Необычайно длинные новогодние праздники, которые неожиданно свалились на страну в 2005 году, принесли больше хлопот, чем радости. Народ не успел спланировать свой отпуск, а порой и получить зарплату для его достойного проведения. Для тех же, кому любой праздник — лишь повод поднять рюмку, внезапные каникулы превратились в одно нескончаемое похмелье.

Легче всего было людям, которым все равно пришлось работать: они не без жалости наблюдали за празднующими со стороны, втихомолку радуясь, что им не надо решать эту непривычную проблему — где и как провести еще один день отдыха.

Вахтерша Ольга Васильевна Морозова, как всегда, пришла на работу без пяти двенадцать. За ночь на город навалило снегу, и дворники еще не закончили расчищать дорожку, ведущую к подъезду. Видимо, начали с проезжей части, догадалась Ольга Васильевна. С одной стороны, правильно, но с другой — кто сейчас куда-то поедет? Люди еще отсыпаются после тяжелого выходного дня. Действительно, стоянка перед домом была плотно заставлена машинами, утонувшими в пушистых сугробах. А ведь человеку все равно надо сначала пройти через двор, не из окна же он сиганет в свой автомобиль.

Ольга Васильевна отважно преодолела снежные заносы и пропустила выходящую из подъезда пару — смуглого мужчину с черными хитрыми глазами, похожими на черносливины, и молодую, очень красивую девушку. Девушка была в короткой шубке и сапожках на тонюсеньких каблуках. Она держалась за локоть своего спутника, щурилась на снег и улыбалась. Вдруг ее каблучок подвернулся, она весело ахнула, крепче вцепилась в руку мужчины и заковыляла по сугробам, поднимая ноги, как аист. Когда пара проходила мимо Ольги Васильевны, мужчина улыбнулся и сказал с легким южным акцентом:

— Красота, да?

— Красота, — так же с улыбкой ответила Ольга Васильевна.

— Саша, ай! — вскрикнула красавица и засмеялась. — Держи меня, тут скользко.

Ольга Васильевна вошла в подъезд. Изольда Ивановна уже стояла у стеклянного окошечка в вахтерку и махала ей: идите, мол, скорей! «Я не опоздала, — с неудовольствием подумала Морозова, — чего она скачет?»

Изольда Ивановна между тем энергичными жестами манила ее подойти, видимо желая сообщить важную информацию, которая не терпит даже две минуты. Ольга Васильевна остановилась у окошка, топая и стряхивая остатки снега с сапог.

— Армяне! — с торжеством заявила Изольда.

— Что? — не поняла Морозова. Хотя на самом деле она, конечно, поняла, но понимать ей не хотелось. Изольда Ивановна в своем репертуаре — сейчас начнет делиться сведениями о жильцах: кто к кому приходил за сутки да кто кого привел. Ольге Васильевне это было совсем не интересно.

— Они армяне, — с готовностью объяснила Изольда, — те двое, которые вышли только что. Вы их видели?

— Не обратила внимания, — сухо ответила Морозова.

— Ну и зря, Ольга Васильевна. Было же специальное указание, чтоб обращать внимание на все. И инструктаж. Скоро будет еще один. Надо вам перестроиться, проявлять побольше бдительности.

— Но ведь не на улице же я должна проявлять бдительность. Очень хорошо, что они армяне. Можно мне раздеться?

Ответ прозвучал даже резче, чем она хотела. Ну и ладно. Морозова обошла «вахтерку» с другой, обращенной к лифтам, стороны, вошла внутрь и стала снимать пальто и шапку. Изольда уже ждала ее с выражением еле сдерживаемого ликования на узком треугольном лице. Теперь не успокоится, пока все не выложит, хоть ей кол на голове теши. Она напоминала Ольге Васильевне гимн демократической молодежи, о котором сказано: «Эту песню не задушишь, не убьешь».

— В том, что они армяне, ничего хорошего нет, — продолжала Изольда как ни в чем не бывало, озабоченно подняв выщипанные брови. — Из-за того фактора, о котором мы с вами знаем.

Она подождала наводящего вопроса и, не дождавшись, заговорила дальше:

— Я имею в виду ту азербайджанскую квартиру на седьмом этаже. Эта пара живет там же, только в противоположном крыле.

— Ну и что? — Ольге Васильевне не хотелось подыгрывать, но на этот раз она действительно не поняла, что нехорошего в том, что какие-то жильцы оказались армянами, и при чем тут еще какой-то фактор.

— Ну как же! Может возникнуть межнациональный конфликт!

— Где может возникнуть конфликт, Изольда Ивановна? В нашем подъезде?

Она знала, что не стоит провоцировать проведение новой политинформации, но не могла удержаться от иронии. Коллега уже собралась разразиться очередной тирадой, но тут раздался звонок.

— Переодевайтесь, Ольга Васильевна, я отвечу, — проворковала Изольда и принялась за другое свое любимое дело — допрос посетителя: «Да, я слушаю. Не поняла, какая квартира? Фамилию назовите, пожалуйста. Нет, не вашу, а жильцов, к которым вы идете. У вас есть их телефон? Вы уверены, что они ждут вас?»

В их доме действовала самая неудобная и обременительная «пропускная система». Гости, не имеющие своих ключей от подъезда (а таких было большинство), звонили по домофону не в квартиры, как это было в других домах, а к вахтерам. Тем вменялось в обязанность выяснить, куда направляются посетители, и лишь после этого открывать дверь нажатием специальной кнопочки. Ольгу Васильевну очень раздражала необходимость задавать людям однообразные вопросы: следовало спросить не только номер квартиры, но и фамилию хозяев, — и она старалась провести эту процедуру как можно скорее. Зато Изольда Ивановна получала от нее истинное наслаждение. Казалось, она каждый раз стремится побить свой собственный рекорд по длительности маринования человека под дверью.

Но сейчас она управилась сравнительно быстро, наверное, ей не терпелось вернуться к лекции о межнациональных конфликтах. За время ее беседы с посетителем Ольга Васильевна едва успела поменять уличные сапоги на теплые домашние тапочки.

— Да, так о чем я? — жизнерадостно продолжала Изольда Ивановна. — А, об армянах! Ольга Васильевна, вам надо побольше газет читать. Неужели вы забыли, что между армянами и азербайджанцами существует застарелая вражда? Вспомните восемьдесят седьмой год, Сумгаит и Карабах.

— Но это же был восемьдесят седьмой год, Изольда Ивановна! А сейчас, слава богу, две тысячи пятый. И потом, то Карабах, а то — седьмой этаж, — возразила Морозова.

— Вот именно! — торжественно подняла вверх палец Изольда. У нее даже глаза засияли. — И от нас зависит, чтобы седьмой этаж не стал Карабахом. От нашей с вами бдительности!

«Что же нам, врыть на лестничной площадке пограничный столб и стоять там с винтовкой и верным Мухтаром?» — хотела спросить Ольга Васильевна, но промолчала. На сегодня с нее было достаточно. Она поняла, что не выдержит и что-нибудь сделает — например, завизжит или укусит Изольду, если еще раз услышит слово «бдительность».

И ведь она не такая уж дура и злыдня, эта Изольда Ивановна, вот что удивительно. Все от неуемного желания по уши влезать в чужие дела с полной уверенностью, что она имеет на это право.

Изольда Ивановна, как и Ольга Васильевна, подрабатывала вахтершей — вернее, консьержкой. Это слово нравилось ей гораздо больше, и она произносила его в нос с якобы французским акцентом и даже слегка причмокивая. Но Изольда была не простой вахтершей и даже не простой консьержкой. Она жила здесь же, на десятом этаже, и носила громкий титул «старшая по дому». Дом был кооперативный, и выборное домоуправление из жильцов с удовольствием предоставляло заниматься всякой бюрократической тягомотиной энергичной пенсионерке. Благодаря Изольдиной активности в доме оперативно чинились лифты, на лестницах регулярно мылись окна, вестибюль был украшен цветами и зеркалами. Стены пестрели многословными объявлениями, призывающими жильцов соблюдать чистоту, беречь лифт, не перекрывать вентили паровых батарей, не вести ремонтные работы после одиннадцати часов вечера и так далее. Зато бухгалтеры в домоуправлении менялись каждый год — Изольда Ивановна не давала им покоя ни днем, ни ночью и вынимала из них душу за каждую бумажку. Друзья и родственники местных обитателей предпочитали встречаться с ними на нейтральной территории, чем подвергаться на входе чуть ли не личному досмотру. А уж если кто из жильцов имел несчастье вызвать повышенный интерес старшей по дому — этого человека можно было только пожалеть.

После серии кровавых терактов летом и осенью 2004 года российские правоохранительные органы перешли на новую концепцию безопасности. Об этом Изольда Ивановна важно сообщила своим коллегам на специально организованном собрании. Эта концепция включала, среди прочих мер, опору на активную помощь населения. Россиянам предлагалось сообщать куда следует обо всех подозрительных лицах. Особая роль отводилась консьержкам: на них возлагалась обязанность следить, не проживает ли кто-то в подъезде без регистрации, а также не ходят ли к жильцам не внушающие доверия посетители. Последнюю фразу Изольда произнесла, слегка стушевавшись, и Ольга Васильевна поняла, что коллега-консьержка врет: слежка за посетителями была ее собственной инициативой.

Из районной управы, с инструктажа по проблемам безопасности, Изольда Ивановна притащила замечательный документ, который тут же был размножен и украсил стены вестибюля. Назывался он устрашающе: «Как опознать террориста». Жильцы дома больше не скучали в ожидании неповоротливых лифтов — они ежедневно развлекались чтением этого дацзыбао. Из него, помимо всего прочего, можно было почерпнуть, что террористы обычно привлекают внимание своим необычным видом, а именно: длинными юбками, платками на голове, строгими костюмами и начищенными ботинками. Шахида можно также узнать по арабским надписям на одежде или головном уборе и по нашептыванию каких-то текстов, предположительно сур из Корана. Или по крику «Аллах акбар!», как добавляли остроумные соседи.

Инструкция провисела довольно долго, после чего бесследно исчезла. То ли ее сняли члены домоуправления, которым надоело позориться, то ли прибрал кто-то из жильцов, чтобы повеселить знакомых. Неутомимая Изольда пообещала, что скоро она принесет с очередного инструктажа новую памятку, более точную и подробную.

Смена Ольги Васильевны уже началась, но Изольда Ивановна уходить не спешила — уж очень неохота ей было оставлять наблюдательный пост у окошка. Дай ей волю, она бы сидела тут круглые сутки, подумала Морозова и вдруг пожалела Изольду. Что за жизнь у человека, если ему, кроме сплетен и чужого грязного белья, ничего не интересно! Оставаясь одна, она, наверное, с ума сходит от скуки.

Но по Изольде нельзя было сказать, что она недовольна своей жизнью. А в вахтерской она задержалась лишь потому, что еще не поделилась всеми открытиями сегодняшнего дня.

— Знаете, откуда мне стало известно про армян?

— М-м? — промычала Ольга Васильевна, чтобы не выглядеть невежливой. Раз с тобой говорят, то надо отвечать.

— Она сама мне сказала. Эта девушка из тридцать девятой квартиры. Надо же, такая симпатичная, я бы никогда не подумала. Она скорее на итальянку похожа, правда, Ольга Васильевна?

— М-м… — неопределенно ответила Морозова. Она уже вынула вязание и считала петли, заканчивая жилетку для внука.

— Я думала сначала, может, они цыгане, — вслух размышляла Изольда Ивановна, мечтательно подняв глаза к потолку. Похоже, она сегодня вообще не собиралась уходить. — В этой квартире когда-то жили цыгане. Вы еще в то время не работали. Ну, такие, оседлые, не из табора. У них на рынке был ларек, они там пуховыми платками и варежками торговали. Подумать только, да? — такой интеллигентный дом! Но что поделаешь, у кого деньги есть, тот и снимает. Тридцать девятая всегда сдавалась, там хозяин не то кинорежиссер, не то кинокритик. Купил эту квартиру для дочери, а она вышла замуж за швейцарца и уехала. Говорят, у его отца несколько отелей в Альпах…

Изольда Ивановна погрузилась в воспоминания, а Ольга Васильевна — в подсчет петель. Она резво работала спицами и уже не следила за этим калейдоскопом отцов, дочерей, отелей, ларьков. Жилетка Андрюшке должна быть готова к концу каникул, чтобы носил ее в школу и не кашлял от сквозняков. В классе душно, батареи раскаленные, поэтому учителя на перемене открывают окна, чтобы проветрить помещение. Вот дети и простужаются, они же не смотрят, что открыто, — как звонок, так и мчатся на свои места… Ольга Васильевна спохватилась, только когда раздался звонок — только не школьный, а входной. Изольда Ивановна подождала, пока она пропустит детского врача к Караваевым в пятидесятую квартиру, и вернулась к своему рассказу.

— Но жили они тихо, и гости к ним почти не ходили, хотя, казалось бы… («Верно, это опять про цыган».) Вообще седьмой этаж раньше совсем другой был. Вы вяжите, Ольга Васильевна, я отвечу. Слушаю вас! Куда вы?.. Вот и я вас русским языком спрашиваю: к кому? Номер квартиры? Очень интересно, как это вы не знаете? Ах, помните этаж! А если вы ошибаетесь? Будете ходить по подъезду и звонить во все квартиры подряд? Это не годится, я несу ответственность за спокойствие жильцов. Да-да. Вот именно, сначала выясните. Может, ваших друзей и дома нет.

— Удивительная бесцеремонность! — прокомментировала она только что оконченный разговор. — Куда прут, к кому, — понятия не имеют. Глаз да глаз нужен. Так вот, что я хотела сказать про седьмой этаж…

— Изольда Ивановна, — прервала ее Ольга Васильевна, — вы идите, я сама справлюсь. Отдохните, праздник все-таки. Сколько можно на работе сидеть! Себя не жалеете.

Изольда польщенно улыбнулась. Ее термоядерную активность замечали все, а вот хвалили настырную консьержку редко. Старшая по дому была падка на комплименты и просто таяла, когда кто-то проявлял о ней заботу. Наверное, в жизни ей этого здорово не хватало.

— Пойду, Ольга Васильевна, пойду, вы правы, — пропела она, прищурившись. Глаза у нее были необычной формы, чуть-чуть раскосые и приподнятые к вискам. Когда Изольда Ивановна щурилась, что случалось в минуты хорошего настроения, она становилась ужасно похожа на сытого, довольного кролика. — Пойду приготовлю себе что-нибудь вкусненькое, телевизор посмотрю. А то какой же праздник, если все работа и работа!

Наконец-то Ольга Васильевна осталась одна. Она отложила вязание — до конца смены еще полно времени, — и стала смотреть маленький телевизор, который стоял в углу вахтерской, так, что можно было сидеть лицом к вестибюлю и одновременно поглядывать на экран. Телевизор тоже был заслугой неутомимой Изольды.

По каналу «Культура» показывали очень симпатичный фильм о том, как лисенок подружился с маленькой курочкой. Ольга Васильевна читала сказку про Людвига Четырнадцатого и Тутту Карлсон своим детям, да и картину, кажется, видела. Она набрала номер дочери — сказать Андрюше, чтобы включал телевизор, но никто не ответил. Наверное, поехали куда-нибудь или внук на горку побежал, а взрослые с малышкой еще не встали.

Между тем дом просыпался, а вместе с ним и ощущение праздника. Все-таки оно жило, это ощущение, несмотря на усталость от бесконечных выходных. И как могло быть иначе — ведь только что прошел Новый год, а на днях наступает Рождество. Вот и елкой откуда-то запахло, хотя все елки давно внесены в квартиры, украшены и расставлены по углам. Ранние компании принесли с улицы молодой смех, морозный воздух и снежные следы. С веселым топаньем засновали туда-сюда краснощекие дети, волоча санки, пестрые пластмассовые доски-ледянки и новомодные снегокаты, напоминающие гигантских комаров на полозьях. Спортивные семьи дружно прошагали мимо окошка с лыжами наперевес. Ольга Васильевна отвечала на приветствия, улыбалась знакомым лицам и успевала еще следить за приключениями маленьких героев на экране телевизора. Ей нравилась ее работа. Она была среди людей и одновременно отделена от них своей башней из слоновой кости, как называла вахтерскую кабинку Вера Аполлоновна, которая сейчас уже совсем состарилась и не работала.

Очень серьезный семилетний человек, разглядев в руках Ольги Васильевны спицы, пожелал узнать у мамы, «что это бабушка делает». Потом сам вспомнил: «А, это как на рекламе с ведущим „Фактора страха“. Только что он рекламирует, мам, я не понял…»

Вот так, подумала Ольга Васильевна, нынешние дети уже не знают, что такое вязание. Спасибо рекламе.

Еще один праздничный день постепенно клонился к вечеру. По телевизору показывали передачу «Жди меня». Ветеран и пенсионер Юрий Павлович вышел в магазин, на обратном пути остановился у окошка вахтерши и постучал по стеклу, привлекая ее внимание.

— А день-то восемь минут прибавил, — доверительно сообщил он, как важный секрет.

— Ну вот и хорошо, — кивнула Ольга Васильевна, пытаясь за спиной непрошеного собеседника разглядеть очередную развеселую компанию, заполнившую вестибюль. Не разглядела и махнула рукой. Отдыхают люди, и дай им бог здоровья. Пусть Изольда проявляет бдительность.

— А вот и не хорошо, — сварливо возразил пенсионер. — В народе говорят: солнце на лето — зима на мороз. Где же мороз? Опять потекло!

— Еще наморозит, — сказала Ольга Васильевна. — Зима только началась. Идите отдыхайте, Юрий Павлович. Скоро «Пять вечеров» начнутся.

Вернулась та красивая девушка, армянка с седьмого этажа. На этот раз она была одна. Мельком улыбнулась, тряхнула роскошными черными кудрями и процокала к лифту. Вахтерша только покачала головой, представив ее и Мурата Гусейновича вступающими в межнациональный конфликт. Нет, такое может прийти только в безумную голову Изольды!

Мурат Гусейнович и был тем азербайджанским «фактором», которого так боялась Изольда Ивановна. Она вообще его недолюбливала, хотя профессор Кабиров был милейшим и интеллигентнейшим человеком.

Вернее, сначала Изольда к нему очень благоволила и даже сидела у стеклянного окошка с его книгой, делая вид, что читает. Разумеется, притворялась; книги профессора, даром что выходили в научно-популярной серии, были написаны сухим языком, насыщены незнакомыми терминами и для понимания сложноваты. Даже Ольга Васильевна со своим техническим образованием смогла осилить лишь несколько страниц. Профессор всю жизнь занимался биологией, а перед пенсией заинтересовался более глобальными проблемами. Его первая популярная книга называлась «Одинокие во Вселенной?» — именно так, с вопросительным знаком, — и в ней он на основе данных геологии, антропологии, генетики и других серьезных наук доказывал, что у человека в космосе существуют братья по разуму. Изольда Ивановна с жаром заявляла, что она с этим абсолютно согласна.

У Ольги Васильевны не было своего мнения о братьях по разуму. Она вообще не очень интересовалась космосом, хотя в молодости чуть не стала космонавтом: в ее институте девушек отбирали в космический отряд, и Ольга даже начала тренироваться, но вскоре вышла замуж и из отряда автоматически выбыла. Испытания на центрифуге не прошли даром: Ольга Васильевна была единственной бабушкой, которая могла без устали крутиться с внуками на дворовой карусели, от которой через две минуты мутило даже молодых мам.

Мурат Гусейнович жил один в своей двухкомнатной квартире. Жена его умерла от рака еще совсем молодой, дети давно выросли и лишь изредка приезжали навещать старика с большеглазыми, но уже русыми и светлокожими внуками. Кабиров всегда церемонно здоровался с вахтершами, не захламлял лестничную клетку посторонними предметами, не сверлил стены по ночам, не скандалил из-за сломанного лифта и по всем вышеизложенным причинам числился у Изольды Ивановны в любимцах. Но в последний год у профессора появилось новое увлечение, которое безвозвратно погубило его репутацию.

К нему вдруг начали ходить очень странные личности. По виду — соотечественники, но уж больно непохожие на интеллигентного и аккуратного профессора. То ли торговцы с рынка, то ли бандиты с большой дороги, то ли вообще нелегалы. Люди в возрасте и совсем юные. Они приходили поодиночке и компаниями, заполняя вестибюль кожаными куртками, запахом сырого мяса и гортанными голосами. Изольда Ивановна устраивала им на входе допрос четвертой степени, но они всегда четко знали, куда и к кому идут, даже если почти не говорили по-русски. «Вот увидите, добром это не кончится», — мрачно говорила Изольда, в сотый раз повторяя свое любимое слово «бдительность». Она также неоднократно выражала надежду, что вахтеры и консьержи скоро получат полномочия проверять у жильцов и их гостей документы, и тогда поток подозрительных посетителей сразу схлынет. Она не желала принимать во внимание, что гости Кабирова не шумят, не хулиганят, не нарушают порядок и, между прочим, всегда трезвые.

Ольга Васильевна довязала жилетку, позвонила Андрюше и отругала его за то, что катался по растаявшей горке и промочил насквозь штаны и куртку, отругала заодно, но без особого результата, и дочь, которая не успевает смотреть за мальчишкой: родила двоих детей, мамочка, — крутись! Потом поугукала с маленькой Ксеничкой, Андрюшиной новорожденной сестренкой, и, сменив гнев на милость, пообещала приехать завтра, перед ночной сменой. Особой нужды в ее помощи у дочки не было — свекровь, мать ее второго мужа, впервые стала бабушкой и готова была день и ночь носить Ксюшеньку на руках.

По телевизору начали показывать новости, и Ольга Васильевна, вздыхая и качая головой, принялась смотреть новые репортажи из района цунами в Южной Азии, где все увеличивалось количество жертв и пропавших без вести.

Она так увлеклась скороговоркой молодого корреспондента, что только со второго раза расслышала звонок.

— Да! Да, слушаю вас! К кому? — крикнула она в переговорное устройство.

— Открывай, красавица. Районное УВД, капитан Казюпа по вызову, — ответил ей спокойный и как будто даже ленивый голос.

Вахтерша Морозова беззвучно ахнула и нажала на кнопку. Дверь тихо запищала и отворилась. Капитан Казюпа ввалился в вестибюль красный и мокрый, как будто сам катался на ледянке по растаявшей горке, и остановился на пороге, переводя дыхание.

— Дождь, что ли, пошел? — удивилась Ольга Васильевна. Спросить что-нибудь поумнее ей не пришло в голову.

— Какой дождь! — огрызнулся милиционер, вытирая ладонью лоб и покрытые рыжей щетиной щеки. — Бежал со всех ног, вот и взмок. Все машины в разъезде. Праздники эти, будь они неладны! Вызов на вызове. Народ гуляет — мы работаем.

— А у нас что же стряслось?

— Посмотрю — узнаю, — уклончиво ответил капитан. — Ну, с богом!.. Да, если что-то серьезное, то приедет оперативная бригада и «скорая», тогда пропустите.

— А на какой этаж-то? — крикнула вслед ему Ольга Васильевна. — Что я «скорой» скажу?

— Седьмой! — отозвался милиционер уже из лифта.

Вот это да! Морозова невидящими глазами уставилась в телевизор, где невыразительно болтали о каких-то экономических связях и перспективах. Милиция в доме! Да еще и «скорая». Пьяная драка, что ли? Но почему именно на седьмом? Неужели могли сбыться Изольдины пророчества по поводу межнационального конфликта? Какие-нибудь гости армянской пары не поладили с профессорскими знакомыми? Но это просто невероятно!

Посмотреть бы хоть одним глазком! Морозова знала, что это про нее придумана поговорка «От любопытства кошка сдохла». В иные минуты она вела себя не лучше Изольды Ивановны, с той лишь разницей, что не лезла в чужие дела, а обожала наблюдать со стороны, когда происходило что-то исключительное.

Капитана Казюпу она уже однажды видела. Он приходил составлять протокол, когда случайно проникший в подъезд пьяный ногой разбил зеркало в вестибюле. Дебошира скрутили те же ребята, за спинами которых он просочился в дом мимо недреманного ока Изольды. К счастью, она еще не успела сдать смену Ольге Васильевне, а то бы влетело вахтерше Морозовой за потерю бдительности.

На самом деле она имеет право ненадолго отойти. Совсем на чуть-чуть, чтобы успеть вернуться и впустить опергруппу и санитаров из «скорой помощи». У вахтеров на этот случай и табличка специальная имеется. Живые ведь люди, а туалета в кабинке нет.

Ольга Васильевна проворно вскочила, подумала было переодеть смешные растоптанные тапочки, но махнула рукой: некогда, да и кто на нее будет смотреть. Закрыла окошко, прислонила к стеклу картонку с надписью по трафарету: «Тех. перерыв 20 мин.» и побежала к лифтам.

Голоса на седьмом этаже были слышны издалека. Они доносились из того крыла, где жил профессор Кабиров. Подойдя поближе, Ольга Васильевна увидела у дверей квартиры самого Кабирова, бледного и взъерошенного, рядом армянскую девушку в легком не по сезону халатике и еще пару соседей. Милиционер Казюпа стоял возле Кабирова и что-то записывал в блокнотик.

На полу у ног профессора лежал труп.

Ольга Васильевна сразу поняла, что это труп, потому что даже пьяный или раненый человек не может лежать таким нелепым кулем. Как, вероятно, будет сказано в милицейском отчете, труп принадлежал мужчине высокого роста с темными волосами. Что за идиотское выражение: «труп принадлежал», машинально отметила вахтерша Морозова. Получается, что их двое — мужчина и труп, который ему принадлежит. А на самом деле труп и есть этот мужчина… Хотя труп уже не мужчина. Тьфу, черт ногу сломит в грамматике русского языка!

Труп, который прежде был мужчиной, лежал на полу ничком, повернув голову к той стене, возле которой стоял Мурат Гусейнович, поэтому Ольга Васильевна не видела его лица и не могла сказать, знаком ли ей этот человек. Хотя в коридоре было достаточно места, все присутствующие жались к стенкам, как будто пол был залит водой или чем-то еще более опасным и неприятным.

— Я вам повторяю — я первый раз его вижу! — с некоторым раздражением произнес Кабиров тем назидательным тоном, каким он, должно быть, читал лекции студентам.

Казюпа стоически вздохнул и собрался задать еще какой-то вопрос, но его прервали.

— Я так и знала! — патетически воскликнула Изольда Ивановна, врываясь в коридор подобно смерчу. — Я просто чувствовала! Рано или поздно что-то подобное должно было произойти!

Она растолкала всех и встала над трупом, рассматривая его торжественно и брезгливо, как кучу строительного мусора, вываленную на лестничной площадке нерадивыми жильцами. Ее кроличьи глаза блестели, задранный подбородок трепетал. Ольга Васильевна подумала, что Изольда сейчас переживает один из звездных часов своей жизни.

— Вы что-то знали, уважаемая? — переспросил Казюпа.

— Здравствуйте, капитан, — величественно кивнула милиционеру старшая по дому. — Разумеется, я знала. Знала, что ничем хорошим это не кончится. Когда к жильцу приличного дома ходит кто попало, какие-то уголовники, то рано или поздно на лестнице появится труп.

Эта реплика прозвучала так театрально, что Ольга Васильевна чуть не прыснула, несмотря на серьезность положения. Армянская девушка в халатике рассматривала Изольду с веселым ужасом, как дрессированного медведя, который подходит к зрителям и протягивает лапу для знакомства. Даже милиционер почувствовал комичность ситуации.

— Изольда Ивановна, я бы попросил… — тихо начал Мурат Гусейнович без особой надежды на успех. Ему одному было не смешно.

— Изольда Ивановна, — вмешался участковый, — ну-ка прекращаем оперетку, не время. Если вы что-то знаете, я с вами потом побеседую. Дайте мне закончить осмотр места происшествия.

Кряхтя, толстый капитан склонился над телом, нетерпеливо махнул рукой — ему загораживали свет. Потом, вспомнив, вынул рацию и пробурчал в нее что-то неразборчивое, но Морозова догадалась, что он вызывает подмогу. Значит, к приезду других милиционеров она еще успеет спуститься вниз.

— Кабиров Мурат Гусейнович? — уточнил милиционер, с трудом выпрямляясь и заглядывая в свой блокнотик. — Мне нужно осмотреть вашу квартиру.

— Позвольте, на каком основании? — возмутился профессор. — А где у вас ордер на обыск?

— Я сказал осмотреть, а не обыскать! — повысил голос Казюпа. — Понятые — раз… два… — он огляделся и только сейчас внимательно присмотрелся к девушке в ярком халатике. Видимо, ее присутствие было для него сюрпризом, причем не особенно приятным.

— Вот так так! — крякнул он. — А ты что здесь делаешь, красавица?

— Живу я здесь! — с вызовом ответила Карина.

«Сначала разбег. Ветер в лицо, высокие травинки, бьющие по голым икрам, — неизвестно откуда они берутся, хотя поле уже давно вытоптано сотней ног. Стрекотание лебедки и вечный, несмотря на опыт, страх споткнуться. Что-то суеверное есть в этом страхе. Казалось бы, ну споткнулся — пойдешь на следующую попытку. Но нет, каждый упущенный шанс словно отнимает что-то от твоей способности подниматься в небо. Взлетать надо с первого раза, без осечек.

Прыжок! Ты толкаешься изо всех сил, отпихиваешь от себя землю, поджимаешь ноги и летишь не вниз, а вверх. Ветер играет с тобой, в шутку зажимая нос и рот мягкой лапой. Потом над головой расправляется крыло и начинает работать иная, не известная науке сила притяжения, которая тянет не к земле, а к небесам. Словно гигантский рот втягивает воздух, а вместе с ним и твою невесомую фигурку, прицепленную к лепестку парашюта. Ты набираешь высоту, отстегиваешь трос, и тогда все посторонние силы оставляют тебя в покое. Мотор лебедки жужжит где-то далеко, похожий сейчас на писк комара. В небе царит тишина, не просто отсутствие звуков, а Ее Величество Тишина, которая не пускает никого в свое бескрайнее царство. Ты паришь в тишине над землей, расправив руки, и крыло слушается малейшего твоего движения, уносясь то туда, то сюда и медленно, очень медленно снижаясь. Ты успеваешь рассмотреть поле под ногами, поселок, где крошечные человечки копошатся за своими заборами, думая, что скрыты от посторонних глаз. Ты видишь машины, которые несутся по шоссе и сворачивают на проселочную дорогу, — в них едут те, кто хочет вместе с тобой подняться в небо. Ты видишь своих друзей, они машут тебе, указывая на метку, в которую ты должен приземлиться. Земля, покачиваясь, открывает свои объятья, чтобы принять тебя. От земли никуда не денешься, но она не ревнива и не будет долго прижимать тебя к груди. Ты отдышишься, поболтаешь и покуришь с ребятами, правильно уложишь свое крыло и снова уйдешь в полет. Что же гонит тебя вверх? Тайна, желание узнать, что там, немного выше неба».

Такой текст написал один журналист после того, как в первый раз поднялся на параплане. Олег в то время только начал заниматься, и красивые слова, над которыми ребята посмеивались, показались ему удивительно точными, он даже выучил отрывок наизусть. Как этот парень смог прочувствовать все за один полет! Олег даже хотел найти его и сказать спасибо за эту замечательную статью.

Потом он научился летать не хуже других, набрался опыта, к восторгам новичков стал относиться снисходительно, как и все бывалые парапланеристы. Но у него по-прежнему перехватывало дыхание в каждом полете, и он знал, что так бывает со всеми ребятами. Они сумасшедшие, влюбленные в небо романтики, хотя строят из себя непробиваемых бывалых профессионалов.

Но любовь к небу приносила и небольшие деньги: по выходным он катал на крыле отдыхающих. Среди них были и журналисты, и фотографы, и молодожены, и дети. Кое-кто из парапланеристов боялся поднимать детей — испугается, закричит, заплачет, — а Олег, наоборот, любил. Ему нравилось открывать небо маленькому пассажиру, чувствовать его восхищение и испуг. Неба надо бояться, это правильно. Бояться и любить, любить и бояться, иначе оно тебя не примет.

Клиентам, которые казались ему умнее других, он объяснял про тайну, которую можно найти немного выше неба. Но в основном со взрослыми было не так интересно, хотя они порой кричали и визжали от восторга не меньше детей. Как раз малыши вели себя более сдержанно, понимая серьезность момента. Коля, руководитель их клуба, знал пристрастия Олега и малышей старался направлять именно к нему.

Олег снял шлем и улыбнулся белобрысой девчушке, которая строго и боязливо смотрела на него из-под светлой челки. Волосы у девочки были заплетены в несколько тонких косичек, по нынешней молодежной моде, хотя сама она была от горшка два вершка. Рядом стояли родители — полная встревоженная мамаша (сейчас скажет мужу: «Да может не стоит, опасно, смотри, как высоко!») и молодой коренастый мужик с любительской видеокамерой на груди.

— Вы Олег? Нам сказали к вам подойти, — произнес мужик, кивая на Колин пост посреди поля.

— Сколько стоит подняться для ребенка? — недовольно спросила мамаша.

— Пятьсот рублей, — сказал Олег.

— А в Интернете написано — четыреста, — проворчала женщина.

— Ладно, Вик, какая разница, — вступился молодой папа. — Таким маленьким тоже можно?

Он покрутил девочке косичку. Она увернулась и поймала отца за палец.

— Можно, — ответил Олег, — хоть грудным. Тебе сколько лет?

— Пять, — важно ответила косичка. — У меня вчера был день рождения.

— Понятно, — весело откликнулся Олег. — И тебе подарили на день рождения полет на параплане. Правильно я угадал?

Девочка гордо кивнула.

— Катюш, ты правда не боишься? — не успокаивалась мамаша.

— Не боюсь, — сердито сказала Катюша, — мам, ну я хочу!..

— Катя, меня зовут Олег, — представился он, наклоняясь и протягивая малышке руку. — Я твой инструктор. Я поднимусь с тобой. Если, конечно, твои родители разрешат.

— Разрешат! — крикнула девочка и на всякий случай скорчила плаксивую рожицу.

Олег вопросительно глянул на мужика, который казался более покладистым, чем его неугомонная супруга.

Мужик кивнул и достал из спортивного рюкзачка бумажник.

— Это потом, — остановил его Олег. — А то вдруг полет по какой-то причине не состоится, а я ваши деньги уже успею прогулять.

Папа девочки Кати оценил шутку и фыркнул, мама пожала плечами. Но Олега родители уже не интересовали, он переключился на ребенка.

— Катюша, сейчас мы с тобой выберем и подгоним шлем, без него летать нельзя. Если у тебя есть какая-нибудь кофточка, надень ее, потому что наверху холоднее, чем на земле.

Девочка повернулась к маме и дернула ее за рукав. Но сердитая Вика уже сама вынимала из пакета розовую курточку с какими-то бантиками и рюшечками.

— Мы с тобой наденем специальные корзинки на лямках и побежим. Не бойся, я буду тебя держать. Но бежать надо очень быстро, а когда я крикну: «Отпускай!» — подпрыгнуть вверх и поджать ноги. Ты сможешь бежать, или взять тебя на руки?

— Бежать, — упрямо сказала девочка.

— После этого мы взлетим, ты увидишь сверху маму и папу и помашешь им. Да? — говорил Олег, затягивая ремешки под Катюшиным подбородком. Даже детский шлем был ей великоват, но ничего, не свалится.

— Кать, ты не боишься? — без особой надежды снова спросила мама Вика.

Дочка даже не удостоила ее ответом.

Пока он готовил крыло и ждал своей очереди на старте, в небе появилась небольшая тучка. Мамаша опять заворчала, но Олег шепнул Кате, что в небе они встретят дождик раньше, чем он упадет на землю, и попросят его передать привет маме с папой.

— Хочу встретить дождик! — заявила Катюша.

Папа, которого жена называла Славой, взял наизготовку свою камеру.

Почему-то из всех клиентов этого воскресенья Олег запомнил только девочку Катю и ее родителей. Он видел их так отчетливо, как будто они и сейчас стояли перед ним на залитом солнцем ветреном поле. Девочка смеялась, ее косички летели, папа бежал за ними с видеокамерой в руках, мамаша что-то кричала сзади. В ту же минуту все звуки остались позади, небо вздохнуло и затянуло их в свою бездну. Катюша поболтала в воздухе пухлыми ножками в красных ботиночках и спросила:

— А где дождик?

Через месяц, когда его спросили, кого он поднимал в тот день, Олег не раздумывая ответил: маленькую девочку, Катю. Он хотел добавить, что Кате накануне исполнилось пять лет, но получил кастетом по зубам и замолчал.

Ольга Васильевна любила ночные дежурства. Как и многие пожилые люди, она легко переносила нехватку сна; ей было вполне достаточно немного подремать прямо на стуле, а уж если она могла иногда пристроиться на диване в вахтерке и поудобнее уложить ноги, то чувствовала себя просто шикарно. Но сначала она просто отдохнет от шума и суеты, посмотрит телевизор, попьет чай с кусочком вафельного торта, и никто ей не помешает — ни настырная Изольда Ивановна, ни жильцы, которых после двенадцати ночи не так много даже в праздничные дни.

Она посмотрела ночные новости, снова поахала над катастрофой в Южной Азии, где уже обнаружились погибшие россияне, и переключилась на программу, транслирующую демонстрацию мод. Показывали модели «от кутюр», как объяснила за кадром дикторша. Ольга Васильевна не знала французского языка и полагала, что «кутюр» — это фамилия модельера или собирательное название художников, которые придумали эти наряды, как говорят: «от Диора», «от Кардена», «от Кутюр».

Показы мод она любила, хотя никогда мысленно не примеривала на себя роскошные одежды, в которых щеголяли манекенщицы. Наоборот, ей было от души жаль светских дам и девиц, вынужденных напяливать на себя эти сверкающие, невероятно узкие — или наоборот, широкие, как абажуры, — платья, огромных размеров шляпы и высоченные каблуки. Конечно, это красиво, что и говорить, но ведь красоту можно оценить только со стороны, когда смотришь на девушку в изысканном наряде из зрительного зала или, например, по телевизору. Так что красота модной одежды — это для зрителя, а тому, кто ее носит, достаются только мучения. Недаром же говорят: жертва моды.

У Ольги Васильевны за всю жизнь едва ли набралось бы с десяток платьев, которые можно было назвать не то что роскошными, а просто красивыми. Детство ее выпало на военные и послевоенные годы, потом была студенческая нищета, рождение детей, самоотверженные старания вырастить их на две инженерские зарплаты. Но никогда она не завидовала богатым людям, особенно тем, про которых в последние годы стали показывать сериалы и светские хроники. Ведь это они расхаживают перед ней на каблуках, красятся, причесываются, наряжаются, потеют, крутясь перед камерами, — чтобы доставить удовольствие ей, сидящей у телевизора в теплых носках и удобных растоптанных тапочках, со стаканом горячего чая и вкуснейшим шоколадно-вафельным тортом! Как говорится, почувствуйте разницу и поймите, кто тут кому должен завидовать.

Этот жизнерадостный взгляд на вещи она переняла у покойного мужа, который отличался необычайно миролюбивым и спокойным характером. Желая сделать ей подарок, он обычно брал билеты в кино и говорил, например: «Сегодня нас будет развлекать сам Смоктуновский!»

Чтобы не вспоминать, как муж Леша в одночасье умер от инсульта, Ольга Васильевна постаралась сосредоточиться на модном показе. Демонстрировали зимнюю одежду. Рослые девушки, профессионально виляя бедрами, ходили по подиуму в коротких шубках, выставляя на обозрение длинные ноги в высоких сапогах на шпильке. Ольга Васильевна опять пожалела тех дурочек, которые, гоняясь за модой, будут носить это безобразие в московскую зиму: такие шубейки не спасут от морозов, а на шпильках в гололед ходить невозможно. Она вспомнила, что примерно так же одевается Карина — правда, шубка у нее подлиннее, почти до колен, зато каблуки высокие и тонкие, как иголки.

От Карины ее мысли перешли к салону «Золотая шпилька», где она побывала вчера днем. Надо же, участковый был прав: Карина и ее подруги по работе действительно детективы. Особенно ее поразила Любочка, которая, быстро орудуя ножницами и расческой (Ольга Васильевна решила, что не станет являться в салон только для разговора, как бедная родственница, и может один раз позволить себе дорогую стрижку), задавала удивительно точные и дельные вопросы. А потом она быстро и четко изложила другим девушкам суть дела и распределила обязанности по расследованию. И подстригла вахтершу, между прочим, очень здорово!

Ольге Васильевне тоже досталось поручение — собирать сплетни и слухи. Занятие не из приятных, но она же понимает, что важная информация может прийти из самых неожиданных источников. В этом смысле ее напарница Изольда Ивановна — просто кладезь сокровищ, тем более что она старшая по дому и знает подноготную всех жильцов. Завтра, когда Изольда явится ее сменять, Ольга Васильевна не уйдет сразу, а посидит и послушает ее рассуждения. Вот если бы еще знать, о ком из жильцов надо собрать сведения, было бы легче. Но про Мурата Гусейновича Ольга Васильевна и так знает достаточно, Карина не в счет, а больше никто в этой истории не замешан.

Размышляя о своей роли в расследовании убийства и появления трупа на лестничной площадке, Ольга Васильевна незаметно задремала, откинувшись на спинку стула. Проснулась она от стука остановившегося лифта. Этот звук, практически постоянный в дневное время, среди ночи раздался громко и неожиданно. Ольга Васильевна встрепенулась и открыла глаза. Телеэкран тихо гудел, показывая лишь разноцветные вертикальные полосы, которые ее муж называл пижамой: «Смотри, уже первый канал пижаму надел, спать пора».

На круглых настольных часах было без четверти четыре, а заснула она, вероятно, около часа ночи. Интересно, кто это решил покататься на лифте в столь неподходящее время?

Двери лифта между тем разъехались, по вестибюлю зазвучали неторопливые шаги. Выглянув в окошко, Ольга Васильевна увидела пенсионера Юрия Павловича, который шел к выходу с небольшим рюкзаком на одном плече. Тоже мне, путешественник!

— Юрий Павлович, вы куда это, никак за грибами? — решилась пошутить вахтерша Морозова, хотя обычно она не задавала жильцам таких бесцеремонных вопросов. Это была прерогатива Изольды Ивановны, стремившейся на каждом шагу проявлять бдительность.

— В пансионат еду, — ворчливо ответил пенсионер.

— А что ж это среди ночи? Да и на чем вы поедете? — не унималась Морозова. Ничего не поделаешь, чтобы все знать, надо быть немножко Изольдой.

— Машину прислали, — сказал Юрий Павлович, останавливаясь перед окошком, хотя вовсе не обязан был отвечать на назойливые вопросы, — по нашим ветеранским каналам. А ехать далеко, в Сергиев Посад, вот и отправляюсь с ранья. Все равно сон стариковский недолгий. Вот и ты же не спишь.

— Ну, счастливо вам отдохнуть, — пожелала Ольга Васильевна.

Пенсионер хлопнул дверью, а она встала, потягиваясь, разминая затекшие от долгого сидения косточки. Везет же людям! Кто бы ей дал путевку в санаторий, хотя и среди зимы, да еще машину прислал. Она бы тоже, пожалуй, вскочила ночью ради такого счастья.

Пенсионер был прав про недолгий стариковский сон — спать действительно больше не хотелось. Ольга Васильевна пошла ставить чайник, по дороге размышляя о том, что забота о ветеранах сейчас хоть куда — подают персональную машину и везут в ночное время аж до самого Сергиева Посада. Это почти три часа, как раз к утру Юрий Павлович и доберется. А внимание к ветеранам понятно — осталось их совсем немного, и с каждым годом становится все меньше, уходит военное поколение…

Она задумалась, сколько лет может быть Юрию Павловичу. Никак не меньше семидесяти восьми, даже если восемнадцать ему исполнилось в последний год перед Победой. Сейчас все уравнены в правах, даже те, кто по молодости успел повоевать лишь несколько месяцев. И правильно: война — она и есть война. А он выглядит совсем неплохо и живет один, справляется без посторонней помощи. А может, ему кто-то помогает, об этом наверняка знает Изольда.

— Юрий Павлович — это с пятого этажа? Грибоедов? — уточнила Изольда, к которой она утром как бы между делом подкатила с вопросами. — Такая у него фамилия знаменитая, представьте себе. Да, он часто ездит в военный санаторий или пансионат. Машину ему прислали, надо же! Ну, у них, у афганцев, на это возможности есть.

Поймав удивленный взгляд Морозовой, она удовлетворенно кивнула:

— Ну да, он афганец, бывший офицер, воевал в Афганистане. А вы что думали?

— Я думала, он ветеран войны, — растерянно пробормотала Ольга Васильевна.

— Правильно. Он и есть ветеран войны в Афганистане. По закону солдаты и офицеры, исполнявшие свой интернациональный долг в зоне военных действий, пользуются теми же льготами, что и ветераны Великой Отечественной войны. Я считаю, что это правильно. Страна их послала туда, в них стреляли, убивали, ранили. За это положены льготы.

— Так он, выходит, не старый! — протянула Морозова. — И не пенсионер?

— Пенсионер. Получает военную пенсию. Я же говорю, бывший офицер, они на пенсию выходят рано. Кстати, он и не особенно молодой, лет ему около шестидесяти, примерно как нам с вами.

— Он иногда все лето в каких-то санаториях проводит, — с удовольствием развивала свою мысль Изольда Ивановна. — Я ему говорю: «Юрий Павлович! Сдали бы квартиру, все равно простаивает». Нет, говорит, не хочу чужих в свой дом пускать. Ну и зря, я считаю, был бы хоть какой доход.

— Кому же можно сдать квартиру на три месяца? — усомнилась Ольга Васильевна.

— Ой, да что вы говорите! Кому угодно! Мало ли приезжает сезонников или каких-нибудь узбеков с дынями. Снимут за милую душу!

Ольга Васильевна уже собиралась уходить, поскольку разговор становился непродуктивным, но последняя реплика Изольды навела ее на новую мысль.

— А ведь в нашем доме много квартир сдается, — сказала она, снова присаживаясь.

— Достаточно, — согласилась Изольда, — портят дом. Снимают-то сейчас в основном все приезжие, да с Кавказа. Вот Леонид Викторович, я вам позавчера про него рассказывала, у которого армяне живут…

«Точно, она же рассказывала, — подумала Ольга Васильевна, припоминая какой-то винегрет из дочери, швейцарца и цыган. — Это я просто не слушала, не знала, что может пригодиться. Любочка просила ту начальницу свою выяснить, кто жил раньше в Карининой квартире. А жили там цыгане. Вряд ли у них могли оказаться азербайджанские листовки. Хотя кто их знает…»

— Вот он только нацменам сдает, — продолжала Изольда Ивановна. — Причем принципиально. То цыгане были, теперь вот эта армянская пара. Поразительно! Я его как-то спросила так, между нами, — он приходил за домофон платить. Я говорю: «Леонид Викторович, почему вы это делаете? Такой интеллигентный мужчина, прямо аристократ. Неужели вам нравится, что в вашей квартире непонятно кто живет?» И он знаете что ответил? Я, говорит, с русского человека, со своего брата, денег брать за проживание не могу, совесть не позволяет. А с этих — запросто. Вы ведь меня понимаете, Изольда Ивановна? Вот как!

— Ну а вы? — не выдержала Ольга Васильевна.

— А я ничего не сказала. Разве это мое дело? Его квартира, хозяин — барин. Но для меня все нации равны. Муж мой был казахом, на мусульманском кладбище похоронен, такая была его последняя воля. Я и на могилу сходить не могу, женщин туда не пускают, — она подавила вздох. — Но знать происхождение человека надо! У каждого свои национальные особенности, привычки. Есть нации миролюбивые, есть агрессивные, есть жуликоватые, есть лживые… Если знаешь, от кого чего можно ожидать, значит, тебя не застанут врасплох. Поэтому я всегда говорю: бдительность!

«Ну, поехала, — сокрушенно подумала Ольга Васильевна. — На минуточку стала человеком, мужа вспомнила, и тут же опять. Казах, надо же! А она мне казалась такой националисткой, что дальше ехать некуда. Впрочем, казахи, наверное, считаются миролюбивой нацией. Интересно, куда Изольда Ивановна относит русских?»

Но слушать мнение старшей по дому о каждой нации в отдельности у нее уже не было сил.

Интересно, размышляла она по дороге домой, почему ей казалось, что Юрий Павлович — глубокий старик? Просто по инерции: слышала, что он ветеран и пенсионер, а сама толком и не вглядывалась. Правильно писал Козьма Прутков: если на клетке со львом видишь надпись «буйвол», не верь глазам своим. А мы привыкли к стереотипам. Вот бдительная Изольда на ее месте непременно обратила бы внимание на слишком молодого ветерана. Ведь шестьдесят лет или почти восемьдесят — огромная разница. Это молодые не различают возраста тех, кто старше, для них после сорока все бабушки и дедушки. Хотя Ольга Васильевна в возрастах сама путалась, потому что выглядела лет на десять моложе своих шестидесяти двух. И уж во всяком случае моложе этого Грибоедова.

А ведь он сам как будто старается казаться старше, вдруг вспомнила она. Ходит сгорбившись, волочит ноги и все время щурится, кривит лицо, словно хочет прибавить себе морщин. Немудрено было ошибиться. Интересно, для чего ветерану-афганцу притворяться ветераном-фронтовиком? Для пущего уважения?

Что-то слишком подозрителен этот тихий пенсионер Юрий Павлович, заволновалась Ольга Васильевна и пожалела, что после смены не зашла к Карине. А может, не теряя времени, заехать прямо в парикмахерскую и поделиться своими соображениями с умненькой Любочкой? Или отправиться к дочери и внукам, у которых она не была уже неделю?

Ольга Васильевна решила положиться на судьбу: какой автобус придет первым, туда она и поедет. Первым приехал автобус, которым ближе всего было добираться до дома. Вот и хорошо, подумала вахтерша Морозова, чувствуя, как устала за эту ночь и как здорово будет сейчас лечь на свою кровать и покемарить пару часиков. А потом, со свежими силами, отправиться в парикмахерскую и уже оттуда к дочке.

Но она так и осталась на остановке и дождалась автобуса до парикмахерской, который пришел через целых двадцать минут. В салон она вошла вместе с мастером Наташей, в тот раз ей не понравившейся, показавшейся слишком холодной и высокомерной. Она и сейчас улыбнулась Ольге Васильевне улыбкой Снежной королевы, вежливо пропуская ее вперед.

Любочка, к счастью, была на месте. Она причесывала полненькую маникюршу Вику, а заведующая сидела за столиком администратора, сложив руки перед собой. Все трое внимательно слушали мужчину, который развалился в низком кресле, выпирая из него руками, ногами и боками, как тесто из квашни. Наташа сзади схватила Ольгу Васильевну за локоть и прижала палец к губам, но было поздно: капитан Казюпа обернулся, увидел вахтершу Морозову и грозно прищурился.

— А я с клиенткой! — простодушно воскликнула Наташа, теперь подталкивая Ольгу Васильевну вперед.

Барабас хлопнул себя по коленке и рассмеялся.

Десять дней сурка, как называл профессор Кабиров затяжные новогодние праздники, наконец кончились. Первая рабочая неделя года оказалась на удивление богатой криминальными событиями.

В начале недели в метро состоялась массовая драка скинхедов с кавказцами. Милиция задержала не меньше дюжины участников с той и с другой стороны. Часть из них постепенно отпустили, но двое из бритоголовых (которые оказались вовсе не бритыми) были оставлены под стражей. У органов были серьезные основания подозревать этих двоих в убийстве фотографа Грищенко В.Ю., но парни стояли на своем: никого не убивали и никакого Грищенко не знают. Каким-то образом детали этого пока еще невнятного дела просочились в прессу, которая связывала убийство с именем политика-националиста Л. В. Березина, а точнее, с его дачей, где якобы происходили тренировки уличных погромщиков. Сам Березин в своих интервью гневно отрицал, что имеет какое-либо отношение к любым убийцам, бритым или волосатым. Но о регистрации новой партии больше речи не шло, потому что момент был совершенно неподходящим.

Примерно в эти же дни неизвестными был убит директор одного из московских рынков. Его «мерседес», почему-то не имевший бронированных стекол, расстреляли в упор, когда он подъезжал к своему дому. Коммерсант сам находился за рулем; вместе с ним погиб еще один человек, сидевший в машине. Впоследствии во втором убитом опознали известного уголовного авторитета азербайджанской группировки в Москве Арифа Алиева. После его смерти группировку возглавили прежде никому не известные братья — Джафар и Гейдар Магомедовы.

Кабирову эту весть принес на хвосте помощник Арифа — Али. Он не решился прийти, как он объяснил, «из-за той ведьмы в подъезде», но на самом деле боялся самого профессора, а может, своей нечистой совести. Они разговаривали по телефону. Чуть ли не полчаса Али каялся и просил прощения за участие в «суде» над профессором, который едва не кончился исполнением смертного приговора; клялся, что никогда не желал Мурату Гусейновичу зла, что прекрасно понимал, какой хороший у него утюг — термостат будет работать несколько часов, а потом Али придет и освободит Кабирова. Освободить не получилось, Ариф не отпускал его, заставил везти на другой конец города, но Али надеялся на качество немецкого утюга, и вот же, правильно надеялся — профессор жив! А Ариф мертв, и Али тут же станет мертвым, если кто-то узнает, что он пытался убить профессора Кабирова, особенно если узнает этот Джафар. Ведь Мурат Гусейнович не хочет его, Али, гибели, Али может оказаться ему очень полезен! Например, рассказать, кто подложил листовки в квартиру к армянам. Никакой тайны тут нет: он сам же и подложил, когда узнал, что в соседнюю квартиру въезжает армянская семья. Откуда узнал, уже не помнит, да и какая разница откуда, вот же, факт, он признается.

Вскрыть дверь ему, с его уголовным опытом, не составило труда. Зачем он на это пошел, сам не может объяснить. Захотелось сделать армяшкам какую-то пакость, а листовки у него все равно лежали без дела, кто-то привез их уже сто лет назад, а в Москве они никому не нужны. То, что армяне не поймут азербайджанского языка, Али не сообразил, так что стоит ли его осуждать. Ничего страшного не случилось, никто этих листовок не прочитал и не оскорбился…

Кабиров хотел было припугнуть негодяя — мол, не прощу и не спущу и знаю, кому сообщить. Сообщать он, разумеется, никому не собирался, но пусть Али побегает, потрясется. Особенно разозлило Кабирова упоминание о листовках: те несколько часов, что он провел связанный в кресле до прихода Саши, его угнетало не столько ожидание близкой смерти (пожил достаточно, многие достойные люди уходят совсем молодыми), сколько посмертный позор, который уже нельзя будет смыть. Именно в антиармянских листовках, подложенных ему на балкон, а не в «казни» через сожжение, видел Мурат Гусейнович главное злодейство своих палачей. Да еще его собственные рабочие записи — какого черта их забрали эти варвары?

Услышав про записи, Али оживился и затараторил, что они целы и невредимы, и он их может принести сию же минуту, прямо сейчас. Теперь профессор видит, что он, Али, ему не враг, а преданный друг и помощник…

«Шайтан тебе друг!» — огрызнулся Кабиров по-азербайджански, чего не делал уже лет сорок. Он велел Али положить пакет с записями в почтовый ящик, а на глаза не показываться. И пообещал этому слизняку, что не будет рассказывать о его художествах новому шефу Джафару, который, по-видимому, и без того не жаловал Али.

После этого разговора Мурат Гусейнович пришел в отличное настроение — и из-за уцелевших материалов для новой книжки, которые не надо будет восстанавливать, и из-за разгаданной тайны листовок. Ему хотелось немедленно поделиться с кем-то этой новостью, он уже предвкушал, как расскажет ее соседу Саше, а потом Карине, когда девочка вернется из больницы. Кстати, неплохо было бы ее навестить.

Профессор хоть и хорохорился, но весть о смерти Арифа пришла как нельзя более кстати. Он понимал, что очень скоро Алиев со товарищи узнают о его спасении и повторят попытку казни, которая может оказаться более успешной. Сообщать в милицию о своих, даже если эти свои хотели его убить, он считал недостойным. Тем более что такое сообщение перечеркнуло бы все его усилия, направленные на то, чтобы доказать той же милиции, прохожим на улице, вахтершам в подъезде и всей России: азербайджанцы — такие же люди, иногда плохие, иногда хорошие, но не более чужие и опасные, чем вы сами.

Вот уже несколько дней с того страшного вечера Кабиров не выходил из дому, и Саша приносил ему нехитрые продукты, за которые не хотел брать денег. Теперь Мурат Гусейнович наконец свободен, никто не будет на него покушаться, а значит, можно пойти прогуляться, посмотреть, что это за оттепель, какой не было уже двести лет, промочить ноги, выбрать в магазине любимый сорт яблок, поскандалить с ленивой кассиршей, вернуться домой сердитым, простуженным, усталым… Какое же это счастье!

Он решил, что, испытав все эти радости жизни, тут же поедет навестить Карину.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.