Author: Patrick O'Brian

Original title: Master and Commander

Series: Aubrey-Maturin

Музыкальный салон губернаторского особняка в Порт-Маоне — высокий, большой восьмиугольный зал с колоннами, заполняли торжественные звуки первой части квартета Локателли до мажор. Музыканты-итальянцы, прижатые к дальней стене тесно составленными рядами небольших полукруглых позолоченных кресел, пылко играли, поднимаясь к предпоследнему крещендо, за которым после продолжительной паузы следовал мощный, освобождающий финальный аккорд. Часть публики внимала крещендо с достойной исполнения напряженностью. Двое таких слушателей сидели в третьем ряду слева, и так уж получилось, что они оказались рядом. Мощная фигура сидевшего слева мужчины лет двадцати-тридцати, облаченного в парадный мундир лейтенанта британского военно-морского флота: синий мундир с белыми лацканами, белый жилет, панталоны и чулки, заполнила кресло так, что тут и там виднелись только полоски позолоты. В петлице висела серебряная медаль участника сражения на Ниле, а рука в безупречно белой манжете с золотой запонкой отбивала такт. Ярко-голубые глаза на лице, которое можно было бы назвать «кровь с молоком», не будь оно таким загорелым, не отрывались от смычка в руках первой скрипки. Но вот наступила кульминация, за ней пауза и финал. С последним аккордом кулак моряка с силой опустился на колено. Офицер откинулся на спинку кресла, закрыв её целиком, счастливо вздохнул и с улыбкой повернулся к соседу. Из уст его было готово вырваться: «Великолепное исполнение, сэр, я считаю!», — но слова застряли в горле, когда он наткнулся на холодный и несомненно враждебный взгляд и услышал шепот: «Если вам уж так неймется отбивать такт, сэр, умоляю, делайте это хотя бы вовремя, а не с опережением на полтакта».

Выражение лица Джека Обри сменилось с дружелюбной готовности к общению на несколько недоумённую враждебность. Он действительно отбивал такт, и мало того, что отбивал точно, само замечание было неуместным. Он побагровел, уставился на минуту в бесцветные глаза соседа и произнёс: «Я полагаю…», но тут его прервали вступительные аккорды зазвучавшей в медленном темпе музыки.

Задумчивая виолончель пропела две собственные фразы, а затем затеяла диалог с альтом. Но Джек уже не был полностью захвачен музыкой, часть его внимания поневоле занял сосед. Брошенный украдкой взгляд показал, что это невысокий темноволосый человечек с бледным лицом в изношенном чёрном сюртуке — типичный штатский. Ничем не примечательная внешность и как будто сделанный из проволоки парик с сединой безо всяких следов пудры не позволял определить возраст: Ему могло быть сколько угодно: от двадцати до шестидесяти. «Пожалуй, он мой ровесник», — подумал Джек: «Больной сукин сын, строит тут из себя!» Сделав выводы, он снова полностью обратился к музыке. Проникаясь ее гармонией, Джек следил за поворотами мелодии и очаровательными арабесками до завершающего логичного аккорда. До конца части он больше не вспоминал о своём соседе, а впоследствии избегал смотреть в его сторону.

Звуки менуэта заставили молодого офицера непроизвольно кивать головой, а когда он поймал себя на том, что рука готова взмыть в воздух, то сунул ее под колено. Менуэт был оригинален и приятен, не более того, но за ним последовала удивительно сложная и почти жёсткая последняя часть, которая, казалось, вот-вот откроет что-то очень важное. Музыка стихла до шёпота одинокой скрипки, и постоянный гул, не стихавший всё это время в задних рядах, грозил её заглушить. Какой-то военный разразился сдавленным смешком, и Джек сердито оглянулся. Затем скрипке стали вторить остальные участники квартета, и музыкальный сюжет вернулся к своему началу. Было необходимо вновь попасть в струю, поэтому, когда зазвучала виолончель с её предсказуемо-неизбежным «пам, пам-пам-пам, паам», Джек уткнулся подбородком в грудь и промычал в унисон: «пам, пам-пам-пам, паам». Но тут же получил локтем в рёбра и услышал, как в ухо ему шикнули. Вдобавок он обнаружил, что его взметнувшаяся рука вновь отбивает такт. Опустив её, Джек стиснул челюсти и уставился себе под ноги, до тех пор, пока не стихла музыка.

Джек сполна оценил величественный финал, признав, что тот далеко превзошел незатейливое развитие темы, которого он ожидал, но уже не получил от этого никакого удовольствия. Под аплодисменты и общий шум сосед, в свою очередь, смотрел на него не столько с вызовом, сколько с искренним неодобрением. Они не разговаривали и сидели, неприязненно ощущая присутствие друг друга, пока миссис Харт, жена коменданта, исполняла на арфе продолжительную и технически весьма сложную пьесу. Джек Обри посмотрел в высокие, изящные окна, окутанные вечерней темнотой. На зюйд-зюйд-осте огненной точкой в небе Менорки восходил Сатурн. Лёгкий толчок был так резок, что больше походил на удар, да еще намеренный. Ни его собственный темперамент, ни кодекс офицерской чести не позволяли терпеть публичное оскорбление, а какое оскорбление может быть сильнее, чем удар?

Поскольку он не мог в данную минуту найти выход своему гневу, тот превратился в меланхолию: Джек поневоле стал размышлять о том, что не имеет своего корабля, о нарушенных обещаниях, данных ему прямо или косвенно; о многих планах, которые он строил. Призовому агенту, своему поверенному, он задолжал сто двадцать фунтов, а вскоре предстояло платить пятнадцать процентов по займу. Жалованье же его составляло всего пять фунтов двенадцать шиллингов в месяц. Некстати вспомнились приятели и сослуживцы, которые, будучи моложе Джека, оказались удачливее его. В лейтенантских чинах они уже командовали бригами или куттерами, а некоторые даже получили коммандера. И все они захватывали трабакколо в Адриатическом море, тартаны в Лионском заливе, шебеки и сетти по всему испанскому побережью. Слава, продвижение по службе, призовые деньги.

Буря оваций подсказала Джеку, что представление закончилось, и он принялся старательно хлопать в ладоши, придав лицу восторженное выражение. Молли Харт сделала реверанс и улыбнулась, поймала его взгляд и улыбнулась снова. Он принялся аплодировать ещё громче, но она как-то почувствовала, что Джек или не удовлетворен концертом, или отчего-то невнимателен, и ее радость заметно уменьшилась. Однако исполнительница продолжала благодарить слушателей сияющей улыбкой, неотразимая в бледно-голубом атласном платье и с великолепной двойной нитью жемчуга с «Санта-Брихиды»[1].

Джек Обри и его сосед в порыжелом чёрном сюртуке поднялись одновременно и переглянулись. Джек вернул лицу выражение холодной неприязни, причём остатки нарочитого восторга делали его особенно неприветливым, и понизив голос, произнес:

— Меня зовут Обри, сэр. Я остановился в "Короне".

— А меня, сэр, Мэтьюрин. По утрам меня можно найти в кофейне Хоселито. Могу я попросить вас отодвинуться?

На секунду у Джека возникло нестерпимое желание схватить своё маленькое позолоченное кресло и разбить его о голову этого бледнолицего человека, однако он уступил дорогу с учтивым налётом цивилизованности. У него не осталось иного выбора, иначе бы они столкнулись. И вскоре ему уже пришлось протискиваться сквозь плотную толпу синих и красных мундиров, среди которых иногда попадались черные сюртуки штатских, поскольку эта толпа окружала миссис Харт. Через головы почитателей он прокричал: «Очаровательно, превосходно, великолепно исполнено!», — помахал ей рукой и покинул салон. Проходя по холлу, Джек обменялся приветствиями с двумя морскими офицерами. Один из них оказался его прежним товарищем по констапельской «Агамемнона», который заметил: «Мрачно выглядишь, Джек». Второй - высокий мичман, скованный осознанием важности события и собственной тугой накрахмаленной сорочкой с оборками, который когда-то был салагой из его вахты на «Тандерере». Последним Джек встретил секретаря коменданта и кивнул ему. Тот ответил улыбкой, поднятыми бровями и многозначительным взглядом.

«Хотел бы я знать, что за делишки обделывает сейчас эта мерзкая скотина» — подумал Джек, направляясь к гавани. По пути он вспомнил двуличие секретаря и его собственное постыдное заискивание перед этой влиятельной персоной. Ему обещали великолепный, небольшой, недавно обшитый медью, только что захваченный французский капер. Но тут нагрянул с Гибралтара брат секретаря — и всё, адью этому назначению, целуйте ручки. «Поцелуй меня в задницу!» — громко произнес Джек, со злостью вспомнив, с какой учтивостью ему пришлось встретить это известие наряду с очередными признаниями секретаря в его добром к нему отношении и неопределёнными намёками на будущие блага. Затем припомнил собственное поведение в нынешний вечер, в особенности то, как он уступил дорогу этому коротышке, не сумев достойно ответить, не найдя остроумного ответа, который был бы одновременно и учтив, и убийственен. Обри остался чрезвычайно недоволен самим собой, этим человеком в чёрном сюртуке и всем военным флотом в придачу. Не радовали его ни бархатная нежность апрельского вечера, ни хор соловьев в апельсиновой роще, ни грозди звезд, висевших так низко, что почти касались пальм.

Гостиница «Корона», в которой остановился Джек, имела определённое сходство со знаменитым заведением с тем же названием в Портсмуте: такая же огромная алая позолоченная вывеска над входом, наследие предыдущих британских оккупаций. Здание построили около 1750 года в чисто английском стиле, безо всякой оглядки на средиземноморскую архитектуру, за исключением черепичной крыши. Но на этом сходство заканчивалось. Хозяин гостиницы был родом с Гибралтара, обслуга — испанцы, или, вернее, жители Менорки. Здесь царили запахи оливкового масла, сардин и вина, но не было никакой надежды получить бейкуэльский сладкий пирог, эклсскую слойку или хотя бы приличный пудинг на сале. Хотя с другой стороны, ни в одном английском постоялом дворе вы не встретили бы горничную, так похожую на смуглый персик, как Мерседес. Резвой походкой она выбежала на тускло освещенную лестницу, наполнив её жизнью и светом, и воздев очи к звёздам, воскликнула:

— Письмо, тениенте[2]. Я приносить его… — в следующее мгновение она оказалась рядом с Джеком, улыбаясь с невинным восторгом. Но он слишком хорошо понимал, какую информацию может нести любое адресованное ему письмо, и смог ответить не более чем машинальной улыбкой, бросив мимолётный взгляд на её грудь. — А к вам приходить капитан Аллен, — добавила она.

— Аллен? Аллен? Какого дьявола ему от меня было нужно? — Капитан Аллен был тихим, пожилым господином. Единственное, что Джеку было известно о нем, это то, что он американский роялист и славился постоянством своих привычек, галс всегда менял, резко кладя руль под ветер, и носил долгополый жилет. — Ах да, конечно же, похороны, — произнес Джек. — Пожертвование.

— Грустный, тениенте, грустный? — спросила Мерседес, выйдя в коридор. — Бедный тениенте.

Взяв со стола свечу, Джек сразу проследовал в свою комнату. Он не стал вскрывать письмо, пока не скинул мундир и не развязал шарф. Затем с опаской посмотрел на адрес. Он заметил, что надпись сделана незнакомым ему почерком и письмо адресовано капитану Обри. Нахмурившись, он процедил: «Проклятый дурак» — и перевернул конверт. Чёрный оттиск печати был смазан, и хотя он поднёс её к самой свече, держа письмо под углом, у него никак не получалось ничего разобрать.

«Не могу разобрать» — произнес он. «Во всяком случае, это не старина Ханкс. Тот всегда запечатывает письмо облаткой». Ханкс был его агентом, стервятником и его кредитором.

Наконец-то он решил распечатать письмо, которое гласило:

Они сидели за круглым столиком в эркере, высоко над водой, и небрежно швыряли пустые устричные раковины в их родную стихию. От разгружавшейся в полутораста футах под ними тартаны несло смешанным запахом шведского тира, пеньки, парусины и хиосским скипидаром.

— Позвольте уговорить вас съесть ещё немного этого бараньего рагу, сэр, — произнес Джек.

— Что ж, раз вы настаиваете, — отозвался Стивен Мэтьюрин. — Оно весьма недурно.

— Это одно из блюд, которое в «Короне» умеют готовить, — продолжал Джек. — Хотя не мне хвалить здешних поваров. Кроме закусок я заказал пирог с утятиной, говяжье жаркое, а также маринованное свиное рыло. Вне всякого сомнения, малый не понял меня. Я несколько раз повторил ему: «Visage de роrсо»[7], и он закивал, как китайский болванчик. Вы понимаете, это раздражает, когда хочешь, чтобы тебе приготовили пять блюд, cinco platos[8], и старательно объясняешь им это по-испански, оказывается, что принесли тебе только три, да и то два из них совсем не те, что заказал. Мне стыдно, что ничем лучшим я не могу вас угостить, но это вовсе не из-за невнимания к вам, уверяю вас.

— Так вкусно я не ел много дней, к тому же, — произнёс Мэтьюрин с поклоном, — в таком приятном обществе, честное слово. Возможно, сложности возникли оттого, что вы объяснялись на кастильском наречии?

— Видите ли, — ответил Джек, наполняя бокалы и с улыбкой разглядывая их содержимое на свет, — сдается мне, что, общаясь с испанцами, мне лучше использовать тот испанский, которым я владею.

— Вы, разумеется, забыли, что на этих островах разговаривают на каталонском языке.

— А что это за язык?

— Это язык Каталонии — на нем говорят на островах, на всем Средиземноморском побережье, до самого Аликанте и дальше. В Барселоне, в Лериде. В самых богатых провинциях Пиренейского полуострова.

— Поразительно. Я не имел об этом никакого понятия. Другой язык, сэр? Но мне кажется, это одно и то же — putain[9], как говорят во Франции?

— Вовсе нет, ничего подобного. Это гораздо более изящный язык. Он строже и литературней. Гораздо ближе к латинскому. Кстати, вы, скорее всего, имели в виду другое слово — patois[10], если позволите.

— Вот именно — patois. И все же, могу поклясться, то, что я имел в виду, произносится как-то иначе, — возразил Джек. — Однако не стану строить из себя ученого перед вами, сэр. Скажите, а язык этот звучит иначе для уха человека непросвещенного?

— Он так же отличается, как итальянский от португальского. И те, и другие друг друга не понимают — эти языки звучат по-разному. И интонации в них совершенно разные. Как у Глюка и Моцарта. Это великолепное кушанье, к примеру, — я вижу, они постарались, чтобы вам угодить, — по-испански называется jabali, а по-каталонски — senglar.

— Это свинина?

— Мясо дикого вепря. Позвольте…

— Вы очень добры. Не передадите ли мне соль? Действительно, роскошная еда. Я бы ни за что не догадался, что это свинина. Скажите, а что это за вкусные темные штучки?

— Вы ставите меня в тупик. По-каталански они называются bolets, а как по-английски — не знаю. Вероятно, у них нет названия, я имею в виду английского названия, хотя натуралист сразу определил бы их как Линнеевы boletus edulis[11].

— Как…? — воскликнул Джек, глядя на Стивена Мэтьюрина с добродушным изумлением. Успев съесть два, если не три фунта баранины, а в завершение - жаркое из вепря, он размяк душой. — Как…? — Однако, сообразив, что завалил гостя вопросами, Обри покашлял и позвонил в колокольчик официанту, сдвинув пустые графины к краю стола.

Вопрос повис в воздухе, и лишь недоброжелательное отношение или мрачное настроение доктора помешали бы ответить на него.

— Я вырос в здешних местах, — произнес Стивен Мэтьюрин. — Значительную часть моей юности провел в Барселоне вместе с дядей, а ещё жил в провинции недалеко от Лериды с бабушкой. Пожалуй, я больше жил в Каталонии, чем в Ирландии, и когда впервые поехал на родину, где стал учиться в университете, то математические задачи решал на каталонском языке, потому что так легче было работать с цифрами.

— Выходит, вы разговариваете на этом языке как местный уроженец, сэр, я в этом уверен, — отозвался Джек. — Это же превосходно. Вот это называется — с пользой провести детство. Жаль, что не могу сказать того же о себе.

— Нет, нет, — покачал головой Стивен. — Я понапрасну тратил время. Сносно изучил птиц — в этой стране множество хищников, сэр, а также рептилий. Однако насекомые, помимо чешуекрылых, и растения — это же непочатый край, к которому лишь прикоснулись мои невежественные руки! Только прожив несколько лет в Ирландии и написав небольшую работу, посвященную сперматофитам Верхнего Оссори[12], я понял, до чего же чудовищно бездарно я потратил свое время. Огромная часть территории, интересной для всестороннего изучения, так осталась нетронутой со времен Уиллоби и Рея до конца минувшего столетия. Испанский король пригласил Линнея приехать в свою страну, гарантируя ему свободу вероисповедания, как вы, несомненно, помните, однако тот отказался. Все эти неисследованные богатства были у меня в руках, но я пренебрег ими. Подумать только, что бы на моем месте совершили Паллас, ученый Соландер или Гамелины, старший и младший! Вот почему я воспользовался первой представившейся возможностью и согласился сопровождать старого мистера Брауна. Правда, Менорка — это не материк, но, с другой стороны, такая огромная площадь известняковых скал имеет свою особенную флору, и вообще, здесь много любопытного.

— Мистер Браун с верфи? Офицер? Я хорошо его знаю, — воскликнул Джек. — Превосходный собутыльник — любит петь за столом, сочиняет прелестные мелодии.

— Это не он. Мой пациент умер в море, и мы его схоронили у мыса Святого Филиппа. Бедняга, у него была последняя стадия чахотки. Я надеялся привезти его сюда: смена воздуха и режима могут творить чудеса с такими больными. Но когда мы с мистером Флори вскрыли его, то обнаружили такую огромную… Словом, мы убедились, что его консультанты — а это лучшие в Дублине доктора — были настроены чересчур оптимистично.

— Так вы его разрезали? — воскликнул Джек, отодвинувшись от своей тарелки.

— Да, мы сочли это необходимым, чтобы удовлетворить просьбу его друзей. Хотя, могу поклясться, похоже, что их все это очень мало трогало. Несколько недель прошло с тех пор как я написал единственному его родственнику, известному мне, одному джентльмену из графства Фермана, но не получил от него ни строчки.

Наступила пауза. Джек наполнил бокалы и заметил:

— Насколько я понял, вы хирург. Пожалуй, я не устою от соблазна уговорить вас пойти ко мне на корабль.

— Хирурги — отличные ребята, — отозвался Стивен Мэтьюрин с ноткой сарказма. — Что бы мы без них делали, Боже упаси! Умение, быстрота и ловкость, с которыми мистер Флори вывернул в здешнем госпитале надартериальные бронхи мистера Брауна, удивила и восхитила бы вас. Но я не имею чести принадлежать к их числу, сэр. Я всего лишь обычный врач.

— Извините меня, ради Бога, надо же было так ошибиться. Но даже в этом случае, доктор, даже в этом случае я заманил бы вас на борт своего судна и держал под палубой до тех пор, пока мы бы не вышли в море. На моей бедной «Софи» нет хирурга, и нет никакой надежды отыскать его. Давайте, сэр, неужели мне не удастся уговорить вас вместе отправиться в море? Военный корабль — находка для философа, особенно в Средиземном море. Тут есть и птицы, и рыбы — я могу обещать, что вы увидите чудовищных и странных рыб, редкие природные явления, метеоры, а еще — возможность получить призовые деньги. Ведь даже Аристотель позарился бы на призовые деньги. Дублоны, сэр. Они сложены в мягкие кожаные мешки приблизительно вот такой величины. И очень приятно ощущать их тяжесть в своих руках. Больше двух таких мешков человеку не унести.

Джек говорил шутливым тоном, не рассчитывая на ответ, поэтому удивился, услышав, как Стивен произнёс:

— Но я совсем не имею квалификации корабельного хирурга. Разумеется, мне довелось делать немало вскрытий, и я знаком с большинством хирургических операций. Но я ничего не знаю ни о морской гигиене, ни о характерных для моряков болезнях…

— Благослови вас Господь! — вскричал Джек. — Даже не думайте о таких пустяках. Вы только представьте, кого нам присылают: подмастерьев, несчастных недорослей-недоучек, которые отирались по аптекам столько времени, чтобы этого хватило на получение патента во флотской коллегии. Они ничего не знают о хирургии, не говоря уж о медицинской науке, а учат её на бедных моряках и надеются заполучить опытного санитара или какого-нибудь мастера ставить пиявки, или ловкача, или мясника из числа команды — наша насильственная вербовка приносит людей всякого рода. И когда они немного поднатаскаются в своем ремесле, то сразу метят на фрегаты и линейные корабли. Нет, нет. Мы были бы рады заполучить вас. Более чем рады. Молю, подумайте над моими словами, всего на минутку. Я уж не буду говорить, — с особенно убедительным выражением лица добавил Джек, — какое большое удовольствие вы бы доставили мне, став моим соплавателем.

Официант открыл дверь и произнёс:

— Морская пехота, — и вслед за ним сразу же появился солдат в алом мундире с пакетом в руке.

— Капитан Обри, сэр? — произнес он громким голосом: — Это вам от капитана Харта с наилучшими пожеланиями.

Прогрохотав сапогами, он тотчас исчез.

—  Должно быть, это мои приказы, — заметил Джек.

— Не обращайте на меня внимания, прошу вас, — сказал Стивен. — Вы должны прочитать их тотчас же. — Взяв скрипку Джека, он отошел в конец комнаты и принялся наигрывать тихую, как бы шепчущую мелодию, повторяя ее вновь и вновь.

Распоряжения оказались именно такими, каких Джек и ожидал: ему приказывали как можно быстрей пополнить припасы и провизию и сопроводить в Кальяри двенадцать торговцев и транспортов (перечисленных на полях). Ему предписывалось следовать с большой скоростью, но не подвергать при этом рангоут и паруса опасности. Он не должен уклоняться от опасности, но в то же время ему не следовало рисковать напрасно. Затем, помеченные «секретно», давались инструкции относительно особых сигналов: как отличать своего от противника, друзей от врагов: «Судну, сигнализирующему первым, надлежит поднять красный флаг на топе фор-стеньги и белый флаг с вымпелом над флагом на грот-мачте. Отвечать следовало поднятием белого флага с вымпелом над флагом на топе грота-стеньги и синего флага на топе фор-стеньги. Судно, первым поднявшее сигнал, должно выстрелить из одной пушки наветренного борта, а отвечающее судно стреляет одним за другим тремя орудиями подветренного борта». Наконец, следовала приписка, что на «Софи» вместо мистера Болдика назначен лейтенант Диллон, который вскоре прибудет на борту «Берфорда».

— Хорошие новости, — произнес Джек. — У меня будет отличный товарищ в лице моего лейтенанта. «Софи», как вы знаете, по штату полагается лишь один лейтенант, так что это очень важно… Лично я с ним не знаком, но он великолепный товарищ, я в этом уверен. Он отличился на «Дарте», наемном куттере: в Сицилийском проливе атаковал три французских капера. Одного из них потопил, а второго захватил. На флоте только об этом и говорили, но его рапорт в «Газетт» так и не опубликовали, и повышения он не получил. Ему чертовски не повезло. Для меня это удивительно — такое впечатление, будто повышение его не интересовало. Фитцджеральд, которому известно о вещах такого рода, сказал мне, что Диллон не то племянник, не то кузен какого-то пэра, имя которого я забыл. В любом случае это очень похвально — дюжины людей получали очередной чин за гораздо менее значительные подвиги. К примеру, я сам.

— Позвольте узнать, что именно вы совершили? Я так мало знаю о флотских делах...

— Все просто: мне два раза чуть не проломили голову — сначала во время сражения на Ниле и потом еще раз, когда «Женерё» захватил старый «Леандр». Приспела пора раздавать награды, и поскольку я оказался единственным оставшимся в живых лейтенантом, то наступил и мой черед. Повышение ко мне пришло не сразу, но, клянусь, оказалось кстати, хотя я его и не заслужил. Как насчет чая? Да еще с куском сдобного пирога? Или предпочитаете продолжить пить портвейн?

— Чай был бы весьма кстати, — отозвался Стивен. — Но скажите, — продолжал он, взявшись за скрипку и прижав ее подбородком, разве ваши флотские назначения не связаны со значительными расходами, поездкой в Лондон, приобретением мундира, клятвами, приёмами…?

— Клятвами? Вы имеете в виду присягу? Нет. Это касается только лейтенантов. Вы отправляетесь в Адмиралтейство, они зачитывают вам бумагу, где говорится о необходимости соблюдать верность трону, о могуществе империи, о полном непризнании Папы Римского. Вы чувствуете торжественность момента и произносите: «Даю в сем клятву», а парень за конторкой говорит: «Итого с вас полгинеи», — и знаете, у вас тотчас пропадает ощущение торжественности. Но это касается лишь офицеров, хирурги же получают патент. Думаю, вы-то не станете возражать против принятия присяги, — произнес Джек с улыбкой, но, почувствовав, что замечание прозвучало неделикатно, затрагивая личность гостя, продолжал: — Я служил с одним беднягой, который отказывался принимать присягу, вообще любую присягу, из принципа. Он мне никогда не нравился — постоянно трогал своё лицо. Он был нервным, видно, эта привычка ему как-то помогала. Однако всякий раз, когда вы смотрели на него, у него был или палец во рту, или он сдавливал себе щёку, или перекашивал подбородок. Разумеется, это пустяки, но когда постоянно, изо дня в день на протяжении долгого плавания, находишься с ним в одной кают-компании, такое поведение начинает утомлять. В констапельской или в кубрике ещё можно сказать: «Ради Бога, оставь свое лицо в покое», но в кают-компании приходилось терпеть его ужимки. Он пристрастился к чтению Библии и из этого чтения заключил, что он не обязан принимать клятву. Когда устроили дурацкий суд над беднягой Бентамом, его вызвали в качестве свидетеля, и он наотрез отказался присягать. Старику Джарви он объяснил, что это противоречит чему-то там в Евангелии. Всё могло сойти с рук, имей он дело с Гамбье или Сомаресом, но старик Джарви ему не спустил. Беднягу, к сожалению, списали. Признаться, я его не любил, да и сказать по правде, воняло от него, но он был неплохой моряк и никому не причинял вреда. Вот что я имею в виду, когда говорю, что вы не стали бы возражать против присяги — вы же не фанатик.

— Нет, конечно же, — отозвался Стивен. — Я не фанатик. Воспитал меня философ, и я в известной мере проникся его философией. Он бы назвал присягу детской забавой — бесполезной, хотя и безвредной, которую следует избегать или игнорировать, если вам её навязывают. Но в наш век есть немного людей, даже среди ваших морских волков, которые хоть немного поверят в кусок хлеба эрла Годвина[13].

Наступила продолжительная пауза, во время которой принесли чай.

— Чай вы пьете с молоком, доктор? — спросил Джек.

— Если можно, — отозвался Стивен, который о чем-то задумался, уставившись в пустоту и сжав губы в беззвучном свисте.

— Я бы хотел… — начал было Джек, но Стивен его прервал:

— Принято считать, что проявлять себя в невыгодном свете — это признак слабости или даже неразумности. Но вы говорите со мной с такой откровенностью, что я не могу не последовать вашему примеру. Ваше предложение чрезвычайно соблазнительно. Если не учитывать соображений в пользу такого решения, о которых вы сообщили столь предупредительно, дело еще и в том, что здесь я нахожусь в крайне стесненных обстоятельствах. Пациент, которого я должен был обслуживать до осени, скончался. Насколько мне известно, человек он был состоятельный — у него имелся дом на площади Меррион. Но когда мы с мистером Флори стали осматривать его имущество, прежде чем опечатать, то ничего не нашли — ни денег, ни векселей. Его слуга сбежал, что может всё объяснить, однако друзья покойного на мои письма не отвечают, а война отрезала меня от моего небольшого имения в Испании. И когда я вам сказал некоторое время назад, что давно так хорошо не ел, я говорил это не фигурально.

— Какой кошмар! — воскликнул Джек. — Мне страшно жаль, что вы оказались в таком затруднительном положении, и если из-за res angusta[14] у вас сложности с наличностью, надеюсь, вы позволите мне… — С этими словами Обри полез в карман панталон, но Стивен Мэтьюрин, улыбаясь и качая головой, проговорил:

— Нет, нет, нет. Но вы очень добры.

— Мне, право, жаль, что вы оказались в таком затруднительном положении, доктор, — повторил Джек, — я испытываю нечто вроде стыда из-за того, что воспользовался им. Но моей «Софи» нужен хирург, помимо всего прочего, вы даже не представляете, какие моряки ипохондрики. Они обожают лечиться, и экипаж, в котором нет пусть даже самого неотесанного подмастерья, — несчастные люди. Кроме того, вот вам прямой ответ на ваши текущие затруднения. Для такого образованного человека, как вы, жалованье мизерное — пять фунтов в месяц, и мне даже стыдно упоминать об этом. Но зато есть вероятность призовых денег; кроме того, имеются всякие доплаты типа «Дара королевы Анны»[15] и какой-то там суммы при лечении больных сифилисом. Её вычитают потом из их жалованья.

— Что касается денег, то я не очень забочусь о них. Уж если бессмертный Линней смог преодолеть пять тысяч миль Лапландии, имея в кармане всего двадцать пять фунтов, то наверняка на это способен и я… Но это действительно возможно? Ведь наверняка должно быть какое-то официальное назначение? Мундир? Инструменты? Лекарства?

— Теперь, когда вы вдаетесь в такие тонкости, я поражаюсь тому, как удивительно мало я знаю, — отозвался с улыбкой Джек. — Храни вас Господь, доктор, но мы не должны допустить, чтобы нам мешали такие пустяки. Вы должны иметь официальный патент флотской коллегии, это точно. Но я знаю, что адмирал выдаст вам временный приказ в ту же минуту, как только я попрошу его об этом. И сделает это с удовольствием. Что касается униформы, то у хирургов она ничего особенного собой не представляет, хотя обычно они носят синие мундиры. Что касается инструментов и прочего, то положитесь на меня. Думаю, что из госпиталя пришлют на борт набор инструментов. Об этом позаботится мистер Флори или кто-нибудь из тамошних хирургов. Однако, в любом случае, всё это можно получить прямо на борту. Отправляйтесь на судно как можно быстрее. Скажем, приезжайте завтра, и мы вместе отобедаем. Даже на получение временного приказа понадобится какое-то время, так что будьте моим гостем в этом плавании. Комфорта не ждите — сами понимаете, на бриге тесновато. Зато приобщитесь к военно-морской жизни. А если вы задолжали наглому домохозяину, то мы мигом обломаем ему рога. Позвольте, я вам налью. Я уверен, «Софи» вам понравится, потому что она чрезвычайно располагает к философии.

— Разумеется, — ответил Стивен. — Что может быть лучше для философа, изучающего человеческую натуру? Объекты наблюдений собраны вместе, они не могут избежать его пытливого взгляда. Все на виду: их страсти, усиленные опасностями войны и профессии, изоляция от женщин, необычный, но однообразный рацион. И, несомненно, пламя патриотизма, пылающее в их сердцах, — добавил Стивен, кивнув Джеку. — Признаюсь, какое-то время в прошлом я больше интересовался криптогамными растениями, чем жизнью своих ближних. Но даже в этом случае судно должно представить пытливому уму весьма богатое поле для исследований.

— Причем весьма поучительное, уверяю вас, доктор, — отозвался Джек. — Как же вы меня осчастливили: лейтенантом на «Софи» будет Диллон, а хирургом — доктор из Дублина. Кстати, вы земляки. Возможно, вы знакомы с мистером Диллоном?

— Диллонов много, — ответил Стивен, ощутив холодок в груди. — А как его зовут?

— Джеймс, — произнес Джек, взглянув на записку.

— Нет, — уверенно заявил Стивен. — Не припомню, чтобы я когда-нибудь встречался с каким-либо Джеймсом Диллоном.

— Мистер Маршалл, — произнес Джек, — будьте добры, передайте моё распоряжение тиммерману. У меня на борту появится гость — мы должны сделать всё возможное, чтобы обеспечить ему комфорт. Он доктор, известный ученый.

— Астроном, сэр? — живо откликнулся штурман.

— Скорее ботаник, насколько я могу судить, — ответил Джек. — Но я очень надеюсь, что если мы создадим ему уют, то он может остаться у нас на борту в качестве хирурга. Представьте себе, какая это будет удача для экипажа!

— И то правда, сэр. Команда страшно расстроилась, когда мистер Джексон перебрался на «Паллас», так что если заменить его доктором, то это будет отличный ход. Один доктор имеется на борту флагманского корабля, и еще один в Гибралтаре, но, насколько мне известно, на всем флоте больше нет ни одного. Я слышал, что на суше доктора берут по гинее за визит.

— Гораздо больше, мистер Маршалл, гораздо больше. Есть вода на борту?

— Всё на борту и уложено, за исключением двух последних бочек.

— А вот и вы, мистер Лэмб. Я хочу, чтобы вы взглянули на переборку в моей спальной каюте и подумали, нельзя ли сделать каюту чуть просторней для моего друга. Возможно, у вас получится сдвинуть её вперед на добрых шесть дюймов? Да, мистер Баббингтон, в чём дело?

— Прошу прощения, сэр. «Берфорд» сигналит со стороны мыса.

— Превосходно. Теперь сообщите казначею, констапелю и боцману, что я хочу увидеть их.

С этой минуты капитан «Софи» с головой погрузился в изучение судовых документов — судовой роли, интендантского журнала, увольнительных, санитарного журнала, расходов, снабжения и возвратов констапеля, боцмана и тиммермана, общего перечня полученной и возвращённой провизии, квартального отчета о том же самом, вместе со свидетельствами о количестве выданных крепких алкогольных напитков, вина, какао и чая, не говоря о бортовом журнале, журнале записи писем и приказов. Успев чрезвычайно плотно пообедать и не слишком разбираясь в цифрах вообще, он вскоре запутался в этих бумагах. Больше всего хлопот доставил ему Риккетс, казначей. По мере роста раздражительности от своего замешательства, Джеку казалось, что он обнаружил подозрительную гладкость, с которой казначей выстраивает бесконечные суммы и балансы. Квитанции, счета, расписки ожидали его подписи, и он отчётливо сознавал, что ничего в них не понимает.

— Мистер Риккетс, — произнес Джек после продолжительного, ничего не значащего объяснения, которое ничего ему не дало, — здесь, в судовой роли, под номером 178 стоит Чарльз Стивен Риккетс.

— Да, сэр. Мой сын, сэр.

— Вот именно. Я вижу, что он появился 30 ноября 1797 года. Прибыл с «Тоннанта», бывший «Принцесс Ройял». Рядом с именем не указан его возраст.

— Ах, позвольте мне вспомнить. Чарли к тому времени, должно быть, исполнилось двенадцать, сэр.

— И он получил матроса первой статьи.

— И то верно, сэр. Ха-ха!

Это совершенно обычное мелкое мошенничество, однако незаконное. Джек не улыбнулся и продолжал:

— Матрос первой статьи к 20 сентября 1798 года, а затем повышен до писаря. А 10 ноября 1799 года он повышен до мичмана.

— Так точно, сэр, — отозвался казначей.

Не слишком смутившись превращением двенадцатилетнего мальчишки в матроса первой статьи, Риккетс, с его острым слухом, заметил лёгкий нажим на слово «повышен». Смысл намека ему был понятен: «Хотя, возможно, я и не слишком разбираюсь в делах, но если ты продолжишь свои казначейские фокусы, я выкину тебя через клюз и протяну от носа до кормы. Более того, моряк, повышенный одним капитаном, может быть понижен другим, и если я из-за тебя буду плохо спать, то клянусь, я разжалую твоего малого в матросы, и его розовую нежную спинку будут пороть каждый день всё оставшееся время моего назначения». У Джека Обри болела голова, от выпитого портвейна глаза немного покраснели, и готовность принять крутые меры столь явно проглядывала в нём, что казначей воспринял угрозу весьма серьезно.

— Так точно, сэр, — повторил он. — Так точно. Вот список счетов верфи. Вы позволите мне подробно объяснить названия различных документов, сэр?

— Прошу вас, мистер Риккетс.

Это было первое, вполне ответственное знакомство Джека Обри с бухгалтерской документацией, и оно ему не слишком пришлось по душе. Даже небольшому судну (а водоизмещение «Софи» едва-едва превышало сто пятьдесят тонн) требовалось удивительно большое количество припасов: бочонки с солониной, свининой и маслом, которые надо было учитывать и расписываться в получении, большие, средние и малые бочонки с ромом, тонны сухарей с долгоносиком, суповые концентраты с «широкой стрелой»[16], не говоря о черном порохе (тонкозернистом, гранулированном и высшего качества), банниках, пыжовниках, фитилях, запальниках, пыжах, простых книппелях, цепных книппелях, картечи, мелкокалиберных дрейфгагелях, крупнокалиберных дрейфгагелях и простых круглых ядрах. Бесчисленное количество всякой всячины, необходимой боцману (и очень часто расхищаемой им), — лонг-такель-блоки, одношкивные блоки, двушкивные блоки, ракс-клоты, с четвертными втулками, с двойными втулками, с плоскими щёками, с двойными тонкими втулками, с одинарными тонкими втулками, с простым стропом, комель-блоки — одно это составляло целую великопостную литанию. Здесь Джек чувствовал себя куда свободнее: разница между одношкивным блоком с двойным кипом и одношкивным блоком с плечом была для него столь же очевидна, как между днем и ночью, истиной и ложью, а иногда и ещё очевиднее. Но сейчас его разум, привыкший решать конкретные физические задачи, очень устал. Он задумчиво смотрел поверх журналов с загнутыми уголками страниц, растрепанных и сложенных в стопку на краях рундуков, в окна каюты -  на прозрачный, как бриллиант, воздух и танцы волн. Проведя рукой по лбу, капитан произнес:

— С остальным разберемся в следующий раз, мистер Риккетс. Что за уйма бумаг, черт бы их побрал. Я вижу, что писарь — очень важный член команды. Это напомнило мне о том, что я назначил на эту должность одного молодого человека — он прибудет на судно сегодня. Уверен, вы легко объясните ему его обязанности, мистер Риккетс. Он кажется добросовестным и толковым, и приходится племянником мистеру Уильямсу, призовому агенту. Мне кажется, «Софи» будет на руку, если мы наладим хорошие отношения с призовым агентом. Не так ли, мистер Риккетс?

— Совершенно верно, сэр, — с глубоким убеждением заявил казначей.

— А теперь до вечернего сигнального выстрела я должен успеть вместе с боцманом на верфь, — сказал Джек, выходя на свежий воздух.

Едва он ступил на палубу, как с левого борта на судно поднялся юный Ричардс, сопровождаемый негром, ростом значительно выше шести футов.

— А вот и молодой человек, о котором я вам говорил, мистер Риккетс. А это моряк, которого вы привели мне, мистер Ричардс? На вид отличный, крепкий малый. Как его зовут?

— Альфред Кинг, с вашего позволения, сэр.

— Ты можешь бросать лот, брать рифы и стоять на руле, Кинг?

Негр кивнул круглой головой. Сверкнув белыми зубами, он что-то пробурчал. Джек Обри нахмурился: так не обращаются к капитану, стоящему на своём квартердеке.

— Послушайте, сэр! — резким тоном проговорил он. — Вы что, не владеете языком, чтобы ответить как положено?

Внезапно посерев, негр с испуганным видом покачал головой.

— С вашего позволения, сэр, — проговорил писарь. — У него нет языка. Мавры вырезали его.

— Ох, — произнёс поражённый Обри. — Ох. Что ж, проводите его на бак. Я поговорю с ним потом. Мистер Баббингтон, отведите мистера Ричардса вниз и покажите ему мичманский кубрик. Пойдемте же, мистер Уотт, мы должны попасть на верфь, прежде чем эти ленивые собаки совсем прекратят работать.

— Этот человек ещё порадует вас, мистер Уотт, — сказал Джек, пересекая на катере гавань. — Хотел бы я иметь возможность достать ещё десяток-другой таких молодцов. Кажется, вас не очень радует эта идея, мистер Уотт?

— Конечно же, сэр, я ничего не имею против того, чтобы заполучить отличного моряка. Разумеется, мы могли бы заменить ими некоторых наших салаг-ландсменов. Не то чтобы у нас их много осталось, ведь мы уже так давно получили своё назначение, что многих из них уже повысили до матросов второй статьи, если не до первой.

Боцман не знал, как ему закончить свою речь, но после длинной паузы обрезал:

— А если просто добрать народу, то почему бы и нет, сэр.

— Даже с учётом взятых на портовые работы?

— Господь с вами, сэр. Они не забрали и полудюжины, и мы всегда стараемся сплавить им самых непутёвых и неуклюжих педрил. Прошу прощения, сэр, бездельников. Так что если просто донабрать народу, то почему бы и нет, сэр. Хотя с тремя вахтами на таком бриге, как «Софи», трудно разместить их всех на твиндеке. «Софи», конечно, славное, уютное, домашнее маленькое судёнышко, ничего не скажешь, но просторным его не назовешь.

Джек ничего на это не ответил, но слова боцмана подтвердили многие его подозрения, и он размышлял над ними до тех пор, пока шлюпка не достигла верфи.

— Капитан Обри! — воскликнул Браун, старший офицер верфи. — Разрешите пожать вам руку и поздравить вас. Я очень рад вас видеть.

— Спасибо, сэр. Большое вам спасибо. — Они пожали друг другу руки. — Я впервые вижу вас в ваших владениях, сэр.

— Просторно, правда? — отозвался офицер. — Там канатная мастерская. Позади вашего бывшего «Женерё» находится парусная мастерская. Хотелось бы, чтобы стена вокруг склада древесины была повыше. Вы даже не представляете себе, сколько отъявленного ворья на этом острове. По ночам они перелезают через стену вокруг склада и воруют мой рангоут или пытаются это сделать. Убежден, что нередко их нанимают сами капитаны. Но капитаны или нет, я распну следующего сукиного сына, даже если он хотя бы посмотрит на защелку.

— Я полагаю, мистер Браун, что вы до тех пор не будете действительно счастливы, пока все корабли Его Величества не покинут Средиземное море, и тогда вы сможете хоть каждый день ходить по своей верфи, проверяя, что каждая соринка на месте, и не выдавая более одного нагеля в год.

— Да вы только выслушайте меня, молодой человек, — произнес Браун, тронув Джека Обри за рукав. — Послушайте голос возраста и опыта. Хороший капитан никогда ничего не хочет с верфи. Он обходится только тем, что имеет. Он очень бережёт королевские припасы, ничего не тратя. Он даже за свой счет мажет днище жиром из своих же запасов. Якорные канаты тренцует обрезками и обматывает клетневиной и клетнём так, что они никогда и нигде не перетрутся о клюз. О парусах он заботится больше, чем о собственной шкуре. И он никогда не поставит бом-брамсели, эти мерзкие, ненужные, показушные, слишком тонкие паруса. И в результате — повышение, мистер Обри, так как мы направляем свои отчёты в Адмиралтейство, как вы знаете, и они имеют там весьма значительный вес. Почему Троттер стал кэптеном? Да потому, что он был самым экономным коммандером на базе. Некоторые теряли по две, а то и три стеньги за год, но не Троттер. Возьмем вашего друга капитана Аллена. Он никогда не приходил ко мне с этими ужасными списками длиной с его собственный вымпел. И посмотрите на него теперь. Командует таким красавцем фрегатом, о каком можно только мечтать. Но зачем я вам об этом рассказываю, капитан Обри? Мне хорошо известно, что вы не один из этих мотов, оторви-и-выбрось молодых командиров, особенно после того, как вы так берегли «Женерё». Кроме того, «Софи» во всех отношениях в превосходной форме. Кроме, вероятно, покраски. В ущерб другим капитанам я смог бы найти вам немного жёлтой краски, совсем немножечко жёлтой краски.

— Что ж, сэр, буду вам весьма благодарен за горшок-другой, — отозвался Джек, небрежно скользнув взглядом по древесине. — Но пришел я к вам, чтобы попросить одолжить мне ваши дуэты. В это плавание я беру с собой друга, и он очень хотел бы послушать ваши дуэты си минор.

— Вы их получите, капитан Обри, — заявил Браун. — Конечно же, вы их получите. Сейчас один из них миссис Харт переделывает под арфу, но я сразу же отправлюсь к ней. Когда вы отплываете?

— Как только пополню запасы воды и соберётся мой конвой.

— Выходит, завтра вечером, если придёт «Фанни». И с водой задержки не будет. «Софи» несет на борту всего десять тонн. Ноты вы получите завтра к полудню — я вам это обещаю.

— Я вам очень обязан, мистер Браун, бесконечно обязан. Тогда спокойной ночи вам и передайте мои лучшие пожелания миссис Браун и мисс Фанни.

— Господи! — простонал Джек, разбуженный оглушительным стуком плотницкого молотка. Спрятав лицо в подушку, он изо всех сил пытался цепляться за мягкий мрак, лихорадочно думая о том, что заснул лишь в шесть часов. Рано утром его видели на палубе, где он придирчиво разглядывал реи и такелаж, что и привело к слуху, что он уже проснулся. Это то и послужило причиной столь несвоевременного рвения тиммермана, а также присутствия нервничающего вестового констапельской (капитанский вестовой перебрался на «Паллас»), который принёс то, чем неизменно завтракал капитан Аллен — кружку лёгкого пива, кукурузную кашу и холодную говядину.

Теперь уже не поспишь. Удар молотка раздался прямо над ухом, за ним последовал нелепый в такой ситуации тихий шепот тиммермана и его помощников. Конечно же, они находились у него в спальной каюте. Голову Джека пронзила острая боль.

— Перестаньте колотить, черт бы вас побрал! — рявкнул Обри, и совсем рядом с его плечом послышался испуганный отзыв: «Есть, сэр!» И они на цыпочках ушли прочь.

Голос у него охрип.

— И чего это я вчера, черт меня дери, столько болтал? — произнёс он, не вставая с койки. — Я ж хриплю, как ворона. И зачем это я столько народу наприглашал? Пригласил человека, которого едва знаю, на крохотный бриг, где сам еще толком не успел осмотреться.

Он мрачно думал о том, что нужно быть весьма осмотрительным, ежедневно общаясь с товарищами по плаванию. Думал о сложности общения с прагматичными, но раздражительными и самонадеянными компаньонами с несовместимыми характерами, которые оказались в одной коробке. Коробка… Он вспомнил учебник по морскому делу и как корпел над ним, ломая голову над неразрешимыми уравнениями.

Две склянки утренней вахты застали «Софи» идущей точно на восток вдоль тридцать девятой параллели с ветром, дувшим чуть позади траверза. Под брамселями она кренилась не более пары поясов обшивки, и можно было бы поставить и бом-брамсели, если бы аморфное стадо торговых судов под ветром от нее не заставляло идти очень медленно, пока не рассветет окончательно, несомненно, из-за страха споткнуться о линию долготы.

Небо все еще оставалось серым, и невозможно было сказать, будет ли сегодня ясно или его затянуло высоко стоящими облаками; однако море имело перламутровый оттенок, свойственный скорее свету, чем мраку, и этот свет отражался на рубашках марселей, придавая им блеск серых жемчужин.

— Доброе утро, — сказал Джек часовому пехотинцу у дверей.

— Доброе утро, сэр, — ответил часовой, вытянувшись по стойке «смирно».

— Доброе утро, мистер Диллон.

— Доброе утро, сэр, — отозвался лейтенант, притронувшись к шляпе.

Джек определил состояние погоды, угол брасопки реев и вероятность ясного утра. После душной каюты он с удовольствием дышал полной грудью этим чистым воздухом. Обри повернулся к ограждению, ещё свободному в это время дня от гамаков, и посмотрел на торговые суда. Они все были тут, не очень далеко друг от друга. То, что он принял за далекий кормовой фонарь или необычно большой топовый огонь, оказалось старым добрым Сатурном, который висел низко над горизонтом и запутался в их такелаже. С наветренной стороны Джек увидел сонную линию чаек, вяло ссорящихся над рябью — сардины или анчоусы или, возможно, мелкая колючая скумбрия. Шум скрипучих блоков, мягкое шуршание снастей и парусины, угол обжитой палубы и изогнутая линия пушек перед ним наполняли сердце такой радостью, что он едва не запрыгал прямо где стоял.

— Мистер Диллон, — произнес он, преодолев желание потрясти руку лейтенанту, — после завтрака мы должны устроить перекличку экипажа и решить, как нам следует разбить их на вахты и разместить на проживание.

— Да, сэр. В настоящее время они разбиты по шесть-семь человек, а пополнение еще не устроено.

— Как минимум, у нас полно людей — мы легко могли бы сражаться обоими бортами, чего нельзя сказать о любом линейном корабле. Хотя думаю, что с «Берфорда» мы получили самых раздолбаев. Мне кажется, что среди них необычайно много людей от лорд-мэра[28]. Полагаю, с «Шарлотты» нет никого?

— Есть, сэр, мы получили одного. Лысый малый с красным платком на шее. Он был фор-марсовым, но, кажется, он сильно обалдевший и пока бестолковый.

— Печально, — сказал Джек, покачав головой.

— Да, — согласился Джеймс Диллон, уставившись в пространство и вспоминая, как в неподвижном воздухе возник столб огня. Корабль первого ранга, на котором находилось восемьсот человек, был охвачен пламенем от клотика до ватерлинии. — Рёв пламени было слышно за милю и даже дальше. Иногда языки пламени отрывались и летели по воздуху сами по себе, треща и качаясь, как огромный флаг. Это было утром, прямо в это время, или может быть немного позже.

— Насколько мне известно, вы там были? У вас есть идеи о причине пожара? Говорят об адской машине, принесенной на борт каким-то итальянцем на жаловании у Бони.

— Из того, что я слышал, это был какой-то дурак, которому разрешили положить тюфяк на галф-деке, около бочонка с тлеющими фитилями для сигнальных пушек. Тюфяк вспыхнул, и пламя в мгновение охватило грот. Все произошло так внезапно, что они не успели взяться за гитовы.

— Вы сумели кого-нибудь спасти?

— Да, нескольких. Мы подобрали двух морских пехотинцев и плутонгового, но он страшно обгорел. Спасённых было очень мало, не более сотни, я полагаю. Скверная вышла история, совсем скверная. Можно было спасти гораздо больше, но шлюпки не рискнули подойти.

— Несомненно, они вспоминали «Бойн»[29].

— Да. Орудия «Шарлотты» начали стрелять, когда огонь дошёл до них, и все знали, что пороховой погреб может взлететь на воздух в любую минуту. И все-таки… Все офицеры, с которыми я разговаривал, заявляли одно и то же: подогнать шлюпки ближе было нельзя. То же самое было и с моими людьми. Я тогда служил на зафрахтованном куттере «Дарт»…

— Да, да, я знаю, где вы были, — с понимающим видом улыбнулся Джек.

— …Милях в трех-четырех по ветру, и нам нужно было грести, чтобы добраться. Но мы не могли заставить их грести быстрей, ни линьком, ни так. Среди них не было ни одного мужчины или юноши, который бы, так сказать, смутился от пушечного огня. Напротив, люди это были послушные, каких можно было только пожелать, когда следовало пойти на абордаж, разнести береговую батарею или что вам было угодно. И пушки «Шарлотты» не целились в нас, конечно — палили куда попало. И все равно всеобщее настроение на борту куттера было совсем другим, совсем отличным от боевого или того, что бывает в ненастную ночь на подветренном берегу. А когда команда не желает повиноваться, с ней мало что можно сделать.

— Нет, — сказал Джек. — Тех, кто старается, заставлять не надо. — Он вспомнил разговор со Стивеном Мэтьюрином и добавил: — Тут у нас противоречие в терминах.

Он мог бы добавить, что экипаж, у которого резко нарушен распорядок, ограниченный в сне, лишенный своих шлюх — не самый лучший контингент, с которым можно воевать. Но он знал, что любое замечание, произнесенное на палубе судна длиной семьдесят восемь футов и три дюйма, будет по сути публичным заявлением. Помимо всего, до рулевого старшины и рулевого у штурвала было рукой подать. Рулевой старшина перевернул склянку, и первые песчинки начали нехотя падать обратно в колбу, из которой они только что высыпались. Негромким голосом, характерным для ночной вахты, он позвал: «Джордж», и стоявший на посту морской пехотинец подался вперед и пробил три склянки.

Теперь относительно неба не оставалось никаких сомнений: от севера до юга оно было чисто-голубого цвета и лишь на западе сохраняло следы лилового оттенка.

Джек шагнул на наветренное ограждение, вцепился в ванты и поднялся по выбленкам. «Возможно, капитану не подобает такое поведение, — подумал он, остановившись под марсом, чтобы посмотреть, сколько выигрыша в угле поворота дала рею гораздо более сильная обтяжка швиц-сарвеней. — Пожалуй, лучше подняться через собачью дыру». После изобретения этих платформ на мачтах, называемых марсами, у моряков считалось делом чести добираться до них необычным, окольным путём, взбираясь по путенс-вантам, которые идут от швиц-сарвеней к оковкам юферсов, стоящим на внешнем крае марса. Они цепляются за них и ползут, словно мухи, отклонившись примерно градусов на двадцать пять от вертикали, до тех пор пока не доберутся до края марса и не залезут на него, игнорируя удобный квадратный лаз около самой мачты, к которому идут ванты — прямой безопасный путь с удобными ступеньками от палубы до марса. Этот лаз, или собачья дыра, как его называют те, кто им никогда не пользуется, годится лишь для того, кто никогда не был на море, или для персон с большим чувством собственного достоинства. Поэтому когда Джек внезапно вылез из него, то так напугал матроса второй статьи Яна Якруцкого, что тот взвизгнул тонким голоском.

— Я думал, вы демон, — сказал он по-польски.

— Как тебя зовут? — спросил Джек.

— Якруцкий, сэр. Пожалуйста, спасибо вам, — отозвался поляк.

— Смотри в оба, Якруцкий, — произнес Джек и легко полез на стень-ванты.

У топа стеньги он остановился, просунул руку за брам-ванты и удобно устроился на краспицах. В юности он много часов проводил там в виде наказания. Когда Джек впервые научился залезать на мачту, то был настолько мал, что мог запросто сидеть на средней краспице, болтая ногами, и, обхватив обеими руками заднюю стеньгу, засыпать, надёжно закрепившись и невзирая на дикую качку своего гнёздышка. Как же ему спалось в те дни! Он всегда хотел спать или есть, или то и другое одновременно. И какой опасной ему казалось высота. На старом «Тезее» он был, конечно, выше, гораздо выше — где-то футов сто пятьдесят, и как же это место качалось в небе! Как-то его больного послали на «Тезее» наверх, и он выплеснул свой обед прямо в воздух так, что никогда такого больше не видел. И все равно это была уютная высота. Восемьдесят семь футов минус глубина интрюма — скажем, семьдесят пять. Это давало ему видимость на десять или одиннадцать миль до горизонта. Он посмотрел в наветренную сторону: море на всём протяжении было совершенно пустым. Ни единого паруса, ни малейшего разрыва на тугой линии горизонта. Внезапно брамсель над ним окрасился в золотистый цвет; затем в двух румбах слева по носу зажглась светящаяся полоса и появился край ослепительного солнечного диска. Довольно долго солнцем был освещен один только Джек, затем свет добрался до марселя, потом коснулся фалового угла косого грота, после чего достиг палубы, затопив её светом от форштевня до кормы. Слезы заливали глаза, мешая видеть, переливались, текли вниз по щекам и падали вниз, две, четыре, шесть, восемь слезинок унесло под ветер теплым золотистым воздухом.

Нагнувшись, чтобы ему не мешал брамсель, он разглядывал своих подопечных торговцев: два пинка, две шнявы, балтийский кэт, а остальные — баркалоны. Все на месте, а на замыкающем судне начали ставить паруса. Солнце уже поило живительным теплом, и по его телу разлилась ласковая нега.

— Так не пойдет, — произнес он: внизу его ожидало множество дел. Джек высморкался и, продолжая разглядывать гружёный деревом кэт, схватился за наветренный бакштаг. Рука машинально обвила бакштаг, практически не задумываясь, как будто это была ручка двери его каюты, и он плавно соскользнул на палубу, думая при этом: «По одному салаге в каждый орудийный расчет, возможно, будет, очень даже неплохо».

Четыре склянки. Моуэтт швырнул лаг, подождал, когда красная бирка окажется за кормой, и скомандовал: «Переворачивай». «Стоп!» — заорал рулевой старшина двадцать восемь секунд спустя, держа небольшие песочные часы на уровне глаз.

Моуэтт зажал лаглинь практически у третьего узла, резким рывком линя выдернул колышек из лага и направился к вахтенной доске, чтобы записать мелом: «три узла». Рулевой старшина кинулся к большим песочным часам, перевернул их и решительным голосом позвал: «Джордж!» Морской пехотинец шагнул вперед и от души пробил четыре склянки. Секунду спустя разверзся ад: во всяком случае, так показалось проснувшемуся Стивену Мэтьюрину, который первый раз в своей жизни услышал жуткие вопли, странные интервалы сигналов дудок боцмана и его помощников, без устали высвистывающих команду «Гамаки наверх!» Он слышал топот ног и чей-то грозный, потусторонний голос: «Всем, всем на палубу! Вылазь или падай[30]! Вылазь или падай! Вставать и койки вязать! Встаём и улыбаемся! Ногу покажи![31] Вылазь или падай! Вот и я с острым ножом и чистой совестью!» Стивен услышал три глухих удара, это уронили трёх заспанных салаг. Он услышал брань, смех, удар линька по телу, когда помощник боцмана принялся потчевать им замешкавшихся. Затем снова послышался еще более громкий топот: пять или шесть десятков матросов кинулись по трапам вверх со своими гамаками, чтобы уложить их в сетки.

На палубе фор-марсовые принялись орудовать вязовой помпой, а баковые мыли полубак накачанной ими свежей забортной водой. Грот-марсовые мыли правый борт квартердека, а квартердечные драили всё остальное, орудуя пемзой, до тех пор, пока вода не стала похожей на разбавленное молоко из смеси мелких частиц древесины и конопатки. Юнги и вневахтенные[32] — те, кто работал целый день, — кетенс-помпами откачивали воду, собравшуюся ночью в льяле, а команда констапеля обхаживала четырнадцать четырехфунтовых пушек. Но больше всего доктора завораживал топот множества ног.

«Неужели что-то стряслось? — удивился Стивен, быстро вылезая из своей подвесной койки. — Сражение? Пожар? Опасная течь? Неужели они так сильно заняты, что не предупредили меня — забыли, что я тут?» Он как мог быстро надел панталоны и, резко вскочив, так сильно ударился головой о бимс, что отшатнулся и уселся на рундук, схватившись за него обеими руками.

Какой-то голос что-то говорил ему.

— Что вы сказали? — спросил он, пытаясь что-нибудь рассмотреть сквозь туман боли.

— Я сказал: «Вы не расшибли себе голову, сэр?»

— Да, — отозвался Стивен, разглядывая свои руки. К его удивлению, они не были покрыты кровью. На них не было ни пятнышка.

— Это всё старые бимсы, сэр, — прозвучал необычно размеренный, назидательный голос, каким на море разговаривают с сухопутными крысами, а на суше — с недоумками. — Надо быть с ними поосторожней, ведь — они — очень — низкие. Откровенно недружелюбный взгляд Стивена напомнил вестовому причину его визита: —  Не угодно ли вам будет отбивную или парочку на завтрак, сэр? Добротный бифштекс? В Маоне мы закололи бычка, так что у нас есть несколько превосходных стейков.

— Вы уже на ногах, доктор! — воскликнул Джек. — Доброго вам утра. Надеюсь, вы поспали?

— Отлично выспался, благодарю вас. Эти подвесные койки превосходное изобретение, честное слово.

— Что бы вы хотели на завтрак? На палубе до меня из констапельской донесся запах бекона, приятнее которого я в жизни не нюхал — никаким аравийским благовониям[33] не потягаться с ним! Что вы скажете насчёт бекона и яиц, а вдобавок — бифштекса после них? И кофе?

— Ваши мысли в точности совпадают с моими! — воскликнул Стивен, которому предстояло наверстать упущенное по части продовольствия. — И вероятно, неплохо бы еще прибавить к этому лук в качестве противоцинготного средства. — При слове «лук» он ощутил запах луковой поджарки, почувствовал нёбом её терпкий вкус и с усилием проглотил слюну. — Что стряслось? — спросил доктор, вновь услышав вопли и топот ног, как будто стадо бешеных зверей пронеслось рядом.

— Экипажу дана команда спускаться к завтраку, — небрежно ответил Джек. — Приготовьте-ка нам тот бекон, Киллик. И кофе. Я умираю от голода.

— Как мне спалось? — продолжил Стивен. — Это был глубокий, глубокий, освежающий сон, никакое снотворное, никакие настойки опия не могут сравниться с этим. Но мне стыдно за свой внешний вид. Я так поздно проснулся, что выгляжу каким-то небритым и мерзким варваром, а вы элегантны, как жених. Извините меня, я на минутку.

— Именно военно-морской хирург из Хаслара, — произнёс он, вернувшись обратно с выбритым лицом, — изобрёл современные короткие артериальные лигатуры[34]. Я только что вспомнил о нем, когда едва не задел бритвой сонную артерию. В плохую погоду, вы, должно быть, получаете множество ужасных резаных ран?

— Почему? Да нет, я бы этого не сказал, — отозвался Джек. — Думаю, всё дело в привычке. Кофе? Вот чего у нас полно, так это надорванных животов — как это будет по-ученому? — и сифилиса.

— Грыжа. Что вы говорите.

— Грыжа, она самая. Частое явление. Примерно половина вневахтенных страдают ею, поэтому мы поручаем им работу полегче.

— Хотя это не так уж удивительно, если учесть природу работы моряков. А характер их развлечений, разумеется, объясняет то, что они болеют сифилисом. Помню, в Маоне я видел группы моряков — веселых, танцующих и поющих вместе с жалкими грязными шлюхами. Помнится, там были матросы с «Одейшеса» и «Фаэтона», но с «Софи» я никого не помню.

— Никого. Экипаж «Софи» вел себя на берегу тихо. В любом случае им и нечего было праздновать. Никаких призов и тому подобного они не захватывали, и конечно, никаких призовых денег не получали. Только призовые деньги позволяют моряку пустить пыль на берегу, ведь жалованье у них жалкое. Что теперь скажете о бифштексе и еще одном кофейнике?

— С превеликим удовольствием.

— Надеюсь, буду иметь удовольствие познакомить вас за обедом с моим лейтенантом. Похоже, он настоящий морской волк и притом джентльмен. Нам с ним предстоит много работы: надо будет рассортировать членов команды и распределить между ними обязанности — как мы говорим, расписать по вахтам. Еще надо найти вам вестового, да и мне тоже, и ещё старшину моей шлюпки. Кок из констапельской отлично справляется.

— Мы должны устроить перекличку экипажа, мистер Диллон, будьте так любезны, — произнес Джек.

— Мистер Уотт, — произнёс Джеймс Диллон. — Все наверх к перекличке.

Боцман повторил его команду, и его помощники поспешили вниз, вопя: «Все наверх!» Вскоре палуба «Софи» от грот-мачты до бака потемнела от людей. Это был весь её экипаж, прибежал даже кок, вытирая руки о фартук, который он в спешке заправил себе в штаны. Экипаж с довольно растерянным видом выстроился, разбившись на две вахты у левого борта. Новички сгрудились посередине. У них был какой-то жалкий, пришибленный вид.

— Экипаж построен для переклички, сэр, — приподнимая шляпу, доложил Джеймс Диллон.

— Очень хорошо, мистер Диллон, — ответил Джек. — Продолжайте.

Вызванный казначеем писарь принес судовую роль, и лейтенант «Софи» назвал имя:

— Чарльз Столлард.

— Здесь, сэр, — откликнулся Чарльз Столлард, матрос первой статьи, доброволец с «Сан Фьоренцо», принятый в состав экипажа «Софи» 6 мая 1795 года двадцати лет от роду. Ни одной записи в графе «Самоволка», ничего в «Венерических заболеваниях», ничего в «Больничном белье», получил из-за границы десять фунтов. Очевидно, ценный человек. Он шагнул к правому борту.

— Томас Мёрфи.

— Здесь, сэр, — произнес Томас Мёрфи, коснувшись лба костяшкой правого указательного пальца, и направился туда, где стоял Столлард.

Жест этот повторяли все матросы, до тех пор пока Джеймс Диллон не добрался до Ассеи и Ассу — явно нехристианских имен. Оба матросы первой статьи, родившиеся в Бенгалии. И какими странными ветрами занесло их сюда? Несмотря на многие годы службы на британском флоте, они коснулись рукой лба, затем сердца, быстро поклонившись при этом.

Джон Кодлин. Уильям Уитсовер. Томас Джонс. Фрэнсис Лаканфра. Джозеф Бассел. Абрахам Вилхейм. Джеймс Курсер. Петер Петерссен. Джон Смит. Джузеппе Лалезо. Уильям Козенс. Льюис Дюпон. Эндрю Каруски. Ричард Генри и так по списку. Лишь больной констапель и некий Айзек Уилсон не ответили, пока список не закончился новичками и юнгами — восемьдесят девять душ, включая офицеров, матросов, юнг и морских пехотинцев.

Затем началось чтение военно-морских артикулов. За ним часто следовало богослужение, и оно у многих так тесно с ним ассоциировалось, что на лицах у экипажа постное выражение появилось при словах: «для лучшего управления флотами Его Величества, военными кораблями и морскими силами, на чем, волею Господа, главным образом зиждется богатство, безопасность и могущество его королевства. Эти идеи претворяются в жизнь его августейшим королевским величеством с помощью и согласия духовных и светских лордов, а также представителей Палаты общин, собравшихся при настоящем составе парламента и по распоряжению такового; начиная с двадцать пятого декабря тысяча семьсот сорок девятого года эти артикулы и приказы, впредь принимаемые как в мирное время, так и в военное время, должны надлежащим образом соблюдаться и исполняться способом, указанным ниже» — и это же выражение они непоколебимо сохраняли и далее: «Все командующие и все лица, служащие на или приписанные к военным кораблям или судам Его Величества, виновные в произнесении богохульных и бранных слов, в сквернословии, в пьянстве, нечистоплотности и других постыдных поступках, понесут наказание, каковое сочтет нужным вынести военный трибунал». Или при повторении «будут приговорены к смертной казни». «Любой командующий, капитан и коммандер флота, который не захочет… принуждать подчиненных ему офицеров и людей доблестно сражаться, будет приговорен к смерти… Если любой из служащих флота совершит предательство или сдастся из трусости или станет просить пощады, то по решению военного трибунала он будет приговорен к смерти… Всякое лицо, которое из трусости покинет бой во время сражения или воздержится от оного… будет приговорено к смерти. Всякое лицо, которое из-за трусости, небрежности или нелояльности откажется преследовать какого-либо неприятеля, пирата или мятежника, поверженного или отступающего… будет приговорено к смерти… Если любой из офицеров, матросов, солдат или иных лиц на флоте ударит любого из своих вышестоящих офицеров, задумает или же предложит поднять на него любое оружие… тот будет приговорен к смерти…. Любое лицо на флоте, совершившее неестественный и позорный акт скотоложства или содомии с мужчиной или животным, будет приговорено к смерти». Слово «смерть» всё звучало и звучало в статьях устава; и даже в тех случаях, когда остальные слова были совершенно непонятны, слово «смерть» несло в себе недвусмысленную угрозу, и экипаж получал мрачное удовольствие от всего этого. Именно к этому они привыкли, именно это они слышали каждое первое воскресенье каждого месяца и при всех чрезвычайных событиях наподобие нынешнего. Это успокаивало их души, и когда подвахту отпустили, моряки выглядели намного более спокойными.

— Очень хорошо, — проговорил Джек, оглядываясь вокруг. — Подать сигнал номер двадцать три двумя пушками с подветренного борта. Мистер Маршалл, мы поставим грот-стаксель и фока-стаксель, и как только вы увидите, что пинк догоняет остальные суда конвоя, ставьте бом-брамсели. Мистер Уотт, распорядитесь, чтобы парусный мастер и его помощники тотчас же принялись за работу над прямым гротом, и отправляйте на корму новичков, одного за другим. Где мой писарь? Мистер Диллон, давайте приведем вахтенное расписание в надлежащий порядок. Доктор Мэтьюрин, позвольте мне представить вам моих офицеров…

Только сейчас Стивен и Джеймс впервые столкнулись лицом к лицу на борту «Софи», но Стивен уже видел его огненно-рыжую косичку с чёрной лентой, и, в основном, был готов к встрече. Но всё равно, потрясение от узнавания было настолько велико, что на лице его невольно появилось выражение скрытой агрессии и ледяной сдержанности. Для Джеймса Диллона эта встреча стала ещё неожиданнее: в суете и заботах предыдущих суток ему не довелось услышать имя нового судового хирурга. Однако, кроме небольшого изменения цвета лица, он не проявил никаких особых эмоций.

— Не желаете ли осмотреть шлюп, пока мы с мистером Диллоном будем заниматься делом, или же предпочитаете остаться в каюте? — спросил у Стивена Джек, как только всех представил друг другу.

— Уверен, ничто не доставит мне большего удовольствия, чем осмотр корабля, — отозвался Стивен. — Очень изящное и сложное сооружение… — продолжил он и затем умолк.

— Мистер Моуэтт, будьте так любезны, покажите доктору Мэтьюрину всё, что он пожелает увидеть. Проводите его на грот-марс — оттуда открывается превосходный вид. Вы же не боитесь небольшой высоты, мой дорогой сэр?

— О нет, — отозвался Стивен, оглядываясь вокруг. — Не боюсь.

Джеймс Моуэтт был нескладным молодым человеком лет двадцати, одетым в старые парусиновые штаны и полосатую шерстяную рубашку, в которой походил на гусеницу, на шее у него висела свайка[35], поскольку он собирался участвовать в изготовлении нового прямого грота. Он внимательно оглядел доктора с целью выяснить, что это за человек, и с тем небрежным изяществом и дружеской почтительностью, которые свойственны многим морякам, поклонился и произнес:

— Ну, сэр, с чего бы вы хотели начать? Может, сразу полезем на марс? Оттуда вы сможете увидеть всю палубу целиком.

«Вся палуба целиком» означала ярдов десять назад и шестнадцать вперёд, которые прекрасно просматривались и оттуда, где они стояли, однако Стивен заявил:

— Обязательно полезем. Показывайте дорогу, а я постараюсь идти вам вслед, насколько смогу.

Он внимательно наблюдал за тем, как Моуэтт вскочил на выбленки, и, задумавшись о чем-то своем, медленно полез следом. Джеймс Диллон и он принадлежали к движению «Объединенные ирландцы», которое за последние девять лет прошло путь от легального клуба, где ратовали за предоставление равных прав пресвитерианам, пуританам и католикам, а также за парламентское правление в Ирландии, до запрещенного тайного общества и армии мятежников, которая превратилась в побежденных и преследуемых. Мятеж был подавлен с обычной жесткостью, и, несмотря на общую амнистию, жизни наиболее важных членов организации была под угрозой. Многих из них предали — лорд Эдвард Фитцджеральд сам стал предателем в самом начале, многие бежали, не доверяя даже собственным близким, поскольку события ужаснейшим образом разделили общество и нацию. Стивен Мэтьюрин не страшился банального предательства, не боялся он и за собственную шкуру, поскольку не ценил её. Однако он столько пережил из-за многочисленных столкновений, горечи и ненависти, которые порождаются неудачным мятежом, что не мог перенести новых разочарований и старался уклоняться от враждебных, укоряющих встреч с прежними друзьями, охладевшими к нему, а то и успевшими его возненавидеть. В рядах тайного общества давно существовали значительные расхождения; и теперь, когда от него остались лишь развалины, все связи прервались, было трудно определить позицию каждого из его членов.

Он не боялся за свою шкуру, не боялся за самого себя, но в данный момент, оказавшись на середине пути на вантах, вдруг почувствовал весь ужас своего положения. Сорок футов не такая уж значительная высота, но она кажется гораздо больше, эфемернее и опаснее, когда под ногами ничего нет, кроме небольшой лестницы из качающихся веревок. Когда Стивен взобрался по вантам уже на две трети высоты, вопль «Укладывай!», донёсшийся с палубы, засвидетельствовал то, что поставили стаксели и выбрали их шкоты. Паруса наполнились ветром, и «Софи» накренилась ещё на один или два пояса. Это совпало с боковой качкой, и мимо обращенного вниз взгляда Стивена медленно прошло ограждение подветренного борта, вслед за которым последовало море. Прямо под ним, далеко внизу и широко вокруг сверкала вода. Стивен оцепенело схватился за выбленки, перестав подниматься вверх. Он распластался на месте, пока всевозможные силы — тяжести, центробежные, иррациональной паники и рационального страха — обрушивались на его неподвижную скрючившуюся фигурку, то прижимая вперёд так, что сетка из вант и пересекающих их выбленок впечатывалась в его тело спереди, то отрывая его от них так, что он вздувался пузырем, словно сохнущая на ветру рубашка.

Неожиданно слева от доктора вниз по бакштагу скользнула чья-то тень. Чьи-то руки осторожно охватили его лодыжки, и раздался жизнерадостный юный голос Моуэтта:

— Сейчас, сэр, в такт качке. Цепляйтесь за ванты, ползите вверх и смотрите вверх. Так.

Правая нога доктора прочно встала на следующую выбленку, за ней — левая. И после ещё одного качка назад, когда он закрыл глаза и перестал дышать, в собачьей дыре появился второй за день посетитель. Моуэтт поднялся по путенс-вантам и был уже на марсе, чтобы затянуть на него доктора.

— Это грот-марс, сэр, — сказал Моуэтт, делая вид, что не заметил, как изможденно выглядит Стивен. — А вон тот, конечно, фор-марс.

— Весьма признателен вам за помощь, — сказал Стивен. — Спасибо.

— Ох, сэр, — воскликнул Моуэтт. — Я прошу прощения… А вот грота-стаксель, который они только что поставили, прямо под нами. А вон там впереди фока-стаксель. Такой парус вы нигде больше не увидите, кроме как на военном корабле.

— Эти треугольники? А почему их называют стакселями? — как-то невпопад спросил Стивен.

— Потому что, сэр, они крепятся к штагам[36] и скользят по ним на этих кольцах, словно шторы. Тут, на море, мы зовём их раксами. Раньше мы использовали кренгельс-стропы, но в прошлом году, когда мы были неподалеку от Кадиса, поставили раксы, и они оказались гораздо лучше. Штаги — это те толстые тросы, которые идут вперед, спускаясь вниз.

— И они предназначены для постановки этих стакселей, как я вижу.

— Конечно же, сэр, на них действительно ставят стаксели. Но их главная задача — держать мачты спереди, чтобы те не заваливались назад при килевой качке.

— Следовательно, мачтам нужна поддержка? — спросил Стивен, с опаской передвигаясь по марсу, и погладил квадратный топ нижней мачты и круглый шпор стеньги, две мощные параллельные колонны, между которыми располагалась трёхфутовая деревянная проставочная чака. — А я об этом и не подумал.

— Господи, сэр, да иначе они бы упали за борт, сэр. Ванты держат их сбоку, а бакштаги — вот эти, сэр — тянут их назад.

— Понятно, понятно. Скажите мне, — произнес Стивен, чтобы любой ценой не позволить молодому человеку замолчать, — скажите мне, а зачем эта площадка и почему в этом месте мачта и стеньга стоят внахлёст друг с другом? И зачем этот молоток?

— Вы про марс, сэр? Видите ли, помимо того, что на нем можно работать со снастями и поднимать наверх разные предметы, здесь можно расположить стрелков во время боя на близких дистанциях. Отсюда они могут обстреливать палубу неприятельского судна, метать зажигательные снаряды и гранаты. А ещё вант-путенсы, стоящие на ободке марса, держат юферсы для стень-вант. Марс должен быть широким, чтобы разнести эти стень-ванты, поэтому его ширина чуточку более десяти футов. То же самое и выше. Там имеются краспицы, которые разносят брам-ванты. Видите их, сэр? Вон там, наверху, где сидит дозорный, за марса-реем.

— Полагаю, вам не удастся объяснить, для чего предназначен этот лабиринт верёвок, дерева и парусины, не используя морских терминов? Да, пожалуй, это будет невозможно.

— Не используя морских терминов? Удивлюсь, если мне это удастся, сэр, но я попытаюсь, если вам угодно.

— Нет, не нужно. Просто поясняйте все эти названия для меня.

Марсы «Софи» были оснащены железными стойками для укладки сеток с гамаками, которые защищали во время боя находившихся за ними моряков. Стивен сидел между двух из них, обхватив их руками и болтая внизу ногами. Ему было комфортно от ощущения, что он надёжно держится за эти стойки и ощущает прочную древесину под своим задом. Солнце успело к этому времени подняться и теперь отбрасывало яркие лучи и пятна тени на белую палубу внизу. Геометрические линии и кривые нарушались лишь бесформенной массой прямого грота, который расстелили на баке парусный мастер и его помощники.

— Скажем, возьмём вон ту мачту, — продолжал доктор, кивнув в сторону носа, видя, что Моуэтт боится надоесть лишними разговорами и объяснениями, — и вы станете называть главные детали снизу вверх.

— Это фок-мачта, сэр. Нижнюю часть мы называем нижней мачтой или просто фок-мачтой. Она сорок девять футов длиной и утыкается в степс на кильсоне. С каждой стороны её держат ванты — по три пары на борт, а впереди её держит фока-штаг, идущий вниз к бушприту. А второй трос, идущий параллельно фока-штагу, называется лось-штаг, и он нужен для страховки, если вдруг фока-штаг оборвётся. Затем где-то на трети высоты фок-мачты вы увидите краг грота-штага. Грота-штаг идет вот отсюда, чуть ниже нас, и держит грот-мачту под нами.

— Так это и есть грота-штаг, — рассеянно произнес Стивен. — Я часто слышал упоминания о нём. Действительно, этот трос выглядит толстым.

— Десятидюймовый[37], сэр, — с гордостью произнес Моуэтт. — А лось-штаг семидюймовый. Затем идет фока-рей, но, пожалуй, прежде чем перейти к реям, лучше закончим с мачтами. Видите фор-марс, такую же площадку, на какой сейчас стоим мы? Он опирается на лонга-салинги и краспицы примерно на высоте пяти шестых фок-мачты. Так что остальная часть нижней мачты стоит внахлест со стеньгой, так же как здесь у нас. Как вы видите, стеньга — это второе дерево, идущее вверх, более тонкое, выше марса. Мы поднимаем её снизу и крепим к нижней мачте, аналогично тому, как пехотинец примыкает штык к своему мушкету. Стеньга проходит через лонга-салинги, и, когда поднимается на достаточную высоту, вот в это отверстие в шпоре стеньги мы забиваем шлагтов деревянной кувалдой, это тот молоток, о котором вы спрашивали, а затем отдаётся команда «Отдать стень-вынтреп», — страстно продолжал объяснения Моуэтт.

«Каслри повесить на топе одной мачты, а Фитцгиббона — на другой»[38], — подумал Стивен, через силу улыбнувшись.

— …И она крепится штагом опять-таки к бушприту. Если вы вот тут выглянете, то сможете увидеть угол фор-стеньги-стакселя.

Его голос отвлек доктора от невеселых мыслей. Он заметил, что юноша выжидающе замолчал, произнеся слова «фор-стеньги» и «выглянуть».

— Вот как, — заметил Стивен. — И какой длины может быть эта стеньга?

— Тридцать один фут, сэр, такая же, как и эта. А чуть выше фор-марса вы видите краг грот-стень-штага, который держит стеньгу, стоящую над нами. Затем идут стень-лонга-салинги и стень-краспицы, где располагается другой дозорный, и, наконец, брам-стеньга. Её поднимают и крепят так же, как стеньгу, но держащие её ванты, естественно, тоньше. Её штаг идёт до утлегаря, вон то дерево, выступающее за бушприт. Это как бы стеньга бушприта. Это дерево двадцать три фута шесть дюймов длиной. Я имею в виду брам-стеньгу, а не утлегарь. А утлегарь длиной двадцать четыре фута.

— Одно удовольствие слушать человека, столь досконально разбирающегося в своём ремесле. Вы очень обстоятельны, сэр.

— Ох, я надеюсь, что капитаны будут такого же мнения, — воскликнул Моуэтт. — Когда в следующий раз мы попадем в Гибралтар, я буду снова сдавать свой лейтенантский экзамен. Перед тобой сидят три старших капитана, а прошлый раз один чертовски злой капитан спросил, сколько саженей троса мне понадобится для анапути на грот-мачте, и какой длины будет анапуть-блок. Теперь-то я смог бы ему ответить: пятьдесят саженей линя размера три четверти дюйма, хотя вам это никогда и не пригодится, а длина анапуть-блока четырнадцать дюймов. Я полагаю, что смог бы рассказать ему все размеры, которые можно было бы измерить, за исключением, пожалуй, нового грота-рея, но перед обедом я и его измерю. Хотели бы узнать какие-нибудь размеры, сэр?

— Я бы не прочь услышать их все.

— Ну так вот, сэр. Длина киля «Софи» — пятьдесят девять футов; длина орудийной палубы — семьдесят восемь футов три дюйма, а глубина интрюма десять футов десять дюймов. Длина бушприта — тридцать четыре фута. Я уже говорил вам о всех мачтах и стеньгах, кроме грот-мачты, длина которой пятьдесят шесть футов. Длина грот-марса-рея, того, что над нами, сэр, тридцать один фут шесть дюймов. Длина брам-рея, того, что ещё выше, двадцать три фута шесть дюймов, а бом-брам-рея, который на самом верху, пятнадцать футов девять дюймов. А лисель-спирты... но сначала, пожалуй, мне стоит объяснить вам реи, не так ли, сэр?

— Пожалуй, что так.

— На самом деле, с ними все очень просто.

— Буду рад узнать о них.

— Сейчас поперёк бушприта стоит рей с убранным на него блиндом. Естественно, он называется блинда-рей. Теперь переходим к фок-мачте. Нижний рей — это фока-рей, а большой прямой парус, прикрепленный к нему, — это фок. Выше него находится фор-марса-рей, затем следует фор-брам-рей и небольшой бом-брам-рей с убранным на него парусом. То же самое и на грот-мачте, только к грота-peю под нами не привязан парус. Если бы на нем стоял парус, то он назывался бы прямой грот, поскольку с таким оснащением, как у нас, гротов два: прямой, который ставится на рей, и косой, находящийся сзади нас, такой парус, который сверху крепится к гафелю, а снизу к гику. Длина гика — сорок два фута девять дюймов, сэр, а толщина десять с половиной дюймов.

— Неужели десять с половиной дюймов? — «Как же глупо делать вид, что я не знаком с Джеймсом Диллоном, — подумал Стивен. — Совершенно детская реакция — самая обычная и наиболее опасная из всех».

— Теперь, чтобы закончить с прямыми парусами, сэр, надо отметить, что существуют лисели. Мы их ставим, когда ветер дует сзади. Они выступают за боковые шкаторины — это края прямых парусов — и растягиваются на спиртах, которые проходят через спирт-бугели на рее и выступают за него. Вы можете их увидеть без труда…

— А это что такое?

— Боцман дудкой вызывает матросов ставить паруса. Они будут ставить бом-брамсели. Подойдите сюда, сэр, пожалуйста, а не то марсовые собьют вас вниз.

Едва доктор успел отступить в сторону, как толпа юношей и юнг перелезла через край марса и устремилась вверх по стень-вантам.

— А теперь, сэр, вы увидите, как по команде моряки развернут парус, а затем матросы на палубе будут выбирать сначала подветренный шкот, так как ветер дует в эту сторону, и его выбирать легче. Затем наветренный шкот, и, как только матросы сойдут с рея, те, что внизу, натянут фал, и парус надуется. Вот шкоты, которые идут через блок с белой полосой на нём, а это фал.

Вскоре бом-брамсели наполнились ветром, и «Софи» накренилась ещё на один пояс обшивки, а шум ветра в такелаже усилился на полтона. Спускались матросы не так поспешно, как поднимались; и колокол «Софи» пробил пять раз.

— Объясните мне, — сказал Стивен, готовый следовать за ними, — что такое бриг?

— Это и есть бриг, сэр, — отозвался мичман, — хотя мы зовём его шлюпом.

— Благодарю. А что такое… Опять этот свист.

— Это всего лишь боцман, сэр. Должно быть, прямой грот готов, и он хочет, чтобы матросы привязали его к рею.

У люка «Софи» бил и гремел барабан. Ему вторил топот поднимавшихся в отчаянной спешке людей, отчего бой барабана казался еще настойчивей. Но лица матросов, кроме новичков из нового набора, оставались спокойны, поскольку это был всего лишь сигнал к боевому построению — послеполуденный ритуал, который многие члены команды успели исполнить две или три тысячи раз. Каждый бежал на свой пост возле своего орудия или к ряду снастей, которые он знал наизусть.

Однако никто бы не назвал это исполнение похвальным. Многое успело измениться в прежнем привычном укладе жизни и службы на «Софи». Порядок работы с орудиями стал другим. Испуганных и напоминающих овец матросов-ландсменов числом в два десятка пришлось тормошить и подгонять, чтобы они заняли хоть какое-то место. Поскольку большинству новичков можно было доверить только выбирание снастей, да и то под присмотром, на шкафуте судна стало так тесно, что люди наступали друг другу на ноги.

Прошло минут десять, пока экипаж «Софи» бурлил на опердеке и марсах. Джек спокойно наблюдал за происходящим, стоя позади штурвала, в то время как Диллон лающим голосом выкрикивал команды, а уоррент-офицеры и мичманы судорожно носились взад и вперед, чувствуя на себе взгляд капитана и понимая, что от их стараний нет никакого толку. Джек ожидал некоторого беспорядка, но не думал, что он будет таким жутким. Однако его природное добродушие и восторженное чувство, вызванное тем, что под его командованием дело все же сдвинулось с мертвой точки, преодолели праведный капитанский гнев.

— Зачем они всё это делают? — спросил Стивен, стоявший рядом с капитаном. — Чего ради они носятся как угорелые?

— Суть в том, что каждый должен точно знать свое место в бою — в чрезвычайных обстоятельствах, — ответил Джек. — Если они будут стоять и чесать в затылке, толку не будет никакого. Видите, орудийные расчеты уже заняли свои места; то же можно сказать и о морских пехотинцах сержанта Куинна. Баковые, насколько я могу судить, все на месте. Смею предположить, что и на шкафуте вскоре будет полный сбор. Как видите, у каждого орудия стоит комендор, возле него матрос с банником и член абордажной партии — тот, что с поясом и саблей. Они образуют абордажную партию. Вот брасовый, который оставит орудие, если нам придется брасопить реи, скажем, во время боя. А вот и пожарный, матрос с ведром. Его задача — затушить огонь, если где-то загорится. Вот Пуллингс докладывает Диллону о готовности своего отряда. Теперь нам осталось ждать недолго.

На тесном квартердеке яблоку упасть было негде: штурман на рулевом посту; рулевой старшина за штурвалом; сержант морской пехоты со своими стрелками; мичман-сигнальщик; часть квартердечных, орудийные расчёты, Джеймс Диллон, писарь и прочие. Однако Джек и Стивен расхаживали так, будто они одни. Джек был окутан олимпийским величием капитана, а Стивена поглотила его аура. Это было вполне естественно для Джека, которому такое положение вещей знакомо с детства, но Стивен столкнулся с этим впервые и испытывал не то чтобы совсем неприятное ощущение призрачности: то ли эти сосредоточенные, внимательные люди по другую сторону стекла были мертвецами, всего-навсего фантомами, то ли он сам. Но в таком случае это странная, ненастоящая смерть; хотя он привык к одиночеству, к ощущению, что представляет собой некрашеную лачугу в молчаливом личном мирке, теперь у него был спутник, спутник, которого было отлично слышно.

— …К примеру, ваш пост будет внизу, в кубрике, как мы это называем. На самом деле это вовсе не куб, как, скажем, и бак — вовсе не емкость. Тем не менее мы называем его кубриком. Мичманские рундуки будут служить вам операционным столом, и ваши инструменты все должны быть готовы.

— И там я должен буду жить?

— Нет, нет. Мы предоставим вам что-нибудь получше, чем это. Даже если вы  поступите на военную службу, — улыбнулся Джек, — вы убедитесь, что мы по-прежнему уважаем ученых людей. Во всяком случае, настолько, чтобы выделить отдельные десять квадратных футов и столько свежего воздуха на квартердеке, сколько сумеете вдохнуть.

Стивен кивнул.

— Скажите мне, — произнёс он негромко спустя несколько секунд. — Если я нарушу устав, то этот приятель выпорет меня? — он кивнул в сторону Маршалла.

— Штурман? — с выражением крайнего изумления воскликнул Джек.

— Да, — ответил Стивен, внимательно разглядывая его, склонив немного голову влево.

— Но он же штурман… — произнес Джек.

Если бы Стивен назвал нос «Софи» кормой, а клотик — килем, то он бы понял это легко. Но то, что Стивен перепутал иерархию чинов касательно капитана и штурмана, уполномоченного офицера и уоррент-офицера, так перевернуло естественный порядок вещей, так разметало вечный универсум, что какое-то мгновение его ум с трудом пытался понять сказанное. Однако Джек, хотя и не был ни великим ученым, ни знатоком стихосложения, достаточно быстро оправился и, изумленно разинув рот не более двух раз, возразил:

— Мой дорогой сэр, я полагаю, вас ввели в заблуждение термины «штурман» и «коммандер»[41], — должен признаться, термины нелогичные. Первый подчиняется второму. С вашего позволения, я вам объясню когда-нибудь наши военно-морские чины. Но, во всяком случае, вас никто никогда не выпорет — нет, нет. «Никто никогда не выпорет», — добавил он, посмотрев на доктора с откровенной симпатией и с чем-то вроде благоговения, как на такое поразительное чудо, невежество которого столь далеко зашло, что даже его широкий ум не мог себе этого представить.

Словно разбив стеклянную стену, ворвался Джеймс Диллон.

— Экипаж построен по боевому расписанию, сэр, — доложил он, приподняв шляпу.

— Очень хорошо, мистер Диллон, — отозвался Джек. — Начнем учения с пушками.

Хотя 4-фунтовая пушка стреляет не очень тяжелыми ядрами, которые не могут пробить двухфутовую дубовую обшивку с полумили, как 32-фунтовое орудие, она все же посылает сплошное трехдюймовое чугунное ядро со скоростью тысяча футов в секунду, весьма неприятный подарочек. Так что и такая пушка — грозное оружие. Длина ее ствола — шесть футов, весит она двенадцать английских центнеров. Установлена на увесистом дубовом лафете и при выстреле отскакивает как живая.

На «Софи» имелось четырнадцать таких пушек, по семь на каждом борту; два крайних орудия на квартердеке сверкали бронзой. Каждую пушку обслуживал расчет из четырех человек и матрос или юнга, доставлявший порох из порохового погреба. Каждая группа пушек находилась под началом мичмана или помощника штурмана. Пуллингс командовал шестью передними пушками, Риккетс — четырьмя, установленными на шкафуте, и Баббингтон — четырьмя кормовыми.

— Мистер Баббингтон, где пороховой рог этого орудия? — холодно спросил Джек.

— Не могу знать, сэр, — заикаясь, ответил покрасневший мичман. — По-видимому, куда-то запропастился.

— Плутонговый, — произнёс Джек, — ступайте к мистеру Дею, нет, он болен, к его помощнику, и принесите другой.

Осмотр не выявил никаких других явных недостатков. Но после того как капитан заставил закатить и выкатить пушки обоих бортов полдюжины раз, то есть после того, как все расчёты проделали все операции, за исключением собственно самого выстрела, лицо у него вытянулось и помрачнело. Расчёты действовали из рук вон медленно. Очевидно, их учили вести залповый огонь всем бортом, но почти не обучали стрелять независимо. Похоже, они были вполне довольны, неторопливо подкатывая орудия к порту, равняясь на самые медлительные расчёты. И вся тренировка выглядела как-то притворно, как будто работали манекены. Правда, обычная конвойная служба на шлюпе не давала команде повода испытывать глубокую убежденность в насущной необходимости орудий, и все-таки… «Как бы мне хотелось потратить несколько бочонков пороха», — подумал он, ясно представляя в уме артиллерийскую ведомость: всего по норме снабжения полагается сорок девять бочонков пороха, в том числе сорок один красного крупнозернистого, семь белого крупнозернистого восстановленного пороха сомнительной силы и один бочонок тонкозернистого запального пороха. Каждый бочонок содержал сорок пять фунтов пороха, так что «Софи» потратила бы практически полностью один из них, произведя два бортовых залпа. «И все-таки, — продолжал он рассуждать, — думаю, надо произвести пару выстрелов. Бог знает, сколько времени заряды пролежали в этих пушках. Кроме того, — добавил он, повинуясь внутреннему голосу, доносившемуся с довольно глубинного уровня его души, — вспомни славный запах порохового дыма».

— Очень хорошо, — произнёс он вслух. — Мистер Моуэтт, будьте любезны, спуститесь в мою каюту. Сядьте рядом с настольным хронометром и записывайте, сколько точно времени пройдет между первым и вторым выстрелом каждой из пушек. Мистер Пуллингс, начнем с вашего подразделения. Номер один. Тишина везде.

На «Софи» воцарилась мертвая тишина. В туго натянутых наветренных снастях слышалось ровное пение ветра, дувшего в двух румбах позади траверза. Первый орудийный расчёт нервно облизывал губы. Их орудие было закреплено по-походному, то есть тесно прижато к порту и принайтовлено.

— Освободить орудие.

Они развязали лопари талей, которые прижимали пушку к борту и перерезали шкимушгар, которым пушечные тали обтягивали с брюком. Негромкий скрип лафетных колёс подтвердил, что орудие освобождено. Матросы держали обе пушечные тали, чтобы во время качки (делавшей откатные тали ненужными) пушка не откатилась от порта, прежде чем была бы подана следующая команда.

— Навести орудие.

Банящий номер засунул свой гандшпуг под казну пушки и быстрым движением приподнял ее, в то время как комендор загнал подъёмный деревянный клин больше чем наполовину, придав стволу горизонтальное положение.

— Вынуть дульную пробку.

Они откатили орудие, так что дуло оказалось где-то в футе от борта. Брасовый вытащил из канала резную раскрашенную дульную пробку.

— Пушку к борту.

Схватившись за пушечные тали, они проворно выбрали их, подкатив лафет в упор к борту, после чего свернули лопари в красивые небольшие бухточки.

— Зарядить запал.

Взяв протравник, комендор вогнал его в запальное отверстие и проткнул фланелевый картуз, лежащий в канале орудия. Затем насыпал тонкозернистого запального пороха из своего рога в запальное отверстие, сделал им пороховую дорожку на полке и старательно растолок её носиком рога. Банящий номер накрыл порох ладонью, чтобы его не сдуло, а пожарный надел рог себе за спину.

— Целься. — К этой команде Джек добавил: «Пусть так и стоит», так как не хотел на этом этапе усложнять задачу вертикальной или горизонтальной наводкой. Два орудийных номера теперь держали пушечные тали. Банящий номер опустился на колено, отвернув голову от орудия, и принялся аккуратно раздувать тлевший фитиль, который он достал из небольшой кадки около орудия (так как на «Софи» еще не было кремневых замков). Юнга стоял с правой стороны сразу за орудием, держа в руках следующий картуз в кокоре. Комендор, державший затравочный бурав и прикрывавший запал, склонился над орудием, прицеливаясь вдоль ствола.

— Пли!

В воздух взлетел фитиль. Комендор коснулся им запала. Долю секунды было слышно шипение, затем вспышка, и орудие извергло ядро, радуя грохотом хорошо прибитого прибойником фунта с лишним пороха, взорвавшегося в ограниченном пространстве. Вспышка пламени в дыму, летящие фрагменты пыжа, выстрел отбросил орудие футов на восемь назад, под наклонившемся комендором и между номерами орудийного расчёта, глубокое «памм» взявшего на себя отдачу брюка — все это произошло почти мгновенно, и тут же раздалась новая команда.

— Закрыть запальное отверстие! — скомандовал Джек, наблюдая за полетом ядра, по мере того, как сопровождающий его белый дым сносило под ветер. Комендор вставил запальную затычку в запальное отверстие, а ядро взметнуло ввысь столб брызг в неспокойном море в четырехстах ярдах по ветру, затем еще один и ещё один, рикошетя еще с полсотни ярдов, прежде чем утонуло. Расчёт крепко держал откатные тали, удерживая орудие от качки.

— Пробанить пушку!

Банящий номер засунул банник из овечьей шкуры в пожарное ведро и, повернувшись к небольшому пространству между дулом и бортом, высунул рукоятку банника в порт и вогнал его в канал орудия. Несколько раз добросовестно провернув его, он вытащил черный банник с небольшим дымящимся лоскутком на нём.

— Зарядить картуз!

Юнга уже держал наготове тугой тканевый мешок. Банящий номер вставил его в канал и хорошенько загнал прибойником вглубь. Комендор, засунув протравник в запальное отверстие, чтобы определить, когда картуз будет на месте, воскликнул:

— На месте!

— Зарядить ядро!

Ядро уже доставали из обоймы, а пыж из сетки, но ядро неудачно выскользнуло из рук и покатилось, виляя, к носовому люку. Обеспокоенные комендор, банящий и юнга кинулись вслед за непредсказуемо катящимся ядром. В конце концов ядро присоединилось к картузу, поверх них туго забили пыж, и Джек скомандовал:

— Пушку к борту! Зарядить запал! Навести орудие! Пли! Мистер Моуэтт, — крикнул он в световой люк каюты, — сколько прошло времени?

— Три минуты и три четверти, сэр.

— Боже мой, Боже мой! — сказал Джек, практически сам себе. В его словаре не оказалось слов, чтобы выразить досаду.

Отряд Пуллингса выглядел испуганным и пристыженным. Расчет третьего орудия разделся до пояса и повязал на головы шейные платки для защиты от искр и грохота. Они поплевывали себе на ладони, а сам Пуллингс нервно суетился рядом с ломами, гандшпугами и банниками.

— Тишина. Освободить орудие! Навести орудие! Вынуть пробку! Пушку к борту….

На этот раз дело пошло живей — управились за три минуты с небольшим. Но они уже не уронили ядро, а Пуллингс помогал откатывать пушку от борта и тянул лопарь откатных талей, при этом рассеянно глядя в небо, чтобы показать, что он тут вроде как ни при чем.

По мере того как отстреливалось одно орудие за другим, меланхолия Джека росла. Оказалось, что расчёты первого и третьего орудий вовсе не были сборищем неудачливых болванов: это и был настоящий средний темп стрельбы на «Софи». Древний, старческий темп. И если бы нужно было ещё хоть как-то наводить орудия, орудуя ломами и гандшпугами, то темп был бы еще медленней. Пятое орудие вообще не выстрелило, так как отсырел порох, и пушку пришлось освобождать от ядра и картуза. Такое могло случиться на любом корабле; жаль, что подобное произошло дважды с орудиями правого борта.

Для стрельбы орудиями правого борта «Софи» привели к ветру, чтобы не стрелять наобум в сторону конвоя. Идя этим курсом, «Софи» легко покачивалась на волнах, и пока извлекали последний отсыревший заряд, Стивен почувствовал, что во время этой паузы его вопрос не помешает капитану. Он спросил Джека:

— Прошу, скажите мне, почему те суда идут так близко друг от друга. Они ведут между собой переговоры или оказывают друг другу помощь? — Он указал куда-то над аккуратной стенкой гамаков, уложенных в квартердечных сетках.

Следя за его пальцем, Джек целую секунду смотрел на замыкающее судно конвоя — норвежский кэт «Дорте Энгельбрехтсдаттер».

— На брасы! — вскричал он. — Лево руля. Вынести на носу шкоты на ветер — живее! Грот на гитовы!

Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее, под круто обрасопленными передними парусами, наполненными ветром, «Софи» увалилась под ветер. Теперь ветер дул по левому траверзу, несколько минут спустя она вышла на фордевинд, а ещё через минуту легла на курс бакштаг с ветром в три румба по правой раковине. Всюду был слышен непрестанный топот множества ног. Уотт и его помощники ревели и свистели словно бешеные, но экипаж «Софи» с парусами управлялся лучше, чем с пушками, и очень скоро Джек смог проорать:

— Прямой грот! Марса-лисели! Мистер Уотт, цепные борги и легванты! Впрочем, вижу, мне не нужно говорить вам, что делать.

— Есть, сэр, — ответил боцман, уже карабкавшийся наверх, позвякивая цепями, которые должны были не дать реям упасть во время боя.

— Моуэтт, поднимайтесь наверх с подзорной трубой и доложите, что вы видите. Мистер Диллон, вы не забудете про того дозорного? Мы спустим с него шкуру завтра, если он до него доживёт. Мистер Лэмб, вы приготовили затычки для заделки пробоин?

— Так точно, сэр, — улыбаясь, ответил тиммерман, так как это был не очень уж и серьезный вопрос.

— На палубе! — закричал Моуэтт, находившийся выше туго натянутых парусов. — На палубе! Это алжирец — лёгкая галера. Они взяли кэт на абордаж. Им еще не удалось захватить его. Мне кажется, норвежцы сдерживают их в рукопашной.

— На ветре есть кто? — заорал Джек.

В наступившей тишине с борта норвежца можно было услышать сердитые пистолетные выстрелы, заглушаемые ветром.

— Да, сэр. Парус. Латинский. Корпус скрыт. Пеленг по носу. Не могу хорошо различить, куда идет. На ост… по-моему, строго на ост.

Джек кивнул, оглядев с носа до кормы батареи обоих своих бортов. Он и так был крупным, но сейчас казался вдвое выше своего обычного роста. Глаза его, синие как море, сияли необычным блеском; на румяном лице вспыхнула улыбка. Нечто похожее произошло со всей «Софи». Её большой новый прямой грот и марсели, чрезвычайно увеличившиеся в ширине за счет лиселей с обеих сторон, так же как и ее коммандер, делали судно, с трудом рассекавшее волны, как будто вдвое крупнее.

— Что ж, мистер Диллон, — воскликнул он, — разве это не удача?

С любопытством наблюдавший за ними Стивен увидел, что Джеймса Диллона охватило такое же необычайное воодушевление — фактически всю команду наполнило какое-то странное возбуждение. Находившиеся поблизости от него морские пехотинцы проверяли кремни в мушкетах, а один полировал пряжку перевязи, дыша на нее и счастливо улыбаясь между аккуратными выдохами.

— Так точно, сэр, — отозвался Джеймс Диллон. — Удачнее и быть не могло.

— Сигнальте конвою переместиться на два румба влево и убавить парусов. Мистер Ричардс, вы засекли время? Вы должны тщательно записывать время всего происходящего. Скажите, Диллон, о чем же думает этот тип? Решил, что мы ведем бой? Он ослеп? Впрочем, сейчас не время… Мы, конечно, возьмем его на абордаж, если только норвежцы продержатся достаточно долго. В любом случае я ненавижу стрелять по галерам. Думаю, сегодня все наши пистолеты и сабли напьются крови. А теперь, мистер Маршалл, — произнес он, обращаясь к штурману, стоявшему на своём боевом посту у штурвала и отвечавшему за управление «Софи», — я хочу, чтобы вы поставили нас борт о борт с этим проклятым мавром. Можете поставить ундер-лисели, если «Софи» их выдержит. — В этот момент по трапу поднялся констапель. — Что ж, мистер Дей, — произнес Джек, — рад видеть вас на палубе. Вам стало немного лучше?

— Гораздо лучше, сэр, спасибо, — отозвался Дей. — Благодаря этому джентльмену, — добавил он, кивнув в сторону доктора. — Это помогло, — произнёс он, обращаясь в сторону гакаборта. — Я только подумал, что нужно доложить, что я снова на своём посту, сэр.

— Рад этому. Я очень рад этому. Вам повезло, господин констапель, не так ли? — произнёс Джек.

— Совершенно верно, сэр. Оно помогло, доктор, оно помогло, сэр, прям как в сказке. Совершенно верно, — продолжал констапель, благодушно разглядывая находящийся где-то за милю «Дорте Энгельбрехтсдаттер» и корсара, «Софи» с разогретыми, только что перезаряженными, выкаченными к борту и готовыми к бою пушками, очищенную для боя палубу и команду, горящую желанием сражаться.

— Мы здесь упражнялись, — продолжал Джек, разговаривая практически сам с собой. — Но этот бесстыжий пёс подгрёб против ветра с другой от нас стороны и попытался сцапать наш кэт[42]. О чем он еще мог думать? Он бы тихо угнал его, если наш добрый доктор не привел нас в чувство.

— Никогда не встречал такого доктора, — продолжал Дей. — Теперь я полагаю, мне лучше отправиться в пороховой погреб, сэр. У нас не так много заполненных картузов, и осмелюсь сказать, вам их понадобится порядочно, ха-ха-ха!

— Мой дорогой сэр, — обратился к Стивену Джек, оценивая увеличившуюся скорость «Софи» и расстояние, отделявшее его от атакованного норвежца — возбуждение утроило его силы, так что он мог одновременно заниматься расчетами, беседовать со Стивеном и обдумывать сразу тысячу постоянно меняющихся переменных. — Мой дорогой сэр, предпочтете ли вы спуститься вниз или же останетесь на палубе? Может быть, вы желаете развлечься, забравшись на грот-марс с мушкетом и вместе со стрелками дадите прикурить негодяям?

— Нет-нет-нет, — ответил Стивен. — Я отрицаю насилие. Моя задача лечить, а не убивать людей; ну а если уж убивать, то только с наилучшими намерениями. Прошу разрешить мне занять своё место, мой пост, в кубрике.

— Я надеялся, что вы так скажете, — сказал Джек, пожимая ему руку. — Однако мне не хотелось делать такое предложение гостю. Ваше заявление очень утешит моряков, а по сути, каждого из нас. Мистер Риккетс, покажите доктору Мэтьюрину кубрик. И помогите санитару с сундуками.

Шлюп с глубиной интрюма всего лишь десять футов и десять дюймов не сравнится с линейным кораблем по части сырости, духоты и темноты внизу. Однако на «Софи» всего этого было в достатке, и Стивену пришлось потребовать ещё один фонарь, чтобы он смог проверить и разложить свои инструменты и скудный запас бинтов, корпии, жгутов и тампонов. Он сидел, держа поближе к свету руководство Норткота «Морская практика», и старательно читал: «… разрезав кожу, прикажите тому же помощнику поднять ее как можно выше; затем круговым движением разрежьте плоть до кости», когда Джек спустился вниз. Он надел ботфорты и взял саблю, а за пояс сунул пару пистолетов.

— Могу я занять помещение за соседней дверью? — спросил Стивен, добавив по-латыни, чтобы его не понял санитар: — Иначе пациенты будут обескуражены, увидев, что я справляюсь о чём-то в своих книгах.

— Конечно, конечно, — воскликнул Джек, пропуская латынь мимо ушей. — Всё что угодно. Поступайте, как сочтете нужным. Мы пойдем на абордаж, если только догоним его. А потом, как знать, они тоже могут попытаться взять нас на абордаж. Тут никто не может сказать, как пойдет дело. На этих проклятых алжирцах обычно уйма людей. И все как один — головорезы, — добавил он, весело рассмеявшись, и исчез во мраке.

Внизу Джек пробыл совсем недолго, но к тому времени, когда он вернулся на квартердек, ситуация полностью поменялась. Алжирцы уже заправляли на кэте, и он уваливался под северный ветер на фордевинд. Они ставили прямой грот и явно рассчитывали угнать судно. Галера находилась примерно на расстоянии собственной длины от кэта по его правой раковине. Её вёсла были неподвижны, по четырнадцать длинных весел на каждом борту, смотревших лопастями прямо в сторону «Софи». Её огромные латинские паруса свободно висели на гитовых у реев. Это было длинное, низкое, стройное судно — длиннее «Софи», но гораздо легче и изящнее её. Было очевидно, что оно очень быстроходно и находится в руках весьма предприимчивых людей. Оно необыкновенно напоминало смертоносную рептилию. Их замысел был понятен — или вступить в бой с «Софи», или по крайней мере задержать её до тех пор, пока призовая команда не отгонит кэт где-то на милю вниз по ветру, чтобы скрыться под покровом приближающейся ночи.

Дистанция до него была теперь немногим больше четверти мили, и при постоянном движении относительные позиции судов постепенно менялись: скорость кэта увеличивалась, и через 4-5 минут он оказался в кабельтове с подветренной стороны галеры, которая держалась там же на веслах.

На носу галеры взвилось легкое облачко дыма, и ядро пролетело высоко, где-то на уровне стень-салингов «Софи», а через полсекунды последовало низкое «бум» выстрелившего это ядро орудия.

— Отметьте время, мистер Ричардс, — обратился Джек к побледневшему писарю. Бледность у того приобрела мертвенный оттенок, а глаза округлились.

Джек бросился вперёд, успев заметить вспышку выстрела второй пушки галеры. С ужасным грохотом металла о металл ядро ударило в рог плехта[43] «Софи», согнув его пополам и, отскочив, упало далеко позади него в море.

— 18-фунтовка, — заметил Джек, обращаясь к боцману, стоявшему на своем боевом посту на полубаке. — Может, даже 24-фунтовка. — «Эх, нам бы сейчас мои 12-фунтовые пушки», — добавил он про себя.

На галере, конечно, не было бортовых орудий, её пушки стояли лишь на носу и корме. В подзорную трубу Джек смог увидеть, что носовая батарея состоит из двух тяжелых орудий, еще одного меньшего калибра и нескольких фальконетов; и разумеется, во время сближения «Софи» окажется под продольным огнем галеры. Из фальконетов уже стреляли, раздавался высокий пронзительный скрежет.

Джек вернулся на квартердек. «Тихо всем» — воскликнул он, заглушая негромкий взволнованный ропот:

— Тихо! Отвязать пушки! Навести орудия! Вынуть дульные пробки! Пушки к борту! Мистер Диллон, мы будем стрелять максимально далеко вперед. Мистер Баббингтон, передайте констапелю, что следующий снаряд будет книппелем.

В левый борт «Софи» между первым и третьим орудиями угодило восемнадцатифунтовое ядро, взметнув вихрь острых деревянных осколков. Некоторые из них достигали в длину пару футов и были весьма тяжелы. Ядро продолжило свой полёт вдоль переполненной палубы, сбило морского пехотинца и, почти утратив силу, ударилось о грот-мачту. Мучительные стоны свидетельствовали, что некоторые осколки сделали свое дело. Мгновение спустя прибежали два матроса и унесли своего товарища вниз, оставляя по пути кровавый след.

— Все орудия готовы? — прокричал Джек.

— Все, сэр, — послышался после краткой паузы ответ.

— Первым стреляет правый борт. Огонь, как только наведемся. Стрелять выше. Стрелять по мачтам. Так, мистер Маршалл, поворачиваем.

«Софи» отклонилась от прежнего курса на сорок пять градусов, подставив четверть своего правого борта галере, откуда тут же прилетело ещё одно 18-фунтовое ядро прямо в середину судна, чуть выше ватерлинии. Этот гулкий удар застал Стивена Мэтьюрина врасплох, когда тот накладывал лигатуру на фонтанирующую бедренную артерию Уильяма Масгрейва, да так, что он едва не забыл сделать петлю. Однако теперь пушки «Софи» были нацелены на противника, и правый борт разрядил свои орудия за два последовательных бортовых качка. За галерой возникли белые фонтаны, а палубу «Софи» затянуло резким и едким пороховым дымом. После выстрела седьмого орудия Джек воскликнул:

— Снова поворачиваем.

И «Софи» повернула, чтобы произвести залп орудиями левого борта. Облако дыма с подветренной стороны рассеялось, и Джек увидел, как, дав носовой залп, галера ударила веслами и рванула вперед, чтобы избежать огня «Софи». Залп галера дала, когда ее качнуло вверх, и одно из ядер, перебив грот-стень-штаг, откололо крупный кусок от эзельгофта. Этот кусок, отскочив от марса, упал прямо на голову констапеля, когда тот высунулся из грота-люка.

— Поживее с правыми орудиями! — крикнул Джек. — Руль прямо!

Он намеревался снова лечь на левый галс, так как если бы он сумел произвести еще один залп орудиями правого борта, то поймал бы галеру, двигавшуюся слева направо. Со стороны четвертого орудия раздался глухой взрыв и ужасный вопль: в спешке банящий матрос не полностью очистил канал ствола, и новый заряд, когда он прибивал его в канале, взорвался ему в лицо. Его оттащили в сторону, вновь пробанили ствол, перезарядили орудие и подкатили его к борту. Но всё это было произведено слишком медленно, вся батарея правого борта перезаряжалась слишком медленно: галера вновь обогнула их — она могла вертеться волчком, табаня всеми вёслами. Она быстро уходила на зюйд-вест, подгоняемая ветром, дувшим в ее правую раковину. Поставленные с обоих бортов огромные латинские паруса были похожи на заячьи уши. Норвежский кэт в это время находился на зюйд-осте уже в полумиле от судна, и их курсы быстро расходились. Смена галса заняла удивительно много времени и стоила удивительно большой потери дистанции.

— Полрумба влево, — скомандовал Джек, встав на подветренный поручень и пристально вглядываясь в галеру, которая находилась уже почти прямо по носу «Софи», в ста ярдах с небольшим, и увеличивала отрыв.

— Брам-лисели! Мистер Диллон, будьте так любезны, переместите орудие на нос. Там ещё остались рым-болты от двенадцатифунтовки.

Насколько он смог увидеть, они не нанесли галере никакого урона: если бы они стреляли ниже, то угодили бы прямо в банки, на которых вплотную сидели гребцы-христиане, прикованные к веслам; если бы стреляли выше… Тут голова его дернулась в сторону, и шляпа покатилась по палубе: мушкетная пуля с корсара задела ухо. Оно онемело, и Джек ощупал его рукой. Из него шла кровь. Он спустился с поручня, наклонил голову так, чтобы истекать кровью по ветру, накрыв правой рукой драгоценный эполет от потока крови.

— Киллик! — закричал он, наклонившись, чтобы из-за тугой дуги прямого грота не потерять из виду галеру. — Принеси мне старый мундир и еще один шейный платок.

Пока он переодевался, то неотрывно смотрел на галеру, которая дважды выстрелила из своего единственного кормового орудия, причём оба выстрела произошли за очень короткий промежуток времени. «Господи, как они быстро управляются с этой двенадцатифунтовкой», — пронеслось у него в голове. На брам-лиселях выбрали шкоты, и «Софи» увеличила ход. Теперь она заметно догоняла алжирца. Джек был не единственным, кто это заметил: на баке раздалось «ура», спустившееся вниз по левому борту, как только орудийные расчёты услышали новости.

— Погонное орудие готово, сэр, — доложил, улыбаясь, Джеймс Диллон. — С вами все в порядке, сэр? — спросил он, увидев окровавленную руку и шею капитана.

— Пустяки, царапина, — отозвался Джек. — Что вы скажете о галере?

— Мы ее догоняем, сэр, — ответил Диллон, и хотя он говорил спокойно, в его голосе ощущалось нешуточное возбуждение. Внезапное появление доктора вывело его из равновесия, и, хотя многочисленные обязанности не позволяли Диллону много размышлять, весь его ум, кроме самых текущих мыслей, был заполнен не произнесённой вслух проблемой, расстройством и тёмными неясными ночными тенями. Он с животной страстью ждал свалки на палубе галеры.

— Они обезветрили паруса, — произнес Джек. — Взгляните на этого хитрого негодяя у грота-шкота. Возьмите мою подзорную трубу.

— Нет, сэр. Определённо, нет, — ответил Диллон, сердито выдвигая колена трубы.

— Ну что же… — отозвался Джек. Двенадцатифунтовое ядро прошило правые ундер-лисели «Софи», проделав две дыры, точно располагающиеся друг за другом, и, пролетев видимым росчерком 4—5 футов, чуть задело гамаки. — Нам бы одного или двух таких канониров, — заметил Джек и воскликнул: — Эй, наверху!

— Сэр? — послышался издали голос.

— Что вы скажете о паруснике на ветре?

— Спускается под ветер, сэр, спускается под ветер к авангарду конвоя.

Джек кивнул:

— Пусть комендоры носовых орудий и плутонговые старшины поработают номерами на погонном орудии. Я сам займусь его наводкой.

— Принг убит, сэр. Прикажете назначить другого комендора?

— Позаботьтесь об этом, мистер Диллон, — отозвался Джек и направился на нос.

— Мы его поймаем, сэр? — спросил седовласый матрос, один из большой абордажной партии, обращаясь к капитану радостно и добродушно, как это бывает в критических ситуациях.

— Надеюсь, Кандолл, очень надеюсь, — ответил Джек. — Во всяком случае, зададим ему взбучку.

«Этой собаке», — добавил он про себя, вглядываясь вдоль прицельной линии на палубу алжирца. Он почувствовал самое начало подъема палубы «Софи», прижал фитиль к запальному отверстию, услышал шипение, грохот выстрела и визг лафета, отброшенного отдачей назад.

— Ура, ура! — взревели матросы на баке. Ядро всего лишь пробило отверстие в гроте галеры, примерно на середине высоты, но это было первое точное попадание. Ещё три выстрела, и они услышали как одно из ядер ударилось обо что-то металлическое на корме галеры.

— Продолжайте, мистер Диллон, — произнес Джек, выпрямляясь. — Стреляйте туда, куда показывает моя подзорная труба.

Солнце опустилось уже так низко, что стало трудно вести наблюдение, балансируя при качке. Прикрывая объектив трубы свободной рукой, капитан сосредоточил все внимание на двух фигурах в красных тюрбанах, стоящих позади ретирадной пушки галеры. В правый недгедс ударила пуля, выпущенная из мушкетона, и он услышал, как какой-то моряк разразился целым градом непристойных ругательств.

— Джон Лейки словил что-то неприятное, — произнёс чей-то тихий голос позади него. — Прям в яйца.

Рядом с ним раздался пушечный выстрел, но прежде чем дым скрыл от него галеру, Джек успел принять решение. Алжирец по сути обезветрил паруса, поставив шкоты таким образом, что, хотя паруса его и были наполнены ветром, они фактически не тянули со всей силой — вот почему старая толстозадая грязнопузая «Софи», старавшаяся изо всех сил и под всеми парусами, что можно было поставить, потихоньку догоняла стройную, смертоносную, изящную галеру. Алжирец что-то затеял, хотя на самом деле в любой момент мог оторваться. Зачем? Чтобы вытащить их как можно дальше под ветер от кэта — вот зачем. У галеры была реальная возможность лишить их мачт, обстрелять в своё удовольствие (будучи независимой от ветра) и даже захватить «Софи». Кроме того, утащить их под ветер от конвоя могли для того, чтобы парусник, расположившийся на ветре, смог перехватить полдюжины судов. Он взглянул через левое плечо на кэт. Даже если судно придётся поворачивать оверштаг, они все ещё могли бы догнать кэт в бейдевинде, поскольку он очень тихоходный — без брамселей, и уж тем более без бом-брамселей, — гораздо тихоходнее «Софи». Но пройдя еще немного прежним курсом и с прежней скоростью, он никак не сможет догнать кэт, разве что начнёт лавировать, галс за галсом, а скоро начнет темнеть. Так нельзя. Долг ему ясен; как обычно, пришлось выбирать не то, что хотелось. Но надо принимать решение.

— Беглый огонь! — скомандовал он, как только пушку подкатили к борту. — Орудия правого борта, приготовиться! Сержант Куинн, займитесь стрелками. Как только галера окажется прямо по траверзу, цельтесь в её каюту позади гребных банок, прямо туда вниз. Огонь открывайте по команде.

Вернувшись на квартердек, он перехватил взгляд Джеймса Диллона с закопченным от порохового дыма лицом. В нем он увидел если и не гнев или что-то ещё хуже, то, как минимум, острое несогласие.

— На брасы! — скомандовал он, мысленно отмахнувшись от остальных соображений на потом. — Мистер Маршалл, курс на кэт. — Он услышал стон разочарования команды — общий выдох недовольства, и скомандовал: — Руль на борт!

«Мы его застанем врасплох и зададим так, что он запомнит «Софи», — добавил он про себя, вставая прямо позади бронзовой 4-фунтовой пушки правого борта. На такой скорости «Софи» поворачивалась очень быстро. Джек присел и затаил дыхание, направив все внимание туда, где за сверкающей бронзой простиралась морская ширь. «Софи» всё поворачивалась и поворачивалась. Весла галеры взметнулись с бешеной скоростью, врезаясь в море, но было уже слишком поздно. За десятую долю секунды до того, как галера оказалась прямо по траверзу и прямо перед тем, как «Софи» достигла середины своего бокового качка вниз, он воскликнул: «Пли!» и «Софи» разрядила борт так же чётко, как на линейном корабле, вместе с каждым мушкетом на борту. Дым рассеялся, и грянуло «ура», так как в борту галеры зияла дыра, а по палубе в отчаянии испуганно носились мавры. В подзорную трубу Джек увидел сорванное с лафета ретирадное орудие и несколько тел на палубе. Но чуда не произошло: он не смог ни сбить руль, ни прилично продырявить её ниже ватерлинии. Он подумал, что больше проблем ожидать от неё не стоит, поэтому перевёл свое внимание с галеры на кэт.

— Ну, доктор — произнёс Джек, появившись на кубрике — Как вы тут поживаете?

— Терпимо, благодарю вас. Бой начался снова?

— О нет. Это был просто выстрел в сторону носа кэта. Галера скрылась за горизонтом на зюйд-зюйд-весте, а Диллон только что отправился на шлюпке, чтобы освободить норвежцев. Мавры вывесили белую рубаху и просят пощады. Проклятые ворюги!

— Рад слышать. Практически невозможно аккуратно зашить кому-нибудь рану под грохот орудий. Могу я взглянуть на ваше ухо?

— Там всего лишь слегка задело. Как ваши пациенты?

— Я полагаю, что могу поручиться за четверых или пятерых из них. У одного страшно изувечено бедро. Мне сказали, что его ранило обломком дерева. Неужели это правда?

— Да, это так. Большой кусок дуба с острыми краями, летящий по воздуху, может легко раскромсать вас на куски. И такое часто случается.

— …Вел он себя замечательно. Я залатал беднягу с ожогом. Вы знаете, прибойник фактически прошил его насквозь между верхними частями бицепса, едва не задев локтевой нерв. Но я ничем не могу помочь констапелю здесь внизу — только не с таким освещением.

— Констапель? А что случилось с констапелем? Я думал, вы его вылечили.

— Так и было. Я вылечил его от тяжелейшего случая запора, что я когда-либо имел честь видеть, вызванного злоупотреблением хинной коркой, которую он сам себе назначил. Но сейчас у него проникающая рана черепа, сэр, и я должен провести трепанацию. Вон он лежит, вы слышите характерный хрип? Думаю, до утра с ним ничего не случится. Но как только взойдет солнце, я должен буду снять с него крышку черепа с помощью моей небольшой пилы. Увидите мозг своего констапеля, мой дорогой сэр, — добавил он с улыбкой. — Или, по крайней мере, его dura mater[44].

— Боже мой, Боже мой, — пробормотал Джек. Его охватило глубокое уныние. Всего лишь незначительная стычка с незначительным результатом, и при этом убиты два хороших матроса, и констапель почти наверняка умрет. Ни один человек не сможет выжить, после того как его мозги открылись ветру — это очевидно. Другие тоже могут легко умереть — как это часто и происходило. Если бы не этот чертов конвой, он смог бы захватить галеру. В такие игры играют вдвоем.

— В чем дело? — воскликнул он, услышав шум с верхней палубы.

— На борту кэта затеяли старинную игру, сар, — доложил штурман, когда Джек поднялся на квартердек в сумерках. Штурман был родом из северных провинций — не то из Оркни, не то из Шетланда, и то ли данное обстоятельство, то ли природный дефект его речи заставляли его произносить «эр» как «ар», причем это становилось особенно заметно в минуты волнения. — Похоже на то, что эти проклятые педрилы снова принялись резать своих пленников, сар.

— Поставьте шлюп борт о борт с ним, мистер Маршалл. Абордажная партия, за мной!

На «Софи» обрасопили реи, чтобы не повредить их, обстенили фор-марсель, и она плавно скользнула к борту кэта. Джек дотянулся до грота-русленей на высоком борту норвежца, подтянул себя вверх через порванную абордажную сеть[45], за ним последовала банда грозных и свирепых на вид матросов. Кровь на палубе, три тела, пятеро бледных мавров, прижавшихся к переборке кормовой рубки под защитой Джеймса Диллона, немой негр Альфред Кинг с абордажным топором в руках.

— Уведите пленных, — скомандовал Джек. — Заприте их в носовом трюме. Что случилось, мистер Диллон?

— Я не совсем его понял, сэр, но полагаю, пленные, должно быть, напали на Кинга на твиндеке[46].

— Что случилось, Кинг?

Негр по-прежнему свирепо озирался. Приятели держали его за руки, а его ответ мог означать все что угодно.

— Что случилось, Уильямс?

— Не могу знать, сэр, — ответил Уильямс, коснувшись шляпы, и его взгляд остекленел.

— Что случилось, Келли?

— Не могу знать, — ответил Келли, поднеся ко лбу костяшки пальцев и приняв практически тот же вид.

— Где шкипер кэта, мистер Диллон?

— Сэр, похоже, мавры вышвырнули их всех за борт.

— Милостивый Господь! — воскликнул Джек. Хотя подобное не было чем-то необычным. Раздавшийся позади него сердитый шум свидетельствовал о том, что новость дошла до «Софи». — Мистер Маршалл, — позвал он, подойдя к ограждению. — Вы не могли бы позаботиться о пленниках? Я не хочу, чтобы кто-нибудь совершил какую-нибудь глупость. — Он оглядел вдоль и поперек палубу, изучил паруса и такелаж: повреждений совсем немного. — Вы приведете судно в Кальяри, мистер Диллон, — продолжил он тихим голосом, всё ещё огорчённый жестокостью расправы. — Возьмите с собой столько людей, сколько вам нужно.

Он вернулся на «Софи» с очень мрачным видом. Не успел он добраться до своего квартердека, как какой-то гнусный голос внутри него произнес: «Ты же знаешь, что в данном случае это судно является призом, а не просто спасённым». Нахмурясь, он отогнал эту мысль, позвал боцмана и начал обход брига, решая, что следует чинить в первую очередь. «Софи» удивительно сильно пострадала для такого короткого боя, во время которого обменялись не более чем 50 ядрами. Она была плавучим примером того, что может сделать отличная артиллерийская стрельба. Тиммерман и двое его помощников висели за бортом в люльках, пытаясь заткнуть отверстие, проделанное очень близко от ватерлинии.

— Я не могу добраться до него, сэр, — произнес Лэмб в ответ на вопрос капитана. — Мы почти наполовину в воде, но, кажется, мы не сможем забить его, только не на этом галсе.

— Тогда мы сменим для вас галс, мистер Лэмб. Но дайте мне знать, как только заткнёте все дыры. — Он посмотрел над темнеющим морем на кэт, вновь занимавший свое место в конвое. Смена галса означала удаление от кэта, а этот кэт стал почему-то дорог ему. «Гружен брусьями, штеттинским дубом, паклей, стокгольмской смолой, тросами, — настойчиво продолжал внутренний голос. — Можно запросто получить две-три тысячи, даже четыре …»

— Да, мистер Уотт, конечно — произнес он вслух. Они взобрались на грот-марс и стали рассматривать поврежденный эзельгофт.

— Вот этот кусок и шарахнул бедного мистера Дея, — сказал боцман.

— Неужели? Действительно чертовски большой кусок. Но мы не должны оставлять надежды. Доктор Мэтьюрин собирается… собирается сотворить какую-то чудовищно умную штуку с помощью пилы, как только рассветет. Ему для этого нужен свет. Осмелюсь заявить, что это будет что-то необычайно искусное.

— Ну конечно, я уверен, сэр, — с жаром воскликнул боцман. — Без сомнения, он, должно быть, очень умный джентльмен. Команда необычайно довольна. «Какой молодчина, — они говорят, — он так ловко отпилил Неду Эвансу ногу и так аккуратно заштопал Джону Лейки его причиндалы, так же как и остальных. А поговаривают, будто он в отпуску — в гостях типа».

— Это удача, — произнес Джек. — Большая удача, я согласен. Нам понадобится поставить здесь что-то типа вулинга, мистер Уотт, пока тиммерман не сможет заняться эзельгофтом. Обтяните как можно туже перлинь, и пусть Господь поможет нам, если нам понадобится спускать стеньги.

Вдвоем они осмотрели с полдюжины других мест, и Джек спустился вниз, решив пересчитать суда конвоя. Теперь, после переполоха, они держались очень близко и соблюдали строй. Присев на длинный окованный сундук, он заметил, что произнес: «Держим три в уме», поскольку в уме лихорадочно подсчитывал, сколько составят три восьмых от £3,500. Он прикинул, что такова призовая стоимость «Дорте Энгельбрехтсдаттера». Три восьмых (за вычетом одной восьмой для адмирала) должны составлять его долю прибыли. Не он один считал в уме эти цифры, поскольку каждый человек из судовой роли «Софи» имел право на вознаграждение: Диллон и штурман делили ещё одну восьмую; судовой хирург (если он официально внесен в судовую роль «Софи»), боцман, тиммерман и помощники штурмана — еще одну восьмую. Затем одна восьмая приходилась на долю мичманов, младших по чину уорент-офицеров и сержанта морской пехоты. А между остальными членами экипажа делилась остающаяся четверть суммы. И удивительно было видеть, как ловко справлялись с цифрами умы, не привыкшие к абстрактному мышлению, в результате чего даже помощник парусного мастера знал свою долю с точностью до фартинга. Джек взял карандаш, чтобы посчитать сумму правильно, устыдился, оттолкнул его в сторону, заколебался, взял его снова и стал мелким почерком по диагонали выписывать цифры на листке бумаги, который тотчас отпихнул от себя, заслышав стук в дверь. Это был все ещё мокрый тиммерман, пришедший доложить о заделанных пробоинах от ядер и о том, что в льяле не больше восемнадцати дюймов воды — «что вполовину меньше, чем я ожидал, учитывая, какой мерзкий и неприятный удар влепила нам эта галера, выстрелив так низко». Он замолчал, искоса посмотрев на капитана странным взглядом.

— Вот и отлично, мистер Лэмб, — спустя секунду ответил Джек.

Но тиммерман даже не шевельнулся; он по-прежнему стоял, капая на затянутый покрашенной парусиной пол, на котором, в конце концов, образовалась небольшая лужица. Но затем его прорвало:

— Если то, что говорят про кэт и про бедолаг норвежцев, выброшенных за борт, может даже ранеными, правда, то ведь рехнуться можно от такого зверства. Чего бы они могли сделать, если бы их просто заперли внизу? Как бы то ни было, уоррент-офицеры «Софи» хотели бы разделить свою долю с этим джентльменом, — он кивнул головой в сторону спальной каюты, где временно расположился Стивен Мэтьюрин, — в знак признания его несомненных заслуг.

— Прошу меня извинить, сэр — произнёс Баббингтон. — С кэта сигналят.

На квартердеке Джек увидел, что Диллон поднял пестрый набор флагов — очевидно, это было все, что нашлось на «Дорте Энгельбрехтсдаттере». Из этой абракадабры в числе прочего следовало, что у него на борту чума и что он намерен отплывать.

— Повернуть через фордевинд! — скомандовал он. И когда «Софи» приблизилась к конвою на расстояние кабельтова, он воскликнул: — Эй, на кэте!

— Сэр! — донёсся до него над разделяющих их морем голос Диллона. — Вы будете приятно удивлены, узнав, что все норвежцы спасены.

— Что?

— Норвежцы — все — спасены. — Корабли сблизились. — Они спрятались в тайнике в форпике, — добавил Диллон.

— Ах, в форпике, — пробормотал рулевой старшина за штурвалом. На «Софи» все обратились в слух — воцарилась тишина, как на проповеди.

— Полный бейдевинд! — сердито воскликнул Джек, как только марсели заколыхались из-за расчувствовавшегося рулевого старшины. —Держать полный бейдевинд!

— Есть полный бейдевинд, сэр.

— И еще их шкипер говорит, — продолжал доносившийся издали голос, — не могли бы мы прислать ему лекаря, потому что один из его людей расшиб палец на ноге, торопливо спускаясь по трапу.

— Передайте от меня шкиперу, — рявкнул Джек так, что его было слышно почти в Кальяри, с багровым от натуги и возмущения лицом, — передайте шкиперу, что он может взять этот палец и засунуть его…

Он тяжело спустился вниз, став беднее на 875 фунтов. Вид у него был очень кислый и невеселый.

Однако ему было несвойственно долго сохранять такое выражение лица, и когда он взошёл на катер, чтобы отправиться на флагман, стоявший на генуэзском рейде, его лицо обрело свое обычное жизнерадостное выражение. Но, разумеется, оно было достаточно серьезным, поскольку визит к грозному лорду Кейту, адмиралу синего флага и командующему Средиземноморским флотом — не повод для веселья. Серьезный вид капитана, сидевшего на корме шлюпки, тщательно умытого, выбритого и одетого в парадный мундир, подействовал на его старшину и всю команду катера, которые старательно гребли, глядя в основном в шлюпку. Из-за этого они должны были прибыть к борту флагмана слишком рано, поэтому Джек, взглянув на часы, приказал сделать круг вокруг «Одейшеса», а затем сушить весла. Отсюда он мог видеть всю бухту с пятью линейными кораблями и четырьмя фрегатами в двух—трех милях от берега. Ближе к берегу от них расположилась толпа канонерок и бомбардирских судов. Они без устали обстреливали прекрасный город, раскинувшийся на крутом извилистом берегу головной части бухты. Суда, окутанные облаком собственного дыма, швыряли бомбу за бомбой в тесно сгрудившиеся здания, расположенные по ту сторону далекого мола. С такого расстояния канонерки казались маленькими, а дома, церкви и дворцы — ещё меньше (хотя и были отчетливо видны благодаря прозрачности воздуха), словно игрушечные. Но непрерывный грохот пальбы и более низкий ответный гром французской береговой артиллерии казались до странного близкой и реальной угрозой.

Необходимые десять минут прошли, и катер с «Софи» приблизился к флагманскому кораблю. В ответ на оклик «Эй, на шлюпке!» старшина произнёс: «Софи», что означало, что на борту находится её капитан. Джек, как полагается, поднялся по борту, отсалютовал квартердеку, поздоровался за руку с капитаном Луисом и был препровождён в каюту адмирала.

У него были все основания быть довольным собой: он привел конвой в Кальяри без потерь; доставил другой в Ливорно, прибыв туда в точно назначенное время, несмотря на штиль близ Монте-Кристо. Но, несмотря на это, он заметно нервничал, а мысли его были так поглощены лордом Кейтом, что, увидев в этой великолепной, просторной, залитой светом каюте вместо адмирала пышную молодую женщину, стоявшую спиной к окну, разинул рот, словно карп, вытащенный на берег.

— Джеки, милый, — произнесла она, — какой ты красивый и нарядный. Позволь, я поправлю тебе шейный платок. Эй, Джеки, у тебя такой испуганный вид, словно перед тобой француз.

— Куини! Старушка Куини! — воскликнул Джек, крепко обняв ее и подарив ей самый нежный и страстный поцелуй.

— Черт бы меня побрал, luggit corpis sweenie, — яростно взревел голос с шотландским акцентом, и со стороны боковой галереи вошел адмирал. Лорд Кейт был высоким седовласым господином с красиво посаженной львиной головой, а его глаза метали яростные искры.

— Это тот самый молодой человек, о котором я вам рассказывала, адмирал, — проговорила Куини, поправляя побледневшему Джеку черный платок и помахивая перед ним кольцом. — Я его купала и брала к себе в постель, когда ему снились кошмары.

Возможно, то было не самой лучшей рекомендацией в глазах недавно женившегося адмирала, приближавшегося к шестидесяти годам, но, похоже, все объяснило.

— Ах, — отозвался адмирал. — Да. Я забыл. Прости. У меня столько капитанов, и некоторые из них те еще повесы.

— «…А некоторые из них те еще повесы», произнес он, всё сверля и сверля меня своими ледяными глазами, — рассказывал Джек, наполняя бокал Стивена и уютно разваливаясь на рундуке. — Я в душе уверен, что он признал меня по тем трём встречам, что у нас были в ходе кампании, и каждый раз был хуже предыдущего. Первая встреча состоялась на мысе Доброй Надежды, на старом «Ресо», где я был мичманом. Тогда он был капитаном Элфистоном. Он взошёл на борт спустя две минуты после того, как капитан Дуглас разжаловал меня в матросы, и сказал: «Чего этот мелкий сопляк распустил нюни?», а капитан Дуглас ответил: «Это жалкий мальчишка — настоящий развратник, я отправил его на гондек, чтобы он поучился службе».

— Это что, более подходящее место, чтобы обучиться этому? — спросил доктор.

— Так проще для них учить вас уважению, — с улыбкой ответил Джек Обри. — Так как они могут привязать вас к решётке на люке у переходных мостков и выбить из вас всю дурь плёткой. Это означает разжаловать мичмана — понизить его в чине, чтобы он перестал быть так называемым молодым джентльменом, а стал рядовым матросом. Он превращается в обычного матроса. Он спит и питается вместе с ними, а любой чин с палкой или линьком может огреть его, а также его могут выпороть. Я никогда не думал, что он на самом деле сможет сделать такое, хотя он не раз угрожал мне этим. Ведь он был другом моего отца, и я думал, что он добр ко мне, хотя так оно и было. Однако он исполнил свою угрозу и разжаловал меня в матросы. Он держал меня в матросах шесть месяцев, прежде чем снова повысить до мичмана. В конце концов, я был ему благодарен, потому что насквозь изучил гондек. В целом они были исключительно добры ко мне. Но тогда я ревел, как телёнок — рыдал как какая-нибудь девчонка, ха-ха-ха.

— Что же заставило его пойти на такой решительный шаг?

— Все произошло из-за девчонки, смазливой темнокожей девчонки по имени Салли, — ответил Джек. — Она сбежала с маркитантской лодки, и я спрятал её в канатном ящике. А мы с капитаном Дугласом и так несколько расходились во мнениях по множеству других вопросов, главным образом касающихся послушания, утреннего подъема, уважения к учителю (у нас на борту был школьный учитель — пьянчужка по имени Питт) и кушанья из потрохов. Второй раз лорд Кейт встретил меня, когда я был пятым лейтенантом на «Ганнибале», а нашим первым лейтенантом был этот чёртов идиот Кэррол. Есть только одна вещь, которую я ненавижу больше, чем пребывание на берегу — находиться в подчинении чертова идиота, который ничего не соображает в морском деле. Он вел себя так отвратительно, так решительно отвратительно, перегибая палку с дисциплиной, что я был вынужден спросить его, не желает ли он встретиться со мной где-нибудь в другом месте. Именно это ему и было нужно: он бросился к капитану и заявил, будто бы я вызвал его на дуэль. Капитан Ньюман сказал, что это чепуха, но что я должен извиниться. Я не мог пойти на это, потому что извиняться мне было не за что, как видите, правда была на моей стороне. За это меня отправили в военный трибунал, где я предстал перед полудюжиной кэптенов и двумя адмиралами. Одним из адмиралов был лорд Кейт.

— Что же произошло?

— Дерзость, меня официально обвинили в дерзости. Затем мы встретились и в третий раз, но не стану вдаваться в подробности, — произнёс Джек. — Любопытная вещь, — продолжал он, с удивлением выглядывая из кормового окна. — Чрезмерно любопытная вещь, но не может быть, чтобы существовало так много людей, которые являются чёртовыми идиотами и ничего не смыслят в морском деле, и при этом достигли бы командирского чина на королевском флоте. И все же получилось так, что я служил под началом по крайней мере двух таких типов. Я действительно решил, что на этот раз моя песенка спета: конец карьере, увы, бедный Борвик[47]. Восемь месяцев я проторчал на берегу, мне было так же тоскливо, как и тому парню в пьесе. Каждый раз, когда у меня появлялась такая возможность, я отправлялся в город и ошивался в этой окаянной приемной Адмиралтейства. Я действительно решил, что моря мне больше не видать, и я проведу остаток жизни лейтенантом на половинном жаловании. Если бы не моя скрипка, охота на лис, в которой я участвовал, когда удавалось достать лошадь, то я бы, пожалуй, повесился. Полагаю, что в то Рождество я в последний раз видел Куини, если не считать одной встречи в Лондоне.

— Она вам приходится теткой или кузиной?

— Нет, нет. У нас вообще нет никаких родственных связей. Но мы, можно сказать, росли вместе. Точнее сказать, она меня вырастила. Я помню, что она всегда была взрослой девушкой, а не девочкой, хотя уверен, что между нами не более десяти лет разницы. Она такая славная и добрая. Они жили в Дэмплоу, в соседнем доме рядом с нашим, практически в нашем парке. После того как моя мама умерла, я проводил в их доме столько же времени, как в нашем. Даже больше, — добавил он задумчиво, разглядывая висячий компас, располагавшийся над его головой. — Вы знаете доктора Джонсона — автора словаря?

— Разумеется, — воскликнул Стивен со странным выражением лица. — Самый порядочный, самый достойный из современников. Я не согласен ни с чем из того, что он заявляет, за исключением того, когда он говорит об Ирландии, но я его почитаю, а за его «Жизнь Дикаря» я его люблю. Более того, меньше недели назад я завидовал ему так, как никогда и никому. Как странно, что вы упомянули о нём сегодня.

— Действительно странно, правда? Он был большим другом их семейства, пока их мать не сбежала и не вышла замуж за итальянца, паписта. Можете себе представить, как страшно расстроилась Куини оттого, что ее отчим папист. Правда, она ни разу его не видела. «Кто угодно, но только не папист», — говаривала она. «Я бы лучше тысячу раз выбрала Чёрного Фрэнка[48]», — уверяла она. Итак, мы сожгли подряд тринадцать чучел[49] в том году, это, должно быть, был то ли 83, то ли 84 год, вскоре после сражения у островов Всех Святых. После этого они надолго осели в Дэмплоу — я имею в виду девушек и их старую кузину. Милая Куини. Мне кажется, что я рассказывал про нее прежде, да? Она учила меня математике.

— Полагаю, что рассказывали. Если не ошибаюсь, она знаток древнееврейского?

— Совершенно верно. И сечение конуса, и Пятикнижие она знала как свои пять пальцев. Милая Куини. Я думал, что она останется старой девой, хотя она была такой хорошенькой. Но какой мужчина смог бы подъехать к девушке, которая знает древнееврейский? Это было так грустно: у любой с таким покладистым характером была бы огромная армия детей. Но она вышла замуж за адмирала, так что всё закончилось счастливо… Только, знаете, он такой старый: седой и приближается к шестидесяти. Что вы думаете, как врач, — я имею в виду, возможно ли…?

— Possibilissima[50].

— Да неужели?

— Possibile è la cosa, e naturale, — пропел Стивен резким, скрипучим голосом, хотя его обычный голос был довольно приятен. — Е se Susanna vuol possibilissima[51], — продолжал он, немного искажая арию Фигаро, но достаточно близко к ней, чтобы её можно было опознать.

— Неужели? Неужели? — спросил Джек с живым интересом. Затем, после некоторого раздумья, добавил: — Мы могли бы попробовать сымпровизировать дуэтом… Она присоединилась к нему в Ливорно. А я-то думал, что это были мои собственные заслуги, наконец-то признанные, почётные ранения, — со смехом продолжал Джек, — оттого-то я и получил повышение. Тогда как несомненно, это всё моя милая Куини, правда? Но я не рассказал вам самое интересное — и этим я, конечно же, тоже обязан ей. Нам предстоит шестинедельное крейсерство вдоль французских и испанских берегов, аж до самого мыса Нао!

— Вот как? И это будет хорошо?

— Да, да! Очень хорошо. Поймите, никакой конвойной службы. Мы больше не будем привязаны к неуклюжей кучке вороватых жуликов-торговцев, ползающих туда-сюда по морю. Французы и испанцы, их торговля, их гавани, их коммуникации — вот кто будет нашими целями. Лорд Кейт очень серьезно говорил об огромной важности уничтожения их торговли. Он очень подробно остановился на этой проблеме. «Она не менее важна, чем великие морские сражения», — сказал он, и при этом гораздо прибыльнее. Адмирал отвел меня в сторону и долго рассуждал на эту тему. Он самый проницательный и дальновидный командир. Конечно, не Нельсон, но далеко не рядовой адмирал. Я рад, что Куини вышла за него. И мы никому не подчиняемся — вот что так восхитительно. Ни один плешивый клоун не станет приказывать: «Джек Обри, вы должны проследовать в Ливорно с этими свиньями для флота», тем самым лишая нас даже надежды на приз. Призовые деньги! — воскликнул он, улыбаясь и хлопая себя по ляжке.

Морской пехотинец, стоявший на часах у двери и внимательно слушавший его, кивнул головой и тоже улыбнулся.

— Вы придаете такое значение деньгам? — спросил Стивен.

— Я их обожаю, — откровенно признался Джек. — Всю жизнь я был беден и хочу разбогатеть.

— И это правильно, — произнёс часовой.

— Мой дорогой старик отец всегда был слишком беден, — продолжал Джек. — Но щедр, как солнечный день. Когда я был мичманом, он ежегодно выдавал мне по полсотни фунтов, что было значительной суммой в то время… или было бы, если бы ему удалось уговорить мистера Бабба выплатить их после первого квартала. Боже, как я страдал на борту старого «Ресо» — счета за питание, за стирку, за новый мундир, из которого я вырастал… Конечно же, я люблю деньги. Но, пожалуй, нам пора отправляться: пробили две склянки.

Джека и Стивена пригласили в констапельскую, чтобы отведать молочного поросенка, купленного в Ливорно. Их принимали Джеймс Диллон вместе со штурманом, казначеем и Моуэттом. Они погрузились в полумрак: в констапельской не было ни кормовых окон, ни подъемных окон в портах, лишь краешек светового люка впереди. Хотя особенности конструкции «Софи» и предусматривали наличие очень комфортабельной капитанской каюты (она была бы даже роскошной, если отпилить капитану ноги чуть выше колен), свободной от обычно находящихся там орудий, но это означало, что констапельская оказалась ниже верхней палубы и располагалась на своего рода помосте, типа орлопа.

Поначалу обед проходил довольно натянуто и официально, несмотря на освещение от великолепной византийской подвесной лампы из серебра, взятой Диллоном с турецкой галеры, и на то, что трапезу орошало необычайно отменное вино, поскольку Диллон был состоятельным, даже богатым по флотским меркам офицером. Все были неестественно сдержанны: Джеку пришлось задавать тон, так как он знал, что от него этого ожидают и это была его привилегия. Но эта почтительность, это внимание ко всему, что он скажет, требовало говорить то, что достойно того, чтобы ему внимали. А это утомительно для человека, привыкшего к обычному человеческому общению, с постоянным прерыванием собеседника, спорами и без придания всему особого значения. Здесь же все, что он произносил, было правильным, и вскоре от такой нагрузки его настроение начало падать. Маршалл и казначей Риккетс сидели молча, время от времени произнося «пожалуйста» и «спасибо», и жевали с отвратительной добросовестностью. Юный Моуэтт (тоже гость), разумеется, тоже молчал; Диллон вел разговор о пустяках, а Стивен Мэтьюрин был глубоко погружен в мечты. Этот меланхоличный обед спас поросенок. Отправившись в полёт в результате того, что вестовой запнулся из-за внезапного крена «Софи», поросёнок перелетел со своего блюда от двери констапельской прямо на колени Моуэтта. За этим последовал хохот и гам, и все снова стали самими собой на достаточно долгое время, чтобы Джеку удалось уловить подходящий момент, которого он дожидался с самого начала трапезы.

— Итак, джентльмены, — произнес он после того, как все выпили за здоровье короля, — у меня есть новости, которые, думаю, обрадуют вас, хотя я должен попросить прощения у мистера Диллона за то, что завел разговор о служебных делах за этим столом. Адмирал отправляет нас в самостоятельное крейсерство до самого мыса Нао. И мне удалось уговорить доктора Мэтьюрина остаться с нами, чтобы он смог сшить нас, если козни врагов короля разорвут нас на кусочки.

— Ура! Отлично! Это здорово! Вот это новость! Великолепно! Что вы говорите! — радостно закричали все практически одновременно. Они выглядели такими радостными, на их лицах было так много откровенного дружелюбия, что Стивен был крайне растроган.

— Лорд Кейт был в изумлении, когда я рассказал ему, — продолжал Джек. — Сказал, что сильно завидует нам, потому как даже на его флагмане нет доктора. Его удивлению не было предела, когда я рассказал ему о мозгах констапеля. Он потребовал подзорную трубу, чтобы взглянуть на мистера Дея, загоравшего на палубе, и лично написал приказ о назначении к нам доктора Мэтьюрина. Я ни разу не слышал, чтобы подобное когда-либо случалось на флоте.

Такого не слышал и никто из присутствующих. Приказ надо было обмыть. «Эй, Киллик, три бутылки портвейна — всем доверху». И пока доктор сидел, скромно опустив глаза на стол, все поднялись, пригибая головы, чтобы не удариться о бимсы, и запели:

Ура, ура, ура,

Ура, ура, ура,

Ура, ура, ура,

Ура!

— Тут есть только одна вещь, впрочем, для меня это не так важно, — сказал он, когда приказ прошел по рукам почтительных зрителей. — Это дурацкое повторение слова «хирург». «Настоящим назначаю вас хирургом… возлагаю на вас обязанности хирурга… с предоставлением вам жалованья и питания, какие обычно полагаются хирургу вышеупомянутого шлюпа». Это неправильное понятие, а неправильное понятие — проклятие для философского ума.

— Я уверен, что это проклятие для философского ума, — отозвался Джеймс Диллон. — Но морской ум такими обозначениями наслаждается, так-то. Возьмем, к примеру, слово «шлюп».

— Да, — произнес Стивен, щуря глаза, затуманенные портвейном, и пытаясь вспомнить определения, которые он уже слышал.

— Ныне, как вам известно, шлюпом называют одномачтовое судно с косым парусным вооружением. Но на военном флоте шлюп может нести корабельное вооружение, то есть у него может быть три мачты.

— Или возьмем «Софи», — воскликнул штурман, жаждавший внести свой вклад в разговор. — Она в действительности бриг, ну вы знаете, доктор, с её-то двумя мачтами. Он поднял два пальца на тот случай, если этот сухопутный не в состоянии воспринять такое большое число. — Но как только на ней появился капитан Обри, она также стала и шлюпом, потому что бригом командует лейтенант.

— Или возьмем меня, — вмешался Джек. — Я называюсь капитаном, но в действительности я всего лишь коммандер.

— Или возьмем, скажем, палубу на которой спят матросы, вон там впереди — заметил казначей, ткнув в ту сторону пальцем. Правильно и официально называть её гондеком, хотя на ней нет никаких пушек. Эту палубу мы называем спардеком, хотя на ней нет никаких запасных рангоутных деревьев, а некоторые всё ещё называют нижнюю палубу гондеком, а палубу, на которой действительно стоят орудия — опердеком[52]. Или возьмем этот бриг, который по-настоящему и не бриг вовсе, с его-то прямым гротом. Он скорее какая-нибудь шнява или бригантина.

— Нет, нет, мой дорогой сэр, — вмешался Джеймс Диллон, — не позволяйте этому простому слову грызть вам сердце. У нас есть условные капитанские вестовые, которые на самом деле являются мичманами. У нас в судовой роли есть условные матросы первой статьи, которые недавно штаны начали носить, а живут они за тысячу миль отсюда и ещё ходят в школу. Мы клянемся, что не трогали бакштаги, хотя постоянно то травим их, то вновь обтягиваем. Мы даем и другие клятвы, которым никто не верит. Нет, нет, можете называть себя как угодно, пока выполняете свои обязанности. Флот разговаривает символами, и вы сможете придать словам любое значение.

Чистовой вариант судового журнала «Софи» заполнялся необычайно красивым каллиграфическим почерком Дэвида Ричардса, но во всех остальных отношениях он ничем не отличался от других судовых журналов на флоте. Его стиль полуграмотной, официальной, правдивой скуки никогда не менялся; совершенно одинаковым тоном составитель рассказывал и о вскрытии бочки № 271 с солониной и о смерти санитара, и никогда не проявлял своих чувств, даже когда шлюп захватил свой первый приз.

      «Четверг, 28 июня, переменные ветры с направления зюйд-ост-тень-зюйд, курс S50W , пройдено 63 мили. — Широта 42°32' N, долгота 4°17' Е, мыс Креус по пеленгу S76°W 12 лиг. Умеренный бриз и пасмурно. В 7 вечера взят первый риф на марселях. После полуночи погода без изменений. Учения с пушками. Экипаж время от времени привлекался к работам.

      Пятница, 29 июня, ветер южный и западный… Слабый ветер и ясная погода. Учения с пушками. Пополудни работы по тренцеванию якорного каната. После полуночи умеренный бриз и облака, третий риф на грот-марселе, привязали другой фор-марсель и наглухо зарифили его, сильные шквалы, в 4 убрали прямой грот, в 8 еще больше зарифили прямой грот и поставили его. В полдень штиль. Сей мир покинул Генри Гуджес, санитар. Учения с пушками.

      Суббота, 30 июня, слабый ветер, переходящий в штиль. Учения с пушками. Джон Шеннаган и Том Йетс наказаны 12 ударами линька за пьянство. Закололи быка весом 530 фунтов. Воды осталось 3 тонны.

      Воскресенье, 1 июля… Экипаж корабля построен по подразделениям, читали артикулы, провели богослужение и предали морю тело Генри Гуджеса. В полдень погода без изменений».

Мистер Флори, хирург, жил холостяком. У него был большой дом в верхней части города, возле церкви Санта Мария. Будучи широкой натурой, гостеприимным и не обремененным семьей человеком, он предложил доктору Мэтьюрину останавливаться у него всякий раз, как «Софи» будет заходить в порт за припасами или для ремонта, предоставив в его распоряжение комнату для багажа и коллекций — комнату, в которой уже размещался гербарий, который собрал в бесчисленных пыльных томах мистер Клегхорн, почти тридцать лет занимавший в гарнизонном госпитале должность главного врача.

Этот дом чудесно подходил для размышлений. Опираясь задней стеной о скалу Маона, он нависал на головокружительной высоте над купеческой набережной. Он стоял так высоко, что шум и гам гавани если и достигал его, то лишь как тихий и неназойливый аккомпанемент для дум. Комната Стивена находилась на задней, северной, прохладной стороне, смотревшей на море. Он сидел у открытого окна, опустив ноги в таз с водой, делая записи в своём дневнике, в то время как стрижи (обыкновенные, бледные и альпийские) с криками носились в знойном дрожащем воздухе между ним и «Софи» (похожей на игрушку, расположенную далеко, на другой стороне гавани, где судно пришвартовалось у провиантского причала).

«Итак, Джеймс Диллон — католик, — написал он в своём дневнике секретными стенографическими знаками. — А раньше не был. То есть он не был католиком в том смысле, в каком его поведение заметно отличалось или сделало бы принятие присяги невыносимо мучительным. Он отнюдь не был религиозен. Явилось ли это каким-то пересмотром своих взглядов, своего рода сменой имени, как у иезуитов? Надеюсь, что нет. Сколько же скрытых католиков служит на флоте? Хотелось бы спросить у него, но это было бы невежливо. Я помню, полковник Деспард рассказывал мне, что в Англии епископ Шаллоне ежегодно выдавал дюжину разрешений на разовое принятие причастия по англиканскому обычаю. Полковник Т., участвовавший в восстании Гордона, был католиком. Неужели замечание Деспарда относится только к армии? В то время мне не пришло в голову задать ему такой вопрос. Не в этом ли причина возбужденного состояния ума у Диллона? Да, пожалуй, что так. Определённо на него оказывается довольно сильное воздействие. Более того, кажется, для него наступил критический период — переломный момент, который направит его на тот определенный курс, с которого он больше уже не свернёт, и будет придерживаться его остаток своей жизни. Мне часто казалось, что в это время (в котором мы все трое в известной степени находимся) у людей появляются постоянные черты характера, или же эти черты вбиваются в них. Веселье, хохот и хорошее настроение, затем срабатывает стечение случайных обстоятельств или некое скрытое (вернее, врожденное) пристрастие, и человек оказывается на пути, с которого он уже не может свернуть, и должен следовать по нему, превращая колею в глубокую канаву до тех пор, пока не перестанет быть человеком, а станет рабом своих привычек. Джеймс Диллон был воплощением жизнерадостности. Теперь он замыкается в себе. Странно — или можно сказать печально? как уходит жизнерадостность — веселость ума, природная, фонтаном брызжущая радость. Власть — вот самый большой ее враг — обладание властью. Мало мне известно людей старше пятидесяти, которые, в моем представлении, остались настоящими людьми. Среди тех, кто долго властвовал, таких и вовсе нет.

Возьмем старших по чину капитанов. Адмирал Уорн. Усохшие людишки (усохшие по содержанию, увы, не в талии). Напыщенность, вредная пища — вот что вызывает желчь, — запоздалая и слишком дорогая плата за удовольствия вроде объятий страстной любовницы. Однако лорд Нельсон, судя по рассказам Джека Обри, — прямой, открытый и любезный человек, каких поискать. Таков же во многом сам Д.О., хотя власть порою проявляется в его некоторой небрежной заносчивости. Однако, как бы то ни было, его жизнерадостность всё ещё с ним. Как долго она продлится? Какая женщина, политическая причина, разочарование, рана, болезнь, непослушный ребенок, поражение, какой внезапный несчастный случай лишит его этого? Но меня заботит Джеймс Диллон: он деятелен, как никогда, только теперь он на десять октав ниже и мрачнее. Иногда мне кажется, что своим черным юмором он губит себя. Я многое отдал бы за то, чтобы они с Джеком Обри стали настоящими друзьями. У них так много общего, а Джеймс создан для дружбы. Неужели, поняв, что ошибся в отношении поведения Д.О., он не поменяет свои взгляды? Но произойдет ли это, или же Д.О. так и останется главной причиной его недовольства? Если это так, то надежды мало, поскольку недовольство и внутренняя борьба могут подчас принимать самые невероятные формы у человека, теряющего чувство юмора (иногда) и щепетильного в вопросах чести. Он вынужден мириться с непримиримым гораздо чаще, чем большинство других людей; и он в меньшей степени готов к этому. Что бы он ни сказал, он знает не хуже меня, что ему грозит опасность чудовищного противостояния — а что, если это именно он взял Вольф Тона в Лох-Суилли? Что, если Эммет убедит французов вторгнуться снова? А что, если Бонапарт подружится с Папой Римским? Это не так уж невозможно. Но, с другой стороны, у Д.Д. переменчивая натура, и на подъеме он может подружиться с Д.О., как и должен. Он никогда не изменится — никогда не станет большим лоялистом, чем сейчас. Я обязательно должен постараться сделать их друзьями».

Он вздохнул и положил перо на крышку банки, в которой находилась одна из красивейших кобр, каких ему доводилось видеть. Толстая, курносая, свившаяся кольцами, она лежала в спирте, глядя на него сквозь стекло своими щелевидными зрачками. Эта кобра стала охотничьим трофеем в один из дней, проведенных в Маоне, до того, как туда пришла «Софи», буксируя третий приз — испанскую тартану приличных размеров. Рядом с коброй лежали два наглядных результата деятельности «Софи»: часы и подзорная труба. Часы показывали без двадцати минут час, поэтому он взял трубу и навел её на шлюп. Джек все еще находился на борту, щеголяя своим лучшим мундиром. Вместе с Диллоном и боцманом он суетился в центре палубы, обсуждая какой-то вопрос, связанный с верхним такелажем. Все показывали наверх и время от времени одновременно наклонялись то в одну, то в другую сторону, производя забавное впечатление.

Облокотившись о перила небольшого балкона, Стивен провёл подзорной трубой вдоль причала в направлении выхода из гавани. Почти сразу он увидел знакомую багровую физиономию матроса второй статьи Джорджа Пирса. Закинув голову назад, тот весело ржал: рядом с ним стояла небольшая группа его приятелей, расположившихся рядом с кварталом одноэтажных винных лавок, тянувшихся в сторону дубилен. Они развлекались тем, что пускали «блинчики» по гладкой поверхности воды. Эти матросы входили в две призовые команды и им разрешили остаться на берегу, в то время как остальные члены экипажа «Софи» всё еще находились на борту. Обе команды уже получили свою долю призовых денег и теперь внимательно наблюдали за серебряным сверканием скачущих снарядов и за бешеными нырками нагих мальчишек на зловонной отмели. Стивен смотрел, как они с величайшей быстротой освобождались от своего богатства.

В это время от борта «Софи» отошла шлюпка. Стивен видел в подзорную трубу, с каким чопорным, важным видом старшина прижимал к себе футляр скрипки Джека. Отпрянув от перил, он вынул одну ногу из остывшей воды и стал разглядывать ее, размышляя о сравнительной анатомии нижних конечностей у высших млекопитающих — лошадей, человекообразных обезьян, описанных путешественниками по Африке или шимпанзе, которого изучал месье де Бюффон — спортивного вида, общительный в молодости, с возрастом ставший хмурым, угрюмым и замкнутым. Каков же истинный статус человекообразной обезьяны? «Кто я такой, — думал доктор, — чтобы утверждать, будто веселое молодое животное не является своего рода куколкой, зародышем, из которого разовьется мрачный старый отшельник? Что вторая стадия не является естественной и неизбежной кульминацией — увы, истинного состояния этого животного?»

— Я размышлял о человекообразной обезьяне, — произнес он вслух, когда дверь открылась, и вошел Джек с выражением радостного ожидания и свертком нот.

— А как же иначе! — воскликнул Джек. — О чем же еще можно размышлять? А теперь будьте молодцом, вытащите из таза и другую ногу — зачем вы ее, черт возьми, засунули туда? — и наденьте чулки, я вас умоляю. Нельзя терять ни минуты. Нет, не синие чулки: мы идем к миссис Харт, у нее раут.

— Я должен надеть шелковые чулки?

— Конечно же, вы должны надеть шелковые чулки. И поторопитесь, дружище. Если вы не добавите парусов, мы опоздаем.

— И вечно-то вы спешите, — сварливым тоном произнес Стивен, роясь в своих вещах. Изящно изгибаясь и держа голову дюймах в восемнадцати от пола, по комнате прошуршала ящеричная змея.

— Ох, ох, ох, — воскликнул Джек, вскочивший на стул. — Змея!

— Такие чулки подойдут? — спросил Стивен. — Они с дыркой.

— Она ядовита?

— Чрезвычайно. Смею предположить, что она сейчас нападет на вас. У меня на этот счет почти нет сомнений. И что, мне теперь надевать шелковые чулки поверх шерстяных, чтобы не было видно дыру? Но в таком случае я в них запарюсь. Вам не кажется, что сегодня необычно жарко?

— Да она, должно быть, пару саженей длиной. Скажите, она действительно ядовитая? Клянетесь?

— Если засунете ей руку в глотку и доберетесь до задних зубов, то можете обнаружить там немного яду. А во всём остальном, Malpolon monspessulanus — безобиднейшая змейка. Я подумываю захватить на судно с дюжину таких змей для борьбы с крысами. Ах, будь у меня побольше времени, и если бы не было этого идиотского и беспощадного преследования рептилий… Какой же у вас смешной вид на этом стуле. «Барни, Барни, будь ты самка иль самец, не ходи на Чаннел Роу, а не то тебе конец!» — пропел он змее, которая хоть и была глухой, с счастливым видом смотрела в лицо доктора, уносившего её прочь.

Свой первый визит они нанесли мистеру Брауну, начальнику верфи, где после приветствий, знакомств и поздравлений по поводу удачи Джека они с душой исполнили квартет Моцарта си бемоль, приложив к этому много старания. Мисс играла на мелодичной, хотя и со слабым звуком, виоле. Они никогда прежде не играли все вместе, никогда не репетировали именно это произведение, и в результате звучало оно довольно сыровато, однако исполнители получили огромное удовольствие от самой пьесы, да и аудитория — миссис Браун, мирно вязавшая в обществе белой кошки — осталась полностью удовлетворена исполнением.

Джек находился в отличном расположении духа, но почтительное отношение к музыке заставляло его сдерживать порывы настроения в продолжение всего квартета. Лишь во время последовавшего угощения — жаркого из дичи, глазированного языка, взбитых сливок с вином и сахаром и пудинга — Джек почувствовал себя в обществе молодых женщин более непринужденно. Утоляя жажду, он незаметно для себя осушил два или три бокала «силлери». Вскоре лицо его раскраснелось, он еще больше повеселел. Голос Джека зазвучал особенно мужественно, а смех раздавался всё чаще. Он в красках расписал, как Стивен отпилил голову констапеля, а затем, починив, приладил её обратно. Время от времени взгляд его ярко-голубых глаз падал на грудь мисс, которая по последней французской моде (усиленной расстоянием от Парижа) была прикрыта очень, очень небольшим клочком газа.

Очнувшийся от своих мечтаний Стивен увидел, что миссис Браун помрачнела, мисс с унылым видом уткнулась в тарелку, а мистер Браун, который также выпил немало, принялся рассказывать историю, от которой, судя по всему, не стоило ждать ничего хорошего. Миссис Браун весьма снисходительно относилась к офицерам, долго находившимся в море, в особенности к тем, кто вернулся из удачного плавания и находился в веселом настроении. Но она была более строга к мужу и хорошо знала эту старую историю и этот стеклянный взгляд.

— Пойдём, моя дорогая, — произнесла она, обращаясь к дочери. — Думаю, нам пора оставить общество джентльменов.

Раут, устроенный Молли Харт, был большим и неоднородным сборищем, на котором присутствовали почти все офицеры, священнослужители, гражданские чиновники, купцы и прочие знатные люди Менорки. Их собралось так много, что хозяйке пришлось распорядиться натянуть большой тент над патио сеньора Мартинеса, чтобы разместить всех гостей, в то время как для них играл военный оркестр из форта Святого Филиппа, расположившийся в помещении, обычно служившем коменданту кабинетом.

— Позвольте мне представить вам моего друга, моего задушевного друга и судового хирурга — доктора Мэтьюрина, — сказал Джек, подводя Стивена к хозяйке и представляя её. — Миссис Харт.

— Ваш покорный слуга, мадам, — расшаркиваясь, произнес Стивен.

— Очень рада видеть вас здесь, сэр, — отозвалась миссис Харт, которой Стивен с первого взгляда пришелся не по нраву.

— Доктор Мэтьюрин, капитан Харт, — продолжал Джек.

— Рад познакомиться, — произнес капитан Харт, тоже успевший его невзлюбить, но по совершенно другой причине, и пренебрежительно протянул доктору два пальца, едва оторвав их от объемистого живота. Стивен внимательно посмотрел на них и, не подавая руки, молча кивнул головой — в этом приветствии сквозило столько же дерзости, сколь и в приветствии Харта, отчего Молли Харт произнесла про себя: «Мне начинает нравиться этот человек». Они вышли, уступив место новым гостям, сменявшим друг друга — все флотские офицеры прибыли практически одновременно и в назначенное время.

— А вот и счастливчик Джек Обри, — воскликнул Беннет с «Авроры». — Клянусь честью, вы, молодежь, преуспеваете. Я с трудом втиснулся в гавань Маона, забитую вашими призами. Конечно, я вас поздравляю. Но вы должны кое-что оставить и нам, старикашкам, чтобы было с чем уйти в отставку. А? Что скажете?

— Видите ли, сэр, — мгновенно покраснев, со смехом отвечал Джек. — Это лишь удача новичка. Уверен, скоро она кончится, и тогда снова придется сосать лапу.

Вокруг него собралось с полдюжины флотских офицеров — как его сверстников, так и тех, кто постарше. Все его поздравляли — одни с некоторой грустью, другие немного завидуя, — но все с той прямотой и доброжелательством, которые Стивен так часто замечал на флоте. Когда они двинулись дружной толпой к столу, где стояли три огромные чаши с пуншем и целая батарея бокалов, Джек, обильно уснащая речь морским жаргоном, подробно описал каждую погоню. Они слушали его молча и очень внимательно, в определённые моменты кивая головой и слегка прикрывая глаза. Стивен отметил про себя, что на определенном уровне у людей возможно полное взаимопонимание. После этого его внимание рассеялось; с бокалом аракового пунша он встал возле апельсинового дерева и безмятежно разглядывал то мундиры слева, то диваны и кушетки справа, на которых сидели дамы, надеявшиеся, что мужчины принесут им мороженое и шербет, но поскольку слева находились моряки, то надеялись они напрасно. Дамы терпеливо вздыхали и надеялись, что их мужья, братья, отцы, любовники не слишком наберутся и, главное, никто из них не затеет ссору.

Время шло; следуя за медленным людским круговоротом, группа Джека приблизилась к апельсиновому дереву, и Стивен услышал, как он сказал:

— Море нынче разыгралось.

— Все это великолепно, Обри, — почти тотчас произнес один капитан. — Но экипаж «Софи» прежде вёл себя на берегу прилично. Теперь же, после того как у них завелась в дырявых карманах пара пенни, они стали вести себя черт знает как. Словно стая бешеных бабуинов. Жестоко избили шлюпочную команду моего кузена Оукса под идиотским предлогом: дескать, поскольку на борту у них имеется доктор, то они вправе швартоваться раньше барки с линейного корабля, на котором имеется только лекарь. Глупейший предлог. Эта пара пенни совсем лишила их разума!

— Очень сожалею, что люди капитана Оукса были избиты, сэр, — с искренним сочувствием отозвался Джек. — Но это правда: у нас на борту есть доктор — настоящий мастер работы пилой или клизмой. — Джек с доброжелательным видом оглянулся вокруг. — Он появился у меня совсем недавно. Вскрыл череп нашему констапелю, вытащил мозги, вправил их и положил обратно. Уверяю вас, джентльмены, я не смог наблюдать за всем этим. Он попросил оружейника расклепать крону, сделав из нее что-то вроде колпака, надел его на череп, привинтил и пришил скальп не хуже заправского парусного мастера. Вот это и есть настоящий врач, не то что те, что пичкают вас этими чёртовыми пилюлями и мешкают. Да вот он и сам…

Все любезно поздоровались со Стивеном, уговорили его выпить один бокал пунша, потом ещё один, и в итоге выпили изрядно. Пунш действительно оказался превосходным — в самый раз для такого жаркого дня. Общие разговоры продолжались, лишь Стивен и капитан Невин удалились в сторону. Стивен заметил озабоченный взгляд капитана Невина — очень знакомое ему выражение лица — и не удивился, когда капитан, отведя его к апельсиновому дереву, негромкой доверительной скороговоркой сообщил доктору о той муке, с какой он переваривает даже самые простые блюда. «Это расстройство пищеварения изумляло врачей в течение многих, многих лет, сэр». Но он рассчитывал на невероятные способности Стивена. Он сообщил доктору Мэтьюрину все подробности, которые смог вспомнить, поскольку это необычный, весьма любопытный случай, как сказал ему сэр Джон Эйбл. — Стивен знаком с сэром Эйблом? — но, говоря откровенно (понизив голос и украдкой оглянувшись, добавил Невин), он должен признаться, что у него имеются «определенные трудности и при отправлении естест…» — голос капитана, негромкий и настойчивый, продолжал звучать, а Стивен стоял, сцепив руки сзади, и, с серьезным видом наклонив голову, слушал его жалобы. Хотя нельзя сказать, что Стивен был невнимателен, но он все-таки услышал возглас Джека:

— Ну конечно! Остальные наверняка собираются сойти на берег, выстроившись вдоль ограждения в лучшей выходной одежде, с деньгами в карманах, с горящими глазами и херами длиною в ярд.

Хорошо поставленный командный голос Джека трудно было не услышать. К тому же его замечание прозвучало во время одной из редких общих пауз, которые порой возникают даже во время многолюдных собраний.

Стивен пожалел, что услышал эту реплику; он сочувственно косился на дам, сидевших по другую сторону апельсинового дерева: они встали и обменивались возмущенными взглядами. Но еще больше его смутили багровое лицо Джека, маниакальная радость в его глазах и торжествующее:

— Вам незачем спешить, дамы, им разрешат сойти со шлюпа лишь после вечерней пушки.

Возмущенные возгласы заглушили следующие замечания подобного рода, и капитан Невин невозмутимо вернулся к беседе о своей прямой кишке. Тут Стивен положил ему руку на предплечье: перед ними стояла миссис Харт, улыбаясь капитану Невину с таким видом, что тот мигом стушевался и укрылся за чашами с пуншем.

— Доктор Мэтьюрин, прошу вас, уведите отсюда вашего друга, — негромким, но настойчивым голосом произнесла Молли Харт. — Скажите, что у него на его судне пожар, скажите ему что угодно. Только уберите его отсюда — он так компрометирует себя.

Стивен кивнул головой. Опустив голову, он направился к сборищу офицеров, взял Джека за локоть и, поклонившись собравшимся, чей разговор он прервал, непривычно настойчивым полушепотом произнес:

— Идём, идём, идём. Нельзя терять ни минуты.

— Чем раньше мы выйдем в море, тем лучше, — пробормотал Джек Обри, жадно вглядываясь в тусклый свет, озарявший набережную Маона. Что это за шлюпка — его баркас с оставшимися из увольнения матросами или же лодка с посыльным из конторы кипящего справедливым гневом коменданта с приказом прервать крейсирование «Софи»? Джек еще не вполне пришел в себя после вечерней попойки, однако трезвая часть его мозга время от времени напоминала, что он очень навредил себе, что в отношении него будут предприняты дисциплинарные меры, которые любой сочтет уместными и справедливыми, и что ему очень не хочется встретиться в эту минуту с капитаном Хартом.

Ветер дул с веста — необычный ветер, несший вместе с влажностью зловоние дубильных мастерских. Но он мог помочь «Софи» преодолеть длинную гавань и выйти в море. В море, где его не предаст собственный язык; где Стивен не сможет поднять на него хвост, изображая из себя начальство; где не надо будет спасать бесенка Баббингтона от увядающих городских красоток. И где Джеймс Диллон не сможет подраться на дуэли (до него дошел лишь слух о ней, но это была одна из мелких смертоносных ссор, возникающих в гарнизонах после лишней рюмки), которая могла стоить ему лейтенанта — одного из самых толковых офицеров, с какими ему доводилось плавать, несмотря на всю его чопорность и непредсказуемость.

Из-за кормы «Авроры» вновь показалась шлюпка — баркас, заполненный возвращающимися из увольнения моряками. Среди них даже пара балагурящих весельчаков, но в целом матросы с «Софи», те, которые еще стояли на ногах, ничуть не были похожи на тех, какими они отправились на берег. Во-первых, у них не осталось денег, во-вторых, они были какие-то унылые, точно в воду опущенные. Тех, кто не мог идти сам, положили в ряд вместе с телами тех, кто прибыл раньше, и Джек спросил:

— Все ли в сборе, мистер Риккетс?

— Все на борту, сэр, — устало ответил мичман, — кроме Джессапа, помощника кока, который сломал ногу, упав с «Косичек», а также Сеннета, Ричардса и Чемберса, фор-марсовых, которые отправились с какими-то солдатами в Джорджтаун.

— Сержант Куинн?

Но добиться ответа от сержанта Куинна не удалось. Правда, тот стоял прямо, как штык, но единственная фраза, которую он мог произнести, была: «Есть, сэр», и на любой вопрос он отвечал приветствием.

— Все морские пехотинцы, кроме трех, на борту, сэр, — доложил вполголоса Джеймс.

— Благодарю вас, мистер Диллон, — отозвался Джек, снова поглядев в сторону города. На темном фоне скалы двигались тусклые огни. — Тогда, думаю, мы можем отплыть.

— Не дожидаясь оставшейся части воды, сэр?

— А сколько ее осталось? Полагаю, тонны две. Да, мы ее возьмем в следующий раз вместе с опоздавшими. Мистер Уотт, всех наверх, снимаемся с якорей. И будьте любезны, делайте всё потише.

Он произнёс это отчасти потому, что у него адски болела голова и он не хотел слышать воплей и выкриков, а отчасти потому, что он не хотел привлекать лишнего внимания к уходу «Софи». К счастью, судно стояло фертоинг на двух верпах[60], расчаленных вдоль, поэтому не нужно было долго и медленно поднимать якоря, топчась вокруг шпиля под пронзительный визг скрипки. К тому же даже сравнительно трезвые матросы пока еще ни на что не годились, кроме самой легкой работы: серое зловоние пьяного рассвета несколько пригасило отважный британский дух лихих моряков. К счастью, Джек позаботился о починке, припасах и провианте (кроме этого проклятого последнего рейса за водой) еще до того, как он сам или кто-то другой ступил на берег. Он редко бывал так доволен, как теперь, когда кливер «Софи» наполнился ветром, а нос шлюпа увалился, указывая на восток, в сторону моря. Снабженное дровами, водой и нужными припасами судно понесло своего капитана обратно к независимости.

Час спустя они оказались в фарватере, оставив позади город с его зловонием и дымкой, впереди простиралось сверкающее открытое море. Бушприт «Софи» указывал почти точно в сторону белого зарева на горизонте, возвещавшего восход солнца. Ветер поворачивал к северу и при этом свежел. Часть ночных «трупов» понемногу зашевелилась. Вскоре их обольют из шланга, палуба приобретет свой надлежащий вид, и снова начнутся привычные судовые будни.

Атмосфера угрюмой добродетели сгустилась на «Софи», с трудом продвигавшейся на юго-запад в район своего крейсирования, преодолевая штили, неустойчивые бризы и встречные ветра. Ветер так капризничал, что, когда они оказались около небольшого острова Айре, расположенного за восточным мысом Менорки, тот упрямо маячил в северной части горизонта, то увеличиваясь, то уменьшаясь, но никуда не исчезая. В четверг весь экипаж созвали на палубу наблюдать за наказанием. Обе вахты выстроились с двух сторон опердека, с которого, чтобы освободить место, спустили на воду катер и баркас, буксируя их за кормой. Морские пехотинцы с традиционной для них аккуратностью выстроились в линию от пушки номер три в сторону кормы. Маленький квартердек был полон офицеров.

— Мистер Риккетс, где ваш кортик? — резким тоном спросил Джеймс Диллон.

— Забыл его, сэр. Прошу прощения, сэр, — прошептал мичман.

— Сейчас же наденьте его и не смейте появляться на мостике одетым несоответствующим образом.

Ринувшись вниз, юный Риккетс бросил виноватый взгляд на капитана, но на его хмуром лице не увидел ничего, кроме осуждения. Фактически взгляды Джека совпадали с мнением Диллона: поскольку эти бедняги подлежали порке, то были вправе ожидать, что наказание исполнят как положено — в присутствии всей команды, с офицерами в шляпах с золотым галуном и при шпагах, с барабанщиком, отбивающим дробь.

Генри Эндрюс, капрал судовой полиции, приводил осужденных одного за другим: Джона Хардена, Джозефа Бассела, Томаса Кросса, Тимоти Брайанта, Айзека Айзекса, Питера Эдвардса и Джона Сьюрела, все они обвинялись в пьянстве. Никто ничего не сказал в их защиту, никто из них и не оправдывался.

— Дюжину плетей каждому, — сказал Джек. — Если бы на земле существовала справедливость, то ты, Кросс, должен бы получить две дюжины. Такой ответственный парень, помощник констапеля, позор!

На «Софи» было заведено пороть на шпиле, а не на решётке. Виновные с мрачным видом выступали вперед, медленно снимали рубаху и устраивались на приземистом барабане шпиля. Помощники боцмана Джон Белл и Джон Морган связывали им запястья — скорее для проформы, чем по иной причине. Затем Джон Белл выпрямился и, помахивая плетью, которую держал в правой руке, посмотрел на Джека. Тот кивнул головой и изрек:

— Продолжайте.

— Один,— торжественно произнес боцман после того, как девять плетеных шнуров, просвистев в воздухе, обрушились на обнаженную спину матроса. — Два. Три. Четыре…

Экзекуция продолжалась. И снова капитан холодным привычным взглядом отметил, как ловко помощник боцмана бьёт так, что узловатые концы плётки стегают шпиль, при этом не подавая вида, что щадит своего товарища. «Это очень хорошо, — размышлял Джек, — но они или забираются в винный погреб, или же какой-то сукин сын принёс на борт достаточный запас выпивки. Если бы я его нашёл, то привязал бы его к решётке, и уже безо всяких таких фокусов-покусов». Пьяниц слишком много, больше чем можно было себе позволить: семеро за один день. C ужасными попойками на берегу поделать ничего нельзя, но с ними теперь покончено, от них остались одни воспоминания. Что до паралитического состояния тех матросов, которые наливались по самые шпигаты, пока шлюп отсутствовал, об этом тоже уже забыли. Они расслабились в порту, где отсутствовала строгая дисциплина, и за это он их не винил. Тут же нечто другое. Еще вчера он не решился проводить упражнения с орудиями после обеда из-за того, что ряд матросов, как он предполагал, ещё не протрезвели, а пьяному дураку попасть ногой под лафет при откате — плевое дело. Иной мог сунуть физиономию в дуло пушки. В конце концов он заставил их выкатывать пушки в порты и откатывать их обратно, не производя выстрелов.

На разных судах принято по-разному реагировать на порку: старые матросы «Софи» хранили молчание, но Эдвардс (один из новичков), прежде служивший на «Кингс Фишере», где такого правила не придерживались, на первом же ударе так громко вскрикнул, что молодой помощник боцмана, смутившись, следующие два-три удара сделал весьма неуверенно.

— Давай же, Джон Белл, — неодобрительно произнес боцман вовсе не из неприязненного отношения к Эдвардсу, к которому относился с таким же равнодушием, как мясник, взвешивающий ягненка, а потому, что всякую работу надо выполнять добросовестно. Так что оставшаяся часть порки, по крайней мере, дала Эдвардсу повод поорать. Хуже всего пришлось бедняге Джону Сьюрелу, тощему матросу с «Эксетера», которого никогда прежде не пороли и который к пороку невоздержанности теперь добавил пьянство. Когда его пороли, то он выл и ревел самым отчаянным образом, поскольку разволновавшийся Белл старался от души, чтобы поскорей закончить экзекуцию.

«До чего же варварским показалось бы это зрелище непривычному глазу, — размышлял Стивен. — И до чего равнодушны к нему эти люди. Хотя этот мальчик, похоже, чем-то обеспокоен». И действительно, когда гнусное дело было сделано, и стонущего Сьюрела передали его пристыженным товарищам, которые унесли его прочь, Баббингтон выглядел бледнее обычного. Но сколь непродолжительными оказались бледность и тревога этого юного джентльмена! Не прошло и десяти минут после того, как шваброй убрали следы порки, как Баббингтон уже летал по верхнему такелажу, гоняясь за Риккетсом, а с ними писарь изо всех сил старался получить удовольствие, держась далеко позади.

— Кто это там резвится? — спросил Джек, увидев нечёткие силуэты сквозь парусину грот-бом-брамселя. — Мальчишки?

— Молодые джентльмены, сэр, — ответил рулевой старшина.

— Кстати, — вспомнил Джек. — Я хочу их видеть.

Очень скоро на их лицах вновь появились бледность и озабоченность, причем не без причины. Мичманы должны были произвести полуденные наблюдения, чтобы вычислить местоположение судна, причем расчеты следовало представить на листе бумаги. Эти листы, называемые «работами молодых джентльменов», капитану передавал обычно морской пехотинец-часовой со словами: «Работы молодых джентльменов, сэр», на что капитан Аллен (ленивый, добродушный человек) имел обыкновение отвечать: «А, работы молодых джентльменов», — и вышвыривал их в окно.

До сих пор Джек был слишком занят с экипажем, чтобы уделять достаточно внимания образованию мичманов, но он взглянул на вчерашние расчеты, и они с очень подозрительным однообразием показали, что «Софи» находится на 39°21’ северной широты, что было довольно точно, а вот долгота была такой, какой судно могло бы достичь, если бы рассекло горный хребет позади Валенсии на глубину 37 миль.

— Что вы хотели сказать, посылая мне эту чушь? — спросил он их.

На такой вопрос ответить было нечего; то же касалось и ряда других предложенных им вопросов. Да мичманы в действительности и не пытались на них ответить. Однако согласились, что на судне их держат не для того, чтобы они развлекались, и не за мужскую красоту, а для освоения профессии, и что их журналы (которые они захватили с собой) не отличаются ни точностью, ни полнотой или регулярностью, и что судовой кот вел бы журнал лучше. В будущем они будут обращать самое тщательное внимание на наблюдения и счисление координат мистером Маршаллом, ежедневно вместе с ним отмечая на карте местоположение судна; и ни один человек не вправе стать лейтенантом, не говоря уже о получении командной должности («Да простит меня Господь!» — произнес про себя Джек), будучи невеждой, который не способен быстро назвать координаты своего судна в течение минуты — нет, в течение тридцати секунд. Кроме того, каждое воскресенье они должны будут показывать свои журналы, аккуратно и четко заполненные.

— Надеюсь, вы умеете сносно писать? Иначе вам придется пойти в обучение к писарю.

Молодежь закивала головами: да, сэр, они надеются, они в этом уверены, они постараются. Но капитана, похоже, это не убедило, он велел им сесть на рундук, достать перья, листы бумаги, и передать ему вон ту книгу, которая великолепно подойдет для диктовки.

Вот как получилось, что Стивен, расположившийся в тиши своего лазарета, чтобы поразмыслить о недуге пациента со слабым наполнением пульса, услышал голос Джека, неестественно медленный, угрожающий и зловещий, который проникал вниз через виндзейль, который ставили для вентиляции нижних помещений.

— Квартердек военного корабля можно по справедливости считать государственной школой обучения значительной части нашей молодежи. Именно здесь молодые люди привыкают к дисциплине и обучаются всем интересным деталям службы. Им постоянно прививают пунктуальность, чистоплотность, добросовестность и сноровистость, они приобретают привычку к трезвости и даже к самоотречению, что, вне всякого сомнения, чрезвычайно полезно. Научившись повиноваться, они научатся и командовать.

«Так, так, так», — сказал про себя Стивен и тут же вспомнил о бедном, исхудалом матросе с заячьей губой в гамаке рядом с ним — недавнем пополнении первой вахты.

— Сколько вам лет, Чеслин? — спросил он.

— Даже не могу вам сказать, сэр, — отвечал Чеслин с безразличием, к которому примешивалась толика нетерпения. — Думаю, лет тридцать или около того. — Последовала длительная пауза — Мне было пятнадцать, когда умер мой старый отец. Если поднапрячься, то я смог бы сосчитать количество урожаев, которые за это время собрал. Только мне никак не собраться с мыслями, сэр.

— Нет. Слушай, Чеслин. Ты тяжело заболеешь, если не будешь есть. Я велю принести тебе супа, и ты должен его проглотить.

— Спасибо, сэр. Но я совсем не чувствую вкуса еды. Да мне и не позволят ее съесть.

— Зачем ты рассказал матросам о своем ремесле?

Некоторое время Чеслин не отвечал, лишь тупо смотрел на доктора.

— Видно, пьян был. Ихний грог был жуть какой крепкий. Но никогда не думал, что они так обозлятся. Хотя жителям Карборо и его окрестностей оно тоже не нравилось.

В эту минуту засвистали к обеду, и жилая палуба, располагающаяся позади парусиновой перегородки, которую поставил Стивен, чтобы хоть как-то прикрыть лазарет, наполнилась гвалтом голодных людей. Впрочем, гвалт был упорядоченным: каждая обеденная группа из восьми матросов устремлялась к своему месту, появлялись столы, подвешенные к бимсам, деревянные миски, наполненные солониной (еще одно доказательство, что сегодня четверг) и горохом приносили с камбуза, грог, который мистер Пуллингс только что смешал в кадке для питьевой воды возле грот-мачты, бережно, словно святыню, спустили вниз, и все убирались с пути, чтобы и капли не пропало.

Перед Стивеном тотчас образовался коридор; он проходил мимо улыбающихся лиц и приветливых взглядов с обеих сторон. Он заметил несколько человек, которым утром смазывал мазью спины. У них были удивительно веселые лица, в особенности у чернокожего Эдвардса, чьи белые зубы резко выделялись в полумраке; заботливые руки убрали с его дороги скамью; юнгу с силой крутанули вокруг своей оси, чтобы тот «не смел поворачиваться спиной к доктору — где твои долбаные манеры?». Добрые люди, такие приветливые лица, но они губят Чеслина.

— У меня в лазарете имеется любопытный случай, — сказал он, обращаясь к Джеймсу, с которым они сидели, переваривая свиной пудинг с помощью стакана портвейна. — Он умирает от истощения; вернее, умрет, если мне не удастся побороть его апатию.

— Как его зовут?

— Чеслин, у него заячья губа.

— Я его знаю. Из шкафутового отряда, первая вахта. Ни рыба ни мясо.

— Да? А между тем в свое время он оказывал важные услуги мужчинам и женщинам.

— Какие именно?

— Он поедал их грехи.

— Боже мой!

— Вы пролили свой портвейн.

— Вы мне расскажете о нем? — спросил Диллон, вытирая вытирая ручеёк вина.

— Зачем? Это примерно так же, как и у нас. Когда человек умирал, посылали за Чеслином. На груди у покойника лежал кусок хлеба; Чеслин съедал его, принимая на себя грехи умершего. Ему совали в руку серебряную монету и выгоняли из дома, провожая плевками и швыряя вдогонку камни.

— А я-то думал, что ныне это всего лишь басни, — произнес Джеймс.

— Нет, нет. Дело обыкновенное, хотя об этом никто не рассказывает. Но кажется, моряки относятся к таким вещам гораздо хуже остальных. Он проговорился, и на него тотчас накинулись. Обеденная группа выгнала его. Остальные с ним не разговаривают, не разрешают ему ни есть, ни спать рядом с ними. Физически с ним все нормально, но если я ничего не предприму, примерно через неделю он умрет.

— А вы велите привязать его и выдайте сотню ударов плетью, доктор, — отозвался казначей из своей каюты, где он занимался счетами. — Когда в период между войнами я служил на торговом судне, которое ходило в Гвинею, так вот были негры, которых называли то ли вайды, то ли вайду, и которые мерли дюжинами в Золотом Треугольнике от одного лишь отчаяния, что их увезли из родных краев и от друзей. Многих мы спасли тем, что по утрам хлестали их кнутом. Но сохранить жизнь этому малому не станет актом милосердия, доктор. Все равно в конечном счете его задушат, свернут шею или выбросят за борт. Моряки могут смириться со многим, только не с Ионой[61]. Он словно белая ворона, которую остальные заклюют насмерть. Или альбатрос. Поймайте альбатроса — сделать это легко с помощью линя — нарисуйте ему на груди красный крест, и его собратья вмиг разорвут его на части, не успеет пройти и склянки. Мы немало развлекались таким образом у мыса Доброй Надежды. Матросы ни за что не разрешат этому малому трапезовать вместе с ними, даже если наша миссия продлится полсотни лет. Правда ведь, мистер Диллон?

— Никогда, — произнес Джеймс. — Скажите мне, во имя господа, зачем он поступил на флот? Ведь он поступил добровольцем, а не был завербован насильно.

— Полагаю, ему надоело быть белой вороной, — сказал Стивен. — Но я не потеряю пациента из-за моряцких предрассудков. Надо поместить его туда, где его не будет преследовать их злоба. Если же он поправится, я сделаю его санитаром, он будет жить отдельно от остальных. Так что этот малый…

— Прошу прощения, сэр, капитан передает вам наилучшие пожелания, и не желаете ли взглянуть на нечто поразительно философское? — воскликнул Баббингтон, ворвавшись словно пушечное ядро.

После полумрака констапельской в ярком свете на палубе было почти невозможно ничего увидеть, но через прищуренные глаза Стивен с трудом различил старого ловца губок — высокого грека, стоявшего обнаженным в луже стекавшей с него воды около правого дрифта и с довольным видом державшего в руке кусок медной обшивки. Справа от него, сцепив руки за спиной, с торжествующим видом стоял Джек; слева — большая часть вахты. Матросы вытягивали шеи и наблюдали за происходящим. Грек вытянул кусок изъеденной медной обшивки чуть дальше и внимательно наблюдая за лицом Стивена, медленно перевернул. На другой стороне доктор увидел маленькую темную рыбку с присоской на затылке, прочно приклеившуюся к металлу.

— Прилипала! — воскликнул Стивен с чувством изумления и восторга, которого от него ожидали грек и Джек. — Ведро, сюда! Будьте осторожней с прилипалой, мой добрый ловец, славный ловец. О, какое это счастье — увидеть настоящую прилипалу!

Выдался штиль, и оба ловца губок — старый и молодой — соскребали с днища судна водоросли, замедлявшие ход «Софи». В прозрачной воде было видно, как они перемещались по натянутым вдоль судна тросам, к которым были привязаны сетки с ядрами, задерживая дыхание минуты на две. Иногда они ныряли под киль и всплывали с другого борта. Но только теперь старый ловец обнаружил своим зорким глазом их хитрого часто встречающегося врага, спрятавшегося под шпунтовым поясом обшивки. Прилипала была так сильна, объясняли ему греки, что оторвала кусок обшивки. Но это еще что: она была настолько сильна, что могла держать шлюп неподвижным, или почти неподвижным при свежем порывистом ветре! Но теперь ее поймали — конец ее проказам, твари этакой, и «Софи» помчится как лебедь. Насчет силы этой рыбы Стивен хотел было поспорить, воззвать к здравому смыслу, указать на размеры рыбки длиной всего девять дюймов, на незначительную величину ее плавников; но он был слишком мудр и слишком счастлив, чтобы уступить соблазну, и ревниво унес ведро к себе в каюту, чтобы без помех пообщаться с прилипалой.

Кроме того, в нем было слишком много от философа, чтобы испытывать раздражение, когда немного погодя, срывая верхушки волн, чуть позади левого траверза задул хороший бриз, и накренившаяся «Софи» (освобожденная от зловредной прилипалы) уверенно помчалась вперед со скоростью в семь узлов. Так продолжалось до заката, пока с топа мачты не закричали:

— Земля! Земля справа по носу!

Этой землей был мыс Нао, южная граница района их крейсирования. Его темные очертания четко выделялись на фоне неба в западной части горизонта.

— Превосходная работа, мистер Маршалл, — произнес Джек, спустившись с марса, где он разглядывал мыс в подзорную трубу. — Королевский астроном не сделал бы лучше.

— Спасибо, сэр, спасибо, — ответил штурман, который действительно произвел целый ряд чрезвычайно точных наблюдений луны, а также обычных навигационных наблюдений с целью определить местоположение шлюпа. — Счастлив… ваше одобрение… — Не находя слов, он кончил тем, что выразил свои чувства, дергая головой и сжимая кулаки.

Было любопытно наблюдать, как этого грубого человека — сурового, грозного мужчину — волнует чувство, которое требует тонкого и изящного выхода; и не один матрос обменялся понимающим взглядом с товарищем. Но Джек не обратил на это внимания — он всегда считал Маршалла добросовестным, старательным штурманом и его рвение приписывал натуре, морскому характеру. И в любом случае, его голова была занята идеей артиллерийских учений в темноте. Они находились на достаточном расстоянии от земли, чтобы не быть услышанными, — тем более ветер дул с траверза. Хотя артиллеристы «Софи» успели набить руку, он не оставлял их в покое, каждый день потихоньку приближая к идеалу.

— Мистер Диллон, — сказал он, — я хотел бы, чтобы первая вахта посоревновалась в стрельбе со второй в темноте. Да, я знаю, — продолжал он, увидев неодобрение на вытянувшемся лице лейтенанта, — но если начать учения в светлое время и вести их дотемна, то даже самые неумелые расчеты не будут попадать под свои орудия и падать за борт. Поэтому, если вам будет угодно, мы приготовим пару бочек для учений в светлое время суток и ещё пару с фонарями или факелами, или чем-то в этом роде, для стрельбы ночью.

С тех пор как Стивен впервые увидел учения с орудиями (как давно это было!), он старался избегать этого «представления»: ему не нравились грохот орудий, запах пороха, возможные травмы у матросов и неизбежное исчезновение птиц с неба. Поэтому он проводил время внизу, читая и вполуха прислушиваясь, не произошло ли чего — ведь так легко что-то может случиться с резко двигающимся по качающейся палубе орудием. Но в этот вечер он поднялся на палубу, не обращая внимания на грядущий грохот, собираясь отправиться на нос к вязовой помпе — к той самой помпе, чью голову преданные матросы снимали два раза в день для него, чтобы косо падающие солнечные лучи осветили подводную часть брига. Джек заметил:

— А, вот вы где, доктор. Без сомнения, вы вышли на палубу, чтобы убедиться, каких успехов мы достигли. Великолепное зрелище, когда стреляют орудия, не правда ли? А нынче вечером вы увидите их в темноте, что еще прекраснее. Господи, видели бы вы сражение на Ниле! А если бы вы его слышали! Какое счастье вы бы тогда испытали!

Возрастание огневой мощи «Софи» было действительно поразительным, что заметил даже такой далекий от военного искусства зритель, как Стивен. Джек разработал систему, которая и щадила корабельный набор (который действительно мог не выдержать отдачи бортового залпа), и обеспечивала соревновательность и равномерность. Сначала стреляла подветренная пушка, и в тот момент, когда она до конца откатывалась в результате отдачи, стреляло стоящее рядом с ней орудие — перекатывающийся огонь, причем у последнего наводчика оставалась возможность видеть сквозь дым. Джек объяснял все это в то время, как катер с бочками на борту отходил от шлюпа, исчезая в меркнущих лучах света.

— Конечно, — добавил он, — мы будем проходить мимо цели не слишком далеко — хватит на три залпа. Но как бы мне хотелось, чтобы их было четыре!

Орудийные расчеты разделись по пояс; их головы были обвязаны черными шелковыми платками; они производили впечатление очень внимательных, раскованных и опытных. Естественно, расчет орудия, попавшего в мишень, ожидала награда, но еще большую награду получала вахта, стрелявшая быстрее и не допускавшая шальных, негодных выстрелов.

Катер находился далеко за кормой под ветром. Стивен всегда удивлялся тому, как в море медленно плывущие предметы находятся вроде бы рядом, но стоит чуть отвлечься — и между ними уже мили, причем без какого-либо видимого усилия или ускорения. Он увидел бочку, подпрыгивавшую на волнах. Повернув через фордевинд, шлюп резво побежал под ветер под марселями и оказался в кабельтове на ветре от бочки.

— Удаляться нет смысла, — заметил Джек, в одной руке держа часы, а в другой — кусок мела. — Мы не можем стрелять в полную силу.

Секунды шли. Бочка показалась на носу.

— Раскрепить орудия! — скомандовал Джеймс Диллон. Над палубой уже вился запах фитиля. — Опустить стволы!.. Вытащить пробки!.. Пушки к борту!.. Запал!.. Целься!.. Огонь!

Казалось, что огромный молот обрушивается на камень, с точностью хронометра выдерживая интервал в полсекунды. Длинная полоса дыма тянулась впереди брига. Стреляла вторая вахта, а первая вахта, вытянув шеи, привстав на цыпочки, ревниво наблюдала за тем, куда падали ядра. Они ложились с перелетом в тридцать ярдов, зато кучно. Вторая вахта старалась изо всех сил у своих орудий, баня их, прибивая, откатывая и подкатывая. Спины блестели от пота.

Бочка еще не достигла траверза, когда следующим залпом ее разнесло вдребезги.

— Две минуты пять секунд, — усмехаясь, произнес Джек.

Не теряя времени на выражение восторгов, вторая вахта продолжала стараться; пушки подкатили, семь раз прогрохотал огромный молот, вокруг разбитых клепок бочки взвились белые фонтаны. Замелькали банники и прибойники; кряхтя, расчеты вплотную придвинули заряженные пушки к портам с помощью талей и гандшпугов. Но обломки оказались слишком далеко позади, и они просто не успели произвести четвертый залп.

— Ничего, — заметил капитан. — Довольно сносно. Уложились в шесть минут и десять секунд.

Вторая вахта дружно вздохнула. Они настраивались на то, чтобы произвести четвертый залп и уложиться менее чем в шесть минут, чего наверняка добьется первая вахта.

И действительно, первая вахта отстрелялась за пять минут и пятьдесят семь секунд; зато они не попали в свою бочку, и в сумерках кто-то нелестно высказался в адрес «бессовестных долбаных мудочёсов», которые «палят как оголтелые, вслепую и от балды, лишь бы выиграть. А порох стоит по восемнадцать пенсов фунт».

На смену дню пришла ночь, и Джек с глубоким удовлетворением заметил, что на палубе от этого, удивительное дело, почти ничего не изменилось. Шлюп привели к ветру, повернули оверштаг, наполнили паруса ветром на другом галсе и увалили под ветер к мерцающему огню, зажженному на третьем бочонке. Один за другим прогрохотали залпы; темно-красные языки пламени пронзали клубы дыма. Пороховые юнги проносились по палубе, спускались вниз через занавеси из толстого сукна позади часового в пороховой погреб и с картузами возвращались назад; орудийные расчеты с ворчанием принимали их, фитили тлели, ритм работы почти не изменился.

— Шесть минут сорок две секунды, — объявил капитан после последнего залпа, глядя на часы при свете фонаря. — Вторая вахта победила. А не такие уж и позорные учения, правда, мистер Диллон?

— Признаюсь, сэр, гораздо лучше, чем я ожидал.

— Итак, мой дорогой сэр, — обратился Джек к Стивену. — Что вы скажете на то, чтобы малость помузицировать, если вы не совсем оглохли? Стоит ли вас приглашать, мистер Диллон? Думаю, мистер Маршалл побудет на палубе.

— Спасибо, сэр, большое спасибо. Но вы же знаете, что музыка наводит на меня тоску. К чему метать бисер перед свиньями?

— Я получил большое удовольствие от нынешних ночных учений, — заметил Джек, настраивая скрипку. — Теперь я с чистой совестью могу идти к берегу, не слишком рискуя нашим бедным шлюпом.

— Рад это слышать; и матросы определенно производили впечатление удивительной ловкости, работая с орудиями. Однако позвольте указать вам, что эта нота вовсе не «до».

— Да неужто? — озабоченно воскликнул Джек. — А так лучше?

Кивнув головой, Стивен трижды топнул ногой, и оба начали исполнять дивертисмент.

— Вы заметили, как я исполнил отрывок, оканчивавшийся эдаким «бум — бум — бум»? — спросил Джек.

— Еще бы. Прозвучало очень энергично, очень бодро. Я заметил, что вы не задели ни висячей полки, ни лампы. Сам я лишь однажды задел сундук.

— Самое главное — не думать о таких пустяках. Те парни, которые с грохотом выкатывали и закатывали пушки, не думали о синяках и шишках. Схватились за тали, пробанили, протерли шваброй, прибили — все это довели до автоматизма. Я очень доволен ими, в особенности третьим и пятым расчетом второй вахты. А вначале они были просто шайкой увальней, уверяю вас.

— Вы удивительно серьезно относитесь к их подготовке.

— Еще бы. Нельзя терять ни минуты.

— Понятно. А вы не находите, что эта постоянная спешка утомляет?

— Господь с вами. Это такая же неотъемлемая часть нашей жизни, как солонина на столе, тем более в водах с приливами. В море за пять минут может случиться всё, что угодно. Ха-ха, послушали бы вы лорда Нельсона! Если говорить об артиллерийском искусстве, то одним бортовым залпом можно снести мачту и выиграть сражение. И ведь никогда не знаешь, когда именно пробьет наш час. В море невозможно узнать, что случится.

Как поразительно верно. Всевидящее око — око, способное пронзить темноту — проследило бы путь испанского фрегата «Какафуэго», направлявшегося в Картахену, этот путь обязательно пересекся бы с маршрутом «Софи», если бы шлюп не задержался на четверть часа, чтобы погасить горящие бочки. Но поскольку «Какафуэго» бесшумно прошел в полутора милях к западу от «Софи», корабли не заметили друг друга. Тот же глаз увидел бы и множество других судов поблизости от мыса Нао, поскольку, как хорошо было известно Джеку, все корабли, идущие со стороны Альмерии, Аликанте или Малаги, должны были огибать этот мыс. Он бы непременно заметил небольшой конвой, направлявшийся в Валенсию под охраной капера, а также увидел бы, что курс «Софи» (если бы она продолжала им следовать) привел бы ее к берегу на ветре от конвоя за полчаса до рассвета.

— Сэр, сэр, — пропищал Баббингтон на ухо Джеку.

— Тихо, дорогая, — пробормотал его капитан, которому снилось существо другого пола. — В чем дело?

— Мистер Диллон докладывает, что вдали видны топовые огни, сэр.

— Ха, — отозвался мгновенно проснувшийся Джек и в ночной сорочке выбежал на едва освещенную лучами утренней зари палубу.

— Доброе утро, сэр, — отсалютовав, произнес лейтенант и протянул ему подзорную трубу с ночной оптикой.

— Доброе утро, мистер Диллон, — отозвался Джек, коснувшись ладонью ночного колпака и беря подзорную трубу. — Где они?

— Прямо по траверзу, сэр.

— Клянусь Господом, у вас хорошее зрение, — сказал Джек, опустив подзорную трубу, и, протерев ее, стал снова вглядываться в поднимавшийся над морем утренний туман. — Два. Три. По-моему, и четыре.

На «Софи» обстенили фор-марсель, держа грот-марсель почти наполненным ветром; один марсель уравновешивал другой, так что судно легло в дрейф прямо под темной скалой. Ветер — если его можно было так назвать — дул порывами от норд-норд-веста, принося с собой запах нагретого солнцем склона. Но теперь, по мере того как земля нагревалась, он, несомненно, повернет на северо-восток, а то и ровно на восток. Джек схватился за ванты.

— Рассмотрим позиции с марса, — произнес он. — Черт бы побрал эти шкаторины.

Рассвело окончательно. Сквозь редеющий туман стали видны пять судов, шедших изломанной линией, вернее гурьбой. Их корпуса были видны над водой, и ближайший корабль находился не более чем в четверти мили от шлюпа. Они двигались с севера на юг. Первым шел «Глуар» — очень быстроходный тулонский капер с корабельным парусным вооружением и двенадцатью 8-фунтовками, зафрахтованный состоятельным барселонским купцом по имени Хайме Матеу для защиты двух его сетти: «Пардал» и «Салок», каждый из которых был вооружен шестью орудиями. Второй сетти впридачу вез ценный (и нелегальный) груз контрабандной ртути. «Пардал» находился под ветром у капера на левой раковине. Почти на траверзе «Пардала», но с наветренной стороны, всего лишь в четырех или пяти сотнях ярдов от «Софи» находилась «Санта Лючия» — неаполитанская шнява — приз, принадлежавший «Глуар», полный несчастных французских роялистов, захваченных во время перехода в Гибралтар. Затем шел второй сетти, «Салок». Замыкала конвой тартана, которая присоединилась к компании возле Аликанте, обрадовавшись защите от пиратов берберийского берега, каперов с Менорки и британских крейсеров. Все суда были маленькими; все ожидали опасности со стороны моря (потому и жались к побережью — опасное, неразумное решение по сравнению с более длинным маршрутом в открытом море, но оно позволяло им юркнуть под защиту береговых батарей). Если бы кто-то на этих судах заметил «Софи» при лучшем освещении, то он, верно, сказал бы: «Какой-то маленький бриг еле ползет вдоль берега. Наверняка тащится в Десию».

— Что вы скажете о том судне? — спросил Джек.

— При таком освещении я не могу сосчитать количество портов. Похоже, оно слишком мало, чтобы быть одним из 18-пушечных корветов. Во всяком случае он представляет собой определенную силу. Сторожевой пес.

— Так и есть!

Определенно, он прав. Судно оставалось на ветре от конвоя по мере поворота ветра и по мере того, как они огибали мыс. Джек стал лихорадочно думать. В его уме пронесся целый ряд решений: должность лишала его права на ошибку.

— Я могу высказать пожелание, сэр?

— Да, — вяло произнес Джек. — Но только чтобы это не превратилось в военный совет, от них никакого толку.

Он поощрил Диллона в знак благодарности за то, что тот обнаружил конвой. Но совещаться ни с ним, ни с кем другим он не собирался и надеялся, что Диллон не станет предлагать свои, даже самые разумные, советы. Только один человек может принимать решение — командир «Софи».

— Возможно, мне следует бить тревогу, сэр? — сухо осведомился Джеймс Диллон, видя, что в его рекомендациях не нуждаются.

— Видите маленькую, занюханную шняву, что между нами и вон тем кораблем? — оборвал его капитан. — Если мы тихо поставим фока-рей ровно, то через десять минут окажемся в сотне ярдов от нее, и она закроет нас от корабля. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Так точно, сэр.

— С катером и баркасом, полными наших людей, вы захватите их до того, как они забьют тревогу. Поднимете шум, и конвойный корабль спустится под ветер, чтобы защитить шняву. Повернуть оверштаг он не сможет, поскольку у него нет достаточной для этого скорости, он должен будет повернуть через фордевинд. Если же вы поставите шняву на фордевинд, то я смогу пройти в образовавшийся проем и успею дать по кораблю противника пару продольных залпов, прежде чем он сможет ответить. Может быть, заодно сумею снести на сетти какой-нибудь рангоут. Эй, на палубе, — произнес капитан, лишь немного повысив голос. — Тишина на палубе. Отправьте этих людей вниз, — приказал он, видя, что по носовому трапу на палубу, заслышав о предстоящем деле, поднимаются матросы. — Абордажную партию в шлюпки, затем — лучше всего послать всех наших негров, рубаки они лихие, да и испанцы их боятся — шлюп готовим к бою максимально незаметно, матросы должны быть готовы метнуться на свои боевые посты. Но все должны пока находиться внизу, пусть наверху останется дюжина. Мы должны выглядеть как торговое судно — Он перелез через край марса, белея ночной сорочкой, обмотанной вокруг головы. — Орудийные найтовы можно обрезать, но никаких других приготовлений, которые могут заметить, не производить.

— Гамаки, сэр?

— Да, ей-Богу, — произнес Джек, помолчав. — Надо будет поднять их побыстрее, если мы будем сражаться без них, то это будет чертовски неудобно. Но не разрешайте никому выходить на палубу до тех пор, пока абордажная партия не покинет шлюп. Главное — застать их врасплох.

Врасплох, врасплох. Спящего Стивена застали врасплох толчки со словами: «По местам, сэр, по местам!» и то, что он находится посреди необычайно интенсивной молчаливой деятельности. Матросы поторапливались почти в полной темноте — не было видно ни зги, лишь слышалось негромкое бряцание оружия, раздаваемого членам абордажной партии, которые незаметно перелезали через обращенный к берегу борт и по двое-трое спускались в шлюпки. Помощники боцмана шипели: «Приготовиться! По боевым постам! Всем приготовиться!» Команды звучали приглушенно. Уоррент-офицеры и унтер-офицеры проверяли свои отряды, успокаивая судовых болванов (на шлюпе их было предостаточно), которым не терпелось узнать, что да почему. В полумраке послышался голос Джека:

— Мистер Риккетс. Мистер Баббингтон.

— Сэр?

— Как только я дам знать, вы и марсовые сразу же подниметесь наверх и тотчас поставите брамсели и нижние паруса.

— Есть, сэр.

Внезапность, изумление. Изумление полусонных вахтенных «Санта Лючии», разглядывавших бриг, дрейфующий все ближе и ближе к их судну: уж не намерен ли он присоединиться к конвою?

— Это тот самый датчанин, который вечно жмется к берегу, — заключил Умник Жан.

Их изумление достигло предела, когда из-за брига выскочили две шлюпки и помчались к ним. Растерявшись в первое мгновение, французы тотчас пришли в себя: схватились за мушкеты, обнажили палаши и принялись развязывать орудийные найтовы. Но каждый из семерых действовал сам по себе, а времени на принятие решения у них было меньше минуты. Поэтому, когда орущие матросы с «Софи», зацепившись баграми за фор-руслень и грота-руслень, гроздьями полезли через борт, призовая команда встретила их лишь одним выстрелом из мушкета, двумя пистолетными хлопками и нерешительным звяканьем палашей. Минуту спустя четверых самых бойких привязали к вантам, одного бросили вниз, а двое лежали на палубе.

Ударом ноги распахнув дверь каюты, Диллон с яростью посмотрел на молодого помощника капитана капера и, направив на него тяжелый пистолет, спросил:

— Вы сдаетесь?

— Oui, monsieur[62], — дрожащим голосом отвечал юноша.

— На палубу, — приказал Диллон, мотнув головой. — Мерфи, Бассел, Томсон, Кинг, забейте крышки люков. Навались! Дэвис, Чемберс, Вуд, потравить шкоты. Эндрюз, вынести кливер-шкот на ветер.

Лейтенант кинулся к штурвалу, убрал с дороги убитого и повернул руль. «Санта Лючия» стала медленно уваливаться под ветер, затем все быстрее и быстрее. Посмотрев через плечо, Диллон увидел, как на «Софи» развернулись брамсели, а затем почти одновременно фок, грот-стаксель и косой грот. Наклонившись, чтобы фок шнявы не мешал обзору, он увидел, что корабль, находившийся впереди него, начал поворот через фордевинд, чтобы лечь на другой галс и спасти захваченное судно. На его борту царило оживление; бурная деятельность была видна и на трех других судах конвоя: матросы бегали вверх и вниз, слышались крики, свистки, раздавался приглушенный бой барабанов. Однако при таком слабом бризе, с таким малым количеством парусов они двигались словно во сне, медленно описывая предсказуемые кривые. Повсюду разворачивались паруса, но суда конвоя не успели набрать хода, и из-за их медлительности у Диллона создалось странное ощущение тишины. Однако в следующее мгновение тишина эта была нарушена, когда «Софи» с развевающимися флагами прошла слева мимо носа шнявы, передав оглушительное «ура» абордажной партии. Лишь у нее перед носом имелась заметный бурун, и с чувством гордости Джеймс увидел, что на всех парусах уже выбраны шкоты, они наполнены и хорошо тянут. Гамаки появлялись на палубе с невероятной быстротой. Он увидел, как два из них упали за борт, а на квартердеке, вытягиваясь над гамачными сетками, Джек приподнял шляпу и воскликнул, когда они проходили мимо:

— Отличная работа, сэр!

Абордажная партия прокричала ответное «ура» своим товарищам, и жестокая атмосфера готовности убивать и умирать, царившая на борту шнявы, мгновенно разрядилась. Матросы вновь грянули «ура», а из внутренностей шнявы, из-под люков, раздался общий ответный вой.

«Софи» под всеми парусами шла со скоростью близкой к четырем узлам. «Глуар» двигался со скоростью, которой едва хватало для того, чтобы он слушался руля, и уже начал поворот, постепенно спускаясь под ветер, в результате чего подставил бы свою незащищенную корму под огонь орудий «Софи». Менее четверти мили разделяло суда, и расстояние это быстро сокращалось. Но француз был не дурак: Джек увидел, как на французе крюйсель обстенили, а фока-рей и грота-рей поставили ровно, уваливая корму под ветер, чтобы корабль стал поворачивать в противоположную сторону, так как руль вообще уже не действовал.

— Думаю, слишком поздно, друг мой, — произнес Джек.

Дистанция между судами уменьшалась. Триста ярдов… Двести пятьдесят…

— Эдвардс, — произнес он, обращаясь к комендору ближайшего к корме орудия. — Дайте выстрел перед носом сетти.

Ядро на самом деле прошло через фок сетти. На ней потравили фалы, паруса опали вместе с ходом, а какая-то фигура торопливо бросилась к корме, чтобы поднять свой флаг и решительно его опустить. Однако заниматься этим сетти уже некогда.

— Круче к ветру! — скомандовал капитан. «Софи» привели близко к ветру, фок один раз заполоскал и снова наполнился ветром. «Глуар» оказался в пределах горизонтальной наводки орудий.

— Так, так, — произнес Джек, и вдоль всей линии орудий он слышал кряхтение и скрип, с которым пушки немного поворачивали, удерживая линию прицела. Расчеты хранили молчание: каждый знал свое место и был начеку. Банящие номера стояли на колене с зажженными фитилями в руках; отвернувшись от борта, аккуратно дули на фитили, чтобы те не гасли. Комендоры, согнувшись, смотрели вдоль стволов на беззащитную корму и раковину.

— Огонь!

Команду оборвал рев пушек. Облако дыма скрыло море, и «Софи» содрогнулась до киля. Джек, машинально засовывая сорочку в панталоны, увидел, что что-то неладно, что-то не так с дымом. Внезапно ветер переменился и порыв с северо-востока отнес облако дыма к корме. В тот же момент шлюп вышел из ветра[63], а его нос стал уваливать вправо.

— На брасы! — рявкнул Маршалл, поворачивая руль, чтобы вернуть шлюп обратно.

«Софи» вернулась обратно, хотя и медленно, и прогремел второй залп, но тот же порыв ветра повернул и корму «Глуара», и как только дым рассеялся, он ответил. За секунду перед этим Джек успел заметить, что корме и раковине противника досталось — окна каюты и маленькая боковая галерея разбиты, что он несет двенадцать орудий и на нем французский флаг.

«Софи» сильно замедлилась, а «Глуар», вернувшийся теперь обратно на исходный левый галс, быстро набирал ход. Оба судна шли параллельными курсами, в бейдевинд к порывистому бризу, «Софи» немного позади. Они шли параллельно, постоянно осыпая друг друга ядрами в непрерывном гуле и не рассеивающемся белом и серо-черном дыме со вспышками пунцового огня. Все дальше и дальше: склянки переворачивали, били в колокол; дым висел густой пеленой. Конвой исчез позади.

Нечего было делать, нечего было сказать. Комендоры получили приказы и выполняли их с великолепной яростью, стреляя по корпусу с такой скоростью, на какую были способны. Мичманы, командовавшие отрядами, носились взад-вперед по линии, помогая одним, подавляя малейшие признаки растерянности у других. Порох и ядра доставлялись из порохового погреба с идеальной регулярностью; боцман и его помощники внимательно следили за такелажем; на марсах то и дело раздавался треск мушкетов стрелков. Джек стоял, размышляя. Чуть левей его, почти неподвижно, несмотря на то что ядра со свистом пролетали мимо или с сильным громким ударом били о корпус шлюпа, стояли писарь и Риккетс, квартердечный мичман. Пробив заполненную гамаками сетку, в нескольких футах впереди капитана пролетело ядро, ударилось о железную стойку гамачного ограждения, потеряло силу и упало с обратной стороны ряда гамаков. Когда оно подкатилось к нему, Джек отметил, что это 8-фунтовое ядро. Француз стрелял, как обычно, высоко и несколько наугад, в спокойном, синем, без дыма мире с наветренной стороны от шлюпа. Джек видел всплески от падения ядер ярдов за пятьдесят впереди и сзади шлюпа, в особенности впереди. Впереди: по вспышкам, которые освещали дальнюю сторону облака, и по изменению звука было ясно, что «Глуар» вырывается вперед. Этого быть не должно.

— Мистер Маршалл, — взяв рупор, крикнул он. — Мы пройдем у него за кормой. — В тот момент, когда капитан брал рупор, впереди послышались шум и крики: опрокинулась пушка, может быть, две. — Прекратить огонь! — громко закричал он. — Приготовить орудия левого борта!

Дым рассеялся. Шлюп начал поворачивать направо с расчетом пересечь кильватерную струю неприятеля и открыть орудиям левого борта корму «Глуара», чтобы обстрелять его продольным огнем. Но «Глуар» это вовсе не устраивало. Словно повинуясь внутреннему голосу, его капитан успел переложить руль через пять секунд после того как это сделали на «Софи», и теперь, после того как дым снова рассеялся, Джек, стоявший около гамаков на левом борту, увидел его у гакаборта в полутораста ярдах от себя, невысокого, худощавого, с проседью мужчину, пристально смотревшего на него. Француз потянулся за мушкетом и, оперев локти на гакаборт, демонстративно навел его на Джека. Происходящее приобрело очень личный характер. Джек почувствовал, как у него невольно окаменели мускулы лица и груди, стремясь задержать дыхание.

— Бом-брамсели, мистер Маршалл, — произнес он. — Француз отрывается от нас.

Огонь орудий прекратился, поскольку пушки нельзя было навести на неприятеля. В установившейся тишине раздался мушкетный выстрел, прозвучавший так громко, словно выстрелили над ухом. В то же самое мгновение рулевой Христиан Прам громко закричал и повалился на штурвал: его рука от кисти до локтя была вспорота. Нос «Софи» внезапно метнулся к ветру, и, хотя Джек и Маршалл исправили положение, их преимущество было утрачено. Орудия левого борта можно было навести лишь после еще одного поворота, отстав еще больше, а отставать уже было нельзя. «Софи» и так находилась от «Глуар» в добрых двух сотнях ярдов по его правой раковине. Единственная надежда заключалась в том, чтобы увеличить ход, приблизиться к неприятелю и возобновить сражение. Джек и штурман подняли головы одновременно: все, что можно было поставить, уже стояло. Для лиселей ветер был слишком встречным.

Джек внимательно вглядывался вперед, рассчитывая увидеть какую-то заминку на палубе преследуемою судна, хотя бы незначительное изменение кильватерной струи, которое обозначало бы намерение повернуть направо. При повороте француз пересек бы курс «Софи» спереди, открыв по ней продольный огонь, и спустился бы по ветру, чтобы защитить рассеявшийся конвой. Но вглядывался он напрасно. «Глуар» продолжал идти прежним курсом. Он обогнал «Софи», даже не поставив бом-брамсели, но теперь их уже ставили, да еще и ветер стал для них благоприятнее. Из-за того, что Джеку приходилось наблюдать за неприятелем против солнца, глаза у него слезились. Порывом ветра француза накренило, и вода пенилась у него под ветром, а кильватерная струя все удлинялась и удлинялась. Седовласый капитан упрямо продолжал стрелять, а матрос, стоявший рядом, передавал ему заряженные мушкеты. Одна из пуль перерезала выбленку в двух футах от головы Джека, но теперь они находились почти за пределом дальности мушкетного огня, и в любом случае не поддающаяся определению граница между личной неприязнью и обезличенными боевыми действиями была преодолена, и поэтому это его никак не взволновало.

— Мистер Маршалл, — произнес Джек, — пожалуйста, увалитесь немного под ветер так, чтобы мы смогли отсалютовать ему. Мистер Пуллингс… Мистер Пуллингс, стреляйте, как только сможете навести.

«Софи» отклонилась от прежнего курса на два, три, четыре румба. Прогремело носовое орудие, за которым через одинаковые интервалы, последовали остальные пушки левого борта. Увы, слишком поздно. Они стреляли достаточно высоко на подъеме, однако всплески от падения ядер были замечены в двадцати и даже тридцати ярдах позади француза. «Глуар», больше озабоченный собственной безопасностью, чем славой[64], совсем позабыв о своем долге перед сеньором Матеу, всепрощающий «Глуар» не желал увалиться под ветер, чтобы ответить, и шёл в бейдевинд. Имея корабельное парусное вооружение, он мог идти на румб круче к ветру, чем «Софи», и не колеблясь сделал это, до предела используя преимущество бриза. Француз откровенно улепетывал. Два ядра следующего бортового залпа «Софи», похоже, попали в беглеца, а одно определенно прошло через его крюйсель. Однако цель уменьшалась с каждой минутой, по мере того как курсы обоих судов расходились, а с нею уменьшалась и надежда.

Восемь бортовых залпов спустя Джек остановил огонь. Им удалось нанести ущерб неприятельскому судну и испортить его внешний вид, но они не сумели ни перерубить его такелаж, чтобы сделать его неуправляемым, ни снести какую-нибудь важную мачту или рей. Совершенно очевидно, что им не удалось убедить противника вернуться и сразиться борт о борт. Взглянув вслед удиравшему «Глуару», Джек принял решение и произнес:

— Мы снова увалимся под ветер к мысу, мистер Маршалл. Зюйд-зюйд-вест.

«Софи» получила удивительно мало повреждений.

— У нас есть такие повреждения, исправление которых не может подождать полчаса, мистер Уотт? — спросил он, рассеянно наматывая прослабленный слаб-гордень на кофель-нагель.

— Нет, сэр. Какое-то время будет занят работой парусный мастер, но француз не стрелял в нас ни цепными книппелями, ни простыми, и ни разу не порвал нам такелаж, вообще не сказать, что пытался. Плохая подготовка, сэр, очень плохая подготовка. Это не то что тот грешный маленький турок, который задал нам перцу.

— Тогда будем свистать экипаж на завтрак, а узлы и сплесни оставим на потом. Мистер Лэмб, какие повреждения вы обнаружили?

— Ничего ниже ватерлинии, сэр. Четыре довольно скверные пробоины на миделе, и самое худшее, что второй и четвертый орудийные порты почти превратились в один большой. Но это пустяки по сравнению с тем, как мы вставили ему. Содомиту этакому, — добавил он вполголоса.

Джек направился к сорванному с лафета орудию. Ядро с «Глуара» разбило фальшборт, к которому крепились задние рым-болты, в тот момент, когда четвертое орудие отскочило. Орудие, частично закрепленное с другой стороны, развернувшись, ударилось о соседнее и опрокинулось. По счастливой случайности, двух матросов, которых должно было размазать между ними, не оказалось на месте. Один из них смывал кровь с поцарапанного лица в пожарном ведре, второй побежал за новым запалом. К счастью, пушка перевернулась, а не стала убийственно летать по палубе.

— Что же, мистер Дей, — произнес капитан. — Нам повезло, если не в одном, так в другом. Пушку можно отнести на нос, пока мистер Лэмб не изыщет нам новые рым-болты.

Возвращаясь на корму, Джек снял мундир — внезапно стало невыносимо жарко — и посмотрел на юго-западную часть горизонта. Сквозь поднимающуюся дымку не было видно ни мыса Нао, ни единого паруса. Он не заметил восхода солнца, теперь оно поднялось высоко — должно быть, они ушли достаточно далеко.

— Клянусь Господом, чашка кофе мне бы не помешала, — сказал Джек, неожиданно вернувшись к обыденной жизни, где время шло своим чередом, и где существовали голод и жажда. — Однако, — продолжал он, поразмыслив, — мне надо спуститься вниз. Это была темная сторона, именно там можно увидеть, что случается, когда человеческое лицо встречается с чугунным ядром.

— Капитан Обри, — произнес Стивен, захлопнув книгу в тот момент, как он увидел Джека в кубрике. — У меня к вам серьезная жалоба.

— Готов вас выслушать, — отозвался Джек, вглядываясь в полумрак, чтобы увидеть то, чего он опасался.

— Они добрались до моей гадюки. Повторяю, сэр, они добрались до моей гадюки. Меньше трех минут назад я зашел к себе в каюту за книгой — и что же я увидел? Банка, в которой находилась гадюка, опорожнена. Опорожнена, слышите?

— Сообщите мне список убитых, а потом я займусь вашей гадюкой.

— Тю! Несколько царапин, у одного матроса ободрано предплечье, пришлось извлечь пару острых щепок — ничего особенного. Потребовались только перевязки. В лазарете лишь больной с запущенным хроническим уретритом, повышенной температурой и умеренной паховой грыжей. Тому, что ранен в предплечье, тоже надо отлежаться. Теперь по поводу моей гадюки…

— Ни убитых, ни раненых? — вскричал Джек, и сердце его радостно встрепенулось.

— Нет, нет, нет. По поводу моей гадюки…

Стивен принес ее на судно в спирту, и вот чья-то преступная рука вскрыла банку, выпила весь спирт, и оставила гадюку без жидкости, скрученной и пересохшей.

— Мне очень жаль это слышать, — отозвался Джек. — Но этот парень не умрет? Может, дать ему рвотное?

— Не умрет. Вот это-то и досадно. Негодяй, хуже гунна, тупой солдафон, он не умрет. Это же был чистейший, двойной очистки спирт.

— Прошу, пойдемте со мной и позавтракаем в каюте. Пинта кофе и хорошо прожаренная отбивная не заменят спирта гадюке, но утешат вас… — Пришедший в веселое расположение духа Джек готов был острить, он чувствовал, как в уме у него рождается шутка, но затем позабыл ее соль и ограничился тем, что весело, но так, чтобы не обидеть доктора, расхохотался. Затем заметил: — Удрал-таки от нас этот мерзавец, и боюсь, нам придется потратить немало времени, чтобы вернуться назад. Интересно, мне очень интересно, удалось ли Диллону захватить сетти, или тот тоже сбежал.

Это было естественное любопытство, любопытство, которое разделял с ним каждый человек на борту «Софи», за исключением Стивена. Но оно не было удовлетворено ни до полудня, ни после того как солнце уже давно пересекло меридиан. Около полудня ветер стих почти полностью. Новые паруса колыхались, свисая безвольными пузырями с реев, а матросов, занятых починкой изорванного комплекта, пришлось защищать от солнца тентом. Выдался один их тех чрезвычайно влажных дней, когда воздух нисколько не освежал. Было так жарко, что, несмотря на горячее желание найти свою абордажную партию, обезопасить захваченное судно и двигаться вдоль побережья, у Джека не хватало духу отдать команду достать весла. Экипаж отважно сражался с противником (хотя орудия все еще стреляли явно слишком медленно) и прилагал все усилия к тому, чтобы исправить повреждения, причиненные шлюпу французским судном. «Я разрешу им отдыхать, по крайней мере до собачьей вахты», — решил капитан.

Жара давила на море; дым из камбузной трубы повис над палубой вместе с запахами грога и доброго английского центнера соленой говядины, которую команда «Софи» поглощала во время обеда. Регулярное «динь-динь» судового колокола раздалось столько раз, что задолго до того, как на горизонте вновь появилась шнява, Джеку стало казаться, что утреннее столкновение, должно быть, произошло в другой эпохе, в другой жизни или вообще (если бы не устойчивый запах пороха от подушки под головой) было лишь впечатлением от прочитанной книги. Растянувшись на скамье под кормовыми окнами, Джек прокручивал это в голове, прокручивал еще раз помедленнее, и еще, и в итоге провалился в сон.

Проснулся он мгновенно, ощущая себя свежим, уравновешенным, и сразу понял, что «Софи» уже значительное время идет с бризом, под которым она накренилась на пару поясов и задрала его пятки выше головы.

— Боюсь, что эти чертовы юнцы разбудили вас, сэр, — озабоченно проговорил мистер Маршалл. — Я отправил их наверх, но боюсь, догадался сделать это слишком поздно. Они тут кричали и вопили, словно свора бабуинов. Чтоб им пусто было.

Хотя Джек был в целом человеком на редкость открытым и правдивым, он не моргнув глазом ответил:

— А я и не спал.

На палубе он взглянул на марсы обеих мачт, откуда мичманы внимательно наблюдали за тем, не грядет ли кара за их проделки. Встретившись взглядами с капитаном, они тотчас отвернулись, делая вид, что старательно выполняют свой долг, наблюдая за шнявой и сопровождавшим ее сетти, которые быстро сближались с шлюпом, подгоняемые восточным бризом.

«Вот она где, — с глубоким удовлетворением произнес про себя Джек. — И он захватил еще и сетти. Молодчина, деловой парень, превосходный моряк». Джек исполнился симпатии к Диллону. Можно было запросто упустить второй приз, пока разбирались с экипажем шнявы. Действительно, понадобилось немало сил и энергии с его стороны, чтобы сблизить оба судна, поскольку сетти упорно не желал признать поражение и сдаться.

— Отличная работа, мистер Диллон, — воскликнул Джек, как только Джеймс поднялся на борт, помогая перелезть человеку в рваном иноземном мундире. — Судно попыталось скрыться?

— Попыталось, сэр, — отвечал Джеймс. — Позвольте представить вам капитана французской королевской артиллерии Ля Ира. — Оба сняли шляпы, поклонились и пожали друг другу руки.

— Счастлив познакомиться, — произнес по-английски Ля Ир низким, глубоким голосом, на что Джек ответил по-французски:

— Domestique, Monsieur[65].

— Шнява была неаполитанским призом, сэр. Капитан Ля Ир сумел возглавить французских роялистов из числа пассажиров и итальянских моряков и держал призовую команду под контролем, пока мы шли наперерез, чтобы захватить сетти. К сожалению, тартана и второй сетти находились слишком далеко на ветре от нас к тому времени, когда мы овладели судном, и они сбежали к побережью. Теперь они находятся под защитой береговой батареи в Альморайре.

— Вот как? После того как доставим пленных по назначению, мы заглянем в эту бухту. Пленных много, мистер Диллон?

— Всего лишь человек двадцать, сэр, ведь команда шнявы — наши союзники. Они направлялись в Гибралтар.

— Когда их захватили?

— О, это был отличный приз, сэр. Захватили их восемь дней назад.

— Тем лучше. Скажите, были у вас какие-то трудности?

— Нет, сэр. Если и были, то очень незначительные. Мы оглушили двух из призовой команды, да еще произошла легкая стычка на борту сетти. Один матрос застрелен из пистолета. Надеюсь, у вас все было удачно, сэр?

— Да, да. Ни одного убитого, никто серьезно не ранен. Француз бежал от нас слишком быстро, чтобы причинить нам значительный ущерб: он проходил четыре мили, пока мы делали три, и это даже без своих бом-брамселей. Удивительно быстрое судно.

Джек заметил, что по лицу Джеймса Диллона пробежала тень сомнения, или она послышалась ему в его голосе. Однако в суете дел, которыми нужно было заняться, осмотрев призы и разобравшись с пленными, капитан смог определить, что так неприятно поразило его в Диллоне, лишь два-три часа спустя, когда впечатление это в нем укрепилось, во всяком случае стало почти определенным.

Капитан находился у себя в каюте. На столе была разложена карта мыса Нао, на массивном южном побережье которого выделялись уходящие в море мыс Альморайра и мыс Ифач, они образовывали бухту, в глубине которой находилась деревушка Альморайра. Справа от него сидел Джеймс, слева — Стивен, напротив него — мистер Маршалл.

— …Кроме того, — продолжал Джек, — доктор сообщил мне слова испанца, что на втором сетти находится груз ртути, спрятанный в мешках с мукой, поэтому мы должны быть особенно осторожны с ним.

— Ну еще бы, — произнес Джеймс Диллон.

Джек пристально посмотрел на него, затем на карту и рисунок Стивена, на котором была изображена небольшая бухта с деревушкой и квадратной башней внизу. Невысокий мол выдавался в море ярдов на двадцать или тридцать, затем поворачивал налево и тянулся еще на полсотни ярдов, упершись в скалу. Таким образом, гавань была защищена от всех ветров, кроме юго-западного. От деревни до северо-восточной точки бухты шли крутые скалы. С другой стороны песчаный берег тянулся на всем протяжении от башни до юго-западной точки бухты, где вновь вздымались скалы. «Уж не решил ли этот малый, что я струсил? — подумал Джек. — Что я оставил преследование, опасаясь быть раненым, и поспешил вернуться за призом?» Башня господствовала над входом в гавань. Она стояла примерно в двадцати ярдах южнее деревни и галечного берега, на который вытаскивали рыбачьи лодки.

— Что вы скажете об этом утесе в конце мола? — спросил он. — Он высотой футов десять?

— Пожалуй, больше. Я там был лет восемь-девять тому назад, — отвечал Стивен, — поэтому не могу быть твердо уверен, однако часовня, стоящая на нем, выдерживает высокие волны во время зимних штормов.

— Тогда он защитит и корпус нашего судна. Если заякорить шлюп шпрингом на канате вот так, — он провел пальцем линию от батареи к утесу, то оно будет находиться в сравнительной безопасности. Шлюп бьет из всего что можно, обстреливая мол и швыряя ядра над башней. Шлюпки со шнявы и сетти высаживаются здесь, в докторской бухточке — он указал на небольшое углубление, расположенное за юго-западным местом, — и мы бросаемся со всех ног по берегу, чтобы захватить башню с тыла. Не добежав до нее двадцать ярдов, мы выпускаем ракету, и ваши орудия перестают стрелять в сторону батареи, но стрелять вы не переставайте.

— Я, сэр? — воскликнул Джеймс.

— Да, вы, сэр. Я иду на берег. — Возражений против такого решения не последовало, и после паузы капитан перешел к обсуждению деталей операции. — Допустим, на то, чтобы добежать от бухты до башни, понадобится десять минут, и затем…

— Лучше двадцать, с вашего позволения, — поправил его Стивен. — Тучные и полнокровные люди вроде вас часто умирают внезапно от увеличенной нагрузки, да еще в жару. Апоплексический удар.

— Прошу, прошу вас не говорить подобных вещей, доктор, — сказал Джек тихим голосом и, с укором посмотрев на Стивена, добавил: — К тому же я не тучный.

— У капитана необыкновенно изячная фигура, — произнес мистер Маршалл.

Условия для атаки были превосходными. Оставшийся восточный ветер приведет «Софи» внутрь, а с бризом, который задует с берега с восходом луны, они вернутся в море, с добычей, которую удастся захватить. После продолжительного наблюдения с топа мачты Джек рассмотрел сетти и ряд других судов, пришвартованных к внутренней стенке мола, а также ряд рыбачьих лодок, вытащенных на берег. Сетти находился в той части мола, где стояла часовня, как раз напротив орудий башни, в ста ярдах с другой стороны гавани.

«Может быть, я далек от совершенства, — размышлял он, — но я не робкого десятка. И если мне не удастся вывести судно из гавани, клянусь Господом, я сожгу его на месте». Но так он размышлял недолго. С палубы неаполитанской шнявы Джек увидел, как в полутьме «Софи» огибает мыс Альморайра, останавливается у входа в бухту, в то время как два призовых судна, со шлюпками на буксире, направляются к точке на противоположной стороне бухты. Поскольку сетти уже находился в порту, то появление «Софи» не стало бы неожиданным, и, прежде чем шлюп встал бы на якорь, он подвергся бы обстрелу со стороны батареи. Неожиданности можно было бы достичь с помощью шлюпок. Ночь выдалась слишком темной, чтобы заметить, как призовые суда проходят мимо за пределами бухты и отправляют шлюпки в бухточку Стивена по ту сторону мыса — «одной из немногих, известных мне, где белогрудый стриж вьет гнездо». Джек наблюдал за отходом «Софи» с чувством нежности и тревоги, разрываемый желанием оказаться сразу в двух местах. Ему представлялись картины ужасного разгрома — береговые орудия (насколько они большие тут? Стивен не смог сказать) вновь и вновь бьют по корпусу «Софи», и тяжелое ядро пробивает оба борта, ветер стихает или, хуже того, поворачивает прямо на берег; а на борту осталось слишком мало людей, чтобы увести «Софи» на веслах, а шлюпки все ушли. Что за дурацкая, совершенно бессмысленная затея!

— Тишина везде! — сердито закричал он. — Хотите разбудить все побережье?

Джек Обри даже не представлял себе, как тесно связан он со своим шлюпом; он точно знал, как тот будет двигаться, слышал особый скрип ракс-бугеля грота-рея, шелест руля, усиленный, как декой, срезом кормы; и проход судна по бухте казался ему нестерпимо долгим.

— Сэр, — произнес Пуллингс. — По-моему, мыс находится у нас на траверзе.

— Вы правы, мистер Пуллингс, — отозвался Джек, разглядывая берег в ночную подзорную трубу. — Видите, как перемещаются огни в деревне, один за другим? Лево руля, Олгрен. Мистер Пуллингс, пошлите кого-нибудь толкового на руслени. Вот-вот будет 20 саженей. — Он прошел к гакаборту и крикнул, и голос его раздался над темной водой: — Мистер Маршалл, мы идем к берегу!

Высокая темная полоса суши, отчетливо выделявшаяся на фоне звездного неба, становилась все ближе и ближе. Вот она закрыла Арктур, затем все созвездие Короны и даже Вегу, находившуюся высоко над горизонтом. Регулярный плеск лота, монотонный речитатив матроса на наветренных русленях: «Глубина девять, глубина девять… метка семь… пять с четвертью… без четверти пять…»

Впереди под утесом белела бухточка, и виднелась белая полоска прибоя.

— Пора, — произнес Джек, и шнява привелась к ветру — ее фок прижался к мачте, словно живое существо. — Мистер Пуллингс, сажайте вашу партию в баркас. — Четырнадцать матросов  один за другим молча прошли мимо него и, перебравшись через борт, спустились в поскрипывавшую шлюпку. У каждого на рукаве белела повязка.

— Сержант Куинн. — Прошли морские пехотинцы, сверкая мушкетами и громко стуча сапогами. Кто-то толкал его в живот. Это был капитан Ля Ир, добровольно присоединившийся к пехотинцам, он искал его руку. «Удачи», — произнес француз, тряся руку капитану.

— Большое мерси, — отозвался Джек Обри и, перегнувшись через борт, добавил: — Мон каптэн. — В этот момент небо осветила вспышка, за которой последовал низкий гул тяжелого орудия.

— Катер у борта? — спросил Джек, на мгновение ослепленный огненным всполохом.

— Здесь, сэр, — послышался голос шлюпочного старшины прямо под ним. Джек перелез через борт и спрыгнул вниз. — Мистер Риккетс, где потайной фонарь?

— У меня под курткой, сэр.

— Показывайте его над кормой. Греби.

Пушка ударила снова, вслед за ней раздались еще два выстрела. Совершенно очевидно, что орудия вели пристрелку, но уж чертовски громко они грохотали. Тридцатишестифунтовки? Оглядевшись, он рассмотрел четыре шлюпки позади себя, бледную линию горизонта, на фоне которой виднелись шнява и сетти. Джек механически похлопал по пистолетам и сабле. Ему редко случалось нервничать сильнее, чем теперь. Он весь обратился в слух: ждал, когда справа прозвучит бортовой залп «Софи».

Катер мчался, рассекая воду, весла скрипели в руках гребцов, ухающих в такт.

— Суши весла! — вполголоса скомандовал шлюпочный старшина, и спустя несколько секунд шлюпка зашуршала по гальке.

Не успела шлюпка сесть на гальку, как матросы выскочили и вытащили ее на берег, следом за ней причалила шлюпка шнявы вместе с Моуэттом, ялик с боцманом и баркас сетти с Маршаллом.

На узком участке пляжа стало тесно.

— Линь, мистер Уотт? — спросил Джек Обри.

— А вот и шлюп появился, — произнес чей-то голос, и из-за утеса раздалось семь негромких выстрелов.

— Мы здесь, сэр, — воскликнул боцман, снимая с плеча две бухты дюймового линя.

Джек схватил конец одного из них, произнеся:

— Мистер Маршалл, хватайте свой линь, и пусть каждый возьмется за свой узел. — Словно на привычной поверке отрядов на борту «Софи», все матросы без лишней суеты заняли свои места. — Готовы? Все готовы? Тогда рванули!

Джек кинулся в сторону утеса, где пляж сужался до нескольких футов под скалой, а следом за ним, держась за линь с узлами, бежала половина десанта. Он почувствовал, как в груди у него все кипит: ожидание кончилось — и будь что будет. Обогнув мыс, они увидели ослепительный фейерверк и услышали десятикратно усилившийся грохот: из башни вырывались три — нет, четыре багровых снопа пламени. Увидели «Софи» со взятыми на гитовы марселями, отчетливо видимыми при вспышках выстрелов, озарявших все небо. Пушки шлюпа непрерывно били по молу, целя так, чтобы каменные осколки, разлетаясь во все стороны, помешали сетти отверповаться к берегу. Насколько Джек мог судить, находясь под таким углом, «Софи» находилась именно в той точке, которую они отметили на карте: темная масса утеса с возвышающейся часовней, была по левому ее траверзу. Однако башня оказалась дальше, чем он рассчитывал. К упоению боем уже примешивалась усталость: Джек с трудом вытаскивал сапоги из рыхлого песка. Запнувшись, подумал о том, что ни в коем случае не должен упасть; та же мысль пришла к нему, когда он услышал, как упал кто-то из связки Маршалла. Прикрыв глаза ладонью, он с невероятным усилием заставил себя отвернуться от сражения и продолжать пахать песок. В ушах стучало так, что ум заходил за разум, но при этом Джек продвигался вперед черепашьим шагом. Неожиданно он ощутил под ногами твердую почву. Ему показалось, будто он сбросил с себя пятипудовый груз, и Обри побежал, прямо-таки побежал вперед по плотному песку. И все это время Джек слышал хриплое, тяжелое дыхание своих товарищей. Наконец батарея стала ближе: через бруствер он видел, как суетятся люди у испанских орудий. Ядро с «Софи», срикошетив от скалы с часовней, с воем пронеслось над их головами. Ветер принес со стороны башни облако удушливого дыма.

Не пора ли пускать ракету? Форт находился совсем рядом: были слышны голоса и грохот лафетных колес. Но испанцы были заняты тем, что отвечали на огонь пушек «Софи». Можно подползти чуточку поближе, чуточку поближе, еще ближе. Словно сговорившись, моряки поползли вперед, видя друг друга: так было светло от вспышек.

— Ракету, Бонден, — прошептал Джек. — Мистер Уотт, кошки. Всем проверить оружие.

Боцман привязал к тросам трехлапые кошки; шлюпочный старшина воткнул ракеты, выбил искру на трут и стоял, выжидая. На фоне грохота батареи совсем негромко прозвучало металлическое позвякивание и звук от ослабляемых ремней; сильная одышка проходила.

— Готовы? — прошептал Джек.

— Готовы, — также шепотом отозвались офицеры. Он наклонился. Зашипел запал, и ракета взлетела, оставляя за собой алый след и голубое пламя.

— Вперед! — крикнул капитан, и его голос утонул в оглушительном крике: «Ура, ура!»

Бегом, бегом. Вот они ныряют в сухой ров, пистолеты разряжаются в амбразуры, моряки по тросам забираются на бруствер и кричат, кричат взахлеб. Возле уха голос шлюпочного старшины: «Давай руку, приятель!» Одежду рвут острые камни, и вот он наверху, размахивает саблей, держа пистолет в другой руке. Но сражаться не с кем. Артиллеристы, кроме двух, лежавших на земле, и раненого, корчившегося около большого затененного фонаря, один за другим удирали и мчались к деревне.

— Джонсон! Джонсон! — закричал он. — Заклепать орудия! Сержант Куинн, продолжайте вести беглый огонь. Осветите эти заглушки.

Капитан Ля Ир ломом сбивал замки с горячих 24-фунтовок.

— Лучше взорвать, — сказал он. — Чтобы все взлетело на воздух.

— Ву саве фэр[66] взорвать пушки?

— Еще бы! — с уверенной улыбкой ответил Ля Ир.

— Мистер Маршалл, вы и вся десантная партия должны бежать к причалу. Морские пехотинцы выстраиваются на обращенном к берегу конце мола, сержант, пусть стреляют непрерывно, неважно, видят они кого-нибудь или нет. Разверните нос сетти, мистер Маршалл, и распустите паруса. Мы с капитаном Ля Иром намерены взорвать форт.

— Боже, до чего же я не люблю писать рапорты, — произнес Джек.

В ушах у него все еще гудело от могучего взрыва (второй пороховой погреб, находившийся под первым, нарушил расчеты капитана Ля Ира), и перед глазами до сих пор плыли желтые пятна, возникшие от вспышки диаметром в полмили. Голова и шея ужасно болели, с левой стороны его длинные волосы сгорели, а кожа на голове и лицо были обожжены.

На столе перед ним лежали четыре неудачных попытки. Под ветром у «Софи» лежали три приза, которые следовало с попутным ветром отвести в Маон, а вдалеке над Альморайрой по-прежнему поднимался дым.

— Послушайте, пожалуйста, этот вариант, — продолжал он, — и выскажите свое мнение, правильна ли грамматика и верен ли слог. Начинается письмо, как и все остальные, так:

«Софи, открытое море.

Милорд, имею честь уведомить вас, что, согласно полученным мною указаниям, я проследовал к мысу Нао, где встретился с конвоем из трех судов, сопровождавшийся французским 12-пушечным корветом».

Дальше я перехожу к шняве, лишь отмечая столкновение с корветом, но ни словом не упоминаю о его ожесточенности и перехожу к высадке десанта.

«Выяснив, что остаток конвоя укрылся под защитой орудий батареи Альморайра, я решил попытаться захватить их там, что и было успешно осуществлено, причем батарея (квадратная башня с четырьмя 24-фунтовыми орудиями) была взорвана в два часа двадцать семь минут. Шлюпки направились на зюйд-зюйд-вест бухты. Три тартаны, которые были вытащены на берег и прикованы цепями, пришлось сжечь, но сетти выведен из гавани. Оказалось, что это «Салос», имевший на борту ценный груз ртути, спрятанный в мешках с мукой».

Довольно смело, не так ли? Но я продолжаю.

«Я многим обязан рвению и энергии лейтенанта Диллона, принявшего на себя управление шлюпом Его Величества, командовать каковым я имею честь, который вел непрерывный огонь по молу и батарее. Все офицеры и матросы вели себя так достойно, что будет неумеренно вдаваться в детали. Однако я должен отметить любезность месье Ля Ира, офицера французской королевской артиллерии, который добровольно предложил свои услуги по подрыву порохового погреба, в результате чего получил увечья и ожоги. Присовокупляю перечень убитых и раненых: Джон Хейтер, солдат морской пехоты, убит; Джеймс Найтингейл, матрос, и Томас Томпсон, матрос, ранены. Имею честь, милорд...» — и так далее. Что вы на это скажете?

— Что ж, несколько более отчетливо, чем предыдущий вариант, — ответил Стивен. — Хотя, как мне кажется, вместо «неумеренно» было лучше сказать «неуместно».

— Ну конечно же, «неуместно». Превосходное слово. Оно пишется через «т»?

«Софи» лежала в дрейфе около Сан-Педро. Последнюю неделю шлюп был чрезвычайно занят и быстро совершенствовал тактику, пребывая днем далеко за горизонтом, в то время как испанцы выискивали его вдоль побережья. В ночное время шлюп подходил к берегу, чтобы поиграть в вышибалы в маленьких портах или с каботажными судами в предрассветные часы. Работа эта была чрезвычайно опасной и не всякому по зубам. Она требовала тщательнейшей подготовки и удачного стечения обстоятельств, однако оказалась поразительно успешной. И многого требовала от экипажа «Софи», так как когда они находились в море, Джек нещадно гонял орудийные расчеты на учениях, а Джеймс заставлял матросов еще резвее ставить паруса.

Джеймс был исправным офицером, как и любой другой; ему нравился чистый корабль, как в обычное время, так и в сражении. И никогда не случалось такого, чтобы после вылазки или утренней стычки доски палубы не были надраены, а медь не сияла. Как говорили, он был обстоятельным; однако его рвение касательно подновления окраски, идеально поставленных парусов, ровно стоящих реев, чистых марсов и убранных в бухты тросов на самом деле не шло ни в какое сравнение с тем восторгом, который он испытывал, когда эта хрупкая красота вступала в соприкосновение с врагами короля, которые могли ее уничтожить, повредить, сжечь или потопить.

Однако команда «Софи», эти усталые, похудевшие, но горящие энтузиазмом люди, переносили все эти тяготы с удивительной стойкостью, отлично понимая, что они воздадут себе сторицею, сойдя в на сушу с борта шлюпки, доставляющей увольняемых на берег. Они заметили перемены на квартердеке: подчеркнутое уважение и внимание Диллона к капитану после операции в Альморайре. Их совместные прогулки туда-сюда и частые совещания не остались незамеченными. И конечно, разговор за столом констапельской, во время которого лейтенант высоко оценил действия десантной партии, сразу же был пересказан по всему шлюпу.

— Если мои расчеты верны, — произнес Джек, отрывая глаза от лежавшего перед ним листа бумаги, — то с начала крейсерства мы захватили, потопили или сожгли тоннаж, в двадцать семь раз превышающий наш собственный. И если собрать вместе всю их артиллерию, то на нас обрушился бы огонь сорока двух орудий, включая вертлюжные пушки. Вот что имел в виду адмирал, говоря, что надо повыщипать перья испанцу. Ну и, — громко засмеявшись, добавил капитан, — если это положит в наши карманы по паре тысяч гиней, то еще лучше.

— Разрешите войти, сэр? — спросил казначей, появившийся в открытой двери.

— Доброе утро, мистер Риккетс. Входите, входите и присаживайтесь. Это сегодняшние цифры?

— Да, сэр. Боюсь, вы останетесь недовольны. Вторая бочка в нижнем ряду протекла через днище, и, должно быть, мы потеряли с полсотни галлонов.

— Тогда мы должны молиться о дожде, мистер Риккетс, — произнес Джек. Но после ухода казначея он с печальным видом повернулся к Стивену: — Я был бы всем доволен, если бы не эта треклятая вода. Меня всё устраивает: и то, как великолепно ведут себя матросы, и наше лихое крейсерство, и отсутствие заболеваний. Если бы я тогда полностью взял воду в Маоне! Даже при сокращенном рационе мы расходуем по полтонны воды в сутки со всеми этими пленниками и этой жарой. Мясо надо вымачивать, грог нужно готовить, даже если мы будем мыться забортной водой.

Обри настроился на то, чтобы оседлать морские пути из Барселоны — пожалуй, самого оживленного торгового узла в Средиземноморье. Это должно было стать кульминацией похода. Теперь ему придется уходить на Менорку, а он ничуть не был уверен в том, что за прием и какие приказы его там ожидают. Времени, отведенного на крейсерство, у него осталось не слишком много, а переменчивые ветра или переменчивый комендант, могут лишить его и этого времени, почти наверняка лишат.

— Если вам нужна пресная вода, я могу показать речку недалеко отсюда, где вы сможете наполнить столько бочек, сколько нужно.

— Что же вы мне никогда об этом не говорили? — воскликнул с довольным видом Джек, тряся руку доктора.

Зрелище это было не из приятных, поскольку левая сторона лица капитана, головы и шеи до сих пор отливала красновато-синим, как у бабуина, цветом и блестела от мази, составленной Стивеном, через которую пробивалась желтая щетина. Вместе с темно-коричневой выбритой правой щекой обожженная часть лица придавала Джеку свирепый вид каторжника-дегенерата.

— Вы никогда и не спрашивали.

— И она не охраняется? Никаких батарей?

— Там нет даже дома, не то что пушки. Однако местность эта некогда была обитаема, поскольку на вершине мыса сохранились руины древнеримской виллы, а под деревьями и зарослями ладанника и фисташки мастиковой видны следы дороги. Без сомнения, этим источником пользовались: он довольно полноводный и, насколько я могу судить, может обладать определенными лечебными свойствами. Местные пьют эту воду для лечения мужской слабости.

— Как вы полагаете, вы сможете найти его?

— Да, — отвечал Стивен. Опустив голову, он с минуту молчал. — Послушайте, — произнес он. — Вы можете оказать мне услугу?

— С удовольствием.

— У меня есть друг, живущий в двух-трех милях от берега. Я попросил бы вас высадить меня, а часов, скажем, через двенадцать забрать.

— Очень хорошо, — отозвался Джек. Это было вполне справедливо. — Очень хорошо, — повторил он, отвернувшись в сторону, чтобы спрятать лукавую усмешку, растянувшую губы. — Насколько я понимаю, на берегу вы собираетесь провести ночь. Мы подойдем к берегу вечером, но вы уверены, что нас не застанут врасплох?

— Вполне.

— Пошлю катер обратно к берегу сразу после восхода солнца. Но что если я буду вынужден уйти от берега? Что вы будете делать тогда?

— Я появлюсь на следующее утро или через день. Если понадобится, несколько дней подряд. Я должен идти, — произнес доктор, заслышав негромкий звук колокольчика, в который звонил его помощник, созывая больных. — Лекарства этому малому я бы не доверил. — Было замечено, что пожиратель чужих грехов испытывает недружелюбные чувства по отношению к своим товарищам. Стивен обнаружил, что тот подсыпал им в овсянку толченую creta alba[67], убежденный, что это какое-то более действенное и пагубное вещество. Дай ему волю, лазарет опустел бы еще несколько дней назад.

Катер, за которым следовал баркас, осторожно пробирался сквозь теплый мрак. Диллон и сержант Куинн внимательно следили за устьем речки с высокими, заросшими кустарником берегами. Когда до скалы осталось двести ярдов, на них пахнуло соснами; к их запаху примешивался аромат ладанника. Морякам показалось, что они очутились в ином мире.

— Если вы будете грести чуточку правее, — сказал Стивен, — то избежите камней, среди которых обитают лангусты.

Несмотря на жару он накинул на себя черный плащ и, сгорбившись на кормовом сидении, со смертельно бледным лицом напряженно вглядывался в сужавшуюся бухточку. Во время прилива в устье речки образовывалась небольшая песчаная отмель, на которую и сел катер. Все выскочили из шлюпки, чтобы перетащить ее через намытый песок, а два матроса понесли Стивена на берег. Аккуратно поставив его на землю гораздо выше отметки прилива, они посоветовали ему опасаться валявшихся повсюду палок и вернулись за его плащом. Поток воды постепенно сформировал чашу в породе в верхней части пляжа. Здесь-то моряки и стали наполнять бочки водой, в то время как морские пехотинцы, встав по краям участка, их охраняли.

— Превосходный был обед, — заметил Диллон, удобно усевшись вместе со Стивеном на нагретый гладкий валун.

— Мне редко доводилось есть что-то вкуснее, — отозвался доктор. — Тем более в море. — Джек пригласил к себе французского кока с «Санта Лючии», добровольца-роялиста, и стал набирать вес, как премированный бык. — Вы тоже держались  весьма оживлённо.

— Это было явным нарушением военно-морского этикета. За столом у капитана принято говорить лишь тогда, когда к вам обращаются, и со всем соглашаться. Развлечение малоприятное, но таков обычай. И потом, я считаю, что он представляет короля. Но мне показалось, что я могу не обращать внимания на этикет и постараться вести себя скорее как гражданское лицо. Вы знаете, я был не вполне справедлив к нему, напротив, — добавил Диллон, мотнув головой в сторону «Софи», — так что с его стороны было весьма любезно пригласить меня.

— Он действительно любит призы. Однако захват призов не главная его цель.

— Вот именно. Хотя, замечу между прочим, не все это понимают, но он вредит себе. Например, я не думаю, что матросы осознают это. Если бы их не держали в ежовых рукавицах строгие офицеры, боцман и констапель, а также, должен признать, этот самый Маршалл, то мы бы хлебнули с ними горя. И такая опасность по-прежнему существует: призовые деньги кружат голову. От призовых денег до воровства и грабежа один шаг. Такое не раз уже бывало. А где грабеж и пьянство, там жди дезертирства и бунта. Мятежи всегда вспыхивают на тех кораблях, где дисциплина или слишком ослаблена, или чересчур строга.

— Вы ошибаетесь, полагая, что матросы не понимают капитана. Даже необразованные люди прекрасно разбираются в таких тонкостях. Вы когда-нибудь сталкивались с тем, чтобы у деревенских сложилось ошибочное мнение о ком-то? И как раз проницательность начинает пропадать вместе с получением малейшего образования, примерно как это происходит со способностью запоминать стихи. Есть же ученые головы, которые не могут выучить и двух стихотворных строк, а я знавал крестьян, которые могли прочитать наизусть две-три тысячи. Но неужели вы действительно считаете, что дисциплина у нас ослабела? Удивительно это слышать, хотя я так плохо разбираюсь в морских делах.

— Нет. С тем, что обычно называют дисциплиной, у нас очень строго. Я имею в виду совсем другое, так сказать, промежуточные условия. Офицеры повинуются командиру потому, что он сам кому-то повинуется. Дело не в личностях, на какой бы ступени они ни стояли. Если он не повинуется, то цепь ослабевает. Эту мрачную картину я рисую безо всякого желания. Наверное, тот бедняга армеец в Маоне, о котором я вспоминал, заразил меня этой своей моралью. С вами часто случается так, что за обедом веселишься черт знает как, а за ужином удивляешься, зачем Господь создал этот мир?

— Случается. Но какая тут связь с армейцем?

— Мы повздорили из-за призовых денег. Он сказал, что все это несправедливо. Он был очень зол и очень беден. Но считал, что мы, флотские офицеры, служим только ради этого. Я сказал ему, что он неправ, а он ответил, что я лгу. Мы пошли к садам, которые тянутся вдоль верхней части набережной. Со мной был Дживонс с «Имплакабл». Два взмаха — и все кончено. Бедный, глупый, несчастный малый: наткнулся прямо на мое острие. В чем дело, Шеннаган?

— Ваше высокоблагородие, бочки наполнены.

— Заткните потуже, и отнесем их к воде.

— Прощайте, — произнес Стивен, поднимаясь.

— Выходит, мы с вами расстаемся?

— Пойду, пока не слишком стемнело.

Было действительно темно, но не настолько, чтобы не отыскать тропу. Она вилась, то и дело пересекая ручей. Судя по всему, по ней часто ходили ловцы лангустов, а также несчастные, ищущие в источнике исцеление от мужского бессилия, и прочие странники. Протянув руку, он схватился за ветку, чтобы выбраться из глубокого места. Ветка была отполирована множеством рук.

Стивен поднимался все выше и выше, упиваясь теплым ароматом сосен. Вдруг он очутился на голой скале и внизу, поразительно далеко, увидел шедшие на веслах шлюпки, буксирующие за собой череду почти затонувших бочонков, напоминавших лягушачью икру. Затем тропа снова скрылась среди деревьев, и он шел меж ними до тех пор, пока не оказался среди зарослей тимьяна. Под ногами лежала округлая травянистая поверхность мыса, поднимающегося из леса сосен. Помимо лилового тумана, окутавшего дальние холмы, и яркой желтой полосы неба, все остальные краски исчезли. Но он видел короткие белые хвосты зайцев, убегавших прочь, и, как и ожидал, козодоев, носившихся взад-вперед у него над головой, словно призраки. Стивен сел у огромного камня, на котором были высечены слова: «Non fui, non sum, non curo»[68]. Мало-помалу распуганные зайцы стали возвращаться, и он даже услышал, как на наветренной стороне мыса они грызут тимьян своими острыми зубами. Стивен намеревался просидеть здесь до рассвета, чтобы привести в порядок мысли, если такое возможно: посещение друга (впрочем, вполне реального) было всего лишь предлогом. Безмолвие, покой, эти бесконечно родные запахи и тепло земли были сейчас нужны ему как воздух.

— Полагаю, мы можем сейчас подойти к берегу, — произнес Джек. — Если мы прибудем раньше срока, это никому не повредит, да и хорошо бы немного размять ноги. В любом случае, я хотел бы увидеть его как можно раньше. Мне не по себе оттого, что доктор на берегу. Бывают моменты, когда я чувствую, что его нельзя оставлять одного. А порой мне кажется, что он настолько умен, что мог бы по меньшей мере командовать флотом.

«Софи» подходила к берегу и отходила. Приближалась к концу ночная вахта[69], Диллон отпустил штурмана. Хорошо бы сменить галс, пока все на палубе, — размышлял Джек, вытирая росу с поручня гакаборта и опираясь на него, чтобы спуститься в буксируемый за кормой катер, который было хорошо видно на фоне фосфоресцирующего моря, теплого, как парное молоко.

— Воду мы набирали вон там, сэр, — произнес Баббингтон, показывая пальцем в сторону скрытого в тени берега. — Если бы не темнота, вы бы увидели тропу, по которой доктор поднимался наверх.

Джек подошел поближе и стал разглядывать тропу и водоем; шагал он неуклюже, отвыкнув от суши. В отличие от моря, земля не вздымалась подобно палубе и не уходила из-под ног. Однако, по мере того как он расхаживал взад-вперед в утренних сумерках, ноги постепенно привыкли к ощущению твердой земли, и походка стала более легкой, ровной и не такой дерганой. Джек размышлял о характере почвы, о том, как медленно и неравномерно — как бы рывками — освещается небо, о приятных переменах в настроении лейтенанта после стычки в Альморайре и непонятном изменении в поведении штурмана, который порой совершенно замыкался в себе. Дома Диллон держал свору гончих — тридцать пять пар — и не раз устраивал охоту. Должно быть, там великолепная местность, где водятся роскошные лисы. Джек испытывал почтение к человеку, который превосходно справлялся со сворой гончих. По-видимому, Диллон знал толк в охоте и в лошадях; однако странно, что его так мало беспокоит шум, устраиваемый собаками, лай целой своры…

От этих мирных размышлений его оторвал выстрел сигнальной пушки «Софи». Круто повернувшись, капитан увидел облако дыма, окутавшего борт судна. К ноку рея взвилась гирлянда сигнальных флагов, но без подзорной трубы при таком освещении он не смог ничего различить. Судно повернулось на фордевинд и, словно желая помочь своему капитану, употребило самый старый из всех сигналов, распустив брамсели и отдав шкоты, что означало: «Замечены неизвестные суда». Сообщение это было подкреплено вторым сигнальным выстрелом. Джек взглянул на часы и, с тоской посмотрев на неподвижные сосны, сказал:

— Одолжи мне свой нож, Бонден. — С этими словами он поднял с земли крупный плоский камень и нацарапал на нем: «Regrediar»[70] (в его мозгу промелькнула мысль о секретности), указав время и свои инициалы. Затем положил его на видное место; потеряв всякую надежду, в последний раз посмотрел на заросли и вернулся к шлюпке.

Как только катер ошвартовался у борта, заскрипели реи «Софи», паруса наполнились ветром, и судно направилось прямо в море.

— Это военные суда, я почти уверен, — произнес Джеймс. — Я решил, что вы захотите увести шлюп подальше от берега.

— Совершенно правильно решили, мистер Диллон, — отозвался Джек. — Не одолжите ли мне вашу подзорную трубу?

Отдышавшись, при свете дня, озарившем поверхность освободившегося от тумана моря, у топа мачты он смог отчетливо различить их. Два корабля на ветре быстро приближались с юга на всех парусах. Можно было побиться на десять фунтов, что это военные суда. Английские? Французские? Испанские? В открытом море ветер был свежее, и они, должно быть, шли со скоростью в добрых десять узлов. Через левое плечо он посмотрел на участок берега, загибавшийся к востоку в сторону моря. «Софи» будет непросто обогнуть мыс до того, как они настигнут ее. Однако это придется сделать, иначе их поймают. Действительно, это были военные корабли. Теперь полностью видны их корпуса, и хотя Джек не мог сосчитать порты, возможно, это тяжелые фрегаты, 36-пушечные фрегаты, определенно фрегаты.

Если «Софи» обогнет мыс первой, то, возможно, у нее останется шанс. Если она сумеет пройти по отмели между мысом и внешней кромкой рифа, они выиграют полмили, поскольку ни один глубоко сидящий фрегат не осмелится следовать за шлюпом.

— Отправим экипаж завтракать, мистер Диллон, — произнес капитан. — А затем начнем готовиться к бою. Если придется драться, то лучше это делать на полный желудок.

Но в то ясное утро лишь немногие желудки на «Софи» наполнялись с охотой. Нервное напряжение не давало овсянке и сухарям равномерно и плавно скользить внутрь. И даже свежеподжаренный и свежемолотый кофе Джека впустую расточал свой аромат на квартердеке, покуда офицеры внимательно оценивали курсы, скорость и вероятную точку сближения. Два фрегата на ветре, вражеский берег под ветром и вероятность оказаться запертыми — этого было достаточно для того, чтобы отбить всякий аппетит.

— На палубе! — крикнул дозорный из пирамиды туго натянутой парусины. — Он нам сигналит, сэр. Поднимает синий кормовой флаг.

— Есть, — отозвался Джек. — Похоже на то. Мистер Риккетс, поднимите ответный сигнал.

Теперь все трубы на борту «Софи» были направлены на фор-брамсель ближайшего фрегата, чтобы увидеть тайный сигнал, так как синий кормовой флаг могло поднять любое судно, но лишь британский корабль мог знать тайный опознавательный знак. Вот и он: красный флаг на фок-мачте, вслед за которым подняли белый флаг и вымпел на грот-мачте, и затем раздался слабый выстрел наветренного орудия.

И тотчас все напряжение как рукой сняло.

— Превосходно, — произнес Джек. — Ответьте и сообщите наш позывной. Мистер Дей, три орудийных выстрела под ветром с паузами.

— Это «Сан-Фиоренцо», сэр, — сказал Джеймс, придя на помощь смутившемуся мичману с книгой сигнальных кодов, ярко раскрашенные страницы которой трепетали на крепчающем бризе. — Он сигналит капитану «Софи».

«Господи помилуй», — мысленно произнес Джек. Должность капитана «Сан-Фиоренцо» занимал сэр Гарри Нил, который был первым лейтенантом на «Резолюшн», когда Джек был на нем самым младшим мичманом, а затем стал его капитаном на «Сассексе»: Нил всегда отличался стремлением к аккуратности, чистоте, заботой о внешнем виде и соблюдении иерархии. А Джек сейчас небрит, волосы торчат во все стороны. Половина лица покрыта синеватой мазью, составленной Стивеном.

Но делать нечего. «Спуститься под ветер к фрегату», — произнес он и кинулся к себе в каюту.

— А вот и вы наконец-то, — произнес сэр Гарри, с явной недоброжелательностью посмотрев на него. — Ей-Богу, капитан Обри, вы заставляете себя ждать.

Фрегат казался гигантским. После «Софи» его огромные мачты походили на мачты линейного корабля первого ранга; по обе их стороны тянулись целые акры отдраенной палубы. У Джека появилось странное, мучительное чувство униженности, словно из положения лица, полностью облеченного властью, он оказался в положении лица полностью подчиненного.

— Прошу прощения, сэр, — отозвался он монотонным голосом.

— Ладно. Входите в каюту. Ваш внешний вид не очень-то изменился, Обри, — заметил он, указав ему на стул. — Однако я очень рад нашей встрече. Мы перегружены пленными и намерены передать полсотни вам.

— Я сожалею, сэр, действительно сожалею, что не могу оказать вам эту услугу, но мой шлюп уже переполнен пленными.

— Оказать услугу, вы сказали? Вы окажете мне услугу, сэр, если будете подчиняться приказам. Вам известно, сэр, что я здесь старший по чину? Кроме того, черт побери, мне хорошо известно, что вы посылаете в Маон призовые команды, так что пленники могут занять их места. Во всяком случае, вы можете высадить их через несколько дней — так что не будем больше говорить об этом.

— Но как быть с моим крейсерством, сэр?

— Ваше крейсерство, сэр, меня заботит гораздо меньше, чем польза для флота. Давайте проведем перегрузку как можно быстрее, поскольку я должен передать вам дальнейшие указания. Мы ищем американское судно «Джон Б. Кристофер». Оно направляется из Марселя в Соединенные Штаты, было замечено у Барселоны, и мы рассчитываем обнаружить его между Майоркой и материком. Среди пассажиров могут находиться два мятежника, принадлежащие к обществу «Объединенные ирландцы». Один из них —священник-папист по имени Манган, а второй — некий малый по имени Рош, Патрик Рош. Их следует забрать с судна — если понадобится, то силой. Возможно, у них будут французские фамилии и паспорта: они говорят по-французски. Вот их описание: среднего роста, худощавый мужчина лет сорока, лицо смуглое, темно-каштановые волосы, однако носит парик; крючковатый нос, острый подбородок, серые глаза, около рта большая родинка. Это что касается священника. Второй — высокий полный мужчина футов шести ростом, черные волосы, голубые глаза, около тридцати пяти лет; мизинец на левой руке отрублен, из-за раненой ноги передвигается с трудом. Лучше захватите с собой эти печатные описания.

— Мистер Диллон, подготовьтесь к приему двадцати пяти пленников с «Сан-Фиоренцо» и двадцати пяти с «Амелии», — произнес Джек. — После этого мы должны принять участие в поимке мятежников.

— Мятежников? — воскликнул Джеймс.

— Да, — рассеянно ответил Джек Обри, посмотрев мимо него на слабину фор-марса-булиня. Он отвлекся на то, чтобы отдать команду. — Да. А затем обратите внимание на эти шкоты, когда у вас будет свободное время — действительно свободное время...

— Еще полсотни ртов! — произнес казначей. — Что вы на это скажете, мистер Маршалл? Это целых тридцать три полных рациона. Где, во имя Господа, я вам столько найду?

— Нам придется идти прямо в Маон, мистер Риккетс, вот что я вам скажу на это. А на крейсерство придется махнуть рукой. Полста лишних ртов — это конец. Вы в жизни не видели двух более угрюмых офицеров. Полста!

— Еще полсотни педрил, — заметил Джеймс Шиан. — А большим начальникам лишь бы в рай въехать на нашем горбу. Иисус, Мария и Иосиф!

— И подумайте о нашем бедном докторе. Остался среди этих треклятых деревьев совсем один, хотя нет — там могут быть совы. Черт бы побрал эту службу, говорю тебе, и «Сан-Фиоренцо», и эту чертову «Амелию».

— Один? Не думай об этом, приятель. Действительно, черт бы побрал эту службу, это ты верно сказал.

Таково было настроение у экипажа «Софи», которая направилась на северо-запад, к внешней или правой точке линии поиска. «Амелия» с приспущенными наполовину марселями располагалась на левом траверзе шлюпа, а «Сан-Фиоренцо» на таком же расстоянии от «Амелии», но ближе к берегу. Его было не видно с «Софи», и он находился на самой лучшей для захвата возможных тихоходных призов позиции. Вместе они могли обозревать 60 миль Средиземного моря с его безоблачным небом. И шли они так день напролет.

День оказался длинным и полным забот — надо было очистить носовой трюм, разместить в нем пленников и обеспечить охрану (многие составляли команду капера и были опасны). После пришлось преследовать три туго соображающих торговых судна (все они оказались нейтралами и не желали ложиться в дрейф, однако один из них сообщил, что видел корабль, вроде бы американский, который в двух днях пути на ветер накладывал фишу на свою поврежденную фор-стеньгу). При этом постоянно приходилось работать с парусами из-за капризного, неустойчивого, дувшего опасными порывами ветра, для того чтобы не отстать от фрегатов и не опозориться перед ними, несмотря на все старания. Между тем людей на «Софи» не хватало: Моуэтт, Пуллингс и старик Александер, надежный рулевой старшина, вместе с доброй третью лучших людей ушли на призы, поэтому Джеймсу Диллону и штурману приходилось сменять друг друга на вахте. Вспыхивали ссоры, и к концу дня вырос список провинившихся.

«Я и не знал, что Диллон может так свирепствовать», — подумал Джек, видя, как его лейтенант орет на фор-марсе, заставляя хнычущего Баббингтона и его сократившийся отряд марсовых в третий раз ставить левый марса-лисель. Правда, «Софи» шла с довольно высокой (для нее) скоростью, но в некотором смысле было жалко так подстегивать ее и так изматывать матросов — за это приходилось слишком дорого платить. Однако служба есть служба, и он, разумеется, не должен вмешиваться в распоряжения лейтенанта. Джек думал о многом, в том числе и о Стивене. Было чистейшим безумием со стороны доктора ошиваться на вражеском берегу. Кроме того, Джек остался крайне недоволен тем, как сам вел себя на борту «Сан-Фиоренцо». Он позволил умалить свое достоинство, вместо того чтобы твердо отстаивать его. Но он был связан по рукам и ногам печатными инструкциями и Уставом. Кроме того, существовала проблема с мичманами. Шлюпу нужны по крайней мере еще два мичмана: один помоложе, другой постарше. Надо будет спросить у Диллона, нет ли у него кого-нибудь на примете — кузена, племянника или крестника. Со стороны капитана это был бы великодушный жест по отношению к своему лейтенанту, тем более что они расположены друг к другу. Что касается мичмана постарше, то он хотел взять кого-то с опытом, лучше всего кого-то из тех, кого можно почти сразу повысить до помощника штурмана. Его мысли крутились вокруг шлюпочного старшины, который был превосходным моряком и старшиной грот-марса. Затем он переключился на молодых людей с гондека. Он бы предпочел парня, прошедшего все ступени службы, какого-нибудь простого матроса вроде юного Пуллингса большинству юнцов, чьи семьи могли позволить себе послать их в море. И тут вдруг кольнула мысль: если испанцы схватят Стивена Мэтьюрина, его расстреляют как шпиона.

Когда разделались с третьим торговым судном, почти стемнело. Джек был совершенно разбит от усталости — глаза покраснели, слух чересчур обострился. Виски словно сжало железным обручем. Он целый день находился на палубе, и день этот, начавшийся для него за два часа до рассвета, оказался хлопотным. Джек уснул практически до того, как его голова коснулась подушки. Однако в этот краткий миг его меркнущий ум успели посетить два предчувствия: первое утверждало, что со Стивеном Мэтьюрином все в порядке; второе гласило, что о Диллоне этого сказать нельзя. «Я даже не знал, что он настолько против нашего крейсерства, хотя, несомненно, он тоже привязался к Стивену. Странный малый», — подумал капитан, погружаясь в сон. В глубокий, крепкий сон изнуренного, но здорового и хорошо упитанного молодого человека — легкий и приятный сон, пока он внезапно не проснулся через несколько часов, хмурый и недовольный. Через кормовые окна до него донесся настойчивый шепот перебранки. На секунду Джек подумал о внезапной атаке шлюпок, ночном абордаже, но затем до его пробудившегося сознания дошло, что это голоса Диллона и Маршалла, и он опустился на подушку. «Однако, — подумал он минуту спустя, все еще не проснувшись окончательно, — как же они оказались на квартердеке в это ночное время, когда они должны сменять друг друга на вахте? Еще не пробило и восьми склянок». Словно в подтверждение его слов судовой колокол пробил три раза, и из разных мест шлюпа послышались негромкие отзывы: «Все в порядке». Но это было не так. Не ощущалось прежней тяги парусов. Что произошло? Надев ночной халат, Джек вышел на палубу. Шлюп не только нес меньше парусов, но и нос его был направлен на ост-норд-ост-тень-ост.

— Сэр, — шагнув к нему, стал докладывать Диллон. — Беру всю ответственность на себя. Я отменил распоряжение штурмана и велел изменить курс. Я уверен, что справа по носу какой-то корабль.

Джек стал вглядываться в серебристую мглу — лунный свет и наполовину закрытое облаками небо. Волнение успело усилиться. Ни корабля, ни огней он не увидел, но это еще ничего не доказывало. Он взглянул на курсовую доску и увидел изменение курса.

— Скоро подойдем прямо к побережью Майорки, — заметил он, зевая.

— Так точно, сэр. Поэтому я позволил себе уменьшить парусность.

Это было неслыханное нарушение дисциплины. Однако Диллон знал это не хуже его самого — обсуждать это прилюдно не было надобности.

— Чья сейчас вахта?

— Моя, сэр, — ответил штурман. Он говорил спокойно, но почти таким же резким и неестественным голосом, как и Диллон. Происходило что-то непонятное. Что-то похуже, чем простое разногласие по поводу корабельных огней.

— Кто наверху?

— Ассеи, сэр.

Ассеи был толковым, надежным матросом-индийцем.

— Эй, Ассеи!

— Холло, — тонкой флейтой прозвучало из темноты сверху.

— Что ты видишь?

— Вижу ничего, сэр. Звезда вижу, всё.

Но сразу, понятное дело, ничего и не увидишь. Вероятно, Диллон прав, иначе он бы так не поступил. Однако он проложил чертовски странный курс.

— Вы уверены насчет этого вашего огня, мистер Диллон?

— Совершенно уверен, сэр, и очень доволен.

Слово «доволен», произнесенное этим скрипучим голосом, прозвучало весьма нелепо. Джек промолчал, затем изменил курс на полтора румба к северу и, по своему обыкновению, принялся расхаживать взад-вперед по палубе. К тому времени как пробило четыре склянки восточная часть горизонта стала быстро светлеть, и действительно, справа по носу возникли темные очертания земли, смутно различимой сквозь испарения, висевшие над морем, хотя высокая чаша неба оставалась ясной — нечто среднее между синевой и темнотой. Джек спустился в каюту, чтобы одеться, но не успел он натянуть на голову рубашку, как с палубы раздался крик о судне.

Оно вышло из буроватой полосы тумана всего в двух милях под ветром. Сразу же Джек в подзорную трубу увидел подлатанную фишей фор-стеньгу, на которой стоял лишь наглухо зарифленный марсель. Всё ясно и понятно, разумеется, Диллон оказался совершенно прав. Вот где находился предмет их поисков, хотя он и оказался совсем не там, где ему следовало быть. По-видимому, некоторое время тому назад он лавировал от острова Дракона и теперь медленно пробирался на юг, к проливу. Через час или около того их неприятная задача будет выполнена, и Обри очень хорошо знал, чем будет заниматься к полудню.

— Отличная работа, мистер Диллон! — воскликнул он. — В самом деле, отличная работа. Более удачной встречи нельзя было и желать. Я нипочем не ожидал встретить его так далеко к востоку от пролива. Покажите судну наш флаг и дайте предупредительный выстрел.

На «Джоне Б. Кристофере» несколько побаивались проверки, которую может устроить алчный до людей военный корабль, страстно желающий завербовать всех его матросов-англичан (или тех, кого абордажная партия решит считать англичанами), однако у него не было ни малейшей возможности скрыться, тем более с поврежденной фор-стеньгой и брам-стеньгами, спущенными на палубу. Поэтому после непродолжительной возни с парусами и попытки увалить под ветер на судне обстенили марсели, показали американский флаг и стал дожидаться шлюпки «Софи».

— Вы отправитесь на это судно, — сказал Джек, обращаясь к Диллону, который так и стоял сгорбившись со своей подзорной трубой, словно поглощенный каким-то элементом американского парусного вооружения. — По-французски, в отсутствие доктора, вы говорите лучше любого из нас. И поскольку вы обнаружили его в этом необычном месте, вам его и досматривать. Вам нужны печатные описания или же вы… — Джек умолк на полуслове. Он очень часто встречал пьяных на флоте: пьяных адмиралов, капитанов, коммандеров и пьяных юнг десяти лет отроду, и даже его самого однажды привезли на судно на тачке, но он не терпел, чтобы пили на дежурстве. Ему действительно очень не нравилось такое, тем более в такой ранний час. — Пожалуй, пусть лучше отправится мистер Маршалл, — произнес он холодно. — Передайте это мистеру Маршаллу.

— О нет, сэр, — вскричал Диллон, придя в себя. — Прошу прощения, это была минутная слабость. Я в полном порядке. — И действительно, бледность, ручьи пота, невидящий взгляд куда-то исчезли, сменившись нездоровым румянцем.

— Что ж, — с сомнением отозвался Джек, и в следующую минуту Джеймс Диллон принялся торопливо отбирать экипаж катера, бегая взад-вперед, проверяя их оружие, высекая искры из замков собственных пистолетов, всем своим видом показывая, что он полностью владеет собой. Когда катер стоял у борта «Софи» и был готов к отплытию, он сказал:

— Пожалуй, я попрошу у вас те бумаги, сэр. Освежу память, пока мы добираемся до места.

Аккуратно обстенив одни паруса и наполнив ветром другие, «Софи» держалась слева по носу от «Джона Б. Кристофера», готовая открыть продольный огонь и отрезать ему путь при первом признаке сопротивления. Но таких признаков не наблюдалось. Лишь с полубака «Джона Б. Кристофера» раздавались насмешливые выкрики «Пол Джонс!» и «Как там король Георг?», а улыбающиеся орудийные расчеты «Софи», готовые отправить своих американских кузенов в лучший мир, ничуть не колеблясь и не испытывая к ним ни малейшей неприязни, были бы рады отплатить шуткой за шутку. Но их капитан не желал осложнений, это была и так неприятная работа, нет времени для веселья. Как только кто-то выкрикнул: «Бостонские бобы!» — он рявкнул:

— Тишина везде! Мистер Риккетс, узнайте имя этого матроса.

Время шло. В кадке продолжал гореть фитиль, виток за витком. Внимание находящихся на палубе привлек пролетевший над судном ослепительно белый баклан. Глядя на птицу, Джек принялся настойчиво размышлять о судьбе Стивена. Солнце поднималось все выше и выше.

Наконец досмотровая партия показалась у входного порта американца, спускаясь в катер. На площадке трапа остался стоять один Диллон. Он любезно откланялся штурману и пассажирам, собравшимся у ограждения. На «Джоне Б. Кристофере» начали наполнять ветром паруса — голос помощника капитана с колониальной гнусавостью стал подгонять матросов: «Схватили проклятый брас!» — эхом раздавалось над поверхностью моря — и судно отправилось на юг. Катер «Софи» шел на веслах между ними.

Направляясь к американскому судну, Джеймс еще не знал, что будет делать. Весь день, узнав о задаче, поставленной перед эскадрой, он испытывал какое-то чувство беспомощности перед лицом судьбы и даже теперь, спустя несколько часов, все еще не знал, как ему быть. Он двигался будто в кошмарном сне, поднимаясь по борту американского судна словно безвольный механизм, и он, конечно, был уверен, что найдет там отца Мангана. Хотя, чтобы избежать этой встречи, он предпринял все, что было в его силах, за исключением открытого бунта или потопления «Софи». Хотя лейтенант изменил курс и уменьшил парусность, шантажируя штурмана, чтобы добиться своей цели, он знал, что найдет его. Но вот чего Диллон не знал, чего не мог предвидеть, так это того, что священник станет угрожать выдать и его самого, если Джеймс не сделает вид, что не узнал его. Он невзлюбил попа с первого дня их знакомства, но это вовсе не означало, что он проявит полицейское рвение для его поимки. А затем возникла эта угроза. Какое-то мгновение Диллон был уверен — она беспочвенна. Однако тут же осознал, в какое отвратительное положение он попал. Джеймс был вынужден сделать вид, будто изучает паспорта всех пассажиров, находившихся на борту американца, прежде чем смог взять себя в руки. Он понимал, что выхода у него нет, что любое его действие принесет ему бесчестье; однако никогда не думал, что бесчестье может оказаться столь мучительным. Он был человеком гордым, и довольная усмешка отца Мангана ранила его в самое сердце, а вместе с этим на него обрушилось множество невыносимых сомнений.

Шлюпка коснулась борта «Софи».

— На борту судна таких пассажиров не обнаружено, сэр, — доложил он.

— Тем лучше, — весело отозвался Джек, приподняв шляпу и помахав ею американскому капитану.

— Курс на запад полрумба к югу, мистер Маршалл, и принайтовьте орудия, будьте так любезны. — Из кормового люка доносился тонкий аромат кофе. — Диллон, позавтракайте со мной, — произнес капитан, дружески взяв его за рукав. — Вы по-прежнему бледны, как привидение.

— Вы должны извинить меня, сэр, — прошептал Джеймс, высвобождаясь и глядя с откровенной ненавистью. — Мне немного не по себе.

— Я в совершенной растерянности, клянусь честью, поэтому излагаю ситуацию, целиком рассчитывая на вашу непредвзятость… Ума не приложу, чем я провинился… Дело не в том, что я высадил этих обременявших нас сверх всякой меры пленников на остров Дракона (хотя он определенно это не одобрял), поскольку неприятности начались раньше, еще рано утром.

Стивен слушал сосредоточенно, внимательно, не перебивая. Мало-помалу, то и дело возвращаясь к опущенным деталям, затем забегая вперед, восстанавливая хронологию событий, Джек изложил историю их взаимоотношений с Джеймсом Диллоном — то хороших, то плохих, — а затем перешел к периоду последнего чрезвычайного их ухудшения — не только необъяснимого, но и обидного, поскольку он вдобавок к уважению стал испытывать к лейтенанту дружеские чувства. Упомянул он и о необъяснимом поведении Маршалла, но это было не так важно.

Джек самым старательным образом повторил свои аргументы относительно необходимости создания на судне благоприятных отношений, которые требуются для эффективного управления боевой машиной: он приводил примеры за и против этого тезиса, рассказывал, как внимательно выслушивали и одобряли его речи остальные офицеры. Однако Стивен не мог приложить свой ум к разрешению этих вопросов, и не мог (хотя Джек несколько эгоистично хотел этого) предложить своё содействие, поскольку он был всего лишь воображаемым собеседником, и его мыслительное вещество находилось на тридцать лиг юго-западнее, за пустынным морем. Пустынным и бурным морем: после угнетающих дней штиля, слабых ветров, а затем крепкого юго-западного ветра, ночью ветер повернул к востоку, и теперь дул со штормовой силой поперек волн, которые поднялись еще днем, поэтому «Софи» шумно шла под марселями с двумя рифами и прямыми парусами, а волны бились о наветренную сторону носа, пропитывая дозорного на баке приятной водяной пылью, заставляя раскачиваться из стороны в сторону Джеймса Диллона, чертыхавшегося на квартердеке, а также раскачивая койку, на которой лежал Джек, сосредоточенно уставившись в темноту.

Обри был чрезвычайно занят, однако после того как он проходил мимо часового у дверей каюты и оказывался в уединении, которое никто не смел нарушить, у него появлялась уйма времени для размышлений. Джек не растрачивал это время на пустяковые разговоры, на то, чтобы слушать игру на издающей дрожащие звуки немецкой флейте или обсуждать политику с моряками. «Я поговорю с ним, когда мы его подберем. Буду говорить в самых общих выражениях, о том, какое это утешение — иметь на борту верного друга, об этой особенности морской жизни, когда в один момент ты находишься в тесной кают-компании, где не вздохнуть — не то что сыграть джигу на скрипке, а в следующее мгновение ты, как отшельник, оказываешься в одиночестве, какого никогда прежде не знал.»

В минуты стресса у Джека Обри было две реакции: он становился или агрессивным, или любвеобильным — он всей душой стремился к мощному катарсису активных действий или занятий любовью. Он любил сражаться, любил и распутничать.

«Вполне понимаю тех командиров, которые берут с собой в море женщину, — размышлял он. — Помимо наслаждения, которое она доставляет, она становится еще и теплым, живым, любящим прибежищем… Покой. Как бы я хотел, чтобы в этой каюте была девушка», — добавил он после паузы.

Этот разброд в мыслях, эти сомнения одинокого человека, которого не желают понять, существовали лишь в пределах его каюты и прорывались только в исповедальных беседах с доктором. Однако внешний вид капитана «Софи» ничего такого не выдавал, а для того чтобы заметить, что зарождавшаяся дружба между ним и его лейтенантом внезапно оборвалась, нужен был чрезвычайно внимательный наблюдатель. А штурман стал именно таким наблюдателем. Хотя обожженное и заляпанное мазью лицо Джека какое-то время придавало ему на редкость безобразный вид, очевидная симпатия капитана к Джеймсу Диллону вызывала в Маршалле ревность. Кроме того, штурману угрожали в выражениях самых недвусмысленных, и он наблюдал за капитаном и лейтенантом с тоской и тревогой.

— Мистер Маршалл, — раздался из темноты голос Джека, и бедняга аж подпрыгнул на месте, словно у него над ухом разрядили пистолет. — Когда по вашим расчетам, мы достигнем земли?

— Часа через два, сэр, если ветер не изменится.

— Да, я тоже так подумал, — отозвался Джек, подняв глаза на паруса. — Полагаю, вы можете убрать один риф, а если вдруг ветер ослабнет еще немного, поставьте брамсели, словом, все что можно. И будьте так любезны, мистер Маршалл, как только обнаружите землю, позовите меня.

Менее чем через два часа, вновь появившись на палубе, справа по носу капитан увидел ломаную линию берега. Это была Испания. На одной линии с плехтом виднелась одинокая гора, которую англичане называли Яичным холмом, а следовательно, бухта, где они заправлялись водой, находилась прямо по курсу.

— Клянусь Господом, вы первоклассный навигатор, Маршалл, — сказал Джек, опуская подзорную трубу. — Вы достойны быть штурманом флагмана флота.

Однако требовалось еще не меньше часа, чтобы добраться до побережья. И когда момент, которого он с таким нетерпением ждал, оказался так реально близок, Джек обнаружил, насколько он взволнован, как много значит для него результат их экспедиции.

— Пришлите ко мне на корму моего шлюпочного старшину, — произнес он, возвращаясь в свою каюту, после того как полдюжины раз прошелся по палубе туда-сюда.

Баррет Бонден, шлюпочный старшина и старшина грот-марса, был необычно молод для своей должности. Это был славный, открытый юноша — с твердым характером, но не жестокий, жизнерадостный, полностью соответствовавший своему положению и, разумеется, превосходный моряк, с детства готовившийся к морской службе.

— Садись, Бонден, — произнес Джек подчеркнуто вежливо, поскольку собирался предложить ему место на квартердеке, не менее, и возможность достигнуть самой вершины морской иерархии. — Я все это время думал… Не хотел бы ты получить повышение до мичмана?

— Ну что вы, сэр, конечно же нет, — тотчас ответил Бонден, сверкнув в полумраке улыбкой. — Но я премного вам благодарен за ваше хорошее мнение обо мне, сэр.

— Вот как, — ответил опешивший Джек. — Почему же нет?

— Я не очень-то грамотен, сэр. Ведь я, — весело засмеялся он, — могу прочитать только вахтенный список, да и то медленно. А учиться мне слишком поздно. И потом, как бы я стал выглядеть, вырядившись в офицера? Деревенский увалень! Мои старые приятели из обеденной группы смеялись бы надо мной втихомолку и кричали бы: «Эй там, пузо из клюза!»

— Множество отличных офицеров начинали свою службу с гондека, — сказал Джек. — Я сам однажды пожил на гондеке, — добавил он и тут же пожалел об этом.

— Я знаю, что пожили, сэр, — снова сверкнул зубами Бонден.

— Откуда ты можешь знать об этом?

— У нас в первой вахте есть один малый. Он плавал с вами на старике «Ресо» возле мыса Доброй Надежды.

«Вот те на! Вот те на! — мысленно воскликнул Джек. — А я даже не заметил его. Я-то вернул всех девок на берег, благочестивый, как Помпий Пилат, а они всё это время прекрасно всё знали обо мне… мда». Затем произнес вслух с некоторой обидой:

— Подумай о том, что я сказал, Бонден. Жаль, если ты станешь настаивать на своем.

— Извиняюсь за дерзость, сэр, — отвечал Бонден, поднимаясь со стула и со смущенным видом переминаясь с ноги на ногу. — Но у меня есть родич, сын тетушки Слоупер. Это Джордж Люкок, фор-марсовый из второй вахты. Он настоящий грамотей, умеет писать такими мелкими буквами, что не сразу и прочитаешь. Он моложе меня, сэр, и гораздо толковее. Во много раз толковее.

— Люкок? — с сомнением переспросил Джек. — Да ведь он совсем еще зелен. И это не его ли пороли на прошлой неделе?

— Было дело, сэр. Но его пушка единственная, которая второй раз выиграла состязания по стрельбе. А выпил он оттого, что не хотел обидеть парня, который его угощал.

— Что ж, — отвечал капитан, подумавший о том, что, наверное, есть призы полезнее, чем бутылка (хотя ничто настолько не ценится). — Я возьму его на заметку.

В течение этого нудного часа мысли Джека были в основном заняты мичманами.

— Мистер Баббингтон, — произнес он, внезапно перестав расхаживать взад-вперед. — Выньте руки из карманов. Когда вы в последний раз писали домой?

Мистер Баббингтон находился в том возрасте, когда чуть ли не каждый вопрос заставляет виновато потупить глаза. В данном случае капитан попал не в бровь, а в глаз. Покраснев, юноша произнес:

— Я не знаю, сэр.

— Думайте, сэр, думайте, — отозвался Джек, и его обычно добродушное лицо неожиданно омрачилось. — Из какого порта вы его отправили? Из Маона? Ливорно? Генуи? Гибралтара? Ладно, неважно. — На далеком берегу темной фигуры Стивена не было видно. — Неважно. Напишите хорошее письмо. Как минимум на двух листах. И пришлите его мне завтра вместе со своими ежедневными работами. Передайте вашему отцу привет от меня и сообщите ему, что мои банкиры — Баббы. — Дело в том, что Джек, как и большинство других капитанов, распоряжался средствами, которые родители выделяли для своих чад. — Баббы, — повторил он рассеянно, — мои банкиры — Баббы… — Придушенный каркающий звук заставил его обернуться.

Юный Риккетс схватился за лопарь грот-стень-талей, пытаясь взять себя в руки, но без особенного успеха. Однако холодный взгляд капитана остудил его веселье, и он смог внятно и уверенно ответить на вопрос «А вы, мистер Риккетс, писали ли своим родителям недавно?»:

— Никак нет, сэр.

— Тогда сделаете то же самое: два листа убористым почерком, и чтобы в письме не было никаких просьб о новых квадрантах, шляпах с галуном или кортиках, — произнес Джек.

Что-то подсказало мичману, что не время вдаваться в объяснения, указывая на то, что любящий отец, единственный его родитель, находится в ежедневном, даже ежечасном общении с ним. Каждый на борту брига заметил напряженное состояние капитана.

— Златовласка уж очень переживает за доктора, — говорили они. — Жди бури.

И когда просвистали команду поднять гамаки, моряки, которым пришлось пройти мимо него, чтобы уложить свои гамаки в сетку правого борта на квартердеке, с опаской косились на него. Один из них, пытавшийся одновременно следить за рулевым старшиной, срезом палубы и капитаном, запнулся и упал лицом вниз.

Но не одного Златовласку это беспокоило так или иначе, и когда все увидели наконец Стивена Мэтьюрина, который появился из купы деревьев и пересек пляж, чтобы встретить ялик, в нарушение дисциплины от шкафута до бака раздались крики матросов: «Вон он! Ура!»

— Очень рад видеть вас! — воскликнул Джек, покуда Стивен поднимался на борт, подталкиваемый и подтягиваемый доброжелательными руками. — Как вы себя чувствуете, многоуважаемый сэр? Пойдемте и позавтракаем прямо сейчас — я специально подождал вас. Как вы? Надеюсь, вы здоровы?

— Я отлично себя чувствую, благодарю, — ответил Стивен, который действительно выглядел не таким тощим и был рад теплому приему. — Сначала загляну в лазарет, а затем с величайшим удовольствием разделю с вами бекон. Доброе утро, мистер Дей. Снимите, пожалуйста, шляпу. Очень хорошо, очень хорошо, вы нас радуете, мистер Дей. Но на солнце пока не оставайтесь. Рекомендую вам тесный валлийский парик. Чеслин, доброе утро. Надеюсь, ты хорошо обращался с нашими пациентами?

— Вопрос этот, — произнес доктор, немного испачкавшийся жиром от бекона, — постоянно мучил меня во время моего отсутствия. Станет ли платить мой помощник матросам той же монетой? Продолжат ли они его преследование? Как скоро сможет он обрести свою новую индивидуальность?

— Индивидуальность? — переспросил Джек, с удовольствием наливая себе очередную чашку кофе. — Разве человек не рождается со своей индивидуальностью?

— Индивидуальность, которую я имею в виду, — это некое связующее звено между человеком и остальным миром, общее представление человека о себе и представление остальных людей о нем — поскольку оба эти представления постоянно влияют друг на друга. Взаимное воздействие, сэр. В моей индивидуальности нет ничего абсолютного. Если бы вам лично довелось провести несколько дней в Испании, то вы бы стали иначе относиться к себе, поскольку в глазах тамошнего общества вы вероломный, грубый, жестокий убийца и негодяй, одиозная личность.

— Охотно верю, что они раздосадованы, — улыбнулся Джек. — Предполагаю также, что они называют меня Вельзевулом. Но это не делает меня Вельзевулом.

— Да неужто? Неужто не делает, а? Как бы то ни было, вы повредили до невозможности коммерческим интересам всего побережья. Есть один богач по имени Матеу, который невероятно зол на вас. Ртуть принадлежала ему, и поскольку это контрабандный товар, он не был застрахован. Судно, которое вы увели из Альморайры, а также половина груза на тартане, которую вы сожгли у Тортосы, принадлежали ему. Он в хороших отношениях с министерством. Он настроил тамошних чиновников против вас, и они позволили ему и его друзьям зафрахтовать один из военных кораблей…

— Зафрахтовать его, мой дорогой сэр, он не мог. Ни одно частное лицо ни в одной стране не может зафрахтовать военный корабль, казенное судно, королевский корабль, даже в Испании.

— Вот как? Возможно, я использовал неверный термин. Я часто ошибаюсь при употреблении морских терминов. Но, как бы то ни было, ему предоставили боевой корабль — не только для того, чтобы охранять прибрежную торговлю, но главным образом для того, чтобы преследовать «Софи», которая теперь всем очень хорошо известна как по названию, так и по описанию. Об этом я узнал от собственного кузена Матеу, когда мы с ним танцевали…

— Вы танцевали? — воскликнул Джек с таким изумлением, словно услышал от Стивена нечто вроде: «когда мы ели холодного жареного младенца».

— Конечно, танцевал. Почему бы мне не потанцевать, скажите на милость?

— Конечно же, вы вправе танцевать, и это у вас великолепно получается, я уверен. Мне просто любопытно… как это вам удалось попасть на танцы?

— Так и удалось. Насколько мне известно, вы не бывали в Каталонии, сэр?

— Не бывал.

— Тогда я должен вам сообщить, что по утрам в воскресенье в этом краю все, независимо от возраста и общественного положения, начинают танцевать, едва выйдя из церкви. Вот почему я танцевал с Рамоном Матеу-и-Кадафальч на площади перед собором в Таррагоне, куда я отправился, чтобы послушать «Короткую мессу» Палестрины. Танец этот особенный, это хоровод под названием «сардана»; если передадите мне скрипку, я наиграю мелодию, под которую его танцуют. Но только представьте вместо меня истошно вопящий гобой.

Он сыграл.

— Действительно, очаровательная мелодия. Нечто в мавританском вкусе, не правда ли? Но клянусь честью, у меня мурашки ползут по спине, когда я представляю себе, как вы бродили по испанским портам и городам. Я было решил, что вы укрылись в подполье, что вы скрывались у подруги… то есть…

— Разве я вам не говорил, что могу ездить по всей стране без помех и совершенно не беспокоясь за себя?

— Как же, говорили. — Джек задумался на минуту. — Выходит, если бы вы захотели, то смогли бы узнать, какие суда и конвои находятся в море, когда ожидается их приход, чем они нагружены и так далее. Вплоть до названий галеонов?

— Конечно, мог, — отвечал Стивен, — если бы вздумал изображать из себя шпиона. Это любопытный и нелогичный набор понятий, не так ли? Что правильно и естественно, если это касается врагов «Софи», но без всяких сомнений неправильно, бесчестно и непристойно, если смотреть со стороны жертв нашего судна.

— Верно, — согласился Джек, задумчиво посмотрев на доктора — Несомненно, вы должны и зайцу прописать правила. Но что вы скажете об этом боевом корабле? Какого он ранга? Сколько у него орудий? Где находится?

— Он называется «Какафуэго».

— «Какафуэго»? Никогда не слышал такого названия. Так что как минимум это не линейный корабль. Какое у него парусное вооружение?

— Стыдно сказать, — после паузы отвечал Стивен, — но я об этом не спросил. Однако, судя по восхищению, с каким произносилось название, это какой-то преогромный корабль.

— Что же, придется держаться подальше от него. Поскольку они знают как мы выглядим, надо попытаться изменить наш внешний вид. Это удивительно, что могут сотворить слой краски и драпировка на шкафуте, или даже необычно залатанный кливер или подкрепленная фишей стеньга. Кстати, матросы в шлюпке вам рассказали, почему мы вынуждены были оставить вас?

— Они сообщили мне о фрегатах и о высадке досмотровой партии на борт американца.

— Напрасные хлопоты. Тех, кого искали, на борту не оказалось. Диллон битый час обыскивал судно. Я был рад этому, ведь, по вашим словам, эти самые «Объединенные ирландцы» в целом порядочные ребята, гораздо лучше членов других партий, названия которых я никогда толком не помнил. Стальные парни, белые парни, оранжевые парни — или как там еще?

— При чем тут «Объединенные ирландцы»? Насколько мне известно, они должны были быть французами. Мне сказали, что на американском судне искали каких-то французов.

— Они лишь выдавали себя за французов. То есть если они там и находились, то могли изображать из себя французов. Потому-то я и отправил туда Диллона, который хорошо говорит на их языке. Но, как вам известно, их там не оказалось. По-моему, вся эта история выеденного яйца не стоит. Как я вам уже сказал, я только рад, что их там не обнаружили. Но это обстоятельство, на мой взгляд, почему-то расстроило Диллона. По-моему, ему очень хотелось их поймать. А может, он страшно огорчился оттого, что наше крейсерство прекратилось. С этой поры все и началось. Правда, мне не следовало рассказывать вам про всю эту ерунду. Вы слышали о пленниках?

— О том, что капитаны фрегатов были так добры, что всучили вам полсотни узников?

— Просто для своего собственного удобства! Так на флоте не поступают. Подлый, недостойный прием! — взорвался Джек, и глаза его зло сузились. — Правда, я их перехитрил. Разделавшись с американцем, мы направились к «Амелии»; я сообщил ее капитану, что американец чист, мы подняли сигнал, что отделяемся от отряда, а пару часов спустя, воспользовавшись попутным ветром, высадили всех до единого на острове Дракона.

— Возле Майорки?

— Совершенно верно.

— Но разве вы не совершили ошибку? Разве вас не накажут, не отдадут под суд?

Джек вздрогнул и, хлопнув ладонью по столу, произнес:

— Прошу вас никогда не произносить этого неприятного слова. Одно его упоминание способно испортить день.

— Но у вас не будет неприятностей?

— Не будет, если я приведу в Маон на своем хвосте какой-нибудь потрясающий приз, — со смехом отозвался Джек. — Если ветер будет попутный, то мы сможем добраться до окрестностей Барселоны и лечь в дрейф. Я на это настроился. Мы сможем произвести вылазку или две, а потом быстро уйти в Маон, захватив с собой добычу, которая нам попадется. Отправить с ней призовую команду мы не можем, поскольку людей у нас мало. А находиться подолгу вдалеке от своего порта нам нельзя, иначе придется жевать собственные сапоги.

— И все-таки…

— Да не переживайте вы так, дорогой доктор. Приказа, куда именно их высадить, да и вообще никакого приказа я не получал. И я, разумеется, потребую наградные. Кроме того, у меня есть прикрытие: все мои офицеры официально подтвердили, что мы были вынуждены так поступить из-за нехватки воды и провизии. В их числе Маршалл, Риккетс и даже Диллон, хотя он выражал крайнее недовольство этим и пытался быть святее папы римского.

«Софи» пропахла жареными сардинами и свежей краской. Она лежала в дрейфе в пятнадцати милях от мыса Тортоса. Стоял мертвый штиль, и шлюп покачивался на маслянистых волнах. Над парусами, такелажем и твиндеком даже через полчаса после обеда все еще висел тошнотворный запах сардин, приобретенных у рыболовецкого баркалона (закупили весь их ночной улов).

Многочисленная группа под руководством боцмана висела на тросах за бортом, нанося желтую краску поверх обычных черной и белой, которыми красили на верфи. Парусный мастер вместе с дюжиной матросов, вооруженных гардаманами и свайками, сшивали узкую полосу парусины с целью замаскировать характерный для военного судна силуэт. Лейтенант, сев в ялик, кружил вокруг брига, чтобы определить, насколько им это удалось. Оставшись в обществе доктора, Диллон рассказал всё:

— …Я сделал все, что было в моих силах, чтобы избежать этого. Испортил все. Изменил курс, уменьшил парусность — поступок, недопустимый на военном флоте, — шантажировал штурмана, чтобы он выполнил эти распоряжения. Однако утром в двух милях под ветром от нас мы обнаружили американца — там, где его никак не следовало встретить… Эй, мистер Уотт, опустите по всему периметру на шесть дюймов. ...Хорошо, что так вышло. Если бы послали с досмотром кого-то другого, то их могли бы арестовать.

Наступила пауза, затем Джеймс продолжил:

— Он перегнулся ко мне через стол, так что я почувствовал его зловонное дыхание, и, глядя на меня отвратительными желтыми глазами, начал свои мерзкие речи. Как я говорил, я уже принял решение, однако получилось так, будто я испугался вульгарной угрозы. А две минуты спустя я понял, что так оно и было.

— Ничего подобного, в вас говорит больное воображение. По существу, это самобичевание, ни в коем случае не предавайтесь этому греху, Джеймс, умоляю. Что касается остального, то мне жаль, что вы так думаете. Что это даст в конечном итоге?

— Человек должен быть на три четверти бесчувственным, чтобы так не думать. Не говоря уже о том, что он должен быть совершенно бесчувственным к чувству долга … Мистер Уотт, вот так будет отлично!

Стивен размышлял о том, стоит ли ему увещевать лейтенанта: «Не надо ненавидеть за это Джека Обри, не пейте так много, не губите себя. Как бы не произошел взрыв». Ведь, несмотря на внешнее спокойствие, Джеймс Диллон вспыльчив как порох, и сейчас он болезненно раздражен. Не решив, как ему поступить, Стивен пожал плечами и поднял правую руку ладонью вверх, словно желая сказать: «Да оставьте вы!» Однако про себя подумал: «Надо будет вечером заставить его выпить сильное слабительное — во всяком случае, это-то я сумею — и еще успокоительную настойку мандрагоры. А в дневнике запишу: "Д. Д. решил вообразить себя Иудой Искариотом, но поскольку его правая рука не ведает, что делает левая, то он направляет всю свою ненависть на бедного Д. О. Любопытный пример человеческой непоследовательности: ведь Д. О. вовсе не преследует Д. Д., напротив, симпатизирует ему».

— По крайней мере, — произнес Джеймс, подгребая к «Софи», — надеюсь, что после всей этой постыдной перетасовки мы все же вступим в сражение. Это превосходный способ примирить человека с самим собой, а иногда и со всеми остальными.

— А что этот малый в темно-желтом жилете делает на квартердеке?

— Это Прам. Капитан Обри наряжает его датским офицером. Это элемент нашей маскировки. Разве вы не помните желтый жилет, который был на шкипере «Кломера»? Они так традиционно одеваются.

— Нет, не помню. Скажите мне, такие вещи часто происходят в море?

— Ну конечно. Это вполне законная ruse de guerre[71]. Мы также часто вводим неприятеля в заблуждение фальшивыми сигналами, за исключением разве что сигналов бедствия. А теперь смотрите, не перепачкайтесь краской.

В этот момент Стивен свалился в море — в прогалину, образовавшуюся между шлюпкой и бортом шлюпа, как только они разошлись. Он сразу начал тонуть, выплыв лишь однажды, когда они снова сошлись, ударился головой и снова погрузился в воду, пуская пузыри. Большинство членов экипажа «Софи», умевших плавать, в том числе Джек, бросились в воду. Остальные подбежали с шлюпочными баграми, мартин-гиком, двумя небольшими дреками и безобразным шипастым крюком на цепи. Но нашли его ловцы губок на глубине пять саженей (тяжелый костяк при его росте, отсутствие жира и башмаки со свинцовыми подошвами), откуда и подняли его. Одежда его потемнела сильнее обычного, а лицо — побелело, с него ручьями текла вода, и он был страшно возмущен.

То, что произошло с доктором, не было эпохальным событием, однако оно принесло свою пользу, став предметом разговоров в констапельской в тот момент, когда для поддержания видимости цивилизованного общества потребовалась очень напряженная работа. Почти все это время Джеймс оставался мрачен, рассеян и молчалив; глаза у него налились кровью от выпитого грога, который, впрочем, не прибавил ему веселости и не опьянил его. Штурман был по-прежнему замкнут и, сидя за столом, время от времени украдкой поглядывал на Диллона. Когда все собрались за столом, зашел разговор о плавании: о том, что умение плавать — редкость среди моряков; о его пользе (сохранение жизни, получаемое от купания удовольствие, если позволяет климат; возможность доставить на берег линь в случае экстренной необходимости) и недостатках (продление предсмертных мучений при кораблекрушении, когда упадешь за борт и никто этого не заметит; искушение матушки-природы: Господь создал людей не для того, чтобы они умели плавать, и так далее); отмечали любопытный факт — тюленята не умеют плавать; говорили об использовании пузырей, лучшем способе обучения плаванию.

— Единственный правильный способ плавать состоит в следующем, — в седьмой раз повторял казначей. — Надо сложить руки так, словно ты молишься. — Прищурив глаза, он показал, как это делается. — Потом вы их выбрасываете вот так. — На этот раз он ударил по бутылке с такой силой, что она плюхнулась в салат «салмагунди», а оттуда, вся в густом соусе — прямо на колени Маршаллу.

— Так и знал, что ты это сделаешь! — вскричал штурман, вскочив с места и обтираясь. — Я говорил: «Рано или поздно ты грохнешь этот чертов флакон». И плавать-то ты толком не умеешь, треплешься, словно сукина выдра. Испортил мои лучшие нанковые штаны.

— Я не нарочно, — с хмурым видом отвечал казначей.

Все замолчали; вечер вновь скатился в дикую меланхолию.

Да и весь экипаж «Софи», которая с трудом, меняя галсы, шла к северу, заметно приуныл. Расположившись в своей уютной каютке, Джек читал составленный Стилом «Список кораблей и офицеров королевского флота» и чувствовал себя прегадко — не столько потому, что в очередной раз переел, или потому, что в список было включено много лиц, превосходящих его по старшинству, сколько потому, что он знал о невеселом настроении всей команды. Он не мог понять причин неприязни, возникшей в отношениях между Диллоном и Маршаллом. Он не догадывался, что в трех ярдах от него Джеймс Диллон пытался бороться с отчаянием с помощью молитв и робкой попытки смириться, хотя большая часть его сознания, занятого машинальным повторением молитв, превращала его отчаяние в ненависть к установленному порядку, к властям, а следовательно, к капитанам и всем тем, которые, ни разу в жизни не попав в конфликтные ситуации, связанные с вопросами долга или чести, могут ничтоже сумняшеся осудить его. И хотя Джек слышал шаги штурмана у себя над головой, он даже не догадывался о муках и страхе разоблачения, наполнявших любящее сердце этого бедняги. Зато сам он прекрасно понимал, что его тесный, замкнутый мир безнадежно разлажен, а его самого преследует гнетущее чувство неудачи, оттого что он не достиг цели, поставленной перед собой. Ему очень хотелось спросить у Стивена Мэтьюрина о причинах этой неудачи, он жаждал побеседовать с ним на разные темы и немного помузицировать. Однако понимал, что приглашение в каюту капитана равносильно приказу, хотя бы потому, что отказ от него — дело исключительное, это стало ему совершенно ясно, когда он накануне утром был так удивлен отказом Диллона. Не может быть равноправия там, где нет равенства, когда человек должен говорить: «Так точно». Такое согласие ничего не стоит, даже если оно искренне. Джек знал все это с самого начала своей службы. Подобные правила были совершенно очевидны, но он никогда не думал, что они окажутся в полной мере применимы к нему самому.

Ниже на шлюпе, в почти опустевшем мичманском кубрике, царила еще большая меланхолия: юноши начинали рыдать, едва присев. После того как Моуэтт и Пуллингс отправились с призами, оставшимся двум мичманам приходилось постоянно сменять друг друга на вахте, что означало, что ни один из них не спал больше четырех часов, а это нелегко в таком возрасте, когда постоянно не высыпаешься, когда так трудно вылезти из теплого гамака. А потом, при составлении своих исполненных почтения писем, они умудрились сильно испачкаться в чернилах и получили резкий выговор за свой внешний вид; кроме того, Баббингтон, не в силах сочинить что-нибудь, так подробно заполнил страницы расспросами о здоровье всех обитателей дома и деревни: людей, собак, лошадей, кошек, птиц и даже напольных часов из гостиной, что в результате его переполнила неодолимая ностальгия. Он также представил, как у него станут выпадать зубы и волосы, размягчаться кости, а лицо и тело покроются прыщами и болячками — в результате общения со шлюхами, как объяснил ему умудренный опытом писарь Ричардс. У юного Риккетса имелась другая причина расстраиваться: отец поговаривал о его переводе на судно снабжения или транспорт, поскольку служба там безопаснее и куда спокойнее. Юноша отнесся к перспективе расстаться с отцом с удивительным мужеством, но, оказалось, ему было трудно оставить «Софи» и жизнь, которая ему безумно нравилась.

Видя, что мичман шатается от усталости, Маршалл отправил его вниз, где тот сел на рундук, уткнувшись лицом в ладони, в половине четвертого утра, слишком усталый даже для того, чтобы забраться в гамак, и между его пальцами текли слезы.

В матросском кубрике было не так грустно, хотя несколько человек — гораздо больше, чем обычно — без особого удовольствия ожидали утра четверга, когда их станут пороть. Большинству остальных моряков не о чем было тревожиться, хотя впереди их ждал тяжкий труд и короткие перерывы на отдых. И все-таки экипаж «Софи» настолько чувствовал себя единой семьей, что каждый человек на борту понимал: что-то разладилось, а это куда хуже, чем обычная придирчивость офицеров. Что именно — никто не мог сказать, однако происшедшее нарушало привычное течение их мирной жизни. Уныние, охватившее квартердек, просочилось вперед, дойдя до хлева с козой, устроенного в клюз-баке, и даже до самых клюзов.

Что ж, «Софи», если рассматривать ее как единый организм, находилась не в самой лучшей своей форме, ни во время лавирования ночью при стихающей трамонтане, ни утром, когда на смену северному ветру (как часто случается в этих водах) с юго-запада натянуло тумана, который так любят те, кто никогда не вел судно через туман рядом с берегом, и который является предвестником жаркого дня. Но это состояние было ничто по сравнению с той тревогой, если не сказать — унынием и даже страхом, которые увидел Стивен, когда ступил на квартердек с рассветом.

Его разбудил барабан, отбивающий «Все по местам!». Он тотчас направился в кубрик, где с помощью Чеслина занялся своими инструментами. Сияющее и энергичное лицо сверху сообщило об «огромной шебеке, огибающей мыс, прямо у берега». Сообщение это доктор встретил с умеренным одобрением и немного погодя принялся точить ампутационный нож. Затем с помощью небольшого оселка, который специально купил в Тортосе, он заточил ланцеты и пилу. Время шло, лицо сменилось другим, искаженным и бледным, которое передало наилучшие пожелания от капитана и его приглашение подняться на палубу.

— Доброе утро, доктор, — произнес Джек, и Стивен заметил, что улыбка у него напряженная, а глаза жесткие и внимательные. «Похоже на то, как будто он вызвал духа не по силам». — Капитан мотнул головой в сторону длинного, стремительного, поразительно красивого судна, выделявшегося ярко-красной окраской на фоне унылых скал. Для своих размеров (в четыре раза превышавших вместимость «Софи») оно низко сидело в воде, но на корме располагалась высокая платформа, сильно выступающая над подзором, в то время как клювоподобный выступ выдавался на добрых двадцать футов за форштевень. Грот-мачта и бизань-мачта несли огромные изогнутые сужающиеся к обоим концам латинские реи, паруса на которых были повернуты ребром к юго-восточному ветру, чтобы «Софи» могла приблизиться к нему. Даже на таком расстоянии Стивен заметил, что и реи тоже окрашены в красный. Правый борт, обращенный к «Софи», имел не менее шестнадцати орудийных портов, а на палубах было чрезвычайно многолюдно.

— Тридцатидвухпушечный фрегат-шебека, — произнес Джек, — и он не может быть никем, кроме как испанцем. Крышки портов совершенно нас дезориентировали. До последнего момента мы думали, что это торговое судно — тем более что почти все матросы находились внизу. Мистер Диллон, незаметно уберите с палубы еще несколько человек. Мистер Маршалл, пошлите 3-4 человек, не больше, раздернуть риф на фор-марселе. Пусть не спешат, делают вид, что они новички. Андерсен, прокричите еще раз что-нибудь по-датски и пусть это ведро поболтается за бортом. — Понизив голос, он обратился к Стивену: — Видите эту лису? Порты открылись всего две минуты назад, из-за этой чертовой кровавой краски их было не видно. И хотя на ней собираются поднять прямые реи — взгляните на ее фок-мачту, — они в два счета могут вернуть назад латинские паруса и сразу же схватить нас. Мы должны идти прежним курсом — без вариантов — и посмотрим, удастся ли нам их одурачить. Мистер Риккетс, вы приготовили флаги? Немедленно снимите куртку и бросьте ее в рундук. Вот оно, начинается. — Орудие с квартердека фрегата выстрелило, и перед носом «Софи» пролетело ядро. После того как дым рассеялся, появился испанский флаг. — Действуйте, мистер Риккетс, — произнес Джек. На ноке гафеля «Софи» поднялся датский флаг, затем на фок-мачте взвился желтый карантинный флаг. — Прам, подойдите сюда, начинайте размахивать руками. Отдавайте команды на датском языке. Мистер Маршалл, неуклюже ложитесь в дрейф на расстоянии в полкабельтова. Не ближе.

Корабли сходились все ближе и ближе. На борту «Софи» воцарилась мертвая тишина: со стороны шебеки доносился говор. Встав сзади Прама, Джек, оставшийся в одной рубашке и панталонах без мундира, взялся за штурвал.

— Вы только посмотрите на всех этих людей, — произнес он, обращаясь наполовину к себе, наполовину к Стивену. — Их там, должно быть, сотни три, а то и больше. Через пару минут они нас окликнут. Послушайте, сэр, Прам собирается сказать им, что мы датчане и несколько дней назад вышли из Алжира. Попрошу вас помочь ему и перевести его слова на испанский или другой язык, какой вы сочтете подходящим.

В утренней тишине раздался окрик:

— Что за бриг?

— Громко и четко, Прам, — сказал Джек.

— «Кломер»! — прокричал рулевой старшина в темно-желтом жилете. Отразившись от скал, эхо вернулось к шлюпу, прозвучав с тем же вызовом, но гораздо тише.

— Потихоньку обстеньте фор-марсель, мистер Маршалл, — негромко произнес Джек, — и держите матросов на брасах. — Он не повышал голоса, зная, что офицеры фрегата направили на квартердек свои подзорные трубы. Капитан почему-то решил, что они усилят его голос.

Бриг начал терять ход, и в это время группы матросов на шебеке, ее орудийные расчеты, стали расходиться. Джек было подумал, что все кончено, и его сердце, спокойное до этого, громко забилось. Но нет. От фрегата отчалила шлюпка.

— Возможно, нам не удастся избежать сражения, — произнес Джек. — Мистер Диллон, я полагаю, пушки заряжены двумя ядрами?

— Тремя, сэр, — ответил Джеймс, и Стивен увидел в его глазах безумный счастливый блеск — такой взгляд он не раз замечал у него в былые годы. И в то же время это был уверенный взгляд хитреца, задумавшего сделать что-то совершенно безумное.

Бриз и течение продолжали относить «Софи» к фрегату, команда которого снова вернулась к работе по замене латинского вооружения прямым. Матросы густо облепили ванты, с любопытством поглядывая на покорный бриг, к которому вот-вот должен был подойти их баркас.

— Окликните офицера, Прам, — произнес Джек, и Прам подошел к ограждению. Громко, как настоящий моряк, он произнес что-то по-датски. Но слова «Алжир» почему-то не прозвучало. Лишь с большим трудом можно было разобрать слова «Берберийский берег».

Испанец-баковый гребец хотел было зацепиться багром, когда Стивен произнес по-испански — хотя и со скандинавским акцентом, но вполне понятно — фразу:

— Нет ли у вас на борту врача, который знает, как выглядит чума?

Баковый гребец опустил багор. Офицер спросил:

— А в чем дело?

— Несколько наших матросов заболели в Алжире, и боюсь, мы не можем сказать, чем именно.

— Табань! — приказал испанский офицер своим людям. — Где вы, говорите, высаживались?

— Алжир, Алжер, Аржел. Именно там наши матросы сходили на берег. Умоляю, скажите, как выглядит чума? Опухоли? Бубоны? Вы не посмотрите на наших больных? Прошу вас, сеньор, возьмите этот трос.

— Табань, — повторил офицер. — Так они сходили на берег в Алжире?

— Да. Так вы пришлете своего судового врача?

— Нет. Бедняги, да сохранит вас Господь и Матерь Божья.

— Можно мы к вам приедем за лекарствами? Умоляю, позвольте мне сесть в вашу шлюпку.

— Нет, — отвечал офицер, перекрестившись. — Нет, нет. Держитесь подальше, иначе мы будем стрелять. Уходите в море — море их вылечит. Да пребудет с вами Господь, бедняги. И счастливого вам плавания. — Было видно, как офицер приказал баковому гребцу выбросить багор в море, и как баркас быстро направился к ярко-красной шебеке.

Поскольку расстояние между судами было невелико, чей-то голос произнес несколько слов по-датски. Прам ответил. Затем какой-то высокий худой господин, находившийся на квартердеке, очевидно капитан, спросил, не видели ли они английский военный шлюп, бриг.

— Нет, — ответили они, и, когда расстояние между судами стало увеличиваться, Джек прошептал: — Спросите, как называется корабль.

— «Какафуэго», — донеслось до шлюпа с удалявшейся шебеки. — Счастливого плавания!

— И вам счастливого плавания.

— Выходит, это фрегат, — произнес Стивен, внимательно разглядывая «Какафуэго».

— Фрегат-шебека, — ответил Джек. — Поаккуратнее с этими брасами, мистер Маршалл, никакого проявления поспешности. Фрегат-шебека. Поразительно любопытное парусное вооружение, не правда ли? Мне кажется, быстроходнее судов не бывает: большая ширина на миделе, позволяющая нести огромную массу парусов, но с очень узкими флортимберсами. И им требуется очень большая команда, так как при встречном ветре судно несет латинское парусное вооружение, а когда ветер становится попутным, и дует прямо в корму или около того, на судне спускают латинские реи и поднимают вместо них прямые, что требует большого труда. На нем должно быть человек триста, как минимум. Сейчас они меняют паруса на прямые — следовательно, планируют идти вверх вдоль побережья. Поэтому нам следует идти на юг: хватит с нас его общества. Мистер Диллон, давайте взглянем на карту.

— Боже милосердный! — воскликнул Джек у себя в каюте, всплеснув руками и похохатывая. — Я уж решил, что на этот раз мы попались и теперь нас сожгут и потопят, а экипаж повесят, станут пытать и четвертуют. Что за сокровище этот доктор! Как он размахивал бакштовом[72] и с каким серьезным видом просил пустить его в шлюпку! Я его понял, хотя он и говорил очень быстро. Ха-ха-ха! Разве его выдумка не показалась вам забавной, а?

— Очень забавной, сэр.

— «Que vengan»[73], — говорит он таким жалобным голосом, размахивая линем, а они сторонятся его, такие мрачные и серьезные, словно стая сов. Que vengan! Ха-ха-ха… Ах ты Господи. Но вам, я вижу, не смешно.

— По правде говоря, сэр, я был настолько поражен тем, что мы удрали, что не успел оценить шутку.

— А чего бы вы хотели? — спросил его, продолжая смеяться, Джек. — Протаранить его?

— Я был убежден, что мы намереваемся атаковать его, — горячо воскликнул Диллон. — Я был убежден, что таково ваше намерение. И я был в восторге.

— 14-пушечный бриг против 32-пушечного фрегата? Вы это серьезно?

— Конечно. Когда испанцы стали поднимать баркас и половина их экипажа возилась с парусами, наш бортовой залп из пушек и ружей разнес бы их на куски, а с этим бризом мы бы оказались у них на борту раньше, чем они пришли в себя.

— Да быть не может! И вы думаете, это был бы честный удар?

— Возможно, я не большой знаток в вопросах чести, сэр, — сказал Диллон. — Просто я рассуждаю как боец.

Маон — и «Софи» окутывается дымом собственных пушек, дав залп с обоих бортов, а потом еще один, салютуя адмиральскому флагу на борту «Фудрояна», внушительная громада которого лежит между «Косичками» и артиллерийским причалом.

Маон — и отпущенные на берег матросы набивают желудки свежей жареной свининой и свежим хлебом до состояния буйного духа, буйного веселья: винные бочонки с кранами, гекатомба свиней, юные барышни, собирающиеся толпами отовсюду.

Джек, не шевелясь, сидел на стуле. Ладони у него вспотели, в горле пересохло. Из-под черных бровей с серебряной проседью лорд Кейт, сидевший по другую сторону стола, направил на него холодный взгляд серых проницательных глаз.

— Выходит, вы были вынуждены так поступить в силу обстоятельств? — спросил он.

Он имел в виду высадку пленных на остров Дракона, по сути, тема эта занимала его чуть ли не с самого начала их разговора.

— Так точно, милорд.

Адмирал помолчал, прежде чем заговорить вновь.

— Если бы вы сделали это в силу вашей недисциплинированности, — раздельно произнося слова продолжал старик, — из нежелания подчинить свое мнение мнению вашего начальства, то я был бы вынужден принять серьезные меры. Как вам известно, капитан Обри, леди Кейт очень расположена к вам. Мне и самому не хотелось бы нарушить ваши планы, поэтому позвольте говорить с вами совершенно откровенно…

Как только Джек увидел суровое лицо секретаря, то понял, что предстоит неприятный разговор, однако действительность превзошла самые худшие ожидания. Адмиралу было известно все, вплоть до мелких подробностей, — официальный выговор за дерзость, невыполнение распоряжений, касающихся определенных ситуаций, репутация чересчур независимого, безрассудного и даже недисциплинированного офицера, слухи о его недостойном поведении на берегу, пьянстве и так далее. Адмирал не видел ни малейшей возможности повышения его до кэптена, хотя капитан Обри не должен принимать это близко к сердцу — ведь многие офицеры никогда не получали повышения даже до коммандера, а коммандеры — это очень уважаемые люди. Можно ли человеку доверить командование линейным кораблем, если ему приходит в голову сражаться, руководствуясь собственными представлениями о стратегии? Нет, об этом не может быть и речи, если только не произойдет нечто совершенно из ряда вон выходящее. Послужной список капитана Обри не таков, чтобы им можно было гордиться… Лорд Кейт говорил рассудительно, стараясь быть справедливым, точно придерживаясь фактов и выбирая нужные слова. Сначала Джек только переживал, испытывал стыд и неловкость. Но по мере того как адмирал продолжал, он почувствовал жжение где-то возле сердца или чуть пониже — то были признаки яростного гнева, который мог охватить его. Джек потупился, иначе выдал бы себя своим взглядом.

— С другой стороны, — продолжал лорд Кейт, — вы обладаете одним важным качеством командира. Вы удачливы. Ни один из других моих крейсеров не нанес такого ущерба неприятельской торговле, ни один из них не захватил и половины взятых вами призов. Поэтому, когда вернетесь из Александрии, я отправлю вас в новое крейсерство.

— Благодарю вас, милорд.

— Это вызовет известную зависть, определенную долю критики, однако фортуна переменчива, и, пока она от вас не отвернулась, ею нужно воспользоваться.

Джек выразил адмиралу признательность, почтительно поблагодарил его за добрые советы, передал низкий поклон леди Кейт и отбыл. Он заставил себя отвечать адмиралу ровным тоном, однако пламя в груди продолжало жечь его изнутри, несмотря на обещанное крейсерство. Джек вышел из адмиральского кабинета с таким видом, что на лице часового возле дверей понимающая усмешка мгновенно сменилась выражением тупого равнодушия.

«Если и это ничтожество Харт вздумает разговаривать со мной в таком же тоне, — сказал себе Джек, вылетев на улицу и ненароком прижав какого-то горожанина к стене, — или позволит себе нечто подобное, я оторву ему, к чертовой матери, нос и плюну на службу».

— Мерси, моя дорогая, — взревел он, зайдя по пути в «Корону», — принеси мне бокал vino, будь хорошей девочкой, и copito aguardiente[74]. Черт бы побрал всех адмиралов, — добавил он, чувствуя, как в глотку прохладной струей льется живительное молодое вино.

— Но он отличный старый адмирал, дорогой capitano, — отвечала Мерседес, стряхивая пыль с синих лацканов его мундира. — Он будет назначить вас в крейсерство, когда возвращаетесь из Александрии.

Внимательно посмотрев на девушку, Джек Обри сказал:

— Мерси, querido[75], если бы ты знала об испанских рейсах хотя бы половину того, что знаешь о наших, как бы ты меня осчастливила. — Проглотив последнюю каплю обжигающего бренди, он заказал еще один стакан вина, этого успокаивающего достойного напитка.

— У меня есть тетушка, — отвечала Мерседес. — Вот она много чего знает.

— Да неужто, моя дорогая? В самом деле? — произнес Джек Обри. — Вечером ты мне расскажешь про нее. — Рассеянно поцеловав девушку, он надел отделанную галуном шляпу на новый парик и произнес: — А теперь к этому ничтожеству.

Однако получилось так, что капитан Харт принял его чрезвычайно учтиво и поздравил с операцией в Альморайре:

— Эта батарея чертовски досаждала нам. Три раза пробила корпус «Палласа» и сбила стеньгу «Эмеральды». Надо было давно разделаться с нею. — Затем пригласил Джека на обед и добавил: — Захватите с собой и вашего доктора, хорошо? Моя жена очень хочет встретиться с ним.

— Уверен, он будет счастлив, если только уже не получил другого приглашения. Надеюсь, миссис Харт в порядке? Я должен выразить ей мое почтение.

— Она в полном порядке, благодарю. Но звать ее нынче утром нет смысла. Она на верховой прогулке в обществе полковника Питта. Что это за удовольствие по такой жаре, ума не приложу. Кстати, вы можете оказать мне услугу, если пожелаете. Мой банкир хочет отправить своего сына на флот. У вас ведь есть вакансия для молодого человека, так что дело проще простого. Он очень приличный малый, его жена училась вместе с Молли. Вы увидите их обоих за обедом.

Стоя на коленях с подбородком на уровне крышки стола, Стивен наблюдал за тем, как самец богомола осторожно приближается к самке — великолепному экземпляру зеленого цвета, стоявшей вертикально на четырех задних ножках, перебирая двумя передними, словно в религиозном экстазе. Время от времени ее массивное тело содрогалось, и дрожь эта передавалась ее тонким членам. Тогда коричневый самец отскакивал назад. Затем он продвигался вперед параллельно крышке стола, осмотрительно вытягивая вперед длинные, опасно зазубренные передние ноги и усики. Даже при сильном освещении Стивен, казалось, мог видеть огонь, горящий в его больших овальных глазах.

Самка намеренно повернула голову назад под углом сорок пять градусов, словно оценивая кавалера. «Уж не одобрение ли это? — подумал Стивен, подняв лупу, чтобы разглядеть движения усиков. — Согласие?»

Бурый самец понял это движение именно таким образом и, сблизившись, оседлал ее: ногами он сжал ее надкрылья; его усики соприкоснулись с усиками самки и принялись их поглаживать. Кроме как дрожью от дополнительного веса тела самца, она никак не отреагировала на ласку, не оказала ему никакого сопротивления, и вскоре начался бурный процесс совокупления насекомых. Стивен засек время и отметил его у себя в записной книжке, лежавшей открытой на полу.

Шли минуты. Самец чуть переменил позу. Самка шевельнула своей треугольной головой, слегка качнув ею слева направо. Стивен увидел в лупу, как ее челюсти раскрылись и сомкнулись. Все произошло так быстро, что, несмотря на пристальное внимание, Стивен не смог уследить за движениями самки, и в следующее мгновение голова самца оказалась откушенной — и упала, словно лимон с дерева, прямо в молитвенно сложенные зеленые лапки. Она вгрызлась в голову своего любовника, и свет, горевший в его глазах, погас. Оставшееся у нее на спине обезглавленное тело самца продолжало совокупляться с еще большей энергией, чем прежде, поскольку все контролирующие центры теперь отсутствовали. «Ага», — с полнейшим удовлетворением произнес Стивен и снова отметил время.

Через десять минут самка откусила три фрагмента длинного туловища своего возлюбленного над верхним сочленением и с явным удовольствием съела их, роняя перед собой частицы хитинового панциря. То, что осталось от самца, по-прежнему крепко держало самку задними ногами и продолжало совокупляться…

— Вот вы где! — воскликнул Джек. — А я уже четверть часа жду вас.

— Ох, — вздрогнув, отозвался Стивен. — Прошу прощения, прошу прощения. Я знаю, как вы цените пунктуальность. Очень извиняюсь. Жаль, что я не могу вернуть время к началу совокупления, — продолжал он, осторожно прикрывая самку богомола и ее обед пустой коробкой с отверстиями. — Теперь я к вашим услугам.

— Ну нет, — отвечал Джек. — Только не в этих безобразных башмаках. Кстати, зачем вы подбили их свинцовыми набойками?

В любое другое время Джек получил бы очень резкий ответ, но Стивен понял, что утренняя встреча друга с адмиралом вышла не из приятных, и единственное, что он сказал, надев туфли, было следующее:

— Женщине не требуется от вас ни головы, ни даже сердца.

— Кстати, вы мне напомнили, — отозвался Джек. — Нет ли у вас чего-нибудь такого, чтобы у меня с головы не сваливался парик? Когда я переходил площадь, со мной произошла смешная история. В дальнем ее конце шел Диллон, держа под руку какую-то даму, по-моему, сестру губернатора Уолла, поэтому я старательно ответил на его приветствие. Я приподнял шляпу, и этот окаянный парик слетел у меня с головы. Можете потешаться, и это было действительно чертовски забавно. Но я был готов заплатить полсотни фунтов, лишь бы не выглядеть в его глазах смешным.

— Вот кусок лейкопластыря, — сказал Стивен. — Позвольте, я сложу его вдвое и приклею к вашей голове. Очень сожалею, что между вами и Диллоном установились такие напряженные отношения.

— Я тоже, — ответил Джек, нагнув к доктору голову. Затем в порыве откровенности, поскольку оба оказались в иной обстановке, к тому же на суше, где отношения совсем иные, чем на море, он сказал: — Я еще никогда не оказывался в таком тупике. Мой лейтенант обвинил меня — не хочется произносить это слово — в пассивности, а по сути — в трусости, после встречи с «Какафуэго». Первым моим желанием было потребовать от него объяснения и, естественно, сатисфакции. Но положение весьма своеобразно: он проигрывает так или иначе. Если я его угроблю, то что ж, тут все понятно. Но если он меня — то его мигом выгонят с флота, что для него равносильно смерти.

— Действительно, он страстно привязан к морской службе.

— И в любом случае, еще и «Софи» окажется в жалком состоянии… черт бы побрал этого дурака. Но, с другой стороны, он лучший первый лейтенант, какого только можно себе пожелать. Строгий, но не надсмотрщик, отличный моряк, с ним нет никаких забот о повседневной жизни шлюпа. Хочется думать, что он не хотел меня оскорбить.

— Конечно же, он не посмел бы усомниться в вашей храбрости, — сказал Стивен.

— Вы так думаете? — спросил Джек, глядя Стивену в глаза и покачивая в руке парик. — Вы не хотели бы отобедать у Хартов? — помолчав, спросил он. — Мне нужно туда идти, и я был бы рад, если вы составите мне компанию.

— Отобедать? — воскликнул Стивен, словно впервые узнав о существовании такого слова. — Отобедать? Конечно, я просто в восторге.

— У вас нет случайно зеркала? — спросил Джек.

— Нет. Но оно есть в комнате у мистера Флори. Мы можем к нему зайти, когда будем спускаться.

Несмотря на откровенное удовольствие от своего щегольского вида — он надел лучший мундир и золотой эполет — Джек никогда не заблуждался относительно собственной внешности и до этой минуты редко обращал на нее внимание. Но теперь, после того как долго и пристально изучал ее, он произнес:

— Мне кажется, я безобразно выгляжу.

— Верно, — согласился Стивен. — Даже очень. — Придя в порт, Джек обрезал остатки волос и приобрел этот парик, чтобы прикрыть шевелюру, которую обкорнал. Однако спрятать обожженное лицо, которое, несмотря на изготовленную доктором мазь, загорело на солнце, а также опухоль на лбу и заплывший глаз с цветущим желтизной синяком было невозможно. Так что с левой стороны Джек походил на крупного западноафриканского мандрила.

Покончив с делами в доме призового агента (прием очень любезный — сплошные поклоны и улыбки), оба отправились на обед. Предоставив Стивену созерцать древесную лягушку возле фонтана в патио, Джек увидел Молли Харт, сидевшую в одиночестве в прохладном вестибюле.

— Боже мой, Джек! — воскликнула она, уставившись на него. — Парик?

— Это я на время, — отвечал Джек, быстрыми шагами направляясь к ней.

— Осторожно, — прошептала она, усаживаясь за отделанный яшмой, ониксом и сердоликом стол шириной три и длиной семь с половиной футов, весивший девятнадцать хандредвейтов. — Прислуга.

— В летнем домике нынче вечером? — прошептал он.

Покачав головой, сопровождая свои слова выразительной мимикой, она проговорила:

— Indisposée[76]. — Затем тихо, но вполне отчетливо продолжала, — позвольте рассказать вам о людях, которые придут на обед — чете Эллис. Насколько мне известно, она родом из одной известной семьи. Во всяком случае, она училась вместе со мной в школе миссис Капелл. Разумеется, она, будучи много старше меня, уже тогда была взрослой девушкой. Затем она вышла замуж за этого мистера Эллиса, коммерсанта из Сити. Он уважаемый, порядочный господин, чрезвычайно богатый и разумно распоряжается нашими деньгами. Я знаю, что капитан Харт многим ему обязан, а я целую вечность знаю Летицию, так что получаются двойные — как это назвать, узы? Они хотят отправить своего сына на флот, и мне доставило бы большое удовольствие, если бы…

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы доставить вам удовольствие, — внушительно заявил Джек. Слова «наши деньги» неприятно задели его.

— Доктор Мэтьюрин, я так рада, что вы сумели прийти, — воскликнула миссис Харт, поворачиваясь к двери. — Среди моих гостей есть очень ученая дама, с которой я хочу вас познакомить.

— В самом деле, мадам? Счастлив слышать это. Скажите, в каких же науках она преуспела?

— О, во всех, — весело ответила миссис Харт.

По-видимому, таково же было и мнение Летиции, поскольку она тотчас же высказала Стивену свои взгляды на лечение рака и на поведение союзников. В обоих случаях ответ был один: молитва, любовь и евангелизм. Это было странное, похожее на куклу существо с неподвижным лицом — одновременно робкое, чрезвычайно самодовольное и угрожающе моложавое. Говорила она медленно, странно извиваясь торсом и уставясь при этом на живот или локоть собеседника Поэтому для ее описания понадобилось бы вдохновение особого рода. Муж ее был высоким господином с воловьими глазами и влажными ладонями, с кротким, ангельским выражением лица и кривыми ногами, вогнутыми внутрь так, что колени задевали друг друга. Не будь у него таких коленей, он был бы в точности похож на дворецкого. «Если этот человек долго проживет, — думал про себя Стивен, слушая, как Летиция разглагольствует о Платоне, — то он станет скрягой. Но, скорее всего, он повесится. Частые запоры, геморрой, плоскостопие».

За стол сели вдесятером. Стивен убедился, что его соседкой слева оказалась миссис Эллис. Справа сидела мисс Уэйд — непритязательная, добродушная девушка, отличавшаяся хорошим аппетитом, которую не смущала влажность при температуре девяносто градусов по Фаренгейту или требования моды. Рядом с нею сидел Джек, затем миссис Харт, справа от нее — полковник Питт. Вместе с мисс Уэйд Стивен увлеченно обсуждал сравнительные достоинства раков и омаров, когда слева от него прозвучал громкий голос Летиции — он был настолько настойчивым, что было невозможно не обратить на него внимания.

— Не могу взять в толк: если вы, как он мне заявляет, настоящий врач, то каким образом вы попали на флот? Как вы попали на флот, если вы действительно доктор?

— По бедности, мадам, по бедности. Кроме того, на берегу клистирами золота не добыть. И, конечно же, благодаря пламенному желанию пролить кровь за отчизну.

— Джентльмен шутит, любимая, — произнес ее муж, сидевший напротив нее. — Со всеми этими призами он просто золотой мешок, как говорят у нас в Сити, — кивая головой и лукаво улыбаясь, добавил он.

— Ах вот как, — воскликнула пораженная Летиция. — Да он остряк. С ним надо быть поосторожнее, скажу я вам. И тем не менее, вы же должны заниматься и простыми матросами, доктор Мэтьюрин, а не только мичманами и офицерами: это, должно быть, очень противно.

— Что вы, мадам, — отвечал Стивен, с любопытством разглядывая собеседницу: для такой миниатюрной и богобоязненной женщины она выпила удивительно большое количество вина, отчего лицо ее покрылось пятнами. — Что вы, мадам, я справляюсь с ними в два счета, уверяю вас. Обычное мое лекарство — это порка.

— Вот это правильно, — произнес всё это время молчавший полковник Питт. — У себя в полку я не допускаю никаких жалоб.

— Доктор Мэтьюрин отменно строг, — заметил Джек. — Он зачастую рекомендует мне пороть матросов для профилактики — это выводит их из апатии, да и небольшое кровопускание идет им на пользу. Мы всегда говорим, что сотня ударов плетью на шкафуте стоит стоуна[77] серы и патоки.

— Вот это дисциплина, — кивая головой, одобрил мистер Эллис.

Стивен заметил, что у него с колен сползла на пол салфетка. Нагнувшись, он увидел двенадцать пар ног, три из которых принадлежали столу и девять — гостям. Мисс Уэйд скинула туфли; дама напротив него уронила смятый платок; начищенный сапог полковника Питта прижимался к правой ноге миссис Харт, а к левой, далеко отставленной от правой, не менее массивный башмак Джека, украшенный пряжкой.

Одно блюдо сменялось другим. Гости поглощали какую-то местную пищу, отваренную в соленой воде, пили какое-то вино, разбавленное кислым соком местных фруктов. Стивену довелось услышать от соседки следующую фразу:

— Я слышала, что у вас на корабле очень высока мораль.

Спустя некоторое время миссис Харт встала из-за стола и, немного прихрамывая, направилась в гостиную. Мужчины собрались в конце стола, продолжая щедро угощаться мутным портвейном.

Вино наконец-то раскрыло подлинную натуру мистера Эллиса. Робость и неуверенность, спрятанные под лоском богатства, исчезли, и он принялся рассказывать собравшимся о дисциплине — порядок и дисциплина существуют испокон веков. Семья, дисциплинированная семья, является краеугольным камнем христианской цивилизации; начальники — так сказать, отцы своих многочисленных семей, и любовь к ним проявляется в их твердости. Твердость. Его друг Бентам — джентльмен, написавший «В защиту ростовщичества» (книга эта достойна быть напечатанной золотыми буквами) — изобрел машину для порки. Твердость и страх, поскольку двумя важнейшими двигателями прогресса в мире являются жадность и страх, джентльмены. Посмотрите на французскую революцию, на позорный мятеж в Ирландии, не говоря о неприятностях в Спитхеде и Норе (при этом он лукаво посмотрел на каменные лица слушателей) — все это вызвано жадностью, и подавить ее можно страхом.

Мистер Эллис чувствовал себя у капитана Харта как дома. Без спроса подошел к буфету, открыл отделанные свинцом дверцы и достал ночную вазу. Посмотрев через плечо, он, не останавливаясь ни на минуту, продолжал рассуждать, что нижние классы, вполне естественно, смотрят снизу вверх на джентльменов и любят их, как подобает простым людям. Только джентльмены годны на то, чтобы стать офицерами. Так повелел Господь, объяснил он, застегивая ширинку. Снова сев за стол, он заметил, что знает один дом, где ночной горшок из литого серебра. Семья дело хорошее — он выпьет за дисциплину. Розга вещь хорошая — он выпьет за розгу во всех ее формах. Пожалеешь розог — испортишь ребенка: кого люблю, того наказываю.

— Вы бы пришли к нам на судно как-нибудь утром в четверг. Вы бы увидели, как помощник боцмана любит наших наказуемых, — заметил Джек.

Полковник Питт, смотревший на банкира тяжелым взглядом, в котором сквозило неприкрытое презрение, громко расхохотался и ушел, сославшись на свои служебные обязанности. Джек намеревался последовать его примеру, но тут мистер Эллис попросил его остаться. Ему нужно было сказать капитану несколько слов.

— Я веду некоторые дела в интересах миссис Джордан и имею честь, великую честь быть представленным герцогу Кларенсу, — с важным видом заговорил он. — Вы когда-нибудь встречали его?

— Я знаком с его высочеством, — отвечал Джек, который служил вместе с этим в высшей степени непривлекательным громилой — выходцем из Ганновера, у которого была горячая голова и холодное сердце.

— Я осмелился упомянуть имя нашего Генри и сказал, что мы надеемся сделать из него морского офицера. Он снизошел до того, что посоветовал отправить его в море. Мы с женой тщательно обсудили этот вопрос и решили, что будет лучше всего, если он попадет на небольшое судно, чем на линейный корабль, поскольку экипаж там зачастую бывает смешанный. Вы понимаете, что я имею в виду. А моя жена очень разборчива, она из рода Плантагенетов. Кроме того, некоторые из этих капитанов захотят, чтобы их юные джентльмены получали содержание пятьдесят фунтов в год.

— Я всегда настаиваю, чтобы моим мичманам их попечители гарантировали, самое малое, пятьдесят, — отозвался Джек.

— Ах вот как, — немного смутившись, произнес мистер Эллис. — Но я полагаю, что добрую часть вещей можно взять и подержанными. Не то чтобы я беспокоился об этом, в начале войны все мы, живущие по соседству, направили Его Величеству официальное письмо, заверяя его в том, что мы поддержим его своими жизнями и имуществом. Я не возражаю против полусотни фунтов или даже больше, при условии, что корабль будет респектабельным. Миссис X., старинная подруга моей жены, рассказывала нам о вас, сэр. Кроме того, вы твердый тори, как и я. А вчера мы видели лейтенанта Диллона, который, насколько мне известно, приходится племянником лорду Кенмеру и имеет собственное поместье. Он мне кажется настоящим джентльменом. Короче говоря, сэр, если вы возьмете к себе моего мальчика, — прибавил он со странной веселостью, явно вопреки своему желанию, то могу сказать, опираясь на мои предчувствия и мое знание рынка, вы об этом не пожалеете. Вы не останетесь в накладе, хи-хи!

— Давайте присоединимся к дамам, — предложил капитан Харт, краснея от стыда за своего гостя.

— Лучше всего взять его в море на месяц или около того, — произнес Джек, поднимаясь. — Тогда он поймет, нравится ли ему флотская служба и годен ли он к ней. А потом мы сможем вернуться к этому разговору.

— Прошу прощения за то, что затащил вас в это общество, — произнес капитан, взяв Стивена под локоть и помогая спуститься по «Косичкам». При их появлении вверх по раскаленным стенам взбежали зеленые ящерицы. — Даже не предполагал, что Молли Харт способна устроить такой отвратительный обед. Не понимаю, что это нашло на нее. Вы заметили того солдафона?

— В алом с золотом мундире и сапогах?

— Именно. Он являет собой превосходный пример того, о чем я твердил — армия делится на два сорта людей: одни — добрые и вежливые, каких не сыскать, вроде моего милого старого дядюшки; другие — неотесанные, грубые мужланы вроде этого. Не то что на флоте. Сколько раз я видел подобную картину и до сих пор не могу понять, как такие разные люди уживаются. Хотелось бы, чтобы он не слишком досаждал миссис Харт. Иногда она ведет себя чересчур свободно и раскованно, ни о чем не задумываясь, и это может повредить ее репутации.

— Господин, чью фамилию я забыл, — финансист, — оказался весьма любопытным объектом для наблюдения, — заметил Стивен.

— Ах, вы о нем, — отозвался Джек без всякого интереса. — А чего вы хотите, когда человек весь день напролет думает лишь о деньгах? Такие, как он, даже пить не умеют. Должно быть, Харт многим ему обязан, если впускает его дальше порога.

— Он действительно оказался тупым невеждой и наглым глупцом, но я искренне восхитился им. Типичный буржуа в состоянии социального брожения. И столь же типичные признаки страдающего запорами и геморроем пациента: вогнутые внутрь колени, опущенные плечи, плоские ступни, смотрящие в разные стороны, запах изо рта, крупные выпученные глаза, внешняя кротость. Но вы, конечно, заметили, с какой женской настойчивостью он твердил об авторитете и порке, после того как напился в стельку? Могу поспорить, что он страдает почти полным мужским бессилием. Этим объясняется несносная говорливость его жены, ее желание преобладать, глупейшим образом сочетающееся с девичьими манерами и редеющими волосами. Через год, а то и раньше, она облысеет.

— Хорошо бы все страдали этим самым бессилием, — мрачно заметил Джек. — Это уберегло бы нас от многих неприятностей.

— После того как я увидел родителей, мне не терпится познакомиться с этим юношей, плодом крайне непривлекательных чресл. Окажется ли он никчемным маменькиным сынком? Или маленьким капралом? А может, детская жизнерадостность…

— Могу сказать, что он окажется обычной маленькой занозой, черт бы его побрал. Но, по крайней мере, вернувшись из Александрии, мы уже будем знать, может ли из него получиться что-нибудь толковое. До конца миссии нас ничто не связывает.

— Вы упомянули Александрию?

— Да.

— В Нижнем Египте?

— Да. Разве я вам не говорил об этом? Мы должны доставить донесение эскадре сэра Сиднея Смита до того, как отправимся в следующее крейсерство. Видите ли, он наблюдает за французами.

— Александрия, — произнес Стивен, останавливаясь посередине набережной. — О радость! До чего же добрый адмирал — pater classis[78]. О, как я ценю этого достойного господина!

— Нам предстоит всего лишь прогулка по Средиземному морю — примерно шесть сотен лиг в каждый конец, имея лишь ничтожные шансы наткнуться на приз.

— Я и не знал, что вы такой приземленный, — воскликнул Стивен. — Как не стыдно! Александрия — это же историческое место.

— И то правда, — отозвался Джек, к которому при виде радостного настроения Стивена вернулись его обычная веселость и жизнерадостность. — А если нам повезет, то мы увидим и горы Кандии. Впрочем, надо возвращаться на борт. Если мы по-прежнему будем здесь стоять, то нас собьет какой-нибудь экипаж.

«Грех жаловаться, — писал Стивен, — но когда я думаю, что мог бы ходить по раскаленным пескам Ливии, кишащим (по словам Голдсмита) змеями различной степени злобности; что я мог бы ступить на берег у Канопы, лицезреть ибиса, взирать на мириады mareotic grallatores, возможно, увидел бы даже крокодилов; что меня провезут мимо северного побережья Кандии, где целый день можно было видеть гору Ида; что настанет минута, когда Цитера окажется на расстоянии всего лишь получаса ходу, но, несмотря на все мои просьбы, не будет сделано остановки и они не «лягут в дрейф» ради чудес, которые так близко от курса нашего судна — Киклады, Пелопоннес, великие Афины, но есть запрет отклоняться от него даже на полдня, то мне трудно воздержаться от того, чтобы не пожелать душе Джека Обри отправиться к дьяволу. С другой стороны, когда я рассматриваю эти записи не как серию неисполнившихся возможностей, а как результат достижений, то сколько поводов я нахожу для разумных восторгов! Гомерово море (раз уж не гомерова земля), пеликан, огромная белая акула, которую столь любезно поймали матросы, голотурии, euspongia mollissima[79] (те самые, которыми, по словам Поггия, Ахилл набивал свой шлем), чайка, которую не удалось определить, черепахи! Ко всему прочему, эти недели выдались одними из самых спокойных в моей жизни и могли бы стать счастливейшими, если бы я не знал, что Д. О. и Д. Д. могли бы убить друг друга самым цивилизованным способом при ближайшей высадке на берег, поскольку, как мне представляется, на море такие вещи не могут произойти. Д. О. до сих пор крайне уязвлен некоторыми замечаниями относительно «Какафуэго»: он считает, что Д. Д. усомнился в его храбрости — это для него непереносимо, мысль эта угнетает его. Что касается Д. Д., то, хотя он стал поспокойнее, но совершенно непредсказуем: внутри его кипят гнев и недовольство, которые однажды каким-то образом вырвутся наружу. Как именно — не знаю. Кажется, что мы сидим на пороховой бочке в вовсю работающей кузнице, а кругом разлетаются искры (под искрами я разумею возможность обиды)».

Действительно, если бы не эта напряженная обстановка, эта нависшая над всеми туча, то трудно вообразить себе более приятный способ провести последние дни лета, чем плавание через все Средиземное море со всей скоростью, на которую был способен шлюп. Теперь судно шло гораздо быстрее, чем прежде, потому что Джеку удалось самым удачным образом удифферентовать его, переместив грузы в трюме таким образом, чтобы опустить корму и восстановить наклон мачт, исходно запланированный испанцами. Более того, ловцы губок вместе с дюжиной умеющих плавать матросов «Софи», следовавших их указаниям, использовали каждую минуту штиля во время пребывания шлюпа в родных для них греческих водах, очищая днище. Стивену вспомнился вечер, когда он сидел на палубе в теплых сгущающихся сумерках, созерцая водную поверхность почти без единой морщинки. Однако «Софи» удалось поймать брамселями струю ветра, оставляя на воде прямой шепчущий след, переливавшийся неземной красоты сиянием, видимым за четверть мили. Ясные дни и звездные ночи. Ночи, когда постоянно дувший с побережья Ионического моря бриз наполнял прямой грот, даже за брасы браться не нужно было, вахта сменяла вахту, они с Джеком сидели на палубе и упоенно пиликали до тех пор, пока роса не расстраивала струны. И дни — когда рассветы были так прекрасны, а кругом царило такое безмолвие, что моряки боялись произнести лишнее слово.

Плавание, начальный и конечный пункты которого далеко отстояли друг от друга, само по себе было событием. После того как призовые команды вернулись, судно было полностью укомплектовано. Работы было немного, особенной спешки нет, изо дня в день служба шла своим чередом, ежедневно повторялись артиллерийские учения, выигрывая секунду за секундой до тех пор, пока однажды, достигнув меридиана 16° 31' восточной долготы, второй вахте не удалось сделать три бортовых залпа ровно за пять минут. И самое главное — чрезвычайно ясная погода и (если не считать ничегонеделание во время штиля, продолжавшегося неделю с лишним, далеко на востоке, почти сразу после того, как они расстались с эскадрой сэра Сиднея) задувшие попутные ветра. Когда умеренный «левантер»[80] задул сразу после того, как хроническая нехватка воды вынудила экипаж идти к Мальте, Джек невесело заметил:

— Это было слишком хорошо, чтобы длиться долго. Боюсь, нам придется за это заплатить, и очень скоро.

У него было горячее желание совершить быстрый переход, который убедил бы лорда Кейта в его приверженности долгу, его надежности. Ни одна фраза, которую он услышал за всю свою взрослую жизнь, так не подействовала на него, как брошенное адмиралом замечание относительно чина кэптена. Произнесенная с самыми добрыми намерениями, она прозвучала весьма убедительно и теперь преследовала его.

— Не понимаю, почему вас так заботит этот византийский чин, — заметил Стивен. — Ведь, в конце концов, вас уже называют капитаном Обри, и точно так же вас будут называть после предполагаемого повышения. Насколько мне известно, никто не говорит: «Кэптен по званию такой-то и такой-то». Неужели вами движет желание капризного ребенка — заполучить, для симметрии, и второй эполет?

— Разумеется, это желание заполняет мои мысли наряду с желанием получать лишние восемнадцать пенсов в день. Но позвольте указать вам, сэр, что вы во всем заблуждаетесь. В настоящее время меня титулуют капитаном лишь из вежливости. Я завишу от любезности шайки окаянных мерзавцев — так судового лекаря из вежливости называют доктором. Как бы вам понравилось, если бы какой-то хам, решив проявить свою натуру, вздумал назвать вас мистером М.? Между тем, если бы наконец мне присвоили этот чин, то я по праву стал бы капитаном. Да и то, я переместил бы свою «швабру» с одного плеча на другое. Право носить оба эполета я получил бы лишь после трех лет выслуги. Дело вот в чем. Всякий морской офицер, у которого голова на месте, страстно желает получить звание кэптена по следующей причине. Стоит преодолеть этот барьер — и с тобой все в порядке. Я имею в виду, что отныне только и остается ждать, пока тебя не произведут в адмиралы.

— Это и есть вершина человеческого счастья?

— Конечно! — воскликнул Джек, выпучив на него глаза. — Разве вам это непонятно?

— Ну разумеется.

— А потом, — продолжал Джек, улыбаясь карьерным грезам, — а потом, попав в него, будешь подниматься по списку, независимо от того, командуешь ты кораблем или нет, строго в соответствии с выслугой. Сначала ты контр-адмирал синего флага, контр-адмирал белого, затем красного. Потом ты вице-адмирал синего флага — и так далее, до упора. Причем от тебя не требуется никаких заслуг, не будет никакого отбора. Вот что мне нравится. А до той поры необходим интерес, удача или одобрение начальников — по большей части, компании старух. Ты должен им угождать: так точно, сэр; никак нет, сэр; с вашего позволения, сэр; ваш покорный слуга, сэр… Чувствуете запах баранины? Вы не откажетесь отобедать со мной? Я пригласил на обед вахтенного офицера и мичмана.

Вахтенным офицером оказался Диллон, а исполняющим должность мичмана — юный Эллис. Джек давно решил, что в их отношениях не будет явного разрыва, варварской угрюмости, и раз в неделю приглашал к столу офицера (а иногда и мичмана), стоявшего на предполуденной вахте, кто бы это ни был. Раз в неделю его, в свою очередь, приглашали на обед в констапельскую. Диллон молча согласился с заведенным порядком, и, на первый взгляд, между ним и капитаном установились вполне безоблачные отношения, чему способствовало то, что они редко оставались с глазу на глаз.

В данном случае в качестве громоотвода выступал Генри Эллис. Он оказался обыкновенным юношей, скорее приятным, чем наоборот. Чрезвычайно робкий и скромный, он с самого начала стал объектом издевательств и шуток со стороны Баббингтона и Риккетса. Но теперь уже освоился и стал чересчур разговорчив. Впрочем, за капитанским столом он сидел, словно проглотив аршин и набрав в рот воды. Кончики его пальцев и ушей были так чисты, что просвечивали. Прижав локти к бокам, он по-волчьи глотал, не разжевывая, куски баранины. Джеку всегда нравилась молодежь, и поэтому он решил уделить внимание гостю. Налив ему вина, он дружелюбно улыбнулся и сказал:

— Вы, ребята, читали какие-то стихи на фор-марсе этим утром. Я бы сказал, первоклассные стихи. Это мистера Моуэтта? Мистер Моуэтт неплохо рифмует.

Капитан был прав. Стихотворение мичмана, посвященное привязыванию нового грота, восхитило всю команду шлюпа, но на беду автор умудрился вставить в качестве части общего описания следующее:

«У Маймонида есть рассказ о лютнисте, который, когда потребовалось играть по какому-то поводу, обнаружил, что он совершенно забыл не только то произведение, которое должен был исполнить, но вообще искусство игры на лютне, постановку пальцев, все остальное, — писал Стивен. — Иногда меня охватывает страх, что подобное может случиться и со мной, — страх вполне обоснованный, поскольку со мной произошло нечто похожее. Будучи юношей, я вернулся в Агамор после восьми лет отсутствия и пошел повидать Брайди Кулан, которая заговорила со мной по-ирландски. Ее голос был мне поразительно знаком (еще бы, она была моей кормилицей), знакомы были интонации и даже слова, однако я ничего не понимал — произносимые ею слова для меня ровно ничего не значили. Я был ошеломлен этим открытием. Я вспомнил об этой истории, открыв, что больше не знаю, что мои друзья чувствуют, намереваются делать или хотят сказать. Очевидно, что Д. О. ожидало горькое разочарование в Сьюдаделе, и он переживает его глубже, чем я мог бы от него ожидать. Также очевидно, что Д. Д. по-прежнему глубоко несчастен. Но кроме этого, я не знаю почти ничего — каждый из них замкнулся в себе, и я не могу заглянуть им в душу. Мое беспокойство, разумеется, не помогает делу. Я не должен быть мрачным, раздражительным упрямцем (чему способствует отсутствие физических упражнений). Однако, должен признаться, что, хотя я их люблю, я готов послать их обоих ко всем чертям с их заносчивостью, эгоцентричным отношением к вопросам чести и их недальновидным подталкиванием друг друга к бессмысленным подвигам, которые, весьма вероятно, закончатся их преждевременной гибелью. Их гибель — это их личное дело, но это может кончиться и моей гибелью, не говоря об остальном экипаже. Погубленная команда, потопленный корабль и мои уничтоженные коллекции — а на другой чаше весов ничего, кроме честолюбия этих господ?

Систематическое пренебрежение всеми другими аспектами существования — вот что меня возмущает. Половину своего времени я трачу на то, чтобы прочищать их желудки, пускать им дурную кровь, предписывать нежирную пищу и снотворное. Оба едят слишком много, слишком много пьют, особенно Д. Д. Иногда я боюсь, что они отгородились от меня оттого, что договорились встретиться следующий раз на берегу как дуэлянты и прекрасно понимают, что я постараюсь этому помешать. Как они выводят меня из себя! Если бы им пришлось драить палубу, ставить паруса, чистить гальюн, то нам не пришлось бы что ни день слышать об их капризах. У меня не хватает на них терпения. Они до странности незрелы для мужчин своего возраста и своего положения, хотя следует признать, иначе они бы здесь не оказались: зрелый, развитой ум и военная морская служба — две вещи несовместные, умный не будет бродить по всем морям с тем, чтобы с кем-то помериться силами. Несмотря на свою чувствительность (перед тем как мы добрались до Сьюдаделы, он исполнял свое переложение «Deh vieni» с подлинным изяществом), Д. О. во многих отношениях больше подошел бы на роль главаря карибских пиратов лет сто назад. А Д. Д. , при всей его сообразительности, может стать своего рода инквизитором — этаким Лойолой Судного дня, если только прежде того ему не проломят голову или не проткнут его насквозь. Я очень часто вспоминаю тот злополучный разговор…»

К удивлению команды, покинув Сьюдаделу, «Софи» направилась не в сторону Барселоны, а на вест-норд-вест и на рассвете, обойдя мыс Салу на расстоянии оклика, сцапала груженое испанское каботажное судно водоизмещением около 200 тонн, на котором были установлены шесть 6-фунтовок (не открывших по ним огня). Шлюп подошел к испанцу со стороны берега так аккуратно, словно рандеву назначили шесть недель назад и испанский капитан пришел на место встречи с точностью до минуты.

— Очень выгодное коммерческое предприятие, — заметил Джеймс, наблюдая, как приз с попутным ветром направляется на восток, в Порт-Маон, в то время как они, лавируя, галс за галсом пробирались на север в свою зону крейсирования, к одному из самых оживленных морских торговых путей в мире. Но это был не тот разговор (пусть и тоже неудачный), который Стивен имел в виду.

Нет, не тот. Тот произошел позднее, после обеда, когда доктор находился на квартердеке вместе с Джеймсом. Они непринужденно обсуждали различные национальные привычки — привычку испанцев засиживаться допоздна, привычку французских мужчин и женщин вместе выходить из-за стола и тотчас направляться в гостиную; привычку ирландцев засиживаться за бокалом вина до тех пор, пока кто-то из гостей не предложит расходиться; обычай англичан предоставлять такое решение хозяину; характерные различия в проведении поединков.

— Дуэли — очень редкое явление в Англии, — заметил Джеймс.

— Это верно, — ответил Стивен. — Когда я впервые приехал в Лондон, то я, например, удивился, узнав, что англичанин может целый год не выходить на поединки.

— Да, — сказал Джеймс, — представления о вопросах чести значительно отличаются в двух королевствах. Я не раз задирал англичан, что в Ирландии непременно привело бы к вызову на дуэль, но результата не последовало. У нас это назвали бы удивительной робостью — или же следовало назвать это застенчивостью? — Диллон иронически пожал плечами и хотел было продолжить, но тут световой люк, располагающийся на квартердеке, открылся, в нем появились голова и массивные плечи Джека. «Никогда не думал, что такое простодушное лицо может выглядеть таким мрачным и злым», — подумал Стивен.

«Уж не намеренно ли сказал это Д. Д.? — записал он. — В точности не знаю, но подозреваю, что это так, судя по замечаниям, которые он делает в последнее время, — возможно, замечаниям непреднамеренным, всего лишь бестактным, но, взятые вместе, они выставляют разумную осторожность с неприглядной стороны. Я не знаю. А следовало бы. Единственное, что я знаю, это то, что когда Д. О. гневается на своих начальников, раздраженный субординацией, требуемой службой, вследствие своего беспокойного темперамента, или (как сейчас) терзаемый неверностью возлюбленной, он находит выход в насилии, в действии. Д. Д., движимый злобой, поступает таким же образом. Разница в следующем. По-моему, если Д. О. стремится лишь к шуму и грохоту, напряженной деятельности ума и тела, живя одной минутой, то Д. Д. хочет много большего, чего я очень опасаюсь». Закрыв дневник, Стивен долгое время смотрел на его обложку, уносясь мыслями куда-то вдаль, пока стук в дверь не заставил его очнуться.

— Мистер Риккетс, — сказал доктор, — чем могу быть вам полезен?

— Сэр, — отвечал мичман, — капитан просит вас подняться на палубу и взглянуть на берег.

— Слева, к югу от столба дыма, холм Монтжуик, на котором стоит большой замок, а выступ справа — это Барселонета, — объяснял Стивен. — За городом возвышается Тибидабо. Мальчишкой я впервые в жизни увидел здесь краснолапого сокола. Если соединить линию, идущую от Тибидабо через собор, к морю, то вы увидите мол Санта-Креу и большой торговый порт. Слева от него маленькая бухта, в которой стоят королевские корабли и канонерки.

— Много канонерок? — спросил Джек.

— Пожалуй, хотя подсчетом я не занимался. — Кивнув головой, Джек острым взглядом окинул бухту, запоминая детали, и, нагнувшись вниз, крикнул:

— На палубе! Спускайте аккуратно. Баббингтон, поживей с тем линем.

Стивен приподнялся на шесть дюймов над своим насестом у топа мачты, и, сложив руки, чтобы по пути ненароком не хвататься за тросы, реи и блоки, при помощи ловкого, как обезьяна, Баббингтона, подтянувшего его к наветренному бакштагу, был спущен с головокружительной высоты на палубу, где матросы извлекли его из кокона, в котором поднимали наверх; у всех на борту уже давно сложилось мнение о моряцких способностях доктора.

Он рассеянно поблагодарил их и спустился вниз, где помощники парусного мастера зашивали труп Тома Симмонса в его гамак.

— Осталось лишь дождаться ядра, сэр, — сказали они. В этот момент появился Дей, несший в сетке пушечные ядра «Софи».

— Решил оказать ему последнюю услугу, — сказал констапель, ловко укладывая их в ногах у юноши. — Мы с ним вместе плавали на «Фебе». Он и тогда часто болел, — поспешно добавил он.

— Что правда, то правда. Том никогда не отличался крепким здоровьем, — подтвердил один из помощников парусного мастера, сломанным зубом перерезая нитку.

Известная деликатность этих слов имела целью утешить Стивена, потерявшего пациента. Несмотря на все его старания, больной, в течение четырех суток находившийся без сознания, так и не пришел в себя.

— Скажите мне, мистер Дей, — сказал доктор после того, как помощники парусного мастера ушли, — много ли он выпил? Я спрашивал об этом его друзей, но они отвечают уклончиво, то есть лгут.

— Конечно, лгут, сэр, поскольку пьянство запрещено уставом. Много ли он выпил? Видите ли, Том был хорошим парнем, его любили, так что, полагаю, ему достался весь паёк, ну, может, глоток-другой могли у него отпить, просто чтоб не есть всухомятку. Так что получается что-то около кварты[83].

— Кварта. Что ж, это немало. Но я все-таки удивляюсь, что такое количество спиртного могло убить человека. При смешении три к одному получается шесть унций, чтобы опьянеть хватит, но чтобы умереть — нет.

— Господи, доктор, — ответил констапель, с жалостью посмотрев на Стивена. — Никакая это не смесь, а ром.

— Кварта рома? Чистого рома? — воскликнул Стивен.

— Вот именно, сэр. Каждый член экипажа получает по полпинты на день в два приема, так что выходит по кварте на обеденную группу на обед и на ужин. Вот к этому-то и добавляют воду. Ах Боже ты мой, — засмеялся он негромко и легонько похлопал бездыханного беднягу, лежащего между ними на палубе, — если бы матросы получали полпинты грога, на три четверти разбавленного водой, то на судне разразился бы бунт. И поделом.

— Так на каждого приходится по полпинты спиртного в день? — вскричал Стивен, побагровев от гнева. — Целая кружка? Я поговорю с капитаном, я буду настаивать, чтобы ром вылили за борт.

— И предаем его тело пучине морской, — произнес Джек, закрывая молитвенник.

Товарищи по обеденной группе Тома Симмонса наклонили доску, послышалось шуршанье скользящей по ней парусины, негромкий всплеск, и снизу бесконечной чередой стали подниматься пузырьки воздуха.

— А теперь, мистер Диллон, — проговорил капитан, словно продолжая молитву, — полагаю, мы можем продолжать заниматься оружием и покраской.

Шлюп лежал в дрейфе, находясь далеко за пределами видимости Барселоны. Вскоре после того, как тело Тома Симмонса опустилось на глубину четырехсот саженей, «Софи» почти успела превратиться в белую шняву с черной верхней частью и с леером из куска каната, растянутым строго вертикально, чтобы изображать трисель-мачту, характерную для этого типа судов. Установленное на баке точило постоянно вращалось, затачивая лезвия и острия сабель, пик, абордажных топоров и штыков морских пехотинцев, мичманских кортиков и офицерских шпаг.

На борту «Софи» вовсю кипела работа, но обстановка на судне царила мрачная. Вполне естественно, что обеденная группа умершего, да и вся вахта были удручены (Том Симмонс был общим любимцем — и вдруг такой страшный подарок ко дню рождения). Печальное настроение подействовало и на остальных моряков, поэтому на баке не слышно ни песен, ни шуток. Но атмосфера в целом спокойная, располагающая к раздумьям, ни злобы, ни угрюмости не ощущалось. Однако Стивен, лежавший на своей койке (он всю ночь бодрствовал возле бедняги Симмонса), пытался определить, в чем дело. Что это — подавленность? Страх? Предчувствие важных событий? Несмотря на раздражающий шум, производимый Деем и его подручными, которые перебирали зарядный погреб, очищая ядра от ржавчины или неровностей и скатывая их обратно по грохочущей доске, сотни и сотни четырехфунтовых ядер с громким стуком сталкивались между собой, — доктор заснул, не закончив мысль.

Он проснулся, услышав собственное имя.

— Увидеть доктора Мэтьюрина? Нет, конечно нельзя, — послышался из констапельской голос штурмана. — Можете оставить ему сообщение, а за обедом я ему передам, если он проснется к тому времени.

— Я хотел спросить его, что предлагает наука от строптивости тёлок, — уже с сомнением произнес юный Эллис.

— Кто велел вам задать этот вопрос? Наверняка этот придурок Баббингтон. Стыдно быть таким лопухом, проведя столько времени в море.

Выходит, невеселая атмосфера не достигла мичманского кубрика, а может, успела измениться. Стивен размышлял о том, что молодежь живет совершенно обособленной жизнью, и их счастье не зависит от обстоятельств. Он вспоминал собственное детство, когда жил одним днем, — ни прошлое, ни будущее его не интересовали. В этот момент послышался свист боцманской дудки, звавшей на обед; в животе заурчало, и он скинул ноги с койки. «Я превратился в корабельное животное», — подумал доктор.

То были первые сытые дни начала их крейсерства; хлеб на столе все еще мягкий, и Диллон, пригнув голову, чтобы не удариться о бимс, отрезав себе порядочный кусок бараньего седла, произнес:

— Когда вы выйдете на палубу, то увидите самые чудесные перемены. Мы теперь не бриг, а шнява.

— С еще одной мачтой, — пояснил Маршалл, подняв три пальца.

— Неужели? — спросил Стивен, поспешно протягивая тарелку. — А зачем, скажите на милость? Для скорости, удобства, красоты?

— Чтобы одурачить противника.

Трапеза сопровождалась спорами о военном искусстве, сравнением достоинств маонского и чеширского сыров и рассуждениями о глубинах Средиземного моря на небольшом расстоянии от берега. Стивен еще раз отметил характерную черту моряков (несомненно, традиция среды, в которой люди поневоле должны учиться терпимости), благодаря которой даже такой неотесанный тип, как казначей, способствовал продолжению беседы, сглаживая неприязненные отношения и снимая напряженность, пусть зачастую с помощью сальностей, однако умело вел разговор, в результате чего обед протекал не только в непринужденной, но даже довольно приятной обстановке.

— Осторожнее, доктор, — произнес штурман, поддерживая Стивена у трапа. — «Софи» начинает качаться.

Так и оказалось, и, хотя палуба «Софи» совсем незначительно возвышалась над тем, что можно было бы назвать ее подводной констапельской, качка наверху чувствовалась заметно сильнее. Пошатываясь, Стивен ухватился за стойку и выжидающе оглянулся вокруг.

— Где ваши великие перемены? — вскричал он. — Где эта третья мачта, которая должна одурачить неприятеля? Это ваша попытка подшутить над сухопутным человеком, ваше остроумие? Клянусь честью, господин комик, любой сраный пьяница-ирландец проявил бы большую учтивость. Неужели вы не понимаете, что так делать нельзя?

— Что вы, сэр! — воскликнул Маршалл, шокированный яростью, горевшей во взгляде Стивена. — Клянусь честью, мистер Диллон, я призываю вас…

— Дорогой мой сотоварищ, — произнес Джеймс, подводя Стивена к лееру, который представлял собой толстый трос, идущий параллельно грот-мачте в шести дюймах позади нее, — позвольте вас заверить, что в глазах моряка это мачта, третья мачта. Очень скоро вы увидите, как к ней прикрепят что-то очень похожее на наш старый косой грот, который поставят на манер триселя, и одновременно с этим поднимут прямой грот на рее, что располагается над нашими головами. Ни один моряк не примет нас за бриг.

— Что же, — отозвался Стивен, — должен вам поверить. Мистер Маршалл, прошу прощения за мои поспешные заключения.

— Вы могли бы высказывать и еще более поспешные заключения и все-таки не вывели бы меня из себя, — отвечал штурман, знавший о симпатии, которую испытывал к нему доктор, и высоко ее ценивший. — Похоже на то, что где-то на юге изрядно задуло, — заметил он, кивнув в сторону моря.

Длинные валы шли от далекого африканского побережья, и, хотя мелкие поверхностные волны маскировали их, подъем и опускание линии горизонта обозначали длинные и одинаковые интервалы между ними. Стивен прекрасно представлял себе, как валы эти разбиваются о скалы каталонского побережья, накатывают на галечные отмели и отступают назад, действуя словно чудовищная терка.

— Надеюсь, что дождя не будет, — произнес доктор, который неоднократно замечал, как в начале осени после штиля появлялась зыбь, после чего поднимался юго-восточный ветер, и потоки теплого ливня с нависшего желтого неба сбивали ягоды с виноградников, как раз когда наступала пора их собирать.

— Вижу корабль! — закричал дозорный. Это была тартана средних размеров, глубоко сидевшая в воде. Двигаясь навстречу свежему восточному бризу, она очевидно шла из Барселоны и теперь находилась в двух румбах слева по носу.

— Нам повезло, что это не случилось час назад, — произнес Джеймс. — Мистер Пуллингс, доложите капитану, что в двух румбах слева по носу видно незнакомое судно. — Не успел он закончить фразу, как на палубе появился Джек, все еще державший в руках перо. В его глазах мелькнула жестокая радость.

— Будьте добры… — произнес он, протянув перо Стивену и, словно мальчишка, взвился к топу мачты.

На палубе было полно матросов, они убирались после утренних работ, брасопили паруса в процессе незаметной перемены курса, чтобы отсечь тартану от суши, и бегали с очень тяжелой ношей. После того как Стивен раз или два столкнулся с матросами, которые громко кричали ему в ухо: «С вашего позволения, сэр» или «Посторонись — о, извиняюсь, сэр», он неторопливо направился в капитанскую каюту, сел на сундук Джека и принялся размышлять о природе человеческого сообщества — его реальности, отличии от каждого из индивидов, составляющих его, о том, как осуществляются внутренние связи.

— Ах, вы здесь, — сказал Джек, вернувшись. — Боюсь, это всего лишь торговая лохань. Я надеялся на нечто лучшее.

— Рассчитываете захватить судно?

— Ну конечно, если только оно приблизится к нам. Я-то надеялся устроить драчку, как у нас говорят. Вы даже не представляете, как приходится ломать голову — это вам не прописывать слабительное или делать кровопускание. Ревень да сенна. Скажите, если нам ничто не помешает, мы с вами помузицируем нынче вечером?

— С превеликим удовольствием, — отозвался Стивен. Посмотрев на Джека, он представил себе, как будет тот выглядеть, когда погаснет его юношеский огонь: мрачный, скучный, властный, если не сказать — жестокий и замкнутый.

— Да… — отозвался Джек и замолчал, видимо не решаясь что-то добавить. Однако ничего больше не сказал и минуту спустя вышел на палубу.

«Софи» быстро скользила по волнам, не ставя больше парусов и не проявляя намерения сблизиться с тартаной — устойчивый, разумный, расчетливый курс шнявы, следующей в Барселону. Через полчаса стало видно, что она несет четыре орудия, экипаж немногочислен (даже кок участвовал в маневрах) и у судна какой-то неряшливый, неопределенный вид. Однако, когда тартана приготовилась поворачивать оверштаг в конце галса, направленного на юг, на «Софи» в мгновение ока поставили стаксели и брамсели, и она бросилась вперед с удивительной скоростью, настолько удивительной для тартаны, что на ней не смогли повернуть оверштаг и вновь увалились на левый галс.

Когда до тартаны оставалось с полмили, мистер Дей (страсть как любивший наводить пушку) положил ядро поперек ее форштевня, и она легла в дрейф, опустив рей, покуда «Софи» не встала рядом, и Джек не пригласил ее шкипера подняться к нему на борт.

— Он очень извиняется, господин, но он не может. Если бы мог, то сделал бы с удовольствием, господин, но у его шлюпки пробито дно, — сообщил тот через посредничество довольно миловидной молодой женщины, вероятно «миссис Тартаны» или что-то вроде того. — Во всяком случае, это всего лишь нейтральное судно из Рагузы и идет порожняком в Рагузу.

Маленький темнокожий человечек постучал по шлюпке, чтобы показать пробоину, которая действительно имела место быть.

— Что за тартана? — спросил Джек.

— «Пола», — отозвалась женщина.

Джек поднялся, размышляя. Он был не в духе. Оба судна поднимались и опускались на волнах. Всякий раз, как «Софи» поднималась ввысь, по ту сторону тартаны появлялась земля. Досаду Джека усугубляло то обстоятельство, что на юге он видел рыбацкую лодку, шедшую по ветру, а за ней еще одну — два остроглазых баркалона. Матросы «Софи» молча разглядывали женщину, откровенно облизываясь при этом.

Эта тартана вовсе не шла порожняком — глупое вранье. Джек сомневался и в том, что она была построена в Рагузе. Да и настоящее ли ее название — «Пола»?

— Катер к борту! — скомандовал Джек. — Мистер Диллон, кто из наших говорит по-итальянски? Я знаю, Джон Баптист — итальянец.

— Абрам Гульфик тоже, так зовут баталера, сэр.

— Мистер Маршалл, захватите с собой Баптиста и Гульфика и разберитесь с этой тартаной. Посмотрите на ее документы, загляните в трюм, обыщите каюту, если понадобится.

К борту подвели катер, вахтенный на нем изо всех сил отталкивался шестом от свежеокрашенного борта, а вооруженные до зубов матросы стали спускаться в катер по линю, спущенному с нока грота-рея. Они были готовы скорее сломать себе шеи или утонуть, чем испортить свежую черную окраску бортов.

Добравшись до тартаны, Маршалл, Гульфик и Джон Баптист поднялись на его борт и исчезли в каюте. Послышался гневный женский голос, затем пронзительный крик. Матросы на баке начали подпрыгивать и переглядываться с сияющими лицами. На палубе вновь появился Маршалл.

— Что вы сделали с женщиной? — спросил Джек.

— Врезал ей, сэр, — флегматично отвечал Маршалл. — Тартана такая же рагузанка, как и я. По словам Гульфика, капитан говорит только на лингва-франка[84], никакой он не итальянец. У дамочки в переднике пачка испанских бумаг; трюм набит тюками, предназначенными для доставки в Геную.

— Только подлец способен ударить женщину, — громко произнес Джеймс. — Подумать только, с кем нам приходится сидеть за одним столом.

— Посмотрим, что вы запоете, когда женитесь, мистер Диллон, — фыркнув, произнес казначей.

— Отличная работа, мистер Маршалл, — сказал Джек. — Отлично справились. Сколько там людей? Что они собой представляют?

— Восемь, сэр, включая пассажиров. Безобразные, упрямые педрилы.

— Тогда пришлите их сюда. Мистер Диллон, будьте любезны, подберите подходящих людей для призовой команды.

В это время начался дождь, и с первыми каплями послышался звук, заставивший всех обернуться в сторону северо-востока. Это был гром. Но не грозовой, а орудийный.

— Поживее с пленными, — крикнул Джек. — Мистер Маршалл, составьте им компанию. Вас не затруднит присмотреть за женщиной?

— Никоим образом, сэр, — ответил Маршалл.

Пять минут спустя шлюп уже шел под углом к волнам, разрезая ливень и совершая небольшие винтообразные колебания. Теперь ветер дул с траверза, и, хотя они почти сразу убрали брамсели, меньше чем через полчаса тартана осталась далеко позади.

Опершись на гакаборт, Стивен смотрел на длинную кильватерную струю, мыслями уносясь за тысячи миль, пока его не побеспокоил кто-то, аккуратно подергав за куртку. Он повернулся и увидел улыбающегося Моуэтта и немного поодаль стоявшего на четвереньках Эллиса, которого выворачивало наизнанку через портик - небольшой квадратный проем в фальшборте.

— Сэр, сэр, — повторял Моуэтт, — вы же промокнете.

— Действительно, — отозвался Стивен и минуту спустя добавил: — Ведь идет дождь.

— Совершенно верно, сэр, — продолжал Моуэтт. — Может, спуститесь вниз? Или мне принести вам брезентовую куртку?

— Нет. Нет. Нет. Вы очень добры. Нет … — рассеянно отвечал Стивен, и Моуэтт, которому не удалась первая часть его миссии, с жизнерадостным видом приступил ко второй: следовало прекратить насвистывание доктора, которое нервировало и тревожило ютовых и шканечных, да и весь экипаж в целом. — Вы позволите рассказать вам кое-что, связанное с морской службой, сэр — о, слышите опять стрельбу?

— Будьте любезны, — отозвался Стивен, растягивая губы, собранные было в трубочку.

— Дело вот в чем, сэр, — сказал Моуэтт, указывая справа от себя, туда, где за свинцовыми шипящими волнами находилась Барселона, — это то, что мы называем подветренным берегом.

— Вот как? — произнес доктор, и в глазах его затеплился огонек любопытства. — То, что вы так недолюбливаете? А это не предрассудок, не традиционное суеверие слабых душ?

— Вовсе нет, сэр, — воскликнул Моуэтт и принялся объяснять доктору природу сноса судна под ветер, потерю выигрыша на ветре при повороте через фордевинд, невозможность лавирования при слишком сильном ветре, неизбежность сноса под ветер в том случае, когда судно оказывается запертым в бухте, а штормовой ветер дует прямо в нос, и весь ужас такой безвыходной ситуации. Его объяснения сопровождались низким орудийным гулом, подчас непрерывным ревом, продолжавшимся с полминуты, иногда отдельными гулкими выстрелами. — Как мне хочется узнать, что там происходит! — воскликнул юноша, прервав себя на полуслове и привстав на цыпочки.

— Опасаться нечего, — сказал Стивен. — Вскоре ветер будет дуть в направлении волн — такое часто происходит перед Михайловым днем. Если бы только можно было укрыть виноград каким-нибудь гигантским зонтом!

Моуэтт был не одинок в своем любопытстве. Капитан и лейтенант «Софи», слушавшие этот рев и ждавшие исхода поединка, стояли рядом на квартердеке, мысленно бесконечно далекие друг от друга. Все их помыслы были направлены на северо-восток. Столь же внимательно прислушивался к происходящему и почти весь экипаж.

То же можно было сказать и об экипаже «Фелипе V», 7-пушечного испанского капера. Он появился внезапно, прорвав слепящую пелену ливня, — темный силуэт чуть позади траверза со стороны берега, направляющийся к звукам сражения на всех парусах, которые смог поставить. Оба судна увидели друг друга одновременно. «Фелипе» выстрелил, поднял свои флаги, услышал в ответ бортовой залп «Софи» и, поняв свою ошибку, положил руль на борт и направился обратно прямо в Барселону с крепким ветром по левой раковине. Большие латинские паруса капера наполнились ветром и сильно колыхались при бортовой качке.

Секунду спустя руль «Софи» лёг на борт, дульные пробки вынуты из орудий правого борта, ладони накрыли шипящие фитили и запалы.

— Все по корме! — воскликнул Джек, ломы и гандшпуги приподняли орудия на пять градусов. — На подъеме! Огонь по возможности.

Он повернул штурвал на две спицы, и в этот момент третья и четвертая пушка выстрелили. Капер тотчас рыскнул к ветру, словно намереваясь сблизиться с «Софи», но затем его заполаскивающая бизань опустилась на палубу, паруса опять надулись, и капер повернулся по ветру. Ядро попало по оголовку его руля, а без него капер не мог нести задние паруса. Там укрепляли на корме длинное весло, чтобы править им, и лихорадочно работали около бизань-рея. Две его пушки левого борта выстрелили, и одно из ядер с очень странным звуком попало в шлюп. Но ответный бортовой залп «Софи», произведенный с расстояния пистолетного выстрела, и дружный мушкетный огонь заставили испанцев прекратить сопротивление. Всего через двенадцать минут после первого выстрела капер спустил флаг, и на борту «Софи» раздалось оглушительное «ура». Матросы хлопали друг друга по спине, жали руки, смеялись.

Дождь прекратился, тяжелые свинцовые тучи с дождем уходили на запад, закрывая порт, который стал значительно ближе.

— Будьте любезны, займите капер, мистер Диллон, — произнес Джек, посмотрев на флюгарку. Ветер поворачивал по часовой стрелке, как это часто бывает в здешних водах после дождя, и сейчас задует с юго-востока. — Есть какие-нибудь повреждения, мистер Лэмб? — спросил он у тиммермана, пришедшего к нему с докладом.

— Поздравляю с захватом, сэр, — отвечал тот. — Честно говоря, никаких повреждений нет, никаких повреждений набора, но то единственное ядро навело шороху на камбузе, опрокинуло все котелки и снесло дымовую трубу.

— Мы тотчас же осмотрим камбуз, — отозвался Джек. — Мистер Пуллингс, эти передние пушки не закреплены должным образом. Какого дьявола!.. — воскликнул он. Орудийные расчеты выглядели не краше чертей из преисподней. Самые нелепые мысли пришли ему на ум, но затем он понял, что матросы перепачкались черной краской и камбузной сажей и теперь расчеты носовых пушек, забавляясь, мазали своих товарищей. — Кончайте этот чертов балаган, чтоб у вас глаза протухли! — прокричал он командным голосом. Джек редко бранился, кроме привычного проклятия или ничего не значащего богохульства, и матросы, в любом случае ожидавшие, что капитан сильнее обрадуется захвату капера, потеряли дар речи, лишь закатывая глаза или подмигивая друг другу в знак тайного понимания и восторга.

— На палубе! — крикнул с марса Люкок. — Со стороны Барселоны к нам движутся канонерки. Шесть… восемь… девять… одиннадцать… Может, больше.

— Спустить баркас и ялик, — крикнул Джек. — Мистер Лэмб, будьте так любезны, отправляйтесь вместе с ними и выясните, что можно сделать для управления капером.

Подвести шлюпки к нокам реев и спустить их на воду при таком волнении было делом нешуточным, однако матросы были воодушевлены и тянули снасти как умалишенные. Создавалось впечатление, словно они накачались ромом, однако не утратили ни капли проворства. То и дело слышался сдавленный смех, его заглушил крик о парусе на ветре, судне, из-за которого они могли оказаться меж двух огней, затем сообщили новости, что это всего лишь их собственный приз — тартана.

Шлюпки сновали взад-вперед; хмурые пленники спускались в носовой трюм, неся пожитки за пазухой; было слышно, как тиммерман и его помощники орудуют теслами, изготавливая новый румпель. Когда Эллис бежал мимо доктора, тот поймал юношу:

— Когда это вас перестало тошнить, сэр?

— Почти сразу после того, как началась орудийная пальба, сэр, — отвечал Эллис.

— Я так и подумал, — кивнул Стивен. — Я наблюдал за вами.

Первое ядро взметнуло белый столб воды высотой с мачту прямо меж двух судов. «Дьявольски хорошая работа для пристрелочного выстрела, — подумал Джек, — и чертовски здоровенное ядро».

Канонерки все еще находились дальше мили от «Софи», но приближались удивительно быстро, идя прямо против ветра. Каждая из трех ближайших несла длинную 36-фунтовку и шла на тридцати веслах. Даже с расстояния в милю случайное попадание такого ядра пробило бы «Софи» насквозь. Джек подавил острое желание велеть тиммерману поторопиться. «Если 36-фунтовое ядро не заставит его поспешить, то мои слова — тем более», — произнес про себя Джек, расхаживая взад-вперед и при каждом повороте поглядывая на канонерки и на флюгарку. Семь головных канонерок начали пристрельный огонь издалека. Послышалась хаотичная стрельба, большинство ядер падали с недолетом, но некоторые с воем пролетали над головой.

— Мистер Диллон! — крикнул он через борт после полдюжины поворотов и всплеска ядра, упавшего в волны чуть за кормой «Софи» и обрызгавшего ему затылок. — Мистер Диллон, мы переведем остальных пленных позднее и отплывем, как только вы сочтете это удобным. Может быть, вы хотите, чтобы мы подали вам буксирный канат?

— Нет, благодарю вас, сэр. Румпель будет поставлен через две минуты.

— А тем временем мы смогли бы задать им перцу, — размышлял Джек, глядя на напряженные лица своих моряков. — Как минимум дым нас немного прикроет. Мистер Пуллингс, пушки левого борта могут стрелять по готовности.

«Так-то лучше», — подумал капитан, заслышав выстрелы, грохот, видя пороховой дым и отчаянные усилия матросов. Он улыбнулся при виде стараний находившегося рядом с ним орудийного расчета бронзовой пушки, внимательно наблюдавшей за падением своих ядер. Огонь «Софи» лишь подзадорил канонерки, которые стали обстреливать их с удвоенной силой. На фронте с четверть мили в хмурых волнах, идущих с веста, отражались огненные вспышки.

Стоявший впереди капитана Баббингтон указал рукой назад. Обернувшись, Джек увидел Диллона, старавшегося перекричать грохот, что новый румпель поставлен.

— Поднять паруса! — скомандовал Джек, обстененный фор-марсель перебрасопили, и он наполнился ветром.

Требовалось набрать скорость, и после того как поставили все передние паруса, он повел «Софи» по ветру, курсом бакштаг, прежде чем привестись к ветру и лечь на курс норд-норд-вест. Таким образом, «Софи» подошла ближе к канонеркам и оказалась напротив их фронта. Орудия левого борта вели непрерывный огонь, неприятельские ядра падали в воду или пролетали над головами, и в какой-то момент его охватил дикий восторг от мысли броситься на них — в ближнем бою они были неповоротливыми тварями. Но потом Джек подумал, что с ним призы, а на борту у Диллона опасное количество пленных, и отдал приказ круто обрасопить реи.

Призы одновременно привелись к ветру и со скоростью пять-шесть узлов ушли в открытое море. Канонерки преследовали их в течение получаса, но с приближением сумерек и увеличением отрыва, одна за другой повернули и пошли обратно в Барселону.

— Пьесу эту я сыграл плохо, — сказал Джек, кладя смычок.

— У вас не было настроения, — отозвался Стивен. — День выдался хлопотный, утомительный. Впрочем, принесший удовлетворительные результаты.

— И то правда, — согласился Джек, несколько просветлев лицом. — Конечно. Я в полном восторге. — Наступила пауза. — Вы помните некоего Питта, вместе с которым мы однажды обедали в Маоне?

— Армейского?

— Да. Скажите, вы бы назвали его привлекательным или же красивым?

— Нет. О, нет.

— Рад, что вы так сказали. Я очень высоко ценю ваше мнение. Скажите мне, — добавил Джек после продолжительной паузы, — вы обратили внимание на то, как возвращаются к вам ваши мысли, когда вас что-то угнетает? Это как при цинге, когда открываются старые раны. Я ни на минуту не забывал, что Диллон сказал мне в тот день, его слова до сих пор терзают мне душу, и последние дни я вновь и вновь их обдумываю. Полагаю, я должен потребовать у него объяснений, мне давно следовало это сделать. И я это сделаю, как только мы вернемся в порт. Разумеется, если мы туда вообще вернемся.

— Пам-пам-пам-пам, — произнес Стивен в унисон со своей виолончелью, взглянув на Джека. На мрачном, хмуром лице капитана застыло чрезвычайно серьезное выражение, а в затуманившихся глазах плясали зловещие искорки. — Я начинаю верить, что законы являются главной причиной многих несчастий. Дело не только в том, что мы рождаемся под знаком закона Божия, который требует повиноваться другому закону, закону человеческому, суть его вы помните, а стихов Писания я не запоминаю. Нет, сэр, мы рождаемся в рамках полудюжины законов и должны повиноваться еще пятидесяти. Существуют параллельные наборы законов, составленных в разном ключе, которые не имеют ничего общего и даже явно противоречат друг другу. Вот вы хотите предпринять нечто такое, что вам запрещают, как вы мне объясняли — Устав и правила великодушия, но чего требует ваше нынешнее представление о моральном законе и законах чести. Это лишь один пример того, что столь же естественно, как дыхание. Буриданов осел сдох от голода, находясь между двумя яслями, которые в одинаковой степени притягивали его. Так же обстоит дело, лишь с небольшими различиями, и с этой двойной преданностью — еще одним большим источником мучений.

— Честное слово, не понимаю, что вы подразумеваете под словами «двойная преданность». Ведь у вас может быть только один король. И сердце у человека может находиться лишь в одном месте, если он не ничтожество.

— Ну что за чушь вы несете, ей-Богу, — сказал Стивен. — Что за «хрень», как говорите вы, морские офицеры. Общеизвестно, что мужчина может быть искренне привязан одновременно к двум женщинам. Число их может доходить до трех, четырех, до поразительного количества. Однако, — продолжал он, — в вещах такого рода вы разбираетесь лучше меня. Я имел в виду совсем другое — преданность в более широком смысле, более общие конфликты. К примеру, честный американец до того, как обострился колониальный вопрос; бесстрастный якобит образца 1645 года; нынешние католические священники во Франции и французы разных мастей как в самой Франции, так и за ее пределами. Столько страданий, и чем честнее человек, тем он больше страдает. Но, по крайней мере, тут наблюдается прямой конфликт; мне кажется, что особенная неразбериха и неприятности, должно быть, объясняются не столь очевидными различиями — это моральный закон, гражданские, военные законы, обычное право, кодекс чести, привычки, правила повседневной жизни, вежливости, любовных бесед, ухаживания, не говоря о христианских законах для тех, кто является приверженцем этой религии. Порой все они, как правило, противоречат друг другу; ни один из этих законов не вписывается гармонично в другой, и человеку постоянно приходится делать выбор в пользу одного закона и в ущерб другому. Бывает так, что наши внутренние струны настроены в соответствии с разными камертонами — и бедного осла окружают двадцать четыре кормушки.

— Вы аморалист, — заметил Джек.

— Я прагматик, — возразил Стивен. — Давайте-ка выпьем вино, и я смешаю для вас дозу requies Nicholai[85]. Возможно, завтра придется пустить вам кровь. Я вам уже три недели не пускал кровь.

— Хорошо, я проглочу вашу дозу, — отозвался Джек. — Но вот что я вам скажу. Завтра вечером я окажусь в гуще канонерок и сам займусь кровопусканием. Не думаю, что им это придется по вкусу.

Запасы пресной воды для мытья на шлюпе оказались крайне ограничены, а мыло вообще перестали выдавать. Матросы, которые вымазались краской сами и перепачкали товарищей, смотрелись до отвращения неопрятно. Те, кто работал в разрушенном камбузе, были в жире и копоти от котлов и печи и выглядели еще гаже. Зато вид у них — в особенности у блондинов — стал на редкость свирепый.

— Единственные, кто выглядит пристойно, это чернокожие, — заметил Джек Обри. — Надеюсь, они еще у нас на борту?

— Дэвис вместе с мистером Моуэттом отправился на капере, сэр, — отвечал Диллон, — но остальные по-прежнему с нами.

— С учетом тех, кто остался в Маоне, и призовых команд, скольких нам сейчас недостает?

— Тридцати шести, сэр. Вместе взятых, нас пятьдесят четыре человека.

— Отлично. Значит, это дает нам достаточно пространства, чтобы не сталкиваться локтями. Дайте людям возможность поспать как можно дольше, мистер Диллон; в полночь мы подойдем к берегу.

После дождя вновь вернулось лето: дул несильный, устойчивый ветер трамонтана, несший с собой теплый, прозрачный воздух, море искрилось. Огни Барселоны горели необыкновенно ярко, а над средней частью города повисло светящееся облако. На этом фоне с затемненного шлюпа были отчетливо видны канонерки, охранявшие подходы к порту. Они выдвинулись в море дальше обыкновенного и, очевидно, были настороже.

«Как только они двинутся нам навстречу, — размышлял Джек, — мы поставим брамсели, возьмем курс на оранжевый маяк, затем, в последний момент, приведемся к ветру и пройдем между обоими маяками на северном конце линии». Сердце у него билось размеренно, ровно, только несколько чаще обычного. Стивен выпустил у него десять унций крови, и, как ему показалось, от этого он почувствовал себя лучше. Голова работала ясно и четко, как нельзя лучше.

Над морем появился рог луны. Раздался выстрел с канонерки — звучный, гулкий, похожий на лай старой одинокой гончей.

— Сигнал, мистер Эллис, — произнес Джек, и над морем взвилась голубая ракета, которая должна была ввести неприятеля в заблуждение. Противник начал отвечать испанскими сигналами, зажигать разноцветные огни, затем снова раздался выстрел с канонерки, на этот раз гораздо правее. — Брамсели! — скомандовал Джек. — Джеффрис, держите на тот оранжевый знак.

Великолепное зрелище: «Софи» мчалась быстро, готовая ко всему, уверенная в своих силах и веселая. Правда, вопреки его планам, канонерки не стали выходить. То одна из них разворачивалась к нему и производила выстрел, то другая. Однако в целом они отступали к берегу. Чтобы раздразнить их, шлюп рыскнул к ветру и дал бортовой залп по их скоплению. Судя по слышным издали воплям, небезуспешно. Однако канонерки продолжали отходить.

— Черт бы их побрал, — сказал Джек. — Они пытаются заманить нас в ловушку. Мистер Диллон, прикажите ставить трисель и стаксели. Атакуем канонерку, выдвинувшуюся дальше всех остальных.

«Софи» быстро произвела поворот, в результате чего ветер оказался по траверзу. Она накренилась так, что черная, как шелк, вода плескалась у нижних косяков орудийных портов: шлюп мчался к ближайшей канонерке. Но теперь и другие канонерки показали, какую роль, при желании, они могут исполнить на этой сцене. Все канонерки разом повернулись и открыли беглый продольный огонь, в то время как выбранная шлюпом канонерка курсом бакштаг стала удаляться от «Софи», так что ее незащищенная корма оказалась обращенной к неприятелю. От тридцатишестифунтового ядра, скользнувшего по корпусу, содрогнулся весь шлюп. Второе ядро пролетело вдоль всей палубы чуть выше уровня головы. Два аккуратно перебитых бакштага хлестнули Баббингтона, Пуллингса и матроса на штурвале, сбив их с ног. Тяжелый блок ударил по самому штурвалу, в тот момент, когда Джеймс кинулся к нему.

— Будем лавировать, мистер Диллон, — произнес Джек, и через несколько мгновений шлюп привели к ветру.

Матросы, работавшие на шлюпе, двигались с бездумной плавностью, приобретенной длительным опытом, но когда их освещали выстрелы канонерок, казалось, что они дергаются, словно куклы на веревочках. Сразу после команды «фока-булинь отдать» послышались последовавшие один за другим шесть выстрелов, и Джек увидел работу морских пехотинцев с грота-шкотом в виде быстрой серии дерганых движений. Между вспышками они сдвигались на несколько дюймов. С одинаково сосредоточенными лицами они старались изо всех сил.

— Круто к ветру, сэр? — спросил Джеймс.

— На один румб увалиться под ветер, — отозвался Джек. — Но потихоньку, полегоньку — посмотрим, не удастся ли нам выманить их. Опустите грот-марса-рей на пару футов и вытравите правый топенант. Пусть выглядит, будто нас задело. Мистер Уотт, брам-бакштаги — наша главная забота.

И так они отступили обратно в море откуда начинали, связывая и сплеснивая такелаж, канонерки преследовали их, непрерывно обстреливая, а старая убывающая луна взбиралась на небо со своим обычным равнодушием.

Хотя особого воодушевления у преследователей не наблюдалось, однако вскоре после того, как Джеймс Диллон доложил об окончании жизненно необходимых ремонтных работ, Джек произнес:

— Если мы повернем оверштаг и мигом поставим все паруса, то, думаю, сможем отрезать от земли этих тяжелых ребят.

— Все наверх, к повороту! — скомандовал Джеймс. Засвистал в свою дудку боцман, и Айзек Айзекс, спеша к своему посту возле грот-марса-булиня, с глубоким удовлетворением сообщил Джону Лейки:

— Сейчас мы отрежем двух тяжелых педрил от суши.

Так, возможно, и случилось бы, если бы шальное ядро не ударило в фор-марса-рей «Софи». Парус удалось спасти, но скорость шлюпа тотчас уменьшилась, и канонерки стали уходить, пока не оказались в безопасности за молом.

— Что ж, мистер Эллис, — произнес Джеймс, увидев при свете зари, как пострадал ночью такелаж шлюпа. — Вам предоставляется великолепная возможность изучить свое ремесло. Думаю, вам хватит хлопот до самого заката, а то и позже. Сможете заниматься сплесниванием, вязкой узлов и намоткой клетневины, сколько вам заблагорассудится. — У лейтенанта было особенно веселое настроение, и время от времени, расхаживая по палубе, он добродушно мурлыкал себе под нос какую-то песенку.

Пришлось поднять новый рей, заштопать в парусах несколько дыр от ядер, заново обтянуть бушприт ватервулингом, так как ядро, отрикошетив по касательной, каким-то чудом перерезало половину шлагов ватервулинга, но даже не коснулось самого бушприта. Такого случая не могли припомнить даже самые старые моряки на борту «Софи», и это чудо стоило занести в бортовой журнал. «Софи» нежилась в лучах солнечного дня, приводя себя в порядок. Моряки трудились как пчелы — внимательные, готовые в любой миг вновь взяться за оружие. На борту шлюпа царила своеобразная атмосфера: матросы прекрасно понимали, что очень скоро им снова предстоит дело; возможно, это будет рейд на побережье, возможно, абордажная схватка. На их настроение влияло многое: захват призов накануне и во вторник (все придерживались мнения, что каждому полагалось на четырнадцать гиней больше, чем в обычном плавании); мрачное настроение капитана; их твердая уверенность в том, что он получает сведения от частных лиц о перемещениях испанских судов; а также внезапный приступ легкомысленного веселья у лейтенанта Диллона. Он обнаружил, что Майкл и Джозеф Келли, Мэтью Джонсон и Джон Мелсом энергично приворовывают в межпалубном пространстве «Фелипе V», что являлось серьезным преступлением, за которое виновным грозил трибунал (хотя на практике обычно смотрели сквозь пальцы, если кто-то брал что-то выше трюма). В глазах лейтенанта это был особо отвратительный проступок, он называл его «мерзкими каперскими ухватками», однако о виновных не доложил. Матросы с опаской поглядывали на него из-за мачт, реев, шлюпок, как и их проворовавшиеся товарищи, поскольку у многих на «Софи» было рыльце в пуху. В результате на борту царила странная — напряженная и в то же время веселая — атмосфера, к которой примешивалась некоторая тревога.

Поскольку весь экипаж был при деле, Стивен отправился на нос к вязовой помпе, через которую ежедневно наблюдал за чудесами, происходящими в морской пучине, обитатели которой, видимо, самого доктора считали лишь деталью помпы. Впрочем, на сей раз его присутствие служило помехой в разговорах моряков. Он заметил эту скованность, и их тревога передалась ему.

За обедом Джеймс был весел: он пригласил к столу Пуллингса и Баббингтона, и их присутствие, наряду с отсутствием Маршалла, несмотря на хмурое молчание казначея, придало трапезе праздничный характер. Стивен наблюдал за лейтенантом, который присоединился к хору, исполнявшему песню, сочиненную Баббингтоном, и монотонно гремел:

«Шлюп Его Величества «Софи»

около Барселоны

Капитанские каюты линейного корабля и шлюпа отличаются размерами, но у них одинаково изящные очертания, такие же наклоненные внутрь окна; кроме того, в каюте «Дезэ», как и на «Софи», царила спокойная и приятная атмосфера. Джек смотрел из кормовых окон 74-пушечника туда, где за нарядным балконом виднелись Зеленый остров и мыс Кабрита, в то время как капитан Кристи-Пальер искал в своем портфеле рисунок, который он некогда набросал, находясь в Бате в качестве пленного, освобожденного под честное слово.

По распоряжению адмирала Линуа в Кадисе Кристи-Пальер должен был присоединиться к франко-испанскому флоту. Он бы тотчас выполнил приказ, если бы, добравшись до пролива, не узнал, что вместо одного-двух линейных кораблей и фрегата под командой сэра Джеймса Сомареса находятся не менее шести 74-пушечников и один 80-пушечник, которые наблюдают за объединенной эскадрой. Такое положение вещей требовало некоторого размышления, поэтому вместе с остальными судами «Дезэ» находился в бухте Альхесирас, под прикрытием тяжелых пушек испанских береговых батарей, расположенных напротив Гибралтарской скалы.

Джек всё это знал, во всяком случае все это очевидно, и, в то время как капитан Пальер разглядывал свои гравюры и рисунки, бормоча под нос: «Терраса Ландсдаун, еще один вид, Клифтон, Насосная…» — он мысленно представлял себе посыльных, скачущих во весь опор между Альхесирасом и Кадисом, поскольку у испанцев нет семафора. При этом Обри упорно смотрел в окно на мыс Кабрита, замыкающий бухту, и вскоре увидел брам-стеньги и вымпел корабля, идущего поперек бухты по ту сторону перешейка. Он спокойно наблюдал за кораблем секунды две или три, затем его сердце встрепенулось: он увидел британский вымпел до того, как ум начал лихорадочно работать, оценивая создавшееся положение.

Джек украдкой взглянул на капитана Пальера, который воскликнул:

— Вот оно! Лора Плейс. Дом номер шестнадцать, Лора Плейс. Там всегда останавливаются мои кузены Кристи, когда приезжают в Бат. А вот здесь, за этим деревом — если бы не дерево, его было бы лучше видно — окно моей спальни!

Вошел вестовой и стал накрывать на стол, поскольку капитан Пальер не только имел английских кузенов и владел английским почти в совершенстве, но также имел хорошее представление о том, из чего должен состоять надлежащий завтрак моряка: пара уток, тушеные почки и жареная камбала размером с небольшое колесо, а также, как полагается, яичница с ветчиной, тосты, повидло и кофе. Джек сделал вид, что внимательно разглядывает акварель, и произнес:

— Окно вашей спальни, сэр? Поразительно.

Завтрак в обществе доктора Рамиса был совсем иного сорта: трапеза аскета, если не сказать кающегося грешника: кружка какао без молока, кусок хлеба с очень небольшим количеством масла.

— Немного масла нам не очень повредит, — произнес доктор Рамис, страдавший печенью.

Это был суровый, худой и сухопарый господин с неприветливым серовато-желтым лицом и темными кругами под глазами. Казалось, что Рамис неспособен на какие-то положительные эмоции, однако он покраснел и смутился, когда Стивен, представленный ему в качестве узника и гостя, воскликнул:

— Неужели знаменитый доктор Хуан Рамис, автор работы «Specimen Animalium»?

Оба только что вернулись из судового лазарета «Дезэ» — места, где находилось значительное количество пациентов — жертв страсти доктора Рамиса лечить ближних от болезней печени с помощью постной диеты и трезвости. Там же лежало с дюжину больных с обычными недугами, несколько больных оспой, четверо больных с «Софи» и три француза, покусанные сучкой мистера Дила, которую они попытались погладить, и теперь лежавшие по подозрению в заболевании бешенством. По мнению Стивена, французский коллега поставил ошибочный диагноз — бешенство здесь не при чем: шотландская собака вполне могла укусить французского моряка в порыве патриотизма. Однако вывод этот он оставил при себе и произнес:

— Я размышлял о том, что такое эмоция.

— Эмоция? — переспросил доктор Рамис.

— Да, — отвечал Стивен. — Эмоция и способ выражения эмоции. В пятой главе вашей книги, а также в части шестой главы вы рассматриваете эмоцию, проявляемую, к примеру, кошкой, быком, пауком. Я тоже заметил своеобразный пульсирующий блеск в глазах lycosida[102]. А вы когда-нибудь наблюдали свечение в глазах богомола?

— Никогда, мой дорогой коллега, хотя Бусбекиус говорит о нем, — с величайшим благодушием отвечал доктор Рамис.

— Но мне кажется, что эмоция и ее выражение — почти одно и то же. Возьмем вашу кошку. Допустим, что мы обрили ей хвост, чтобы она не смогла распушить его. Допустим, что мы привязали к ее спине доску, чтобы она не смогла ее выгибать. А затем покажем ей что-нибудь такое, что могло бы ее встревожить, к примеру, игривого пса. Теперь она не сможет выразить свои эмоции в полной мере. Quaere[103]: будет ли она испытывать их полностью? Разумеется, она будет их испытывать, поскольку мы подавили в ней лишь их внешние проявления. Но будет ли она испытывать их полностью? Разве выгибание спины и хвост трубой не являются неотъемлемой частью эмоции, а не только ярким ее проявлением, хотя и этого нельзя исключить?

Склонив голову набок, доктор Рамис прищурил глаза и сжал губы, затем произнес:

— Как можно измерить эмоцию? Ее нельзя измерить. Эта мысль, я уверен, весьма ценная. Однако, мой дорогой сэр, где ваше измерение? Это нельзя измерить. А наука — это измерение, никакое знание не существует без измерения.

— Вполне можно! — горячо возразил Стивен. — Давайте определим наш пульс. — Доктор Рамис достал часы — великолепный брегет с центральной секундной стрелкой, и оба принялись сосредоточенно считать. — Ну а теперь, дорогой коллега, извольте представить себе, причем представить очень ярко, будто я схватил ваши часы и преднамеренно швырнул их оземь. А я, с моей стороны, представлю себе, будто вы очень зловредный господин. Давайте же изобразим жесты крайнего и яростного гнева.

На лице доктора Рамиса появилось такое выражение, словно на него напал столбняк: глаза почти закрылись, трясущаяся голова наклонилась вперед. Стивен оскалил зубы, принялся грозить кулаком и что-то невнятно бормотать. Пришел слуга с кувшином горячей воды (второй кружки какао не полагалось).

— А теперь, — произнес Стивен Мэтьюрин, — давайте снова измерим пульс.

— Этот бродяга с английского шлюпа совсем рехнулся, — сообщил помощнику кока слуга корабельного лекаря. — Какой-то тронутый, кривляется, строит рожи. Да и наш не лучше.

— Не скажу, что вывод окончательный, — произнес доктор Рамис. — Но он удивительно интересный. Надо будет попробовать присовокупить резкие слова укора, горькие упреки и язвительные замечания, но никакого физического воздействия, которое могло бы отчасти объяснить изменение частоты пульса. Вы намереваетесь использовать это явление как обратное доказательство вашей теории, насколько я понимаю? Перевернутое, отзеркаленное, шиворот-навыворот, как говорят англичане. Очень любопытно.

— А разве нет? — отозвался Стивен. — Меня привело к такому ходу мыслей зрелище нашей сдачи и сдачи других судов. Поскольку ваше знание флотской жизни, сэр, гораздо полнее моего, вы, без сомнения, были свидетелем значительно большего количества такого рода любопытных событий.

— Думаю, что да, — ответил доктор Рамис. — К примеру, я сам имел честь быть вашим пленником не меньше четырех раз. И это одна из причин того, — добавил он с улыбкой, — почему мы так рады видеть вас у себя. Такое происходит не так часто, как нам бы этого хотелось. Вы позволите предложить вам еще кусок хлеба, вернее, половину куска и совсем немного чеснока? Дольку целебного противовоспалительного чеснока?

— Вы слишком добры, дорогой коллега. Думаю, вы, несомненно, обратили внимание на бесстрастные лица пленных матросов? Мне кажется, что так бывает всегда.

— Неизменно. На это указывает Зенон и все его последователи.

— И не кажется ли вам, что эта сдержанность, это исключение внешних проявлений чувств, которые, как я полагаю, усиливают угнетенное состояние, а то и являются его составной частью — не кажется ли вам, что это стоическое проявление безразличия на самом деле уменьшает страдания?

— Вполне может быть, что так.

— Я думаю, что так и есть. На судне были люди, которых я хорошо знал, и я твердо уверен, что без вот этого, что можно было бы назвать ритуалом сдерживания, такое обстоятельство сломило бы их…

— Монсеньор, монсеньор! — вскричал слуга доктора Рамиса. — Англичане входят в бухту!

На юте они нашли капитана Пальера и его офицеров, которые наблюдали за маневрами «Помпей», «Венерабла», «Одейшеса» а также находившихся подальше «Цезаря», «Ганнибала» и «Спенсера», — по мере того, как те шли против неустойчивого западного ветра через сильное переменное течение из Средиземного моря в Атлантику. Все это были 74-пушечники, кроме флагманского корабля сэра Джеймса, «Цезаря», вооруженного восьмьюдесятью орудиями. Джек стоял на некотором расстоянии с отрешенным выражением лица; поодаль от него возле ограждения сгрудились остальные офицеры «Софи», пытавшиеся соблюсти внешние приличия.

— Как вы полагаете, они будут нас атаковать? — спросил, повернувшись к Джеку, капитан Пальер. — Или вы считаете, что они станут на якорь напротив Гибралтара?

— Сказать по правде, сэр, — отвечал Джек, посмотрев на громаду Гибралтара, — я вполне уверен, что они будут атаковать. Простите меня за мои слова, но если учесть расклад сил, то похоже, что все мы нынче же вечером окажемся в Гибралтаре. Признаюсь, сердечно этому рад, поскольку это позволит мне отчасти отблагодарить вас за ту исключительную доброту, которую я встретил здесь.

Действительно, по отношению к нему проявили доброту и великодушие с того самого момента, когда оба обменялись приветствиями на квартердеке «Дезэ» и Джек шагнул вперед, чтобы отдать свою шпагу. Капитан Пальер отказался принять ее и, в самых красноречивых выражениях воздавая должное оказанному сопротивлению, настоял на том, чтобы Обри продолжал носить ее.

— Как бы то ни было, — заметил капитан Пальер, — не будем портить завтрак.

— Сигнал от адмирала, сэр, — доложил один из лейтенантов. — «Отверповаться как можно ближе к береговым батареям».

— Подтвердить получение приказа и отдать нужные распоряжения, Дюмануар, — произнес капитан. — Пойдемте, сэр, сорвем же тосты поскорей[104], пока у нас есть такая возможность.

Это была доблестная попытка. Оба продолжали беседовать как ни в чем не бывало, повысив голоса, поскольку раздался грохот батарей на Зеленом острове и материке и гул бортовых залпов сотрясал бухту. Но тут Джек заметил, что намазывает повидло на жареную камбалу и что-то отвечает невпопад. Со звоном и треском разлетелись кормовые окна «Дезэ». Окованный сундук, стоявший под кормовыми окнами, в котором капитан Пальер хранил отборные вина, пролетел через каюту, извергая потоки шампанского, мадеры и осколки посуды, а посередине этого бедлама крутилось утратившее силу ядро, выпущенное британским кораблем «Помпеи».

— Пожалуй, нам лучше выйти на палубу, — заявил капитан Пальер.

Возникла любопытная ситуация. Ветер почти полностью стих. Проскользнув мимо «Дезэ», «Помпеи» встал на якорь очень близко справа по носу от «Формидабля» и принялся яростно обстреливать французский флагманский корабль, покуда тот верповался через предательские отмели при помощи якорных канатов, заведенных на берегу. Из-за штиля «Венерабл» встал на якорь приблизительно в полумиле от «Формидабля» и «Дезэ» и начал обстреливать их, ведя беглый огонь левым бортом. Между тем, насколько Джек мог разглядеть сквозь клубы дыма, «Одейшес» находился на траверзе «Эндомтабля», располагавшегося в трех-четырех сотнях ярдов мористее. «Цезарь», «Ганнибал» и «Спенсер» старались изо всех сил преодолеть безветренные участки и воспользоваться порывами бриза с вест-норд-веста. Французские суда вели непрерывный огонь. Все это время где-то на заднем плане, от Торре дель Амиранте на севере до Зеленого острова на юге, грохотали испанские батареи, в то время как большие испанские канонерки, неоценимые при отсутствии ветра, благодаря их мобильности и превосходному знанию рифов и сильных течений, меняющих свое направление, обстреливали продольным огнем ставшие на якорь неприятельские суда.

Со стороны суши волнами накатывал дым, то здесь, то там поднимаясь ввысь, зачастую закрывая Гибралтар до самого края бухты и три корабля в море. Наконец задул более устойчивый бриз, и над клубами дыма появились бом-брамсели и брамсели «Цезаря». На мачте был поднят флаг адмирала Сомареса и сигнал: «Стать на якорь для взаимной огневой поддержки». Джек увидел, как флагман прошел мимо «Одейшеса» и, находясь на дальности оклика, повернулся бортом к «Дезэ». Вокруг адмиральского корабля возникло облако, скрывшее все вокруг. Из мглы вырвалось похожее на молнию пламя — ядром, пролетевшим на уровне головы, скосило шеренгу морских пехотинцев, стоявших на юте «Дезэ». Весь корпус могучего французского корабля содрогнулся от удара: по меньшей мере половина выпущенных ядер попали в цель.

«Тут не место для пленника», — подумал Джек и, с чувством глубокой благодарности посмотрев на капитана Пальера, поспешил вниз, на квартердек. Там он увидел Баббингтона и юного Риккетса, с растерянным видом стоявших около дрифта[105], и крикнул им:

— Вниз, вы оба! Нечего изображать из себя древних римлян. Хорошо же вы будете выглядеть, разорванные пополам нашими собственными книппелями.

И действительно, над морем с воем и визгом летели цепные книппели[106]. Он заставил их укрыться в канатном ящике, а сам направился в боковую галерею кают-компании, в которой располагалась офицерская уборная. Это не самое безопасное место в мире, но постороннему наблюдателю трудно найти себе уголок в межпалубном пространстве военного корабля во время сражения, а ему страшно хотелось проследить за ходом битвы.

Пройдя вдоль строя французских судов, повернувшихся на север, «Ганнибал» стал на якорь чуть впереди «Цезаря» и сосредоточил свой огонь на «Формидабле» и батарее в Сантьяго. «Формидабль» почти перестал отстреливаться, что пришлось весьма кстати, поскольку по какой-то причине «Помпеи» развернуло течением: возможно, его шпринг перебило ядром, и он встал носом к борту «Формидабля», поэтому теперь «Помпеи» мог только обстреливать береговые батареи и канонерки орудиями правого борта. «Спенсер» по-прежнему находился в дальней части бухты, но даже при этом пять английских линейных кораблей атаковали три французских. Все складывалось удачно для англичан, несмотря на испанскую артиллерию. А теперь в разрыве облака дыма, проделанном бризом, дующим с вест-норд-веста, Джек увидел, как на «Ганнибале» перерубили якорный канат и отправились в сторону Гибралтара и, как только набрали ход, начали лавировать, подходя ближе к берегу, чтобы пройти между сушей и французским флагманом и атаковать его с носа. «Совсем как в битве на Ниле», — подумал Джек, и в этот момент «Ганнибал» сел на мель, очень плотно сел на мель, оказавшись прямо напротив тяжелых орудий, установленных на Торре дель Альмиранте. Облако дыма сомкнулось вновь, а когда оно наконец рассеялось, шлюпки курсировали туда-сюда между ним и другими английскими кораблями; одна из них завозила якорь. «Ганнибал» ожесточенно обстреливал три береговые батареи, канонерские лодки, а передними левыми орудиями и погонными пушками бил по «Формидаблю». Джек обнаружил, что он так крепко сцепил руки, что стоило немалого труда разъять их. Положение не было отчаянным, даже вообще не таким уж и скверным. Западный ветер стих, и теперь задувший с северо-востока бриз стал разгонять плотное облако порохового дыма. Перерубив якорный канат и обойдя вокруг «Венерабля» и «Одейшеса», «Цезарь» принялся обстреливать «Эндомтабль», находившийся за кормой «Дезэ», обрушив на него самый ожесточенный огонь, какой только довелось видеть Джеку. Капитан «Софи» не смог разобрать сигнал, но был уверен, что он означал: «обрубить канат и повернуть через фордевинд», вместе с «подойти к противнику ближе». На борту французского флагмана тоже просигналили: «рубить канат и сесть на мель», поскольку теперь, при ветре, который позволит англичанам приблизиться к французским судам, лучше рискнуть разбить судно, чем допустить полное поражение. Кроме того, его приказ было легче выполнить, чем распоряжение сэра Джеймса, не только потому что бриз еще наполнял паруса французов, после того как стих для англичан, но и потому что у французов уже были заведены верпы и имелась дюжина шлюпок с побережья.

Джек слышал отдававшиеся наверху приказы, топот ног, видел, как бухта наполнилась дымом; перед глазами у него закружились плавающие обломки, «Дезэ» повернул через фордевинд и шел прямо на берег. Корабль с грохотом сел на риф напротив города так, что Джек утратил равновесие. «Эндомтабль», потерявший фор-стеньгу, уже сидел на мели у берега Зеленого острова или где-то поблизости от него. Оттуда, где он находился, Джек не видел французского флагмана, но он тоже скорее всего сел на мель.

И внезапно сражение пошло наперекосяк. Английские корабли не смогли подойти к берегу, чтобы захватить в плен оказавшихся на мели французских моряков, сжечь или уничтожить их корабли, не говоря о том, чтобы отбуксировать их. Не только потому что бриз стих окончательно, в результате чего «Цезарь», «Одейшес» и «Венерабл» потеряли ход настолько, что перестали слушаться руля, но и потому что почти все уцелевшие шлюпки эскадры были заняты буксировкой поврежденного «Помпея» к Гибралтару. Испанские батареи какое-то время стреляли раскаленными докрасна ядрами, а теперь еще и сотни превосходных артиллеристов с французских кораблей высаживались на берег. Через несколько минут частота и точность огня береговых орудий невероятно усилились. Даже бедный «Спенсер», который так и не смог приблизиться к берегу, жестоко страдал от огня береговой артиллерии, находясь в бухте. «Венерабл» лишился крюйс-стеньги, а шкафут «Цезаря» был, похоже, охвачен огнем. Джек больше не мог выдержать этого зрелища; он поспешил на палубу и успел убедиться, что, воспользовавшись бризом, задувшим с берега, английская эскадра легла на правый галс, взяв курс на восток в сторону Гибралтара и оставив на произвол судьбы лишившийся рангоута, беспомощный «Ганнибал», обстреливаемый орудиями Торре дель Альмиранте. Тот продолжал вести огонь, но долго это продолжаться не могло — его последняя мачта рухнула, и вскоре корабль спустил трепещущий кормовой флаг.

— Хлопотное выдалось утро, капитан Обри, — заметив его, произнес капитан Пальер.

— Да, сэр, — отозвался Джек. — Надеюсь, что мы потеряли не слишком много своих друзей. — Квартердек «Дезэ» местами имел ужасающий вид. Из-под обломков трапа на ют к шпигату тек широкий ручей крови. Сетка с гамаками разорвана в клочья. Позади грот-мачты валялись четыре сброшенных с лафетов ствола; под тяжестью упавших обломков провисла защитная сетка, растянутая над квартердеком. Корабль имел крен на 3-4 пояса, сидя на скале, и при малейшем волнении его могло разбить на кусочки.

— Много, гораздо больше, чем я мог предполагать, — отвечал французский капитан. — Но «Формидабль» и «Эндомтабль» пострадали больше, оба их капитана убиты. Но что это там делают на захваченном судне?

На «Ганнибале» снова поднимали флаг. Это был его собственный кормовой флаг, а не французский, но он был перевернут «вверх ногами», знаком унии вниз.

— Очевидно, забыли захватить с собой триколор, когда отправились на борт английского корабля, — предположил капитан Пальер, после чего принялся отдавать распоряжения для снятия своего корабля с рифа.

Спустя некоторое время он вернулся к разбитому ограждению и принялся наблюдать за тем, как целая флотилия шлюпок, изо всех сил налегая на весла, шла со стороны Гибралтара и шлюпа «Калп» к «Ганнибалу».

— Неужели они намерены отбить «Ганнибал», как вы полагаете? Что они намереваются предпринять?

Джеку это было хорошо известно. В британском флоте перевернутый кормовой флаг означает сигнал бедствия: моряки на «Калпе» и в Гибралтаре, увидев его, решили, что «Ганнибал» снова на плаву и просит, чтобы его отбуксировали к своим. Все наличные шлюпки заполнены свободными людьми — не прикрепленными к судам моряками и, самое главное, умелыми плотниками и ремесленниками верфи.

— Думаю, что да, — отвечал Обри со всей откровенностью одного грубовато-добродушного моряка, общающегося с другим таким же человеком. — Наверняка именно это они намерены предпринять. Но, конечно, если вы выстрелите перед носом первого катера, они повернут обратно. Ведь они вообразили, что стычка закончена.

— Ах вот в чем дело, — произнес капитан Пальер. В этот момент заскрипело восемнадцатифунтовое орудие, направив дуло на ближайшую шлюпку. — Но послушайте, — продолжал француз, положив руку на кремневый замок и улыбнувшись Джеку, — пожалуй, лучше будет не стрелять. — Он отменил приказ открыть огонь, и шлюпки одна за другой достигли «Ганнибала», где ожидавшие их французы отправили экипажи шлюпок в трюм. — Пустяки, — сказал Пальер, похлопав Джека по плечу. — Адмирал сигналит; ступайте со мной на берег, и мы постараемся найти подходящие помещения для вас и ваших людей, где вы можете находиться до тех пор, пока мы не сумеем сняться с мели и произвести ремонт.

В доме, отведенном для жилья офицерам «Софи», расположенном на задворках Альхесираса, имелась огромная терраса, с которой открывался вид на бухту, в левой части которой находился Гибралтар, в правой — мыс Кабрита и впереди — смутные очертания африканского материка. Первым, кого Джек увидел на ней, был командир «Ганнибала» капитан Феррис, стоявший сложив руки за спиной и смотревший на свой корабль, лишившийся мачт. Джек служил вместе с ним во время двух плаваний и всего лишь год назад обедал с ним, но в кэптене было трудно узнать прежнего себя: он страшно постарел и усох. Хотя они вновь и вновь обсуждали баталию, вспоминая по горячим следам различные маневры, неудачи и несостоявшиеся планы, он говорил медленно, как-то неуверенно, словно то, что произошло, случилось не с ним или было кошмарным сном.

— Так вы находились на борту «Дезэ», Обри, — помолчав, произнес Феррис. — Здорово ему досталось?

— Не очень, не настолько, чтобы выйти из строя, сэр, насколько я смог судить. Пробоин ниже ватерлинии немного, и ни одна из нижних мачт не получила значительных повреждений. Если не появится течи, то его приведут в порядок очень скоро: на нем необычайно толковый штат офицеров и матросов.

— Как велики их потери, по вашему мнению?

— Уверен, они значительные. Но вот мой хирург — он знает об этом лучше меня. Позвольте представить вам доктора Мэтьюрина. Это капитан Феррис. Боже мой, Стивен! — воскликнул Джек, отпрянув от него. Он привык ко всему, но ничего подобного еще не видел. Казалось, будто Стивен только что вышел из бойни. Рукава и вся передняя часть сюртука до самого воротника были насквозь пропитаны кровью. То же можно было сказать и о его панталонах и белье, окрасившихся в красно-бурый цвет.

— Прошу прощения, — произнес доктор. — Мне следовало бы переодеться, но мой рундук, похоже, разбит вдребезги.

— Я дам вам рубашку и брюки, — сказал капитан Феррис. — У нас с вами один размер.

Стивен поклонился.

— Помогали французским лекарям? — спросил его Джек.

— Совершенно верно.

— Работы было много? — поинтересовался капитан Феррис.

— Около сотни убитых и сотня раненых, — отвечал Стивен.

— А у нас семьдесят пять и пятьдесят два, — сообщил Феррис.

— Вы принадлежите к экипажу «Ганнибала», сэр? — спросил Стивен.

— Принадлежал, сэр, — сказал капитан Феррис. — Я спустил флаг перед неприятелем, — сказал он, как бы удивляясь своим словам, — было видно, что его душат слезы.

— Капитан Феррис, — обратился к нему Стивен, — скажите, пожалуйста, сколько помощников у вашего корабельного хирурга? И все ли у них имеются инструменты? Как только перекушу, я отправлюсь в монастырь, чтобы взглянуть на ваших раненых. У меня имеется два или три набора.

— Два помощника, сэр, — отвечал Феррис. — Что касается инструментов, то ничего не могу сказать. Вы очень добры, сэр, вы поистине поступаете по-христиански. Позвольте мне предложить вам свою сорочку и панталоны. Вам, должно быть, чертовски неудобно в такой одежде.

Офицер принес тюк чистой одежды, завязанной в ночной халат, и предложил доктору оперировать в халате, как это происходило после Первого Июня[107], когда также наблюдалась нехватка чистого белья. Во время их странной, скудной трапезы, принесенной наблюдавшими за ними сердобольными послушницами, в присутствии часовых в красных с желтым мундирах, карауливших у дверей, он произнес:

— После того как вы осмотрите моих бедных парней, доктор Мэтьюрин, и у вас появится такое желание, то не сможете ли вы совершить акт милосердия и попотчевать меня чем-нибудь вроде макового отвара или настойки из корня мандрагоры? Должен признаться, сегодня я необычайно расстроен, и мне не мешало — как бы это сказать  — связать расстроенные чувства, что ли? Ко всему, поскольку через несколько дней нас, вероятно, обменяют, меня еще ожидает трибунал.

— Что касается этого, сэр, — воскликнул Джек, откинувшись на спинку стула, — вам не стоит переживать. Тут дело яснее ясного…

— Не будьте так уверены, молодой человек, — отозвался капитан Феррис. — Любой трибунал — вещь опасная, правы вы или виноваты; с правосудием он часто не имеет ничего общего. Вспомните беднягу Винсента, командира «Веймута», вспомните Бинга, которых расстреляли за принятие ошибочного решения и непопулярность у толпы. Представьте себе состояние чувств в Гибралтаре и в метрополии: от шести линейных кораблей сумели отбиться три французских, а один — «Ганнибал» — захвачен. Это же поражение!

Столь сильное мрачное предчувствие у капитана Ферриса показалась Джеку каким-то болезненным — результат сидения на мели под огнем трех береговых батарей, линейного корабля и дюжины тяжелых канонерок, которые на протяжении часов зверски молотили лишенное мачт и беспомощное судно. Похожая мысль, в несколько иной форме, посетила и Стивена. Позже он спросил:

— О каком это суде он говорит? Реальном или воображаемом?

— Достаточно реальном, — отвечал Джек Обри.

— Но ведь он не совершил никакого промаха, не так ли? Никто не может упрекнуть его в том, что он сбежал или сражался недостаточно упорно.

— Но он потерял корабль. Каждый капитан королевского корабля, потерявший его, должен предстать перед трибуналом.

— Понимаю, но думаю, что в его случае это всего лишь формальность.

— В его случае — да, — согласился Джек. — Его тревога необоснованна — своего рода кошмар наяву, полагаю.

Но на следующий день, когда вместе с Дилом Джек пошел в заброшенную церковь, чтобы навестить экипаж «Софи» и сообщить им о том, что власти Гибралтара предложили перемирие, боязнь капитана показалась ему более обоснованной. Он рассказал морякам «Софи», что их, как и экипаж «Ганнибала», обменяют, что уже к обеду они будут в Гибралтаре, где получат привычный горох с солониной вместо этих иностранных блюд. Хотя он улыбался и размахивал шляпой в ответ на громкие крики «ура», которыми встретили это известие, в душе у него царил мрак.

Мрак этот стал сгущаться, когда Джек плыл через бухту на барке «Цезаря» и ждал в приемной адмирала, чтобы представить ему свой рапорт. Он то садился, то вставал, прохаживаясь по комнате, разговаривая с другими офицерами, меж тем как секретарь то и дело впускал в начальственный кабинет людей с неотложными делами. Он удивился тому, как много офицеров поздравили его с делом, связанным с «Какафуэго». Ему казалось, что это произошло так давно, словно бы совсем в другой жизни. Однако поздравления (хотя великодушные и с самыми добрыми чувствами) были произнесены как бы мимоходом, поскольку в Гибралтаре царила суровая атмосфера всеобщего самоосуждения, мрачного уныния и особого внимания к ревностному труду, атмосфера бесплодных споров относительно того, что следовало в свое время предпринять.

Когда Джека наконец приняли, он убедился, что сэр Джеймс постарел в одночасье почти так же, как и капитан Феррис. Когда он докладывал адмиралу, тот смотрел на него из-под набрякших век странным взглядом почти без всякого выражения. Он его ни разу не прервал; не было произнесено ни слова похвалы или осуждения, отчего Джеку стало не по себе. Если бы не перечень вопросов, которые он, словно школьник, выписал на карточку, зажатую в руке, он бы принялся сбивчиво объяснять и извиняться. Очевидно, адмирал очень устал, однако своим быстрым умом он сумел выделить нужные обстоятельства, которые отметил на листке бумаги.

— Каким вы находите состояние французских кораблей, капитан Обри? — спросил он.

— «Дезэ» в настоящее время на плаву, сэр, и находится в довольно приличном состоянии. То же можно сказать и об «Эндомтабле». Я ничего не знаю о «Формидабле» и «Ганнибале», но течи на них точно нет. В Альхесирасе ходят слухи, что вчера адмирал Линуа отправил в Кадис трех офицеров, а сегодня рано утром еще одного — с просьбой к испанцам и французам прийти к ним на выручку.

Адмирал Сомарес прижал руку ко лбу. Он был вполне уверен, что корабли эти никогда не вступят в строй, о чем и доложил в своем рапорте.

— Что ж, благодарю вас, капитан Обри, — произнес он немного погодя, и Джек поднялся. — Вижу, вы при шпаге, — заметил адмирал.

— Французский капитан был настолько любезен, что возвратил ее мне.

— Очень мило с его стороны, хотя я уверен, что его любезность была вполне оправданной. Я почти не сомневаюсь, что трибунал придет к такому же мнению. Но, знаете ли, не вполне этично забегать вперед. Мы рассмотрим ваше дело как можно раньше. Бедняге Феррису, разумеется, придется отправиться домой, но с вами мы разберемся здесь. Полагаю, вы отпущены под честное слово?

— Так точно, сэр. Жду обмена.

— Какая досада. Мне бы очень пригодилась ваша помощь: эскадра в таком состоянии… Что ж, хорошего дня, капитан Обри, — произнес старик, причем едва заметная улыбка осветила его лицо. — Разумеется, вы знаете, что находитесь под номинальным арестом, так что будьте благоразумны.

Теоретически Джек, разумеется, знал об этом, однако слова адмирала поразили его в самое сердце, и он шел по оживленным улицам Гибралтара, чувствуя себя особенно несчастным. Добравшись до дома, в котором остановился, он отцепил шпагу, кое-как упаковал ее и отослал с запиской секретарю адмирала. Затем отправился на прогулку, испытывая странное ощущение, будто он голый, и оттого не желал, чтобы его кто-то видел.

Офицеров «Ганнибала» и «Софи» освободили под честное слово. Иначе говоря, до тех пор пока их не обменяют на французских пленных того же чина, они были обязаны не предпринимать ничего против Франции или Испании. Они всего лишь узники, находящиеся в более благоприятных условиях.

В последующие дни Джек чувствовал себя еще хуже, хотя иногда гулял то с капитаном Феррисом, то со своими мичманами или мистером Дилом и его собакой. Было странно и неестественно оказаться отрезанными от жизни порта и эскадры именно в такой момент, когда всякий здоровый мужчина и множество таких, которым вовсе не следовало вылезать из постелей, работали не покладая рук, ремонтируя свои корабли. Они трудились как пчелы, а здесь, на этих высотах, поросших скудной травой, на голых скалах между Мавританской стеной и Обезьяньей бухтой, одолевали одиночество, сомнения, стыд и тревога. Конечно же, Джек просмотрел все номера «Газетт» и не нашел ни единой строки ни об успехе, ни о поражении «Софи». Лишь две скудные заметки в газетах и абзац в «Журнале джентльмена», в котором дело было представлено как нападение врасплох, вот и все. В номерах «Газетт» приводилась целая дюжина имен офицеров, получивших повышения, но ни слова не говорилось ни о нем, ни о Пуллингсе. Можно было с уверенностью сказать, что известие о захвате «Софи» достигло Лондона приблизительно в одно и то же время, что и донесение о взятии ею «Какафуэго». Если не раньше, поскольку добрые новости (если предположить, что они затерялись, что сообщение о них находилось в мешке, который он сам утопил на глубине девяноста сажен возле мыса Роч) могли попасть в Лондон лишь с донесением лорда Кейта, а он в это время был далеко, на другом конце Средиземного моря, среди турок. Поэтому речь о повышении может пойти лишь после трибунала, поскольку никогда не бывало так, чтобы попавших в плен повышали в чине. А что, если суд окончится неудачно? Совесть его была далека от спокойствия. Если Харт это подстроил, то чертовски преуспел, а он, Джек, оказался отменным простаком, первостатейным болваном. Возможна ли подобная злонамеренность? И такой ум в столь ничтожном рогоносце? Джеку хотелось высказать все это Стивену, поскольку Стивен — это голова. Сам же Джек, пожалуй, впервые в жизни был отнюдь не уверен в своем знании жизни, в своем природном уме и проницательности. Адмирал не поздравил его — неужели это означает, что официальная точка зрения на его победу была...? Но Стивен считал, что никакое честное слово не может держать его в стороне от военно-морского госпиталя: в эскадре свыше двухсот раненых, и он почти все время торчал в его стенах.

— Побольше ходите пешком, — советовал он Джеку. — Ради Бога, поднимайтесь на большую высоту, пересекайте Гибралтар из одного конца в другой, повторяйте это вновь и вновь на голодный желудок. Вы страдаете тучностью: когда вы идете, то у вас сало дрожит. Вы, должно быть, весите целых шестнадцать, а то и семнадцать стоунов.

«К тому же я еще и потею, как жеребящаяся кобыла», — размышлял Джек, сев в тени большого валуна, и, расстегнув пояс, принялся обтираться. Пытаясь отвлечься от невеселых мыслей, он вполголоса запел балладу о битве на Ниле: