Наташа сердилась не на ехидных мальчишек, а на себя. Ей в последнее время и впрямь могло померещиться черт-те что. Месяц назад ее размеренная жизнь вдруг дала трещину. Почва ушла из-под ног, мир сдвинулся со своей оси, и Наташа, которой для нормального самочувствия требовалась не одна, а по меньшей мере четыре точки опоры (лучше всего диван или кресло о четырех ногах, а на крайний случай — не слишком быстро разогнавшийся автомобиль), чувствовала себя в этой качке очень неуютно. А все из-за Любашиных детективов!..

В конце лета Наташина подруга и коллега по салону красоты Любочка затеяла форменное расследование, когда под видом старого клиента к ней на стрижку пришел совсем другой человек. Другие сотрудницы салона «Золотая шпилька» тоже по мере сил приняли участие в этой истории — кто из любопытства, а кто, как Наташа, просто по дружбе. Сумбурное следствие вывело их на запутанную интригу, которая закончилась неожиданно и печально. К счастью, никто из самодеятельных сыщиков не пострадал. Только ее Сережа, который вообще был с боку припека, ни за что ни про что получил пулю в плечо. При этом он, можно сказать, лег телом на амбразуру и вообще повел себя как настоящий герой.

Как ни странно, именно геройство мужа заставляло Наташу страдать и метаться в поисках точки опоры. До сих пор ее жизнь четко делилась на однообразные будни, где все было ясно и предсказуемо, и головокружительные приключения, которые дарили ей книги. Герои могли существовать только в книжном мире, но никак не в реальном, и уж тем более не в ее семье. Взаимопроникновение миров было невозможно. Нет, невозможно! Наташа и сама, погружаясь в сюжет очередного романа, порой перевязывала рыцарю кровоточащие раны и нежным поцелуем благодарила его за спасение. Но допустить, что рыцарь уже пятнадцать лет живет с ней бок о бок, ездит за покупками, приносит зарплату, бреется в ванной, стаптывает задники у тапочек — это не лезло ни в какие ворота!..

А между тем именно так оно и было. В больнице у постели раненого Сергея она никуда не могла деться от факта, что сказка сделалась былью, и не знала, как с этим жить дальше. К тому же Сережа, совершив подвиг, ничуть не изменился и продолжал смотреть футбол, бросать носки мимо корзины и засиживаться в туалете.

Вот только с прежней работы ему пришлось уйти, и теперь он служил инженером в компании мобильной связи, что звучало еще обыденнее, чем его прежняя должность — сотрудник службы безопасности в частном банке.

В этом смешении стилей Наташа терялась и чувствовала, что прежде дружественный книжный мир издевается над ней, коварно проникая в мир настоящий и выставляя ее на посмешище. Как, например, в этот раз, под Автозаводским мостом. Надо же придумать — ремонт вампиров!

— Мамочка не волнуйся, я задержусь. Мы тут гуляли и зашли в гости.

— В гости? С собакой?

— Ну да. Это моя сотрудница, она живет тут недалеко. Она очень любит собак.

— Аленушка, но уже поздно. Ты опять не выспишься. А как же возвращаться?

— Не беспокойся, меня отвезут. Да, да. Брат Карины, на машине. А завтра я начинаю позже, во вторую смену. Все будет в порядке, вы ложитесь спать, меня не ждите. Целую!

Родители всегда доверяли Лене. Когда она оставалась ночевать у подруги, они по телефону уточняли только одно: а это удобно? Ты никого не стеснишь? Тем досаднее было их сейчас обманывать.

Косметическое кресло было слишком узким для двоих, жестким, высоким и вообще чертовски неудобным. Но переместиться на мягкий диван в парикмахерском зале и оказаться напротив стеклянной витрины они не решились — даром что она не просматривалась снаружи.

— Это агорафобия, — сказал Алеша, — боязнь открытого пространства. Выходит, у тебя тоже. Довольно редкая особенность, обычно большинство людей клаустрофобы, не выносят тесных закрытых помещений, задыхаются в лифте. Я же наоборот, могу хоть в гробу спать. А ты?

Лена закрыла ему ладонью рот, чтоб не говорил глупостей. Он встряхнул головой, как щенок, засмеялся и начал щекотно целовать ее ладонь, локоть, плечо, родинку под мышкой…

— Смотри, луна твоя светит, — сказала она чуть погодя, показывая за окно. — Надо было хоть жалюзи опустить.

— Плевать, — ответил на это Рыцарь Луны, — пусть светит. У меня от нее интуиция повышается. Я даже будущее могу предсказывать. Хочешь? Нас с тобой ждут нелегкие испытания. Но мы выйдем из них с честью, победим всех врагов и будем жить-поживать…

— И добрана живать, — добавила Лена. — Это мальчик, один из маминых пациентов, своей маме все говорил: расскажи мне сказку про добрана (которого жуют). А она никак не могла понять, какой такой добран (и кто его жует)… А он так понял «добра наживать».

— Про добрана — это классно, — одобрил разомлевший Алеша. — И то, что твоя мама детей лечит, — классно. А то, что ты здесь со мной, — просто суперклассно.

— Знаешь, мне пора, — забеспокоилась Лена и потянулась за своими джинсами. — Вдруг родители не спят. Они же с ума сойдут.

— Что ты, маленькая? — возразил Рыцарь Луны. — Взрослый человек, работаешь. Мобильник у тебя включен, забеспокоятся — позвонят. Останься.

— Спать пора, Лешка. И мне, и тебе. Я знаешь как устала!

— Так в чем дело — спи. Покачать тебя?

— Нет, я пойду. Пусти.

— Подожди. Еще немножко побудь. Хочешь, я тебе что-нибудь расскажу про Луну?..

И тут доселе молчавший пудель Чарли залился таким лаем, что они чуть не скатились с кресла.

— Тихо! — шепотом крикнула Лена.

Но Чарлик не унимался и скреб закрытую дверь косметического кабинета.

— Опять, — прошептал Алеша, бледнея.

— Может, это Сашка? Решил проверить, как ты здесь?

— Может быть. Но вряд ли.

— Да откуда они могли узнать, что ты в парикмахерской!

— Они все знают.

— Перестань! — рассердилась Лена.

Она вскочила, наспех накинула на голое тело рабочий белый халат и открыла дверь кабинета. Отважный Чарли с рычанием бросился к выходу на улицу, по счастью, запертому.

— Куда ты? — метнулся за ней Рыцарь Луны.

— Тревожная кнопка, — сквозь зубы ответила Лена, впопыхах просовывая руки в рукава. — Тебе же показывали. На столе у Карины. Надо нажать. Приедет милиция.

— Погоди. Милиция приедет — а ты как же?

Лена только махнула рукой.

Но когда она выскочила в зал, Чарли уже перестал лаять, только недовольно ворчал, обнюхивая входную дверь. Лена осторожно подошла к витрине и разглядела через цветное стекло какие-то неясные тени, бегущие от крыльца. Хлопнула дверца; где-то впереди, невидимая, заурчала и отъехала машина.

— Это не Сашка, — сказал подошедший сзади Алеша, весь в белом. Он успел завернуться в простыню, как и прошлой ночью.

— А чего же они сбежали? — шепотом спросила Лена.

— Наверное, испугались.

— Испугались маленькой собачки? Карликового пуделя? — насмешливо сказала Лена, хотя сама еще не пришла в себя от страха. — Тоже мне, Третья стража, Черные рыцари!

— Тсс! — на полном серьезе цыкнул на нее Алеша. — Не произноси этих слов! Они вернутся.

Лена вздохнула и пошла готовить чай.

Она решила все-таки пойти домой. Алеша пообещал, что будет спать прямо за столом Карины, держа руку на тревожной кнопке. Он предлагал ее проводить, но она отчаянно замотала головой и замахала на него руками. Еще не хватало, чтобы в его отсутствие с салоном что-то случилось. Тогда Марина Станиславовна выгонит их обоих. Так она заявила своему рыцарю, хотя на самом деле больше всего боялась за него. Вдруг эти бандиты притаились за углом. Она-то им не нужна, а вот Лешке по ночному городу болтаться не стоит. Вслух Лена уверила его, что Чарли хоть и малыш, а в обиду ее не даст — прогнал же он непрошеных гостей от дверей парикмахерской.

— Ну, не знаю, — в сомнении произнес Алеша.

Он подошел к ней вплотную, зажмурил глаза и сделал несколько замысловатых пассов у нее над головой.

— Заколдовываешь, что ли? — спросила Лена.

— Не важно, — ответил он и подтолкнул ее к выходу. — Теперь иди. Сразу.

«Полный дурдом. И с кем я связалась? — думала Лена, торопливо шагая по безлюдным улицам. Семенящий Чарли еле поспевал за ней. Она редко ходила ночью по своему спальному району, абсолютно пустому в эти часы, и ей было очень неуютно. — Он же совершенно сдвинутый. Тоже мне, Рыцарь печального образа. Рыцарь Луны. Рыцарь Селены. Рыцарь Лены!»

Этот неожиданный каламбур насмешил ее, и от избытка чувств она пустилась бегом так резво, что бедный пес чуть не задохнулся в своем ошейнике и возмущенно засвистел носиком, призывая хозяйку умерить шаг.

Что такое еврейское счастье — это каждый понимал по-своему. Семья Черняховских приехала в Израиль в конце 94-го, когда основная волна репатриации уже схлынула, да и жизнь на доисторической родине начала налаживаться. Но Леня Черняховский, в последнее время чаще называвший себя славным именем Арье, что в переводе означало «лев», только сейчас созрел для того, чтобы ступить на Землю Обетованную.

До этого они, как и многие их знакомые, пережили острый приступ национального самосознания, который привел Леню в московскую ешиву — еврейское религиозное учебное заведение. Ешива в Кунцеве славилась своими преподавателями — бывшими математиками и физиками-ядерщиками, открывшими в вере отцов несгибаемую научную логику, а также ответы на главные вопросы, поиск которых суть смысл и цель русского интеллигента. В ешиве Леня пропадал с утра до вечера, а Рада продолжала работать в школе и давать частные уроки английского. Благодаря ее заработкам они сумели пережить голод начала девяностых, когда на всеобщее опустошение накладывались еще и правила еврейского питания — кашрута, запрещавшего к употреблению даже обычный белый хлеб. Впрочем, из ешивы Леня иногда приносил «паек»: круглые коробочки со швейцарскими плавлеными сырками, консервированную «туну», то есть тунца, и сладости для детей.

Рада была хорошей женой и безропотно тащила на себе весь дом, радуясь, что Леня наконец нашел себя, что у него горят глаза, а в походке появились стремительность и стать потомка Маккавеев. Она варила домашний сыр из молока и масла, раз в месяц покупала в синагоге бледно-лиловых кошерных кур, правдами и неправдами избегала субботних уроков, а по вечерам беседовала с мужем о подробностях жертвоприношения в Храме. Труднее всего было объяснить старшим детям, почему в субботу у них не включается телевизор (лучше бы его вообще выбросить, замечал Арье) и с какой стати принесенные бабушкой конфеты надо потихоньку спустить в мусоропровод. Впрочем, у детей появились свои радости: субботние застолья с песнями и играми, еврейские садики, еврейские праздники с угощением и подарками от американских раввинов и бесконечные разговоры о том, как они поедут в Израиль.

Но поехали они лишь после смерти любавичского ребе, главы религиозного движения ХАБАД, величайшего мудреца и праведника нашей эпохи, которого многие его последователи считали мессией и на чье бессмертие в глубине души они надеялись. Кончина ребе повергла в скорбь весь еврейский мир, расколола ХАБАД и заставила Арье Черняховского встать и идти в Землю, которую Бог указал его праотцу Аврааму.

В Иерусалим Рада влюбилась сразу и безвозвратно. Бывший Ленькин однокурсник, у которого они остановились по приезде, в первый же день повез их на Тайелет — смотровую площадку, откуда открывался вид на Святой город.

Солнце садилось и зажигало янтарным светом стены домов, сложенные из белого иерусалимского камня. Синий вечерний туман уже окутывал окрестные холмы, и оттого казалось, что сверкающий город висит в сгустившемся воздухе и вот-вот взлетит в небо. Так вот что означает: «Над твердью голубой есть город золотой»!.. Он дышал, он был живым и прекрасным, как каменный цветок, — ни наростов промышленных корпусов, ни уродливых труб, ни грубых шрамов железных дорог. Стояла звонкая тишина, нарушаемая лишь голосами играющих детей. Рада отвернулась от людей, чтобы скрыть слезы переполняющих ее восторга и благодарности судьбе, которая таким волшебным образом изменила ее жизнь. На обратном пути в машине они с детьми пели: «Иерусалим из золота, меди и света…»

Через два года на центральной улице золотого Иерусалима Рада Черняховская стала свидетельницей теракта. Она переходила дорогу на светофоре, когда рядом раздался гулкий металлический хлопок, как будто с соседней крыши кто-то опрокинул мусорный контейнер. Горячая плотная волна ударила Раду в лицо и толкнула на шедшего позади прохожего. Только что отчаливший от остановки автобус словно споткнулся, тяжело подпрыгнул на месте и замер. Быстро и плавно, как на переводной картинке, с него сошла краска — из красно-белого он в одну секунду стал черным и ржавым.

Это исчезновение цвета поразило Раду сильнее, чем языки пламени и душераздирающие крики, которые тут же вырвались из окон взорванного автобуса, чем окровавленные полуголые люди, вылезающие из дверей, чем какофония сирен и звуковой сигнализации всех окрестных лавочек и припаркованных машин, среагировавших на ударную волну. Она даже не осознала толком, что произошло с людьми в автобусе, и растерянно пыталась поднять старичка, которого, не удержавшись, сбила с ног. Старичок охал и не вставал, потом его увезла «скорая», по-видимому, с сердечным приступом. Раде тоже предлагали ехать в больницу — в машине еще были сидячие места, которые заполнялись легко раненными, но она отказалась. Ей казалось кощунством сидеть в «скорой помощи» рядом с людьми, выскочившими из того ада, который она всего лишь наблюдала со стороны.

Соседка Элла, жена Лениного однокурсника, потом долго ругала ее, потому что у Рады был очевидный посттравматический шок: она вела себя заторможенно, смотрела в одну точку и вздрагивала от резких звуков. В больнице ей бы вкололи что-нибудь успокаивающее, а потом, со справкой о лечении, можно было бы получить небольшую компенсацию от службы национального страхования, что совсем не помешает при такой многолюдной семье. Рада отворачивалась и смотрела в одну точку, чтобы не слышать этих диких в своей справедливой прагматичности рассуждений. Перед ее глазами утренний автобус с чисто вымытыми окнами вздрагивал и менял цвет, покрываясь чернотой и ржавчиной.

В отличие от многих израильтян, переживших теракт, она не начала бояться ходить по улицам и ездить в общественном транспорте. Но перепуганный Леня, наспех посоветовавшись с раввином, объявил, что они уезжают из взрывоопасной столицы. Закон запрещает еврею без нужды подвергать свою жизнь риску. Вынести разлуку с Иерусалимом, особенно когда в нем проливалась кровь, казалось немыслимым. Но Рада оставалась хорошей женой и не спорила.

По рекомендации того же раввина Арье получил направление в ешиву маленького городка в центре пустыни Негев. Там была сильная религиозная община, хорошие учителя Торы, хорошие школы для детей и… и все.

День за днем, выходя на улицу, Рада видела в просветах между домами пустыню справа, слева, сзади и перед собой. Из любой точки, из каждого окошка видна была пустыня. Пустошь, если дословно переводить с иврита. Пустое пространство, линия горизонта между землей и небом.

От этой пустоты, от горячего сухого воздуха она задыхалась и чувствовала, что сама высыхает изнутри. Высыхают ее мысли, память, эмоции, испаряются жизненная энергия и молодость. Жаркий ветер выдувает из сознания последние желания и мечты…

Целыми днями она сидела одна дома. Работы в этом городке, чье название напоминало разруху, не было совершенно. Дети ходили в школу и садик, где их на пожертвования американских хаббадников учили, кормили и развлекали до самого вечера. Арье по обыкновению торчал в ешиве, постигая глубины еврейской мудрости. Он задумал стать раввином, и смотреть по сторонам, на пустыню ему было просто некогда. Смотреть на Раду он тоже не находил времени, да и ей уже было все равно. Они перестали быть друзьями, и вдруг вместе с дружбой ушла и любовь. А может, ее и не было никогда? Просто жили два хороших человека, которые что-то делали вместе и делали с удовольствием: рожали детей, строили планы, разговаривали, ложились в постель. Теперь совместное времяпровождение было регламентировано строгими правилами семейной чистоты, их интимная жизнь превратилась в ритуал, да и не интимная мало чем от нее отличалась. Стирка, уборка, магазин, плита, суббота…

Помимо всего прочего, Рада втихомолку переживала кризис веры. В голове у нее безостановочно крутилась фраза, сказанная когда-то юношей из Кунцева, стопроцентным славянином, который невесть зачем решил приобщиться к еврейству и усердно учил Тору наперегонки с бородатыми очкастыми физиками. «Богу это не нужно», вот как он говорил. Евреем ему, кажется, стать так и не удалось — он был слишком порывист и независим в суждениях и откололся от ешивы вскоре после отъезда Черняховских. Этот золотоволосый нахал (к тому же, кажется, бывший фарцовщик) стал для тридцатилетней Рады… Впрочем, свой тайный грех она давно отмолила. Но кое в чем этот несостоявшийся еврей был прав.

Еще в Москве, читая распечатанные лекции кунцевского светила, молодого рава Йосефа, тоже из бывших ядерщиков, она ловила себя на мысли, что сногсшибательные завороты этих лекций пробирают ее так же, если не сильнее, чем сами тексты Священного писания. Точнее сказать, тексты начинали играть куда ярче, когда их тончайшие грани шлифовал и расшифровывал блестящий Йосеф. Это свое открытие она держала при себе и даже сформулировать боялась, ибо добавлять что-то к Торе — большой грех, в котором она никак не смела упрекнуть заслуженного раввина. Но сейчас, вспоминая потрепанные распечатки лекций и свой восторг, она отчетливо понимала: такой умница, как Йосеф, живи он две тысячи лет назад, мог бы сам написать Тору. А кто сказал, что в те времена в еврейском народе не было умных людей? Значит, как ни кощунственно это звучит, Тора могла быть создана человеком, а не Богом…

Для сомнений был еще один повод. В Иерусалиме Рада как-то получила заказ на перевод статьи какого-то англоязычного еврейского мыслителя. Переводя, она чуть-чуть, самую малость схулиганила, кое-где придав тексту дотошного автора блеск и логику, которых в нем не было и в помине и которые Рада позаимствовала у Йосефа. Конечно, получилось куда бледнее, чем кунцевские лекции. Но в глубине сознания родилась не столько хвастливая, сколько крамольная мысль: а ведь и я могу!..

Я могу — но вместо этого драю плиту, выпекаю халы и тщательно выполняю кем-то придуманные умные законы. А вдруг Богу это не нужно? Зря, что ли, он дал мне голову, чтобы думать, и какие-никакие способности…

Каждый день Рада смотрела из окна на вспухающий малиновым закатом горизонт и впадала в тяжелую депрессию. Жизнь, не осмысленная верой, лишенная любви к вечно занятому и задумчивому мужу, становилась невыносимой. Ей хотелось в Иерусалим, к его фонтанам, зелени, белым камням и шуму людных улиц, еще более милых сердцу от того, что на них тебя подстерегает смерть. Ей хотелось уже куда-нибудь, лишь бы отсюда. В конце концов она не выдержала.

Справедливый еврейский закон разрешает развод. Но в этом случае Рада могла потерять Юлю, Витю и Ромку. Тут уже вступал в силу закон государства, по которому отец обладал преимущественным правом выбора для детей образования и образа жизни. Если женщина решила уйти из религии — это ее дело. Но дети, выросшие в религиозной семье, по решению раввинского суда почти наверняка останутся с отцом.

Раду выручила московская подруга, незнаменитая, но уважаемая в узком кругу поэтесса. Навестив Раду в ее срединной пустоши, она ужаснулась и положила все силы на то, чтобы вызволить ее из этого серого кошмара. Какой Иерусалим, какие фонтаны?! В Москву, в Москву!

Развод был тяжелым, но быстрым, поскольку Рада отказалась от всех имущественных претензий. Она и не могла их предъявлять, будучи инициатором разводного процесса.

Увезти детей за границу, где израильские законы не действуют, было бы для нее выходом, но осуществить вывоз на практике оказалось непросто. Разведенный отец легко мог закрыть детям выезд из страны, тем более что общественное мнение города-посреди-пустыни требовало любой ценой оставить малюток в русле еврейского воспитания и не отдавать свихнувшейся матери. От этого варианта Раду спас Ленькин пофигизм. Точнее сказать, он просто испугался, представив, что останется один с тремя малявками и больше не сможет посвящать учению двадцать четыре часа в сутки.

Вначале Рада и сама сомневалась, тащить ли детей на голое место. Она планировала съездить, осмотреться, устроиться, а Юлю, Витю и Рому, которые в Израиле стали соответственно Юдит, Авигдором и Реувеном, забрать позже. То же самое советовала бездетная богемная подруга, обещавшая выделить Раде комнату в своей квартире. Но только ей одной, а не всему табору, потому что среди детского писка абсолютно невозможно заниматься творчеством.

В Иерусалимском раввинате, оформляя разводные документы, Рада столкнулась с тем самым раввином, который несколько лет назад делал им еврейскую свадьбу, а потом благословлял на отъезд в город-посреди-пустыни.

— Черняховски! — воскликнул рав Моше, произнося ее фамилию на израильский манер. — А вы что здесь делаете?

Рада хотела ретироваться, тем более что одета она была совсем не для общения с раввинами. В родном городе ее джинсы и футболка вызывали осуждающие взгляды засупоненных в чулки и тугие косынки матрон, а полуголые иерусалимцы смотрели на нее как на сумасшедшую: стояла тридцатитрехградусная жара, и все ходили в шортах и майках.

Но рав Моше оказался человеком широких взглядов. Он привел ее в свой кабинет, невзирая на нескромные джинсы, выслушал всю невразумительную историю и сказал, что уже перед свадьбой понял — они с Арье не подходят друг другу. Ей нужен человек более живой и энергичный. В Москву? Ну что ж, пусть она постарается найти себе такого в Москве, там еще остались евреи. Что касается детей…

— Я абсолютно не имею права вам помогать, — добавил рав Моше, — но послушайтесь моего совета: увозите их сейчас.

Рада послушалась и оказалась права. Уже в последний день выяснилось, что муж не собирается отдавать детей: через неделю приезжает его мама, а пока помогут соседки; что он не даст калечить им жизнь и прямо сейчас идет в полицию оформлять запрет на выезд… Рада знала, что никто никуда не идет, потому что вот-вот наступит суббота. Правда, полиция работает и самолеты летают, но будущий раввин Черняховски никогда не преступит закон, запрещающий в седьмой день любую трудовую деятельность, включая борьбу за собственных детей.

И все же в аэропорту, почти пустом по случаю субботы, Рада то и дело оглядывалась и ждала подвоха на каждом этапе проверки. Она замирала, когда девушки в форме поворачивались к компьютеру с паспортом в руках и переспрашивали фамилию. Хотя их фамилию переспрашивали всегда, для израильского уха и глаза она была слишком длинной… Но сейчас каждый такой вопрос повергал ее в трепет. Вот-вот ей скажут будничным тоном: «Ваши дети не могут выехать из страны. Простите, но мы ничего не в состоянии сделать. Обратитесь в суд».

Она не знала, что будет тогда — полетит ли она без детей или останется вместе с ними в пустом аэропорту, потеряв деньги за билеты и не зная, куда деваться дальше. А главное — как она им объяснит, что в замечательный город Москву, с его театрами и парками, им никогда не попасть?..

Рада окончательно успокоилась лишь в тот момент, когда самолет российской авиакомпании оторвался от раскаленной бетонки и взмыл над прибрежными небоскребами Тель-Авива, над кружевной полоской пляжа и огромным темно-синим морем.

Марина Станиславовна в знак протеста ушла в свой кабинет, но потом вернулась и с независимым видом встала в дверях. Ей тоже было интересно.

Все остальные, радостно переглядываясь, набросились на изложенные Наташей факты, как голодные на хлеб. «Подсели мы на эти убийства», — прокомментировала простодушная Вика, и девочки охотно с ней согласились.

Как удачно, что из-за разбитого окна у них целый день не будет клиентов! Карина принесла чай, и они пили его на коленках, потому что камень неизвестных злодеев попал в журнальный столик и расколол стеклянную столешницу. Одно это наглое посягательство на их ритуальные чаепития означало, что «Золотая шпилька» просто обязана принять вызов.

Даже Лена оживилась и довольно подробно рассказала все, что слышала от Алеши про загадочных Стражников. А Наташа так просто чувствовала себя именинницей. Ведь это она подарила подругам такой праздник жизни и дала возможность возродиться из пепла детективному агентству «Золотая шпилька». Теперь она может позволить себе гордо помолчать, сидя в углу, и дать Любочке проявить свои несравненные дедуктивные способности.

— Оставим пока бедную Раду и «Подвал» — Наташа выяснила все, что можно было. Сосредоточимся на Третьей страже. Существует их логово, правильно? Мальчик об этом говорил. Значит, в первую очередь надо туда проникнуть, — торжественно заявила Любочка, поднимая нос по ветру, как охотничья собака.

Тут все посмотрели на Лену. В том, чтобы куда-то «проникнуть», ей не было равных. Уверенность в этом она прочитала в глазах подруг, но сама вовсе ее не разделяла. До сих пор ей удалось всего лишь завести поверхностное знакомство с одной из участниц дела двойников. Но это было совсем не трудно. А сейчас ей хотят отвести куда более серьезную роль: Баба Яга в тылу врага. И как же, по их мнению, она это сделает?

Но коллективная мысль работала бесперебойно.

— Алексей рассказывал Саше, что в этой квартире все время болтался какой-то народ и никого не спрашивали, кто ты, зачем и откуда, — сообщила Карина. — То есть попасть туда очень просто.

— А где это находится, он не говорил? — уточнила Любочка. — И не скажет. Ладно. Но, должно быть, где-то рядом. Лена же вытащила его из-под машины недалеко от салона. Можно побродить вечером по окрестным улицам, посмотреть, куда подтягивается молодежь оторванного вида.

«Сейчас скажут: ты все равно гуляешь с собакой», — обреченно подумала Лена.

— Лидия Ивановна! — воскликнула Наташа. И в ответ на вопросительные взгляды пояснила: — Моя клиентка. Не надо нигде бродить. У Карины должен быть записан ее телефон, она стриглась на прошлой неделе. Я попрошу Юрку — у него есть диск «Вся Москва», — и он по телефону найдет адрес.

— А при чем тут твоя Лидия Ивановна? — удивилась Вика.

— Она мне жаловалась, что у ее соседки, молодой девчонки, собираются фанаты Третьей стражи. Стены исписаны и все такое. А она тоже в этом районе живет.

— Совпадение? — усомнилась Любочка. — Вряд ли.

Карина уже листала свою тетрадку.

— Обожаю офицерских жен, — сказала она. — Пиши. Кто-нибудь пишет? Корюшкина Лидия Ивановна, номер…

— А с чего ты взяла, что она офицерская жена? Даже я этого не знаю, — заметила Наташа.

— Или бывший партработник. Кто еще тебе будет в парикмахерской называть фамилию-имя-отчество? — возразила Карина. — Смотри, как у меня все записаны: Катя, Маша, Ксюша, ну, в крайнем случае, Валерия Анатольевна. А фамилий раз-два и обчелся. Как ты адрес без фамилии найдешь?

— Супер, — сказала Вика. — Мы Ленку загримируем под фанатеющую школьницу. Никто не расколет. Слышишь, Лен? Начешем тебе ирокез, морду сама наварзюкаешь…

— Боюсь, ирокез не из той оперы, — покачала головой Любочка. — Наталь, заодно посмотрите со своим малым в Интернете — может, там какие-то фотки есть этих фанатов. Как они выглядят, в каком стиле… — Она повернулась к Лене. — А ты ничего не должна делать. Только смотри, слушай, запоминай. Ты же умница, сама сообразишь. Помнишь, как ты познакомилась с женой Колосова и сразу такое узнала, что все дело перевернулось?

— Ты в школьном кавээне не играла? — спросила Карина. — Ну ничего, справишься.

Лене было совсем не так весело. Но деваться некуда, она же сама, можно считать, заварила эту кашу. Рыцарь Луны, где ты?..

Юле было девять лет, когда ее родители начали соблюдать еврейские традиции. Поэтому она еще помнила прежнюю, «нормальную» жизнь. У нее вообще была хорошая память.

В «пред-иудаистскую» эпоху в доме часто бывали гости, папины и мамины друзья. Сидели допоздна на кухне, ели и пили совсем немного, в основном разговаривали, шутили, иногда пели, иногда читали стихи. Юльку удивляли две вещи. Во-первых, эти симпатичные дяденьки и тетеньки все время спорили, хотя говорили одно и то же про те же самые вещи. Во-вторых, они часто и весело смеялись, обсуждая что-то очень плохое, например: вредного начальника на работе или неправильный порядок «во всей системе». Что это за система, Юля не знала, но было ясно, что если в ней все неправильно, то ничего хорошего в этом нет.

Потом компания немного изменилась, одни люди из нее исчезли, другие появились. Дети перестали ходить в школу по субботам и есть копченую колбасу, которую дедушка получал в ветеранском пайке. Зато появились ужасно вкусные швейцарские шоколадки и банки с «туной» — консервированным тунцом из Израиля. По воскресеньям Юлю, Витю и совсем еще крошечного Ромку возили на другой конец города в еврейскую школу. Там молодая улыбчивая учительница в светлом пушистом парике рассказывала про Авраама и скорый приход Машиаха. Они учили иврит, легкий и красивый язык, который складывался из правильных кусочков, как паззл, пели песни о Иерусалиме и Земле Израиля, репетировали спектакли к праздникам. Учителя в этой школе никогда не ставили двоек и не сердились, хулиганов и драчунов не наказывали, а долго и серьезно с ними разговаривали; впрочем, драк почти не было, даже среди малышей. Летом всей компанией выезжали на дачу, и там тоже все продолжалось — изучение иврита, захватывающие рассказы о еврейской истории, игры и спектакли.

Юле это все очень нравилось, как потом ей нравилось жить в Иерусалиме и даже в Иерухаме, городе на краю пустыни, где у нее появилось много подруг, девочек не особенно умных, но добрых. Они не читали никаких книжек, кроме религиозных, все как одна мечтали поскорее выйти замуж и нарожать побольше детишек, зато не вредничали, не ссорились, не ябедничали и всегда были готовы помочь.

В общем, им всем было хорошо — и Юле, и братьям, и папе, который с увлечением учил Тору и готовился стать раввином. Всем, кроме мамы. Но узнали они об этом неожиданно, когда мама объявила, что уходит от папы и собирается возвращаться в Москву. После этого всем стало плохо.

Юлькины подружки вдруг разом от нее отвернулись. Они не дразнили ее, не делали гадостей, как это могло бы быть в ее прежней московской школе, но держались на расстоянии и украдкой разглядывали ее с боязливым любопытством, как неведомое животное. Юля была уже достаточно взрослая, чтобы понимать: девочки не виноваты, им запретили с ней дружить родители, потому что в ее семье происходят совершенно недопустимые вещи — мама разводится с папой, уезжает из еврейской страны и даже, как говорят, отказывается от еврейского образа жизни. Все эти новости сразу стали достоянием гласности, потому что папа посоветовался с раввином, раввин поделился со своей женой, и пошло-поехало. У Ромы с Витей, как подозревала Юля, в школе было еще хуже, потому что мальчишки более жестоки, особенно маленькие. В течение буквально двух-трех дней все дети города были предупреждены: с Черняховскими дружить нельзя, даже близко подходить не разрешается, от них можно научиться неизвестно чему. Религиозная община строго охраняла чистоту нравов, особенно в том, что касалось воспитания подрастающего поколения.

Их бы, наверное, даже исключили из школы; во всяком случае, родители некоторых детей на этом настаивали, стращая администрацию опасностью дурного примера. Какой пример могли подать одноклассникам она и братья? — про себя недоумевала Юля. Каким-то образом внушить их мамам мысль уйти от пап?

Но за младших Черняховских вступились папины наставники, и все более или менее успокоилось, хотя отношение оставалось холодным и недоверчивым. Поэтому, когда мама объявила, что забирает их с собой, Юля и мальчики не спорили. Они не знали, что их ждет в Москве, но все казалось лучше, чем косые взгляды, опасливые шараханья одноклассников и перешептыванья соседей за спиной. Жизнь в провинциальном Иерухаме была однообразна, и любое событие долго оставалось предметом для сплетен.

Папе пришлось хуже всех. Не говоря уж о моральной стороне дела, о тех же сплетнях и перешептываниях, мамин уход больно ударил по его карьере. Муж за жену не отвечает, успокоили его учителя, но закавыка в том, что неженатый человек по еврейским законам не может стать раввином. Уже назначенный папин экзамен на получение смихи (раввинских полномочий) отодвинулся на неопределенный срок, до новой женитьбы.

Мало того — уже после маминого отъезда выяснилось, что их развод оформлен неправильно. В гете, разводном письме, проскользнула ошибка, даже не ошибка, а неправильное написание дедушкиного имени в строчке «такой-то, сын такого-то», но эта мелочь делала развод недействительным. Арье Черняховскому пришлось употребить все свои связи и материальные ресурсы, чтобы ему написали новый гет в отсутствие супруги, что, строго говоря, было незаконно.

Историю с разводным письмом отец рассказал Юле много лет спустя, когда сам приехал в Москву. Это произошло за два месяца до маминой смерти. С мамой он не общался, она и не подозревала о его приезде, но только с помощью рава Арье (папа все-таки стал раввином) им удалось так быстро организовать похороны и положить маму на еврейском кладбище в Салтыковке.

Хотя Витя и Рома в последние годы жили в Израиле, папа почти не виделся с ними. Мальчики располагали свободным временем только по субботам, им хотелось поразвлечься, оттянуться, сходить с девушками на дискотеку, а строгий религиозный шабат в скучном Иерухаме плохо отвечал этим целям. Отец же был слишком занят, чтобы ездить в гости, тем более на пограничные Голаны, где служил Виктор. Ромку он еще изредка встречал, бывая в Иерусалиме, потому что младший брат учился в знаменитом на всю страну столичном интернате.

В начале их московской жизни мама пыталась получить с отца какие-то деньги, посылала ему письма с подробным описанием московской дороговизны и перечислением расходов. Дети росли, им нужна была одежда, особенно зимняя, без которой они привыкли обходиться в пустыне, их хотелось вкусно кормить, водить в театры и музеи… На эти послания, уходящие в далекий Иерухам с оказиями, папа отвечал короткими записками одинакового содержания: пусть дети возвращаются, здесь у них все будет. Эти записки, наспех нацарапанные на листочках из блокнота, с неизменной аббревиатурой, означающей «С Божьей помощью», в правом верхнем углу, маме передавали в еврейском культурном центре на Малой Бронной. Потом она оставила эту затею, поняла ее бессмысленность, и переписка оборвалась. По закону алименты ей не полагались как «взбунтовавшейся жене», которая сама оставила мужа. Хороший адвокат мог бы это положение оспорить, но хорошие адвокаты стоили больше, чем все алименты, которые мама могла бы отсудить.

Как Юля узнала впоследствии, папа сам сидел без денег. И происки его новой, «правильной» жены, статной марокканки Захавы, были тут ни при чем. Просто раввинский сан в том двусмысленном положении, в которое поставила Арье Черняховского бывшая супруга, обошелся очень дорого. Да и став раввином, папа долго прозябал без гроша, перебиваясь ненавязчивой помощью многочисленной Захавиной родни. Так продолжалось бы вечно, если бы никому не известный рав Черняховский каким-то чудом не оказался рядом с миллиардером Борисом Бараевым.

— Юдит, у тебя муж еврей? — это был первый вопрос, который он ей задал еще по телефону. И, услышав недоуменный, но утвердительный ответ, предложил встретиться.

Юля помнила папу худым, ссутуленным, вечно погруженным в огромные тома священных книг и комментариев, одетым, согласно ортодоксальной традиции, в потрепанные черные костюмы с чужого плеча. Теперь он разительно переменился — правда, костюм остался черным, но был хорошо сшит и даже производил впечатление сдержанной роскоши. Добротная черная шляпа, золотая булавка в галстуке, золотые часы, зеркально начищенные ботинки — все говорило о том, что Арье Черняховский на жизнь не в обиде. Особенно же красноречиво кричали об этом его самодовольное, улыбающееся лицо и неожиданно появившиеся в его фигуре округлости: небольшой плотный животик и слегка припухлые щеки, обрамленные аккуратно подстриженной черной бородой, ничуть не похожей на прежнюю взъерошенную «мочалку». От сутулости не осталось и следа, держался он теперь прямо, даже несколько откинувшись назад и выпятив живот как символ своего благополучия.

Впрочем, Юлин живот, конечно, привлек больше внимания. Папа благосклонно скосил на него глаза, поинтересовался, когда ожидается младенец, подробно выспросил, чем занимаются Юлин муж и она сама, и на прощанье небрежным жестом вручил ей триста долларов. Беседовали они на скамеечке неподалеку от маленького, словно игрушечного памятника Шолом-Алейхему. Время от времени по Малой Бронной в сторону еврейского культурного центра проходили мужчины в таких же, как у рава Арье, черных костюмах, женщины и девушки в прямых юбках до пят. Они оживленно переговаривались на иврите, и Юле казалось, что она находится не в центре Москвы, а в одном из престижных религиозных кварталов Иерусалима.

Из скудных объяснений отца она поняла, что в Москве он находится по делу, связанному скорее с бизнесом, чем с религией (папа — бизнесмен?), и работает теперь с небезызвестным Бараевым. Ей эта личность действительно была небезызвестна — все-таки Юля закончила в Москве еврейскую школу, и какие-то слухи о выдающихся евреях нашей эпохи до нее доходили. Но большинству москвичей имя Бориса Бараева говорило так же мало, как коренным израильтянам — фамилия русского олигарха Владимира Лебяжьего, тихой сапой скупившего контрольные пакеты крупнейшей израильской газеты и второго по значению телевизионного канала. В то же время у себя на родине, в Израиле, Бараев был такой же притчей во языцех, как Лебяжий в России, хотя деятельность обоих давно распространилась за границы родной страны. Разница была в том, что Лебяжьему в свое время пришлось бежать за рубеж от преследований российских властей и правоохранительных органов, а Бараев до сих пор имел незапятнанную репутацию по всему миру.

В Москве дочерние фирмы Бориса Бараева без лишнего шума застраивали столицу монументальными жилыми небоскребами и вычурными офисными зданиями. В других странах он возводил верфи, плотины, перерабатывающие комбинаты. Каким-то хитроумным способом ему, израильтянину, удалось отхватить даже жирный кусок иракских послевоенных тендеров. В его руках находилась изрядная доля мирового брильянтового рынка. В то же время этот владелец заводов, газет, пароходов предпочитал не афишировать свой размах и лишний раз не мелькать перед широкой публикой.

По сравнению со своими российскими коллегами израильский олигарх обладал еще целым рядом симпатичных качеств. Он не был капризен и злопамятен, не страдал манией величия и мелочной подозрительностью. Люди, попадавшие в его окружение, пахали день и ночь, не зная отдыха, но их труд высоко оценивался, причем не только материально. Шеф никогда не упускал случая прилюдно похвалить и поблагодарить даже рядовых своих сотрудников, если они того заслуживали. Короче говоря, бедному шлимазлу Арье Черняховскому из занюханного Иерухама несусветно повезло, что его судьба пересеклась с блестящим Борисом Бараевым.

Отец пообещал Юле, что не оставит без помощи ее и малыша, но она не слишком обрадовалась внезапной щедрости будущего дедушки. Большие деньги — большие проблемы, знала она. Быть богатым в России опасно, быть богатым евреем опасно вдвойне. Каким бы идеально шоколадным ни был этот Бараев, за ним числится немало сомнительных художеств, и некоторые из них нет-нет да и просачиваются в прессу. Другое дело, что на фоне громких скандалов с другими богачами эти истории проходят незаметно. Пока проходят, потому что мистер Бараев еще не прокололся по-крупному.

Юля боялась не столько за отца, который в минуту опасности всегда может вспорхнуть и улететь в теплые края, сколько за себя и свою семью. И после первой встречи решила, что не будет поддерживать с ним тесных отношений, тем более что эти отношения надо скрывать от мамы — таково было условие рава Арье. Но долго хранить тайну ей не пришлось — в следующий раз они увиделись на маминых похоронах.

И все же сейчас у Юли не было другого выхода. Богатый израильтянин Арье Черняховский, приближенный могущественного Бараева и самый близкий, несмотря ни на что, человек для мамы, был единственным, кто мог помочь.

Она рассказала отцу все, не упомянув только о настырной парикмахерше, от которой, собственно, она и услышала неожиданные подробности маминой смерти. Не стоит вмешивать посторонних людей, тем более что эта Наталья Андреевна вряд ли снова появится на горизонте — Юля ее достаточно решительно отшила. Отец, впрочем, не спрашивал, откуда она знает о мамином увольнении и пожаре в «Подвале». Сидел молча, сцепив холеные пальцы на колене, и только поднял брови, услышав, что мама постилась в Йом-Кипур.

— Умереть в такой день — благословение Всевышнего, удел праведников, — пробормотал он на иврите и удивленно покачал головой. Юля остановилась было, но он кивнул ей: продолжай.

Закончив рассказ, она с грустью подумала, что, наверное, зря понадеялась на помощь отца. Он ведь так и не простил маму, это она поняла по некоторым его сдержанным репликам в ее адрес. Так зачем ему копаться в обстоятельствах ее странной гибели? Мало ли за что могут убить человека в этой стране, «где нет страха Божьего», как сказал праотец Авраам, придя в Египет.

— Юдит, ты боишься за себя и за маленького? — спросил отец неожиданно. Он называл ее только еврейским именем.

Юля пожала плечами. Да нет, она не боялась. Мамина жизнь была слишком далека от нее.

— Вижу, что боишься. Иди домой и успокойся. Мы выясним, кто убил твою мать.

Мы? Кто же это «мы»? Неужели миллиардер Бараев начнет расследовать убийство бедной московской еврейки?

Вслух она произнесла:

— Ты уверен, что ее убили?

Отец посмотрел на нее с недоумением:

— Ты же сама мне только что все рассказала. Разумеется, ее убили. Мы найдем убийцу.

Юля вздохнула и вдруг прижалась лбом к папиному плечу. Рав Арье осторожно погладил ее по голове и украдкой оглянулся. Здесь, конечно, не Израиль, но кто-то из правоверных евреев может оказаться рядом и увидеть, как он обнимает девушку в светской одежде. Не все же догадаются, что она его дочь.

По дороге домой Юля пыталась понять, откуда взялось ощущение недосказанности. Как будто она собиралась сообщить отцу какую-то важную деталь, но не успела. Только у подъезда, глядя на дверь, размалеванную псевдоготическими буквами, Юля сообразила, что было не так в их разговоре. Она изложила историю сожжения «Подвала» во всех подробностях, включая испарившуюся надпись об исполненном приговоре. И рав Арье, иностранец, предельно далекий от российской поп-культуры, не спросил ее, что такое Третья стража.

Может, слава этого блокбастера уже вышла на мировой уровень? Но не до такой же степени, чтобы его знали в кругу еврейских религиозных бизнесменов…

Владимир Розин в свои тридцать с небольшим многое повидал в жизни и кое-чего достиг, хотя и потерь было немало.

Начиналась жизнь стандартно и даже предопределенно, согласно семейной традиции практикующих врачей Розиных — хирургов, невропатологов, ортопедов. Но Володя оказался нарушителем традиций и возмутителем спокойствия. По примеру своего всемирно известного тезки он пошел другим путем. С той разницей, что его, Володю Розина, ни тот, ни другой путь не привели пока к мировой известности.

Родился-учился… Из песни слова не выкинешь. Он родился в Харькове и, повинуясь законам династии, пошел в медицинский, но учился кое-как. Справочники по фармакологии нагоняли на него сон, удалять печень собакам было просто противно. Отмотав три курса, тайком от папы-профессора и мамы-дефектолога он на каникулах отправился в Москву, где с разбегу поступил на факультет журналистики МГУ. Верная харьковская подружка-лаборантка, впоследствии несправедливо забытая, сумела выудить из деканата его документы. И пошло-поехало! По сравнению с медицинским институтом учеба на гуманитарном факультете была «не бей лежачего», жизнь привольно текла между пивом и дискотекой. А тут еще время шальное, левые заработки, дурные деньги, птица-тройка перестройка!..

Даже на видавшем виды журфаке Володька Розин скоро стал знаменитостью. Он мог продать и купить все что угодно, начиная с пары дуэльных пистолетов XVIII века и кончая цистерной соляной кислоты. Завелись деньги, что для отверженного профессорским кланом студента было очень кстати. Вместе с деньгами, как мыши от крошек, завелись и друзья. Володя был отличным парнем, щедрым на угощение, всегда готовым ссудить приятеля небольшой суммой, а потом великодушно простить долг. Однокурсники его любили, а однокурсницы просто вешались ему на шею. Факультет журналистики славился по Москве самой «отвязанной» золотой молодежью и самыми классными девчонками.

Розин проучился там всего год, но оттянуться успел, наверное, на всю оставшуюся жизнь. Все казалось легким, эпоха сочилась соблазнами, перед которыми не могли устоять и более осторожные люди. И конечно, он влип в нехорошую историю, после которой пришлось срочно рвать когти, не закончив университета, никому не сказав последнее «прости», и рвать как можно дальше от Москвы. Ты неси меня, река, за чужие берега…

Нет худа без добра, Буратино, зато ты попал в Страну Дураков — ту самую страну, где на деревьях вместо листьев растут зеленые купюры. С приятно толстенькой пачкой чужих денег в кармане Володька Розин приземлился прямо у ног статуи Свободы, которая пинком отшвырнула его к другому, еще более дальнему берегу. Калифорния, самый дикий и самый западный Дикий Запад, край золотоискателей и русских первопроходцев, открыла ему свои потные объятия. Небольшой городок на обочине дороги в Силиконовую долину стал новой родиной Вольдемара Розена. Такое имя он взял себе ради понта, хотя это было лишнее, поскольку Розин-Розен так толком и не выбрался из того, что называлось русским гетто. Застрять там было безусловной ошибкой, но что поделать, если удача лезла в руки, как манная каша из сумасшедшего горшочка, так, что и задницу поднять было некогда.

Сами обитатели русского гетто с мрачным юмором называли свою страну «трудовым лагерем с усиленным режимом питания». Такие шутки ходили по всей Америке, но в том городе, где осел Розин, ни русского гетто, ни русского юмора не существовало. Розин сам создал и то и другое, объединив разрозненных бывших соотечественников, чье национальное самосознание отдыхало лишь в крошечной лавочке Гримберга, где можно было купить палку твердой, как железо, сырокопченой колбасы и мятые украинские конфеты «Белочка» и обсудить погоду с толстой продавщицей Эммой.

Да, русских в округе было мало — все ж таки не Бруклин и не Город Ангелов. Вольдемара умные люди предупреждали, но он не внял. На привезенные деньги он открыл маленькую газетку с гордым названием «Моя Калифорния». И начал с азартом учить жизни всех, кто читал по-русски — от квартирного маклера с потомственным одесским акцентом до вчерашнего инженера из Питера, на чей оклад ныне можно было купить дом над Невой. Газета, в полном соответствии с учением розиновского великого тезки, стала не только коллективным пропагандистом и агитатором, но и коллективным организатором, к великому удовольствию русскоговорящего населения.

Как ни редко студент Вовочка Розин осчастливливал стены МГУ своим в них пребыванием, наука пошла впрок. Недаром основам пропаганды его учили бывшие зубры партийной и советской печати. Вот только масштабного таланта в веселом прогульщике Володьке недальновидные зубры разглядеть не успели, а то быть бы юному Розину звездой отечественной журналистики, локомотивом демократии и рупором перестройки.

Он и сам не подозревал, что может быть так дьявольски убедителен, что способен так точно находить слова, западавшие в душу каждого читателя. Этот дар, вкупе с железобетонной уверенностью в своей правоте, вскоре сделал его властителем дум местной диаспоры. Немногочисленное «комьюнити» внимало ему как пророку, его статьи обсуждались на скамеечках в городском парке и в очереди за неизменной колбасой. Кое-кто из читателей не выходил на улицу, не выяснив предварительно в русской газете, советует ли мистер Розен брать с собой зонтик.

Но первыми его талант по достоинству оценили рекламодатели. Ибо Вольдемар Розен не опускался до того, чтобы публиковать унылое, черно-белое объявление с плохо прожеванным текстом вроде: «Покупайте бумажные полотенца в мини-маркете „Стар“, ведь там они дешевле на 30 %, и вы сможете вытираться ими, не экономя, с утра до вечера». Нет, подобно О’Генри, он сочинял душераздирающий рассказ, где очаровательную героиню эти самые салфетки (купленные, разумеется, в «Старе» с тридцатипроцентной скидкой!) выручали в самый ответственный момент на ее пути к головокружительной карьере и удачному браку.

Таким способом он, не жалея усилий, рекламировал закусочные, бензоколонки, рестораны, маникюрные салоны, гадалок, учителей музыки, переводчиков… Скромное комьюнити и не подозревало, что столько людей вокруг готовы оказывать услуги, говоря при этом на чистейшем — что, впрочем, было преувеличением — русском языке.

Потом пришло время более крупных клиентов — риелторов и юристов, или, как их называли в Америке, лойеров. С этого момента слава Розена выплеснулась за рамки русской общины. Его целлулоидные герои, после долгих мытарств обретающие счастье в новых квартирах, сделали бы честь любой мыльной опере. Для одной конторы он даже специально придумал многосерийную «сагу о Форсайтах» — большую семью, чьи постоянно возникающие проблемы так или иначе были связаны с недвижимостью и благополучно разрешались с помощью услужливых агентов. Адвокатские «телеги» были несколько иного рода — драматические судьбы хороших людей, попавших в переплет и, несомненно, потерявших бы и имущество, и честь, и свободу, если бы на их пути им не встретился опытный и добросовестный юрист.

За свои байки Вольдемар брал хорошие деньги, но отрабатывал их сполна. Он знал своего читателя как облупленного, и читатель ему верил. Каждый новый рекламодатель, на свой страх и риск связавшийся с русской газетой, тут же обнаруживал, что вокруг полно русских, их гораздо больше, чем утверждает статистика, и все они жаждут стать его клиентами. Об этом говорил и вид преуспевающего владельца «Моей Калифорнии», такого же бойкого и жизнерадостного, как его пестрая, набитая объявлениями газетка. Правда, английский у него был слабоват, но это даже придавало дополнительный шарм молодому бизнесмену. А когда, скажите, Вова должен был учить этот проклятый английский, если он пахал как папа Карло с утра до вечера? Зато его грамотная русская речь не осквернялась гнусавыми американизмами, которые горохом сыпались из уст более интегрированных соотечественников.

Порой его допускали в местное светское общество, где он заслужил статус «нашего русского». Один риелтор в благодарность за несколько залпом проданных квартир познакомил его со своим родственником, политтехнологом. Политика и ее технологии давно привлекали мистера Розена, и он бросил на обработку нового знакомого весь свой пыл и все обаяние. Но то ли случайный гость не понял, с каким крутым профессионалом имеет дело, то ли Вольдемара подвел чертов английский, только к идее ориентировать избирательные кампании на русскоязычное население политтехнолог отнесся довольно прохладно. Его куда больше занимали голоса китайской и испаноязычной общин. Впрочем, он откликнулся на просьбу кузена дать заработать «приятному русскому парню» и по случаю сосватал Вову аж в Иерусалим — руководить русским штабом на муниципальных выборах.

Большой разницы между Израилем и Штатами Розин не почувствовал. Святой город напоминал Брайтон-бич времен его первых дней в Америке — по улицам носились взмыленные иммигранты в мешковатой «варёнке» и пытались по-русски что-то выяснить у недоумевающих прохожих. Убедить этих несчастных можно было в чем угодно, стоило лишь остановиться и поговорить с ними об их проблемах, проявив внимание и человечность.

Это открытие синхронно сделали все израильские партии еще на предыдущих парламентских выборах. Каждая из них обзавелась придворным русским, который за гроши рыл землю в пользу своих работодателей. Чтобы переплюнуть эти доморощенные политтехнологии, мэр столицы пригласил в свой русский штаб не вчерашнего собкора «Социалистической индустрии» по Мелитопольской области и не поэта-матерщинника из старожилов, а специалиста, рекомендованного солидной американской фирмой. Поскольку в фирме по-русски никто не говорил, а упускать заморский заказ не хотелось, то ехать в ближневосточную глушь предложили Розену, единственному русскому, которого лично знал генеральный директор, случайно познакомившийся с ним на пати у кузена.

Розеновский кандидат не прошел, но в том была лишь его собственная вина. Этот господин уже двадцать лет сидел в кресле мэра, зазнался, обленился; кроме того, он находился в сильно пенсионном возрасте и в выборы играл лишь для порядка. Вольготно пожив при его власти двадцать лет, темпераментные иерусалимцы возжелали перемен и отдали свои голоса более молодому сопернику. Но американский шеф русского штаба все равно получил неплохие деньги — и за слоган «Любим тебя, Тедди», созданный на рабочем месте, и за другой, без лишнего шума проданный конкурирующей фирме: «Любим тебя, Тедди, но голосуем за Уди». Последний лозунг, кстати, был переведен на иврит и признан хитом предвыборной кампании.

Однако Розен и сам повторил ошибку своего провалившегося клиента. Случилось это через несколько лет после иерусалимского вояжа. Мэром он, конечно, стать не успел, но все равно почил на лаврах. Обзавелся хорошей машиной и любовницей-китаянкой, отрастил животик, пристрастился к коктейль-пати и казино. Одним словом, расслабился, утратил чутье, забыл, что в королевстве по ту сторону зеркала и в мире свободного рынка для того, чтобы оставаться на месте, нужно очень быстро бежать.

Стражники среди нас