Иллюстрации Маши Судовых

Океан отступил, и волны едва набегали на берег. Я шёл по влажному песку. Пройдя метров сто от одних каменных уступов до других, обернулся: следы моих кроссовок были целы и невредимы, ни одна волна не смогла добраться до них. Я улыбнулся, словно в этом была какая-то моя заслуга.

Чуть уловимые на ветру терпкие запахи северной тундры смешивались с дыханием Баренцева моря[1]. Мне говорили, что, уехав, я затоскую по этому воздуху, которого больше нигде нет, раньше, чем по всему остальному. Вот я и вбираю весь букет ветров полной грудью, словно пью холодную воду в жаркий день. А воздух кружит голову, наполняя каким-то неведомым чувством. И, наполненный им, я прислушиваюсь, как размеренный бег волн да шелест ветра сплетают прозрачную мелодию. Ничто и никто не удерживает её. Она здесь по собственной воле. Потому что ей тут хорошо, спокойно и свободно.

Разлитые в воздухе вечерние краски скользят по первой изморози на болотах и озёрах, огибают сопки и камни и растворяются между ними, шёпотом поделившись с ветром тайной своего свечения. Кто захочет, тот обязательно разглядит их.

Я подставляю лицо солнечным лучам. Между вечным светилом и мной – бегущая по волнам оранжевая дорожка, связавшая нас в этот миг через миллионы километров и миль. Вообще-то сейчас уже конец августа. Почти осень. Всё вокруг говорит о скорой зиме, полярной ночи, арктических морозах и ураганах. Но это потом. А пока густое алое солнце качается на волнах у кромки горизонта, готовясь на время укрыться за ним, чтобы через несколько часов вынырнуть из воды как ни в чём не бывало. Это главное – обязательно вынырнуть. А иначе и быть не может. Так всегда было – тысячи, миллионы лет, – и так будет. В этих краях с иными мерками и появляться не стоит. Так что придёшь сюда через пару тысяч лет, а солнце всё равно вынырнет в этом месте, и кто-нибудь обязательно будет смотреть на него, и никуда ничего не денется.

Вообще-то, когда я приехал сюда, таких закатов вроде бы не было? Или я просто не замечал их?

Трудно сказать. Не помню. В любом случае теперь я знаю точно, что они есть. А это уже немало.

Помню, как в начале лета, ещё в городе, мы с отцом стояли друг напротив друга.

Я тогда произнёс:

– Ну, вообще-то у меня переходный возраст.

Мне это объяснение казалось вполне исчерпывающим. Но не думаю, чтобы отец был со мною согласен. И точно: он внимательно посмотрел мне в глаза и протянул:

– А-а-а, переходный…

Мне оставалось только согласиться:

– Ага.

– Ну что ж, это дело серьёзное, – он отставил свой портфель. – Переходный – от слова «переходить». Дорога неблизкая. Сам понимаешь.

К чему это он клонит? Но я всё-таки кивнул.

И отец тоже кивнул. И замолчал.

И как-то выходило, что мы с ним вроде и не спорим. С ним всегда так: только хочется заявить о своих правах, тут же выясняется: чего их заявлять, если они особо никуда и не девались?

Вот и сейчас мы смотрим друг на друга, чуть подняв брови и улыбаясь так, словно говорим что-то вроде:

– Ну-ну, конечно…

Отец первым прерывает эту дуэль взглядов:

– Тогда, друг мой, в путь! Такое путешествие пускать на самотёк нельзя. Так что готовься! – и отец подмигнул, словно качнул лодку, и от неё по спокойной водной глади побежала лёгкая зыбь.

– А к чему мне, собственно, готовиться? – я насторожённо посмотрел на отца. Но тут у него зазвонил телефон, и он только похлопал меня по плечу и опять полез в свой портфель. Интересно, что же это он такое придумал?

Так вот, я, конечно, многого мог ожидать от отца, но чтобы вот так перевернуть всё с ног на голову – такое мне и во сне не могло привидеться. И не только, между прочим, мне. Вы бы видели маму, когда она узнала, что он затеял! И благодаря ему мои мечты о морских курортах и беспечной летней жизни растворились в прозрачном полярном тумане. Он сказал, что вместо южных морей мы едем на Север.

– Да-да, на самый Север! – и отец показал на карте Кольский полуостров.

– А валенки с собой брать? – попытался съязвить я.

Отца это не смутило.

– Нет, – успокоил он меня. Потом подмигнул и добавил: – Там выдадут.

И опять похлопал меня по плечу. Что и говорить, у папы всегда было хорошо с чувством юмора. По крайней мере, он так считал.

Сказать по правде, я толком и не понял, чего он там забыл на этом Севере. Да в тот момент не очень-то и хотел разбираться. Кажется, ему предложили провести инспекцию каких-то гидрографических[2] объектов, и он согласился. Мог ведь не соглашаться – я это понял из обрывков его разговора с мамой, – но нет, согласился. И вот это возмутило меня больше всего! Явно сделал так специально!

– Точно, – подтвердил отец, – специально. Мы же с тобой собрались в поход, вот я и воспользовался случаем. Север – это вам не бока греть на пляже, молодой человек…

Я решил, что всё это звучит слишком жестоко, и ушёл к себе – изучать карту.

Нам предстояла дорога на самый север Кольского полуострова. Туда, где к нему друг за другом прилепились ещё два – Средний и Рыбачий. Я их даже разглядел на карте. В тоске и унынии полез в интернет. Выяснил, что последние лет пятьдесят эти места были вотчиной военных. Потом они ушли. Оставив свои городки, бросив то, что казалось лишним. Вскоре после их ухода туда потянулись люди без роду и племени. Эти не церемонились – тащили всё. И вот теперь отцу предстояло выяснить, что уцелело. На работу отводилось целое лето, и ему разрешили взять меня с собой.

Я затолкал в рюкзак вещи. Даже тёплые носки, которые всегда забывал. Мама мне их торжественно вручила, когда я уже застёгивал молнию. Попытался возразить, что вообще-то лето. Она с улыбкой пожала плечами:

– В Арктике лета не бывает. Это констатация факта.

В общем, и свитер я тоже взял, раз уж мне так свезло в этой жизни. Ещё думал, брать ли скейт: может, там есть рампа? Но отец сказал, что в том месте, куда мы едем, нет даже асфальта. Я чуть не поперхнулся. Сейчас приятели летают на своих досках на стадионе, крутят всякие трюки, прыгают с рампы на рампу… А у меня тут такой прыжок судьбы. Стало как-то совсем уныло. Катаются, и дела им нет до асфальта на краю земли. Я даже говорить не стал, куда еду. Сказал просто, что на море, и всё.

– Повезло, – они пожали мне руку и помчались делать свои флипы и олли[3].

Я с тоской посмотрел им вслед и зашагал в новую для себя реальность.

Сначала мы больше суток пилили в поезде до Мурманска. Затем часа три тряслись на машине. Всё, что я видел за окном, оптимизма не вызывало. На сопках ещё лежал снег, хотя было уже начало лета. И никакой зелени кругом – только серые скалы да низенькие деревья с голыми ветками. И мы тут такие приехали. Ну, папа! Всю дорогу я дулся на него.

А он ещё издевался:

– Ну, как тебе такой трансфер? – это он про обычный уазик с брезентовым верхом.

Но дальше – хуже! Доехав до какой-то Титовки, мы свернули с асфальтированного шоссе на грунтовую дорогу и пересели на гэтээску, по сравнению с которой уазик был верхом комфорта.

Гэтээска – это допотопный гусеничный автомобиль. Нечто среднее между трактором и боевой машиной пехоты, которую я видел на парадах. Но парад – это красиво. А тут – каша из песка, снега и камней. Я думал, такое бывает только в фантастических фильмах про заброшенные миры, но нет. Оказалось, я заблуждался.

Мы забрались в гэтээску и тронулись. Поначалу я попытался ехать как взрослые – сверху, «на броне». Вокруг уныло тянулась бескрайняя и безжизненная тундра. Грязные камни вылетали из-под железных колёс. Двигатель тарахтел на полную катушку, но сопровождавший нас человек в замасленном бушлате всё равно пытался перекричать грохот и не переставая что-то рассказывал отцу сквозь шум. Я ничего не слышал, вскоре замёрз и попросился внутрь машины. Здесь было так же шумно, но по крайней мере тепло, хотя и воняло машинным маслом, дизельным топливом и металлом.

Примостившись на коротенькой скамейке, я решил, что моя жизнь загублена окончательно. И в нынешних обстоятельствах спасти её не может ничто. Ну, абсолютно ничто и никто.

– Сегодня спать будем здесь, – сказал отец, показывая на круглые обшарпанные вагончики, до которых мы добрались под вечер.

– Это тот самый отель пять звёзд? – простонал я, пытаясь расправить руки-ноги-плечи после гусеничной тряски.

– Считай, что да, – ответил отец. – Как минимум три.

– И здесь нам предстоит провести незабываемый отпуск? – продолжал я.

– Нет, – успокоил отец. – Это лагерь геологов. Завтра поедем дальше. А пока не теряй времени на разговоры.

Я подошёл к двери вагончика, потянул за ручку. Дверь упала на меня, соскочив с петель прямо на ноги, а потом шлёпнула по голове. Сначала захотелось заплакать, но тут же стало смешно. Этакий смех сквозь слёзы. Раньше о нём только читал, а теперь испытал и проникся. Так сказать, на собственном опыте.

– Прикольно… – выдавил я.

Тут же из выломанного мною дверного проёма показалось лицо толстенного дядьки в тельняшке:

– Поосторожней, брат! Ноги беречь надо! Как и остальное. А то жалко всё-таки.

Потом он аккуратно снял дверь с моей ноги и повесил обратно.

– Шалят петли. У них такое бывает… – пояснил толстяк.

Шишка, добро пожаловать, сказал я себе и потрогал место удара. А вслух спросил:

– А вы тут, случайно, не старший менеджер отеля?

– Старший менеджер! Ну, парень, ты даёшь! – засмеялся здоровяк и тоже хлопнул меня по плечу. Это было немногим слабее упавшей двери. – Давай, заходи, старший менеджер! Добро пожаловать!

По обшарпанному виду вагончиков было понятно, что их привезли на полуостров лет пятьдесят назад, если не больше. Внутри – темно, ничего не видно, и я сразу же ударился головой обо что-то твёрдое.

– Вторая шишка, добро пожаловать, – сказал я себе.

– Ты нам тут всю мебель порушишь, – добродушно проговорил толстяк и пропал где-то в глубинах строения. – Ха, старший менеджер!

– Как же тут можно спать? – спросил я отца.

– Можно, – коротко ответил он, расчищая панцирные кровати от сваленных там коробок. – Можно, потому что безопасно.

Я сел на кровать. Она пружинила подо мной, но веселее от этого не становилось. За мутными окнами был серый-пресерый Север.

Да, заехали мы. В глубине живота зародилось желание побыстрее сбежать, вернуться в привычный мир. Хоть пешком. Пока недалеко забрались. Это чувство росло, поднималось к лёгким и глазам. Ещё чуть-чуть, и я бы точно заплакал. Но отец не обращал на мои переживания никакого внимания и не отвечал на мой обиженный взгляд.

Уже потом он признался, что всё видел: и моё отчаяние, и немой вопрос, смешанный с укором, – но молчал, не реагировал.

– Мы ведь не могли раскиснуть на пару от того, что всё вокруг выглядит так неважно, – улыбался отец. – Пожалеть себя проще простого. Надо учиться преодолевать трудности. Вот мы с тобой и учились.

Когда отец говорил об этом несколько месяцев спустя, мы лежали посреди ярко-красного с оранжевыми и зелёными вкраплениями ковра заполярной тундры под лучами северного солнца. Мы раскинули уставшие руки-ноги на упругом ягеле и мечтательно смотрели на причудливые очертания облаков в высоком прозрачном небе.

– К тому же я знал, что на самом деле здесь всё по-другому, – произнёс он сонным голосом, собираясь вздремнуть несколько минут прямо посреди кустиков брусники и морошки.

Но всё это было спустя почти три месяца.

От перешейка, где находилась промежуточная база геологов, дорога вела дальше на север. Она петляла между сопок, поднималась на перевалы, спускалась вниз, огибала озёра и болотца. Хотя, сказать по правде, и дорогой-то её назвать можно было лишь условно. Отец рассказал, что давным-давно её пробили монахи. Не то в XVI, не то в XV веке. Не очень-то понятно, зачем они это делали, подумал я, зачем шли в края, где снег лежит чуть ли не круглый год.

Я опять замёрз, но уже знал, как с этим бороться. Я надел тёплый бушлат, который мне дали геологи. Да, в таких условиях быстро начинаешь понимать истинную ценность вещей и подарков.

Через час выяснилось, что у гэтээски сломалась третья скорость. Водитель перешёл на вторую. Так и плелись мы со скоростью десять километров в час до самого маяка. Я попытался слушать плеер, но он вскоре сел, потому что я забыл его зарядить.

Посёлок, куда мы ехали, находился рядом с маяком и назывался Цыпнаволок. Посёлок – это тоже громко сказано. Всего-то грунтовая дорога длиною метров сто. Не очень ровная и не очень прямая, с лужами и кое-где торчащими из земли камнями. Но утрамбована она была почти до состояния асфальта. И ведёт с одной стороны к морю, с другой – в тундру. Вот и все варианты.

По сторонам этой условной улицы стояли дома, сараи, котельная и что-то ещё в том же духе. Напротив единственной трёхэтажки – дизельная подстанция из серого силикатного кирпича. Рядом с ней – заброшенное здание с выбитыми окнами, над входом в которое висела покосившаяся надпись «Баня». Чуть в стороне – нечто странное с узкими окнами в мутных стеклянных квадратиках и закрытой на замок ржавой дверью. Когда-то здание было зелёным, кое-где остатки цвета ещё проступали. Вместе с краской обвалились и части кирпичей, остатки которых теперь смотрели на мир своими грязными рваными краями, точно куски мяса.

Наверное, когда-то здесь всё было новым и чистым, а жизнь – разумной и понятной. Теперь покосившиеся полуразрушенные строения больше походили на окружавший их каменный мир. Построенные в безлюдных местах, они словно удалялись от покинувших их людей, распадаясь среди скал, становясь их частью и подобием. Чуть поодаль сквозь пелену тумана проступала пограничная застава. Над нею торчали антенны с проводами, изгибавшимися дугой и гудевшими при порывах ветра.

Рядом шумел океан. Его не было видно: над посёлком висел туман. Но даже в этой пелене чувствовались сила и скрытая мощь большой воды, от которых по спине бежали мурашки.

Из всех поселковых построек для жилья предназначалась лишь облезлая трёхэтажка, где нам и предстояло провести ближайшие месяцы. Выйдя из гэтээски, мы взяли сумки и пошли в дом. На третьем этаже нам выделили целую трёхкомнатную квартиру, обшарпанную и неуютную. Как вообще тут можно жить?

На мой вопрос отец, как всегда, ответил совершенно невпопад:

– Думаю, тебе понравится…

«Ничего себе, понравится!» – возмущался я, находя у самого себя полную поддержку. После дороги всё болело, отваливались не только ноги, но и прочие части тела, поэтому сил спорить не было совершенно. Мне кажется, на этих словах про то, что мне понравится, я и провалился в сон. Как говорится, без задних ног. Да и без передних тоже.

По моим ощущениям, проснулся я в ту же секунду. На голову что-то капало. Я закричал.

Оказалось, это дождь. Он пошёл ночью и, естественно, протёк сквозь крышу. Мой крик перешёл в стон: и это называется отпуск?!

Я хотел спросить, где справедливость, но отец перебил:

– Чем вопить, сбегай-ка лучше за ведром! Проку больше будет.

И ещё полночи мы затирали лужи и подставляли под воду тазики и прочую тару.

На следующий день от бессилия и тоски хотелось то возмущаться, то плакать, и я ничего не мог с собой поделать. Чувство юмора не помогало.

Когда я первый раз пошёл в туалет, то даже не смог спустить воду. Предательская кнопка сначала никак не хотела нажиматься, а потом никак не хотела вставать на место. Унитаз был с ржавыми подтёками и качался, потому что неровно стоял на плохо выложенном коричневым кафелем полу.

Душ поначалу тоже не работал, но в итоге я всё-таки смог повернуть рычаг. Хотя напор воды оказался таким слабым, что назвать это устройство душем было бы большим преувеличением.

– Ты не мог оставить меня в городе? – спросил я отца, вернувшись в комнату.

– Мог, но ты должен знать, что так тоже бывает, – ответил он. – А пока берись за тряпку, и давай наводить порядок. Это верный способ разобраться в окружающем тебя мире.

Подпустить немного философии – это тоже в отцовском стиле.

Всё время отец проводил в разъездах по Среднему и Рыбачьему. Возвращался он поздно. Особенно поначалу. К тому времени я уже часто лежал в кровати. Иногда спал, иногда делал вид, потому что не хотел лишних разговоров. Но отец и сам ни о чём не спрашивал. Утром он уезжал вновь, а я оставался дома один, не зная, чем себя занять.

Сказать по правде, была ещё одна мысль, не дававшая мне покоя. Дело в том, что мой день рождения – летом. И так-то я всегда провожу его без школьных друзей, но хотя бы родители обычно придумывали что-нибудь интересное. А что может быть такого уж необычного здесь, на этих забытых Богом островах? Только скалы да ветер. Да ещё геологи. Но это не та компания, на которую я рассчитывал. От мыслей про потерянный день рождения становилось совсем мрачно.

После пары-тройки тоскливых дней, проведённых в четырёх стенах, я вышел на улицу. На ту самую – единственную. По ощущениям это можно было сравнить чуть ли не с вылазкой в открытый космос.

С момента нашего приезда здесь ничего не изменилось. Время явно жило в этих краях по особым законам и никуда торопиться не собиралось.

Я вышел из единственного подъезда и огляделся. Посёлок казался частью забытого и затерянного в неизвестности мира. И в его центре находился я. Рядом – ни души. Только собака лениво прошла мимо, не обратив на меня никакого внимания.

Я сделал несколько осторожных шагов, точно опасаясь, что из-за угла выскочит монстр или под ногами откроется люк, в который я улечу. Но в реальной жизни такого не бывает. Впервые я подумал, что это, пожалуй, хорошо. Лишних неожиданностей не хотелось.

– Заходи в гости! – вдруг прозвучало за спиной.

В этот момент я стоял под вывеской несуществующей бани, боязливо заглядывая внутрь строения. Вздрогнув, я обернулся. Передо мной был бородач в камуфляжной куртке, спортивных штанах и резиновых сапогах. Оказавшись на чужой планете, плохо понимаешь, как надо реагировать на подобные приглашения. Я растерялся. Но незнакомец по-своему понял моё смущение:

– Не сюда, конечно, – ко мне, в радиорубку. Вон она. Дождь начинается, а ты в кроссовках. Промокнешь…

Я кивнул. Оказывается, инопланетяне тоже стараются спрятаться от дождя. Это нас сближало.

Мы пошли по грунтовке в сторону обитого железом зелёного фургона, который бородач назвал радиорубкой. Судя по спущенным и обмякшим колёсам, посёлок был местом его вечной стоянки.

Хозяин открыл дверь, поднялся в фургон. Изнутри раздался щелчок, а следом ещё один. В каморке появился свет.

– Напряжение надо сбрасывать, чтобы на приборы не влияло, – пояснил он.

Я тоже вошёл в радиорубку.

– Сейчас на связь выйду, и будем чай пить… – он сел перед здоровой радиостанцией, щёлкнул тумблером туда-сюда и повернулся в мою сторону. – Меня вообще Борисом зовут, – он улыбнулся и протянул руку.

– А я Ваня… – я тоже протянул руку.

– Ну, вот и познакомились!

Он вскипятил электрический чайник, достал с полки большие оранжевые кружки в белых кругах по бокам, коробку с кусковым сахаром, маленькую миску с печеньем и конфетами.

– Ну, как тебе тут у нас?

Я не знал, что ответить.

– Как-то грустно, разруха кругом, всё ржавое и старое…

Бородач немного помолчал.

– Да, с непривычки тоску нагоняет. Я, когда сюда приехал, тоже загрустил. Ну, да мне особо выбирать не приходилось… А потом привык.

Борис налил чая. Такого густого, что я даже поморщился от горечи.

– Извини, это я по привычке. Налил, как себе… Добавь сахара, тогда вкусно будет.

Мы сидели за его рабочим столом. Со всех сторон нас окружали приборы с широкими пучеглазыми экранчиками, дрожащими стрелками, бегающими жёлтыми волнистыми линиями. Иногда в приборах что-то переключалось, и они начинали урчать, как живые.

Чай действительно оказался вкусным.

– Тут вообще-то много всякого интересного. Человек, конечно, погадил вокруг. Такая уж у него натура. Но природа здесь необидчива. Всё принимает, всё прощает…

В радиорубке было тепло. Дождь за окном начался и уже прошёл.

Борис поставил чашку на край стола, собрал ладонью крошки и аккуратно ссыпал их в рот.

– Так что ты погоди грустить, ещё освоишься…

После дождя наступила весна. Это произошло внезапно, в один момент, словно по волшебству. Я это сразу почувствовал, когда вышел из радиорубки. Весна, и всё тут. И вот уже ветер, не утратив своей силы, стал тёплым и мягким. Земля точно вздохнула, не боясь заморозков. И действительно, уже на следующий день на кустиках появились осторожные листочки. Они ещё чуть медлили, словно не верили до конца, что можно выбираться на свет, но в считанные дни сопки начали превращаться в зелёный ковёр, а серые скалы и грязные снежники в ложбинах уже не казались приговором всей моей жизни.

Нигде так не ждут весну, как на Севере, говорил Борис. И нигде её так не ценят – хрупкую, робкую и мимолётную. У неё на всё про всё неделя-две. Это максимум. А потому каждый день – на вес золота.

Наконец у отца выдался выходной. Он вошёл в мою комнату (к тому времени из-за протекающей крыши мы переехали с третьего этажа на первый), держа в руках рулоны обоев.

– Давай переклеим, а?

– Мы ведь через три месяца уедем. Зачем тратить время? – спросил я.

– Ну, не жить же в грязи. Пусть даже день или неделю. А уж тем более три месяца. Это большой срок.

– Не знаю… А на что мы будем клеить? Клей-то у нас есть? – я искал причины, чтобы не заниматься ремонтом.

– Не проблема. Сварим клейстер. Будет лучше любого клея держать. Проверенная технология!

Отец принёс откуда-то муки, в эмалированном ведре вскипятил воду, замешал густую жижу. Выглядело как-то не очень… Я даже поморщился.

– Тебе же не есть её предстоит, а обои клеить, – пожал плечами отец. – Давай-ка лучше раскатывай рулоны. Пусть отлежатся.

Обои мы клеили целый день. Сначала обдирали старые и даже соскребали пожелтевшие газеты под ними. Были там «Правда», «Советская Россия», какие-то страницы на немецком языке. Отец сказал, что, видимо, живший здесь человек до этого служил в Германии. Я попытался почитать, но по-немецки у меня ничего не вышло.

Когда за окном всего одна улица, даже поклейка обоев приобретает свой смысл и не кажется потерей времени. С каждым рулоном я всё глубже вникал в особенности подгонки кусков, сохранения рисунка и даже запомнил, что начинать работу надо всегда от окна. Иначе всё пойдёт вкривь и вкось. А с углами возиться – самое муторное. Но тут важно не торопиться, делать спокойно.

О чём-то говорили с отцом: про обои, разметку рулонов, кантики и кромки. Ничего особенного не сказали, но откуда-то появилось чувство близости, на которое дома никогда не хватало времени. Всегда куда-то бежали, торопились, и не было получаса просто вместе помолчать.

Когда мы закончили, действительно получилось хорошо. В комнате стало светлее. На обоях не было никаких подтёков и жирных пятен. Ошмётки старой бумаги больше не свисали сверху и не пузырились внизу.

– Ещё бы унитаз заменить, – проговорил отец. – Чтобы уж совсем по-человечески стало. Как думаешь?

На следующий день отец вернулся поздно. Зато счастливым-счастливым. Он стоял на пороге в обнимку с белым унитазом.

– Новый! На складе валялся. Говорят, лет пятнадцать назад привезли, когда тут ремонты собирались делать. А потом всё бросили…

Отец поставил фаянс посреди комнаты и с любовью посмотрел на него:

– Удивительно, что уцелел… А вот теперь пригодится…

От этой картины мне стало весело. Как-то по-дурацки всё выглядело. Мы с отцом на краю земли. Холодно, дождь за окном. А мы в центре комнаты унитаз поставили и радуемся.

Отец нагнулся к коробке, пытаясь что-то прочитать на гофрированном картоне:

– Я же говорил – классная вещь! Всё-таки умели раньше делать!

Постепенно мои прогулки по посёлку и его окрестностям вошли в привычку. Я уже не сидел дома в тоскливом и бесполезном унынии.

Выйдя на улицу в очередной раз, тут же столкнулся с молодым парнем из геологов. Я поздоровался.

– Слушай, ты топить умеешь? – спросил он.

– Топить? Печку? Нет! – испуганно ответил я.

Парня это не смутило:

– Не печку, а котёл. Значит, самое время научиться! Мужик ты или нет?

– Мужик… – неуверенно ответил я.

– Тогда выручай. Я там один сейчас, остальные на выезде, а разорваться не получается: и еду готовить надо, и огонь поддерживать.

Я плотнее застегнул бушлат, с которым теперь не расставался, и пошёл за парнем в котельную.

Наклонившись вперёд и опершись на колени, парень смотрел в топку:

– Короче, следи, чтобы, во-первых, не погасло, а во-вторых, сильно не разгоняй, а то я там наверху ничего не смогу сделать.

Я кивнул:

– Попробую!

Парень ушёл, а я остался один на один с огнём и топкой. Я очень нервничал. Для начала взялся за лопату – тяжёлую, с широким совком, покрытую слоем чёрной пыли. Зачерпнул уголь из кучи, сваленной рядом со входом, и кинул в огонь. Уголь вспыхнул, обдав меня волной жаркого воздуха. Я быстро пошёл за следующей партией. Потом ещё, и ещё, и ещё. По лбу и щекам потекли струйки пота. Я скинул бушлат и остался в одной рубашке. Мне очень не хотелось услышать, что я не справился, не смог сохранить огонь.

– Эй, хорош! Тормози, а то взлетим! Ты же не на паровозных гонках! – парень стоял в дверях и размахивал руками.

Я вдруг почувствовал, что в его словах нет ни капли высокомерия, хотя он и разговаривает с младшим. Это мне очень нравилось. Парень заглянул в топку:

– Раскидай немного уголь, а то в одном месте под котлом шпарит!

– Может, водой залить? – предложил я.

– Не надо, потом не разожжём! Замучаемся!

Я улыбнулся в ответ и взялся за длинную кочергу, чтобы выровнять пламя по всей топке. После этого замечаний сверху не поступало. Я аккуратно поддерживал необходимый уровень огня. Спустя час парень спустился, посмотрел в печку и хлопнул меня по плечу.

– Молоток! – он протянул руку. – Я Анатолий! Пошли за стол.

Мы поднялись в столовую, где сидели вернувшиеся из похода геологи. Они приветствовали меня дружным гулом. Я даже смутился, опасаясь розыгрыша или подвоха.

– О, да это же наш старший менеджер! – воскликнул толстяк в тельняшке, которого я видел по дороге сюда, на базе.

Все обращались к нему «Сан Саныч». Он встал из-за стола, подошёл ко мне и протянул руку.

– Вот это человек! Это я понимаю! Не только двери ломать умеет!

Другие согласились:

– Народ без обеда не остался!

– Теперь будем знать, к кому обращаться…

Я улыбался. А потом взял тарелку с круто сваренным на моём огне борщом, чёрный хлеб с холодным маслом и большой стакан чая с сахаром. В общем, было вкусно.

– А что вы вообще ищете? – спросил я геологов.

Они помолчали, словно уступая друг другу слово. Потом кто-то из сидевших за столом ответил:

– Тут такая земля – можно что угодно искать… Что найдём – всё наше. Мы ведь геологи. Нам важны не богатства, а сам факт находки. Мы почти бескорыстны в своих поисках…

– И как? Что-нибудь нашли?

– Не без этого… Вон нефть уже качают… А недавно алмазную трубку откопали…

– Здорово! – восхитился я.

– Да только не для промышленных объёмов, – засмеялся геолог. – И алмазы там не те, что ценятся в мире.

– Жаль…

– Ну, как сказать… Любой алмаз для чего-нибудь нужен. Просто люди часто не понимают, для чего. Необходимо время, чтобы разобраться. В этом-то вся и проблема, – и геологи начали вставать из-за стола, чтобы поскорее добраться до кроватей и лечь спать после похода.

И уже в дверях один из них повернулся ко мне и сказал:

– А вообще, люди ищут самих себя и своё счастье. Везде и всегда. В том числе здесь.

Папа сказал, что надо бы организовать стирку.

– Вот тебе и задание на день, – улыбнулся он и уехал по делам.

Как-то я раньше особо не задумывался, откуда берётся стираное бельё. Ну, или с полки, или из стиральной машины. Но в нашем случае полка уже опустела, а после моей трудовой вахты в кочегарке чистой одежды и вовсе не осталось. Стиральной машины не было и в помине. В ванной я нашёл твёрдый кусок хозяйственного мыла. Оно мне, естественно, не понравилось, но именно про него говорил папа.

И тут я почему-то решил, что стирать в ванной неинтересно. А все настоящие мужественные люди должны стирать в холодной реке. До ближайшей реки идти километр или два. До океана ближе. Значит, придётся стирать в большой воде. Где ж ещё? Странно, но все эти умозаключения показались мне совершенно естественными, и я тут же уложил грязные вещи в пакет, пакет – в рюкзак и отправился на берег Баренцева моря.

Океан встретил меня не сказать чтобы радушно. Шипел и пенился, набегал на песок и камни, постоянно заставляя меня то подходить, то убегать, чтобы не промочить ноги. «Так много не настираешь», – сказал я себе и направился к пологим уступам скал, похожим на слоёный пирог. Но там меня ждали новые испытания.

Скалы, конечно, немного возвышались над волнами, но те всё равно доставали до них, да ещё и шумным фонтаном брызг орошали растущие в расщелинах крохотные островки мха. Да, не самой толковой оказалась идея со стиркой в океане, но сдаваться мне не хотелось. И я разложил-таки на скалах пакет, грязные вещи, мыло и взялся за дело.

В тот же момент океан окатил меня с головы до ног. Так сказать, для приветствия. А погода, между прочим, была серенькая, без солнца. И вообще тут арктическая зона. Потом, нагнувшись, я выпустил из рук в Баренцево море кусок мыла. Хотя на этот раз волна подоспела кстати. Окатив меня ещё раз, она вернула мыло прямо мне в руки, и я вцепился в него, как в драгоценный камень. Ещё успел подумать, что здесь мыло действительно ценнее брильянтов и алмазов, совершенно бесполезных на краю земли, в Арктике.

И только с третьей волны, решительно вырвавшей у меня из рук носки, я понял, что стирка – это не тот принципиальный вопрос, ради которого стоит препираться со стихией. Носки исчезли в океанской пене, и больше я их не видел. Не исключено, что они до сих пор плавают по волнам. А может, их проглотила акула? Тогда она, вероятно, поперхнулась.

В общем, стоять там дальше не имело смысла. Так можно вообще без одежды остаться.

Осознав тщетность своих усилий, я снова собрал пакет, мыло и, мокрый с головы до ног, пошёл домой. Знакомый дизелист, которого в посёлке, как было принято, называли только по отчеству – Макарыч, встретился по пути и с интересом посмотрел на меня. Я не нашёл ничего лучше, чем сказать:

– Вот вещи решил прополоскать. Хотел проверить, как оно будет в океанской воде…

Макарыч с уважением покачал головой:

– Интересно… Надо будет тоже попробовать. Наверное, бельё так свеже́е…

И мы пошли каждый по своим делам.

В общем, папино поручение я всё-таки выполнил: постирал вещи в ванне и ничего не потерял. Конечно, не считая носков. Но у меня были запасные.

– Мне кажется, тебе надо найти своего мальчишеского бога, пока ты ещё не стал совсем взрослым, – сказал радист, когда утром я зашёл к нему в фургон. Он стоял на пороге радиорубки, прислонившись плечом к дверному проёму, глубоко вдыхал свежий воздух и смотрел в сторону моря.

– Кого найти? – переспросил я.

– Мальчишеского бога, – повторил Борис. – У каждого настоящего мальчишки он должен быть, сколько бы ему ни было лет. Пока у тебя есть запал совершать открытия, искать, открывать неизведанное, значит, он с тобой. Значит, ты ещё мальчишка, готовый идти вперёд, как бы трудно ни было. Но его обязательно надо найти. Чем раньше, тем лучше. Без этого ты не сможешь жить по-настоящему. Его невозможно ни украсть, ни спрятать, ни взять взаймы. От чужого всё равно не будет толку. Только ты сам можешь его найти. И тогда он всегда будет с тобой – если это, конечно, твой мальчишеский бог, а не чей-то, у кого ты взял его по ошибке.

Я не был уверен, что верно понял его слова, но спросил, чтобы поддержать беседу:

– А как он может выглядеть?

– Да как угодно…

– Это камень, бумага или что?

– Запросто может быть и камень, и бумага, и всё что хочешь. Лишь бы он пробуждал в тебе силу, любопытство и надежду… У каждого мальчишки он есть! Даже если тот не знает. А потом, с возрастом, этот дар уходит. Вот тогда-то и надо бы понимать, что это и где его искать.

– У вас он тоже есть?

– Конечно!

У меня загорелись глаза:

– А что это? И как вы его нашли? Хотя, – одёрнул я сам себя, – это, наверное, секрет?

– В принципе, да, – радист понизил голос. – Но тебе расскажу. Однажды в восемнадцать лет я уехал из дома. До сих пор помню, какой сильный дождь был тогда. Вроде того, что недавно прошёл над нами… Я очень хотел приключений, опасностей, трудностей, с которыми надо бороться… И всё это сбылось, только выглядело не так героически, как представлялось в юности. У меня были друзья, на которых можно положиться. Лучших из них сейчас уже нет. Они всегда уходят очень быстро. А других и не стоит называть друзьями… Мне часто приходилось очень трудно. Но даже в самые тяжёлые моменты, когда я был совсем один и хотелось выть от тоски, я брал карандаш и писал стихи, потом брал гитару, и они становились музыкой… Это всегда помогало, давало силы. И пока ко мне приходят стихи и мелодии, я продолжаю жить. Мой мальчишеский бог там – в стихах, музыке и гитаре.

– А вы мне когда-нибудь его покажете?

– Обязательно. И гитару, и бумагу, а может, даже то, как они становятся мальчишеским богом. Но давай не сейчас. Надо на связь с Большой землёй выходить.

Мне это очень понравилось, я с готовностью кивнул.

– А ты пока ищи своего мальчишеского бога! – сказал Борис.

– Хорошо, а вы передавайте привет Большой земле!

Борис зашёл в радиорубку, а мне вдруг захотелось бежать навстречу ветру по сопкам, по мягкому ковру ягеля, перепрыгивая через камни и цветы. Бежать и бежать навстречу солнцу и морскому ветру.

Ну, я и побежал. И это было по-настоящему здорово! Во мне кипело столько сил, что я мог бы обогнуть весь земной шар! И даже после этого они бы не кончились.

Я бежал долго. Не помню сколько. И совершенно не чувствовал усталости. Ветер наполнял лёгкие, словно паруса. Мне даже казалось, что я временами летел, отталкиваясь от земли и почти касаясь руками прозрачного неба.

Потом я остановился и, оглянувшись по сторонам, произнёс:

– Скажут тоже: мальчишеский бог! А где искать-то его, а?

Постепенно я свыкся с окружающим миром, в котором не было интернета, планшетов, вай-фая и прочих привычных радостей. Оказалось, без них тоже можно жить. И жизнь стала, как бы это сказать, ближе. До неё всегда можно было дотронуться рукой, минуя стекло компьютера, попробовать на ощупь, внимательно разглядеть и оценить. Я открывал мир заново, с каждым шагом раздвигая его границы. И тот мир, в котором я находился, был таким маленьким, что каждая его часть оказывалась сродни огромной планете, мимо которой невозможно пробежать, предполагая, что встреча с ней не так уж важна и что у тебя ещё будут другие встречи, более значительные. Масштабы мира незаметно изменились. Всё, что меня окружало, становилось заметным, а после – ещё и значимым. Даже если поначалу казалось страшным, как покорёженная ржавая техника, напоминавшая погибших на планете Земля пришельцев. И вот я бродил по этой планете, изучая и вглядываясь в неё.

Оставленные посёлки на Рыбачьем не редкость. Поднимаешься чуть повыше и с удивлением обнаруживаешь, что перед тобой лежит чья-то брошенная жизнь. Один-два жилых дома, котельная, клуб с библиотекой и концертным залом, медпункт. Такая универсальная модель… Только самой жизни тут не было. Люди бросили пустые коробки зданий, как обветшалые декорации минувших дней. Интересно, с лёгкостью они покидали эти места или всё-таки со слезами?

Я спустился вниз к домам. Стало страшно, но загадочный мир притягивал и завораживал. Любопытство влекло вперёд. Безжизненные здания смотрели выбитыми окнами, и каждую секунду я был готов броситься прочь. Чтобы придать себе смелости, я поднял с земли деревянную палку и сжал во влажной ладони.

От ветра заскрипела дверь в подъезде некогда жилого дома. Я расценил это как сигнал и заглянул внутрь. Спустя несколько секунд глаза привыкли к тусклому свету. Под ногами хрустели осколки стекла. Оставленная жизнь манила к себе загадкой и трепетным ужасом.

Я поднялся по облезлой полуразрушенной лестнице. Под ногами валялось то, из чего была соткана канувшая повседневность: ненужные бумаги, раскисшие коробки, книги, изданные полвека назад, когда до моего рождения оставалось ещё несколько десятков лет…

Двери в квартиры были открыты. Не от кого, некому и нечего больше охранять. Хотя, скорее всего, здесь и раньше не очень-то запирались. Ни к чему это в пятиэтажном доме, что стоит посреди тундры.

Половицы под ногами скрипели на весь дом. Я повернул направо, на свет, который шёл от окна. За ним, точно в рамке – укрытый низким вечерним солнцем ковёр мха, голубое небо и зеркало озера. Удивительный пейзаж: красивый, яркий и чистый, только рамка ужасная – вырванный оконный проём, без стёкол и любви. Неужели человек всегда оставляет после себя такой ужас?

Рядом с окном – старый рассохшийся шкаф. Я потянул дверцу, и она жалобно скрипнула в ответ. Шкаф закачался, рассохшаяся нижняя полка накренилась, и к моим ногам выпал пакет. В нём что-то было. Я поднял свёрток. Внутри лежала плюшевая игрушка – белый ушастый заяц.

Небольшой, может, сантиметров двадцать. Удивительно, но время не оставило на нём никаких следов. Он не почернел, не был обгрызен мышами. Кто его бросил? Или, может, забыл в последний момент, уезжая? Завернул аккуратно в пакет, а наутро забыл. Так бывает. Сам сколько раз забывал. А потом плачешь всю ночь из-за оставленной игрушки и думаешь, как ей без тебя плохо… Поколебавшись, я взял зайца с собой. Вряд ли он здесь кому-нибудь понадобится.

Находка так завладела моим вниманием, что обо всём остальном я и думать забыл. А когда вышел, то чуть ли не носом уткнулся в человека, который стоял прямо перед подъездом и смотрел на меня.

В первые мгновения, повинуясь безграничному ужасу, что взорвался где-то в животе и накрыл с головы до ног, я хотел бежать. Но потом сообразил, что, во-первых, это бессмысленно: меня легко догонят – а во-вторых, не очень-то благородно. Единственное, в чём меня могли упрекнуть, – это пакет в моих руках.

Я протянул его незнакомцу:

– Это заяц. Вывалился к моим ногам, и я решил взять. Жалко как-то, что он там один…

Незнакомец смешно пожал плечами и губами:

– Никогда не интересовался плюшевыми зайцами. Это точно.

Своими рыжими волосами, короткой бородой и крепкой фигурой мужчина напоминал викинга, которые, кстати, тоже бывали в этих краях много сотен лет назад. Не хватало только шлема с рогами, круглого щита да тяжёлого меча. Вместо них – старый камуфляж поверх свитера и резиновые сапоги.

– Гуляешь? – спросил он, неопределённо почёсывая макушку.

Не зная толком, что ответить, я кивнул.

– Понятно… – протянул человек. – Ты с Цыпа?

Я замялся. Он уточнил:

– В смысле, с Цыпнаволока?

– Да, с отцом приехали на лето…

– А-а, – протянул человек. – Значит, из города?

Я опять кивнул.

– О, кстати! По-английски соображаешь?

– Немного.

– Прочитать сможешь?

– Наверное.

– Отлично! Значит, вовремя встретились!

Мужчина быстро скинул с плеч рюкзак и, покопавшись, достал оттуда старую металлическую плашку – гнутую, побелевшую от времени, соли, ветров и дождей, но всё-таки сохранившую текст.

– Вот, – он протянул пластину, похожую на те, что прикручивают к станкам, самолётам или корабельным механизмам.

Я пробежал текст глазами. Кое-где приходилось скрести пальцем, чтобы разобрать почти стёршиеся буквы, выбитые в металле. Тем временем человек присел рядом и принялся снимать сапоги, чтобы надеть кеды.

– Тут что-то про самолёт… Похоже, английский, наверное, времён войны… Вот даты… «Харрикейны»… Технические данные…

– Ну, точно! – воскликнул человек. – Я так и думал. Не зря сюда приезжали из их посольства – к могилам двух лётчиков. Вон там, за сопками, у побережья. Их в пятидесятые нашли. Наши похоронили. Тогда холодная война была и всякое такое. Сейчас, конечно, тоже не всё просто, но из консульства приезжали. Говорят, родственников найдут и уже с ними приедут…

Он сделал паузу, встал и посмотрел по сторонам:

– Все люди тянутся к родным могилам. Даже англичане. Это тоже жизнь…

Он помолчал, а потом засмеялся:

– А я, когда они приехали, подумал, что англичане тут обоснуются и надо будет уходить! Мало ли чего запретят… Скажут, что браконьерам здесь не место…

– А вы браконьер?! – удивился я.

– Ну, не то чтобы совсем… Знаешь, с нашими законами пока разберёшься, волей-неволей браконьером окажешься!

После паузы он перешёл в наступление:

– Вот как ты думаешь, чья это земля, эти дома?

– Не знаю. Народная.

– Согласен. А выглядит как ничейная. Лет десять здесь никого не было. Столько всего пропало. Мы хоть что-то сохранили… И вообще, жить всем надо.

– Так я же ничего и не говорю…

Парень махнул рукой:

– Да я понимаю… Надо будет англичанам написать, что табличку ихнюю нашёл. Может, пригодится. Поможешь, если что?

Я улыбнулся и кивнул.

Мы отошли в сторону от домов. Человек развёл костёр, установил над ним котелок и как-то очень быстро и ловко вскипятил чай с листьями брусники и морошки, и мы пили его, глядя на сопки и озеро. Разрушенные дома были у нас за спиной и картину не портили.

– Ну, чего у тебя интересного? – спросил он.

Не очень-то понятно, как отвечать на такой вопрос, и я пожал плечами:

– Вот день рождения скоро, а как отмечать, непонятно. Как-то всё чересчур непривычно, никого здесь не знаю.

– Ну, во-первых, ещё узнаешь, а во-вторых, может, это и хорошо? Если необычно, значит, запомнишь. Ты ведь тут, считай, сам себе хозяин. Что ещё нужно: ты и такие просторы – друзья от зависти лопнут!

– А ваши друзья вам завидуют? – спросил я.

– Они и не знают, что я здесь. Да и не до меня им вовсе. И вообще, меня как бы нигде нет, – ответил он.

– То есть как?

– Ну, нет меня. Совсем нет.

Я помотал головой:

– Так не бывает.

– Бывает, – усмехнулся браконьер. – Чего только не бывает! Я из той жизни ушёл, выпал, меня там нет. А здесь можно и не заметить таких, как я.

– А вас таких много?

Он неопределённо пожал плечами:

– Хватает…

– А вы не хотите вернуться назад, на Большую землю?

– Уже нет. Меня там ничего не держит… – Он замолчал, словно проверяя свои слова, а потом повторил. – Ничего.

Он протянул мне тарелку, на которой лежали крабовые клешни.

– Вот их и ловим. Не могу сказать, что это стопроцентно законно, но здесь все свои.

– А если увидят?

– Не волнуйся, не увидят.

– Но это, наверное, не очень правильно?

– Согласен, неправильно. Но так сложилось. Когда мы не можем изменить какие-то правила, надо к ним подстраиваться, искать варианты… Это закон жизни. Ты ведь, наверное, тоже так?

– Я как-то не задумывался… Просто живу… По привычке…

– Но потом тебе всё равно придётся обустраивать свой мир: где-то зарабатывать, содержать семью, растить детей…

– А у вас дети есть?

Он поморщился:

– Есть, но далеко… Остались с женой, когда я на заработки уехал. А потом оказалось, что возвращаться уже некуда… Так тоже бывает… С любимыми надо быть рядом. Всегда.

Мы помолчали, прихлёбывая брусничный чай. Наконец он произнёс:

– Ладно, давай закругляться, пойдём по домам. Тебя уже, наверное, отец ждёт…

Я кивнул.

– Не забудь своего зайца…

Когда я уходил, он окликнул меня:

– И знаешь, обращайся ко мне на «ты».

– Спасибо! – крикнул я. – А как вас зовут?

– Степан!

– А я Ваня!

– Приятно было… – крикнул он, уже повернувшись ко мне спиной.

– И мне! Я, когда напишу по-английски, приду!

– Договорились!

А зайца я принёс домой. Немного постирал, высушил у печки и посадил на стол, рядом со своей кроватью. Я смотрел на него и в который раз удивлялся, как он выжил здесь в одиночестве, забытый кем-то, казалось бы, навсегда.

Я назвал его оптимистичным зайцем.

Заброшенные корабли с кучей тайн и сокровищ – наверное, такое тоже бывает. Про это пишут в книжках, показывают в кино. Но в реальной жизни выброшенный на берег корабль – это грустная груда ржавого металла, вылившаяся солярка, холодная вода и крысы. И, сказать по правде, совсем не хочется подниматься на борт и уж тем более спускаться в трюм. Так и ждёшь, что тебе на голову упадёт какая-нибудь ерунда или сам ударишься о рычаг или висящую на одном крюке полку. Ничего интересного.

Такое выброшенное на берег рыбацкое судно лежало в километре от нас. Старое и обшарпанное, оно было никуда не годным, ещё когда жило в море. А после нескольких лет, проведённых на суше, и вовсе выглядело жалкой, никому не нужной развалиной.

Ржавое железо плохо хранит человеческое тепло. Оно растворяется в солёной воде, исчезает под ударами ураганов. Его уносят ветер и случайные люди, а по тому, что осталось, бегают крысы. И ничего с этим не сделать.

Судно напоминало беспомощного кита, умирающего на берегу. Местные рассказали, что оно село на мель, повредив винты. Ремонт и буксировка были так дороги, что дешевле оказалось оставить его здесь навсегда. Так «Радостный» оказался на этой земле. Даже спустя годы его имя ещё читалось на облезлом борту.

Не сразу я рискнул подняться на него. Подходил, осматривал со всех сторон, но проникнуть внутрь не решался. Я боялся, что провалюсь в какую-нибудь дыру и никто меня оттуда не вытащит. Но корабль пугал и притягивал одновременно. Сочетание, от которого трудно отделаться.

Цепляясь за дыры в обшивке, я заставил себя подняться на криво лежащую палубу. Она в буквальном смысле уходила из-под ног. Выручали нескользкие подошвы кроссовок и навыки балансировки, полученные на скейтборде. А говорили, что это совсем пустое занятие! Так ведь нет! Приходилось постоянно хвататься за ржавые рукоятки и поручни. К счастью, в морской жизни недостатка в них нет. Вон, старый кнехт[4] даже сейчас надёжнее любых сухопутных столбиков. Стоит себе на палубе в штормах и морозах и никуда не девается. Привязывай любой канат – выдержит. Главное, чтобы канат оказался прочным.

Большой палубный люк был распахнут. Облокотившись на высокие бортики, к которым он прижимался, когда все механизмы работали исправно, я заглянул в трюм. Где-то в глубине плескалась грязная маслянистая вода, а по стенкам внутренней обшивки тянулись обвисшие на отливе водоросли. Заворожённый ужасной картиной, несколько минут я рассматривал внутренности умершего морского исполина.

Когда металлические борта трюма стали давить на ладони, я отодвинулся от люка и сел на покатой палубе, положив руки на согнутые колени. Отсюда удобно было смотреть на море. Вон оно гудит совсем рядом. В нём – жизнь, сила, мощь. Но кораблю уже нет до них дела. Он думает о чём-то своём, и ты, находясь на палубе, тоже. Несколько раз я набрал полной грудью морской воздух с миллиардами распылённых частичек влаги. Ими были пропитаны серое небо и серый океан, которые перетекали друг в друга в этот промозглый день. Я вдохнул ещё раз. Надо идти дальше.

Добравшись до рубки, я ухватился за ручку двери. От этого дверная переборка с ужасным скрежетом закачалась, её повело на меня, и я чуть не съехал за борт. Спасла цепкость пальцев и сила рук – еле-еле ухватился за поручни и удержался, когда ноги потеряли опору.

Понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя после такого акробатического номера. Я перевёл дыхание и посмотрел на почерневшие от промасленного железа ладони. Ссадины на пальцах были небольшой платой за возможность избежать купания в Баренцевом море.

За переборкой открывался чёрный коридор внутри палубной надстройки. Упираясь в скользкую палубу и перебирая руками по трубе, приваренной вдоль рубки, я вновь подобрался к нему. Находясь снаружи, в дневном свете, рассмотреть, куда он ведёт и что скрывает, было невозможно. Заглянув внутрь, я с удивлением понял, что желание сделать шаг вглубь не только не пропало, но даже усилилось.

И всё-таки несколько мгновений я медлил. Не знаю, чего я ждал. Чего тут вообще можно ждать?

Я потёр лоб тыльной стороной ладони. Опустил руку. Неожиданно она стукнулась о какой-то предмет в куртке. Пошарив в кармане, я достал его, и от неожиданности у меня даже перехватило дыхание.

Бывает же такое! Я совершенно забыл про карманный фонарик!

Отец выдал мне его несколько дней назад – так, на всякий случай. И вот он появился в моей руке именно в тот момент, когда был по-настоящему нужен. После такого открытия не пойти по корабельному коридору я уже не мог.

Я сделал несколько шагов в темноте. Постепенно глаза привыкли к скудному свету. Фонаря хватало, чтобы освещать пару метров перед собой. Время от времени луч вырывал из небытия куски обшивки, пустой пожарный щит без единого инструмента, таблички на корабельных каютах, вентиляционные решётки.

Случайно я остановился у доски приказов. Просто чтобы оглядеться. И машинально стал разбирать то, что ещё можно было прочесть.

Полуистлевшие листы с напечатанными на машинке буквами висели в прозрачных пластиковых карманах. То есть, для того чтобы поменять бумагу, её надо было просто вытащить сверху, а на это место вставить новую. Потом эти приказы стали никому не нужны. И бумагу менять перестали.

Через потёртый пластик, освещаемый слабым светом фонаря, я попытался прочитать то, что осталось в одном из карманов. «Приказ № 17 от какого-то июня…» Разобрать дату и год уже было невозможно. Цифры истлели вместе с прошедшим временем. Но если июнь, то это где-то в эти же дни, только много-много лет назад. Может, даже десятилетий.

Читаю дальше: «Объявить благодарность… В связи с днём рождения… Старшему радисту…» Фамилию можно было разве что угадать… Кажется, Иванов, а может быть, Иванцов. Или вообще что-то совсем другое. Разве разглядишь в такой темноте? Да и не очень-то удобно вчитываться в старые приказы, когда стоишь посреди тёмного коридора без единого окна на полузатопленном судне.

Я задумался об этом человеке, фамилию которого не смог толком разобрать. Кто он? Какую благодарность ему объявили по случаю дня рождения? Этого уже не выяснить никогда. Но получается, что этот приказ был одним из последних, изданных при жизни судна. Хотя бумагу могли забыть на доске приказов задолго до того, как корабль сел на мель.

Можно было ещё долго стоять и накручивать эти рассуждения. Но страх не отпускал. Я даже поймал себя на мысли, что половина меня увлечённо размышляет про неизвестного мне Иванова, а другая дрожит, как кустик брусники посреди арктической тундры, от чувства опасности, исходившего из внутренностей заброшенного судна.

Этот хрупкий баланс был разбит в одно мгновение. Гул прокатился по всему корпусу, перекатываясь эхом по коридорам, каютам, отталкиваясь от переборок и трапов. Ужас затопил меня от пяток до макушки, когда начавшийся прилив сдвинул казавшееся мёртвым судно. Один толчок, другой, и вот уже гигантское тело начало наливаться силой, порождавшей надежду на избавление от плена. Мне показалось, что даже сейчас корабль боролся за жизнь, не желая мириться со своей участью, искал путь в море, для которого был создан.

Тут же из глубины коридора что-то тёмное с визгом кинулось мне под ноги. Сердце рвануло одновременно и в пятки, и к горлу, а волосы встали дыбом. Не исключено, что в таком виде я сам мог испугать кого угодно, если бы этот кто-то увидел меня. Колени подогнулись. Руки задрожали. А вместе с ними – фонарь.

Упавший к моим ногам, он не только заставил разбежаться корабельных крыс, но и вывел меня из оцепенения.

Я сообразил, что должен быстро выбраться на воздух. Ведь неизвестно, как поведёт себя старый корабль, потревоженный мной. Можно было пойти назад, но мне показалось, что это будет похоже на поражение. И, вместо того чтобы вернуться на палубу, с которой началось моё путешествие, я взял первую подвернувшуюся железяку, поправил спасительный фонарь и решительно зашагал прямо по коридору.

Удивительное дело: поняв суть происходящего, я перестал бояться. Сердце вернулось в своё привычное положение. Ватные ноги почувствовали под собой твёрдую опору, пусть она и была старой палубой. Сознание неожиданно рационально диктовало, что и как делать.

Я шёл вперёд. Из-под ног с визгом разбегались крысы. Вот кто до последнего не покидает корабли. Им даже лучше, когда все уходят и они становятся полноправными хозяевами. Чего удивляться, что их разозлило вторжение чужака.

У меня появилось странное чувство, будто я смогу спасти гибнущее судно, если доберусь куда-то туда, где находится его центр, смогу ему помочь вновь поверить в свои силы, показать, что мы с ним заодно и я не дам этим крысам безнаказанно выгрызать его внутренности. Может, своим движением корабль как раз и давал понять, что он слышит и понимает меня?

После убежавших корабельных крыс я перестал бояться темноты. И темнота, поняв, что так просто меня уже не взять, расступалась с каждым метром, остававшимся за спиной.

Вот каюты, где когда-то жили члены команды. Вот трап в затопленное машинное отделение. Там точно делать нечего. Вот кают-кампания, в которой собирался весь экипаж.

Наверное, в каждом из этих помещений можно было найти что-то важное. Но я шёл дальше. Я поворачивал по коридорам так, словно хорошо знал, куда они ведут. Миновал камбуз, зашёл в рубку к радисту, где на столе по-прежнему лежал радиоключ. «Та-ти-ти-ти» – отбил я букву «Б». «Ба-ки те-кут». И, наконец, поднялся по трапу наверх, на капитанский мостик.

Сразу стало светло. Дневной свет проникал сквозь корабельные окна. К тому же, пока я блуждал в темноте, над землёй взошло солнце. И теперь светило мне, словно радуясь моему появлению. А уж моей-то радости и вовсе не было предела. Страх чёрного коридора отступил.

Я огляделся, перевёл дыхание, подошёл к иллюминатору. За ним виднелись море, берег, солнце. Я был там, где и должен быть, – между. В точке соприкосновения всех стихий.

Я улыбнулся. Присел на заваленный капитанский мостик. Потом слез. Всё-таки неправильно сидеть на чужом месте. Тем более капитанском, пусть даже оставленном, даже без штурвала, вместо которого в полу зияла дыра. Пусть так, но чужое место занимать не стоит. У каждого оно своё. И штурвал у каждого должен быть свой.

Я выбрался на берег с облегчением. Я чувствовал, что сумел преодолеть страх пред чёрным чревом судна, прошёл испытание, смог найти общий язык с кораблём. Хотя это было непросто.

Чтобы стряхнуть с себя то, что пережил, я подошёл к морю вплотную. Опустил руки в набегавшие волны. Прилив продолжал прибывать. Но даже это не было главным. Благодаря вышедшему из-за серых туч солнцу то, что ещё сегодня утром казалось грозным, суровым и даже страшным, сейчас выглядело величественным и красивым. Мой почти оживший корабль стал похож на монумент чему-то возвышенному и очень важному. Даже не знаю чему. Например, стремлению жить в любой ситуации. Бороться до последнего. И всегда идти вперёд. Как это получилось у меня сегодня.

– Никогда не бросай корабли! Они этого не заслужили… – сказал Борис, когда я зашёл к нему в рубку рассказать о своей вылазке. И, помолчав, добавил, слегка улыбнувшись: – Только когда уж совсем невмоготу, можно. Но это, к счастью, бывает нечасто.

Я сидел за столом и думал о том, что увидел. А потом неожиданно спросил:

– А какое сегодня число?

Борис задумался на мгновение, посмотрел в окно с мутными стёклами, потом – в отрытую дверь, через которую было видно, как мир наполняется лёгким солнечным светом, и твёрдо ответил:

– Сегодня – день летнего солнцестояния.

Иногда я ездил вместе с отцом. Мы забирались в гэтээску и отправлялись в путь. У отца была карта, на которой он ставил отметки о проверенных точках. Фотографировал полуразрушенные дома, котельные, бетонные блиндажи и всякие непонятные сооружения.

Постепенно разруха перестала царапать взгляд, вызывать отвращение. Я научился относиться к ней как к данности, изменить которую не мог. Она стала частью привычного мира; тем более природа всё равно побеждала, вбирая в себя человеческие следы, какими бы ужасными они ни были. У природы хватало сил безмолвно простить человека и продолжать жить. Стоило сделать шаг в сторону, и за разрушенными домами с выбитыми окнами и вырванными дверными косяками снова начиналась тундра – спокойная, бескрайняя и мудрая. Она была сильнее человека, который пришёл сюда, не ведая, что творит. А теперь не очень-то понимал, что делать дальше. По крайней мере, так говорил отец, возвращаясь из своих поездок.

Иногда приезжали военные. Вместе с отцом они проверяли свои объекты. Как-то раз я напросился с ними.

На своём БТР они ехали быстрее и рискованнее, чем мы на тихоходной гражданской гэтээске. Офицер-морпех и солдаты сидели на броне и очень здорово смотрелись в своих заломленных набок чёрных беретах и с автоматами в руках.

Неожиданно они начали что-то кричать. Машина остановилась. Офицер встал на броню в полный рост и рывком поднял автомат. Я попытался понять, куда он целится, но солнце слепило глаза, а сопки были в тени.

Раздался сухой оружейный треск. В руках морпеха автомат бил громко и сильно. Наконец-то я смог разглядеть, куда он целился: метрах в трёхстах от нас бежал олень, не ожидавший встретить человека.

В несколько очередей офицер положил животное. Он опять что-то крикнул, и БТР, изменив направление движения, рванул к убитому беглецу.

Когда мы подъехали ближе, солдаты быстро спрыгнули вниз. У оленя были открыты глаза. Быстрыми движениями люди отсекли животному голову, сняли шкуру и разрубили тело на несколько частей. В каждой из них ещё оставалось тепло жизни. Брошенное рядом сердце сокращалось в последних движениях.

На то, чтобы разделаться с оленем, ушло не больше пяти минут. Только что он был жив, а сейчас от него осталось лишь мясо и выброшенные внутренности. Жизнь и смерть отделяла очень тонкая грань.

Уже после того как мы вновь сели в БТР и продолжили путь, я подумал, что сейчас мир был бы немного другим, если бы олень не показался из-за сопки и не попался на глаза солдатам. Или если бы убежал. Или если бы офицер не начал стрелять.

Обычно мы с отцом ели дома. Иногда заходили на камбуз к геологам. Но это бывало редко. А так ассортимент в нашем холодильнике не самый богатый. В основном продукты для длительного хранения. Их завозили на точку один-два раза в год, так что привередничать не приходилось. Каждое свежее яблоко ценилось здесь на вес золота.

– Пап, у нас ничего, кроме макарон, нет? – спросил я.

Отец задумчиво смотрел на меня и, дурачась, опускал и поднимал то одну бровь, то другую.

– Согласен, макароны надоели… Может, на рыбалку пойдём, а?

Я-то, конечно, не против. Но, по-моему, из нас двоих ловить рыбу не умел никто.

– Вот и научимся, – оптимистично заявил папа. – Сам знаешь, не боги горшки обжигают.

У местных мы взяли лодку – старую, вёсельную, с облезлыми бортами и скрипящими уключинами. Геологи поделились с нами спиннингами.

– Не потерять бы их в море… – сказал отец.

Рыбачить решили в ближайшей бухте, недалеко от берега, чтобы не вынесло в открытое море. Я первым забрался в лодку, следом отец. Он оттолкнулся от песчаного берега и взялся за вёсла.

Лодка заскользила по плавным изгибам волн, днище заходило под ногами, и я стал похож на неваляшку, которая должна качаться, чтобы сохранить равновесие. Это были какие-то другие отношения с реальностью. И всего-то несколько метров отошли от берега, а уже всё иначе.

Я опустил руку в Баренцево море. Сотней маленьких иголок холодная вода колола ладонь, обегала борта и вновь становилась непроницаемым северным морем.

Мы отошли от берега метров на тридцать. Отец достал спиннинги и протянул один мне. Где-то на картинках или по телевизору я видел, как лихо забрасывают их в воду рыбаки. Раскручивают леску и со свистом закидывают блесну на несколько десятков метров далеко-далеко. Что-то подобное решил повторить и я: взмахнул, крутанул, швырнул. Кажется, отец даже чуть пригнулся, чтобы его не зацепило крючком.

В общем, мне показалось, что мой первый бросок вышел в целом удачным. Но потом выяснилось, что леска, пока летела, так сильно запуталась, что даже застопорила катушку. Дёргаю её, дёргаю, а она ни в какую.

– Это из-за ветра, – пояснил я себе и окружающему миру.

Отец помог вытащить леску, но распутать её было уже невозможно. Пока я возился, он забросил свой спиннинг. И тоже неудачно: сразу же оторвалась блесна.

– М-да, нехорошо вышло, – протянул отец, вытаскивая её обратно. – Получилось распутать?

Я покачал головой.

– Ну и порыбачили, – отец вытер мокрое от морских брызг лицо. – Ладно, погребли к берегу. Всё равно уже ловить не на что.

Так и вернулись мы домой ни с чем. Опять сварили макароны и легли спать. А леску я потом обрезал. Отец, когда относил спиннинги, пообещал хозяевам подарить новые блёсны. Неизвестно, правда, когда это будет. Как минимум не скоро.

За окном лил дождь: то по-настоящему, то просто моросил. От влаги поселковая дорога блестела как каток, а над нею висел туман.

– Давай сегодня никуда не пойдём, – предложил отец и вытянулся на кровати. Сетка прогнулась под ним и мелодично завжикала.

– Хорошая идея, – я тоже лёг, и моя кровать чуть меньше, но тоже прогнулась и завжикала.

Так и лежали мы, чуть покачиваясь. Когда я подумал, что отец уснул, он спросил:

– Чаю хочешь?

– Ага…

Он отправился на кухню, стал греметь чайником и чашками. Потом мы пили горячий чай с сахаром и бутербродами с кусочками холодного масла, о чём-то разговаривали и смотрели в окно, по которому бежали разводы воды и тумана, напоминавшие картины далёких французских художников. Красивые и лёгкие. Мы их проходили в школе в этом году. А сейчас они сами собой возникли на нашем стекле.

После вчерашнего дождя утро казалось удивительно красивым: нежное солнце над Баренцевым морем, прозрачное небо, доверчивая зелень, которая едва покачивалась от ветра. Это был, наверное, первый погожий летний день. Как выяснилось позже, чуть ли не единственный. От этого особенно ценный.

– Купаться пойдёшь? – спросил Борис, заглянув к нам.

Что ответить на этот вопрос, находясь на берегу Ледовитого океана?

– Купаться? – растерянно переспросил я.

– Я каждый день хожу, – пояснил Борис. – Даже зимой. Без выходных и праздников. И первого января ходил. Сугробы выше меня, ночь полярная кругом, а море – живое. Бьётся о берег, и ничего ему не страшно. Потому что оно сильное.

Мы пошли к морю. По левую руку виднелся маяк, по правую – заброшенный корабль.

На берегу Борис разделся до плавок. Аккуратно уложил спортивный костюм на камень, придавив сверху другим. У самой кромки воды сделал несколько глубоких вдохов, подмигнул мне и пошёл в море:

– Тут главное ноги не повредить, пока до песка доберёшься…

Действительно, какого только мусора не было под ногами. Океан выбрасывал на берег доски и пластиковые бутылки, бобинцы, обрывки тралов[5] и масляные канаты.

– Баренцево море, – говорил Борис, заходя в воду, – одно из шести мест в Мировом океане, куда сносит весь человеческий мусор. Течения так устроены… Самое экзотическое, что тут находили, – это резиновых детских утят. Я по радио слышал, что у берегов Канады с палубы сорвало контейнер. Там их тысячи было. Потом лет пятнадцать по всему миру эту живность ловили. Весёлые такие… У меня пара штук есть. А вон, смотри, венский стул валяется… Принесло же!

Я заворожённо следил за шагами Бориса. Он осторожно вошёл в воду и, выдержав небольшую паузу, нырнул.

Он плыл, аккуратно раздвигая руками холодные воды океана. Делал он это спокойно и размеренно. Метров через двадцать – двадцать пять повернул обратно к берегу.

Мне интуитивно захотелось схватить полотенце и дать ему сразу, после купания. Но Борис с улыбкой покачал головой. Он стоял на ветру, повернувшись лицом к океану:

– Нет, сейчас то что надо. После Баренцева моря этот ветер кажется посланником тёплых краёв.

Точно, подумал я и улыбнулся: говорит, как поэт. И теперь мы улыбались вместе. Борис произнёс нараспев:

– И в размеренном теченье,

И в напоре грозных круч

Жизнь даёт нам утешенье

И рождает света луч.

– Это ваш мальчишеский бог говорит? – спросил я.

– Ага! Он же у меня и говорит, и пишет, – подтвердил Борис и показал на солнечные лучи, которые просачивались сквозь облака и опускались над океаном. – Здорово, правда?

Пока Борис одевался, я подошёл к выступам скал, поднимавшимся над океаном на метр-полтора. Вопреки всем ветрам и холоду, в расщелинах рос золотой корень. И как раз сейчас на коротких и упругих стеблях появились крохотные розовые цветки. Они не боялись ни волн, ни дыхания Севера.

– А знаешь, на чём ты сейчас стоишь? – крикнул мне Борис.

Я испуганно начал поднимать ноги, предполагая, что наступил на какой-то мусор, и он прилип к моим подошвам, и теперь ужасный запах будет преследовать меня ближайшие полгода. Оказалось, нет. Поэт мыслил не столь приземлённо.

– Эти камни называются строматолитами. Три-четыре миллиарда лет назад они были водорослями и создали атмосферу Земли – ту, которой мы дышим сейчас. По крайней мере, так учёные говорят. Я об этом в книжке читал. Такие сине-зелёные водоросли… Говорят, они ещё в Австралии остались. Но те помоложе будут, им всего пара миллиардов лет… А здесь вот они, под боком, хочешь – постой на них, хочешь – погладь… Если приглядеться, в них можно даже окаменелости отыскать: ракушки, хвостики. Я пару таких нашёл, на полке стоят, потом покажу…

Пока Борис говорил, я с воодушевлением разглядывал камни, торчащие из воды. Ничего себе, столько миллиардов лет, а они как новенькие! И так просто лежат под ногами! Вот уж точно: никогда не знаешь, на что наступишь – то ли на помойку, то ли на реликтовые ископаемые! Что за жизнь?!

Глядя издали, я никогда не задумывался, а из чего, собственно, сделан маяк. Он казался чем-то единым – рукотворным факелом с идеальными пропорциями, напоминавшими греческие колонны. Надо было подойти ближе, чтобы выяснить: в основе его – обычные бетонные блоки, которые тоже, оказывается, могут быть красивыми. Всё зависит от того, что из них построить.

Даже в белёсой пелене тумана маяк выделялся на фоне скупых на краски сопок ярко-алыми и белыми полосами во всю высоту башни. А вот внутри никто и не собирался прятать серый бетонный цвет. Не до красивостей тут.

Я сам напросился к хозяину маяка в гости, встретившись с ним в посёлке, у геологов.

– Можно посмотреть? – спросил я и почувствовал, что покраснел, застеснявшись.

Смотрителя звали Дмитрий Григорьевич. Он улыбнулся:

– Конечно, можно…

И вот теперь мы поднимались вверх по железной лестнице. Если не знаешь, что идёшь внутри маяка, ни за что не догадаешься: обычная арматура, кое-где покрашенная, но в основном нет. Шаг за шагом, пролёт за пролётом. И лишь гулкое эхо вторит шагам.

Смотритель маяка провёл меня на самый верх, на площадку рядом с линзой. Я всё надеялся увидеть, как она работает. Для меня это было чем-то само собой разумеющимся, что маяк должен светить всегда. Но оказалось, что летом маяк выключен и запустить его по своему желанию никто не имеет права. В сезон белых ночей маяку дают отдохнуть.

Дмитрий Григорьевич облокотился на ограду, которая окружала круговую обзорную зону. Я встал рядом.

– Смотри, – он показал рукой вправо, – вон там находилась старая башня. Её больше ста лет назад построили. Долго работала. Потом заменили… А вон там дома старые стояли, ещё в девятнадцатом веке… Я в архивах смотрел. Народ тут коров держал, свиней – не смотри, что Арктика! Аккуратно всё было, снимки сохранились. И свадьбы играли, и детей рожали, и рыбу ловили… И счастливы были. Может, потому что землю эту любили. Не на словах, а на деле. Заботились о ней. Да только давно это было. И вот теперь земля без любви. Ей от этого плохо. А людям и подавно. Вон сколько тут народу спилось от безнадёги. Руки опустили… А чуть ослабишь, перестанешь барахтаться, всё – конец…

Он помолчал и добавил:

– Здесь всё очень хрупко и очень быстро проходит… Как и в большой жизни… На материке…

Мы постояли ещё минут десять и спустились вниз.

У геологов царило оживление.

– А у нас гости, – произнёс Сан Саныч в своей неизменной тельняшке. – Смотри, кто пришёл…

Рядом с ним стоял оленёнок и доверчиво брал хлеб с руки повара. Оленёнок был совсем маленьким. Я вспомнил оленя, которого уложили с бэтээра, и почувствовал, что на глаза наворачиваются слёзы.

Оленёнок совершенно не боялся людей и доверчиво тыкался мордочкой в каждого, кто приближался. Заглядывал в глаза, словно пытаясь разглядеть в них что-то. Он доверял людям, в отличие от взрослых зверей, которые в любой момент готовы сорваться с места и убежать прочь.

– А можно мне? – попросил я. – Покормить.

– Сейчас хлеба принесу. Только что испёк, – кивнул здоровяк.

Он быстро сходил в столовую и принёс душистую буханку чёрного хлеба.

А потом я долго стоял с оленёнком. Он брал с моей ладони мякиш, который я отламывал от буханки с масляной чёрной корочкой. Кусок ему – кусок мне. Он слизывал хлеб с ладони тёплым языком, слюнявил мою руку и чуть щекотал её.

У полуострова были разные берега. Совсем непохожие. Могло даже показаться, что они не имеют ничего общего. Рядом с посёлком тянулась песчаная коса. Хоть пляж устраивай, если бы не холод. Справа на смену песку приходила плоская скалистая гребёнка, тянувшаяся к воде, о которую белой пеной бился тяжёлый океан. Влево берег резко поднимался над морем, оставляя внизу узкую полоску земли.

Огромные одинокие близнецы-утёсы стояли на этой ничейной земле сами по себе. Материк их уже отпустил, но в последний момент они словно остановились перед бескрайним океаном, не решаясь сделать последний шаг, и теперь смотрели вдаль.

Когда мы с отцом впервые добрались до этих каменных исполинов, был уже вечер. Розово-красное солнце низко катилось над морем и сопками, освещая наши обветренные лица.

– Для саамов[6] эти утёсы священные… – говорил отец, и мы оба зачарованно разглядывали силуэты двух гигантов, черневшие на фоне густого синего моря, чистого голубого неба и зелёных холмов.

Мы подошли ближе. Я дотронулся ладонью до камней у основания утёсов. В лучах вечернего полярного солнца они ещё хранили остатки дневного тепла, не унесённого ветром. Подумалось, что камням надо его впитать и беречь, чтобы хватило на долгие тёмные месяцы зимы.

Вблизи стало видно, что утёсы напоминают пирог, сложенный из каменных слоёв. Казалось, ударь, и слой можно снять и взять в руку. Но это ведь камень, а не кварц. Он здесь стоит миллионы лет и простоит ещё столько же. Как говорится, срок гарантийной службы – почти вечность.

Я любил приходить к утёсам в свободное время. Сидеть на скале над ними и смотреть на море, облака и лучи солнца. Всё это постоянно менялось. То они хмурились друг на друга, и серый цвет перетекал с неба на землю. То вдруг в этом панцире непонимания проскакивал всего один луч света, вырвавшийся из облаков, и всё становилось иначе. Острым рапирным ударом он пронизывал серый страх, и уже волны разбегались по океану, унося с собой в вечность и морские глубины солнечное свечение.

В его лучах в середине лета наступила сказочная неделя тепла, единственная за весь год. Незаходящее солнце плавно парило над волнами северного моря, забиралось на сопки полуострова и вновь уходило в сторону океана. Оно меняло цвет от бледно-жёлтого до оранжевого и даже малинового, и в каждом миге было столько теплоты, доверия и вечной силы, что их хватало земле на целый год.

В это время зацвёл иван-чай. Подъёмы сопок и впадины болот покрылись лиловыми и пурпурными цветами. Их яркие вспышки на фоне скупых северных красок казались чудом, в которое никто не верил, но оно наступило тихо и спокойно, как и подобает настоящему чуду.

Под стать краскам был воздух – всегда лёгкий и свежий, казавшийся таким прозрачным, что его можно было разглядывать до самого горизонта. В нём смешивались мимолётные, словно духи, робкие запахи не верящей в долгое лето тундры и солёное дыхание близкого моря. А ты стоял посреди этого бескрайнего простора, и дышал полной грудью, и пил этот воздух, словно чистую, чуть сладковатую воду.

Мне нравилось, что на полуострове не надо продираться через кусты и поваленные деревья и можно идти по сопкам хоть до горизонта. Ты видел свой путь на несколько километров вперёд. И от этого крепло радостное чувство лёгкости. И постепенно приходила уверенность в том мире, который меня окружал.

Кстати, в тундре не было змей, ящериц и всяких гадов, которые могут незаметно подкрасться и напасть, застав тебя врасплох. На Севере не от кого ждать подлости. Здесь для этого слишком холодно, смеялись геологи.

А вот крапива росла хорошо, но и она была какой-то деликатной. Рядом с котельной и кухней и вовсе вымахали настоящие кущи с меня ростом. Я поначалу хотел с ними бороться, но Сан Саныч остановил. Сказал, что, во-первых, она не кусается, потому что на Севере только мороз да ветер умеют это делать по-настоящему.

– А во-вторых, щи из свежей крапивы всегда под рукой! И с нашим летом она все три месяца сохраняет свежесть. Идеальный вариант!

И действительно, частенько, готовя обед, Анатолий выходил из кухни и прямо с крыльца состригал пару веток крапивы. Щи, между прочим, получались отличные.

В один из моих походов к утёсам начался сильный дождь. Спрятаться было негде, поэтому пришлось вымокнуть. После этого я решил построить укрытие, где можно будет скрываться от непогоды. Так и поступил и уже вскоре чуть в стороне от утёсов, под скалами, соорудил подобие шалаша – из камней, коряг и обрывков тралов, выброшенных на берег.

В своём убежище я представлял себя моряком, выбравшимся на неизвестную землю после кораблекрушения. Из мусора, принесённого волнами, я пытался обустроить свой вымышленный мир. Пустые бутылки были лампадами. Тяжеленный бобенец, который я нашёл рядом с сетью, служил мне глобусом. Было даже оружие – обломок гарпуна. В рюкзаке я приносил бутерброды и термос, было так здорово пить сладкий чай на берегу Ледовитого океана.

Правда, и напугался я один раз. Опять начался дождь. Пока я шёл к утёсам, он просто моросил. Но на берегу ветер гнал его с такой силой, что тонкие струйки превращались в острые стрелы. Да ещё море шипело под боком. Придя к утёсам, я тут же забрался в своё укрытие.

Внутри было тихо и спокойно. Чтобы согреться, я налил чая и развязал пакет с бутербродами. И в этот момент сквозь шум прибоя, ветра и дождя отчётливо расслышал чужое дыхание. По-моему, я так и застыл с бутербродом во рту. Ужас пронзил меня. И только тут до меня дошло то, о чём я никогда не задумывался раньше. Здесь могут оказаться все кто угодно: и медведь, и росомаха, да мало ли кто ещё! Даже какой-нибудь вампир! Что, их тут не бывает, что ли?

Я судорожно размышлял, что в следующий раз надо обязательно взять с собой что-нибудь, чем можно защищаться по-настоящему, но сейчас-то ничего под рукой не было! Мой взгляд судорожно искал хоть что-то: камень, палку, бутылку, тот же обломанный гарпун. Но в эту минуту в проёме, который служил дверью, появилась морда оленя.

Не знаю, как ему это удалось, но он забрался в мой шалаш, ничего не задев, развернулся и примостился рядом, как собака. На пару с ним мы и съели оставшиеся бутерброды, а после, когда непогода утихла, каждый пошёл по своим делам.

Когда я вернулся домой, дождь опять зарядил в полную силу. Он продолжался несколько дней, которые я провёл с книгой. За окном свистел ветер, ухала железная крыша какого-то сарая, дождь швырял в окно пригоршни воды. А я лежал в кровати, укутавшись одеялом, и чувствовал себя по-настоящему дома. Потом из-за шторма вылетело электричество, и я пошёл в дизельную. Да уже и хотелось чего-нибудь поделать.

Дизель не справлялся с нагрузкой и жадно захлёбывал бензин вперемешку с воздухом, словно тяжелобольной человек.

– Старый уже, – сказал я, решив по-взрослому завязать разговор.

Макарыч махнул рукой:

– Он ещё нас с тобой переживёт. Уже полвека работает, и ничего… Надо бы его только почистить, профилактику сделать…

Он посмотрел на меня:

– Умеешь?

Я отрицательно покачал головой. Макарыч подмигнул:

– Давай научу… Парню всегда пригодится.

Он скинул фуфайку и остался в рабочей куртке. Потом достал из металлического шкафчика ещё одну и протянул мне:

– Возьми запасную, а то перемажешься…

Я надел рабочую одежду. Она была немного великовата, и я закатал рукава. Пока я переодевался, Макарыч снял с дизеля кожух и скинул ремень.

– Дизель – как сердце. Принцип тот же. Пока крутится – будет жизнь, будет энергия. Так что дизель всегда должен быть исправен, – сказал он. Видимо, ему тоже хотелось поговорить.

Он аккуратно откручивал детали, любовно держа их в руках и обращаясь к ним как к друзьям: «Генератор, стартёр, насос, коленвал, клапана…» Я плохо понимал смысл, но чувствовал в этих словах поэзию, красоту и силу, которых раньше не замечал. Макарыч передавал детали мне, и я протирал их ветошью. Руки быстро стали чёрными от смазки, но мне это даже нравилось.

Часа за полтора мы разобрали двигатель, прочистили его, а потом собрали. Макарыч подтянул ремень и поменял клапан, который ему не понравился. Так и сказал:

– Не нравится он мне…

А что в нём может не нравиться? Клапан – он и есть клапан.

– Это ты так говоришь, пока не разобрался. Я их за свою жизнь столько перевидал. Я тебе с завязанными глазами скажу, какой хороший, а какой нет…

– Я так не могу, – констатировал я.

– Ну, какие твои годы! Научишься…

Когда, перемазанные и уставшие, мы вышли из машинного зала, от дождя остались лишь мелкие капли. В лучах вновь появившегося из ниоткуда солнца они тут же превращалась в радужную россыпь, оседавшую на сочной зелёной траве. Пахло влажной корой деревьев – даже не знаю, откуда взялся этот запах. Тут и деревьев-то толком нет. Арктика всё-таки. Разве что с южного берега полуострова ветер принёс их терпкий аромат в наши края.

Утром меня разбудил непривычный гул. Чужой. Не такой, к которому я привык за последние недели: шум генератора, свист проводов и антенн, грохот гэтээски. Что-то гремело и ухало, билось по одному и тому же месту, словно незакреплённая балка.

Пока я вставал, шум стих, и я забыл о нём.

Примерно через час после завтрака я отправился к своим утёсам. Свежие следы колёс на дороге напомнили об утреннем шуме. Следы вели к утёсам.

Я взял чуть в сторону, поднялся на скалу и лёг так, чтобы мне были видны люди внизу. Посреди берега рядом с утёсами стоял старый зелёный ГАЗ-66. Я уже знал, что его называют «шишигой». Люди ходили вокруг машины, громко смеялись, потом разожгли огонь. Они жарили что-то из привезённого с собой, подходили к воде, опять смеялись.

Когда с едой было покончено, из того, что осталось, они скручивали в руках небольшие шарики, а потом подбрасывали в небо – так, чтобы чайки и бакланы могли поймать их. Ничего не подозревавшие птицы хватали еду на лету, а после проглоченный вместе с хлебом карбид разрывал их.

Людей внизу это очень веселило. А мне стало страшно. После нескольких минут оцепенения я встал и ушёл. Но даже дома, под одеялом, меня ещё долго тряс озноб.

К утёсам я вернулся на следующий вечер. Берег был пуст, люди уехали, оставив после себя пивные бутылки, полиэтиленовые пакеты, не до конца обгоревшие картонные коробки. На утёсах они намалевали масляной краской дурацкие надписи типа «здесь кто-то был». Нагадили и уехали. А гадость осталась.

– Масляная краска сама не сойдёт, – сказал Макарыч, когда я вернулся в посёлок и рассказал ему. – Её затирать надо…

Он встал и начал ходить по машинному залу в поисках непонятно чего. Открывал дверцы, заглядывал в ящики и наконец протянул мне банку уайт-спирита:

– Вот! Наверное, подойдёт…

Несколько дней я оттирал надписи. Не сразу, но краска поддавалась, и постепенно камни вновь становились чистыми. Конечно, они были всего лишь камнями, но я даже разговаривал с ними. Мне казалось, что слова растворялись в шуме прибоя и улетали далеко-далеко, подхваченные морским ветром. Из-за него я и не услышал, что грузовик вернулся.

Я стоял перед ними с тряпкой и ведром растворителя в руках. Против солнца и ветра я не мог разглядеть лиц. Понимал, что слабее их, но уйти не мог. И не знал, что делать. Убегать не хотелось. Всё равно бы догнали. Да и не стоило проявлять слабость. Чтобы хоть как-то защититься, я поднял палку.

Её выбили первым же ударом. Потом кто-то толкнул меня сзади. Тут же подставил подножку.

Обида и возмущение жгли меня, и, поднявшись, я кинулся на обидчиков. Но их было слишком много.

В посёлок я вернулся поздно вечером. Не хотелось, чтобы кто-то видел меня. Но проскочить незамеченным не удалось. Кажется, в такие моменты все как нарочно выходят на улицу, даже если это единственная улица длиной в пятьдесят метров… И все увидели, что у меня на глазах слёзы.

– Я ничего не мог сделать, – пытался я объяснить. – Их было шестеро или семеро… А потом они достали банки с краской и разбили об утёсы.

Меня душила злость и обида. И я не знал, что делать.

– Это, наверное, срочники с «Мечты»… Такой позывной у них красивый, а они там как в ссылке, и никакой мечты у них на самом деле нет… – пытался успокоить меня Борис. – Такие люди тоже бывают. Тут уж ничего не поделаешь…

Я понимал, что меня хотят поддержать и утешить, но в такие моменты от любых слов становится только хуже. И слёзы текут не от физической боли, а от сознания, что тебя унизили.

Но когда обида стала чуть менее острой, я принялся вынашивать планы мести. На полуострове было несколько мостов – деревянных, покосившихся, но всё-таки мостов, с помощью которых можно было заметно сократить почти любую дорогу. Никто не помнил, когда их построили, тем не менее ими пользовались. Я мог предположить, где в следующий раз проедут матросы-срочники. И знал, что буду делать.

Я шёл по дороге, которая вела к моим утёсам со стороны «Мечты». И, как и предполагал, вскоре оказался у моста через Пьяный ручей. Пьяный – это почти официальное название. Несколько раз здесь на повороте бились машины, так что, преодолев его, народ вздыхал свободнее. Кто не за рулём, мог и выпить. Такая была традиция. Потом здесь построили мост, поворот стал чуть менее опасным. Но ведь мост сооружён давно. И вряд ли кто-то следит за его состоянием.

Когда я осмотрел деревянные пролёты, мне показалось, что я прав. Если подпилить всего одну балку, потом подтолкнуть её и сдвинуть несколько камней, то в следующий раз мост может и не выдержать. Так я и сделал.

С помощью взятых с собой инструментов и валявшейся рядом коряги я расшатал балку, а потом сапёрной лопатой вытащил из-под опор камни. Чувство холодной мести делало мои действия расчётливыми и придавало уверенности в собственных силах.

После того как я проделал всё это, дорога домой была лёгкой и беззаботной. Съедавшая меня обида немного утихла. Моя месть уже почти стала реальностью.

Когда я вернулся на Цып, отец уже был дома. В последние дни мы редко общались. Он много работал, а я не хотел рассказывать, что произошло. Близким людям говорить об этом особенно трудно. И я не знал, как он отнесётся ко всей этой истории.

Между нами возникла неловкая пауза. Она длилась и длилась. Мы стояли друг против друга. А потом я заплакал навзрыд. И уткнулся в отца. Я плакал и плакал, а он просто прижимал меня к себе. Так и стояли мы с ним. Пять или десять минут – не помню. Всё-таки это здорово, когда есть в кого уткнуться, когда совсем плохо. Тем более если это отец.

– Да, их было слишком много, – говорил отец. – В такой ситуации трудно сражаться… Бывает… Не надо бояться проиграть. Невозможно всегда побеждать. На бой надо выходить, если ты знаешь, что это твой поединок. И проигрывать не стыдно, если сражался за настоящее дело и постарался сделать всё, что в твоих силах.

После разговора с отцом я провалился в глубокий, лечащий сон, едва коснувшись головой подушки. Было такое чувство, словно с души упал камень. Но посреди ночи я проснулся. Теперь уже от страха, что из-за меня, от моих рук могут погибнуть люди, пусть даже те, которые обидели меня.

Я вскочил. За окном в низких солнечных лучах парил полярный день. Я растолкал отца.

Помню, как мы вместе бежали к мосту. Так быстро я ещё никогда не бегал. Даже на уроках физкультуры, когда на нас смотрели девчонки.

Отец захватил с собой инструменты. Мне он дал лопату, а сам бежал с ломом. Не самая удобная экипировка для бега, но мы очень спешили.

А дальше всё было как в кино. Мы увидели грузовик, который ехал к мосту, и помчались навстречу, размахивая руками и крича.

Но они не останавливались. Когда машина уже поднялась на мост, я кинулся ей наперерез с раскинутыми руками. Водитель ничего не мог понять, но затормозил. В этот момент мост затрещал, и одно колесо провалилось между разъехавшимися досками. Матросы с криком выскочили из грузовика, и мы вместе принялись выталкивать его обратно на грунтовую дорогу.

Когда всё закончилось, отец сказал, что надо положить поперёк моста балку. Чтобы другие не въехали и пользовались объездом через брод. Испуганные матросы сделали это беспрекословно.

Когда мост был перекрыт, отец спросил:

– Это вы были на берегу? Там, где утёсы?

Матросы молчали, глядя в землю. Я стоял рядом с отцом.

– На любую силу всегда найдётся другая сила, – произнёс он. – И каждому всё равно придется отвечать за свои поступки.

Он кивнул в мою сторону:

– Он вас простит, но в другой раз вы можете не дождаться снисхождения. А сейчас уезжайте. Эта дорога теперь для вас закрыта. Вы сами положили здесь шлагбаум.

Матросы-срочники молча сели в машину и уехали.

Больше я их никогда не видел.

В следующие дни я ещё несколько раз приходил к утёсам с растворителем и старыми тряпками. И оказалось, что всё не напрасно. Благодаря этой истории я умудрился сделать… научное открытие!

Да-да! Когда я уже почти закончил отчищать камни, к моему огромному удивлению, из-под белой краски проступил настоящий петроглиф! Старинный наскальный рисунок!

– Автор неизвестен, зато имя археолога войдёт в историю! Трам-пам-пам-пам! – торжественно пропел отец, когда я показал ему своё открытие. – Как ты разглядел-то?! Просто молодец!

Рука древнего художника выцарапала на скале человека, рядом с ним – лодку и лабиринт. Всё было очень чётко видно, особенно в низких лучах вечернего солнца. Я даже удивился, как раньше никто не заметил этого рисунка.

– Надо же, тысячи лет назад жил какой-то человек, весь в шкурах или что там тогда носили. И вот он взял да нарисовал произведение искусства, как мог и где мог. Ему же захотелось это сделать, представляешь! И он сделал! Здорово!

Мне было очень приятно от этих слов отца. Даже показалось, что он радовался моему открытию больше меня.

По такому случаю, вернувшись домой, мы даже устроили небольшой праздник: напекли блинов и ели их со сгущённым молоком. А больше всех насмешили Борис и Макарыч, которые пришли к нам на запах вкусностей:

– Тут все открытия делаются неожиданно. Есть на Рыбачьем одно место, там древние лабиринты на скале нарисованы. Охрой… Нашли их военные. На рыбалку отправились, дождь начался. Спрятались под навес, а там – ба! – стоянка древних людей.

– Нет, – решительно возразил Макарыч. – Всё не так было. Солдаты пошли в соседний посёлок на танцы, на обратном пути заблудились. Зима, ветер, и они с гармошкой по сопкам ходят. Спрятались под навес, а тут и лабиринты. Они сначала решили, что это кто-то из сослуживцев развлекался. Ну, надписи типа «ДМБ-89». Наутро вернулись в часть. Их – на гауптвахту. Они про эти рисунки, что, мол, научное открытие сделали. И вместе со своими охранниками пошли смотреть. А потом уже учёные приехали, описали.

– Это всё байки, – махнул отец. – Я ещё одну версию слышал. На рыбалку поехали офицеры, а тут неожиданно проверка у морпехов. Специальная, без предупреждения. Танки едут, стреляют, всё взрывается. Ну, они и стали прятаться под скалами и лабиринты нашли. А по ним ещё гаубица хотела ударить. Раз – и никаких бы рисунков не было. Они своею грудью, можно сказать, исторический памятник защитили.

Все недоверчиво хмыкнули:

– Ну, да, у нас тут всё – одна сплошная байка!

После найденных мной наскальных рисунков я попросил Бориса показать стоянку древних людей, о которой он рассказывал. Борис охотно согласился. Сказал, что находится она по местным меркам недалеко. Километров десять-одиннадцать. Пока шли, рассказывал, как сюда приезжали археологи.

– Студенты. У них то ли практика была, то ли ещё что-то. Они тут могильники искали. А какие тут могильники, если сплошные скалы? Но у них поначалу никто ничего не спрашивал. Из вежливости.

Ушли они в сопки. День возятся, другой. Потом приходят и говорят, что у нас тут всё неправильно. Мы понять не можем. А они наседают, где ваши песчаники, говорят. Вы их, небось, налево продали, на стройплощадки, и вообще историю не бережёте. Мы им намекаем, что тут песчаников за последние несколько тысяч лет вообще не было, одни скалы. Они на нас хмуро смотрят. Мы – на них. Короче, потом выяснилось, что у них в институте билеты на поезд перепутали. Ту группу, что к нам собиралась, отправили курганы на юге копать. А этих – к нам. Вот они курганы и искали.

Студенты приуныли, но деваться некуда: им же ещё отчёты сдавать об итогах полевых работ, а тут такой конфуз. Прикинули они чего-то, лопаты взяли и пошли по тундре бродить. Дней пять их не было. Мы даже волноваться начали, не случилось ли чего. А они приходят – чумазые, голодные, но счастливые.

Выяснилось, что в одном старом фундаменте отыскали погреб, а в нём – кучу пожелтевших газет и книг на норвежском, русском, финском языках. Сказали, что археологическое открытие сделали…

А тут ведь колонисты отовсюду были. Их ещё царское правительство приглашало. А потом всех прогнали. Революция, войны… Спокойно жить не получалось. Кого-то переселили, кого-то в тюрьмы… И ведь ни за что пострадали – из-за одних подозрений. Неправильно это… Нельзя жить, как в осаде. Развиваться надо, тогда и к тебе потянутся. Если только запрещать, ничего не выйдет…

А люди, между прочим, тут толковые жили. Много для этой земли сделали. След такой оставили, что их до сих пор поминают добрым словом… Так вот студенты и нашли какой-то их архив. Они потом ещё премию получили за вклад в науку и развитие добрососедских отношений.

Я уважительно покачал головой:

– Вот бы и мне что-нибудь такое найти!

– Ну, какие твои годы! Найдёшь ещё, – успокоил Борис. – У тебя вся жизнь впереди. После наскальных рисунков – всё что хочешь найти сможешь. А стоянку древних людей потом подробно изучали. Другая научная партия. Так что работы тут всем хватит.

Мы с Борисом ходили уже почти два часа. Погода постепенно испортилась, но мой спутник всё никак не мог найти место, только говорил, что где-то совсем рядом. Мы кружили и кружили, петляя между сопками, и, сказать по правде, уже устали. Пошёл дождь – сначала моросящий, потом зарядил по полной. Ветер трепал наши куртки, ноги ныли, но стоянка будто потерялась.

– Что такое?! – возмущался Борис. – Не могу найти – хоть провались!

Мы поднимались на очередную сопку, чтобы в сотый раз с возвышения посмотреть на местность. Но серое небо точно придвинулось к земле, напустило тумана, и разглядеть что-либо было почти невозможно. В довершение всего посреди лета по земле застучали бусинки града.

– Дыхание Арктики! И такое бывает, – пояснил Борис и тут же вскрикнул, подняв голову: – Ой!

Следом за Борисом я взобрался на вершину сопки. И сразу понял, что его удивило. Огромный валун – тонн в пять, а то и шесть – стоял перед нами на маленьких камнях, словно на ножках.

– Никогда не встречал здесь сейдов![7] – изумился Борис.

Мы стояли на вершине, но как раз здесь ветер почему-то совсем не тревожил. На подступах он испытывал нас, а тут уже принял за своих.

– Я тоже первый раз сейд вижу, – признался я.

– Ну, точно – летучий камень, – Борис похлопал его по боку. – Запрыгнул на свои ножки, словно живой, и стоит теперь здесь. Пока на другое место не переберётся.

Я недоверчиво посмотрел на Бориса. Он поймал мой взгляд:

– Ну, так саамы говорят, а они тундру знают. Это для нас тут всё непонятно, и учёные до сих пор молчат про то, как появились сейды. Но они же есть, это факт. Сам видишь.

Оставалось только согласиться.

– Саамы вообще считают их живыми. Говорят, они не всех к себе подпускают. Проверяют – ну, вот как нас он по тундре водил, дождём испытывал. А потом подпустил-таки к себе. Вон и погода успокоилась.

И точно: ветер и дождь прекратились, сквозь лёгкие облака проступили солнечные лучи. Привалившись к сейду, мы присели. Достали из рюкзаков термосы и бутерброды, попили чая и немного передохнули. По-моему, даже чуть-чуть вздремнули.

– Ладно, пошли домой, – произнёс Борис.

– А как же стоянка?

– Найдётся, – он махнул рукой и, закинув рюкзак за плечи, добавил: – Так всегда: ищешь одно, а находишь совершенно другое. Это нормально. Не только ведь ты в поиске. События, вещи, встречи тоже ищут тебя. И находят, когда это по-настоящему нужно.

А стоянку мы действительно нашли в другой раз. Чуть-чуть сопки перепутали, поэтому и промахнулись сначала. Теперь Борис шёл, сверяясь с какими-то своими записями, и даже пару раз взял в руки компас. Он остановился у скалы высотой метров пять:

– Кажется, здесь. Так-то, конечно, и не скажешь. Но у всех людей логика схожа – хоть сейчас, хоть десять тысяч лет назад. Надо укрыться от непогоды, найти пропитание, защитить себя и детей. Вот древние люди под этими скалами себе местечко и облюбовали. Учёные здесь наконечники стрел, крючки рыбацкие, фигурки разные находили, какие-то черепки. Тут всё понятно, а вот что неясно – так это лабиринты. Я по ним место и запомнил. Сейчас покажу.

Борис пошёл в сторону океана, внимательно глядя под ноги. Наконец он обнаружил то, что искал:

– Вот, видишь, круги из камней выложены?

Я присмотрелся и постепенно среди ковра ягеля различил спирали из камней, поросших мхом и лишайником.

Мы подошли ближе. Древний орнамент проступил более ясно.

– Зачем они были нужны, никто не знает. В голову к нашим далёким предкам не залезешь. То ли рыбу ловили[8], то ли своим богам молились… Сейчас уже ни у кого и не спросишь…

Я достал из рюкзака блокнот, чтобы набросать расположение камней. Не могу сказать, что я обладал художественным талантом. Но почему-то в этот момент захотелось именно нарисовать то, что увидел. Борис сказал, что можно не торопиться, и я почти час ползал по лабиринту, пытаясь как можно точнее передать увиденное. Солнце начало клониться к морю, тени стали длиннее, а древние круги проступали всё более отчётливо, словно проявляясь из глубины далёких времён.

– Всё-таки интересно, что же хотел передать нам тот древний архитектор, который вот так же, как мы, ползал по сопкам вокруг этих камней тысячелетия назад? – посмотрел я на Бориса.

В ответ он только развёл руками.

Вести с Большой земли приходили нечасто. А уж когда приходили, то все говорили, что лучше бы их не было.

На весь посёлок имелась всего одна спутниковая телевизионная тарелка. Да и она показывала неважно: то военные своими радиоволнами перебивали, то спутник лишь по краю накидывал на нас зону вещания. Но в этот раз сигнал дошёл почти без искажений.

– Тело неизвестного морского животного выброшено на берег полуострова Рыбачий в Баренцевом море. Об этом сообщили рыбаки проходившего мимо сейнера. Данные, полученные со спутника, подтвердили информацию, – бодро произнесла девушка-диктор, и на экране появилось чёрно-белое изображение. Контуры, проступавшие на космической фотографии, отдалённо напоминали изгибы берегов нашей земли. Чёрное пятно, обведённое красным фломастером, по мнению специалистов, как раз и было неизвестным животным.

– Учёные выдвигают предположения о древних животных, тела которых появляются в результате таяния льдов в Арктике, – заключила ведущая с очаровательной улыбкой.

Работяги-геологи, сутками не вылезавшие из тундры, только хмыкнули в тарелки, когда в столовой на телеэкране закончились новости. На большее не было сил. Каждый день они уставали так, что вечерами мечтали только о сне.

– Ну и специалисты! Ерунду всякую рассказывают, – зевнул Сан Саныч; даже он сегодня выглядел уставшим. – Вот уже и древние чудовища у нас нашлись… Всякое бывало, но с такими фантазиями ещё не сталкивались.

И люди продолжали молча уплетать толстые макароны-трубочки. Я раньше таких не ел, а здесь они казались почти деликатесом. Ложки и вилки сосредоточенно стучали о тарелки. Над столом мерцала голая лампочка, пытаясь показать, что уже вечер.

А через пару дней выяснилось, что древним чудовищем оказался маленький кит. Не в смысле детёныш. Просто маленький. Метра три, не больше. Он был немного похож на дельфина, только чуть крупнее. И ещё без плавника. Лежал на гальке, и только иногда волны касались его хвоста.

По словам геологов, раньше киты здесь выбрасывались чаще. Что заставляет животных так поступать, неясно. Что-то они здесь забыли. Вот только что? И почему они ценят это больше, чем собственную жизнь?

– Есть версия, что много тысяч лет назад Рыбачий был островом. В проливе между Большой и Малой землёй плескалась вода. Вот там и ходили киты… Теперь для них здесь дороги нет, но они об этом не знают… – рассказывали геологи.

Немного странно: если так было сотни тысяч лет назад, то ведь нынешние киты тогда не жили. Откуда же они знают об этом? Где у них живёт эта память?

– Лучше бы эти учёные, чем байки травить по телевизору, по делу б говорили. О том, что по-настоящему важно. А то такую глупость придумают… Для этого и учёными не надо быть.

А близко к киту я подходить не стал. Не хотел смотреть в его лицо. Или как там у них – морду. Мне казалось, что ему было очень плохо, раз он ушёл из океана, из своего дома. Но сейчас мы уже ничем не могли помочь.

С письмом английскому послу у меня как-то не задалось. Когда я принёс его в первый раз, браконьер взял конверт, повертел в руках, потом положил во внутренний карман штормовки и несколько дней о нём не вспоминал. В мой следующий приход письмо попалось мне на глаза сразу же: Степан сидел на плоском камне перед пятиэтажкой и держал его в руках вместе с англо-русским словарём.

Чего-чего, а уж словарь я никак не ожидал здесь увидеть. Я подумал, что Степан хочет проверить, всё ли правильно я написал. Он уточнил у меня несколько английских выражений, а потом в конце концов попросил переделать письмо, высказав пожелание уточнить, как именно он нашёл табличку. Хоть это и было непросто понять из его объяснений, я всё-таки справился с задачей достаточно быстро и через несколько дней снова принёс письмо. Но тут мой браконьер пропал.

Не застав Степана, я положил жёлтую папку-уголок с письмом на плоский камень. Здесь он точно её заметит, даже если будет просто проходить мимо. От возможного дождя бумагу спасёт папка, так что я просто привалил письмо булыжником и ушёл.

Вернувшись через пару дней, обнаружил, что папка так и лежит на месте, а значит, мой браконьер здесь не появлялся. Я выждал ещё три дня, но ничего не изменилось.

Когда я рассказывал о своих опасениях в посёлке, народ как-то неопределённо пожимал плечами. Ну, мало ли куда могло занести Степана. С ним бывает.

И тут разгорелся международный скандал. По полной программе.

Пришёл я в очередной раз, чтобы убедиться, что мой браконьер не появился, а он сидит на своём плоском камне тихий-тихий. На меня не смотрит и взгляд отводит в сторону. И как-то подозрительно спокойно всё делает и в разговоры не вступает. Думаю, что-то здесь не так. И точно. Пока я со Степаном про английское письмо говорить пытался, откуда ни возьмись появились пограничники – наши, с заставы, знакомые.

– Здорово, Степан, – говорит старший в наряде офицер.

– А-а, здорово, командир, – отвечает браконьер, словно только что его увидел. Я-то их уже давно заметил, да и Степан, наверное, тоже.

– Чаем-то угостишь? – спрашивает командир.

– А чего ж не угостить?

Пьём чай, а разговор не клеится. И вот минут десять спустя командир достаёт фотографию из планшета – это у него такая сумочка кожаная на боку – и спрашивает:

– Твоя лодка?

Степан придвигается, берёт фотографию в руки, внимательно рассматривает.

– Не-е-е, не моя.

И в глаза пограничнику смотрит. И тот – ему. И аккуратно так головами покачивают из стороны в сторону.

– Ну и хорошо, – говорит командир. – А то я уж думал, твоя… Норвежцы её у себя засекли. Вроде как к ним в какую-то деревню заходила. Говорят, нарушение границы и всё такое – сам понимаешь. А мы-то им в ответ, что у нас даже мышь не проскользнёт. А тут целая лодка. Смешно даже. Но проверить-то мы всё равно обязаны… Вот и заглянули к тебе.

– Проверка – это да… Это всегда надо.

– Вот и я о том же. Ну, спасибо за чай.

Командир облегчённо встал.

– Может, ещё?

– Да нет, мы пойдём… – они пожали друг другу руки, пограничник похлопал меня по плечу и уехал.

Только спустя пару недель Степан рассказал, что произошло на самом деле.

Оказывается, вышел он на своей лодке порыбачить. И тут его в море понесло. Болтало-болтало и к норвежскому берегу прибило. К деревне какой-то. Степан там бурю переждал. Перед обратной дорогой в магазин зашёл. Тут только и понял, что страною ошибся.

Норвежцы спохватились, когда он уже из их государственных вод вышел, бумагу написали. А наши пограничники молодцы: своего не сдали. Для вежливости проверили. Или сделали вид, что проверяют. И норвежцам написали: дескать, указанный случай места не имел и вообще не мог иметь, потому что у нас ни одна мышь не проскочит.

В общем, так и закончился инцидент. На официальном уровне к нему больше не возвращались.

– Ну, что у тебя с днём рождения? – спросил Борис. – По-прежнему переживаешь?

На эту тему я отмалчивался. Мне казалось, взрослые не очень-то понимают, почему я так волнуюсь из-за праздника. Как им объяснить, что ждёшь его целый год, ждёшь, а в последний момент вокруг даже нет друзей, которые могут тебя поздравить? Не привезёшь же их издалека. И к ним не съездишь.

Я промолчал. Борис не стал настаивать. Просто налил чая, поставил стакан передо мной. И после большой паузы, во время которой можно было и забыть, о чём мы говорили, добавил:

– Человек сам создаёт себе праздник. Где бы он ни был. Книжка такая есть – «Праздник, который всегда с тобой». Там, конечно, про один город написано – про Париж. Но вообще-то настоящие праздники – это те, что не зависят от обстоятельств…

И он, взяв свою чашку, занялся тумблерами и приборными лампочками, что мигали вокруг. А я просто сидел рядом, пил чай и смотрел за мелькавшими огоньками: где-то далеко-далеко за ними были люди, которые тоже хотели видеть близких и слышать их голоса. Может, кто-то из них живёт в Париже или ещё где-нибудь. И, возможно, у кого-то из них тоже скоро день рождения. И они ждут его так же, как я.

С этими размышлениями я иногда приходил на реку, что впадала в океан километрах в двух от Цыпа. Настоящего спиннинга у нас по-прежнему не было, но с моим опытом вполне хватало и самодельной конструкции.

После нашего с отцом выхода в море я многому научился. Вставал на валуны, наполовину сидящие в воде, и закидывал леску с хлебным мякишем в воду. Потом Сан Саныч подарил мне старенькую почерневшую блесну и выдал пасту ГОИ. Как я потом выяснил, это означало «паста Государственного оптического института». Но это название произносили слитно как «пастагой». Я впервые слышал это слово, и оно мне понравилось и казалось настоящим.

Часа за полтора с помощью «пастагоя» я натёр блесну кусочком войлока до более-менее блестящего состояния и пользовался ею. Хотя рыба всё равно не ловилась. Как объяснили старожилы, на выходе в море поймать её трудно. Но я и не расстраивался. Мне нравился сам процесс. Стоишь себе над рекой, смотришь по сторонам, вода бежит по камням, а ты – часть этого мира, в котором никому ничего не надо доказывать, всё находится на своём месте и не залезает на чужую территорию.

В очередной раз, не поймав ничего, я уже готовился смотать нехитрое рыбацкое снаряжение, как выше по течению реки появилась современная надувная лодка с яркими бортами. Не чета старым облезлым деревянным карбасам, прогнившие остовы которых то там, то тут валялись на берегу.

Лодку несло в открытый океан. Потом она наткнулась на камень и на секунду остановилась, словно в нерешительности. Затем течение развернуло её, потянуло в сторону, в водоворот, закрутило и подтолкнуло к моему берегу.

Брошенная лодка не может означать ничего хорошего. Воображение уже рисовало страшные картины. Откуда она взялась? Где её хозяин? Что с ним произошло? Ответов не было. Но вскоре они нашлись.

Пока я пытался подтащить лодку к мелководью, на горизонте появился тот, кто мог быть её хозяином. Человек резво бежал по сопкам, перепрыгивая через камни, и то поднимал, то опускал руки, в которых были вёсла.

Через несколько минут, весь красный и запыхавшийся, он добрался до меня и, как само собой разумеющееся, спросил:

– Поймал? Отлично! А то б мне так влетело от жены! Мама не горюй! – Всё это говорил, как мне показалось, уже очень взрослый человек – чуть выше меня, толстенький. Вон, даже жена есть. Хотя он, похоже, побаивался её, словно мы – строгого учителя. – Да… – протянул он, когда мы вдвоём наконец-то вытащили лодку на берег. – Я, понимаешь, за эту лодку такие деньги отдал, что даже сказать страшно. Тем более жене. А купил специально, чтобы сюда на рыбалку приехать. Сам здесь первый раз, жену еле уговорил. Так ведь ни одной рыбины не поймал! Стою на берегу и чувствую, как жена из наших коттеджей в лагере на меня смотрит. Я её взгляд за версту чую. Такой он у неё… энергичный. А если бы ещё и лодку упустил, то и вовсе – сматывай удочки! Ух!

Человек замолчал, оглядываясь по сторонам. Он сидел на берегу рядом со своей лодкой и переводил дыхание:

– А места здесь классные! Вот бы ещё никто над душой не стоял. И если б рыбу эту не надо было ловить, а так просто походить, подышать – вообще фантастика!

Я посматривал на хозяина лодки, который серьёзно и сосредоточенно наслаждался природой и сетовал на невозможность найти гармонию, и мне стало весело. Но я вежливо кивал, соглашаясь с его словами.

Потом он встал и сказал в сердцах:

– Да ну её совсем! Говорят, что рыбалка спокойствия прибавляет, а я никогда так не нервничал – то из-за рыбы, то из-за жены. Вот и лодку упустил, пока спиннинг распутывал. Уж лучше грибы собирать!

Тут я не смог сдержаться и засмеялся.

– Да, брат, тебе смешно… – вздохнул мужчина.

Он подошёл к лодке и, перевернув, взвалил её на плечи. А потом неожиданно вновь сбросил на землю:

– Слушай, а ты местный?

Я неопределённо кивнул.

– Я ведь сюда и сына взял. А он только и делает, что сидит дома перед телевизором да на планшете играет. Его жена никуда не пускает. Знаю, что скажет: мол, ты чуть лодку не потерял, как тебе после этого ребёнка доверить можно? Так ты, может, зайдёшь? Вам всяко веселее будет.

– Не знаю, – ответил я. – Может быть…

– Заходи, наш лагерь недалеко, всего пара километров… – Тут он поскользнулся на мокром камне, сплюнул и сказал: – Точно лучше за грибами…

Сына горе-рыбака звали Мишей, но мама называла его Майклом. Он оказался симпатичным тихим парнем в очках, только очень затюканным. Его маму я видел лишь издали: высокая, с длинными волосами, она смотрела на всех сверху вниз. Какая-то топ-модель. Ей по подиуму ходить надо, а тут тундра, вот она, наверное, и возмущалась. И ничего не разрешала – ни гулять, ни бегать. В общем, несладко приходилось Мишке. Я это по глазам понял, когда нас его папа познакомил.

Дружить нам было непросто. Мама его никуда не пускала. Оно и понятно: у них там, в лагере для богатых туристов, конечно, всё было по высшему разряду, а у нас тут баня с дырявыми окнами. Понятно, конечно, что там цивилизация, но как-то скучно. Да и охранники лагеря внутрь пускать меня не хотели.

Я-то считал, что это неправильно: если все люди равны, то и правила должны быть одинаковые для всех, без всяких там отдельных зон. Но никто со мной в дискуссии по этому поводу не вступал.

– К сожалению, так устроен мир, – говорил отец в ответ на мои рассуждения.

– Как-то неправильно он у вас устроен, у взрослых… – возражал я.

Но мы с Мишкой придумали так бороться с этими обстоятельствами.

Граница их лагеря проходила по расщелине скал. Расстояние между камнями – метра полтора. Мишка сидел на одной стороне, я – на другой. Никто ничего не нарушает, а вроде как можно заниматься своими делами. Нашим любимым развлечением было скалолазание. Сначала мы спускались на дно расщелины. Это метра три. А потом поднимались каждый по своей стене.

Главное было перехитрить охранника, которому очень не нравилось моё присутствие здесь. А чего возмущаться, лагерь – это что, чужая земля, не наша? Он её что, купил? И может мне всё запрещать?

– Такие правила, – бубнил он себе под нос.

А я ему:

– Дурацкие у вас правила.

Иногда, когда никто не видел, мы с Мишкой перебрасывали над расщелиной доску и ходили друг к другу в гости, а когда над нами вновь нависала угроза со стороны охраны, каждый вновь убегал на свой камень.

Так и сидели мы там, как два индейца или два саама, молча с закрытыми глазами вглядываясь в мир и в самих себя. А охранник вглядывался в нас.

В общем, и работа у него дурацкая.

– А почему тебя мама Майклом зовёт? Она у тебя что, англичанка? – спросил я Мишку.

– Да нет… – ответил он. – Она просто говорит, что меня надо так воспитывать… Говорит, что русских нигде не любят, потому что у нас сплошная грязь и беспорядок. И надо отсюда уезжать.

– А ты что думаешь?

– Да ничего не думаю, – признался Мишка. – Как я могу что-то думать, если мной как в компьютерной игре управляют. У меня и возможности-то нет самому что-то решать…

– М-да, – сочувственно протянул я, вспоминая разрушенные здания посёлка и свою тоску в первые дни после приезда. – Хотя и в грязи жить не хочется…

Какая-то правда во всём этом была. Вот идёшь по тундре: красивая-красивая, скалы – как памятники мировой мудрости и величия. И тут же под боком – брошенная ржавая машина, оставшаяся от военных. Или свалка пакетов, остатков еды – это уже туристы. Отдохнули, нагадили и уехали. Скорее всего, навсегда. Потому что, если бы собирались вернуться, так бы не поступили. А когда всего этого много, то становится совсем тоскливо. Вот и пойми: права Мишкина мама или нет? Так просто не разобраться.

Ветер и шум волн были самыми привычными звуками Рыбачьего. Они наполняли воздух, проникали в скалы и расщелины, прижимались к ягелю, перебирали крохотные белые, жёлтые, фиолетовые арктические колокольчики и уверенно обнимали ярко-малиновые цветы иван-чая. В общем, было понятно, почему на этой земле родились саамские йойки[9]. Так здесь звучит мир, и расслышать его можно, только если поверишь ветру и морю.

Вот почему, услышав мычание, я удивился. Ну откуда тут могут взяться коровы? Мычание не прекращалось, и я пошёл на этот призывный глас.

Несколько раз нырнув и вынырнув из-за сопок, я оказался почти у моря, там, где скалы оберегали бухту от ветра, а на лугах росла высокая по местным меркам трава. У меня глаза полезли на лоб, когда я увидел, что посреди сочной зелени действительно гуляла корова и мирно щипала травку, словно была и не в Арктике вовсе. Солнце ярко светило над нами. Даже океан в его лучах потеплел и превратился из серого в синий. И посреди всей это красоты – бурёнка в белых и чёрных пятнах.

Я осторожно спустился вниз и направился к неожиданной гостье, не очень понимая, чего от неё ждать. То ли она на меня кинется, то ли убежит. А может, убегу я. Кто знает, что на уме у арктических коров?

Нас разделяло метров десять, когда она оторвалась от травы и, подняв голову, посмотрела на меня. Судя по всему, нрав у северных бурёнок был ещё более тихий, чем у их южных сестёр. Несколько секунд она разглядывала меня, а потом вновь занялась пощипыванием травки.

Пока я оглядывался по сторонам, прикидывая, откуда она могла появиться – не из моря же, – за спиной раздался звон колокольчика, и по тропинке между скал на луг вышел телёнок. Рядом с ним шагал браконьер Степан. Он издали помахал мне и потянул малыша в мою сторону.

– Вот, фермером решил стать! – не дожидаясь вопроса, Степан показал на своих подопечных.

– Ничего себе! – произнёс я.

– А что тут такого?! Если сто лет назад здесь коров держали, то почему сегодня не попробовать?

– Они что, сами пришли? – спросил я.

– Да нет, конечно. По нашим дорогам сюда так просто не дойдёшь. Знакомый с материка привёз. Он там хозяйство держит. Решил попробовать летом свою живность сюда на выгул отправить. Вон какие поля: пасись – не хочу, этим, похоже, нравится.

И действительно, корова и телёнок мирно гуляли по берегу Ледовитого океана и щипали травку.

– Буду при них пастухом. А если дело пойдёт, то и сам коров заведу. А может, овец. Вон в Норвегии… – тут Степан чуть замялся. – Ну, когда я там был, то видел, что у них овцы по всем сопкам гуляют. И шерсть дают, и мясо. Так что и в Арктике можно жить не одной рыбой!

Я уважительно покивал.

– На оседлый образ жизни переходите, – серьёзно сформулировал я.

– Ну, вроде того, – согласился Степан.

А пока мы с ним всё это обсуждали, на пастбище появился ещё один гость – наш оленёнок. Он подошёл к корове и телёнку и стал внимательно на них смотреть. А те – на него. А мы со Степаном – на всех троих.

Несколько секунд животные из разных миров внимательно изучали друг друга. Оленёнок переводил взгляд с коровы на её ребёнка и обратно. При этом телёнок сразу же сделал несколько шагов в сторону гостя, но, посмотрев на маму, остановился.

Пауза длилась недолго. Корова вновь вернулась к траве, а телёнок с оленёнком обнюхали друг друга, после чего знакомство, судя по всему, состоялось, и они уже вместе направились к воде. Со стороны это выглядело идиллически: море, чистое небо, солнечные блики, а на берегу рядом стоят телёнок и олень. И всё это – в Арктике!

– Я только вот чего понять не могу: почему у них и олени, и овцы пасутся, а у нас всё как-то не по-человечески… – задумчиво произнёс Борис, когда я рассказал ему про корову и планы Степана перенять опыт норвежцев. – Я тут книгу одну читал. Воспоминания о поездке великого князя Владимира на Мурман в 1886 году[10]. Они тогда по всему нашему побережью прошли. Много чего посмотрели. Потом пишут, что море у нас с норвежцами одно, а соседи раза в три больше трески ловят. И качество у них лучше: рыба аккуратная, белая. А у наших рыбаков – серая, да и мало её.

Придумали, что надо наладить производство соли (соли тогда не хватало в стране), и все проблемы будут решены. Это вроде как позволит рыбу лучше хранить. Но вот сейчас с солью проблем вроде нет, так ведь и рыбы нашей нет по-прежнему.

Или вот приехали они на первый в России китобойный завод. Тут неподалёку стоял. А тогда по всему миру вокруг китов много разговоров велось. И промысел этот приносил большие доходы. Норвежцы были впереди всех. Ну, наши по их примеру за дело и взялись. Да только через пару-тройку лет всё закрылось. Невыгодно, разорились. Там, у них, выгодно, а у нас – нет. Почему – не знаю.

Я, когда это прочитал, глазам своим не поверил. Такое ощущение, что не сто пятьдесят лет назад написано, а сейчас. Ну почему так выходит? У них там и люди живут прилично, а мы по всему острову бочки ржавые раскидали и выживаем. Тогда, кстати, тоже наши в землянках жили, а соседи – в приличных домах.

Море-то у нас одно, и земля такая же, а чего-то не получается. Вот и овцы у них везде пасутся, а у нас одна корова – уже событие.

– Ну, не одна, – поправил я, – с телёнком…

Но Борис не слышал. Он тяжело вздохнул.

– Так и маемся: то власть у нас дурная, то люди плохие. Вот и ходим по замкнутому кругу.

Как-то утром – я ещё не успел толком проснуться и встать с постели – в дверь постучали. Очень деликатно. Три раза.

– Открыто, – крикнул я, потому что у нас действительно всегда было открыто. В посёлке двери не запирали.

Но мне не поверили и опять постучали, пока я надевал тапочки и пробирался в прихожую.

За дверью стоял Мишка в своих толстых очках. От удивления я даже икнул.

– Как это ты сюда пришёл? Тебя же мама не пускает. Сбежал?

Мишка отрицательно покачал головой:

– Она ногу подвернула: наступила на камень неудачно. Её на вертолёте увезли. Ну, я к тебе и отпросился у папы. Он там на радостях огромную рыбу поймал – первый раз в жизни…

Мишка всё это рассказывал даже без тени улыбки, а меня опять смех начал разбирать.

– Заходи, – распахнул я дверь. – Завтракать будешь?

– Давай, – охотно согласился Мишка.

После завтрака мы вышли в сопки. В отличие от меня, приехавшего сюда с нулевым запасом знаний о месте, где предстояло жить, Мишка был подкован гораздо лучше.

– Вон за теми холмами был командный пункт, – сказал Мишка, держа в руке компас и карту, распечатанную из интернета.

– Ничего себе холмы! – воскликнул я. – Это же настоящие горы!

Мишка не ответил, потому что уткнулся в карту.

– Там внутри – настоящие катакомбы: комнаты, переходы, доты…

Мы посмотрели друг на друга. В грудной клетке сладко заныло от страха и любопытства. С этих слов и начался наш поход.

Поначалу он напоминал игру в сталкеров. Если раньше ты видел такое только в компьютере, то в реальной жизни, конечно, приходишь от этого в восторг: ходить по заброшенному миру, изучая его, и за каждым поворотом ждать появления какого-нибудь монстра, который поднимет лапы и разинет пасть, откуда вылетит огромный огненный шар… Но я уже побывал однажды в выброшенном на берег корабле. Поэтому меня одолевали сомнения:

– А ты уверен, что мы правильно делаем, отправляясь внутрь горы?

Мишка задумался:

– Не знаю… Но сейчас у меня есть шанс побродить, и я хочу его использовать… Когда ещё получится?

Выходило, что сами обстоятельства подталкивали в путь. Мы решили не сопротивляться и взяли с собой всё, что, как нам казалось, может пригодиться: фонарики, спички, ножи и на всякий случай по бутерброду и термос с чаем.

Сопка с командным пунктом только казалась близкой. Мы шли уже полтора часа, но преодолели лишь половину пути. Приходилось обходить болота, карабкаться по скалам, перепрыгивать через ручьи. На всё это уходили время и силы. Только часа через три мы приблизились к горе. Она стояла перед нами молчаливая и спокойная, словно приглядывалась к тем, кто пришёл, и решала, что с ними делать.

Прежде чем продолжить поиски, мы сели отдохнуть. Каждый достал по бутерброду, налили в кружки чая.

– Давай сейчас съедим один бутерброд, – предложил Мишка, – а то на обратный путь не останется.

Эта была правильная мысль.

– Что-то мы мало еды взяли… – сказал я.

– Да, мало… – согласился Мишка.

Мы разделили бутерброд пополам, выпили чая. Сил, кажется, прибавилось. Я посмотрел в сторону дома, туда, откуда мы пришли. За спиной простиралась бескрайняя зелёно-оранжевая тундра, залитая солнцем, с озёрами, валунами и цветущими болотцами. Над нами куполом сияло чистое голубое небо. И только тёмная гора отбрасывала тень и вызывала дрожь в спине – то ли от холода, то ли от страха. Я повернулся к ней.

– Где тут может быть вход? – рассуждал Мишка, оглядываясь по сторонам. – Если немцы стояли с юга, то было бы логично сделать вход с севера. Так безопаснее…

– Верно, – согласился я.

– Но там тоже был риск нападения с моря – значит, другой вариант…

– Тоже верно, – опять согласился я, отметив вдумчивое Мишкино отношение к деталям.

– С запада могли выйти диверсанты. Получается, самое безопасное направление – это северо-восток. Оттуда было меньше всего угроз. Значит, будем искать здесь, – решил Мишка.

Мы двигались вокруг подножия сопки в надежде увидеть хоть что-то, напоминающее вход в командный пункт. Приходилось всё время то чуть подниматься, то немного спускаться, чтобы обойти обломки скал, или перелезать через валуны и россыпи камней. Мышцы болели после долгой дороги, и каждый шаг давался всё с большим трудом, но мы шли, и шли, и шли. А входа нигде не было.

– Может, пойдём обратно? – высказал я мысль, которая уже часа полтора назад забралась в голову. Теперь она окрепла, обжилась и чувствовала себя там вполне уверенно.

– Давай ещё передохнём, – предложил Мишка.

Мы сели прямо там, где стояли. Значит, не только я устал. Солнце светило в глаза. Хотелось лечь и раскинуть руки. Но на камнях сделать это было невозможно.

Говорить не хотелось. Пересохшее горло требовало воды. Болели ноги и спины. Мы достали термосы и выпили по трети кружки чая.

– Да, пожалуй, надо домой, – вставая, произнёс Мишка. – Хотя жаль, что не нашли.

– Может, этот вход вообще взорвали, чтобы он оставался секретным, – предположил я, поднимаясь.

Пока я поправлял рюкзак, Мишка спустился ниже камней, под сопку, и только там ответил на мои слова. Но я не расслышал:

– Что-что?

– Не взорвали, говорю. Иди сюда.

Ровно под тем местом, где мы сделали последний привал, из скалы виднелся коридор. Вроде тех, из которых выходят команды на футбольное поле. Посередине бетонного короба – проём. Когда-то давно его, наверное, преграждали ворота. Но сейчас от них остались только огромные петли. Перед входом лежала груда камней. Видимо, она должна была защищать бывший секретный объект, но камни обсыпались, приоткрыв путь внутрь.

– Нашли! – выдохнул я.

– Ага, – кивнул Мишка.

Мы стояли перед входом, не решаясь ничего предпринять. Цель нашего похода уже не казалась такой заманчивой.

– Предлагаю отметить это место и вернуться потом, – сказал я.

– А если маму выпишут? – спросил Мишка. – Опять будет: «Майкл туда, Майкл сюда…» Если она вообще узнает про эту скалу, её, не дай бог, удар хватит, тогда точно уж никуда не попаду. Давай хотя бы немного пройдём, а?

– Да, несладко, когда всё запрещают… – посочувствовал я. – Ну, давай рискнём…

Потребовалось несколько минут, чтобы глаза привыкли к темноте. Свет фонариков был слишком слабым. Он лишь едва скользил по стенам. Под ногами хлюпала вода.

Сказать по правде, мне уже не хотелось идти. Совершенно. Так бывает. В самый последний момент наступает полная ясность. Начать с того, что никто не знает, где мы, и ещё неизвестно, когда примутся нас искать, если что. А случиться могло что угодно: обвалится бетон, свалимся в какую-нибудь шахту, снаряд рванёт, их тут наверняка немало. Я уже не говорю про чудовищ и монстров из компьютерных игр. А если здесь логово бандитов?

По коже бегали мурашки, тряслись колени. Но Мишка, восхищённый приключением, казалось, ничего не замечал и шёл вперёд. И с каждым шагом белый просвет входа за нашими спинами становился всё меньше и меньше.

Когда коридор повернул вправо, я схватил Мишку за рукав. Мой голос стал твёрдым, как у командира заставы, когда он проводил построения:

– Миша, стой! Дальше точно нельзя. Мы не сможем выбраться! Это не компьютерная игра. Здесь не получится пройти этот уровень второй раз!

– Ещё десять метров, – попросил Мишка. – Ну, хотя бы пять.

Пять так пять, решил я и отпустил его руку.

Он сделал несколько шагов и шёпотом крикнул:

– Смотри!

Я подошёл. Мы стояли у входа в комнату, куда нас привёл длинный ход. Фонариков не хватало, чтобы осветить всё помещение. Мы видели бетонные стены, новые коридоры, панцирные сетки кроватей, стеллажи. Поражённые, сделали несколько шагов, оглядываясь по сторонам. И это было огромной ошибкой.

Выйдя в центр комнаты, мы уже не могли вспомнить, откуда пришли и как идти обратно. Ещё минуту назад мы это знали, но сами и отрезали себе путь к спасению.

Осознав это, я почувствовал, что ужас сжимает сердце. Страх парализовал меня, и я застыл как вкопанный.

Что и говорить, ситуация – хуже не придумаешь. Но паника – плохой советчик. Чтобы как-то справиться с ней, я закрыл глаза, сделал глубокий вдох, пытаясь решить, что делать.

– Миша, мы, кажется, заблудились, – стараясь говорить спокойно, произнёс я.

Ответ Мишки меня поразил:

– Не волнуйся, я об этом подумал и везде ставил крестики мелом… Вон, посмотри… Ты просто не обращал внимания. Так что не волнуйся…

При этом он совершенно спокойно продолжал осматривать помещения и заглядывать в коридоры и комнаты.

– Слушай, а ты что, совсем не боишься? – спросил я, немного придя в себя.

– Бояться, например, темноты – не очень-то умно… У каждой опасности есть своя причина, её надо понять и знать, что-то с ней делать. На то нам и даны мозги, чтобы думать, а не кричать непонятно из-за чего.

Я оценил. Но на всякий случай проверил: крестик был на месте.

Лишь одна из дверей перед нами оказалась закрытой. Огромное колесо плотно держало замок запертым, и открывать его мне совершенно не хотелось. Чего нельзя было сказать о Мишке.

Всем телом он навалился на замочный механизм, и удивительным образом зажимы и крепления поддались его небольшому весу и безграничной жажде познаний. Замки щёлкнули, и под мои слова «Ну нет, только не это!» дверь отворила дорогу в неизведанное.

– Я никуда не пойду! – решительно заявил я.

– Я тоже, – согласился Мишка. – Только загляну на минутку.

И, не дожидаясь моей реакции, начал протискиваться в открывшуюся щель.

– Ого! – спустя несколько мгновений воскликнул Мишка, оказавшись внутри.

И это его «ого» было таким загадочным, что я не выдержал и последовал за ним. И действительно, заглянув внутрь, я понял, что там было чему удивляться.

Я, конечно, не разбираюсь в командных пунктах. Для этого, наверное, надо идти в военное училище. Или на военного историка. Но тут и не требовалось специального образования, чтобы понять: настоящие пункты управления должны выглядеть именно так.

Большой стол, стеллажи для карт, полки для аппаратуры. И пусть всё это было старым, с облезлой краской и ржавчиной, но оно выглядело таким настоящим, что воображение уже рисовало, как здесь следили за обстановкой, принимали решения, отдавали приказы. И нет таких мальчишек, которые этого не любят хотя бы частичкой своего сердца, потому что каждый ведь хочет быть сильным и уверенным в себе. А ещё – причастным к большому и важному делу, за которое даже дают награды, а девушки смотрят с восхищением…

В этот-то самый момент дверь за нашими спинами скрипнула. Потом раздался щелчок. Я бросился к закрывшейся двери. Она не поддавалась, и мы с ужасом поняли, что оказались именно там, куда так боялись угодить, – в ловушке.

В такие моменты сразу вспоминается, что ты сделал неправильно. Не проверил дверь, не поставил какой-нибудь упор, никого не предупредил, не настоял на своём – да много ещё чего сделал неправильно. Чуть ли не всё.

Мы возились у двери, но никакие усилия не помогали. Она стояла намертво, и даже упоры, которые могли бы помочь, были срезаны. Ситуация становилась катастрофичной. Со всей ясностью я понял, что скоро сядут батарейки фонариков и мы погрузимся в полную темноту.

Мы с Мишкой хмуро смотрели друг на друга. По нашим лицам тёк пот. Щёки ввалились. В один момент стало холодно.

– Только не вздумай спать! – сказал Мишка. – Это верная смерть!

Об этом я знал, но не знал, как можно бороться со сном и вообще что делать в такой ситуации. Хотелось закричать. Так я и поступил. Поднял голову и крикнул. Но только эхо прокатилось под сводами и вернулось обратно ни с чем.

Мишка был неожиданно спокоен.

– Помоги мне, – сказал он и забрался на железный стол.

Оттуда он принялся светить по углам, спрыгивал вниз, проверяя то, что смог разглядеть, потом, раздосадованный, возвращался обратно. Он искал хоть какую-нибудь лазейку, чтобы вырваться из западни, но ничего подходящего не находил. Из этой ловушки не было выхода.

Осознание приходило постепенно. Бессилие делало слабыми мышцы. Несколько раз я толкнул дверь плечом, но с каждым ударом всё яснее чувствовал, что шансов нет.

Я бессильно привалился к стене. Мишка сел рядом. Мы молчали. Фонарик я выключил, чтобы сэкономить то, что ещё можно было сберечь.

Эти несколько минут тишины вместили чуть ли не всю прожитую жизнь. Все те привычные вещи вроде творога с вареньем и сметаной на завтрак, на которые и внимания-то не обращаешь. Но вот сейчас мысли о них почему-то больнее всего… А ещё близкие люди, которых уже никогда не увидишь. Они всегда были рядом, а ты даже не сказал им, как их любишь! А ещё ведь я сто лет не катался на скейтборде! И как же я теперь без него!

Если честно, хотелось завыть. Как волк.

Как же быстро глупая игра превратилась в трагедию!

Крик вперемешку со страхом сидел в горле, лёгких, животе. Бился в такт пульсирующей крови, искал выхода наружу.

В этот момент стало по-настоящему страшно. Я вспомнил про день рождения, до которого оставалось всего ничего. От этого сделалось совсем плохо. И по щекам беззвучно покатились слёзы.

Не знаю, как долго мы находились в таком состоянии. В темноте время совсем невозможно понять.

– А дома я хожу в музыкальную школу – на гусли, – неожиданно сказал Мишка.

– На что? – переспросил я.

– На гусли, – очень вежливо повторил Мишка.

– Это ты к чему?

– Я никому об этом не рассказывал, как-то стыдился. Ну кто в наше время учится играть на гуслях?

– Это тебя мама отправила? – решил поинтересоваться я.

– Нет, родители просто в музыкалку отправили, а там надо было самому выбирать. Все на гитару пошли. На гусли – никто. А там бабушка-учительница. И у неё такие глаза добрые, и с такой улыбкой она на нас смотрела… Я последний выбирал. Вот в этот момент и решил: а чем гусли хуже? И пошёл…

Мы помолчали.

– Я тебе потом сыграю. В городе… – сказал Мишка, поднимаясь.

Я включил фонарь и направил на своего друга. Он был спокоен. Или я просто не видел его глаз за стёклами очков. Он смотрел на потолок:

– Ну-ка, посвети…

Я встал и подошёл ближе. Мы боялись поверить. Но нет, всё-таки мы не ошиблись: прямо над нами в темноте высокого потолка виднелось нечто напоминавшее железный люк.

Пришлось закинуть на стол несколько ящиков. Чуть ли не час ушёл на то, чтобы выбить ржавые прутья, державшие крышку. Для этого мы использовали куски арматуры, валявшиеся под ногами.

Наверное, в обычной ситуации мы вряд ли смогли бы с их помощью сделать хоть что-нибудь, но сейчас мы били по люку с остервенением, на какое способен лишь тот, кто борется за свою жизнь. И с каждым ударом, от которого скрипели замки, внутри нас рождалась новая сила. И уже не осталось ни следа от страха и беспомощности. Жажда жизни, осознание её ценности гулом проносились по катакомбам, переполняли нас и не давали опускать руки. С каждым ударом мы доказывали своё право на жизнь. И мы её заслужили.

Когда люк с треском упал, я едва успел отскочить в сторону. Мишка направил вверх тускло светящий фонарь, и мы оба вскрикнули:

– Есть!

За люком начинался вертикальный колодец, такая узкая шахта, в стены которой была вмонтирована железная лестница.

Видели бы вы, с какой скоростью мы карабкались наверх! Я боялся, что лестница может сорваться со старых креплений и мы полетим вниз. Но в таком случае я был готов упереться в края колодца и карабкаться, как Спайдермен. Но я старался гнать от себя тяжёлые мысли. Всё будет хорошо. Хватит с нас неприятностей. Тем более когда в вышине мелькает небо. Или то, что им кажется… Хотя мы были убеждены, что ничего иного там и не может быть.

К счастью, небо не подкачало. Оказалось ровно там, где мы и предполагали. А уж когда мы вырвались из скалы, победный крик разнёсся над сопками. Мы стояли с Мишкой на макушке самой высокой из них и, раскинув руки, давали этому миру знак, что мы вернулись, мы живы, мы смогли защитить своё право на жизнь. Мы были готовы петь и танцевать до бесконечности. И это несмотря на то, что ещё предстояло несколько часов обратной дороги!

Когда мы выбрались на макушку сопки, выяснилось, что внутри мы пробыли от силы часов пять-шесть. Это я понял по положению солнца в небе. А мне казалось, чуть ли не всю жизнь.

Да, и самое удивительное! Я же до этого не умел подтягиваться. Совершенно! Болтался на перекладине, как сосиска. Иногда чего-то там трепыхался, но всё равно подтянуться не мог. А тут я совершенно точно помнил, что подтягивался и подтягивался, да ещё и Мишку тянул. Точно помню: было. А как это у меня получалось, до сих пор не понимаю.

И всё-таки обратный путь оказался тяжёлым. Уже стемнело, и было трудно выбирать верную дорогу. Опять приходилось обходить валуны и речки, прыгать по болотным кочкам, нырять со скалы на сопки.

Как вышло, что Мишка споткнулся и подвернул ногу, я даже и не видел. Только услышал тихий крик и звук падения. Потом обернулся и подошёл к нему. Миша уже сел, но встать не мог.

– Ничего, осталось немного. Облокачивайся на меня…

Так мы и шли на трёх ногах, а я не без лёгкого ужаса думал, что ждёт нас дома. Но всё-таки на душе было спокойно. По-настоящему страшного мы избежали, из-за остального и волноваться не стоило. Вокруг царила тишина. Северное небо спокойно укрывало нас своим бескрайним куполом, словно защищая от любых неприятностей. К тому времени уже начинало смеркаться, а это значило, что полярный день устремлялся навстречу полярной ночи. И даже казалось, что при желании в небе можно разглядеть звёзды: ковш Большой Медведицы и самую яркую из них – Полярную, сиявшую ровно над Северным полюсом.

Я понимал, как волнуются наши родители. Поэтому, услышав шум двигателей – а до маяка оставалось ещё километра два, – тут же достал из рюкзака ракетницу – настоящую, хоть и не новую. Её дал мне отец, когда мы только приехали, сказав:

– Если что, стреляй. Это знак просьбы о помощи.

– А если никто не увидит и не придёт? – спросил я.

– Здесь так не бывает. Обязательно увидят и придут.

Я поднял ракетницу над головой, зажмурился и нажал на спусковой крючок. Не с первой попытки, но всё-таки он поддался. Ракета, зашипев, взметнулась вверх красной полосой.

Минут через семь к нам подъехал БТР. На борту сидели наши отцы и морпехи, которых я уже видел. Несколько часов они искали нас, и вот мы наконец-то нашлись.

Что и говорить, досталось нам тогда! Но, как ни крути, за дело.

– Вы нарушили всё, что можно! – гремел мой отец, когда мы сидели на кухне и ели по второй тарелке жареной картошки.

– Ушли и никому ничего не сказали! – подхватывал Мишкин папа.

– А если бы не этот люк, что бы вы делали?!

– Мы бы вас никогда не нашли!

– Вы не подумали ни о себе, ни о нас!

– Это верх безответственности – перед собой, своими жизнями и перед нами!

Нас распекали вдоль и поперёк. Причём совершенно справедливо. Ну а мы и молчали, потому что были полностью согласны.

Рядом молча стоял морпех. Он мне сначала не понравился, когда подстрелил оленя, а тут выяснилось, что это он поднял шум, когда на его участке неизвестные проникли в командный пункт времён Великой Отечественной войны:

– Парни, запомните навсегда: в мужской жизни все правила написаны кровью и горьким опытом. За ними – судьбы сотен людей. Вы уже не дети, должны понимать, что игры заканчиваются, когда речь идёт о человеческой жизни и безопасности. Своей или чужой! Нарушать правила – это очень большая ответственность, которую человек берёт на себя. Сто пятьдесят раз подумай, прежде чем сделать. И если есть возможность не нарушать – не нарушай. Это как правила дорожного движения.

– Понятно? – спросил отец.

Всё было верно. Мы молчали. И лишь в конце ужина встали с понурыми головами:

– Простите, пожалуйста…

Все молчали.

– Идите спать, – сказал отец.

Мы с Мишкой легли на соседних кроватях. Его оставили у нас, перевязали ногу, и сейчас он чувствовал себя лучше.

Даже не знаю, кто из нас с Мишкой уснул быстрее – он или я. Добрались до кроватей, тихонечко легли на них, вытянули ноги и… И всё – больше ничего не помню. Только то, что сон был глубокий и настоящий. Но это я почувствовал уже на следующее утро.

Через пару дней на Северном флоте начались учения – настоящие, большие. Мы регулярно слышали гул техники где-то на соседних сопках. На горизонте в океане то и дело появлялись силуэты боевых кораблей. Иногда в небе пролетали самолёты. Мы задирали головы, а спустя несколько секунд – так быстро летали истребители – возвращались к своим занятиям.

Вообще-то ко всяким военным делам я отношусь спокойно. При виде оружия в обморок от восторга не падаю, да и особого желания возиться с ним у меня нет. Думаю, это всё-таки не моё. Но Мишка от уханья орудий воодушевился. И настоял, чтобы мы посмотрели, чем там занимаются военные.

Мы прошли примерно километр в сторону полигона, пока нас не остановили морские пехотинцы. Это оказались уже знакомые ребята с офицером. Только сейчас я прочитал надпись на его нагрудном шевроне: «Палицын С. М.». Он проследил за моим взглядом и улыбнулся:

– Сергей меня зовут, Сергей Михайлович.

Выяснилось, что идти дальше нельзя: опасно. Но отсюда ничего не увидишь. Офицер понимающе посмотрел на кислую физиономию Мишки и неожиданно предложил:

– А пострелять хотите?

Я отрицательно покачал головой. Зато Мишка, наоборот, охотно согласился.

Морпех усмехнулся.

– Вообще-то мужчина должен уметь с оружием обращаться, – непонятно кому сказал он. То ли мне, с осуждением, то ли Мишке, в поддержку.

Мишка охотно шагнул вперёд и решительно протянул руку, чтобы взять автомат. Я пододвинулся к нему.

– Подождите, – опять улыбнулся военный. – Прежде чем стрелять, краткий курс теории.

И вместо ожидаемого мною рассказа про то, как надо целиться, – как в тире, когда покупаешь десять пулек, – заговорил совсем о другом. Он сел у бэтээра и поставил автомат себе на колено.

– Оружие – сложная вещь. Я говорю не о конструкции, а о смысле. Оно, конечно, несёт смерть. Но ведь то же самое можно сказать о чём угодно. Даже о чувствах, которые могут ранить и порою даже убить. Но оно может и защитить, спасти. А значит, весь вопрос в том, ради чего его используют. Это самое главное. Вот поэтому я всё-таки думаю, что оружие в руках настоящего мужчины – это прежде всего ответственность. Оружие опять же может быть разным: карандаш, которым ты пишешь письмо или статью, или компас, с помощью которого принимаешь решение о выборе курса корабля, везущего сотни людей, или скальпель хирурга, и так далее. За всем этим – ответственность. Мужчиной становится тот, кто готов брать ответственность на себя и принимать правильные решения.

Мы внимательно слушали. Даже дышали тихо, чтобы ничего не пропустить.

– Теперь что касается оружия, которое стреляет. Миллионы лет живут люди. И, наверное, всегда мечтают о мире. Вот только отказаться от оружия никак не получается. Ведь обязательно найдётся кто-то, кто захочет сохранить его у себя, а потом и применить. В общем, правила использования оружия у людей меняются, но без него люди не могут. По крайней мере, пока. И всегда получается, что настоящий мужчина должен уметь защищать. А этому надо учиться.

Морпех замолчал. Мы молчали тоже.

– Ну, кажется, это главное. Теперь давайте попробуем.

Мы встали. Офицер взял автомат в обе руки:

– Вот предохранитель. Его не трогать. Только я. На спусковой крючок жать медленно. Целиться знаете как? В тир ходили?

Мы опять закивали.

– Ну, тогда идём.

Вслед за морпехом мы отошли метров на десять от машины.

– Вон те сопки видите? – спросил он.

– Видим, – с волнением в голосе отрапортовали мы.

– Там каменные пирамидки стоят. Видно?

Тут кивнул только Мишка в своих очках.

– Ну, тогда подходи и целься по ним.

Мишка сделал несколько очень осторожных шагов к рубежу, который обозначил офицер. Он внимательно посмотрел на оружие, морпехов, мишени. Затем аккуратно взял автомат.

– Будет отдача, но ты не бойся. Я помогу и буду поддерживать, – офицер взял автомат своими крепкими руками, за которые и ухватился Мишка.

Сухой треск нескольких выстрелов прокатился по сопкам. Потом Мишка сделал несколько очередей. Грохот автомата был таким сильным, что мне окончательно расхотелось стрелять. Мой приятель стрелял точно: несколько раз попал в те самые пирамидки, о которых говорил офицер, и камушки со свистом разлетелись во все стороны. Наконец наступила тишина, и я понял, что настал мой черёд.

Офицер повторил свои действия, и я так положился на моего старшего товарища, что, кажется, особо и не держал автомат. И поэтому, когда мне наконец-то удалось надавить на спусковой крючок, а он оказался очень тугим, оружие задёргалось, заскакало в моих руках, да ещё и оглушило своим треском. Кроме того, из механизма вырывались клубы дыма, из-за которых я окончательно перестал что-либо видеть. Всё-таки такое оружие – точно не по мне, решил я. И в тот момент, когда я делал, как я надеялся, последнюю очередь, в сопках, ставших для нас мишенями, раздался взрыв. От волнения я продолжал жать на курок – автомат гремел, и взрывы повторялись.

В считанные мгновения морпех быстро снял мой палец с курка и сильной рукой заставил пригнуться. Так же поступили все, кто был рядом.

– Я ничего не делал, – сразу же начал оправдываться я.

Но, похоже, никому не было дела до моего лепета. Не в оправданиях главное.

Когда взрывы затихли, морпех и солдаты, осторожно ступая, отправились в сторону сопки-мишени. Они шли очень медленно, выбирая, куда поставить ногу. Нас с Мишкой спрятали за бронетранспортёр, и лишь из-за него мы пытались разглядеть, что происходит.

Минут через десять моряки вернулись. Мы вопросительно смотрели на них.

– Первый раз такое, – морпех взглянул на меня. – Не знаю, куда ты целился, но попал ты в старые боеприпасы. Они тут с войны лежали. Вот и взорвались.

Он перевёл дыхание.

– Твой выстрел пришёлся стопроцентно в десятку. Теперь эти боеприпасы хотя бы можно будет обезвредить. А то сколько бы им ещё тут лежать – не дай бог приключилось бы что, – он вытер со лба пот. – Молодец, поздравляю. Не иначе сапёром будешь! Хорошая работа. Мужская.

Уже потом, спустя несколько дней, он рассказал, что для уничтожения старых боеприпасов вызывали специальный взвод. А взрыв был такой, словно бомбу сбросили. И воронка осталась. Морпехи нам её потом показывали.

– Одной бомбой в мире стало меньше, – сказал тогда наш офицер.

Я не очень-то задумывался над тем, ради чего человек веками обживал Рыбачий. А между тем это было так. Люди шли на край Северной Земли, словно их тянуло сюда. Потом уходили, но всё равно возвращались: строили маяки, гидрографические станции, дома и котельные. Другими словами, обычную нормальную жизнь в ненормальных экстремальных условиях…

Ответ нашёлся сам собой в тот день, когда Борис принял сигнал бедствия.

– Они в десяти милях от нас, – сказал он, снимая наушники. – Рыбачок терпит бедствие в море.

– Рыбачок? – удивился я.

– Рыболовецкое судно, – пояснил Борис. – На борту пятнадцать человек.

– Это много? – зачем-то спросил я и тут же сам понял глупость вопроса.

– Дело не в количестве, – спокойно ответил Борис. – Даже если бы один, это уже трагедия. Ведь у него тоже есть близкие, любимые люди, которые ждут дома.

– А что теперь делать? – я переменил направление разговора.

– Мы получили сигнал, передали его дальше. Теперь на Большой земле организуют спасательную операцию. Поднимут вертолёты, отправят в район бедствия корабли.

– А мы?

– В принципе, мы свою задачу выполнили. Это уже хорошо. Теперь будем на подхвате.

Борис был спокоен, но его слова не укладывались у меня в голове. Как можно заниматься своими делами, когда в нескольких километрах тонут люди? А ведь для того чтобы замёрзнуть в Баренцевом море, достаточно нескольких минут. И тогда – всё!

– По большому счёту ты всё говоришь верно. Но суетиться тоже неправильно. Ты ведь не сможешь поплыть к ним и спасать людей. У тебя нет корабля. Ты не знаешь, как им управлять. Надо исходить из того, что человеческое общество устроено разумно. Или, по крайней мере, стремится к этому. У каждого есть свои обязанности, задачи. И он должен исполнять их… Ну, может, если получится, чуточку больше.

После этого разговора в радиорубке я отправился на берег. Даже издали было слышно, с каким гулким рокотом волны накатывали на скалы, разбивались о них и с шипением уходили обратно. Становилось как-то не по себе от мысли, что там далеко, в этих холодных водах, гибнут люди, а я стою здесь и не могу ничего сделать.

Я пошёл домой.

Отца не было. Да и вообще весь посёлок, где и так-то было непросто встретить двух человек сразу, сейчас словно сжался под ударами идущего из Арктики шторма. С полчаса я прослонялся в четырёх стенах, но, так и не успокоившись, вернулся в радиорубку. Борис был на месте.

– У нас круглосуточное дежурство, – пояснил он. – Сейчас все силы брошены на спасение экипажа. Надо быть на связи.

Я вытянул руки над раскалёнными спиралями старенького калорифера, который стоял рядом с приборами.

– Новости есть? – спросил я.

Борис немного задержался с ответом:

– Судно тонет. Экипаж – в спасательной лодке, но к ним не подобраться, слишком сильный ветер… Одного человека вроде бы смыло за борт…

– Он погиб? – я посмотрел на Бориса.

– Так нельзя говорить. Он жив, пока не доказано обратное, – Борис задумался. – Но шансов у него действительно мало.

Всю ночь мы с Борисом следили по сообщениям в эфире за тем, как идёт спасательная операция. Один раз я даже услышал отца. Он сообщал координаты маяка, который в этот момент ещё не начал работать и поэтому не был виден с моря. Сквозь треск и помехи я не сразу узнал так хорошо знакомый голос, но очень гордился, когда понял, что это отец. Значит, он тоже причастен к общему делу, подумал я.

Несколько раз я проваливался в сон. Рядом с тёплым калорифером, под свист ветра за окном это было совсем не сложно. В конце концов Борис переложил меня на свою походную кровать, а сам остался рядом с приборами.

– Мне спать сейчас не положено, – успокоил он меня, после чего я окончательно уснул.

Когда я проснулся, уже наступило утро. Радиорубка была пуста. Скорее всего, после ночной вахты Борис отправился спать, решив не будить меня и дать отдохнуть.

Шторм за окном стих. Даже сквозь окно было видно, что над Рыбачьим висит густой туман. Словно тяжёлый занавес, он опустился над побережьем, завершив драматическое действие, исход которого мне был неизвестен.

Я вышел на воздух и вдохнул полной грудью висевшую над землёй влагу. Вместе с туманом и безветрием над посёлком воцарилась тишина. Мир точно спал после вчерашнего напряжения. Интуитивно я вновь отправился на берег в надежде разглядеть хоть что-нибудь.

К тому времени я, в общем-то, уже понял, что привычные законы логики не очень подходят для таких мест, как Рыбачий. Здесь нельзя рассуждать, как в городе. Например, что ты придёшь в определённое место и тогда кого-то встретишь или что-то сделаешь. На полуострове запас вероятностей был гораздо шире, а границы – более размытыми. Именно поэтому, с городской точки зрения, прийти на берег, чтобы что-то разглядеть в океане, – это почти безумие. Такого не бывает. Но на Рыбачьем это работает.

Уже позже я пытался вспомнить и объяснить отцу и знакомым, что двигало мной тогда. Наверное, я так и не смог этого сделать. Но главное ощущение я запомнил отчётливо: я шёл на берег, чтобы сделать что-то важное. Вряд ли бы я мог объяснить, что именно, но чувство это помню очень хорошо. А вот когда увидел у прибрежных камней красный гидрокостюм, то так растерялся, что, по-моему, даже остановился от ужаса. Несколько мгновений я не мог сделать ни шагу. Только сердце стучало и кровь колотилась в венах. Каждый удар я чувствовал всем телом. И тут внутри что-то щёлкнуло. Словно включилось. Как свет – одним движением.

Я кинулся к берегу и начал вытаскивать человека из воды. Гидрокостюм имел воздушные карманы, благодаря которым смытый в океан моряк удержался на плаву, а течение прибило его к берегу. Холодная мокрая резина выскальзывала из рук. От тяжести и холода сводило мышцы. Но всё-таки я справился.

Человек был без сознания, но дыхание, мне показалось, я сумел различить. Я вытащил его на берег и, убедившись, что он находится на достаточном расстоянии от воды и волны ему больше не угрожают, на мгновение выпрямился. Я стоял один на берегу холодного моря. Рядом лежал попавший в беду человек, и у меня были считанные секунды, чтобы сообразить, что делать. И эти секунды, как мне кажется, я не потратил даром.

Решение пришло само собой. Когда я вытаскивал потерпевшего кораблекрушение моряка на берег, то понял, что сил нести его до посёлка у меня нет. Кроме того, у него могли быть какие-то повреждения, например, перелом или вывих, когда каждое движение причиняет боль. А значит, оставалось только рассчитывать на помощь, и что есть мочи я кинулся к посёлку. Это был единственный верный способ попытаться спасти его.

Я бежал изо всех сил, не останавливаясь. Мысль о том, что моя скорость может стать решающей для спасения человека, гнала меня вперёд. Я хватал воздух ртом, но бежал, бежал, бежал…

Фу-у-ух, даже не помню, кого я первым встретил в посёлке. Кажется, всех и сразу. Возможно, я кричал так, что не услышать меня было просто нельзя. Именно поэтому все сразу и выбежали из домов. Я задыхался, махал руками, что-то объяснял. И уже через минуту на берег рванул «шестьдесят шестой», а спустя ещё минут пятнадцать человека из моря привезли в посёлок.

И хотя штатного врача здесь не было, но каждый знал, что нужно делать в такой ситуации. Потерпевшего уложили в тепле, разрезали костюм, срочно вызвали вертолёт спасателей. Постепенно человек начал приходить в себя и к моменту появления врачей даже чуть-чуть приоткрыл глаза.

Долгое время я не мог уловить, скажем так, смысл полуострова. Было в самом этом понятии что-то половинчатое, то, что меня смущало. Даже не знаю, как объяснить.

Ну, вот остров – это понятно. Он один, ни от кого не зависит, сам по себе. И звучит красиво: «жить на острове». И в школе потом можно было бы рассказывать: «Всё лето провёл на острове». Как Робинзон. А полуостров – это что-то неопределённое, словно какой-то недоделанный остров. И как-то не так романтично.

– А сам по себе остров никому и не интересен, – сказал Борис. – Без переправы – воздухом или морем – он никуда. Каждому нужна связь с Большой землёй. Потому остров и тяготится своим одиночеством, ищет дороги. Вон Англия – уж остров так остров, так и они тоннель построили. Без материка даже им несладко. Так что остров – это фикция: или романтика, или стечение обстоятельств. Человеку тоже иногда важно побыть одному, но он всегда будет искать переправу. Никто из нас не остров. Так уж мы устроены, и по-другому не бывает.

…На мой день рождения собрался чуть ли не весь посёлок. Меня и так тут знали, а после всех моих историй я стал совсем своим. Геологи, маячный народ, пограничники, естественно, Борис и мой браконьер… даже Мишка с отцом приехали. Признаться, я думал, что после нашей пропажи его никуда не пустят, но, к счастью, ошибся.

Подарков было видимо-невидимо. Геологи подарили специальный молоток, чтобы отсекать от камня кусочки породы. Мишка принёс набор походника: фонарик, спички, нож, чашку. Браконьер – классный спиннинг и блёсны. Морпехи – сапёрную лопатку: чтобы в любой ситуации можно было окопаться, шутили они.

Мы вышли на берег океана и прямо там пожарили у кого что было: мясо, сосиски, хлеб. И все вместе ели, вдыхая запах углей и еды вперемешку с ароматами океана и северного ветра. Потом слово взял Борис. Он прочитал стихотворение, написанное специально для меня. Вот несколько строк:

О скалистый берег бьётсяОкеанская волна.Лишь надежда остаётся,Лишь она сейчас нужна.Возродившись после бури,Ты увидишь снова свет,И загадочную Туле[11],И задумчивый корвет[12].Ты узнаешь цену дружбы,Силу правды, тишины.И туда опять вернёшься,Где надежду встретил ты.

Я не всё понял, что он имел в виду, но в общем мне понравилось. Борис пообещал ещё и подобрать к ним музыку.

А на следующий день мы с отцом опять пошли на рыбалку. С учётом прошлых ошибок ловили на поддёв. Выяснилось, что этот проверенный способ лучше других подходит для нас. Море было спокойным, несмотря на август, и мы могли сосредоточиться на рыбалке, а не на борьбе с течением.

Лодка аккуратно покачивалась на волнах. Посередине днища отец поставил банку с кусочками селёдки – для наживки. Я пытался достать кусок, чтобы надеть на крючок, но он выскальзывал из рук, будто живой.

– Ты берёшь, словно боишься испачкаться… – сказал отец. – Так точно ничего не получится.

И он бережно, стараясь не раскачивать лодку, забросил леску с грузилом, выше которого были навешаны крючки. Мерными движениями он дергал её, понемногу подтягивая к себе.

– Здесь самое главное – правильно поймать движение, почувствовать его. И тогда всё сложится.

– Откуда ты знаешь? – спросил я. – Ты же никогда не ходил на рыбалку.

– Однажды в детстве был. Даже одну плотвичку поймал. Потом, правда, отпустил: с одной-то что делать?

Вскоре отец вытащил первую треску. За ней – ещё одну.

Не сразу и не так красиво, но я тоже закинул леску. На этот раз удача мне улыбнулась. Минут через пять я почувствовал натяжение и увидел треску, которая двигалась в такт моим рывкам.

– Кажется, поймал! – восхищённо прошипел я, словно боясь, что от моего голоса рыба соскочит с крючка.

Это была моя первая в жизни рыба.

– Ну, значит, в ближайшие дни у нас точно будут не макароны, – тоже шёпотом ответил отец, помогая тянуть сильную, изо всех сил сопротивлявшуюся рыбу.

Сразу же после возвращения на берег отец развёл костёр, повесил над ним котелок. Потом почистил рыбу и положил в кипящую воду. Я в это время чистил картошку, морковь, лук. Часть картошки положили в золу. Через час уха была готова. К тому времени от запахов еды, моря, тундры и дыма почти кружилась голова. Отец достал из рюкзака железные миски, ложки и чёрный хлеб. Ещё у него была поварёшка, которой он разливал уху.

Мы ели молча и сосредоточенно. Каждый из нас взял по две тарелки добавки. Оставшуюся уху мы перелили в термос с широким горлом и принесли домой.

Ближе к концу нашего пребывания на Рыбачьем у отца появилось больше свободного времени. Несколько раз мы просто отправлялись побродить по сопкам.

Пройдя по морошковым полям, мы вышли на возвышенность. Из-за холодного лета морошка подоспела поздно и долго стояла крепкой, твёрдой, словно даже не собиралась наливаться влагой. Красивая ягода. На неё даже просто смотреть – и то вкусно.

На солнце было тепло, и мы легли на сухую подстилку из ягеля.

– А ты не верил, что здесь хорошо… – откидываясь назад, произнёс отец.

– Был неправ, – миролюбиво согласился я и, чтобы защититься от солнца, положил руку на лоб и чуть повернул голову.

Прямо перед глазами оказались белые цветочки. Они легко уворачивались от ветра, который ничего не мог с ними поделать. Слишком маленькими они были для него.

– А ещё тут где-то яблоня есть… – сказал отец.

– Да ну! – не поверил я.

– Есть-есть, точно помню. Мне ещё отец показывал, когда мы сюда приезжали.

– Хм, так вы с ним тоже сюда приезжали? А ты не говорил…

Отец как-то неопределённо помолчал.

– Да? – он словно сам удивился. – Забыл чего-то…

По его голосу я понял, что он улыбается. Лежит и улыбается. Ну, и я тоже лежал посреди тундры, прикрыв глаза, и улыбался.

– А ты ещё полярную сову не видел… – неожиданно произнёс отец.

– Не, не видел, – подтвердил я.

– Красивая – очень! Белоснежная с серыми пёрышками. А голова на 270 градусов вертится. Представляешь, какой обзор! Любой позавидует. Она тут хозяин воздуха. Её даже волки и песцы боятся: ради своего гнезда она такую трёпку кому угодно устроит – только держись!

И мы, кажется, задремали – ненадолго, минут, может, на десять. Лежали и грелись в лучах солнца, наслаждаясь мягкими, покрытыми мхом сопками, дышали нежным свежим северным ветром, в котором растворялись ароматы ранимого счастья, бескрайней тундры и вечной спокойной силы.

– Ну ладно, айда домой! – сказал отец.

А яблоню я увидел в следующий раз, когда мы поехали на другой залив – тот, что на юге полуострова. Она стояла вся в белых цветах, будто и не в Арктике вовсе. Конечно, невысокая, но это неважно.

– Может, кто-то огрызок выкинул, вот оно и проросло, – предположил я.

– Нет, тут так не бывает, чтобы само собой, – возразил Борис, который вместе с нами поехал проверить какие-то свои антенны. – Только если человек посадит, будет ухаживать, охранять и беречь. По-другому не получается…

– Интересно, кто её посадил? – спросил я.

– Теперь этого и не узнать никогда, – он помолчал. – Человека нет, а его дерево растёт.

В августе быстротечное лето устремилось к осени. По ночам уже бывали заморозки. А на Рыбачий зачастили «новые технологии». Так местные называли туристов на джипах, приезжавших чуть ли не каждый день.

– Кто сегодня? – без особого интереса спрашивали у того, кто первым заметил гостей. – Немцы или японцы?

– И те и другие… – это означало немецкие или японские машины.

Приезжали по-быстрому, лишь бы отметиться на фотографиях и потом двигаться дальше. Иногда просили помочь: подсказать, куда и как добраться, или что-нибудь подремонтировать. Даже у них на здешних дорогах летели сцепления и мосты.

Вера – так звали девочку в одном из джипов. Она была вместе с родителями – любителями путешествий. Их импортный вездеход застрял на переправе, пришлось его вытаскивать, а потом помогать чинить.

Пока взрослые меняли колёса и разбирались с перегоревшими предохранителями, мы с ней сидели на крыльце столовой и прямо из ладоней ели морошку. Потом к нам подошёл наш оленёнок. Он вообще теперь постоянно приходил в посёлок, словно к себе домой. Может, так оно и было? По крайней мере, наши овчарки на него не лаяли, а он не боялся ни их, ни нас. Вера в недоумении смотрела на оленя, собак и людей. По её взгляду я понял, что мы для неё нечто вроде инопланетян. Ну, что-то похожее испытывал и я сам. Только это было почти три месяца назад, а с тех пор многое изменилось.

– И не скучно тебе здесь? – спросила она. – Всё-таки целое лето…

– Нет, – ответил я.

Это ведь только постороннему может показаться, что на сопках и скалах безлюдно и неинтересно. На самом деле здесь каждая встреча – событие, не то что в городе. Они происходят реже, но сами по себе гораздо весомее, значимее. У каждой свой смысл, своя интонация. И каждый человек – как драгоценный камень со всеми своими достоинствами и недостатками. У каждого своя судьба, своя дорога за плечами, свои надежды на будущее. И воспринимаешь ты его совсем иначе, чем на Большой земле. Здесь человек становится равен себе, потому что ему не спрятаться ни за монитором, ни за строгими очками, ни за выдуманной жизнью. Тут ты такой, какой есть на самом деле. Но вот как это всё можно высказать и объяснить, я не знаю…

– А хочешь, я тебе покажу магические утёсы? – спросил я.

Вера задумалась и нерешительно посмотрела в сторону отца, который ковырялся в двигателе вместе с нашим дизелистом.

– Я спрошу у родителей. А это далеко?

– Не очень, – как знаток ответил я.

Мы быстро добежали до утёсов. Теперь я так хорошо изучил дорогу, что безошибочно выбирал маршрут. Я знал, где лучше обойти болотце или скалу, как быстрее подняться на сопку, а потом спуститься, чтобы не упасть. Вера не отставала, шла вровень со мной и даже иногда обгоняла. И от этого задорно смеялась, словно гордилась собой.

К этому времени тундра уже напоминала палитру импрессионистов, случайно опрокинутую на холст. Жёлтый, красный, чуть зелёного и тёплый оранжевый свет – весь этот пёстрый ковёр расстилался перед нами и увлекал бежать вперёд легко-легко. Тёплый северный ветер трепал волосы, надувал куртки, а мы разводили руки, точно рассчитывая взлететь.

Неожиданно ковёр оборвался резким откосом скалы, и перед нами открылся весь океан с белой оторочкой пены у берега, едва касавшейся двух моих великанов. Я уже знал этот фокус, поэтому и привёл Веру сюда. Она даже закричала от восторга, а я в это время стоял чуть в стороне, довольный произведённым эффектом.

– Вот это круто! – крикнула Вера, и ветер унёс её слова вдаль.

По узкой тропинке между скал, которой я проходил десятки и сотни раз, мы спустились к утёсам.

– Закрой глаза, – словно фокусник, велел я, подходя к своему главному сокровищу – найденному мной наскальному рисунку, где был изображён человек.

Сначала Вера не поняла, что я ей показываю, а когда всё-таки рассмотрела, то выдохнула нечто вроде «вау!».

– Представляешь, его несколько тысяч лет назад нарисовали, и с тех пор он здесь, как часовой. Всё время – и в шторм, и в снег, и вьюгу. Никуда не уходит. И нас тут ждал! Здорово, правда?

– Ага… – согласилась поражённая Вера. – Щёлкни меня с ним, а? А то мне никто не поверит…

Я её, конечно, щёлкнул как смог, только, по-моему, всё равно вышло криво. А всё потому, что она то так встанет, то этак, то чёлку поправит, то с очками, то без…

А в это время прямо над нами пролетела полярная сова – просто красавица! Бело-чёрные крылья, размах с метр, и так спокойно, неторопливо.

Я, естественно, стал сову фоткать. Вера сначала возмутилась, что я не туда навожу объектив, но потом сообразила и тоже стала смотреть. Птица села на утёс, выпрямив спину, и величественно посмотрела на нас, на сопки и океан, словно проверяя, всё ли здесь в порядке. А мы смотрели на неё, задрав головы и заслоняя глаза ладонями.

Когда мы вернулись в посёлок, машину уже починили и ждали только Веру.

– Давай я тебя с оленем щёлкну, – предложила она. – А потом пришлю…

Вера сфотографировала и меня, и оленя, и тех, кто чинил джип, и вообще всех, кто был в этот момент в посёлке. Отличная, кстати, получилась фотография.

– У тебя какая электронка? – спросила Вера, уже садясь в машину. Я начал писать на огрызке бумаги, который нашёл в кармане. – И мобильный – мало ли, пригодится…

– Вот, – я протянул листок.

– Да, жалко, что мы тут так быстро… – Вера помахала рукой. – Я тебе обязательно позвоню!

Мы как-то неловко стояли, и тут я ни с того ни с сего брякнул:

– А ещё тут даже яблоня есть. Я сам видел, мне папа показал, а ему – его папа.

Вера улыбнулась:

– Да, классно вы тут устроились. Я тоже так хочу… В общем, жди – позвоню!

Накануне отъезда я снова пришёл к своим утёсам. Рядом с ними, у берега, покачивался на волнах небольшой катер. Оказалось, дайвингисты приехали закрывать летний сезон. В тёплых гидрокостюмах они плескались в арктическом море, точно на средиземноморском курорте.

Напротив катера, на берегу песчаной бухты, гордо стоял тот самый венский стул, который я уже как-то раз видел на берегу, с выгнутыми спинкой и ножками. Теперь на нём сидел человек и задумчиво смотрел на море, положив подбородок на руки, которыми опирался на трость.

Я подошёл ближе. Услышав мои шаги, он обернулся. Думаю, было ему лет под восемьдесят, не меньше: морщинистое лицо, седые волосы, зачёсанные назад, чуть прищуренный взгляд.

– Здравствуй, – сказал он.

– Здравствуйте, – ответил я.

Мы помолчали, не зная, о чём говорить дальше.

– Пока мой сын ныряет, я тут свежим воздухом решил подышать, – наконец произнёс старик. – Не возражаешь? Наверное, сейчас это твоё место…

Я улыбнулся.

– Я тоже любил сюда приходить. Мне тогда было столько же, сколько тебе…

– Здорово.

– Да, давно это было… А кажется, точно вчера…

Мы опять замолчали и стали смотреть на воду. Волны то набегали на берег, то уходили, оставляя за собой белую пену и шелест катящейся гальки. Старик внимательно вглядывался в это вечное движение. И мне показалось, что в этот момент мы оба думали об одном и том же. О том, что за минувшие с его юности годы эти волны ничуть не изменились.

Тем неожиданнее прозвучал его вопрос. Точно выстрел. Или хлопок сигнальной ракеты.

– В шахте был? – вдруг спросил старик.

У меня даже перехватило дыхание:

– Был…

– Выбрался? – он слегка повернулся ко мне.

Я попытался понять, что выражает его лицо, и не мог разобраться до конца. Но в его глазах мелькала улыбка, я не увидел в них угрозы.

– Да, – кивнул я.

Старик, кажется, подмигнул.

– Молодец. Значит, теперь тебе ничего не страшно, – и он вновь обернулся к вечному океану.

И мы опять стали смотреть вдаль, наблюдая за тем, как дайвингисты опускаются в неизведанные глубины и возвращаются в привычный мир.

…Лето заканчивалось. Подошло время нашего отъезда. С минуты на минуту подойдёт гэтээска, и мы отправимся в обратный путь. Она довезёт нас до мыса. Там мы пересядем на лодку, а с неё – на корабль, потому что обратно пойдём морем.

Пока я не знаю, когда опять приеду сюда. Было бы здорово – на следующий год. Может, папа ещё не все объекты тут проверил? Надо будет спросить.

А сейчас пора уходить. Ветер по-свойски треплет мои волосы и шепчет, чтоб я шёл вперёд – обязательно вперёд! Ничего не боялся и помнил этот вечер, этот свет и океан – большой и свободный. Я кладу руку на фигурку наскального человека. Мне кажется, где-то далеко-далеко, в глубине веков и вечной жизни, он улыбается в ответ.

Перед самым отъездом, когда я уже шёл к катеру, меня нагнал Борис.

– Помнишь, мы как-то про великого князя с тобой говорили, про норвежцев, про эту землю? – спросил он.

– Конечно, помню.

– Так вот, знаешь, что я думаю… – он сделал небольшую паузу, посмотрел куда-то за горизонт. – На других кивать – пустое занятие. Если видишь, что плохо, возьми и сделай лучше. И если это твой дом, то за тебя его никто не приведёт в порядок. Всё остальное – так, ерунда. Только то, что ты смог сам сделать. Это главное…

Он замолчал и улыбнулся. И я улыбнулся тоже.

Мы пожали друг другу руки. Борис хлопнул меня по плечу.

– Удачи тебе! – сказал он. – Не пропадай, пиши.

– Обязательно.

– И про мальчишеского бога не забывай, – улыбнулся он.

– Никогда, – пообещал я и зашагал к лодке, где меня уже ждали.

Когда мы сели на корабль, солнце светило нам в спины, заливая берег тёплым осенним светом. Мы с отцом стояли на палубе, облокотившись на леера[13], и смотрели на волны и землю. Силуэт посёлка выделялся на фоне неба как нечто единое, слитное, и напоминал древнее животное, вышедшее из океана, чтобы немного передохнуть и затем вновь отправиться в путь. Но только тот, кто бывал там, мог распознать дома, радиорубку, заставу и маяк. Кстати, накануне он вновь начал работать после летнего отдыха. И посылал нам лучи света, пока наш катер бежал по волнам вдоль берега. И теперь он будет делать это каждый день и каждую ночь. Как минимум до следующего лета.

Баренцево море – окраинное море Северного Ледовитого океана, омывает северные берега Европы, в том числе Кольского полуострова. Ранее носило имена Мурманское море, Русское море. (Здесь и далее – примеч. автора.)

Гидрография – наука, которая изучает океаны, моря, озера и реки, прибрежные районы. При этом одна из главных ее задач состоит в обеспечении безопасности навигации.

Виды прыжков при катании на скейтборде.

Морская металлическая тумба, необходимая для закрепления накладываемого швартового или буксирного троса.

Трал – большая конусообразная сеть для ловли рыбы с судов. Бобенцы – пустотелые металлические шары, которые закрепляют на нижней кромке устья трала для его раскрытия. Когда трал идёт по дну, они подпрыгивают на грунте и шумят. Нанизанные друг за другом, бобенцы напоминают бубенцы музыкальных инструментов. Иногда их так и называют.

Саамы – представители коренного малочисленного народа Севера, живущие в России на Кольском полуострове, а также в северных районах Норвегии, Швеции, Финляндии. Согласно Всероссийской переписи населения 2010 года, на территории Кольского полуострова численность саамов составляет чуть больше полутора тысяч (1599) человек.

Сейд – священное место у некоторых коренных народов Севера. Часто это большой камень, который стоит на маленьких камнях, словно на ногах.

Учёные до сих пор до конца не установили, зачем наши далёкие предки строили такие лабиринты. Версии существуют разные, в том числе использование в языческих ритуалах и при ловле рыбы: во время прилива уровень воды поднимался, рыба оказывалась внутри каменных кругов, где и оставалась после начала отлива.

Йойк – традиционное саамское песнопение. Как правило, исполняется а капелла.

В восьмидесятых годах ХIХ столетия великий князь Владимир Александрович Романов (сын Александра II и младший брат Александра III) путешествовал по Северу Российской империи. Подробные воспоминания об этой поездке сохранились в путевых очерках писателя Константина Случевского «Поездки по Северу России в 1885–1886 годах».

Ультима Туле (Ultima Thule) – полумифическая страна, которую, согласно отрывочным сведениям, нашёл древнегреческий путешественник Пифей в IV веке до н. э. Считалось, что она расположена на севере Европы. На звание Ультима Туле вполне могут претендовать Гренландия, Исландия, Шпицберген и северные берега материковой Европы.

Корветы – класс кораблей, в том числе парусных.

Леер – морской трос. На палубах кораблей используется леерное ограждение.