас нет выхода, я лично повёл бы в бой наши хеландии и дромоны, но… сам понимаешь, – развёл руками император. – Сегодня ты, патрикий Феофил, надежда империи, каждого её жителя, так покрой славой своё имя, пусть начертают его в истории золотыми буквами, твой час пришёл. Уповая на Господа всемогущего, иди и победи! – торжественно-возвышено закончил Роман.

Противная дрожь в руках и коленях не покидала патрикия, когда они вышли в залив, и когда остановились, поджидая россов, и особенно когда моноксилы и лодии скифов окружили их флот. Страх и нервозность всё усиливались, до того самого момента, когда он охрипшим от волнения голосом прокричал команду, и первые горячие струи шипящей огненной жидкости полились прямо в окружившие его небольшую эскадру моноксилы варваров. Но когда заполыхала одна из них, вторая, третья, столь неосторожно подошедшие из почти детского любопытства непозволительно близко, когда охваченные огнём скифы посыпались в воду, спасаясь от вездесущей, пожирающей дерево и плоть нефтяной смеси, только тогда он перестал ощущать эту противную дрожь, – тело стало враз невесомым, а голова наполнилась странным хмельным состоянием, как будто он выпил большой кубок неразбавленного вина. Он понял одно: план императора сработал, скифы ошеломлены и горят! Феофил уже, оправившись, привычно отдавал команды, дромоны и хеландии по его воле разворачивались, чтобы поразить как можно больше врагов из труб, установленных в носовых и кормовых башнях, и даже по бокам. Хмельная лёгкость в голове патрикия позволяла воспринимать адскую действительность, как некий нереальный сон или странные видения.

Скифы опомнились и стали растекаться в разные стороны, самые сообразительные из них уходили на мелководье, где их не могли достать тяжёлые ромейские суда с глубокой осадкой. Другие остервенело налегали на вёсла, быстро удаляясь от неповоротливых дромонов дальше в море или на другую сторону пролива. В наспех отремонтированных, да к тому же утяжелённых медью и сифонами старых ромейских кораблях появились течи, да и уцелевшие моноксилы уже были вне досягаемости огня – около полусотни их догорали на волнах. И победители необычного сражения развернулись для возвращения в родной залив Золотой Рог, подбирая на ходу тех скифов, которые ещё были живы и держались на поверхности.

Своё победное возвращение патрикий Феофил помнил смутно: после напряжения и страхов перед боем он воспринимал и поздравления, и ликующие толпы народа на обычно тихой военной пристани, как-то отстранённо, словно чужим сторонним взором.

Выловленных из воды варваров приняли воины Константинопольской тагмы.

Град Константина торжествовал победу над северными скифами. На улицах шло ликование, восхваление божественного императора, его соправителей и военачальников. В церквях служили благодарственные службы. Воодушевлённые ромеи по отдельности и группами приходили на пристань, чтобы поглазеть на этих самых грозных и диких северных варваров, ныне поверженных божественной волей Христа-Вседержителя, мудростью императора и беспримерным мужеством патрикия Феофила!

А вскоре и весь Константинополь смог приобщиться к зрелищу посрамлённого врага: эпарх Пётр устроил показательное шествие выловленных из вод и спасшихся на берегу полуобожжённых, грязных и страшных, как исчадья Аида, россов. Шествие началось от северных ворот гавани и продолжилось по главной улице Меса, почти через весь город к месту казни. Обычно ромеи кричали, плевались, кидали в пленников подобранные камни и палки, мальчишки бежали следом, корчили рожи и улюлюкали. Зрелище привычное для страны, которая сотни лет воевала то с внешними врагами, то подавляла восстания внутри. Сколько уже их прошло по каменным плитам Месы, – готов, гуннов, скифов, агарян, мисян, тюрок и прочих народов. Теперь опять через форум Феодосия, мимо триумфальной арки, терм, административных зданий брела вереница оборванных и мокрых воинов-россов со следами страшных ожогов. Одни шли, угрюмо озираясь, другие едва могли передвигаться, и сотоварищи вели их под руки. Но никто из них, похоже, не искал сострадания, и не ждал пощады от пленивших их ромеев. Некая исходящая от этого шествия непонятная сила постепенно начала действовать на толпу, мало кто осмеливался бросать в пленных камни, а неугомонные мальчишки как-то присмирели от чувства скрытой опасности, исходящей от этих непонятных северных скифов. Так холодеет внутри от страха, когда на повозке везут льва или тигра и даже, несмотря на прочную клетку, кажется, что она может не выдержать, и хищник вырвется на свободу. Видимо, это чуяли и вооружённые воины Константинопольской тагмы, которых было вдвое больше, чем обычно, и они всё время настороженно поглядывали на бредущих между двух линий охраны пленных варваров.

Вот мрачная колонна дошла до форума Амастриана, где раньше торговали зерном и лошадьми, а потом стали проводить публичные казни. Здесь находились статуи языческих богов, среди которых Зевс, Гелиос и спящий Геракл. Помимо этого можно было видеть искусные изображения птиц, черепах и селезней. Сама площадь была обнесена мраморной оградой с небольшими колоннами, которые венчали полумесяцы. Языческие статуи, странные изображения и частые казни породили среди константинопольцев поверье, что на Амастриане обитает нечистая сила, и люди обходили это место стороной.

На площади также стояло необычное сооружение: купол на колоннах, увенчанный пирамидой. Внутри находились серебряные бруски, служащие эталоном для измерения модия – наибольшей меры объёма сыпучих тел. На фасаде были хорошо видны две бронзовые руки, насаженные на копья, что служило предостережением для нечестных торговцев: в случае обмана или обвеса, мошенникам отрубали правую руку.

Однако на площади не только рубили руки. Император Михаил Третий сжёг здесь вынутое из земли тело императора Константина Пятого – иконоборца, а Василий Македонянин сжигал рабов, обвиненных в убийстве своего хозяина. В 932 году по приказу уже Романа Лакапина на Амастриане был сожжён предводитель крестьянского восстания в Вифинской феме Опсикий, Василий Медная рука. И руководил огненной казнью девять лет назад тот самый эпарх Пётр, который вёл сейчас на казнь пленных россов.

Константинопольский тагматарх замедлил движение колонны и вопросительно глянул на эпарха: где, как не на площади с языческими богами казнить язычников? Но Пётр отрицательно покачал головой, а потом махнул тагматарху рукой, и процессия последовала дальше. За Амастрианской площадью Меса разделялась, – один её рукав шел на запад, прямо к Харисиевым воротам города, а второй вёл на юг, к форуму Быка, туда и направилась колонна пленных.

Форум получил своё название из-за находившейся в его центре огромной полой статуи бронзового быка, который некогда был привезён в Константинополь из Пергама; ещё там его использовали как орудие казни: чрево статуи служило печью, в которой сжигали приговорённых к смерти преступников. Во время гонений на христиан множество их было сожжено в бронзовом быке. Потом уже христиане сжигали своих противников и заговорщиков, неугодных императоров и патрикиев. В период иконоборчества на площади казнили сторонников иконопочитания. Несколько сотен лет полыхало под бронзовым быком пламя, из ноздрей вырывался чёрный жирный дым, а площадь оглашалась нечеловеческими воплями, похожими на страшный рёв разъярённого тавра. Однако со временем всё приходит в негодность, и бронзовый бык сам распался от постоянного накаливания и охлаждения. Осталась только его огромная голова, которую водрузили на специальном постаменте. И остались казни, которые проводились на бычьем месте. Сначала туда притащили медную прохудившуюся цистерну и в ней сжигали преступников, а потом установили столбы и цепями приковывали к ним казнимых.

Вот на эту площадь к бронзовой голове тавра и привёл эпарх россов.

Под нетерпеливые крики заждавшейся и жаждущей зрелища толпы, обречённых провели к центру площади, и глашатай зачитал указ императора. С каждой фразой приговора толпа всё больше затихала, но не от этих слов, а от непонятного поведения россов перед своей гибелью. Взоры их глядели куда-то сквозь пёструю радостную толпу, сквозь все эти памятники и колонны, дворцы и храмы торгового града.

– Наверное, молятся своим мерзким богам, – негромко переговаривались присмиревшие горожане.

– Молись, не молись, а без священников и отпущения грехов прямо в Аид попадут. Туда им и дорога! – суеверно крестясь, отвечали другие.

Ромеям было невдомёк, что русы не молились, и не помышляли об отпущении грехов. Их взоры были там, где остались их дети и жёны, матери и деды, где остались их дома, где обитали их роды, частью которых и являлся каждый воин-рус. Они просто прощались со своими лесами и полями, со всем явским миром перед уходом в навь. Сей переход рано или поздно уготован каждому из людей, но русу важно перед родом и предками свершить его достойно. Такое поведение пленников было непонятным и, как всё непонятное, пугающим, постепенно перерастающим в страх, безотчётный и неподконтрольный сознанию собравшейся получить привычное удовольствие толпы.

Сегодня на Бычьей площади вновь горели факелы, которые должны будут зажечь сухой хворост и дрова под чёрными столбами смерти, однако слишком много было приговорённых к казни, и палачи получили приказ сжечь только военачальников россов, а остальных пленных варваров лишить жизни отрубанием головы.

Дюжие палачи привычно подступили к обречённым варварам и хотели взять сначала тех, которые едва держались на ногах от ожогов и ран, но первый же, схвативший обессиленного пленника палач, получил такой удар могучего кулака от одного из поддерживавших раненого сотоварищей, что тут же сам рухнул на каменные плиты. Будто получив сигнал, пленники стали крушить палачей, а тем на выручку бросились воины Константинопольской тагмы. Испуганная толпа отхлынула, давя задние ряды, не успевшие даже понять, что произошло. Страх вдруг взорвался ужасом перед видом настоящей, кровавой и жестокой битвы. Окрылённые вспыхнувшей яростью русы с горящими очами бросались навстречу копьям и мечам, нанося удары с такой силой и быстротой, что ромеи тут же забыли приказ тагматарха не убивать пленных. Воины разили противников, как в настоящем бою, потому что русы, у которых руки были связаны за спиной ещё там, на пристани, дрались ногами и головой столь успешно, что порой опережали копьё или меч.

Император Роман и его соправители, сидевшие в особой ложе как раз напротив места казни, по-разному реагировали на неожиданный поворот событий. Роман морщился, недовольный срывом порядка казни, и, поглядывая на сидящего неподалеку итальянского посланника, костерил константинопольского тагматарха всеми известными ему морскими ругательствами. Патриарх восклицал, что он был тысячу раз прав, когда говорил, что эти варвары сущие дьяволы, а Константин смотрел во все глаза на происходящее и восторженно шептал: «Воины, какие воины, мне бы несколько тысяч таких, я бы тогда…».

Наконец, воины тагмы, частью изрубив, а частью ранив пленных, крепче связали оставшихся бунтарей, и палачи снова приступили к своим обязанностям. Они ставили одних пленников на колени, клали их головы на плахи и обезглавливали одним ударом широколезвийных топоров, а других привязывали к почерневшим металлическим столбам и поджигали факелами кострище у их ног. Процесс казни вошёл в привычное русло. Потоки человеческой крови, вопли сжигаемых заживо, запах горящей человеческой плоти, – кажется всё шло, как всегда. Но сегодня толпа отчего-то не получила привычного удовольствия от зрелища, а среди крови осуждённых, пролитой на Бычьей площади, была в этот раз и кровь одного из палачей, и десятка воинов городской тагмы, и тех, кого обезумевшая от страха толпа затоптала, отхлынув, когда началась смертельная схватка скифов с воинами и палачами.

Казнь закончилась, толпа разошлась, а вместе с ней растеклись по городу тревожные пересуды об этих непонятных, хоть и поверженных, но отчего-то вселяющих страх северных скифах. Праздник как бы ещё продолжался, но уже угасал, оставив какой-то горький осадок. Ни жители Константинополиса, ни патрикий Феофан, ни сам император Роман Лакапин, придумавший, как хитростью одолеть пришедших за данью варваров не знали, что ужас перед ними не пройдёт ни завтра, ни через месяц. Что огонь, обрушенный на головы северных скифов, а потом разожжённый на форуме Быка, не погаснет, а будет разгораться всё жарче, перекинувшись на противоположную сторону Босфора, и дальше, охватывая всё новые фемы, и что победу над флотом пришельцев им, ромеям, ещё много раз придётся вспоминать с горечью и страхом, как Пиррову победу.

Вопреки ожиданиям, после столь ужасного поражения и показательной казни пленных, россы не убрались восвояси, не бежали в страхе, как то сделал бы на их месте иной противник, но исполнились ярости и принялись карать ромеев жестоко и беспощадно. Вначале запылали Хрисополь и Халкидон, находившиеся как раз напротив Царьграда, а потом и оба берега Босфора, и побережья Мраморного моря, над котором русы установили полный контроль, обосновавшись в удобном Никомидийском заливе.

Подоспевшие с полуночи воины Ольгерда с усердием принялись помогать князю.

Заполыхала и застонала земля Вифинская, за ней Пафлагонская. Задымились бесчисленные монастыри и церкви, усадьбы и виллы императорских военачальников и вельмож. Дорогой ценой платили ромеи за своё коварство и хитрость. Грозные северные варвары свирепствовали повсюду, сея смерть и разорение, очищая каморы, кладовые, алтари и сокровищницы и перетаскивая всё ценное в свои лодьи. Особую жестокость к жителям прибрежных градов и селений проявляли гургенские и аланские исмаилиты, а также иудеи, которые в людях другой веры видели своего злейшего врага, и потому карали и мучили их с особым изуверством, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков, пьянея от богатой добычи, запаха крови, вида мучений поверженных и собственной безнаказанности.

С полудня россы Игоря хозяйничали во всей Никомедийской стратигиде, включая её древнюю столицу Никомидию. Азиатская часть империи на всё лето погрузилась в пожары и разорения, морское сообщение с европейскими провинциями империи было парализовано. Константинополь и его предместья оказались под угрозой блокады как со стороны Понта Эвксинского, так и со Срединного моря; без полнокровного поступления товаров на торжища, эти соски вымени Золотой Коровы скукоживались и чахли.

Уже поутру появились небольшие туманы, да и ветер с Понта дул свежее.

– У нас, наверное, уже холодает, а тут пока солнце хорошо греет, – проговорил Огнеяр, с явной тоской глядя на полночь, где за морским виднокраем, тучными степями и дикими полями, лежал где-то за тысячи вёрст отсюда родной град Киев.

– Подошёл основной флот ромеев, всё труднее ускользать от их трирем и дромонов. Пора забирать собранное добро и уходить. За воинов наших мы сполна рассчитались, и дань положенную взяли, – молвил Ольгерд.

– Не сегодня-завтра подтянутся однодревки и насады Киевской дружины, и, мыслю, двинемся мы в путь обратный.

– Коли так, пошлю сегодня забирать добычу из тайников, да грузить на наши лодьи, чтоб в любой миг готовыми быть пробиваться сквозь заслоны ромейского флота, – решительно молвил варяжский темник.

– А это с полной загрузкой, ох, как непросто будет! – покачал головой старый мореход Буривей.

– Меня беспокоят сообщения дозорных, – озабоченно молвил киевский полутемник. – Рекут, что видели ромейские отряды на полудне.

– Как на полудне, когда доместик схол Куркуас, который отобрал у арабов полуденную Армению и ещё другие земли и изгнал оттуда мусульман, движется со своей фемной дружиной с восхода? Твои дозорные ничего не напутали? Исмаилиты более всего злы на сего Каркуаса и яростно пытаются огрызаться, нападая на его воинов то по ночам, то на привале. Они следят за каждым его шагом, а тут вдруг твои дозорные рекут, что на полудне…

– Мыслю, что не Куркуаса это воины, – озабоченно молвил киевский полутемник, – а вот чьи они, предстоит выяснить.

– Да, брат Огнеяр, изведывательская жила тебе покоя не даёт, только от наших с Боспора не было вестей о том, что берегом идёт большое войско, – возразил с некоторым сомнением варяжский темник.

– А может, они шли напрямик посуху, потому на берегу Боспора наши и не встречали никого, – размышлял вслух Огнеяр. – Не люблю такие неожиданности.

– Отчего сияешь весь, будто новый шеляг? – недовольно буркнула княгиня, когда Свен предстал перед ней.

– Сын у меня родился… – смущённо потоптался у порога молодой воевода и сверкнул зеленоватыми очами, не в силах скрыть радости.

Ольга ошеломлённо воззрилась на Свенельда, не в силах произнести ни слова, только глубокие прерывистые вздохи вырывались из её груди.

Точно так она глядела на него в прошлое лето, когда бывший стременной Игоря вдруг без околичностей заявил, что хочет жениться.

У княгини тогда потемнело в очах, и она вынуждена была опуститься всем крепким телом в широкое резное кресло.

– Да что ж это такое, чем я так Господа Вседержителя прогневила?! – выдохнула она одновременно с гневом и отчаянием в голосе. – Муж бесстыдно с любовницами тешится, а любовник жениться надумал!?

– Оттого и надумал, чтоб пересудов лишних избегнуть. Да и пора мне семью заводить, как всякому мужу положено, наследник мне нужен, чтоб не прервался род… – решительно молвил Свенельд.

– Ну да, и тебе, и Игорю, всем вам, мужам, наследника подавай, а до жён вам и дела нет! – всхлипнула в отчаянии Ольга и отвернулась. – Кто она? – вопросила княгиня, чуть уняв слёзы.

– Миланка, – кратко молвил Свенельд.

И опять волна негодования и обиды с головой накрыла княгиню. Миланка, неуёмная стрекотуха с вечно удивлёнными очами, непомерно быстрая, как будто их не одна, а три сразу, эта самая шустрая девица умудрилась увести у неё из-под носа Свена… Женская ревность, чувство собственности на того, кого считала своим, и вот…женится, значит, опять придётся делить его с кем-то, как прежде Игоря…

– Подите прочь! – велела, заливаясь слезами, княгиня.

Свен сразу же удалился. Исчезла из терема и Миланка. Больше княгиня о ней не вспоминала. И вот нынче – у Свена родился сын…. Ольга не знала, что подобное известие может принести столько боли и горечи.

Каменные своды давили сильнее, чем обычно. Раньше она мечтала о настоящем каменном тереме, о каких сказывали словоохотливые купцы и заморские посланники, жизнь в которых представлялась волшебной и счастливой. Теперь же, когда по её просьбам, в лесу за Киевом возвели каменные палаты, счастья совсем не прибавилось. Единственной отрадой были тайные горячие ночи с молодым княжеским стременным, которые как-то скрашивали постылую жизнь Прекрасы-Ольги. И вот новые удары женской судьбы-обманщицы. Свен женился и у них с ненавистной теперь Миланкой родился сын… И что она может сказать или сделать против?

Ольга вышла на деревянную террасу, тянущуюся почти вдоль всей стены терема со стороны реки. Зачарованный осенний лес с подпаленной жёлто-красным огнём листвой, готовой вот-вот сорваться с погрустневших от холодного дождя ветвей. Тоскливая сырость, запах мокрой листвы, грибов и плесени, зябкий хлад стрибожьего дыханья охватили тело и самую душу. Как же холодно и сыро в ней, истерзанной женской душе, которой нет утешения в главном для жён предназначении – детях и любимом муже. Никакие молитвы, никакой новый бог и вера не могут одолеть этой сырой смертной тоски, от которой, как и от наступившей осени, нигде не укрыться, – ни в деревянных хоромах, ни в каменных теремах.

Стараясь ничем не выказать обиды и раздражения, Ольга вернулась в светлицу к терпеливо ожидавшему её Свену. Он знал, что княгине надо дать время обдумать и принять услышанное.

Подойдя к стоявшему на столе ларцу из красного дерева, Ольга достала из него серебряный перстень.

– Вот, возьми. Это для твоего сына. Подарок… – отрывисто молвила она.

Свен благодарно поцеловал руку, а потом неожиданно крепко обнял пытавшуюся отстраниться княгиню.

– Я, как любил, так всегда и буду любить тебя, помни об этом! – горячо зашептал он, стискивая Ольгу в объятиях и шепча нежные слова, от которых у неё мигом обмякло тело и голова пошла кругом.

Большое войско на лодьях и конное по берегу, вышедшее из Киева, после того, как после порогов к нему присоединились печенеги, и вовсе превратилось в великую и грозную силу. Окрестные народы и купеческие караваны старались вовремя уйти с пути движения этого множества коней и людей. Рыбацкие лодки и торговые корабли, едва завидев многочисленный строй воинских лодий, тут же укрывались в заливах и заливчиках, за островами и мелями, дабы не привлечь к себе внимания. Люди молились своим богам, умоляя об одном, чтобы вся эта, закованная в панцири и кольчуги ватага скорее прошла мимо.

Князь Игорь, поднявшись на высокий курган, вместе с молодым воеводой Свенельдом, ближними темниками, охоронцами и непременными посыльными, без которых невозможно управлять столь полноводным людским потоком, обозревал текущие меж зелёных шапок холмов живые человеческие реки. Ощетинившиеся копьями, сулицами, блистающие шеломами, железными накладками на кольчугах и расцвеченные узорами округлых щитов, шли воины со всех земель русских, – новгородцы, тиверцы, волыняне, древляне, смоляне, северяне во главе со своими воеводами. Были и воинственные варяги с берегов Варяжского моря, которым Новгород ещё со времён отца его Рарога платил триста гривен в храм Свентовида «ради мира», и которые всегда с охотой откликались на зов поучаствовать за долю в добыче в каком-либо воинском деле. Потом пёстрой лентой потекли конные печенеги в своих кожаных и железных шеломах, отороченных лисьим или волчьим мехом. Поистине, неутомимы их кони, переносящие своих всадников на огромные расстояния. И неутомимы печенежские мужи, с двух лет до глубокой старости проводящие в седле. За плечами у них тугие луки, из которых они первой же стрелой поражают любую птицу на лету. За поясом острые топоры и сабли. Никакое движение не может укрыться от степняков – в хорошую погоду они зрят на день пути вперёд. Запряжённые быками, катятся телеги с припасами, которые в час опасности становятся заграждением для неприятеля. Вся степь – их дом, а люди, сидящие в городах, достойны презрения, они предназначены лишь для того, чтобы отдавать накопленные богатства кочевникам. Не боятся печенеги и воды, – у каждого привязан к седлу кожаный мех, который при переправе надувается воздухом и зашивается. В него можно сложить одежду, или набить сеном, и спокойно плыть вместе с конём, не опасаясь выбиться из сил и утонуть.

Князь очами обозревал сие мощное воинское движение, а сердцем ощущал ту невидимую силу, которую рождает большое скопление отчаянных и умелых воинов, связанных одной целью. Найдётся ли у ромеев, на сей раз сила, способная переломить эту? Сейчас вместе с печенегами у него почти шестьдесят тысяч. Почти как у Олега Вещего. И ощущение такой же мощи, текущей впереди войска. Теперь он не станет ждать дани, а начнёт сразу крушить Визанщину. И пусть подходят с разных концов все эти доместики схол со своими фемными полками, и части императорской армии и флота, – они будут перемолоты раньше, чем смогут собраться в единый кулак. А Царьград будет взят и ободран, как молодая липа по весне, – львиную долю константинопольской добычи он пообещал печенегам. Игорь ухмыльнулся и ещё раз огляделся, довольный увиденным. Князю невольно вспомнилось, как при подготовке к походу они с темниками обсуждали возможный союз с кочевниками.

– Как на тех печенегов надеяться, коли они, что ковыль под ветром, то сюда, то туда клонятся, – в раздумье молвил полутемник Огнеяр. – Заплатят ромеи им откуп, и ищи их, что ветра в поле.

– Мыслю, надобно на наш совет наставника юнаков Хоря позвать, уж он-то сих хазар, печенегов и всех прочих кочевников лепше других знает, сам не раз, сказывают, в их личинах ходил, – молвил темник Притыка, при этом незаметно скосив очи на Огнеяра, который ответил ему так же одним прикрытием очей.

– Ладно, зовите Хоря, – чуть подумав, согласился князь, который после того случая с греческими изведывателями, коих вычислил, а потом столь удачно использовал Огнеяр в Вифинии, стал помягче относиться и к старому Хорю, и к изведывателям вообще.

– А скажи нам, Хорь, ты более других ведаешь о кочевниках, как сии люди, что верны бывают лишь тому, кто деньги платит, делают так, чтобы давший слово сдержал своё обещание? – спросил Игорь.

– Просто, княже, – отвечал старый изведыватель, погладив бритую голову. – Берут в залог родичей того, кто слово давал, и коли слово не держат, то… – Хорь провёл ребром длани по горлу.

– И вправду, просто! – усмехнулся Горицвет. – Осталось только договориться с печенегами, да родичей их ханов взять в заложники, ничего себе задачка! Как у того бродника, что нашёл в пыли дорожной подкову и обрадовался, что если ещё три подковы найдёт и лошадь, то и пешком более ходить не будет.

На некоторое время все темники и сам князь замолчали, обдумывая слова старого изведывателя.

– А отчего бы и нет, – развёл могучими дланями богатырь Веряга. – После того, как поприжали мы печенегов, они присмирели и пакостей особых нам не творят, а про то, какую добычу в землях Царьградских взять можно, то каждый последний пёс в их стойбищах ведает. Надобно лишь толковых переговорщиков к ним послать, да рассказать лепо, сколь богата земля Пафлагонская, Вифинская и прочие земли ромейские.

Все темники, не сговариваясь, остановили взоры на старом изведователе. Тот поглядел на них и встал с лавы.

– Что ж, братья темники, и вперворядь ты, великий князь, коли поручите мне сие важное дело, то постараюсь его с честью исполнить. – Он приложил руку к сердцу в знак благодарности и склонил загорелую бритую голову. – Непра наша всю их печенежскую орду надвое делит, четыре племени по правому берегу ходят, от Непры до Прута, а четыре по левому, от той же Непры до Донских степей. В каждом из восьми племён пять родов или колен, всего получается сорок. Мыслю, к левобережным ханам обращаться надобно. Князь Олег Вещий с ними дело имел, да и, в отличие от правобережных, они сговорчивей будут. Их собратья, кочующие по десному берегу, те же Вожак Язы, ходят аж до Болгарии Дунайской; племя Древесной Коры обитает у границы с вытесненными ими уграми; а ещё Прославленные Подвигами и Черные Князья, что доходят до Карпат, – сии племена побогаче будут. Мало того, что они соседствуют с полуденно-западными землями, куда часто совершают набеги, так ещё и в Придунайских плавнях имеют корм для скота обильный, зачастую и на зиму там остаются. А левобережные печенеги – Небесные Вожди, Серые Кулпеи и Неясно Говорящие большей частью вынуждены на зиму в Таврику уходить, а там хазары с византийцы им не шибко рады, да и с кормом для животины гораздо хуже, опять же воды доброй мало. Пастухи Оленей не зря так называются, потому что северней всех живут, в Севских землях их кочевые угодья, от холода и бескормицы часто страдают. Вот к ним и надо отправляться на переговоры.

– Что тебе, брат Хорь, для этого надобно? – спросил старый князь.

– Полсотни воинов в добром вооружении и на конях породистых, дорогое оружие, добротные изделия из византийской добычи и помощников надёжных, добре володеющих речью печенежской, которых я сам себе подберу, вот, пожалуй, и всё…

– Не мало ли будет полусотни воинов? – с сомнением прищурил око князь.

– Я бы и с десятком справился, да для значимости посольства больше требуется, иначе за самозванца могут принять. А главная защита в таком деле не число воинов, а знание привычек, устройства жизни и отношений меж их родами и ханами, те роды возглавляющими.

– Когда думаешь отправиться? – спросил Игорь.

– Зимой, как снег ляжет, – отвечал Хорь.

– Отчего же зимой по степи рыскать, когда сейчас тепло, и в степи уютнее, чем в морозную да ветреную зиму? – не выдержал любопытный темник Горицвет.

– Летом они кочуют, и где кого точно искать – не ведомо, а вот зимой каждый на своей зимовке, и я проще найду того, кто мне нужен, а не того, кто мне горло перережет, – всё тем же ровным голосом отвечал старый изведыватель.

На том и порешили. Хорь удалился, а темники и князь продолжили свой совет, решая, что и как нужно готовить к предстоящему походу на Царьград.

Как справился со своим непростым заданием старый Хорь, то осталось его тайной, только к весне согласились три печенежских хана идти в поход на Царьград вместе с князем Игорем за долю в добыче. А три юных наследника этих ханов, от трёх до четырнадцати лет, на время похода поселились в Киеве сразу за княжеским теремным двором вместе со своими поварами, конюхами и охоронцами под надёжной опекой игоревых воев.

– Это все сыновья ханов? – спросил князь, глядя на выгружающийся из повозок скарб и шатры.

– Вон тот трёхлеток крепкий, по имени Куры, которого на коня старый печенег сажает, от Нудыхана, это не сын его, а племянник, – пояснил Хорь. – Это как знак особого доверия к тебе, княже, потому как по обычаю печенежскому отец не может сыну власть передать, а только племяннику.

– Выходит, он мне будущего хана в заложники отдал, – хмыкнул Игорь. – А, коли нет у хана племянников, одни сыновья, может кто-то из них ханом стать?

– Это уже как племенные старейшины решат, – негромко ответил старый изведыватель.

– Ты, брат Хорь, лично приглядывай за этим Куры, может, у хитрого Нудыхана надежда есть, что не возвратится будущий хан домой, мы о такой услуге с ним не договаривались.

Если бы знал тогда старый князь Игорь, кем для его сына Святослава станет сей печенежский трёхлеток, то никогда бы не давал такого повеления Хорю. Но никому, кроме богов, не дано ведать дальних последствий своих деяний, и к какому исходу приводят они через лета многие…

Князь Игорь верно сказал волхву Велесдару: столь богатой была дань, взятая на греках в последнем походе, что не очень хотелось из-за обычного мёда, воска, рыбы и мехов месить осеннюю грязь да стынуть от первых морозов в утомительной дороге. Только нельзя, чтоб отвык народ от порядка, потому к древлянам решил послать Свенельда с его Варяжской дружиной, – он исполнит всё, как надо, в строгости и жёсткости его князь не сомневался. Особенно после захвата три лета тому столицы уличей Пересеченя-на-Днепре. Уличи – народ непокорный, к Киеву не шли, и дань платить не хотели. Свенельд сам вызвался: «Отдай мне их, княже, и я возьму с них дань».

Долгой осадой и наскоками взял-таки Свенельд Пересечень. А ещё подчинил тиверцев, которые издавна жили на широкой Нестре-реке, называемой Тивером, откуда и имя своё получили – тиверцы. Да исстрадались от постоянных набегов угров и печенегов и, скрепя сердце, пошли под руку князя киевского, потому что без защиты могли вовсе загинуть. Часть уличей тоже туда ушла и град новый – Пересечень-на-Днестре поставила. По уговору с князем Свенельд брал дань с сих вольнолюбивых сородичей. Так и древляне, чуть что, норовили из-под княжеской руки улизнуть. «Отложились» сразу после смерти князя Олега Вещего, и пришлось силой приводить их к покорности, а в наказание увеличить дань. Оттого Игорь поручил Свенельду и древлян, зная, что тот сумеет взять своё.

Однако старые дружинники, тысяцкие да темники возроптали, что, мол, много будет ушлому Свену: и с похода Царьградского ему, как воеводе, более всех досталось, и на обратном пути с уличей да тиверцев дань взял, а тут ещё с древлян «всю сметанку» сберёт.

Пришлось князю отправиться к древлянам вместе со Свенельдом и его дружиной, хоть и не хотелось весьма.

Молодой воевода сие известие воспринял с удивлением, даже с обидой, что не доверяет ему князь, но виду, как всегда, не подал.

Всё прошло, как обычно, без особых, порой случающихся разборок. Сборщики не очень-то придирались, люд-то чувствовал и тоже был настроен незлобиво.

Дружина возвращалась в Киев, когда почти весь лист уже лежал на подмёрзшей земле пёстрым ковром, смягчая стук копыт и колёс многочисленных возов, поскрипывающих под тяжестью поклажи. Свежий осенний дух бодрил по-зимнему добротно одетых воинов.

– Странно мне как-то нынче, брат Борич, – молвил в раздумье князь, обращаясь к своему старшему охоронцу. – Овсени на дворе, печаль, и в то же время легко как-то на душе, будто груз великий сбросил и иду, вольный да лёгкий, даже в юности так не было.

– Погода, княже, своё навевает, мы ж, как ни крути, а едины с нею, а она едина с богами и миром, – как всегда неспешно отвечал любивший порассуждать начальник княжеской охороны, который начинал службу свою в дружине ещё при Ольге Вещем. После принятия Перуновой клятвы чем-то приглянулся пятнадцатилетний юнец с острым чутьём начальнику княжеской охороны Руяру, и тот взял его в охоронцы. Потом, когда сын Руяра Огнеяр заменил отца и стал сотником княжеской личной сотни, Борич был его самым верным и надёжным помощником. Когда же Огнеяр стал полутемником в дружине, то место его во главе княжеской сотни само собой занял полусотник Борич, который с того времени всегда сопровождал князя Игоря. В походах особо проявлялась чуткость сотника к голосам поля и леса, и Игорю порой казалось, что его верный охоронец разумеет язык ветра, птиц и зверья, и ведёт с ними беседу. Видно оттого, когда душа князя требовала разговора, он говорил со своим воином, и ему становилось легче. К тому же ни разу не было случая, чтобы то, о чём рёк князь своему спутнику, стало известно ещё кому-либо.

– Мы с тобой уже немало пожили, княже, нынче совсем другие, чем в юности, оттого и зрим всё по-иному.

– Верно, Борич. Теперь будто открылось мне что-то радостное и одновременно тревожное, как эта светлая и печальная осень… – Негромко рёк князь, покачиваясь в седле согласно с шагом коня. Они снова ехали, молча, думы сами собой приходили, будто прямо из прохладного осеннего воздуха и шуршания багровых листьев под конскими копытами.

– Я ведаю, княже, отчего всё изменилось для тебя в последние два лета, и тяжкая ноша с плеч упала, – ответствовал Борич, лукаво прищурив левое око. – Ты отцом стал, оттого и жизнь переменилась. Вот так мы жизнь нашу меняем, а мнится, что она другой стала, во как! – торжествующе поднял вверх палец собеседник князя.

«А ведь, пожалуй, Борич прав, – подумал про себя Игорь. – Раньше я мать и дядьку Ольга всегда слушался. Потом воеводу Фарлафа с его варягами, даже молодого Свена слушался прежде, чего там душой кривить. Но после того злосчастного греческого похода всё переменилось. Теперь-то точно стал свою волю проявлять, и все это чуют. Жалко, что так поздно». – А вслух молвил:

– Слушай, Борич, а не завернуть ли нам в Искоростеньский лес? – и приостановил коня.

Верный боевой сотоварищ, взглянув во вспыхнувшие неким внутренним светом и как-то враз помолодевшие очи старого князя, понимающе прокашлялся.

– А и вправду, княже, отчего не завернуть, сдаётся мне, не во всех весях древлянских мы с тобой дань собрали, кое-что точно пропустили, – отвечал Борич, заговорщицки подмигнув.

Подъехал воевода, не понимая, отчего вдруг остановились уже в гоне от Киева, и зачем князь разворачивает обратно около двух десятков своих дружинников.

– Вот что, Свен, – молвил Игорь, глядя куда-то поверх головы воеводы, – вспомнил я, что в дальних весях дани мы не добрали, оттого возвернёмся и доберём, а ты с обозом в Киев иди, денька через три – четыре, ну от силы седмицу, и мы подоспеем.

Воевода своими пронзительными жёлто-зелёными «рысьими» очами глянул на князя, перевёл взгляд на Борича и, ничего не сказав, махнул остальным, чтобы продолжали путь.

Во дворе, где за два дня нежданно потеплело, и восходящее солнце всё не могло выпутаться из тяжёлых белесых туманов за лесом, чуткий Борич глядел вокруг, прислушивался к голосам птиц, и очи его выражали некое беспокойство, но по обыкновению своему он никому ничего не говорил. Только вдруг схватил за рукав тёплого кафтана, одетого поверх кольчуги, одного из своих десятников и неожиданно молвил:

– Молви мне число любое, борзо, не думая!

– Девять, – растеряно ответил десятник, не понимая, чего чудит его начальник.

– Девять, – пробормотал про себя старый воин. – Переход, число перехода… куда и кому?

В это время вышел из терема князь, и оба десятка взлетели в сёдла.

– Ну, бывай, брат Селезень, береги Любаву с дочкой, – велел князь охоронцу, выезжая из широко открытых ворот укромного лесного терема. Селезень был высок ростом, крепок телом и молчалив. Родом он был из варяжской семьи, его дед дружинником пришёл в Киев вместе с князем Ольгом. А имя своё получил за привычку, прислушиваясь к говорящему, подобно вожаку утиного стада, поворачивать голову на жилистой шее, продолжая при этом глядеть на собеседника внимательным оком. Сам Селезень и трое из его подчинённых были воинами личной сотни князя, а остальные семь воинов охороны, повара, конюхи и прочие работники обширного хозяйства, были набраны из местных древлян.

На прощальные слова князя Селезень, по обыкновению, только кивнул, приложив десницу к шуйской стороне груди, что означало и сердечное расположение, и верность, и обещание исполнения наказа.

Когда последние княжеские охоронцы выехали из ворот, Борич в последний раз оглянулся и увидел плачущую Любаву, Селезня и работников, уже готовых закрывать ворота. Отчего-то холодок пробежал у сотника внутри. Только когда ворота закрылись и он, обогнав свой небольшой отряд, поравнялся с князем, ехавшим впереди, Борич понял причину сего холодка: «Любава, Селезень, трое киевских охоронцев, старый Мотыль, охоронец и конюх из местных, и ещё один помощник, – так это же девять, снова девять»! – Сотник утёр отчего-то взмокшее чело и, кликнув десятника, велел ему выслать передовой дозор.

Возвращался князь с малым своим отрядом той же дорогой. На душе пуще прежнего было одновременно тревожно и радостно. Солнце поднималось неспешно, всё не желая расставаться с серой облачной кисеёй, и потому свет был приглушённо-рассеянным, как под водой, средь багрянца последней листвы и вечной зелени сосновых лап. Послышался стук копыт, и вскоре подскочили двое дозорных.

– Там древляне, рекут, из Искоростеня, возмущены, княже, что ты снова пришёл за полюдьем, которое совсем недавно уже было собрано тобой и Свеном, – доложили воины.

– Они что, мухоморов объелись или брагой обпились, откуда про полюдье-то взяли? – рассержено рыкнул князь и пришпорил коня. Приближаясь к толпе конных древлян, одновременно с нарастающим гневом Игорь ощутил неприятный укол в сердце: про то, что поехал вроде как «дособирать» дань, он сказал только воеводе…. Выходит, что… – догадка кинжальным сполохом резанула внутри, обдав сразу хладом и жаром.

– К бою, – кратко бросил он Боричу, вынимая меч из ножен. Краем ока Игорь заметил, как ровным полуколом охватывают его отряд воины на крепких конях, чем-то неуловимо отличные от древлян. Это было последнее, что видел старый князь перед боем, – дальше началась схватка, не на жизнь, а на смерть, кровавая и беспощадная. Игорь ощутил это с первых же мгновений, когда узрел неведомых противников, лики которых были почти скрыты под кожаными и железными масками. Вступив в яростное единоборство, князь лишь урывками зрел искажённые злобой очи, кровь на челе и кольчуге, чуял лязг клинка о клинок, о щит, ещё удар, и ещё кровь. Он давно так не дрался, – легко, отчаянно и дерзко, почти как в молодости, когда княжеские заботы лежали на широких плечах дядьки Ольга. Узрел, как пал от вражьего удара молодой стременной, а потом верный Борич, чело которого залилось кровью, вдруг завалился набок. Почуял удар в шуйское плечо, узрел всполох чёрно-красной тьмы, ощутил своё непослушное тело, и десную руку, будто из мякины, которая вздымается, чтобы встретить новый удар, и не успевает…

Потом, как будто из-под воды или перины услышал глухие слова на чужом языке, стоны, и чужое недоброе дыхание совсем рядом.

С трудом открыв тяжёлые веки, увидел, что привязывают к какому-то дереву чью-то ногу. Не сразу понял, что это его нога. Перед очами плыли кровавые круги, а в ушах шумело, будто он сидел в большой кадке, на которую обрушился ливень. Чужое дыхание пропало, человек в чёрном сноровисто вязал его, Игоря, вторую ногу к согнутой берёзе. «Человек в чёрном, в чёрном…да это же монах папский»… Сквозь шум в ушах дошли слова, сказанные с франкским или сакским выговором.

– Шьто, кнез Икор, ты теперь вспомнил, как не посволил ф Киеф ставить наша кирха, храм фсевишний бог, ты думаль, что ты фише самого Иисуса? Помнишь, как ты кафариль, что не так уж и мнока тех христиан?

– Нитщеко, он скоро поймёт клавное, что нас, христиан, уше мноко, даше в твой терем, кнез. – Заговорил мягко, но зловеще другой голос, и Игорь сразу вспомнил его обладателя, – пастора Рудольфа из Искоростеня, где вместе с варягами служили у тамошнего князя Мала саксы, франки и норманны.

– Ага, мало дани в Царьграде взял, упырь ненасытный, так ещё и к нам за нею пришёл раз, да другой вернулся, вот сейчас мы тебя землёй-то и накормим, – зло заговорили древлянские воины.

– Нет, это слишком простой смерть, кнез не достойный, – проговорил кряжистый монах. – Мы путем его каснить по старый готский обычай. Ты пудешь помирайть быстро, но польно, что, страшно, кнез Ингар?

– Дурак ты, монах, – с трудом, но спокойно проговорил князь, – воина смертью напугать решил, точно дурак, а я вас, скотов готских, хитрыми считал, тьфу! – Князь устало прикрыл очи. Ему теперь стала понятна собственная недавняя печаль и в то же время тёплый покой на душе. Выходит, что в последние дни проснулись способности зреть грядущее, надо же…

– Видали, он ещё и плюёт на нас, даже воевода Свенельд, и тот отказался вдругорядь идти по дань, ни у кого такого не заведено, а сей скаредный Игорь пошёл!!! – воскликнул добротно одетый искоростенец, не то боярин, не то богатый купец.

– Не ходил я за вашей несчастной данью вдругорядь, по другим делам я тут.

– Ага, гляди, народ, по грибы к нам князь пришёл, наши-то грибы получше, чем киевские! Врёшь, злодей, мы всё знаем, есть и среди киевских вельмож правдивые люди! – снова почти закричал всё тот же знатный искоростенец.

– Мы, христиане, не таём челофек умирать без покаяний, пастор Рудольф отпустит твой грехи.

Игорю уже было трудно говорить, силы убывали вместе с истекающей из тела рудой.

– Чую…погубят вас, как и меня… сии люди «правдивые» из Киева… – одними устами выдохнул князь, но слов его, пожалуй, никто уже не услышал.

Мысли стали путаться в голове раненого князя, потом он куда-то летел, потом всё кончилось, и наступил мрак, за которым должно было находиться ещё что-то….

Когда человек уходит из явского мира, на какое-то мгновение он оказывается на перепутье времени и пространства и может соприкоснуться с иными местами и временами, совершенно друг от друга отдалёнными. Они вспыхивают в сознании, подобно искрам, и человек всеми мыслями и душой оказывается в ином бытии, куда его вдруг заносит ветер времени, причудливо перемешивающий в своём необычном кручении настоящее, прошлое и будущее… И тогда сын может узреть своего отца совсем молодым, а дед может узреть внука, который появится на свет после его ухода в навь.

– Не силой, а волной посылай клинок, – слышит Игорь наставление своего дядьки Ольга. – Одной силы на всё сражение, которое может быть долгим, не хватит, да и мощь удара будет не та, помни всегда рубя, любя, иль строя, что наибольшая сила в триединстве яви, нави и прави. Вот это уже лепше, но ещё лёгкости нет должной…

– Вуйко, а ты меня и волхованию обучишь? – вопрошает шестилетний княжич.

– Волхованию, брат Ингард, должен волхв учить, да и, как рёк мой отец, а твой дед по матери, волшебство даётся богами, а в учении волхвами многомудрыми только развивается, так что сперва выяснить надо, есть ли в человеке жилка кудесная, – степенно отвечает дядька, вкладывая клинок в ножны. – Вот через лето отец Велесдар начнёт с тобой учёбу, там и поглядим…

Потом пошли образы учения у Велесдара, один из них, самый яркий, Ингард запомнил на всю жизнь, потому что он узрел своего отца Рарога, которого не помнил. Мало того, он зрел давнее прошлое очами отца, ещё совсем молодого, на время будто переселившись в его тело. Видения были яркими и живыми, только вокруг людей и предметов мелькали бесчисленные цветные не то шарики, не то пузырьки. А голоса звучали не со стороны, а как будто в нём, в Игоре, который сейчас был молодым князем Рарогом, идущим к причалу, сжимая в руке странного деревянного человечка.

Деревянного человечка… Игорь вспомнил себя с этим оберегом, с которым он не расставался с детства, и ясно узрел, как отдал человечка Рода малому Свену на его годовщину…

В этот миг цветных шариков-пузырьков, похожих на огромные глазчатые бусины, стало так много, что они скрыли всю картину, тело резанула страшная боль, и наступила тьма.

Свенельд вошёл в покои Ольги, что случалось крайне редко, и тяжко опустился на лаву. Лик его был бледен, сильные руки с рыжеватыми волосками над костяшками пальцев слегка подрагивали. Воевода молчал. Ольга ещё в ночной шёлковой сорочке с небольшими строчками красных обережных узоров по вороту и подолу, впилась в вошедшего встревоженным взором. Зрелое, но ещё сохранявшее статность тело, внутренне затрепетало.

– Что?.. – сдавленным от страха и волнения голосом не то прошептала, не то проговорила княгиня.

– Всё, – кратко молвил воевода и поднял, наконец, на княгиню очи, янтарная глубина которых потускнела и словно сомкнулась, не отражая никаких чувств.

Ольга, помолчав некоторое время, вдруг разом обмякла и обессилено опустилась на резное ложе, на очах её выступили слёзы.

– Что ж мы с тобою, Свен, сотворили, это ведь грех смертный, не замолить теперь, грех, грех…. – сильное тело жены сотрясалось от рыданий.

– Ты же сама мне рекла, что поклялся Он извести папских людей в Киеве и Искоростени под корень, а пастора повесить, как в своё время дядька Ольг Энгельштайна в Искоростени вздёрнул, забыла? – жёстко молвил Свенельд, постепенно овладевая собой. Встав с лавы, воевода присел на ложе рядом с Ольгой и принялся успокаивающе поглаживать её простоволосую голову, рамена, покатую спину, при этом речь его стала тоже мягкой и успокаивающей. – К тому ж подозревать он стал про нас с тобой, любая, нельзя более тянуть было, ты ж разумная, сама всё ведаешь. Зато теперь сына забрать из Новгородчины сможешь, при тебе будет расти малец, как мечтала.

В сей миг оба поглядели друг на друга, и Ольга тихо прошептала, прервав рыдания:

– А… Она? – Княгиня помолчала. – И что, ежели проболтаются верховоды искоростенские или те пришлые варяги, слух по Киеву поползёт, который и без того уже начал, будто туман, вокруг терема клубиться? – отирая слёзы небольшим мягким платом из древесной шерсти, уже больше деловито спросила Ольга.

– То уже моя забота, – сузив жёлто-зелёные очи, твёрдо проговорил Свен. – Сей час же посыльного отправлю к древлянам нашим, не переживай, всё будет сделано, как надо! Тут пастор Бремер с тобой поговорить желает, душу твою облегчить молитвой и словом божьим, он в гриднице ждёт. А мне нынче и в ближайшие дни столько дел предстоит… В такой миг всё на волоске держится, одно неверное движение – и оборвётся. Так что ты мне помогать должна, а не киснуть. Ну, будь умницей, – молвил на прощанье воевода и, поцеловав заплаканную Ольгу, быстро и пружинисто вышел из горенки.

Искра живы едва теплилась в изрубленном теле Борича, когда охоронцы привезли его к волхву. Тот взглянул, провёл дланями над телом и, озабоченно кашлянув, указал, куда положить несчастного воина. Охоронцы, памятуя повеление Селезня, тут же унеслись к заимке. А волхв послал своего потвору за подмогой.

– Скажи, кудесникам киевским, кого застанешь, а лепше самому Могуну или Велесдару, что тяжко весьма поранен воин, одному мне не справиться.

На помощь поспешили оба волхва и тут же принялись за дело. Мазями да заговорами затворяли раны, а снадобьями, которые вливали ложками внутрь, раскрывая деревянной пластиной сомкнутые уста, понемногу возвращали к жизни посечённое тело. Страшный сизый рубец, пересекающий лик, прикрылся тонкой прозрачной кожицей. Одно око уцелело, а повреждённое спасти не удалось, воин лишился его навсегда. На десной руке не хватало мизинца, а вместо безымянного пальца остался обрубок. Правая нога не гнулась, видать кистенём или тяжёлой палицей был раздроблен коленный сустав.

Настал день, когда раненый очнулся, и единственное око впервые отразило окружающую явь, а не образы горячечного бреда. Он осмотрелся, потом, глядя на бревенчатую стену волховской избушки, принялся вспоминать, вытягивая сквозь боль в теле да подступающую к горлу тошноту, прошлое из вязкого болота неподатливой и зыбкой ещё памяти. Сознание то почти затухало, то снова робко освещало разум. В одно из таких мгновений сквозь дрожащее марево небытия Борич узрел, будто со стороны, себя, падающего с коня, и последнюю рубку князя и горстки окруживших его охоронцев. Он видел, как падали один за другим боевые содруги, как рухнул раненый в шуйскую руку, а потом и в десное плечо Игорь. Возмущённое сознание стало пробиваться сквозь небытие, но сил не хватило, лишь страшное зрелище, как взлетело ввысь тело князя, накрепко привязанное за ноги к гибким берёзовым стволам…

– Переход, – одними устами прошептал искалеченный ближник. – Пора перехода… – речь отняла его и без того малые силы. Уцелевшее око закрылось, и он снова, как с зыбких мостков в воду, соскользнул в горячечную навь. Между разумом и бессознательностью острой занозой застряла только одна – жгучая и неподъёмно-тяжкая мысль о том, что он не смог защитить князя, не исполнил до конца свой долг воина…

С того часа все старания волхвов ни к чему не приводили. Раны закрылись и уже не кровоточили, но сознание больше не возвращалось к воину, тело не принимало пищи, только вливаемое внутрь жидкое снадобье.

Всю осень и зиму пролежал так иссечённый муж, и его жива, невидимая, но ощущаемая чуткими волхвами, медленно, по каплям покидала плоть хворого. К весне даже вливаемое жидкое снадобье тут же исторгалось, а потом иссыхающее на очах тело, которое напоминало теперь более скелет, обтянутый кожей, а не крепкого ещё недавно мужа, перестало принимать и обычную воду.

Однако видимо, на подходе к границе нави, в сознании чуть прояснилось, и сквозь истончающуюся завесу, отделяющую жизнь от смерти, он смутно услышал какие-то разговоры.

– По всем конам воин уже должен был уйти, а гляди ж ты, душа ещё держится в теле, – прозвучал голос, – даже не разумею, как он ещё жив! Один ведь из княжеской свиты уцелел. Да и то не весь, часть Мара себе на память оставила.

– Знать, не только воинская сила держит его в яви, – ответил другой голос, – а то, что не позволяет спокойно отправиться на луга Сварожии. Похоже, охоронец там и остался вместе с князем. А тут иной человек возродиться должен. И в сём, брат Велесдар, наше кудесное чародейство потребуется…

Всё опять померкло, только раз донеслись непонятные слова или чьи-то мысли о воде – нижней и верхней.

Потом было тихое журчание и тёплые прикосновения к истерзанному исхудавшему телу, похожие на касания солнечных лучиков. Что это, может быть, переход, о котором говорили приметы накануне последней сечи, уже состоялся, и душа его в божественном Ирии? Но почему ничего не видно, только звук текущей воды и тёплое прикосновение? Но переход точно состоялся, он чувствует себя другим, совсем другим. Он не ощущает себя более воином. Кто же он теперь, и где находится? Вода журчит совсем рядом… Он с великим трудом переходил в явь, будто суконная нить через тонкое игольное ушко. Часть его навсегда осталась в нави, а другая часть вместе с волшебной водой медленно перетекала в мир живых. Даже не открывая очей, чувствуется, какая она быстрая и звонкая, прозрачная и живая… Сварожья Живая Вода, текущая с небес на землю, наполняющая своей силой всё сущее… В душе что-то встрепенулось и появилось жажда. Так хочется пить… нужно попробовать дотянуться до живого звучания струй, пить… Тело было слишком слабым и коснуться звенящей струи не получилось. Но его страстное желание, кажется, кто-то услышал, и в опалённые жаждой уста влил пару глотков, холодных и чистых. Он впервые воспринял живую воду и внутренне поблагодарил. А ещё через мгновение ощутил небывалое блаженство. Единственное око его с великим трудом открылось и бывший воин узрел себя лежащим в лесном ручейке, где прохладные струи обтекали немощное тело, а сверху склонялись белоствольные, светлые, как первый снег, берёзы. Его уложили так, что голова не была погружена в воду. Искалеченное тело отозвалось на живительную силу воды и мощь столпившихся над ним дерев, и эта светлая сила незримыми медовыми каплями просачивалась в него. В своей прежней воинской жизни, когда его звали Борич, он тоже понимал знаки воды, дерев и ветра, но сейчас это было совсем по-другому. Меж ним, водой, лесом и ветром будто убрали какой-то ворожбой невидимую стену, и он теперь чуял их, почти как свои руки и ноги. Он подивился сей дивной чистоте и правде земной волшебной силы. Захотелось поделиться этими ощущениями с другими. «Если я выживу, если вода позволит мне обрести её живу, то я всю оставшуюся жизнь буду служить извечному Истоку и нести его силу людям, которые, как и я сейчас, в ней так нуждаются!» – дал сам себе зарок бывший воин.