В тот день после полудня, в два часа десять минут, в санатории для членов семей государственных служащих в возрасте шестидесяти девяти лет скончался Чон Чонук. Он оставил двух сыновей. Ко времени своей кончины он уже около двух лет был вдовцом. В поселке К. Чон Чонук проложил первую асфальтовую дорогу, построил здание полиции, почты и актовый зал школы, водохранилище, Большой мост К. и другие мосты, расширил дороги и в уездном центре К. считался передовиком в строительном бизнесе в тот период, когда экономика развивалась по государственному плану. Но сейчас в К. из всего того, что он построил, почти ничего не сохранилось в прежнем виде. Дороги стали шире, здания или заново построили, или отремонтировали, а дом, где он родился, снесли; на его месте теперь зал для игры в боулинг. Чон Чонука кремировали, его прах покоится в пригороде Сеула.

В начале 1700 года потомок основателя одного рода в двенадцатом колене по имени Ёрим, блуждая с семьей в поисках земли, где можно было бы спокойно жить, прибыл в К. Он обосновался там, положив начало новому роду. В 1930 году в семье его потомка Чон Сониля родился четвертый сын, названный Чонуком, а к началу 1960-х годов, когда появились на свет два его сына, Ёнчжун и Ёну, род насчитывал уже девять поколений.

Отец Чонука, Чон Сониль, известный своей ученостью, был патриотом, примкнувшим к Движению за независимость, и один год и девять месяцев провел в тюрьме, а после Освобождения[9] народ избрал его первым начальником уездного городка. В К. Чон Сониля называли преемником надзирателя почтовых станций[10], но кто-то принижал должность, считая его канцеляристом местного ведомства.

Его старший сын, Чеук, с детства отличавшийся необыкновенными способностями, был отправлен учиться в Японию, но заболел и умер. Оставшиеся три сына совсем не интересовались учебой. Но у младшего из них родился умный сын Ёнчжун, которого Чон Сониль воспринял как подарок судьбы на старости лет.

Одно время в поселке ходили слухи, будто старший сын Чон Сониля по имени Чеук на самом деле умер не от болезни. Поговаривали даже, что он кончил жизнь самоубийством. Люди шептались, что такое горе случилось из-за психического расстройства Чеука. И второго сына Чонука Ёну называли неродным, но для этого не было никаких оснований. Рассадником этих сплетен, без сомнения, была семья Чхве, которая долгое время жила по соседству с семейством Чон и враждовала с ней.

Предка Чхве во время правления короля Кванхэ сослали в южные края за инакомыслие, после чего восстановили в правах, но он не стал служить, а обосновался в поселке К., следуя тому принципу, что бедность определяет душевное спокойствие. Однако кто-то стал поговаривать, что предок Чхве не мог прокормить семью, и ему ничего другого не оставалось как приехать в К. и жить, сдавая в аренду землю, принадлежавшую родственникам жены Чхве. Эти слухи приписывали семье Чона. Как бы то ни было, но время шло, и в шестидесятые годы, когда начался подъем экономики, младший сын Сониля Чонук занялся строительным делом в поселке К., а затем во время массовых собраний в уезде оказывался рядом то с начальником полиции, то с военными. А Чхве, принадлежавший тому же поколению, что и Чонук, не мог подняться выше директора небольшого заводика по производству угольных брикетов, и это слегка задевало семью Чхве.

Но нет дыма без огня. Прошло много времени, с тех пор как тело старшего сына Чон Сониля Чеука принесли на рассвете домой незаметно для посторонних глаз. Мать и сестры умершего всхлипывали, приглушая рыдания. И надо было случиться такому, чтобы в тот день у жены Чонука начались роды и ее отвели в заднюю комнату дома. Не успели люди, прибывшие из чужих земель вместе с бледным рассветом, с печалью на лицах опустить нелегкий груз, как раздался плач младенца. Это родился второй сын Чонука Ёну. Крик новорожденного, который не мог знать, что появился на свет для того, чтобы стать сыном умершего человека, был громким. У Чеука была только дочь, поэтому Чонуку следовало второго мальчика отдать в дом умершего старшего брата в качестве приемного сына. Об этом свидетельствовала лишь запись в семейных документах, но по ним родившийся у Чонука, младшего сына в роду, второй ребенок, Ёну, стал считаться сыном в семье своего старшего дяди — и, следовательно, наследником всего рода.

Чон Сониль говорил, что всего лишь исполнил моральный долг, не позволив пустовать месту наследника рода. Но в глубине души он хотел, чтобы духу старшего сына рода Чон, Чеуку, который умер, не успев родить наследника, было от кого принимать угощение во время чеса, обряда кормления духа умершего предка[11]. Чеук по настоятельному требованию отца и вопреки собственному желанию посвятил юность учебе, готовясь к сдаче государственных экзаменов на получение должности[12]. Несколько лет назад он бросил учебу, оставил комнату в горах, где занимался, и стал безо всякой цели, как бродяга, скитаться по чужим селам и городам. Говорили, что однажды ночью, будучи сильно пьяным, Чеук вышел в море на рыбацкой лодке, и она перевернулась. Хотя было уже поздно, но Чон Сониль хотел примириться со старшим сыном. Он не позволил вдове-невестке надеть траурную одежду и заставил ее выйти замуж второй раз[13]. Вот так получилось, что немой кухарке была поручена старшая внучка, дочь умершего Чеука, и звали ее Мёнсон.

Ёну закурил в ожидании Ёнчжуна, сидя на скамейке у клумбы. Он глубоко затянулся, и на щеках появились ямочки. Из-за густых бровей и широких ноздрей черты лица казались крупными, но взгляд его был каким-то отрешенным. В этом взгляде сосредоточилось то, что можно назвать осторожностью человека, выздоравливающего после тяжелой болезни, или спокойствием, которое наступает у человека после потери всего, что он имел. Обычно направленные вниз, глаза Ёну с длинными ресницами, спутанными между собой, кажутся ясными, будто их намочили или только что помыли, но когда он о чем-то задумывается, тень набегает на глаза, и никак нельзя догадаться, что за опасные мысли пришли ему на ум. А думал он лишь о том, как несколько дней назад сидел на этом самом месте и курил.

Увидев, что отец уснул, он быстро вышел из больничной палаты. Не замечая того, что сигарета, зажатая между пальцев, сморщилась, превратившись в пепел, он сидел на скамье, раскинув руки, и смотрел вперед, не отрываясь, ничего на самом деле не видя. Это стало привычкой — прятать выражение беззащитности на лице, которое появлялось в минуты глубокого раздумья. Голова шла кругом. Слова отца он воспринял как завещание. Сам факт того, что часть отцовского дома, давно проданного кредиторам, стала собственностью какой-то женщины, оказался для него неожиданным. Но то, что отец сам был ее опекуном, казалось просто удивительным. Сейчас уже некому было управлять делами, поэтому он велел продать дом и отправить деньги той женщине. Ёну совершенно не понимал отца. Адрес, переданный им вместе со старыми документами и номером телефона, был канадским, а имя получателя — Чон Мёнсон. Но сестра Мёнсон умерла в восемнадцать лет. Отец ни слова не сказал, кто, если не сестра, эта Мёнсон, и какая связь между ними, если более двадцати лет он добровольно играл роль ее доверенного лица. Ёну стоял у изголовья кровати и долго ждал, что отец скажет еще. В конце концов, не услышав больше ни слова, быстро вышел из палаты.

В этом отец и старший брат были похожи друг на друга. Они, как правило, ничего не объясняли, считая естественным, что собеседник сам должен понять суть дела. Ёну было интересно, как они таким образом общаются между собой, но, насколько он помнил, разговаривали они друг с другом очень давно. Ёну резко поднял голову. Белая бабочка. Говорят, если весной первый раз увидишь бабочку, и она будет белого цвета, то следует ждать траура. В следующее мгновение он уже сравнивал себя со зрителем, который знает, что главный герой умрет в конце фильма, но все равно переживает, мысленно торопит врача, чтобы тот появился скорей.

Тогда отец был жив, а сейчас уже проведена последняя церемония похоронного обряда. Семья Ёну вернулась домой, а ему осталось только попрощаться со старшим братом. Говорить с ним как будто не о чем. Оставленное наследство было небольшим, и Ёнчжун, учитывая, что Ёну оплачивал расходы, связанные с больницей, и все остальные издержки, ни на что не претендовал. Как сказала жена, он не ухаживал за отцом, хотя и был старшим сыном, поэтому все вышло справедливо. Если бы Ёнчжун захотел разобраться во всем, то мог бы обнаружить некоторые изменения в деле с наследством, происшедшие в то время, пока им занимался Ёну, и это могло бы привести к неприятным разбирательствам, но в этом отношении Ёнчжун был бескорыстным. Возможно, это называется беспечным великодушием человека, у которого отсутствует чувство реальности, поскольку не надо содержать семью.

Открылась стеклянная дверь больницы, и появился Ёнчжун, направляющийся в его сторону. В левой руке он нес большой пакет с траурным костюмом, а правую сунул в карман брюк. Ёнчжун морщил лоб, должно быть, от солнца. «Этот человек все так же серьезен», — подумал Ёну. Глядя на знакомое до боли грустное лицо брата и его манеру держаться, будто он постоянно чувствует взгляды чужих людей, Ёну на удивление реально осознал смерть отца. Было предчувствие, что эта смерть оборвет кровную нить, связывающую его с братом, и отдалит их друг от друга еще на большее расстояние. И до этого за весь год они виделись всего несколько раз, а сейчас и такая необходимость отпала.

— Ты еще не ушел? — спросил Ёнчжун, подойдя к Ёну, и, увидев, что тот не собирается подниматься, сел рядом с ним.

— У тебя есть что сказать? Говори.

Ёну протянул брату сигареты, увидев, как тот шарит по карманам.

— Извини, меня ждут.

— Разговор не будет длинным.

Дав прикурить, Ёну достал лежавший рядом с ним конверт и передал отцовское завещание. Как он и предполагал, лицо Ёнчжуна напряглось, он поднес к губам два пальца, державшие сигарету, и несколько секунд молчал, — то ли из-за отцовского дома, то ли из-за имени Мёнсон, неизвестно. Глядя на Ёнчжуна, Ёну подумал: «Если бы этот конверт первым получил не я, а брат, то он непременно бы узнал от отца, кто такая Мёнсон».

— Я просмотрел эти документы, они очень давние. Сейчас многое изменилось в системе учета недвижимости, да и все теперь другое, так что дом будет нелегко найти.

Ёну не думал, что он оправдывается.

— Отец это велел передать мне? — перебил его Ёнчжун.

— Да.

Ёну прямо посмотрел в глаза брата. Они были одного роста, но Ёну крепкого сложения, а Ёнчжун — слегка худощав.

Он положил старый конверт с потрепанной кромкой в свой пакет. Конверт воткнулся в середину сложенного траурного костюма.

— Это будет даже не «Mission imposible»[14], — с равнодушием, которое далось ему с трудом, пробормотал Ёнчжун, поднявшись со скамьи, но скрыл выражение лица, поднеся руку ко лбу.

Это дело отец не поручал лично Ёнчжуну. Ёну знал, что брат не будет спешить выполнить поручение. Он подумал, что если они оба отнесутся так к этому делу, то будет лучше, если все возьмет на себя Ёнчжун. Желания ехать в К. у него, как и у старшего брата, не было. Порой, глядя на людей, навещающих родной поселок даже в преклонном возрасте, он думал, что они или наивные, или со временем поумнели. Самому Ёну казалось, что на родине при встрече с людьми ему совсем нечего будет сказать. Хотя, даже если он поедет туда, вряд ли там найдутся знакомые. Тогда он стремился убежать от этой родины, но сейчас ему не хотелось бы видеть К. совершенно изменившимся.

— Что это? Деньги? — спросила Банана у Ёнчжуна, который уже давно держал в руке конверт и, поглядывая на него, думал о своем.

— Нет, — коротко ответил Ёнчжун.

— Тогда это адрес девушки, что была первой любовью? Так и есть. Должно быть, приехала из родных мест выразить соболезнование. Ей пришлось пострадать немного, но лицо красивое. По каким-то причинам она теперь одна осталась. Так?

Помощник через зеркало бросил на Банану укоризненный взгляд и нарочно громко сказал:

— Господин режиссер, может, поедим что-нибудь?

— Что-то не очень хочется.

— Это что же получается? В такой ясный день придется просто так домой идти? Я так не привыкла.

Оставив без внимания реплику Бананы, встрявшей в разговор, помощник снова повернулся к Ёнчжуну.

— Хотите отдохнуть у себя? Поедем в Мапхо?

Ёнчжун посмотрел в окно машины. Очевидно, за это время они уже миновали кольцевую дорогу: малогабаритный автомобиль помощника остановился в районе Каннам.

— Давайте выпьем по чашке чаю и разойдемся.

Банана, будто только и ждала этих слов, сказала, что знает приличное кафе, и помощник еще раз послал в зеркало предостерегающий взгляд. Ёнчжун хорошо понимал, что они, каждый по-своему, заботятся о нем, похоронившем отца. В отличие от того времени, когда он работал над первым фильмом, ему достались сотрудники, с которыми он находил общий язык, и это было большой удачей.

Банана привела коллег в кафе, где посетителям гадали по дате рождения.

— Я была здесь однажды с молодым человеком, но тогда не смогла узнать свою судьбу.

— Почему?

— Я боялась, ему станет известно, что я ленивая, плохо учусь, что у меня сложные отношения с мужчинами.

— А что мы узнаем, не боишься?

— Что за вопрос? К вам это вовсе не имеет никакого отношения.

Они собрались уже пить некрепкий кофе, когда к ним подошел молодой человек в национальном костюме модного покроя и поздоровался. Он принес с собой листы бумаги, и на одном из них Банана первая написала год, месяц, день и час своего рождения.

— А, так вы, значит, Пак Нана. Оказывается, вы родились в год крысы и в час крысы. Эти животные рождаются в самый разгар горячего времени, поэтому дел у вас всегда будет невпроворот. В прошлой жизни вы прожигали отведенное вам время, блуждая по всей стране, чем и расстраивали свою невестку. Поэтому в этой жизни, чтобы вернуть долг карме, вам придется на одном месте заниматься одним делом, не изменяя ему. Извините, а чем вы занимаетесь?

— Я пишу.

— Что?

— Я — scriptgirl.

С таким видом, что, мол, ничего с тобой не поделаешь, помощник объяснил растерявшемуся молодому предсказателю:

— Scripter — это что-то типа сценариста.

Молодой человек многозначительно кивнул головой.

— Вы выбрали хорошую профессию. Таким людям, как вы следует часто называть свое имя. Сейчас все кому не лень прибавляют свое имя то к названию кондитерской, то прачечной. Часто люди, кому выпала такая судьба, делают так во избежание несчастья.

Внешний вид предсказателя совсем не соответствовал его профессии, и мало того, можно было даже легко представить его танцующим зажигательный танец сальса в выходные дни в кафе, что через дорогу. Но голос юноши с напомаженными волосами звучал таинственно и проникновенно.

К Ёнчжуну он обратился с такими словами:

— В детстве родители не дали вам счастья.

«Как я и предполагал, это лже-предсказатель», — подумал Ёнчжун. В его детские годы в К. трудно было найти человека, не знавшего старшего сына владельца строительной фирмы «Синсон». В конце концов получилось так, что это он не дал счастья родителям, а не они ему. Предсказатель, мельком взглянув на Ёнчжуна, очевидно, почувствовал себя неловко из-за сказанных слов и стал объяснять, в чем дело:

— Вот что я хочу сказать о родительском счастье. Речь идет не об имуществе и тому подобном, я говорю буквально — о том, какую милость вы получили от них. Причем, не прилагая особых усилий. Вы не только счастья от родителей не получили, вы лишены поддержки других людей, и поэтому вам придется все свои дела решать без помощи других, одному — вот какая судьба вам выпала. Но — можно с ума от этого сойти! — у вас есть талант, значит, все разрешится так, как надо. Бывает, человек терпит крах, но даже и в такие моменты находятся люди, готовые прийти на помощь. Однако в вашем случае все по-другому. У вас такая судьба, что в конце концов вам самому, собственными силами придется пробиваться наверх. Вам небом предписано быть одному.

— Ой, это точно, вы правы, — встряла Банана, и гадальщик заговорил, брызгая слюной:

— В вашем гороскопе огонь выпадает целых три раза, а золота нет ни одного, вот в чем дело, поэтому как бы ни было много жара внутри вас — все бесполезно. Нет металла, чтобы раскалиться. Незнающие люди говорят, что вы холодный, но это не так: огонь не может выйти из вас. Такие, как вы, в любом случае должны изменить свою судьбу, улучшить ее, и для этого следует добавить в нее золото.

— И сколько это стоит?

Ёнчжун слегка улыбнулся, глядя на Банану, которая подалась вперед, сидя напротив него с серьезным лицом. Должно быть, у предсказателя испортилось настроение, и он заговорил быстрей:

— Нельзя пренебрегать судьбой. Я десять лет учился этому делу. По правде сказать, сначала с целью узнать, почему в моей жизни все никак не складывается как хотелось бы. А сейчас я вижу. Человек, которому все легко дается, рождается таким. А тот, кому этого не дано, хоть из кожи вылезет — все бесполезно. Только и остается, что исправлять судьбу, говорю вам. Вам надо изменить свою жизнь.

Ёнчжун хотел спросить у предсказателя другое. В данный момент его интересовало только одно — будет ли успешным его новый фильм. Но перед подчиненными он не показывал озабоченности, и это, возможно, было к лучшему.

Придя домой, Ёнчжун сразу пустил в ванну горячую воду и разделся. Пока набиралась вода, он стал перед раковиной, чтобы побриться, и увидел в зеркале свое отражение. Неужели это лицо человека, которому не досталось счастья от родителей? Было счастье или нет, все это уже не имеет значения. Сейчас это лицо человека, у которого родители умерли. В такой день сын должен вспомнить, когда был не прав перед отцом, и почувствовать боль в душе, но Ёнчжуну, хотя на это не ушло бы много времени, не удалось сосредоточиться. Напротив, им даже овладело какое-то несерьезное настроение. Он был близок к состоянию изнеможения, которое появляется после окончания утомительного противоборства.

Из лежавших в гостиной на низком столике еженедельных журналов Ёнчжун выбрал издания, посвященные кино, и залез в ванну. В тот момент, когда тело погружалось в горячую воду, он невольно закрыл глаза и ощутил, как его пробрал озноб. Он свесил локти по обе стороны ванны и раскрыл журнал, как вдруг его взгляд остановился на лобке. К густым волосам один к одному прилепились четкие мельчайшие пузырьки, и сквозь эти заросли поднимались наверх. Погруженное в воду тело казалось слегка бледным, волосы, собравшие на себе множество пузырьков, плавно колыхались. Они напомнили ему волосы тонущего в море человека. Покинув К., он ни разу не плавал в море, потому что перед его глазами возникал утопленник. Ему казалось, что из воды на него смотрит, не отрываясь, синюшное лицо, обрамленное волосами, длинными и развевающимися, как водоросли, и от ужаса его бросало в дрожь. Ёнчжун знал, что сейчас он не может не думать о Мёнсон. Тогда, давно, и у него была мечта. Ему хотелось скорей повзрослеть, стать независимым от отца и, находясь рядом с Мёнсон, все время заботиться о ней, чтобы ей не пришлось больше скитаться.

После смерти дедушки Мёнсон больше не могла ходить в школу. На следующий год немая кухарка заболела и уехала к себе на родину, и девочка вместо нее стала выполнять всю работу по дому. Она тогда училась в средней школе. Тетка, жена старшего брата отца, не хотела держать ее в доме. Мало того, что у Мёнсон не было сноровки в работе, так с ней еще нельзя было обращаться без церемоний, как с кухаркой. Тетка считала, что и без этого достаточно натерпелась, когда свекор только одну Мёнсон брал в свою комнату и учил ее читать, а на другую внучку — ее дочь — совсем не обращал внимания. Эта женщина ничего не могла поделать с неприязнью к Мёнсон, хотя девочка, если вспомнить о смерти ее отца и судьбе матери, доводилась ей племянницей. Люди говорили, что Мёнсон добропорядочная, но тетке ее лицо казалось слишком кротким и к тому же печальным, поэтому она была другого мнения. Девочку отправили в город, столицу провинции, где жила сестра ее отца. Вскоре стало известно, что Мёнсон работает на заводе, но прошло несколько месяцев, и она вернулась, очень сильно похудевшая, и, сказав тетке, порывавшейся отправить ее назад в город, что больше никуда из дома не уедет, потеряла сознание. Она стала жить в одной комнате с новой кухаркой, понемногу помогая по хозяйству, но и тут тетка не могла успокоиться и все пыталась избавиться от нее. Умер дедушка, за которым следовало присматривать, в доме осталась только семья дяди, и хотя Мёнсон не платили за работу, она все равно была лишним ртом, поэтому тетка утверждала, что нет надобности держать двух работниц. Эта женщина говорила, что Мёнсон кажется ей ненормальной, и высказывала сомнения по поводу того, что племянница до сих пор сохранила невинность. Наконец, когда девушке исполнилось восемнадцать лет[15], решился вопрос с ее замужеством.

Мёнсон бросилась не в море, а в водохранилище. Построенное фирмой отца, это водохранилище было местом, куда жители нижней деревни опасались ходить после захода солнца, поскольку во время строительства из-за несчастного случая там утонул молодой работник. То ли среди ночи кто-то слышал женский плач, то ли кто-то видел идущих вместе и задушевно беседующих девушку и молодого человека, — сплетни не прекращались, но сейчас о каждом глубоком озере или водохранилище обязательно рассказывают одну-две подобные истории, поэтому они мало кому интересны. И мечта Ёнчжуна закончилась в тот ветреный день перед свирепо бурлящей мутной водой водохранилища. Тело не смогли найти, поэтому Мёнсон до сих пор, наверно, лежит там.

После ужина Ёну смотрел по телевизору новости, пока жена убирала со стола. Одиннадцатилетний сын взял со стола пустую тарелку для фруктов, отнес в мойку и, положив на освободившееся место тетрадь, стал заполнять дневник. Пришла жена, закончив мыть посуду, велела сыну собрать портфель и повела его в ванную. Сын почистил зубы, переоделся в пижаму и пошел в свою комнату. Жена тоже умылась и села рядом с Ёнчжуном. Начался телевизионный сериал. Как только он закончился, жена переключила на другой канал и стала смотреть еще один сериал. Изредка поглядывая на экран, Ёну листал газету, которую не удалось почитать утром. За несколько минут до того, как раздались позывные итоговых новостей за день, Ёну вынул сигарету, и жена, не повернув головы от телевизора, сказала: «Покури на веранде». Итоговые полуночные новости почти не отличались от девятичасовых. Жена зевнула. На ее вопрос «Спать не идешь?» Ёну ответил: «Нет, ложись сама». Жена пошла в прихожую и проверила, закрыты ли двери, потом, опять зевнув, бросила: «Выключи свет в гостиной, когда пойдешь спать», — и скрылась в комнате.

Ёну как сидел, так и остался сидеть, не двигаясь. По телевизору продолжались новости, и лишь холодильник время от времени подавал голос, да люминесцентная лампа в гостиной едва заметно мерцала. В это время за каждым окном леса многоэтажек, что возвышались вокруг их дома, витали накопившиеся за весь день, похожий на другие дни, усталость и обычные волнения, или устаревшая надежда на счастье и спокойствие. Пройдет немного времени, и все здания погрузятся в темноту. Ёну был одним из многих обычных жителей этих домов. Десять лет он прожил так, и это была чужая до мозга костей жизнь.

Шагавший рядом отец остановился и отпустил руку маленького сына. «Будь здесь, никуда не ходи», — сказав так, отец исчез и не вернулся. Оставшийся один ребенок никогда не сможет покинуть это место. Ёну задумался. Пусть отец ушел, но от этого в нем, сидящем неподвижно там, где его оставили, ничего не изменится. В его жизни не было ничего, что могло бы измениться. Только и осталось, что доживать свои дни. Он растерянно посмотрел на руки. Они до сих пор хранили печальный трепет тех минут, когда он в поисках оставшихся костей перебирал теплый отцовский пепел. Отец сам захотел, чтобы его кремировали. «Не хочу, чтобы вы приходили ко мне, вот и решил так». И без этих слов Ёну хорошо знал, что отец до последней минуты ждал старшего сына. Но к брату, так и не пришедшему в больницу, Ёну не испытывал даже ненависти. Ничего не понимающий, не в состоянии никого прощать, он уже привык относиться ко всему равнодушно.

Ёну поднялся с дивана и вышел на застекленную веранду. Выкурив последнюю сигарету, он собрался пойти лечь рядом с женой. Их квартира находилась на семнадцатом этаже тридцатидвухэтажного дома, возведенного в качестве образца высотного здания в начале застройки нового района. Внизу виднелось отделение пожарной службы. Сын Ёну, когда еще не ходил в школу, все дни проводил на веранде, ожидая выезда пожарных машин. Ёну купил ему игрушечную пожарную машинку, и с тех пор мальчик рос, мечтая стать пожарным. «Ты что, задумал и ребенка тоже сделать мелким служащим?» — сказала жена, спрятала игрушку и привела в дом учителя, дающего частные уроки. «Папа, а кем вы мечтали стать?» — спросил маленький сын. «Заместителем директора», — ответил Ёну, и сидевшая рядом жена с насмешкой уколола: «А почему не директором?». Маленький сын не мог знать, что поздней ночью отец, заняв его место на веранде, долго-долго стоит, глядя вниз на пожарные машины. Казалось, тень Ёну, стоящего в темноте, ждет момента, чтобы спрыгнуть сверху вниз на красные крыши машин, когда они с громкой сиреной, извещающей о беде, разбудив спящий мир, помчатся по ночным улицам. Однако Ёну было не до машин. На самом деле он ни на что не смотрел. Он думал, что надо бы свозить жену и ребенка на аттракционы, пока не кончилась весна. В те дни он провел слишком много времени в больничной палате отца.

В Канаде, куда он позвонил, женщина по имени Чон Мёнсон не проживала. Судя по всему, взявший трубку мужчина чувствовал себя неловко, разговаривая с иностранцем, и только повторял, что совершенно точно никого из Кореи не знает, хотя живет в этом доме уже три года. Но это назвать информацией было трудно. Конечно, и адрес ее изменился. Больше не о чем было спрашивать, поэтому разговор на этом закончился. Ёнчжун почувствовал горечь во рту, выкурив за короткое время две сигареты.

По документам женщина по имени Чон Мёнсон стала владелицей дома в декабре 1975 года. Отец был оформлен в качестве доверенного лица, но рядом с именем Мёнсон не был указан даже номер ее паспорта. Оставалось только думать, что в те времена в деревнях позволялось составлять такие нелепые деловые бумаги. Сомнение вызывало приложенное к ней обязательство отца. В нем было написано, что дом не может быть никому продан, и права на него отец передаст Мёнсон, когда ей исполнится полных двадцать лет. Рядом с именем отца стояла печать свидетеля по фамилии Чхве. Ёнчжун помнил, что когда они уезжали из К., положение семьи было настолько безнадежное, что им оставалось только все распродавать. Несмотря на это отец, не сказав никому, оставил непроданным часть своего хозяйства и сделал ее собственностью какой-то женщины. Трудно представить, что именно, если не личный долг или тайная любовная связь, могло заставить его пойти на такое. Но имя женщины — Чон Мёнсон. Мёнсон была единственным ребенком, кровью и плотью старшего брата, который чрезмерно любил себя, но прожил недолго. Возможно, отец, покидая родной дом, таким способом отдавал ему последний долг. Имя Мёнсон не такое уж редкое, но вряд ли среди родственников отца есть еще кто-то, кого так зовут. Ёнчжун очень хорошо помнил, что отец продал дом и все пристройки к нему, и случилось это через год после смерти Мёнсон. Умершему человеку наследство не оставляют. И главное, отец все это время сам исполнял роль доверенного лица, поэтому не стоило сомневаться в существовании этого человека, а если так, то должна быть другая женщина с таким же именем.

Ёнчжуну стало ясно, что он усложняет очевидный факт. Если эта женщина — другая, с таким же именем, то все становится на свои места. Отец по какой-то причине скрыл от всех имущество, но сейчас это не имеет никакого значения и совсем не представляет интереса. Осознание того, что волнение связано с ожившим в его сердце образом умершей Мёнсон, привело Ёнчжуна в легкое замешательство, но в следующее мгновенье его лицо выражало озабоченность. Он подумал, что первым делом следует заняться продажей дома.

Как только Ёнчжун сказал, что надо найти время для поездки в К., помощник кивнул головой.

— Должно быть, по делу отца?

— Да. Надо найти один дом. Может, в этот раз машину поведу я?

— Кого-то нужно повидать? Если за день можно управиться, то поедем на моей машине, чего там. Вы за рулем слишком много думаете не о том, поэтому доверять вам автомобиль страшновато.

— Разве я так вожу?

— На этой неделе нужно внести поправки в раскадровку и найти площадки для съемок, поэтому время будет лишь к началу следующей недели.

— Хорошо, тогда поедем в конце следующей недели.

Рассматривавший разложенный на столе график работ помощник поднял голову.

— В выходные пробки на дорогах, на обратном пути не попадем в пробку?

— Мы быстро управимся. Хоть и давно это было, но все-таки я жил в этом доме, неужели не сможем найти? Давай пораньше выедем.

Помощник хотел еще о чем-то спросить, но раздумал, и Ёнчжун, заметив это, сказал:

— Это не получение наследства, а поручение. У нашего отца на этом свете осталось довольно много долгов.

Половина сказанного была горькой шуткой, но помощник сразу воспринял новость по-хозяйски и дал полезную жизненную информацию:

— Да? Тогда, господин режиссер, надо отказаться от наследства. Ведь может и такое случиться, что вдруг явится какой-нибудь тип и потребует вернуть долг, кто знает? У меня есть друг, работающий в налоговой службе, познакомить вас с ним?

— Нет, — Ёнчжун с улыбкой покачал головой. — Случись такое дело, брат рассказал бы. Он честный и серьезный. Хотя раньше таким не был.

Детям из семей предпринимателей многое запрещалось. Один из запретов был такой: когда отца нет дома, ни в коем случае нельзя плакать. Их научили закрывать рот рукой, когда слезы подступали к горлу, иначе по примете с отцом могло случиться несчастье. Отец почти всегда отсутствовал и тем самым не давал Ёнчжуну возможности поплакать. Ёну, напротив, не боялся запретов, а когда их нарушал, совсем не чувствовал вины и не переживал по поводу наказания.

В третий день месяца по лунному календарю и в полнолуние мать на рассвете в прохладной части дома накрывала стол, ставила на него большую миску с рисовыми хлебцами и самую чистую воду. Она почти никогда не пропускала коса, церемонию кормления домашних духов, когда люди молились им с просьбой о предотвращении несчастья в семье. Мать будила Ёнчжуна, он просыпался и низко кланялся духам. Иногда провести обряд приходила шаманка по прозвищу Бамбуковая хижина[16], к ней мать обращалась постоянно, и она заставляла Ёнчжуна пить как лекарство для улучшения памяти разведенный в воде красный порошок, вызывавший у него рвоту. А Ёну, как бы его ни будили, не вставал, но мать даже не надеялась, что он будет так же послушно выполнять все указания. Кроме таких упрощенных церемоний кормления духов проводились и другие обряды коса. Когда начиналось строительство, или на каком-то здании возводили крышу, и даже когда бетонировали что-то, выбирали подходящий день по законам феншуй и обращались за поддержкой к духам, установив для них жертвенный стол. Но даже после совершения этих церемоний не обходилось без происшествий. И тот случай, когда при строительстве насыпи на водохранилище молодой чернорабочий упал вниз и разбился насмерть, был всего лишь одним из несчастных случаев, которые иногда происходят.

Однажды старший брат этого чернорабочего ворвался в дом с намерением убить отца Ёнчжуна. Он держал в кармане куртки завернутый в газету кухонный нож. Должно быть, этот мужчина уже успел поучаствовать где-то в пьяной драке: рука его была порезана и из раны текла кровь. От нее на рукаве серой куртки и на груди появились пятна, придававшие ему свирепый вид человека, готового идти до конца. Во дворе конторы или где-то на пустыре часто случались стычки с грубой бранью или драки, где в ход шли кулаки. Но никто из рабочих не осмеливался переступить порог хозяйского дома. У большинства из них чувство собственного достоинства преобладало над любопытством, поэтому они даже не подглядывали и не замедляли шаг у забора дома.

Это происшествие началось с крика кухарки, которая после ужина мыла посуду и увидела неожиданно возникшее в темном окне чье-то злобное лицо. Мужчина вошел в дом через кухню.

— Директор Чон, ты где?! Выходи, сволочь такая!

Мать и Ёну выскочили из комнаты в гостиную. Ворвавшийся ступил на пол в грязных сапогах и встал, как боксер, расставив ноги. В руке он держал нож лезвием вверх. При каждом грубом ругательстве нож резко рассекал воздух. Глаза мужчины вылезли из орбит, и он все время бросал взгляд в сторону комнаты, откуда доносились звуки включенного телевизора.

— Молодую жизнь загубил, а сам вот так живешь и думаешь, что все сойдет? Убью тебя, сукина сына!

Мужчина, оттолкнув застывших от страха на месте мать и Ёну, ринулся было в комнату, но вдруг откинул голову назад, будто испугавшись чего-то, и почти одновременно увидел, что там никого нет. Резко повернувшись, он шагнул к Ёну, не сводившего с него взгляда, полного отвращения.

— Ах ты, щенок!

Рот мужчины искривился, в глазах загорелся огонек.

— Ты наступил мне на ногу, да? — злобно сказал он и свободной от ножа рукой грубо схватил Ёну за волосы на темени.

— Маленький гаденыш! Твой отец, директор Чон, где он, эта сволочь, а? Всех поубиваю!

Мужчина заорал, оглядываясь по сторонам как сумасшедший, и тут кухарка схватилась обеими руками за голову и запричитала высоким голосом. Ёну храбро молчал, не проронив ни звука, хотя в его наполненных ужасом глазах дрожали слезы.

В этот момент открылась дверь и вошел отец. Мгновенно оценив ситуацию, он тихо произнес: «Отпусти ребенка». Казалось, этой фразой он подчинил своей воле мужчину, который отдал уже силы на то, чтобы вызвать весь этот переполох, и в какой-то степени протрезвел.

Но он держал нож, был пьян, возбужден — в таком состоянии, что уже не контролировал себя. Этот вспыльчивый человек бывал пьян уже с полудня, разбивал бутылки, злясь, каждый день являлся в контору и подговаривал людей не работать на хозяина, рассылал анонимные письма, клеветал на отца, будто тот выдал меньше денег, чем положено в качестве компенсации за умершего брата, и, кроме того, постоянно жестоко эксплуатирует рабочих, находя повод для обмана при расчете заработной платы.

Когда появился отец, все домашние вздохнули с облегчением, почувствовав себя в безопасности, однако в ту же секунду они снова застыли от ужаса, испугавшись за жизнь главы семьи. Отец на шаг отодвинул своих и встал перед мужчиной, возвышаясь над ним.

— Опусти нож.

В ответ на сказанные низким голосом слова отца мужчина резко взмахнул ножом и закричал:

— О чем ты говоришь, сволочь?! Сначала верни мне брата!

Однако он не смог сделать ни шага.

— Я очень хорошо знаю, как болит твоя душа. Мне очень жаль. Но об этом деле…

Стоило мужчине только услышать о сожалении, как чувство горькой обиды, негодования и тоски, должно быть, захлестнуло его, и он закричал, не дав отцу договорить:

— Да что вы можете знать, сытые негодяи! Откуда вам знать, каким несчастным он был! Что вы можете знать, когда лишь кидали ему какие-то гроши, сучьи дети!

Мужчина громко заплакал, утирая слезы. Его жалобы на жизнь раздавались довольно долго. В это время из своей комнаты вышел Ёнчжун, до этого тихо сидевший там. Его комната находилась рядом с прихожей, и он мельком увидел управляющего делами фирмы Кима, водителя грузовика Пака и тракториста Тумана, с напряжением наблюдавших за тем, что происходит внутри дома.

В ту ночь Ёну не мог уснуть даже после того, как родители отправились спать и погасили свет. Отец упрекнул его за то, что он вел себя неосторожно и мог оказаться в опасности, но Ёну знал, что в глубине души отец не укоряет его, поэтому был взволнован.

Он снова и снова вспоминал тот момент, когда отец появился сзади со словами «Отпусти ребенка!», и с каждым разом все более привлекательной представлялась ему эта сцена. Ёну в душе надеялся, что именно брат скажет ему что-нибудь о том, как они вместе с отцом вдвоем противостояли мужчине.

Ёнчжун был приветлив с Ёну только тогда, когда разбивал иллюзии или объяснял суровость действительности.

— Вот поэтому тебя и считают наивным ребенком.

Ёну оставалось только терпеть, и он тяжело переживал, выслушивая слова брата, всегда начинавшиеся с несправедливой критики в его адрес.

— Отец вел себя храбро, потому что полагался на людей, стоявших у входа в дом, один бы он так не смог держаться. Может, и пощады бы попросил, кто знает?

— Перед нами он не стал бы этого делать!

Ёну не нравилось, что брат называет его ребенком, и в какой-то мере признавал объяснение Ёнчжуна, но он не думал, что отец — что бы ни случилось — мог предстать перед семьей в таком унизительном виде. Ёнчжун понимал, что в отличие от Ёну он не сыграл никакой роли в этой семейной драме, поэтому хотел думать, что все остальные люди в душе всего лишь трусы, такие же, как и он сам. Он спросил со злостью:

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю.

— Да, но откуда ты знаешь?

— Знаю и все!

Ёну ни разу не удавалось выиграть словесную борьбу у Ёнчжуна, поэтому он мог только обороняться, но он не считал брата правым, никогда не принимавшего сторону родителя, хотя отец только его и хвалил. Сам Ёну неизменно был на стороне отца.

В этом противостоянии, начавшемся с выяснения того, кто сильный, а кто слабый, заранее был известен победитель. Поскольку борьба, затеянная одной стороной с целью получить что-то от другой, началась с признания силы противника первой стороной, шансов на победу у нее было мало. Ёнчжун, будучи студентом университета в 1980-е годы[17], много раз собственными глазами видел такую борьбу, и знал об этом, испытав поражение. В противостоянии отца и сына преимущество было на стороне отца, поэтому, даже стоя с отцом лицом к лицу, Ёнчжун считал, что полностью вернет полученное от него. Он не хотел иметь ничего общего с отцом, лишил родителя прав на собственного сына и думал, что выбрал правильный путь. По своему опыту он знал: чтобы слабому стать сильным, остается только одно — на самом деле решиться на убийство. Когда действительно идут убивать противника, то его или душат во сне, или подкарауливают, спрятавшись где-то, и режут ножом. Часто в кино показывают такие сцены, в которых герой получает удовлетворение, рассказывая врагу всю правду или наслаждаясь своей местью, стоит перед жертвой, объясняет подробные детали, и в это время получает пулю в спину. Через несколько секунд умирающий узнает, как все было на самом деле или что думает убийца, но уже ничего нельзя исправить, и снова оставшиеся в живых хотят скорей покончить с этим делом, но до последней минуты, когда уже нужно убегать, выбирают красивые слова, тянут время, и все это выглядит глупо. Однако в кино в нужном объеме невозможно показать, что было до и что будет после этой сцены, поэтому остается только с помощью речи героя вести сюжетную линию картины, и даже если не брать во внимание фильмы, сделанные без особого мастерства, можно объяснить, почему так часто снимаются подобные эпизоды. Все дело в обычной человеческой душе, которая боится смерти и убийства. В самый последний момент, сбросив груз тайны, мы думаем, что человек имеет право узнать правду. Как бы то ни было, и Ёнчжуну казалось, что в тот момент, когда приставляешь дуло пистолета к голове человека, которого хочешь убить, под воздействием эмоций должно появиться желание открыть рот хотя бы на несколько секунд. Все равно «прирожденный убийца»[18] из него не получится.

После войны с применением ракет и мощной техники лишь сухим языком статистики говорится о потерях — гибели совсем неизвестных людей. Но в рукопашном бою, где противники катаются в темноте по земле, схватившись друг с другом, возникают леденящие кровь эротические чувства любви и ненависти, жизни и смерти. Ёнчжун думал, что и Ёну не может одержать победу ни в какой борьбе главным образом из-за того, что относится к типу людей, чувствующих любовь и ненависть к врагу.

Можно было собрать людей, неожиданно ввалиться в дом, сразу отнять нож и обругать человека, но отец вошел один, встал лицом к лицу с противником и убедил его не причинять никому зла. Такое исполнение драматической роли было в стиле отца. Возможно, отец полагался все-таки на людей, стоявших у входа в дом, но он не был презренным человеком, который хотел легко победить, использовав свою власть. Как считает Ёнчжун, в жизни отца была одна-единственная борьба, в которой он пытался победить с помощью власти. Она касалась жизни Ёну и закончилась поражением. Все говорили, что Ёну не смог оправдать доверия отца из-за старшего брата, однако Ёнчжун так не думал. Отец как человек, умеющий находить выход из любой ситуации, предвзято относился лишь к Ёну. Если попробовать применить отцовский взгляд на жизнь, представленный в виде борьбы и победы, то образ жизни Ёну сравним не с ракетной войной, а с рукопашным боем.

В К. Ёнчжун понял только одно: это уже не тот поселок, который он когда-то хорошо знал. Проложили много новых дорог, и нельзя было определить, куда следует ехать. Там, где, по его мнению, должны были стоять дома, появились дороги, а бывшие перекрестки оказались застроенными жилыми кварталами. Он никак не мог найти место, где раньше на площадке играли дети. Больше всего его смущало то, что длина дорог или высота мостов и зданий слишком отличалась от тех размеров, которые остались у него в памяти, поэтому он не мог сориентироваться. Ёнчжун точно помнил, что здесь прокладывалась новая дорога, но на ее месте оказывалась аллея. Улица, на которой расстояние от одного дома до другого было таким большим, что приходилось довольно долго бежать, сейчас сократилась до нескольких метров. Когда в сезон дождей поднималась вода, дети, возвращаясь из школы, обычно переходили большую реку, закатав штанины брюк выше колен, руками придерживая связку учебников на голове, а сейчас эта река превратилась в маленький ручеек.

От дома, построенного отцом, не осталось даже следа. Ёнчжун думал, что адрес не понадобится, поскольку поселок маленький, с ладошку, да и жил он все-таки здесь, но оказался совершенно не прав. Он пожалел, что не прихватил с собой конверт с документами. Остановив машину на берегу реки и несколько раз пройдя одной и той же дорогой, Ёнчжун понял наконец, почему не может найти этот дом. Целый квартал, где он жил в детстве, стал торговым центром. Дом находился немного выше рынка, который открывался один раз в пять дней, а когда торговую площадь увеличивали, то расширение, очевидно, дошло до его дома. Вот так этот район стал постоянно работающим рынком.

— Лучше зайти в какое-нибудь агентство недвижимости и спросить, так будет быстрей.

Услышав слова помощника, Ёнчжун впервые за весь день кивнул головой.

Найти вывеску агентства недвижимости тоже оказалось нелегким делом. Супермаркет, магазин одежды, прокат видеокассет, компьютерный зал, магазин по продаже мобильных телефонов. Среди них не было агентства недвижимости. Помощник проворчал:

— Неужели в эту деревню никто не приезжает посмотреть землю? В таком деловом районе должно быть агентство недвижимости, но, видно, бизнес здесь совсем зачах.

Он достал из кармана куртки носовой платок и вытер пот. Становилось все жарче. Купив в супермаркете две баночки тонизирующего напитка, он протянул одну Ёнчжуну со словами:

— Я узнал, что на той стороне дороги есть одно агентство.

Но покрытый пылью, с плотно закрытыми дверями офис, казалось, давно не открывался.

Несколько торговцев, стоявших перед магазинчиком, поглядывали на Ёнчжуна и помощника. Должно быть, им бросилось в глаза, что незнакомые люди что-то ищут.

— Может быть, они узнали вас? Ведь вы в родном поселке все-таки.

— Нет, — ответил Ёнчжун, глядя на свободные руки помощника; не найдя подходящего места, куда бросить банку, он держал ее в руке. — Даже двоюродные братья все в Сеуле живут. Лишь только дальние родственники и есть где-то здесь, но людей, кто узнал бы меня, пожалуй, нет. Может, закончим на этом, поедем назад? Сегодня день неудачных поисков.

— Было бы открыто агентство, узнали бы рыночную стоимость жилья в этом районе. А то вообще проку никакого нет.

— Да зачем узнавать? Дом-то не мой.

— Мы же проделали какую-то работу. Надо бы знать, сколько стоят наши усилия. Разве я не прав?

Ёнчжун вдруг почувствовал себя неловко перед помощником и подумал, что лучше было бы приехать одному, пусть с некоторыми трудностями. Был выходной день, и дело с продажей дома касалось лично его. Помощников режиссеров можно сравнить с подмастерьями, они помогают во всем как члены одной семьи и занимаются не только делами, связанными с производством фильма, но и личными проблемами режиссеров; так принято в этой среде. Но тем не менее было неудобно пользоваться своим положением. То, что у помощника не могло быть интереса к этому делу, не вызывало сожаления, но Ёнчжуну не нравилось, что он сам иногда забывает соблюдать дистанцию и разрушает барьер между собой и другими людьми. Это было отнюдь не прямодушие, мягкосердечность или чувство справедливости, присущее человеку, разделяющему служебные и личные отношения. Ему не нравилось получать замечания или вызывать недовольство других, и характер его был неврастеническим, который сложился еще в школьные годы под воздействием духа соперничества, владевшего им, долгое время занимавшим место первого ученика, ради чего он напрягал все свои нервы. Это был характер не того, кто готов на все ради других.

Ёнчжун поднял голову и посмотрел вдаль, как обычно делают туристы. Взгляд уперся в низкие, как стреха, горы с неровными гребнями. Их нельзя было назвать стройными, и красотой они не отличались. Горные вершины, близко прислонившиеся друг к другу, казалось, вот-вот упадут. Неожиданно эти округлые очертания показались Ёнчжуну слишком привычными. Они были похожи на ветхих старцев, поднимающихся, распрямляя свои согнутые спины, ради того чтобы со свидетельского места на суде, называемом временем, подтвердить: именно этот поселок называется К., и он никогда не сможет исчезнуть с лица земли.

В одной книге, изданной в К., содержится предупреждение о затяжной болезни этих краев.

«Охотно рассказывают, что в этих местах пишется и рассылается много анонимных писем и сильны интриги. Неблагоприятное расположение нашей земли не дает нам благополучия, поэтому здесь не только творится много несправедливых дел, но и разрешаются они также неофициальными методами, похожими на анонимные письма. В нас нет великодушия, поэтому мы не можем терпеть и ждать. В такой обстановке нетерпение, ставшее привычным, проявляется даже в деле воспитания талантливых людей. В таких природных условиях местности трудно воспитать большого человека».

Возможно, считается обычным, когда на скудной земле, где не может успешно развиваться промышленность, люди озлобляются друг на друга. А что касается успеха в жизни, то говорили, что его можно добиться. Для этого достаточно отправить в большой город из поселка не только одного сына — своего рода опоры в семье — но и остальных сыновей. И действительно, по сравнению с другими маленькими уездными поселками, жители К. показали удивительную активность в политических делах и гордились тем, что за недолгую историю Южной Кореи выдвинули из своих рядов двух премьер-министров. Политическим событием, которое вызвало самый большой интерес в К., можно назвать борьбу между господами А. и Б. за место в Парламенте.

После 16 мая[19] на впервые проходивших выборах в Парламент шестого созыва правящая Республиканская партия, как и следовало ожидать, показала свою мощь. Однако и тогда выбор поселка К. пал на оппозиционную партию, а кандидатом от нее числился господин Б. Это был сын известного человека, уроженца этих мест, основавшего университет и редакцию газеты. Естественно, авторитет отца работал на него. Но во время выборов седьмого созыва произошло неожиданное: кандидат от Республиканской партии отобрал место у господина Б. Впервые в К. правящая партия получила большинство, к тому же разница в количестве голосов была подавляющей. Не веря в случившееся, господин Б. заподозрил вмешательство властей в процесс выборов и подал в суд.

Как указывалось в судебном иске, в нечестных выборах были использованы всевозможные незаконные методы. Людей, умерших десять лет назад, вносили в списки избирателей и голосовали вместо них, фамилии тех, кто заявил о своем досрочном голосовании в связи с выездом из страны, но не участвовал в выборах, обманом вносили в списки отдавших свой голос за Республиканскую партию, и такие отчеты посылали в Центральную избирательную комиссию. Были и прецеденты, когда людей подкупали, выдавая им от ста до двухсот вонов[20] за то, чтобы они не ходили на выборы. В офисе Республиканской партии избирателям сулили по тридцать тысяч вонов, чтобы они открыто голосовали за республиканца, а в местечке, где родился господин Б., выдавали бюллетени без именной печати председателя избирательной комиссии, и сто бланков оказались недействительными. О том, что избирателям раздавали резиновую обувь, мыло, рисовую брагу, даже писать не стали. Приняли решение считать выборы недействительными и постановили провести повторное голосование. Разница в количестве голосов сократилась, но в результате победа все равно досталась республиканцам. Эта победа оказалась последней у правящей партии, затем два раза она проиграла. На следующих выборах жители К. снова отдали голоса оппозиционной партии, причем преимущество было подавляющим. Избранный господин А., выпускник университета Кёнсон, три раза то побеждал, то терпел поражение, затем из правящей партии переметнулся в оппозиционную и впервые прошел в Парламент.

Такой интерес, какой вызвали выборы в Парламент девятого созыва, в поселке можно было наблюдать нечасто. И все из-за соперничества господ А. и Б.

Господин А. был адвокатом, занимал высокий пост в министерстве торговли и промышленности, а на господина Б. жители К. возлагали надежды, потому что верили его отцу. И потом, оба кандидата по очереди избирались в Парламент от этого региона, поэтому и получили здесь поддержку. Они сохранили исключительно выгодное место представителей оппозиционной партии и схватились в борьбе уже во время выдвижения кандидатов. В результате кандидатом от Новой демократической партии был выдвинут господин Б. Что касается господина А., принесшего победу этой партии в прошлый созыв, то он должен был выставлять себя независимым кандидатом.

Выбор избирателей К. пал на господина А. Характер местных жителей был не настолько покладистым, чтобы безусловно отдать свои голоса кандидатам, представленным им как оппозиция правящей партии, члены которой в обычные дни совсем не интересовались развитием района и появлялись как ни в чем ни бывало только во время избирательной кампании. Что бы ни говорили, это земля, по которой вода течет вспять. Даже после окончания выборов люди еще долго вспоминали, как господин Б. заплакал, прикрыв лицо рукой, когда вскрыли урну для голосования и стал ясен результат выборов, или как в центральном комитете Новой демократической партии жаловались, что не могут понять оппозиционного настроя избирателей поселка К. В дальнейшем, когда господин А. стал премьер-министром, борьба 1973 года снова оказалась предметом обсуждения. Как раз за год до этого член семьи господина Б. стал премьер-министром. Они оба были премьер-министрами Пятой Республики короткий срок.

Смысл этой пространной статьи, написанной сухим официальным языком, был таков: некий тип по имени Л., будучи корейцем, служил в японской полиции. Мало того что он работал на оккупантов, так еще оказался причастным к делу о мошенничестве и был признан виновным. Он обманул молодых людей, притворившись, что разделяет их политические взгляды, вошел к ним в доверие и, выведав нужные сведения, предал всех. В результате были арестованы многие ученики школы высшей ступени К. Все жители поселка считали, что Л. заслуживает смерти.

Вторая статья, написанная одним исследователем истории родного города, вошла в содержание брошюры «Традиционная культура и современность провинции Чолладо». Она занимает всего лишь половину страницы.

Из событий, происшедших в том же году в феврале, нельзя не отметить поездку Сон Кымхи в Синий дом[35]. После войны атмосфера в обществе была напряженной и угрожающей, поэтому правительство почувствовало необходимость вести политику примирения с народом. В Центральном информационном отделе посчитали, что в резиденцию президента следует пригласить имеющих влияние в своих провинциях представителей среднего класса, которые раньше не могли даже приблизиться к высшему обществу. Упор сделали на женщин, обладающих сильным желанием поднять свой социальный статус и кичиться этим. Приглашения были разосланы, и после тщательного отбора жены влиятельных людей провинции сначала встретились с женой губернатора в его резиденции. Затем под ее руководством они отправились в Синий дом, где в программе встречи с первой дамой государства третьим пунктом значилось путешествие. Из провинции Северная Чолладо выбрали сорок два человека, поселку К. выделили три места. Все три женщины заказали национальные платья самого нового фасона и суетились, приобретая нижнее белье, носки, пудру, помаду, пижаму, а также чемодан новой модели, куда следовало все это уложить. А потом им трудно было уснуть от мысли, что придется спать в отеле, который они увидят впервые в жизни.

Примерно за три дня до отъезда в Синий дом Чонук заказал такси и в сопровождении супруги Сон Кымхи поехал ужинать в центральный город провинции. Он привел ее в ресторан европейской кухни «Новый мир», о котором только слышал, и показал, как следует разрезать стейк, затем они направились в ювелирный отдел центрального универмага, где он купил жене кольцо. В самом большом магазине европейских товаров была куплена дорогая шаль пурпурного цвета, хорошо оттенявшая белую кожу Сон Кымхи. Среди деревенских женщин редко встречались такие белокожие, как жена Чонука. В тот день шел последний снег, словно напоминая об окончании зимы. В такси Сон Кымхи немного вздремнула и проснулась, когда снегопад начал усиливаться. Рядом спал Чонук. Сон Кымхи давно не приходилось так близко и внимательно рассматривать лицо мужа. На закопченном дочерна лице проступили глубокие морщины, слишком ранние для его возраста, и она вдруг осознала, что он состарился. Шаманка Бамбуковая хижина говорила, что Чонуку тяжело придется в году, в котором есть число девять, но он прожил его безо всяких невзгод. Сон Кымхи осторожно взяла руку мужа, беззащитно лежавшую под сиденьем, положила на колени и посмотрела на кольцо на своем пальце. Она подумала, что до сегодняшнего дня все слова шаманки были неправдой.

Каждое утро в течение недели Сон Кымхи просыпалась от звонка гостиничной прислуги, с улыбкой говорившей «Хорошо ли вам спалось?». Многие женщины из-за поноса бегали в туалет, но желудок Сон Кымхи был в порядке, хотя она все время ела только европейскую пищу. Они осматривали по очереди индустриальные комплексы Сеула и Инчхона, и везде получали щедрые подарки. Приехали на завод стеклянных изделий — там для них приготовлены стеклянные вазы и бокалы, приехали на фарфоровый завод — там сервиз из семи основных предметов. Только из-за сувениров и подарков багаж увеличился настолько, что трудно было нести одной. В Центральном информационном отделе для них устроили представление, и она похлопала артисту, выстрелом из пистолета сбившему прядь волос с головы манекена ростом с человека. В Синем доме они встретились, конечно, с первой дамой. На ней была юбка темно-синего цвета и отороченная тканью того же цвета белая кофточка. Бывает, при встрече с известным человеком возникает ощущение, что комплекция его меньше, чем думалось. В случае с первой дамой как раз так и было. Особенно запомнились ее длинная шея, туфли на высоком каблуке, надетые к национальному костюму, несмотря на немалый рост, и еще как секретарша носила за ней стул. Когда фотографировались на память, все хотели занять место поближе к жене президента и учтиво оспаривали это, но Сон Кымхи махнула на это рукой, заранее прошла и села в первый ряд, и на снимке получилась значительно лучше тех женщин, что теснились рядом с первой леди. Когда Сон Кымхи вернулась домой, три дня женщины городка К. набивались в хозяйскую комнату и просили рассказать о поездке, а потом еще три дня она спала. Лишь после того, как живущая рядом с родительским домом бывшая сиделка, помогавшая ухаживать за больными, поставила ей капельницу, Сон Кымхи с трудом смогла встать.

Каждый раз он убегал из дома если не ночью, то на рассвете, не взяв с собой никаких вещей. В кармане лежало немного денег, украденных дома или взятых в долг у недовольных мальчишек. Когда хотелось убежать, Ёну убегал даже без единого гроша. Он никогда не задумывался, почему так поступает. Отец до сих пор не оставлял это просто так, несколько раз находил его и привозил домой. Пару раз он попадался полицейскому патрулю, его допрашивали как подозреваемого и отпускали благодаря отцу. Но со временем Ёну становился все более ловким, к тому же, стал думать по-своему и больше не был в тех местах, где отец предполагал его найти. Ёну бездумно бродил по прибрежным морским деревням, рынкам маленьких городков и в окрестностях буддийских храмов. На дне его колючих глаз, смотревших вызывающе, прятались страх и тревога, но еще глубже в них осел потерянный грот, в котором не было никакого искреннего желания. Если не считать довольно неряшливого вида, он особо не отличался от того, каким был до побега. Он просто находился в другом месте, и всё.

Убежав из К., Ёну должен был постоянно драться, доказывая городским детям, что он не слабак. В средней школе он получал низкие баллы. Он никогда не сидел за партой в первых рядах, и, сойдясь с компанией мальчишек, днем и ночью шатался по улицам. Если взять во внимание самовольный пропуск уроков, то на более высокие оценки рассчитывать не приходилось. В общем, по определенной классификации, учитывающей объем затраченного труда, оценки вполне соответствовали ученику, в редких случаях не клевавшему носом на уроках. Классная руководительница сказала матери, пришедшей поговорить о переходе сына в школу высшей ступени, что он может поступить в одно из второразрядных учебных заведений, после которого можно попасть в университет. Однако Ёну не сдал экзаменов ни с первой, ни со второй попытки. Он провалился и на вступительных экзаменах в школу третьего разряда, где учатся одни дураки и хулиганы и куда при оплате за обучение зачисляют даже в том случае, если на экзаменационном листе написать только свое имя. Сначала можно было сказать, что ему не везет, но потом в большинстве случаев это происходило умышленно. Характер Ёну был такой, что он грубо сопротивлялся, когда сталкивался с чем-то несправедливым или недоброжелательным. Отец был очень растерян и сердит, и после всего случившегося не знал, что делать. Ёну поступил в новую частную школу высшей ступени какой-то провинции, а потом взял переводные документы и был зачислен в один из сеульских техникумов. Отец понял, что чуда, которое помогло бы Ёну самому поступить в университет, не стоит ждать, и возложил надежды на дополнительный набор учащихся в техникумы, проводившийся зимой. С первого дня учебы в техникуме Ёну прогуливал занятия. А Ёнчжун в том же году поступил на юридический факультет университета, получив стипендию.

Только на первом курсе техникума отцу пять раз пришлось забирать Ёну из полиции, написав расписку. Несколько раз приходилось возмещать кому-то ущерб за выбитый передний зуб или сломанную руку, да и у самого Ёну вокруг глаз остался не один шрам. Ёну умел привлекать к себе детей, близких ему по возрасту. Если появлялась группа, следовавшая за ним, то, естественно, создавалась и компания. И она увеличивалась даже от обычных слухов о храбрости этой компании в драках, возникавших из-за пустяков. Обычно с того момента, когда собиралось больше двух, определялись роль и положение каждого, поэтому он не мог сказать, что не хочет быть предводителем, и уйти. Ёну умел побеждать в драке, но не любил привязываться к окружающим. Чаще всего он ходил один, поэтому ему всегда приходилось участвовать в несправедливых и невыгодных для себя потасовках. И во время побега из дома, и в минуты бегства с места очередной драки он всегда был один.

Техникум, в котором учился Ёну, располагался напротив женской школы высшей ступени, где были вечерние классы. Ученики обоих заведений, конечно, часто встречались, и не только перед школой, но и в бильярдной, и в столовой, где продают рисовые хлебцы в остром соусе. Ёну подружился с девушкой, на белом лице которой ярко блестели глубоко посаженные маленькие глазки. Ему хотелось оберегать ее всю жизнь, отдать ей все, что она пожелает. Девушка днем работала санитаркой в больнице при университете, а потом училась в вечернем классе, и Ёну каждый раз в поздний час провожал ее до комнаты в переулке, где было много дешевых гостиниц. Накануне Рождества он подарил ей заколку с искусственным жемчугом, потом они где-то съели стейк, выпили сочжу и всю ночь бродили вдвоем в центре города по улицам Мёндон и Чонно, слушая рождественские песенки. А когда на следующее утро он проснулся в углу чайной, то обнаружил, что печь не топится, кругом холодно и девушки рядом нет. Прежде чем уйти, девушка сказала, что впредь на Рождество она не будет проводить ночь в таком месте, как чайная, вместе с учащимся техникума. Кажется, она говорила и то, что у нее есть мечта выйти замуж за доктора больницы, где она работает, и на Рождество ожидать час рождения Христа в отеле в центре города, наслаждаясь шикарной коктейльной вечеринкой. Ёну вышел на улицу. Дул ветер. Он зашагал вперед, насвистывая что-то, сел в какой-то автобус, а потом пересел в поезд, идущий в неизвестном направлении. Места, куда приводили его ноги, почти всегда были захолустными и тихими. А мрачное и пустынное море, похожее на конец света, действовало на Ёну особенно умиротворяюще. Несколько дней бродивший в холоде на голодный желудок, Ёну испытал даже чувство благодарности к отцу, наконец приехавшему на прибрежный полицейский пост забрать его. Но сам он знал, что снова убежит из дома.

Вопреки ожиданиям отца, Ёну перешел на третий курс техникума и без труда получил аттестат о квалификации — основной документ для поступления на работу. В это время в студенческом кружке, участники которого ходили по горам, он встретил С. и привязался к нему. У них было много общего: и телосложением С. не отличался от Ёну, и о своей семье он совсем ничего не рассказывал, и палочки для еды держал крест-накрест, и коллективных просмотров фильмов не любил, но по характеру они поразительно отличались друг от друга. В этот кружок Ёну попал по решению отца после разговора с куратором. Но Ёну начал ходить по горам лишь после знакомства с С. Во время походов по осенним горным тропам они согревались купленным вместе подешевке европейским алкогольным напитком «Captain Q», разливая его по стаканчикам, а на летней стоянке лагеря в горном ущелье, где протекала вздувшаяся после дождей речка, они вместе с раскатами грома коротали ночь, не смыкая глаз. Отец так до конца и остался в сомнении, но С. не сдавал вместо Ёну экзамен на квалификацию. Просто он был таким парнем, с которым было легко, и Ёну ощущал его присутствие даже тогда, когда оставался один. За несколько дней до окончания техникума С. умер, отравившись угарным газом. Ёну поклялся, что никогда не простит его. С. принес в комнату плиту, разжег в ней угольный брикет и уснул.

Благодаря неплохим оценкам за третий курс техникума Ёну смог поступить в политехнический университет. Но университет был вечерним, и это не вписывалось в планы отца. Он стал думать, как перевести сына на дневное отделение. Отец использовал обычный проверенный способ тех времен. Надо было лишь найти человека в требуемом заведении, кому можно было бы дать минимальную сумму. Может быть, и случается такое, что, встав по ошибке не в ту очередь, приходится давать больше денег, чем думалось, но в те годы отец воспринимал реальность так: нет проблем, которых нельзя решить с помощью взятки. На втором курсе Ёну перешел в другой университет. Это был провинциальный филиал, но с правами столичного университета, и в дипломе указывалось лишь, что это политехнический университет, как и в дипломе главного заведения, что давало преимущество перед выпускниками вечернего университета при поступлении на работу. И эта проблема была решена отцом.

В детстве ради того, чтобы брат мог остаться в начальной школе К., Ёну отправили в новую Южную начальную школу, и с тех пор у него не было никакого выбора ни в одном важном деле. Именно поэтому надежды отца, ожидавшего того дня, когда Ёну своими силами, без его помощи, станет на ноги, не могли оправдаться так легко. В ответ Ёну ни к одному делу не прилагал всех своих усилий. Только так он мог использовать единственное право в своей жизни. Он позволил всему идти своим чередом, и это был самый активный способ влиять на свою судьбу.

Невозможно сосчитать, сколько раз за свои двадцать лет он убегал из дома. Случалось, он и в путешествие отправлялся, но на самом деле чаще он уезжал с желанием совсем не возвращаться, учитывая такие дела, как академический отпуск, взятый им по своему усмотрению, когда на водку и покер ушли все деньги на обучение. Как-то вместе с пчеловодами он искал медоносные места, несколько раз выполнял мелкие поручения в глубоком лесу, в хижине, где выводят собак ценных пород, и за эту работу получал еду. А после всех этих дел в горах Чирисан помогал ставить палатки и разжигать горелку студенткам университета. Они учились на хореографическом факультете и впервые в жизни попробовали вкус походной жизни. Среди них была одна девушка, которая встречалась с Ёну и после возвращения в Сеул. Она посылала ему «Вестники» своего университета, связала ему шерстяной шарф и варежки, пригласила на вечер с выступлением выпускниц-танцовщиц, и сказала, что была беременна от Ёну, но сделала аборт. Он подумал, что надо жениться, однако ушел служить в армию, решив сначала выполнить свой гражданский долг, а затем уже взваливать на себя семейные обязанности.

Благодаря тому, что отец до распределения призывников по военным частям преподнес полку, по численности равному примерно дивизии, красный перец, необходимый в сезон заготовки кимчи, намерения Ёну служить на передовой на побережье Восточного моря вообще никто не принял во внимание. Ему была предоставлена роль помощника офицера, и он на учениях в отглаженной до остроты военной форме, в начищенных ботинках по нескольку раз показывал новобранцам пример военной выправки. Во время второго отпуска Ёну перепрыгнул через забор общежития, где жила студентка. Несколько часов назад девушка встречалась с ним, но сейчас на том же самом месте она появилась с молодым человеком из хорошей семьи, из престижного университета, получившим освобождение от военной службы. Она ушла, взяв его под руку, а Ёну пил в одиночестве водку, не отводя взгляда от стула, где сидела студентка, и никак не мог поверить в то, что увидел несколько минут назад. Он еще раз перемахнул через ограду, чтобы увидеть студентку, но ему пришлось убегать от старого охранника общежития и трех собак. Дверь Ёну, вернувшемуся домой в грязи, открыл отец.

— Иди помойся и ложись спать.

Ёну услышал тяжелый голос отца, и тут же, словно получив разрешение, все то, что он съел до этого, вырвалось из его желудка под ноги отца. Студентка позвонила домой и попросила родителей взять ее с собой, когда они поедут на свидание к Ёну, но ей было отказано. Она даже получила вежливую, но холодную просьбу больше не звонить. Возможно, виной была ее дерзость, но отец с некоторых пор невзлюбил говор южной провинции Кёнсандо.

Немного позже сверстников, но все-таки Ёну окончил университет. Он поступил в маленькую строительную фирму и начал свою первую службу на прибрежной стройке в провинции Канвондо. Но и в этот раз работа Ёну не пришлась по душе отцу. Примерно через два месяца отец вошел во двор бедного рыбацкого дома, на заборе которого была развешена сеть, и в тот момент, когда он открыл дверь комнаты в пристройке дома, где до позднего утра спал Ёну, снова пришел конец его короткой независимости. Чтобы отец мог сесть, он отодвинул в сторону никелированный поднос, стоявший в изголовье, и пустая бутылка из-под водки, ударившись об миску с острой соевой пастой, громко зазвенела. Постель была смятой, одежда, висевшая на гвозде на стене, пропитана грязью. Как обычно, не требуя никаких объяснений, отец вынес свое решение, исходя из того, что Ёну мог сделать в наихудшем случае. Среди живущих на берегу людей, относящихся с пренебрежением к новичкам, или грубых работяг на стройке Ёну пользовался неплохой репутацией, но отец придерживался собственного мнения относительно сына и не верил никому.

Вернувшись в Сеул, отец снова взялся за сигареты, хотя бросил курить, и после долгих размышлений определил место работы Ёну. Это была должность государственного служащего самого низкого уровня. Казалось, такая работа больше всего подходит Ёну, не сделавшему ничего разумного за свою жизнь, если взглянуть со стороны. Правда, он привык убегать из дома, но Чонук думал, что на этой работе Ёну научится порядку, вынужденный вовремя приходить в офис и уходить оттуда. Конечно, сын не блещет способностями, и ему придется выполнять не очень важную работу, используя при этом свою интуицию и умение приспосабливаться, но, как надеялся Чонук, Ёну сможет терпеть свое незавидное положение, как и многие другие простые служащие низшего звена, тихо сидящие в углу большого учреждения. Именно такие чиновники встречались Чонуку до сих пор. То, что жалованье небольшое, беспокоило его. Но если подумать о нелепом героическом состоянии души Ёну и его привычке бродяжничать, то, возможно, было хорошо, что он не сможет получать много денег. С помощью хорошо известного ему метода взяток и просьб отец устроил его на работу. Не успели вернуть долг, взятый из-за проблем с университетом и армией Ёну, как надо было отдавать новый долг. На это ушло несколько месяцев. И в это время Ёну сбежал так далеко, насколько хватило сил.

Была глубокая ночь, когда автомобиль отца подъехал к дому. Пока мать накрывала на стол, Ёну безучастно сидел на диване в гостиной, словно пришел в чужой дом. Глядя на пальцы, от которых поднимался табачный дым, отец после долгого молчания заговорил. Голос был спокойным.

— Что ты думаешь о моей жизни?

Ёну вслед за отцом лишь смотрел на дым сигареты, не говоря ни слова.

— Ничем она не примечательна. И тем не менее легкой не назовешь. Стоит начать бередить душу, так никак не уснуть под крышей своего дома. Смотрю на тебя, и кажется, ты рос, как и я, а у меня всегда на душа было неспокойно.

Сигарета прогорела, пепел начал скрючиваться, и отец примял ее в пепельнице.

— Я всю жизнь был один и ни от кого не получал никакой помощи. Поэтому я думал, что рядом с тобой должен быть человек, всегда готовый помочь тебе.

Ёну смотрел на фотографии, висевшие за спиной отца. Вместо семейной фотографии, более десяти лет занимавшей одно и то же место, висел снимок в честь тридцатилетней годовщины со дня свадьбы, сделанный в фотоателье, где полностью отретушировали лица отца и матери. Там, где раньше находилась фотография Ёнчжуна в форме бакалавра, висел календарь, на нем выделялось название банка. Нигде не было видно вещей Ёнчжуна.

Будучи государственным служащим, Ёну четко соблюдал время прихода и ухода с работы. Больше не было случая, чтобы он путешествовал один, и потом, он начал выбирать себе невесту, ходить на встречи, устраиваемые свахами. Он часто присоединялся к общему застолью, устраиваемому отделом, но крепких напитков не пил, поэтому начальству нравилось его поведение. С раннего утра он занимался спортом, изучал боевое искусство кумдо, а к выходным готовил обувь с нескользящей подошвой для хождения по горам. По праздникам и памятным дням он покупал то шарф из чистой шерсти отцу, то витамины против старения матери. И Ёнчжуну звонил иногда.

Казалось, тот был человеком, нарочно не желающим помнить ни праздников, ни дня рождения родителей, ни даже своего собственного дня рождения. И даже в тех случаях, когда необходимо было приехать домой, он, как гость, посидев с официальным и недовольным выражением лица, поднимался прежде, чем кто-то успевал обменяться с ним несколькими словами, и это было обычным делом. Тем не менее после ухода Ёнчжуна возникало огромное пустое место. Чем больше Ёну старался закрыть это место, тем острей он чувствовал, что заставляет родителей сожалеть из-за отсутствия Ёнчжуна, и в эти минуты он бесконечно отчаивался, но так же легко и смирялся с этим.

Ёну был похож на туриста, который сидит один в самом последнем ряду в автобусе, бегущем по неасфальтированной дороге. Другие пассажиры едут туда, куда им надо, и на проносящийся за окном вид поглядывают, и болтают по пустякам, и что-то едят, делясь с соседом. Есть и спящие пассажиры, они как будто показывают, что не имеют отношения к этой суете. Но этот пассажир, сидящий там, где больше всего трясет, зажатый с соседями, и может лишь безучастно смотреть вперед, выпрямив спину и предоставив телу мотаться из стороны в сторону. В его глазах совершенно пусто, как будто ему абсолютно все равно, куда он направляется и сколько еще осталось ехать.

Был единственный случай, когда Ёну в пьяном виде ночью вел машину. Более часа мчавшийся по загородной дороге на повышенной скорости автомобиль остановился перед обрывом. Он затормозил на крутом повороте, и машина пошла юзом, пронзительно скрипя. Передние колеса почти висели над обрывом, а под ними ничего нельзя было различить из-за кромешной темноты. Нога Ёну, опасно застывшая на педали тормоза, могла соскочить с нее в любой момент. В груди все сжалось, словно что-то давило, и мысль была лишь одна — чтобы на этом все закончилось, а в голове стучало так страшно, что казалось, она вот-вот взорвется. Но ничего не произошло. Он открыл окно, и в салон ворвался ночной воздух, в котором смутно различался запах хвойного леса. Ёну перевел передачу в нейтральное положение и включил ручной тормоз. Потом он прислонился к рулю и лишь на мгновение закрыл глаза, но не прошло и нескольких секунд, как лоб стал остывать. В эту ночь на небе светилось удивительно много звезд. Следующий день был днем его свадьбы, и следовало как можно скорей отправиться в постель, что Ёну и сделал.

«Человек, испытывающий нежность к своей родине, похож на ребенка. Человек, испытывающий те же чувства к другим странам, достиг зрелости. Но именно тот, кто испытывает ко всему миру такие же чувства, что и к другим странам, есть совершенный человек». Ёнчжун прочитал это высказывание, откуда-то переписанное и приклеенное над столом Бананой, и почти в этот же момент открылась дверь.

— Господин режиссер, а я сейчас иду со смотрин, знакомилась с претендентом на свою руку.

Лицо Бананы, вошедшей с буклетом в руке, которым она размахивала, раскраснелось.

— Только не делайте такое лицо, будто пылаете от ревности, я сейчас умоюсь и во всем признаюсь вам.

Банана достала из сумочки косметичку и торопливо спросила Ёнчжуна, который встал, сунув пачку сигарет в верхний карман:

— О, вы уходите, господин режиссер? Вы не слушаете меня?

Банана подошла быстрыми шагами и вдруг выставила перед носом Ёнчжуна буклет, который до сих пор использовала как веер.

— Место встречи с претендентом на мою руку было в отеле, и там на самом последнем этаже проводилась выставка каллиграфа. Сказали, каллиграф родился в К. Посмотрите сюда.

В буклете на развороте виднелись имена спонсоров и имя Чон Чонука.

— А я не могу сдержаться, когда мне хочется что-то узнать. Там был служащий, который следил, как посетители расписываются в памятной книге. Вот я и спросила у него, не тот ли это господин Чон Чонук, что занимался бизнесом в Сеуле и умер не так давно. Ответил, что не знает. Но рядом сидел старик, и он вдруг спрашивает меня, хорошо ли я знаю человека по имени Чон Чонук. То ли он консультант фонда национальной культуры поселка К., то ли общества памятных мероприятий, не помню. Так вот, вы должны были получить в наследство от вашего отца барабан бук. Он очень хочет узнать, был ли среди вещей, оставленных вашим отцом, барабан. Я тут на буклете записала его номер телефона.

О том, что она по просьбе старика оставила ему свою визитку, Банана умолчала. Уходя в туалет, она мельком взглянула на Ёнчжуна и увидела, что он листает записную книжку в черном переплете с номерами телефонов.

Как он и ожидал, Ёну был в офисе. Прежде чем Ёнчжун начал говорить о деле, он первым спросил о продаже дома:

— Я так понял, что до сих пор договор не заключен? Этот сыщик Л. и мне звонил.

— Вот как, он и твой телефон разузнал.

— Да. Для него это несложно, видимо. Однако он действительно оказался дядей сестры Мёнсон по материнской линии.

— А нам тогда кем он приходится?

— Отец Л. и жена нашего старшего дяди — брат и сестра. Выходит, мы с ним сватья. Но разве при продаже дома важно, родственник кто-то или нет?

Ёну говорил таким тоном, будто не видит ничего странного в этом деле. Ёнчжун тут же ответил.

— По-твоему выходит, не имеет значения даже то, что хозяйкой дома является Чон Мёнсон, а ее родственник вдруг появляется и хочет купить этот дом?

Ёнчжуну вспомнился Л. со своей ухмылкой и полным ненависти взглядом. Если допустить, что он выполняет последнее желание отца, умершего от старости, и хочет вернуть себе родной дом, очень давно проданный родственнику, то настораживала одна деталь. Отец Л. несколько десятков лет не появлялся на родине. Л. сказал, что возврат родного дома был мечтой всей жизни восьмидесятилетнего старика, все годы скитавшегося на чужбине. И все-таки, у кого отец купил землю? Могло быть и так, что, воспользовавшись ситуацией, при которой хозяин не может вернуться на родину, он не покупал эту землю, а просто взял в аренду. Вот поэтому Л. испытывает ненависть к человеку, владевшему землей его отца, и к поселку тоже не скрывает враждебности.

Ёну думал по-другому. Он сказал, что должен быть посредник, получивший документы на землю, и отец, заплатив определенную сумму, купил ее у него. Если бы отец отнял эту землю, то они должны были бы требовать вернуть ее назад, и покупать ее не было бы резона.

Ёнчжун тоже не отступал от своей версии:

— Эти документы были составлены при японцах, и как узнать, какова их законная сила? Даже если бумаги на землю сохранились, пришлось бы затевать судебную тяжбу. И отец использовал бы это слабое место. Ведь он был прагматичным человеком.

Ёну сразу возразил.

— Должно быть, ты думаешь, что наш отец настолько низкий человек, что мог отнять землю, воспользовавшись чужим промахом?

Ёнчжун взял трубку в другую руку и скривил рот.

— А что, разве отец обладал репутацией такого уж добродетельного человека и с честью прожил жизнь?

Ёну на другом конце провода молчал.

Вдруг у Ёнчжуна появилась совсем другая мысль. А если эта земля принадлежала не отцу Л., а была приданым его сестры, жены старшего дяди? Если только имелась договоренность с дедушкой, то вполне возможно, что отец мог владеть этим участком. Может быть, он оставил Чон Мёнсон дом, равный по цене тех времен стоимости аренды за землю, которой он пользовался даром, и совесть отца осталась чиста?

Ёну эти предположения Ёнчжуна показались совершенно неприемлемыми.

— Я не понимаю, о чем ты вообще говоришь, брат. Вряд ли ты считаешь, что владелец дома — умершая сестра Мёнсон.

— А ты подумай. Почему именно сейчас появился ее родственник? Разве можно назвать это случайностью?

— Конечно.

Ёну вздохнул с таким видом, будто услышал что-то потрясающее.

— Ты хочешь сказать, что сестра Мёнсон жива?

Ёнчжун вдруг ничего не смог ответить. Не потому, что замечание Ёну было верным, а потому, что звучание слов «Мёнсон жива» вызвало в нем легкую дрожь.

— Брат, отец отдал дом не сестре Мёнсон, а какой-то женщине по имени Чон Мёнсон, чтобы рассчитаться с долгами. Но по каким-то обстоятельствам, которых и отец не знал, Чон Мёнсон пропала без вести. Поэтому дом можно продать подходящему человеку, а если Чон Мёнсон не найдется, то ты заберешь эти деньги. Думай, что это наследство, и все. Просто, поэтому и хорошо.

Изо рта Ёнчжуна, с трудом сдерживавшего молчание, наконец вырвались саркастические слова:

— Вот поэтому тебя и считают наивным ребенком.

Ёну вспомнил, как Ёнчжун в детстве смеялся над ним. Отец доверял только старшему сыну, и хвалил тоже только его, но Ёнчжун никогда не принимал его сторону. Если характер Ёну был таким простым, что он до конца не мог расстаться с тем, кому поверил один раз, и отдавал себя тому полностью, то Ёнчжун отличался холодностью и склонностью анализировать, и при этом у него была сильной оборона, позволяющая ему сравнительно легко воспринимать даже неожиданное предательство. И эту черту, имевшуюся и в характере отца, нельзя было не признать. Отец и старший брат принадлежали к одной категории людей, и Ёну не помнил, чтобы когда-нибудь он вступал в их беседу как равный или участвовал в принятии какого-то совместного решения. И в других делах было точно так же. Но если говорить именно об отце, то в спорах о нем с Ёнчжуном, которого невозможно было победить, Ёну не хотел раскрывать своих сокровенных мыслей.

Когда Ёнчжун сказал о звонке Чхве Ыгиля, Ёну не только легко вспомнил его, но и сразу ответил:

— У этой семьи наглости хватает.

— Ты же видел оставленный отцом документ, содержащий обязательство? А не имеет ли отношение к этой семье тот Чхве, кто поставил печать на нем?

— А, ты об этом?

Ёну ответил так, будто не придает этому значения.

— Ты же знаешь, что наш дом, кроме хозяйской постройки, полностью был куплен семьей Чхве, хотя отец и представлен доверенным лицом. Так составили документ при заключении сделки.

С этим и Ёнчжун был согласен. В любом случае, все, что касалось К., Ёну помнил лучше Ёнчжуна, и это было правдой.

Прежде чем закончить разговор, Ёнчжун спросил, находился ли среди вещей, оставшихся после отца, барабан бук, но Ёну отреагировал так, будто впервые слышит об этом. Однако он хорошо знал об открывшейся в универмаге выставке каллиграфа. Сказал, что отец получил от него в день свадьбы образец каллиграфии, который несколько лет висел на стене в гостиной. И только поэтому Ёнчжун взял буклет, брошенный Бананой на стол, и открыл первую страницу. Имя, указанное под названием «Выставка каллиграфии, посвященная столетию со дня рождения», принадлежало каллиграфу, которого изображал Ёнчжун во время костюмированного шествия в начальной школе К. Этот каллиграф дружил с дедушкой, поэтому было естественно, что отец значился в списке спонсоров. Это была тень отца, которая после смерти стала чаще возникать в повседневной жизни Ёнчжуна. Но именно чувства вины она не вызывала. Так думал Ёнчжун.

Ёнчжуна не покидала мысль, что обо всех сомнениях, охвативших его сейчас, отец знал заранее. И вообще, почему он оставил такое задание? Может быть, он хотел сказать о своей жизни еще что-то? Или, может быть, он хотел, чтобы дети с трудом разгадывали загадку и вспоминали его как человека, пусть немного, но более уверенного в себе? Как сказал Ёну, это могло быть и тщательно задуманной интригой, свойственной отцу, чтобы дому, который станет наследством, в конечном счете придать особый смысл, и дать толчок к тому, чтобы им захотели владеть по собственному желанию. Очень давно, когда создавалась строительная фирма, отец отхватил большой кусок земли, задумав построить на ней еще два дома для семей сыновей, которые когда-нибудь будут приезжать на родину. Время, когда разбилась эта мечта, было для всей семьи суровым и безжалостным. После разорения фирмы директор школы, сочувствуя отцу, который так неожиданно стал нищим, занес Ёнчжуна в список крайне бедных учеников и освободил его от платы за обучение, а Ёнчжун через школьную газету сообщил всем о получении этой помощи. Мать по малейшему поводу заболевала и ложилась в постель, и казалось, она приходила в себя только тогда, когда швыряла подушку в Ёну, прогуливавшего уроки несколько дней подряд. В этот период свет в их доме часто зажигался лишь спустя несколько часов после наступления темноты. Отец покинул К. осенью следующего года после развала фирмы. Если бы он уехал сразу как разорился, возможно, его авторитет не был бы подорван до такой степени, и самолюбие так сильно ущемлено, и, может быть, он смог бы легко вернуть былое. Еще целый год, сопротивляясь, отец изо всех сил старался вернуть потерянное. И чем дальше, тем становилось трудней, и лишь больше все приходило в упадок.

Дело с междугородней автобусной станцией, последней надеждой отца, без сомнения, запомнилось ему на всю жизнь как страшный сон. Получив информацию о том, что тесную и устаревшую автобусную станцию поселка К. переносят в другое место, отец, сидя в своей закрывшейся конторе, прилагал отчаянные усилия, чтобы этот объект достался ему. Если бы это получилось, как он надеялся, то удалось бы погасить долг и даже снова начать работу. Но результат оказался трагическим. Отец участвовал в жестокой драке вокруг «кормушки» и, выйдя из нее весь израненный, в конце концов остался для жителей городка К. коварным расчетливым человеком и неудачным маклером. Он написал докладную записку президенту, положил ее в карман пальто, с героической решительностью приготовил деньги на дорогу и поехал в Синий дом, но перед воротами был остановлен охраной, не пропустившей его, и вернулся назад, о чем в поселке со смехом передавали не иначе как рассказ о ратных подвигах. После того как незаконным путем он совершил сделку и продал дом, ему ничего другого не оставалось, как бежать ночью, покинув родину.

В то время родина окончательно отвернулась от отца. Если бы он захотел спрятаться, она не дала бы даже маленького укрытия, где он мог бы переждать тяжелое время. А смысл того, что на этой земле все друг друга знают, заключен в том, что слабые стороны человека известны каждому во всех деталях. Эта родина отнеслась к нему бессердечней, чем чужая страна, где можно было начать все сначала с черной работы. И она, родина, была груба с ним. Место, куда даже думать о возвращении нельзя, если ты не одет в шелковые одежды, где даже Христу не будет оказано теплого приема — это и есть родина. Ёнчжун теперь уже не думал, что отец хотел заманить сыновей туда и хотя бы после своей смерти возвратить их на родину окольным путем. Судьба отцов городка К., страстно желающих возвращения старшего сына на родину, как и судьба дедушки, лишь после смерти старшего сына пожелавшего примириться с ним, осталась лишь в рассказах давних лет, и теперь в городке уже нет детей, кто бы взрослел, испытывая страх от тайны «Рассказа о четырех сыновьях». Глаза Ёнчжуна, в которых линия гор городка казалась слишком неровной, по-прежнему были глазами постороннего человека, приехавшего на экскурсию. Ему оставалось лишь учиться тому, как стать сильным, проявляя равнодушие к своим корням.

В 1970-х годах была популярна песенка «Все сделано хорошо, молодец». Если петь ее, поменяв слова на фразу «все разрушено хорошо, молодец», то смыслы двух слов, «хорошо» и «разрушено», само собой накладываются друг на друга и усиливают впечатление от злой насмешки, содержащейся в словах. Ёну, избегая местных мальчишек, хором распевавших эту песню и настойчиво бегавших за ним, ходил лишь переулками. В этих переулках, не отличавшихся от помойки, всегда что-то валялось, скапливалось и гнило. Ёну часто случалось наступать то на собачьи, то на человечьи экскременты, несколько раз ему попадались дохлые крысы, наполовину изъеденные личинками мух. В то время не было канализации, поэтому под бело-молочной поверхностью потока грязной канавы, текущей по переулку, плыли нечистоты, грязь и красные черви, собиравшиеся в клубки и шевелящиеся, как водоросли. Ёну один медленно шагал среди этой вони, которая особенно усиливалась перед дождем.

Когда Чонук захотел получить автобусную станцию, конкурентом в этом деле выступила семья Чхве. В 1973 году во время выборов в Парламент старший сын семьи Чхве внес средства в фонд правящей партии и с ее поражением потерял большое состояние, но спустя некоторое время он начал подавать руку избранному господину А. Пройдя в Парламент как независимый кандидат, господин А., будучи членом правящей партии, перешел в оппозиционную, и после этого во время различных торжественных мероприятий открыто появлялся в первых рядах чиновников. Каких затрат ему стоило, чтобы сесть на это место, хотели бы узнать все жители К. Даже если допустить, что кто-то не знает об этом, то он явно был не из семьи Чон Чонука. А то, что старший брат Чонука начал работать главным освобожденным членом районной оппозиционной партии К., подстегнуло Чхве к поиску выгоды от участия в политике. В этой семье такое приспособленческое отношение к политике было традиционным, из поколения в поколение они крутились около тех, кто находился у власти.

В отличие от рода Чон, состоявшего из прямодушных провинциальных конфуцианских ученых, в роду Чхве всегда находился нахлебник, который вертелся в гостиных влиятельных людей, прислушиваясь ко всему и выжидая удобного случая. А Чхве говорили, что представители рода Чон проводили жизнь в веселье и сочинительстве стихов на лоне природы, но, завидуя влиятельности семьи Чхве, решили выдвинуть против них фальшивое обвинение, связанное с написанными ранее научными трудами, чтобы тем самым скрыть бездарность членов своего рода. Таким образом, утверждения Чхве сводились к тому, что они затягивали петлю на шее Чона не по личным мотивам, а потому что хотели для него общественного наказания. Выяснилось, что именно старший сын семейства Чхве, влиятельный человек в районном комитете правящей партии, посылал больше всех жалоб в уездную управу и чинил препятствия Чонуку, чтобы он не мог вовремя получить деньги за строительство объектов, поддерживаемых государством. Слова жителей К. о том, что Чонук больше не держал в руках денег с тех пор, как старший сын семьи Чхве стал близок господину А., нельзя назвать преувеличением. Столетняя борьба между родом Чхве, издавшим «Опровержение Сондана» для того, чтобы осудить сборник «Собрание сочинений Симсана», написанный предком Чонука в четвертом поколении Чон Икчжуном, до сих пор не закончилась. Дедушка Чон Сониль хотел, чтобы Ёнчжун вырос выдающимся литератором и вернул долг, накопленный родом, но в результате умер, не оставив никакого завещания. Он выбрал самую здравую месть. Несмотря на то, что он вынес предельно трудное решение, считая необходимым прежде всего преодолеть свои слабости, сдержанность в борьбе с безнравственными людьми не могла принести ему большого удовлетворения.

Если взять все хозяйство Чонука, то контора, передний двор, площадка во дворе и хозяйский дом занимали немалый участок земли, выходящий на новое шоссе. К тому же рядом находился Большой мост К. с оживленным потоком транспорта, поэтому Чонук ходил и убеждал чиновников, что это самые подходящие условия для строительства автобусной станции. Семья Чхве под станцию выставила широкое посевное поле, по размерам превышающее хозяйство Чонука. И расположение его было очень хорошим: поле прилегало прямо к улице, ведущей на Большой мост К. Чонук говорил, что имеет два патента, на земляные работы и строительство, доказывал свою высокую квалификацию строителя, напоминал, что его фирма строила Большой мост К., взывал к человеческим чувствам, но людям в уездной управе было выгодней поддержать его соперника, щедро дарившего конверты с деньгами, и все это понимали. Кроме того, семья Чхве владела большей частью всех орошаемых и суходольных полей в этом районе. Они надеялись на повышение стоимости земли после строительства автобусной станции, и, поскольку гонялись за правом на ведение сопутствующего бизнеса, денежная компенсация за землю под станцию устраивала их, хотя она была небольшой. По сравнению с Чонуком, который хотел получить большую, чем рыночная цена, компенсацию за землю, раздать долги и снова начать свой бизнес, Чхве по многим показателям имели значительно больше преимуществ. Поведение семьи Чхве, мотавшей нервы Чонуку, то увеличивая верхний предел компенсации за землю, то снижая, напоминало игру кошки, которая отпускала и снова ловила мышь.

Чтобы дать толчок конкурентной борьбе и поднять цены, нужно было поиграть со слабым конкурентом. Сначала беспощадно показывалась сила, после этого сопернику давалась надежда, ровно настолько, чтобы он не отказался от борьбы, но для загнанного в тупик Чонука не имело значения, насколько до бесстыдства маленькую давали ему надежду. Контора фирмы, передний двор и площадка заднего двора составляли квадрат, а напротив, в глубине всего хозяйства, находился дом, в котором жила семья Чонука, и он представлял собой островок, обладающий прочной независимостью. Однажды семья Чхве обратилась к Чонуку с предложением продать им хозяйский дом на хороших условиях. Они сказали, что уступают ему место для строительства станции, а дом им нужен якобы для того, чтобы заниматься лишь подсобным хозяйством. А на другой день семейство Чхве высокомерно заявило, что если Чонук продаст им землю, выделенную под станцию, и права на ведение подсобного хозяйства, они устроят все так, чтобы Чонук получил заказ на строительство станции и на все связанные с ним строительные работы. Прошла ночь, и они снова несколько раз меняли условия, а по поселку бесконечно разносились слухи, что хозяйство Чонука уже перешло в ведение банка, что Чонук продал свое хозяйство и на эти деньги купил дом в Сеуле, вместо того чтобы раздать их кредиторам, что он достал припрятанные деньги, собирается с ними убежать в Центральную Азию и уже прошел все формальности по оформлению документов. Все это привело к тому, что Чонук оказался в тяжелейшей ситуации. Жители городка в один голос говорили, что семья Чхве решила увидеть, как Чонук, наконец, придет к ним и на коленях будет умолять о снисхождении. Встречались и такие, кто обвинял семейство Чхве в желании превратить поля на крестьянской земле, жизненно необходимые для людей, живших здесь поколение за поколением, в пропитанную бензином автобусную станцию, но это вызвало интерес не более чем какое-то зрелище для зевак. Такое отношение нельзя назвать злобой, но большинство жителей получило удовольствие, наблюдая за падением Чонука. Это был не случай с Синим домом, позабавивший всех, но положение Чонука ухудшилось настолько, что он больше не мог оставаться на родине.

Среди кредиторов Чонука находились люди, которые хотели получить назад свои деньги и караулили момент, когда они у него появятся. Один из них тайно подослал человека, чтобы Чонук продал ему свое хозяйство. Предложенная цена была ничтожной по сравнению с общей суммой долга, и, естественно, каждый из кредиторов отстаивал свои интересы, поэтому Чонук, не имея возможности продать свой дом открыто, заключил сделку на абсолютно невыгодных ему условиях. Ситуация была критическая, и Чонуку ничего не оставалось, как продать свое хозяйство разным людям, разделив его на части. И когда на следующий день семья Чхве на земле, бывшей двором Чонука, стала строить магазин, жители поселка смогли убедиться в правдивости слухов о том, что люди, купившие дом Чон Чонука, все являются подставными лицами Чхве. Спустя какое-то время Чхве прикупили еще контору и задний двор, расширили магазин, и с этого момента здесь появился торговый комплекс, соединенный с традиционным рынком. В К. большинство людей думало, что и личный дом Чонука, в котором кто-то жил, выплачивая деньги за электричество, стал собственностью семьи Чхве. До этих пор никто не мог знать, какая сделка была заключена между Чхве и Чонуком.

Проезжая по дороге между полями, они искали магазинчик в деревне, расположенной под горой. Дети, катавшиеся на велосипеде, показали на дом рядом со зданием, где селяни проводят собрания. Лишь после того, как Ёну позвал несколько раз, вышла хозяйка магазина, раздвинув створки двери, и пока доставала из холодильника две бутылки сочжу, все время зевала; должно быть, спала после обеда. Они спросили, есть ли сушеный минтай, не надеясь на положительный ответ, но женщина вдруг откинула полиэтиленовую пленку, сплошь покрытую пылью, и достала пакет с рыбой. И лишь после того, как протянула его Ёну, тщательно стряхнув, она впервые заговорила: «Вы идете навестить могилы?». Затем женщина сказала, что недавно появилась новая автомобильная дорога, поэтому если им нужно попасть на могилы под вершиной Змеиной головы, то незачем оставлять машину на обочине, можно доехать прямо до самого места. Сунгым была права: если спросить у людей, живущих у подножия горы, как проехать к Змеиной голове, то все знают. Ёнчжун сказал, что они идут на семейное кладбище Чон, и женщина даже вышла из магазина и показала, куда ехать.

Добираться в пыли до самой горы, где находилось место погребения предков, не хотелось. Ёнчжун и Ёну оставили машину рядом с лесом, растущим за водохранилищем, и стали подниматься пешком.

— Помню, там было много каштановых деревьев, — сказал Ёну. — Ничего кроме этого не помню.

У Ёнчжуна тоже не было уверенности. Оставалось только верить словам двоюродного брата, который сказал, что отец, приводя могилы в порядок, при входе сделал каменные ступени, поэтому найти место будет нетрудно. Но сколько они ни шли, захоронений их предков не было, лишь лесная дорога вела вперед. Местами встречались могилы, но по одной, и выглядели они заброшенными, без надгробных камней и стел, да и каштанового леса все не было.

— Знали бы, что так долго придется идти, на машине бы поехали, — пробурчал Ёну, и Ёнчжун тоже с сожалением подумал, что зря не послушались совета хозяйки магазина. Раз жители деревни сказали, что придется довольно долго идти вглубь леса, значит, до этого места далеко.

Они безуспешно блуждали почти час, поглядывая на солнце, постепенно склонявшееся на запад.

— Может, дальше вглубь пройдем?

— Не знаю, насколько помню, вроде бы раньше от автомобильной дороги не так далеко отходили.

Если подумать, что придется идти назад, то в глубь леса не стоило двигаться. Ёнчжун достал носовой платок и вытер пот, потом присел на край скалы у дороги.

— Посидим немного и пойдем назад.

— Если отдыхать, так надо найти место с красивым видом, раз уж пришли сюда.

Ёну начал подниматься по холму вглубь леса, поэтому Ёнчжуну ничего не оставалось, как встать и идти следом.

Найдя ровное место посреди холма, покрытого травой, Ёну уселся и тут же откупорил бутылку сочжу. За спиной как ограда, образуя круг, были посажены ряды камелий, под ними возвышалось несколько могильных холмов. Пройдя заплетающимися шагами между могил на другую сторону, Ёнчжун плюхнулся рядом с Ёну.

— Почему именно перед чужой могилой надо пить за упокой?

— А что? Вид хороший, да и прохладно здесь.

Принимая стакан, протянутый Ёну, и Ёнчжун смог почувствовать, как прохладный ветерок освежил лицо. Он посмотрел вниз, и ему показалось, что они не так уж далеко отошли от того места, где купили сочжу. Вдали виднелось водохранилище, еще дальше тянулись неровные вершины гор. А то, что высилось прямо перед ними, кажется, и было вершиной Змеиной головы.

Небу на западе пришло время краснеть. Птицы усердно махали крыльями, чтобы добраться до леса. Этот пейзаж вызывал такое чувство, будто ты ненадолго вернулся в далекое время, в котором уже когда-то бывал.

— Ну сходим мы туда, и что? Все равно ведь могилы отца там нет. Дедушку я почти не помню. Хотя обряд кормления духа старшего дяди я провожу не потому, что осталась какая-то память о нем, — сказал Ену, опрокинув стаканчик и разрывая сушеный минтай. — Однако тебе не кажется странным: как человек, ставший левым, мог готовиться к сдаче государственных экзаменов для получения статуса юриста? Я, конечно, не такой умный, но все равно, у истории старшего дяди начало не совпадает с концом. Как сказал сыщик Л., такая уж наша семья — много в ней тайн.

— Сейчас-то нам до этого какое дело? — ответил Ёнчжун с таким видом, что ему все надоело.

— Тем не менее, почему сыщик Л. лишь после смерти отца появился, чтобы купить дом? Впрочем, все, что связано с домом — это не мое дело.

В словах Ёну, сказанных холодным тоном, было заложено недовольство тем, что Ёнчжун так и не сходил в офис к Чхве Ыгилю.

Мало того что долго пришлось идти, так еще после выпитого сочжу все тело размякло. Ёнчжун смотрел, не отрываясь, сверху вниз на могилу человека, который останется ему неизвестным. За могилой давно не ухаживали, и в траве, выросшей как ей захотелось, сновали усердные муравьи. Из соснового леса доносился свежий запах хвои, и при каждом дуновении ветра звук падающей длинной сухой травы то усиливался, то утихал. Вокруг стояла тишина.

— Ты знаешь, что не простудишься, если спать на могиле? — Ёну залез на самую высокую могилу и лег на спину. — Мне приходилось спать на могиле, когда я один шатался по разным местам. Было теплей, чем думал.

Осенний лес при заходящем солнце был тихим и уютным. Шевельнулось несколько стеблей мискантуса. Настроение создалось такое, что будь рядом женщина, можно было бы признаться ей в любви, но история, которую сейчас Ёнчжуну следовало рассказать начистоту, очень отличалась от такого сентиментального или тривиального дела, как признание в любви.

Разговор Ёнчжуна с Чон Мёнсон не был таким уж длинным. Чон Мёнсон сказала, что была потрясена известием о смерти отца, но не может объяснить, что при этом чувствовала. Добавила она и то, что ей, кажется, для этого потребуется время. Ёнчжун сказал о доме, оставленном ей отцом, и она ответила, что этот вопрос нужно обсудить с матерью, но для нее это дело не представляется важным. Чон Мёнсон дважды повторила, что она ни разу не видела отца. О том, что у нее есть старшие братья, она знала, но думала до сих пор, что им придется умереть, так и не увидев друг друга. Ёнчжун вообще даже предположить не мог, что она попросит прислать его и Ёну фотографии.

— Если можно, пришлите, пожалуйста, и фотографию отца. Я хорошо знаю, что никогда не смогу встретиться с вами. Но обязательно хочу знать вас в лицо, для меня это очень важно. И если вы желаете, я вышлю свою фотографию.

Пока Ёнчжун не закончил свой рассказ, Ёну лишь смотрел, не отрываясь, на далекую вершину горы. Но это была лишь привычка прятать выражение беззащитности, которое появлялось на лице в минуты глубокого раздумья. Когда Ёну опускал глаза с длинными ресницами, спутанными между собой, в их тени зрачок наполовину прикрывался, и нельзя было понять, что выражает его лицо. Достав из пакета новую бутылку сочжу и медленно откупоривая ее, Ёну спросил:

— Она, наверное, сказала и о том, кто ее мать?

— Да.

— Ты об этом спросил?

— Да. Она живет одна в доме престарелых.

— Ты, брат, такую активность проявил в делах семьи, что я впервые воспринимаю тебя как старшего брата.

Прежде чем найти стакан, Ёну отпил прямо из бутылки и, даже не подумав поставить ее, так и держал в руке. Взгляд его по-прежнему был направлен вдаль.

— Мы ее знаем?

— Не знаем, но…

Ёнчжун замолчал. Он не мог найти слов, чтобы точнее выразиться, и в нем даже поднялось раздражение в ответ на иронию Ёну. Тот не мог не выразить бурно свои эмоции и высказать все, что думает по поводу того, что узнал, но выразить все это по-другому было бы просто капризом. По мнению Ёнчжуна, Ёну был слишком впечатлительным и простодушным для того, чтобы выдержать удар, узнав тайну отца. Молчание затянулось надолго.

— Ладно, — Ёну вскочил, — не говори! Знай только сам! И слышать не хочу!

— Не веди себя как ребенок.

Ёнчжун тоже поднялся следом, распрямив колени.

— Отношения между нашей семьей и семьей Чхве плохие, но были и дела, о которых мы не знаем.

— Ты хочешь сказать, что это женщина из семьи Чхве?!

Голос Ёну прозвучал тонко и резко, словно крик. Ёнчжун постарался ответить спокойно:

— На самом деле я не собираюсь посылать фотографии в Канаду, достаточно просто отправить деньги, продав дом. Пойдем, заключим договор и вернемся в Сеул.

— Ты хочешь дочери семьи Чхве отдать дом?!

— Она и отцу также приходится дочерью. Из столкновения отца с этими Чхве ничего хорошего не вышло. А мы только зря копаемся в личной жизни умершего человека.

— Ты, брат, наверное, забыл, как семья Чхве поступила с отцом, когда мы уехали оттуда. Я еще думал, что отец поплатился за какую-то свою непомерную вину. Думал, он совершил какое-то грандиозное мошенничество или даже убил кого-то. И что? Почему отец из-за этого должен был на коленях молить Чхве о пощаде? Что, отец один виноват в этом деле?

— Значит, ты считаешь, надо было сделать так, чтобы все люди поселка узнали и показывали на нас пальцем, чтобы отца вызвал старший дядя и избил, чтобы мать ушла из дома, — так надо было сделать? Если дело получило бы огласку, то и семье Чхве, чтобы защитить честь, не удалось бы отделаться так легко. Дело закончилось тем, что отец решил один отвечать за все.

— Ну а дом тогда почему он им отдал?

— Это его особый метод избавляться от проблем. А ты, оказывается, на самом деле не знаешь отца.

Вдруг голос Ёну стал высоким:

— Откуда я могу знать его?! Разве я его сын?! Для отца только ты был сыном!

Ёнчжун прикусил губу и почувствовал, как его терпению пришел конец.

— И что? Поэтому отец вот так всю жизнь бегал за тобой и прикрывал все, что ты вытворял? Ведь все твои проблемы за тебя решал отец. Я исполнял все, что приказывал отец, но добиваться своего всегда должен был сам. И разве только отец? Ты только и делал, что устраивал скандалы, а люди не меня — тебя любили. Мне никто не помогал.

— Да, ты старший сын в семье, умный, поэтому считал, что всё естественно должно принадлежать тебе, ведь так? Даже когда у меня появляются какие-то осколки, тебе и тогда кажется, что это у тебя отнято, и тебе становится жалко, да? Говоришь, все меня любили? Да ты же, брат, эгоист, который даже спасибо не говорит людям, когда они заботятся о тебе, а когда внимания к тебе хоть немного меньше, ты страдаешь, как будто лишь ты один безразличен всем. Выпендриваешься только, а знаешь ли ты на самом деле, что это такое — когда тебе одиноко и тяжело?

— Это ты, что ли, — действительно одинокий человек, которому тяжело? А не ты ли как раз выпендриваешься?! Шлялся где вздумается, жил как захочется и без надобности выступал вдоволь, как будто имелась серьезная причина для протеста. И учиться не надо было, и жить с оглядкой на отца не надо было. Пока я как проклятый дни и ночи просиживал штаны над уроками, боясь, что меня обойдут другие, ты только кулаками работал и шлялся где попало, а отец лишь о тебе беспокоился.

— До конца упрямо все свое твердишь. Да это именно ты делал все, что хотел! Что бы ты ни просил — все для тебя делали.

— Потому что я ни разу и слова не сказал того, что не нравилось отцу. Это я, что ли, попал в аварию и потом просил оплатить больничные расходы или это я выпрашивал себе мотоцикл? Я делал все как велел отец, а не так, как сам считал нужным.

— Думаешь, так только ты делал, брат? А я так не делал, да? Что я такого мог делать по своему желанию? Драться? Если можно было обойтись без драки, не дрался, — кому это нужно? Да что ты понимаешь?! Что может понимать равнодушный человек, всю жизнь думающий только о себе, которому все равно, страдают рядом с ним близкие или нет, который жил, делая все что душе угодно, а?! Наверное, во что бы то ни стало хочешь от меня услышать, на чьей стороне был отец? Ну хорошо, скажу! Вещи, оставленные в наследство, которые отец велел передать тебе, все я украл. Там и барабан был. Ты хоть знал, что отец играл на буке? Он всегда тебя ждал. Как только дома раздавался звонок в прихожей — смотреть было противно — так тут же оставлял свои дела и прислушивался. И в больничной палате: скрипнет дверь, и видно, как двигаются его зрачки, даже когда глаза были закрыты. Но ты ни разу не пришел. Ни разу! Могилы отца нет, а сейчас ты и дом отца продаешь. Ты, будучи старшим сыном, убил себя и говоришь, что жил ради отца? Я ни за что не отдам тебе отцовский барабан! Ничего из его наследства я не отдам тебе. Ты недостоин его! И вообще, ты никто! Тебя нельзя называть старшим сыном!

— Ты, щенок! Это была воля отца — продать дом! Что ты понимаешь вообще в жизни? Ты бестолочь, и за всю жизнь так и не поумнеешь!

Ёну с силой отшвырнул бутылку, которую держал в руке. Одновременно со звуком разбившегося стекла они бросились друг на друга, и в следующее мгновение вместе упали на могилу и покатились по земле. Началась ожесточенная драка, и сила, окрасившая их лица в красный цвет, очевидно, была соткана из алкоголя, вечерних лучей заходящего солнца и мысли убить друг друга. Их губы потрескались, волосы торчали во все стороны, одежда порвалась, колени были разбиты. Неожиданно силы их оказались равными.

Ёнчжун из последних сил сумел оттолкнуть схватившего его за ногу Ёну и побежал, запинаясь, с льющейся из носа кровью, наверх к вершине холма. Обнаружив каменную лестницу, ведущую в сторону леса, Ёнчжун как сумасшедший стал карабкаться наверх. Он увидел, как Ёну поднялся и побежал за ним, пробираясь сквозь ветки деревьев. У каменной лестницы было довольно много ступеней. Он поднялся наверх, наступая на каждую из них, и оказался рядом с ухоженными могилами. Виднелись могильные холмы и надгробные стелы. Было ясно, что на самом верху могилы прадеда и прабабушки, во втором ряду — дедушки и бабушки, а третий ряд могил принадлежал старшим дядям и их женам. Ёнчжун подошел и остановился у правой крайней могилы, на которой почти не было дёрна и поэтому проглядывала земля. Он почувствовал присутствие Ёну, — тот подошел, шатаясь, и остановился сзади. Пуговицы на его рубашке отлетели, одежда вся разорвалась. Они молча стояли некоторое время, читая надписи, высеченные на стелах. Слышалось только их тяжелое дыхание, то учащенное, то замедленное.

Первым заговорил Ёну.

— Брат, это кладбище отца.

И отца, и мать кремировали, но, очевидно, сначала решение о захоронении было другим, поскольку здесь рядом находились две заранее приготовленные пустые могилы. Оглянувшись назад, словно собираясь что-то сказать, Ёнчжун в уголке рта Ёну увидел прикушенную маленькую веточку. Брови его были густыми и крылья носа широкими. Ёнчжун смотрел на Ёну, не отрываясь, и тот, долго глядевший ему прямо в лицо, отвернулся в сторону и выплюнул веточку. За спиной Ёну гребни гор, привычные глазу, окрашивались в пепельный цвет.

Южная часть городка К. находится на возвышении, а северная — в низине, из-за такого рельефа земли вода течет вспять. Но место, куда в конце концов доходит вода — Западное море, потому что восток, юг и север закрыты горами, и только на западе есть выход. В наши дни дороги проложены во все стороны, и можно двигаться в любом направлении, но для этого прежде необходимо было добраться до всех отдаленных уголков, сокрушить неказистые гребни гор, невольно встающие перед глазами. Если говорить о том, кто молчаливо встречал и провожал кривые горные вершины, так это туристы. А если и были люди, чьи души захватили эти гребни гор, и они не могли просто пройти мимо них, то становилось ясно, что это не туристы, а сыновья К. Горные вершины — это суд времени, проверяющий сыновей городка, возвращающихся на родину. Со свидетельского места на суде встает убогий старец, расправляя сгорбленную спину, чтобы дать показания в пользу того, что К. — это городок, который никогда не может исчезнуть, и речь его начинается так: «Однажды утром я вдруг поднял глаза и еще раз посмотрел вокруг на наши старые горы. Они все также сидели на земле, словно забыли обо всем, оцепеневшие, как истуканы, и только полчища облаков на небе, добравшиеся и до этих мест, проплывали мимо, касаясь их своими телами, но, как и прежде, нельзя было узнать, почему они так стараются приблизиться к ним, нелюбимым…»

Режиссер Сидни Люмет, решив, что во второй части фильма «Собачий полдень» темп замедляется, вырезал кусок пленки. Но чтобы выделить главную тему, вставил его назад, несмотря на скучные кадры, занявшие две с половиной минуты. Как он говорил, нет такого монтажера, кто мог бы перенести на экран то, что не снято, но нет сомнений в том, что монтаж есть итоговый этап работы над фильмом. В процессе монтажа картины «Счастливый конец» отснятую сцену убийства, совершенного во сне, он заменил реальным событием. И для Ёнчжуна наступило время подвести итог и вынести окончательное решение, открывать или не открывать всему свету подлинный характер героев и их тайну. Со стороны создателя фильма было требование сделать ясную концовку, поскольку при неопределенном конце есть опасение показаться непрофессиональными. Аргументы такие: истина всегда обязательно должна открываться, и только когда извлекается такого рода здравомыслящий и положительный урок, зрители успокаиваются, и фильм может произвести на них впечатление. И группа рекламщиков думала так же. Но то, что главный герой — преступник, убивший свою семью, Ёнчжун хотел представить лишь намеком. Последняя сцена заканчивается монологом героя:

— Иногда у меня появляется такое ощущение, будто я по ошибке оказался во сне другого человека. Очень плохой кошмарный сон. А у вас так не бывает?

Ёнчжун хорошо знал, что не обладает ярким художественным темпераментом и силой воображения. Режиссер, на которого оказывают давление в таких делах, как создание структуры фильма, ограничен в своих возможностях. Никогда в жизни он не сможет создать шедевр, который рождается гениальными художниками, и, как шафер на свадьбе, он будет играть лишь второстепенную роль. У человека, легко живущего на свете, особая судьба и такая же логика. А у человека, не избранного судьбой, другая жизнь, и пусть говорят, что она обладает ценностью иного значения, принимать роль второстепенного человека для каждого — нелегкое дело. Так же, как слабому зрением всегда приходится щуриться под лучами солнца, мысль о том, что порой непреодолимые силы и условия, в которых ты родился, определяют твой характер, облегчает бремя жизни. В конце концов, время, называемое жизнью, начинаясь, потихоньку исчезает. Все дела, связанные с созданием фильма, зависевшие от Ёнчжуна, закончились. Если и все озвучание провести, включая музыкальное сопровождение, то работа завершится. В тот момент, когда режиссер передает копию фильма на киностудию, он должен забыть обо всем.

Банана ждала его в вестибюле на первом этаже.

— А где помощник?

— Он повез Чури. Его настырный характер не переломить. Кажется, у всех старших сыновей такой характер.

— Разве у младших не такой же?

— Почему?

— Потому что у него все должно быть не таким, как у старшего брата.

Ёнчжун вышел из здания и направился к автомобильной стоянке на крыше, и Банана поспешила за ним.

— Однако почему в последнее время помощник так сдержанно ведет себя с вами? Вы в чем-то провинились?

— Нет.

— Да, кстати, господин режиссер, чем закончилась история с домом в К.? Продали его?

— Нет.

— Барабан отца нашли?

— Нет.

— А как насчет фотографий в Канаду, послали?

— Нет.

— Выходит, ничего не изменилось?

— Нет.

— Так изменилось или нет?

Он завел машину, из радиоприемника послышалась музыка. «Мы живем, после себя ничего не оставляя. В нашей жизни не бывает горестных вестей. Просто живем, как пылинки. И бесследно уносимся за ветром». Пока Ёнчжун думал, что где-то слышал эту песню, Банана нажала на кнопку и выключила радио.

Когда машина проезжала мимо школы уездного городка, Ёнчжун вдруг почувствовал боль в груди. В тот момент, когда он увидел старую вывеску гостиницы К., где женщина, исполнительница классической народной музыки, отбирала танцующих девочек, он почувствовал непонятное возбуждение, которое быстро промелькнуло и исчезло. Ноги, мягко и изящно скользящие над поверхностью деревянного настила, едва уловимый взгляд, переводимый вслед за колыханием вытянутых рук и движением плеча, а две заплетенные косы вдруг разлетаются и разлетеются в разные стороны, будто столкнулись друг с другом в воздухе. Это был страстный танец Мёнсон. Она стояла босая в темноте почти на середине моста, не зная, что делать, и когда Ёнчжун принес ей туфли, посмотрела на него глазами, полными слез.

— Ёнчжун, я очень боюсь.

— И чего же ты боишься?

— Всего. Боюсь лиц людей, которые вечером идут на рынок, тиканья настенных часов в женской половине дома, висящего белья, когда оно колышется, тени от гор, когда заходит солнце, света, что проливается через щель в дверном проеме, скрипа полов, узора на воде в речке, когда она течет. Мне кажется, что все это вместе постоянно находится за моей спиной и трогает меня.

Сложив руки крест-накрест и с силой обхватив свои плечи, Мёнсон задрожала всем телом. Ёнчжун стоял, крепко держа ее за руки, и долго пристально смотрел вниз на черную воду речки К. Местами видневшиеся огни района представлялись далекими, и ему показалось, что собственное тело потихоньку всплыло на поверхность текущей воды и плывет куда-то в неизвестном направлении. Душа Ёнчжуна болела, готовая разорваться от грусти и чувства бессилия, и он не мог даже шевельнуться. Связанный и погруженный в черную воду, ты опускаешься в неизвестную темноту — может быть, это и есть жизнь человека? В этот момент пролетел брошенный кем-то камешек и тихо всколыхнул поблескивающую чернотой поверхность воды.

— Жил я и думал, что должен наступить тот день, когда разок доведется столкнуться с земляком.

Старик Л. смотрел в лицо Чонука, как будто хотел пронзить его взглядом.

— Да, вот оно как. И такими бывают встречи, — ответил Чонук, так и не сумев спрятать на лице растерянность.

Нечасто в самом центре Сеула можно случайно встретить знакомого человека, тем более того, с кем последний раз виделся много лет назад, во время учебы в средней школе. Как сказал старик Л., если бы Чонук не был как две капли воды похож на своего отца, Чон Сониля, его невозможно было бы узнать. Тем не менее, память старика Л. была удивительной. Встреча произошла в довольно оживленном ресторанчике. Чонук только что закончил обедать и собирался уходить, как вдруг старик, сидевший за столиком напротив, подошел к нему. Чонук был удручен, нервничал, поскольку все это время ему казалось, что за ним шпионят. Только когда старик, и сам державшийся нерешительно, словно был в сомнении, вслед за словом «поселок К.» назвал имя Чон Сониля, Чонук не мог не поздороваться. Старик представился другом Чеука, старшего брата Чонука, а потом исправился, назвавшись младшим братом жены Чеука. Только после этого и Чонук с трудом вспомнил о существовании старика Л.

— Значит, ты и есть младший сын Чонук.

Старик Л. пристально смотрел на него.

— Вы живете в этом районе?

— Нет. Здесь неподалеку работает сын, вот я и пришел повидать его.

— А, вот как.

Старик добавил, словно подчеркивая:

— В полиции он работает.

— Ну, тогда желаю вам спокойно пообедать. А я не один…

Старик Л. хотел, по-видимому, сказать что-то еще, но промолчал. Каждый раз, когда Чон Сониль приходил к ним, мать выпроваживала сына из дома. В тот день, когда на грядках ячменного поля зеленели ростки, и марево далекого леса то появлялось, то исчезало, очевидно, для гостя затопили печь: над трубой поднимался и рассеивался голубоватый дым. Старик Л., он же повзрослевший сын Л., ни разу не усомнился в своей догадке, что Чон Сониль имеет отношение к смерти его отца. Чонук вместе с товарищами вышел из ресторанчика и направился в чайный дом. Душу Чонука, сидевшего перед чашкой кофе, невольно бередило тревожное и сложное чувство. Старик Л. казался старым духом умершего человека, вызывающим воспоминания о трагической жизни и смерти семьи Чеука. Ипохондрия, болезненно угнетенное состояние жены Чеука, передалась Мёнсон. Чонук время от времени думал: на свете огромное множество тайн. Действительно ли все, что я знаю, есть правда? Может быть, правда, придуманная так, чтобы в нее поверили, более правдоподобна, чем настоящая правда, кто знает? Если верят многие, значит, настолько в этом есть необходимость.

Моробири — одно из пятидесяти четырех племенных сообществ, входивших в состав союза племен Махан[44], почитало короля Чина как своего предводителя. Говорят, что эти люди рыли землю, устанавливали столбы, после этого крыли травой крышу и жили в таких землянках. Но двери этих жилищ были расположены сверху, поэтому со стороны казалось, будто люди, входящие туда, спускаются в могилу. Будучи земледельческим обществом на начальной стадии развития, они пользовались металлическими орудиями труда и глиняной посудой без узоров, а различия между старшими и младшими, мужчинами и женщинами были не очень большими. Жили они просто, золото, серебро и шелк не воспринимались ими как нечто важное. По характеру они были смелыми и непреклонными, поэтому волосы завязывали торчком на макушке. Рассказывают, что в мае, после посевной, и в октябре, после окончания сбора урожая, днями и ночами с песнями и танцами проводились церемонии жертвоприношения и поклонения духам, во время которых люди выстраивались в ряд по нескольку десятков и танцевали, притопывая, под звуки гонга. Бывшему беспомощным королю протогосударства Пэкче, который впервые прибыл к ним, переправившись через реку, союз племен Махан выделил землю и относился к нему с радушием, но примерно во втором веке Пэкче, оформившись как государство, преследуя упорную политику поглощения юга, захватило Махан. Племя Моробири во времена Пэкче поменяло имя и стало называться Морянбури, от него городок К. получил еще одно имя — Моян. Географическое название поселка К., возникшее в период государства Объединенная Силла, дошло до наших дней. В древнем сочинении «Исторические записи трех государств» в разделе «Пэкче» можно обнаружить сведения, что союз племен Махан до последнего оказывал сопротивление Пэкче. Есть записи, в которых сообщается, что спустя даже семь лет после падения Махан тело старого маханского военачальника, покончившего собой, разрубили пополам, а жену и детей его убили. Известно также и об упорном движении за возрождение Пэкче. Вероятно, и Махан, и Пэкче ожесточенно сопротивлялись своему исчезновению.