Джантар дернулся и открыл глаза. Уснул? Который час? Попробовал шевельнуться и с ужасом понял, что рядом лежит по-прежнему теплая и мягкая сьяринта. Какого дьявола происходит?

Он выбрался из постели и застыл, разглядывая ту, что так безмятежно спала в его кровати. Вздрогнул от ощущения неестественности, дикости происходящего.

Вот странное дело: раньше он, сколько ни пытался, никак не мог вспомнить запах Акины. Помнил ее глаза, словно черный омут. Помнил, какие на ощупь были волосы – пружинистые и дерзкие. Мог восстановить в памяти каждую черту ее тела – того, настоящего – с боевыми шрамами и отметинами, с татуировкой на плече, такой же, как у него. Но никак не мог вспомнить запах. А тут, стоило взять сьяринту на руки, и его словно накрыло.

Донес ее до охотничьего домика, сбросил на кровать и ушел за сумками, оставшимися у портала. И всю дорогу туда и обратно погружался в омуты давно забытых воспоминаний, разбуженных одним лишь запахом.

Акина терпеть не могла этот домик, говорила, что здесь даже летом слишком холодно. Что от камня под обманчивой травой веет могильной стужей, пробирающей до костей.

А Джантар любил этот суровый край, не тронутый людьми. Это был его личный подвиг: залезть в горы и найти неприступную долину. Потребовалось много усилий и помощь лучших друзей, чтобы за несколько переходов установить в долине портальный круг. Его координаты так и остались известны только трем людям. Даже отец был не в курсе, что Джантар устроил себе убежище у порога Белых земель. Он позже спровоцировал небольшой обвал на единственной дороге, по которой можно было пробраться в долину, и окончательно закрыл свой личный мир.

Акина пошутила, что домик можно назвать охотничьим, потому что Джантару вечно «охота» вернуться сюда. Так и закрепилось название, хотя никто и никогда не охотился в этих краях. Зато они с Акиной с удовольствием хранили здесь свои трофеи. Бархатистая шкура ядовитого ирлиса из Белых Земель, рога черных оленей из северных гор. Особо приглянувшиеся кинжалы и мечи поверженных врагов. На каждой стене висела «метка» прошлого.

Джантар окинул хмурым взглядом низкие свинцовые тучи, угрожающие дождем, и вошел обратно в дом. На кровати неловко лежала сьяринта и тряслась от холода. Так и не проснувшись, она подтянула колени к груди и сжалась в комочек. Совсем как Акина.

Он несколько секунд колебался, вспоминая, а могут ли вообще сьяринты мерзнуть. Потом достал ватное одеяло и накрыл дрожащее тело. «Не отличить от настоящей», – вдруг мелькнула у него мысль. Вот теперь это действительно Акина, правдоподобная тень ее прошлого. А не та похотливая копия, что бросалась на него с ласками.

Джантар провел ладонью по бледной щеке девушки, пропустил прядь волос между пальцев, дотронулся большим пальцем до искусанных губ. А потом, слабо понимая, что творит, лег рядом с ней, накрывая обоих одеялом. За прошедшие годы было много безумного секса, выходящего за рамки нормальности, но ни разу не было столь щемящей близости. Сьяринта, словно живая девушка, доверчиво прильнула к его плечу и будто даже улыбнулась. Он аккуратно обнял ее и прижал к себе, купаясь в странной иллюзии прошлого.

Надо бы встать, затопить печку. Но от тепла ее дыхания поднималась забытая нежность из самых глубин души. Надо собраться – столько вопросов, нерешенных проблем, серьезных задач. Отец и мать. Предстоящий суд. Расследование. Но он вдыхал запах волос своей сьяринты и думал лишь о том, что она такая… настоящая.

Надо действовать, бежать, как привык. Но странное дело, только сейчас Джантар осознал, что за последние годы только и делал, что мчался. И в эти мгновения, когда к нему прижималась иллюзия его любимой, дышала в его руках и тихонько вздрагивала во сне, ему нестерпимо захотелось остановиться. Кто знает, сколько продлится это нереальное соприкосновение с прошлым. Сколько раз секундная стрелка успеет обежать круг, прежде чем сьяринта снова одеревенеет в ожидании следующего призыва. Или костра, который окончательно развеет нити прошлого, странно путающие его разум. Прав был Мансей: надо было давно закопать этот осколок памяти.

Успею. Я все успею, решил про себя Джантар и закрыл глаза. Небо опрокидывается, жизнь уже не будет прежней, нужно взять подаренные минуты теплого покоя, а потом уже сжигать прошлое и бороться за будущее.

Спустя пару часов он проснулся. И теперь стоял над сьяринтой и настороженно ее рассматривал. Она, не просыпаясь, провела ладонью по тому месту, где он только что был, нахмурилась и перевернулась на другой бок. На ее щеке явственно проступил след от подушки.

Джантар напрягся от неприятной догадки – за пеленой сонного молока спала настоящая душа. Перед ним уже не сьяринта. Не кукла для утех, которая деревенеет после призыва. Не сосуд для суккубы. Не тень Акины, хоть и с ее лицом. Игрушки не улыбаются во сне. За знакомым обликом скрывалось нечто чужеродное. И захватчик не собирался покидать обретенное пристанище.

Не спуская с нее глаз, он развел огонь в печке. Поставил воду, послал вестников в несколько мест и приготовился ждать. В голове роились самые фантастические догадки: ловушка, шпион, подосланный убийца, ошибка. Можно до бесконечности перебирать варианты. Джантар был зол и встревожен.

Три капли сонного молока. Три часа сна для женщины. Если расчеты верны, если сьяринта каким-то чудом стала живой, она сейчас проснется, и тогда все станет ясно. Надо лишь подождать.

***

Она зашевелилась через час. Сьяринта лежала к нему спиной, но по ее сбившемуся дыханию он ощутил, что она проснулась. Джантар, все это время просидевший в кресле напротив кровати, подобрался и сел прямо. Под рукой удобно лежал меч. Чтобы там ни было – он готов.

Девушка открыла глаза. Несколько минут она просто лежала и рассматривала деревянную стену перед собой. Если бы кто и спросил, о чем ее мысли, она бы легко ответила – ни о чём. Просто рассматривала летающие пылинки, едва заметные в полосе света от окна, и слушала стук своего сердца в ухе на подушке. Похоже на хруст снега под валенками. Она вытянула руку и подставила ее под серый луч, пошевелила пальцами. Отстраненно отметила, что ладонь чужая. Но в голове девушки была странная расслабленность и убежденность, что так надо. Лучше чужая рука с ровной и гладкой кожей, чем своя, обугливающаяся на глазах. Лучше чужие деревянные стены и пылинки в сером луче, чем родной дом, рассыпающийся от взрывной волны.

«Я жива», – мелькнула мысль, и на ее глазах выступили слезы.

«Я дышу», – и губы скривились от едва сдерживаемого рыдания.

«Господи, какое облегчение, я все еще есть», – сдерживать рвущийся плач стало невмоготу.

От счастья и пережитого ужаса девушку накрыло тихой истерикой, она то смеялась, то всхлипывала, кусая край простыни.

Чуть позже она, хлюпая носом, вытерла ладонью слезы и попробовала сесть. Чужое тело слушалось плохо, вернее, почти совсем не слушалось, приходилось мысленно проговаривать команды рукам и ногам. Голова закружилась, и она судорожно вздохнула от неприятного ощущения. А потом улыбнулась, кусая губы, чтобы сдержать очередной приступ слез.

Джантар сидел и не шевелился. По позвоночнику прошелся легкий суеверный ужас. Одно дело контролируемая, предсказуемая суккуба. Она не смеется, не плачет, не разглядывает свои руки. Другое дело – когда ты видишь ожившую Акину, совсем по-настоящему потягивающуюся после пробуждения. Его раздирали противоречивые эмоции при виде обнаженной спины, вздрагивающей от едва слышных слез.

Девушка вытянула руки наверх, с наслаждением прислушалась к стонущим мышцам и обернулась, чтобы осмотреть незнакомую комнату.

В небольшом деревянном доме, сложенном из толстых брусьев, время замерло подбитой птицей. Два неловких взмаха крыла, два застывших взгляда. Девушка, едва пришедшая в себя после обретения новой жизни, смотрела на огромного мужчину, сидящего в темном углу. Новое сердце предательски застыло, словно опять разучилось биться. Ей на миг показалось, что в черных глазах незнакомца мелькнули красные отсветы.

Джантар за прошедший час свыкся с фактом, что перед ним не Акина и даже не ее тень. Чужая душа, а не призванный мимолетный дух, неведомыми силами была втиснута в бывшую игрушку. Он был готов ко всему. Ему так казалось.

Но чужие серо-голубые глаза на любимом лице застали его врасплох. В этом было что-то невыносимо кощунственное. Словно захватчик не просто залез в его собственность, но и по-хозяйски затеял переделку. Джантар едва подавил вспышку бешенства. У Акины были черные глаза, подобные манящему бархату ночи. Сидящая перед ним лже-Акина смотрела на него испуганными светлыми глазами. Дико и неестественно. Захотелось заорать на нее и потребовать вернуть всё на место. Но Джантар лишь сжал кулаки и сосчитал про себя до двадцати.

Это всего лишь эмоции.

Да, тень Акины не просто украли, но еще и изуродовали. Но это всего лишь тень. В душе творилась сумятица, и не нашлось никакого внятного объяснения, почему так больно видеть чужие глаза на родном лице.

Девушка натягивала простыни на обнаженное тело, словно те были способны укрыть ее от ощутимых волн гнева, что шли от мужчины. И лишь внутренняя заторможенность помогала тихо ждать, не делая лишних движений. Ведь это же какое-то недоразумение, правда? Она здесь всего несколько минут, как можно успеть ее так возненавидеть?

Сердце испуганно ёкнуло. Она заняла чужое тело? Выгонят? Убьют?

– Простите, – едва слышно прошептала девушка, испугавшись собственного голоса.

Нестерпимо хотелось жить. Счастье от пробуждения схлынуло, оставив голые инстинкты самосохранения: злость и страх.

– Кто ты? – разжал губы незнакомый ей мужчина.

– Не знаю, – девушка говорила правду: память, словно гостья, робко мялась за порогом. Доступная и недостижимая одновременно. Казалось, вот она, протяни руку, но ухватить ее не получалось.

Мужчина рывком поднялся и в два шага преодолел расстояние между ними. Навис над ней и гаркнул в лицо, вынуждая отшатнуться:

– Имя. Звание. Задание. Отвечай быстро!

– Я не помню…

Он продолжал напирать:

– Кто ты? Имя. Звание. Задание. Отвечай быстро! Приказ!

А она все пыталась отгородиться и объяснить, что нет у нее ответов.

– Не знаю, я не знаю…

Вскоре в ушах зазвенело от его тяжелого голоса. Но память, наконец, смилостивилась и подсунула имя.

– Николь! – она даже обрадовалась, что, наконец, смогла ответить хоть на один его вопрос.

– Я Николь!

Джантар распрямился и отошел к окну. Ее ответ беспощадно забил последний гвоздь в его подозрениях: внутри игрушки поселилась настоящая душа. Ведь у духов не бывает имен. Он поморщился. Как же не вовремя. Давно надо было уничтожить сьяринту. До того, как кто-то неведомый отнял у него право закрыть страницу с погибшей любимой. Пару часов назад он был готов развести костер и сжечь игрушку, а теперь что? Он повернулся. На постели растерянно замерла перепуганная Николь. Он мрачно разглядывал ее, вертел на языке странное имя и мирился с мыслью, что теперь по земле будет ходить Акина с чужими глазами и чужой душой.

– Подойди ко мне, – Николь вздрогнула. Огромный мужчина с широкими плечами и черными глазами, в которых вспыхивали временами алые всполохи, пугал ее до дрожи. Она стиснула простыни на груди и попыталась встать. Не рискнула объяснить ему, что голова кружится, а ноги не слушаются. Странное ощущение, что приказ нужно выполнить, заставило ее сжать зубы и подняться с постели. Она покачнулась и едва не упала. Через шаг ухватилась за спинку кровати, помогая себе обрести равновесие. Так и застыла рядом с опорой, боясь даже поднять глаза на него.

– Руки вверх, – сухо произнес мужчина.

– Что? – поразилась девушка нелепому приказу

– Руки подними вверх.

Низ живота свело от тягостного ощущения, что он издевается. Но и мысли не возникло, что можно не выполнить приказ. Подавляющая аура силы и власти сметала всякое желание взбунтоваться. Кусая губы и смущенно отводя глаза, она отпустила простыню и подняла руки. Ткань стремительно сползла вниз, безжалостно открывая тело холодному воздуху и мрачному взгляду. Было странно, но не стыдно. Может, оттого что это тело пока не воспринималось своим? А чужое показывать несложно.

Джантар отслеживал ее реакции и рассматривал обнаженное тело, отмечая, что здесь нет никаких изменений. «Акина» – может, в чуть более мягкой версии. Но даже без дорогих ему шрамов, без татуировки, без следов изнурительных тренировок, это тело волновало его. Может, все дело в ее робкой беспомощности и покорности?

Джантар мысленно чертыхнулся. А вдруг она имитирует послушание?

Когда изготавливают сьяринту, в нее закладывают два полезных качества секс-игрушки – выполнение любых приказов и невозможность причинить вред хозяину. Хотя никто не слышал, чтобы духи суккуб причиняли вред, ведь они, наоборот, обычно рады вызову из нижних пластов, да и взамен получают огромную порцию сладких эмоций. Вожделение, похоть, страсть. Идеальный симбиоз. Хозяин радуется ненасытной игрушке, суккуба – эмоциям.

Существует целая индустрия борделей со сьяринтами на любой вкус, но Джантар не слышал о случаях, когда в секс-игрушку вселяли настоящую душу. Он не слышал и о камнях душ, которые могут содержать настоящую сущность, а не временный сгусток с нижних пластов.

Ошибка? Спланированная провокация?

Джантар перебирал догадки и подозрения. С одной стороны, мысль, что перед ним шпион, была бы слишком очевидной. Как же глупо сажать душу разведчика в тело, неспособное противиться приказам. Да и слишком сложная затея для столь нелепого результата. Может, она не смогла ответить на вопросы, потому что действительно не было никаких заданий? Неужели на самом деле ничего не помнит? Как проверить? Николь с непривычными глазами, что же ты скрываешь? Зачем ты здесь? Что же теперь с тобой делать?

Джантар осознал, что не сводит глаз с ее груди. Мелькнуло странное желание подойти и согреть дыханием ее кожу, обнять и проверить, по-прежнему ли идеально сочетаются их тела. Он стиснул зубы – это не Акина.

Джантар наклонился и достал кинжал из голенища сапога. Протянул ей:

– Держи.

Николь тревожно поежилась, одной рукой обхватила себя, а другую протянула к клинку на ладони мужчины. Неловко взяла его двумя пальцами. Джантар мысленно усмехнулся. Если там, за голубыми испуганными глазами и спряталась актриса, то невероятно гениальная – так кинжал не берут даже дети. Как бы сама не порезалась.

Он оценивающе прищурился и спокойно попросил:

– Ударь.

Николь показалось, что она ослышалась. Неуверенно посмотрела на кинжал в руке, как на ядовитую змею. Потом на мужчину. Но тот стоял, расслабленный, перед ней и даже раздвинул руки, словно приглашал.

– Что? – переспросила Николь пересохшими губами.

– Ударь меня. Напади. Приказ.

И чужой мир вдруг покачнулся, закрутился вокруг нее. Странным набатом зазвенела его фраза в голове, по мышцам прошла острая волна судорог, и всё тело затрясло. Перед глазами поплыла кровавая пелена, а легкие словно разучились дышать. Мысли закручивались в тугую спираль, в голове роились чужие слова, над телом властвовали чужие инстинкты. И она с ужасом понимала, что снова теряет себя.

– Я не могу, – сиплый голос едва слушался.

– Остановись, – ровный голос выдернул ее из тошнотворного падения в пропасть. Она пришла в себя и услышала, как глухо ударился об пол кинжал, выскользнувший из ее ладони. Во рту стоял мерзкий металлический привкус.

Вся непонятная какофония в ее голове стихла. По затылку разливался блаженный холод. Мир снова вернулся на место. Тот жуткий мир, где она стоит обнаженной перед недобрым мужчиной, а между ними лежит на полу кинжал. Что это было? Николь тряхнула головой, чтобы проверить свои ощущения. Но не успела справиться с неразберихой внутри, как он оглушил ее новой жуткой фразой:

– Подними кинжал и ударь себя в ногу. Приказ.

«Это всё какой-то кошмар! Так не бывает!».

Николь затрясло от ужаса. Сердце ухнуло куда-то вниз, к подгибающимся коленям. Не от его слов, а оттого, что руки сами потянулись к кинжалу. И она теперь не знала, что лучше – та центрифуга, которая включилась в ее голове от предыдущего приказа, или вот это кошмарная отрешенность и отстраненность, с которой она пытается взять кинжал. Девушка сопротивлялась жуткому приказу. Боролась с собственным телом. А потом силы закончились. Внутренне визжа от переполнявшего ужаса, она с отчаянием проводила глазами руку, подхватившую кинжал. Потом выпрямилась и со всей дури ударила острием вниз прямо в ногу.

Николь зажмурилась и не видела, как в последний момент Джантар хлестнул ладонью по ее запястью, сбивая траекторию удара. В глазах девушки сверкнуло от вспышки боли, и она закричала.

Он сгреб ее в охапку:

– Всё, всё уже. Остановись.

Она билась и кричала от пережитого ужаса. Не боли испугалась. Потери себя. Когда рука, которую уже признала своей, вдруг снова становится чужой и нападает. Всего лишь от одного его слова. Что за жуткий мир? Николь рыдала навзрыд, не замечая, как Джантар медленно закутывает ее в простыню. Как крепко сжимает в своих руках. Ее мысли терялись в лабиринте беспомощности и страха.

– Всё уже, – шептали над головой те жестокие губы, что парой слов сумели уничтожить внутреннюю связь с телом.

Джантар обнимал Николь и ждал, когда пройдет вспышка истерики. И ведь не объяснишь ей в двух словах, зачем ему нужна была эта жестокая проверка. Нет времени присматриваться и выяснять, что за душа перед ним, какие у нее нормы и принципы. И он слишком хорошо знал: боль и страх лучше всего обнажают истинную сущность. Жестокая необходимость выяснить для себя все здесь и сейчас. Она не поймет.

Николь тихо сидела в объятиях, глотала слезы и слушала стук его сердца. Происходящее было слишком необъяснимо. Как можно сначала отдавать такие страшные приказы, а потом так бережно гладить по спине и утешать?

– Зачем? – Николь пыталась справиться с потрясением.

– Так надо было, – ответил он тихо и совершенно серьезно.

– Кому?

– Мне.

Она дернулась из его рук, выскальзывая из простыни. Джантар не стал удерживать. Сидел перед ней возмутительно спокойный. Николь вздрогнула, сделала шаг назад, и зло посмотрела на свою, и при этом, такую чужую, руку и увидела покрасневший след от удара. И только сейчас ощутила, что запястье онемело от боли.

«Это он ударил меня, – пришло к ней запоздалое понимание, – отвел кинжал».

Джантар расслабленно смотрел, как угрожающе она сжимает кулаки и шипит от боли. Он выяснил всё, что хотел.

Если бы она замахнулась кинжалом на него – убил бы на месте. Потому что нет ни одной нормальной причины для подобного удара в первые пять минут знакомства. Сьяринта не смогла бы причинить вред, а свободный человек просто бы отказался. И только тот, кто замыслил зло, смог бы хладнокровно выполнить приказ.

А вот то, что теперь раздувается от гнева и мечтает его ударить – так это хорошо. Нормальная реакция.

– Больно? – спросил Джантар, разглядывая ее покрасневшее запястье и порез на бедре, набухающий кровью.

– Можно подумать, что тебя это беспокоит, – огрызнулась Николь, свирепея от собственной беспомощности.

Он поднялся и прошел к своим сумкам. Достал металлическую банку и отвинтил крышку. Комнату тут же наполнил терпкий запах мяты и чего-то еще. Николь настороженно смотрела, как он медленно подошел к ней и опустился на колени. Она даже не подумала дергаться или бежать. Сложно было не понять, что это тело предательски выполняет все его приказы. Лучше уж добровольно стоять и ощущать хотя бы иллюзию власти над телом. Он зачерпнул немного коричневой пахучей смеси и стал размазывать по запястью. Под его шершавыми пальцами по коже разбегалась прохладные волны, смывающие онемение и боль.

А потом он бережно обхватил её ногу рукой, а второй стал втирать ту же смесь в порез. Николь изо всех сил старалась не дергаться и не выдавать смущения. Впервые за время, прошедшее в этом странном мире, она ощущала себя действительно голой. Девушка чувствовала горячее дыхание на своей коже и едва сдерживалась, чтобы не дернуться. Но он словно ничего не замечал. Стер остатки мази и встал, завинчивая крышку на место. На месте пореза виднелся розовый след, словно прошла уже неделя, а не несколько секунд. Она изумленно подняла голову.

Джантар стоял перед ней совсем близко и, не отрываясь, разглядывал ее лицо. Он всматривался в светлые глаза, удивляясь, как же много в них плескалось эмоций. Словно прозрачная вода в озере, они отражали все, что творилось внутри незнакомки. Страх, омерзение, ужас, стыд, и совсем чуть-чуть – удивление…

– Это подло, – выдавила оробевшая Николь, теряясь от его тяжелого, ничего не выражающего взгляда.

– Скажи это тому, кто засунул тебя в это тело, – усмехнулся он и отошел обратно к сумкам.

– Я скажу ему «спасибо», а ты бессердечный мерзавец, – прошептала Николь, обнимая себя руками.

Она видела по его окаменевшим плечам, что он услышал. Мужчина развернулся и спокойно ответил, вытирая руки полотенцем:

– Вот и не забывай об этом.

Потом присел на корточки перед кроватью и вытащил плоский ящик.

– Здесь одежда, – равнодушно сказал Джантар и вышел из комнаты, не обернувшись.

Николь

Несколько минут я сидела, не шевелясь. В доме повисла тягучая тишина, лишь один раз хлопнула невидимая мне дверь. Потерла запястье, едва уловимо пахнущее мятой, покрутила ладонью. Надо же, совсем не болит. Провела по розоватому следу от недавнего пореза. Выходит, у него не было цели навредить, всего лишь проверить, насколько тщательно выполняет это тело его приказы? Моё тело. Я невольно погладила себя по животу, дотронулась до груди, запустила пальцы в волосы. Огляделась в поисках зеркала. В просторной комнате было много интересного: пятнистая шкура на полу, рога на деревянной стене, странные инструменты на крюках, отдаленно похожие на музыкальные, пара небольших картин в рамках. Скамьи, комоды, сундуки. Плетеное кресло с наброшенным поверх пушистым пледом. Все простое, но доброе и уютное. Печь, переходящая в каменную стену, от которой шло ровное тепло. И ни малейшего признака зеркала.

За окном зашумел дождь.

Я вздрогнула, спохватившись, бросилась к ящику и стала торопливо разбирать одежду, переложенную хрустящей полупрозрачной бумагой. Все было странное, незнакомое. Память, все еще робко стоящая за порогом, подсказывала, что подобные наряды я вижу впервые. Хищные, с кожаными вставками, с ремнями и петлями, с металлическими шипами и кольцами. Даже не верилось, что это женская одежда – такую впору носить воинам.

Неуместными были среди них лишь три вещи: длинная кружевная сорочка, странный халат из прохладного на ощупь шелка и платье. Нежное, искристое, словно собранное из миллиарда холодных звезд. Было в нем что-то торжественное, словно такое платье надевают раз в жизни. Я перебрала наряды и с досадой выяснила, что среди вещей нет нижнего белья. Да и сами они казались чужими, огрызались на меня, посмевшую к ним прикоснуться. Но выбора не было. Похоже, сорочка с халатом – единственное, что сейчас возможно надеть.

Когда я завязывала узлом на талии широченный вышитый пояс с тяжелыми кистями, дверь отворилась, и вошел он в насквозь промокшей одежде.

Хмуро поглядывая на меня, мужчина стянул через голову мокрую рубаху и промокнул блестящую от воды кожу полотенцем. Остро ощущая, что ему не нравится мой выбор, я закусила губу и невольно опустила голову. Он, ни слова не говоря, подошел к ящику, сам перебрал всё, что там было и, шумно выдохнув, вышел из комнаты. Громко хлопнула дверь. Он вернулся через минуту и протянул мне сверток одежды.

– Всё новое, – бросил он и, подхватив свои мокрые вещи, покинул комнату, оставляя после себя пряный запах мужского тела. В полумраке комнаты я успела разглядеть, как перекатываются мышцы под смуглой блестящей от воды кожей.

Густо краснея, первым делом увидела серые мужские трусы, похожие на шорты. Нательную рубашку из тонкого материала и штаны. Все вещи были на завязках, поэтому разницу в размерах я легко устранила, затянув потуже тесемки. Подвернула рукава и штанины. Вспомнила, что среди женских вещей была кожаная безрукавка, нашла ее и надела поверх чудаковатого костюма. Жесткая, приталенная, с вытачками, она добавила нотку веселой абсурдности. Но мне было уютно в этих вещах. Лучше безразмерные штаны, держащиеся на мне лишь благодаря тонкой тесемке, чем те кожаные, жесткие, из первого набора. Мягкая ткань приятно льнула к коже, обволакивала складками, даря мне уют спрятанного тела. Моего тела?

Довольно одернув край жилетки, я вышла из комнаты.

За дверью оказалась широкая терраса с огромными окнами по двум стенам. Поймав глазами фигуру мужчины, стоявшего у огромного деревянного стола, я невольно выпалила:

– Так лучше?

И сама поморщилась от детского вызова, прозвучавшего в голосе. Мужчина развернулся и усмехнулся:

– То были костюм для шлюхи и кимоно для посещения храма Бога-Воина. Так что, да, так лучше.

Я смутилась: да уж, мой выбор оказался кошмарным.

– Я Джантар. Подходи, будешь мне помогать, – он качнул головой в сторону стола, заваленного едой.

Поежилась и подошла. Он передал мне нож и махнул рукой на корзинку со свежими овощами. Я не могла отделаться от ощущения, что за мной наблюдают, и не просто из праздного любопытства, а именно оценивая каждое моё движение. Джан-тар. Я несколько раз про себя произнесла чудное имя. Джантар. Он ведь нарочно не сказал, что именно делать с овощами. Стоял, колдовал над мясом и поглядывал, прищурившись на меня. Ух, как неловко.

Я заправила пряди за уши. Пусть смотрит.

– Всё нужно нарезать?

Он улыбнулся уголком рта и кивнул. Я оценила гору овощей и насторожилась – будут гости? На столе красноречиво лежали свежие буханки хлеба, пара голов сыра. Много разного и незнакомого – но всё намекало на толпу едоков. Меня охватила паника. Я понимала, что совершенно не готова к новым людям. А вдруг они тоже станут приказывать мне?

«Руки вверх».

Перед глазами предательски возникла картинка, как Джантар жадно разглядывает меня голую, выставленную напоказ по его слову. Я не была слепой и видела, как хищно прищурились его глаза. А если они захотят не только разглядывать? Паника поднималась по позвоночнику и обхватывала горло, мешая дышать. Я облокотилась на стол, от нехватки воздуха перед глазами заплясали мушки. Не сразу разглядела, как возник перед лицом стакан воды.

– Ну же, выпей.

Зубы стучали о стекло, и вода потекла по моему подбородку. Я боялась поднимать на него глаза. Захотелось вернуться в ту комнату с серым лучом из окна. Слишком много мыслей. На миг мне стало жутко, а потом я вспомнила биение пустоты длиною в вечность и закусила губу. Я не имею права раскисать. Негнущимися пальцами снова взяла нож и принялась методично нарезать овощи. Я живая. Точка.

Резала и часто-часто моргала, чтобы смахивать настойчивую радужную пелену с ресниц. Сил на разговоры и вопросы просто не было. Мои руки вдруг накрыла его тяжелая ладонь. Замерла в замешательстве, плечом ощущая тепло его тела.

– Чего ты боишься? – выдохнул он мне в ухо.

– Приказов, – голос предательски дрогнул.

– Обещаю, что больше так не поступлю с тобой. Только в самых исключительных ситуациях.

– Каких?

– Узнаем, – от его тихого голоса, полного непонятного предупреждения, у меня встали дыбом волосы на затылке.

– А другие – те, которые придут? – я, наконец, осмелилась поднять глаза. Джантар стоял очень близко. Заметила, как он вздрогнул, поймав мой взгляд.

– Это тело слушается только меня.

– Почему?

– Потому что оно принадлежит мне.

– А я? Я теперь тоже принадлежу тебе? Что ты сделаешь со мной?

Джантар убрал ладонь с моих рук и сделал шаг назад.

– Ты под моей защитой – это всё, что тебе пока нужно знать.

Быть под защитой единственного человека, который властен надо мной? Он всерьез думает, что меня это успокоит? Я продолжила упрямо резать овощи, молясь, чтобы он оказался не извращенцем.

– Ты ведь ничего не помнишь?

Я мотнула отрицательно головой.

– Николь, я должен был убедиться, что передо мной не псих с извращенной логикой и не убийца. Боль и страх лучше прочего вытаскивают наружу истинную сущность.

Я слушала его и кивала. Сама догадалась, что это была проверка. Но мне, правда, стало чуть легче от его слов. В них не было зла или жестокости.

– Ты действуешь неосознанно, рефлекторно. Твой крайне неудачный выбор одежды говорит о том, что ты не из наших краев. Ты не умеешь обращаться с кинжалом. Боишься боли, не умеешь бить. Удивилась обычной мелитной мази и тому, как быстро зажил порез. Смущаешься своего и чужого тела. Но разговариваешь на равных. Хотя и боишься меня. Я могу и дальше перечислять свои наблюдения, но скажи мне, Николь, ты свое имя вспомнила, потому что я приказал?

– Да, – прошептала неуверенно.

– Как думаешь, узнать, откуда ты, – исключительный случай?

– Наверно, – еще более растерянно ответила я.

– Николь, ответь мне, откуда ты? Приказ.

Ничего внутри не отозвалось. Не буду скрывать, я надеялась, что робкая память послушается его приказа и вернется ко мне. Но она лишь издалека грустно покачала головой. Не время? Ну же, ведь по глазам Джантара вижу, как ему важен этот ответ. Хоть что-нибудь. Я потерла лоб ладонью. Память лишь бросает мне издалека ассоциации, и новые слова, когда я над ними не задумываюсь. Игра в поддавки.

– А где я сейчас?

– Гоанк Поднебесный.

Я мотнула головой и пожала плечами, показывая, что мне эти слова ни о чем не говорят.

– Тенгоку, так называется этот мир.

И снова ничего не отозвалось внутри.

– У меня нет ответов, – призналась я.

– Раз пришло имя, то и остальные воспоминания вернуться. Подождем.

– А это важно?

– Мне нет.

Он подхватил решетку с мясом и отнес ее к камину, где, то и дело, вспыхивали красными огоньками тлеющие угли. Я украдкой разглядывала мощную спину и бритый затылок Джантара. Красивые перекаты мышц, подтянутая фигура, потемневшая от солнца кожа. Закусила губу. Он прав, меня смущает вид обнаженного тела.

С трудом отведя взгляд, я отыскала на полке большую миску, сложила в нее овощи, нарезанные красивыми ровными кубиками. Не задумываясь, отрезала кусок сыра от головки на столе и мелко-мелко нашинковала. Добавила к овощам и аккуратно перемешала. Эх, орешки бы еще и оливковое масло.

Повернулась к Джантару, чтобы попросить, и наткнулась на его настороженный взгляд. К черту, не хочу ничего объяснять. Повернулась к полкам, щедро уставленным разными банками, стеклянными, керамическими и жестяными. Сама найду. Салат – первое дело, которое я делаю в этой жизни. Хочу его доделать так, как интуиция вела.

Орехи обнаружились почти сразу, а жаль. Мне понравилось исследовать банки и вдыхать незнакомые пряные или терпкие ароматы. От некоторых становилось тепло на душе. Горсть орехов помяла сначала в руках, а потом раздавила плоской стороной ножа. Признаться, я не была уверена, что это именно орехи, вкус удивительный – нечто среднее между миндалем и кешью. Сладковатый и тягуче-душистый. Но была уверена, что он будет уместен в салате. Уже не обращая внимания на окружающий мир, я также беспардонно исследовала шкафы и полки, пока не нашла бутылки с чем-то похожим на масло. Капнула себе на ладонь и слизнула. Ох, как вкусно! Даже лучше, чем наше оливковое масло. Сполоснула руки под краном, потом налила себе в ладонь щедро масла, посыпала солью и начала перемешивать руками салат. Мягко и нежно. Словно поглаживая. Так как учила меня бабушка. Бабушка… От осознания, что это вернулся еще один осколок памяти, у меня защипало в глазах. Не переставая перемешивать аккуратно масляными руками салат в миске, я с улыбкой грелась пришедшим воспоминанием. Ни лица, ни имени, лишь образ и то, как она учила меня готовить. Вкладывать в еду свою нежность. Я снова налила в ладонь масло и добавила щепотку соли. И снова опустила руки в миску, мягко смешивая овощи, лепестки сыра и крошки орехов.

А потом самое сладкое – облизать пальцы. Добрый получился салат, я сполна ощутила руками. Слизывая остатки соленого масла, я повернулась к Джантару. И снова споткнулась о его тяжелый потемневший взгляд.

Кажется, я снова сделала что-то не так.

Дверь на улицу распахнулась, впуская свежий ветер, капли дождя и толпу незнакомцев. Они смеялись и перекидывались шутками. Снимали мокрые плащи, обменивались ударами в предплечья с Джантаром. Девушка и трое мужчин. Просторная терраса разом съежилась и превратилась в тесную комнатку под напором их энергии. Мое кресло стояло в темном углу, и гости пока меня не замечали. Боясь шевелиться, я тихонько их разглядывала. Девушка и двое мужчин были словно слеплены из того же теста, что и Джантар. Высокие, мускулистые, в их движениях чувствовалась сила и ловкость. Словно тягучие сгустки черной смолы, с темными глазами и бронзовой кожей. Все по-особенному красивые.

Девушка с длинными гладкими волосами, забранными в высокий хвост, обняла Джантара за шею и крепко прижалась к нему в поцелуе. Ее глаза, слегка раскосые, весело сверкнули, по полным чувственным губам пробежала довольная усмешка. Она что-то прошептала ему на ухо, обвивая всем телом. А он как-то по-доброму улыбнулся ей в ответ. Не знала, что его лицо может быть таким мягким.

Рядом стоял мужчина, неуловимо похожий на прильнувшую к Джантару девушку. У них были одинаково высокие скулы и кошачьи глаза под выразительными бровями. Два хищника с особой грацией. Только красота девушки была мягче. А этот зверь казался мне опасным: от его улыбки руки холодели. Во всем его виде была вызывающая умышленная небрежность: растрепанный низкий хвост, одежда со следами драки.

Второй мужчина, огромный и спокойный, был выше остальных и казался слепленным из грубых валунов. Мощный подбородок, упрямые губы и свернутый набок нос. У него, единственного из всех, были коротко подстрижены волосы. А затылок и виски и вовсе гладко выбриты. Кожаные жилет и наручи с рунными символами, меховая отделка.

За широкими спинами я не сразу разглядела четвертого гостя. Угловатый юноша, едва достававший Джантару до плеча. С белыми прядями в длинных темных волосах. Он не участвовал в дружеских объятьях и похлопываниях. Стоял и смотрел прямо на меня.

Верзила поймал его взгляд и развернулся. Мое время разглядывания истекло. Сразу захотелось уйти, скрыться. Слишком резко они замолчали, увидев меня в тени кресла. Немая сцена, недобрые глаза. Раздались незнакомые слова, слишком похожие на ругательства. Грубые фразы, смущающие меня своей двусмысленностью.

– Ух ты, шлюха с лицом Акины.

– Какого дьявола?

– Ты уже развлекся или приготовил ее к нашему приезду?

– Ну, ты и скотина…

Я не понимала, о чём они говорят, и пыталась укрыть лицо за копной кудрявых волос. Щеки пылали. Напряжение скручивало внутренности в тугую спираль. Раздраженный взбудораженный гул голосов слился в мерзкую какофонию, хотелось встать и рявкнуть что-нибудь в ответ или, наоборот, тихо проскользнуть в свою комнату. Похоже, все в курсе, что это тело было у Джантара для секса. Вот влипла.

Вдруг на плечи легли теплые ладони, и над головой раздался голос, наполненный нарочитым спокойствием:

– Языки прикусите. Знакомьтесь, это Николь.

– Какая, к дьяволу, Николь, ты теперь шлюхам имена даешь? – воскликнула девушка, ее лицо исказилось от гневного презрения.

Мужчины отреагировали злыми ругательствами.

– Вы закончили? – в голосе Джантара появились металлические нотки.

– Я нет, – вдруг произнес юноша с белыми прядями и спросил: – Николь, а ты откуда?

На него раздраженно зашипели остальные.

– Из другого мира, – ответил за меня Джантар.

– Это шутка какая-то? – возмутилась девушка.

Раздался звук хлопнувшей двери – Верзила ушел.

Я растерянно пыталась понять, что происходит. Мне была понятна гадкая, мерзкая улыбка «зверя». Не смущало простодушное любопытство юноши. Но я не ожидала ярости, плескавшейся в сузившихся глазах девушки. И не понимала, чем успела так разозлить Верзилу, что он вылетел из дома с перекошенным лицом.

Джантар вышел из-за моих плеч и протянул мне руку, приглашая подняться. Пришлось покинуть уютное кресло и выйти на свет. Я видела, как вздрогнули похожие друг на друга мужчина и женщина, встретившись со мной взглядами. Да что же с моими глазами не так?

– Николь, позволь тебе представить: Талиса и Тахир Ирдас, – произнес Джантар, не скрывая предупреждающих ноток. Девушка нервно дернула плечом, едва уловимо кивнула, прошлась взглядом по моей одежде и насмешливо фыркнула. Тахир же улыбнулся мне так, что мороз по позвоночнику пополз. Гадко так. Слегка качнул головой и уселся за стол, рядом с сестрой, не сводя с меня глаз.

– Рималь Ворон.

Юноша с белыми прядями подошел ко мне и дружелюбно улыбнулся. Мы оказались с ним одного роста. Единственный из всей этой воинственной толпы, кто отреагировал на меня спокойно.

– Николь под моей защитой, – медленно проговорил Джантар и вышел в дождь вслед за Верзилой, оставив меня наедине с гостями.

Я молчала, боялась сказать лишнего, вызвать новую волну беспардонного любопытства. Брат с сестрой пугали меня едва уловимым налетом жесткости и неприкрытой неприязнью. Я вернулась в кресло и взяла свой бокал. Будь это мой дом, я бы позаботилась о гостях, предложила им вина. Но, увы, это не мой дом.

А ведь на секунду ощутила себя уместной, когда помогала накрывать на стол, и даже немного расслабилась. Реакция друзей была тем и обидна, что слишком резко показала, насколько я здесь для всех чужая. Меня уколола зависть с горькой примесью одиночества при виде их дружной компании.

Брат с сестрой неслышно переговаривались. Тахир ехидно улыбался, поглядывая на меня, а Талиса сидела ко мне спиной и раздраженно что-то шипела в ответ.

Рималь ходил по террасе и разглядывал стены, словно был здесь впервые. Долго стоял перед длинными свитками, что висели в узких простенках между огромными окнами. Над картинами хищно блестели ножи странной формы. Потом он подошел к стоящей в углу стойке с длинными луками. Вытащил один, поменьше, и попробовал натяжение тетивы.

– Рим, второй попробуй, – вдруг подсказал ему Тахир.

Я вздрогнула от его голоса, это ведь он говорил самые неприятные фразы про «шлюху». Похоже, язык у него тоже гадкий, под стать презрительному взгляду, оставляющему ощущение чего-то липкого. Пугающая неприкрытая грубость.

– У тебя очень необычные глаза, – вывел меня из задумчивого состояния веселый голос Рималя, он поставил выбранный лук на место и взял соседний. И медленно натянул тетиву, улыбаясь:

– Впервые вижу голубые. А в твоем мире у всех такие же, или бывают и другие?

– Разные, – несколько невпопад ответила я, пожимая плечами.

Мужчины вскоре вернулись, наполнив террасу бодрящим запахом дождя и ветра. Джантар позвал всех за стол. Мокрый, полуголый Верзила представился мне Эйданом и ушел переодеваться. Было так неуютно, что пропало всякий намек на голод. Но я лишь зло сжала кулаки и подошла к столу. Меня посадили между Рималем и Джантаром, прямо напротив Тахира.

Над столом висела тягостная тишина. Я ежилась под насмешливым взглядом Зверя. Неуютно звенела посуда. Короткие фразы, призванные разжечь беседу, рассыпались по столу шуршавшей шелухой.

Вернулся Эйдан и шумно опустился на лавку рядом с Тахиром. Долго меня рассматривал, а потом весело спросил:

– Так ты выполняешь все приказы Демона, а, Николь? – Он головой качнул в сторону Джантара.

Я растерянно обвела взглядом всех сидящих за столом.

– Да, – едва слышно ответила, мучительно краснея.

– О, так значит, в нашей команде пополнение. – Эйдан подмигнул мне, а потом наклонился над столом в мою сторону и нарочито громко прошептал: – Мы тоже выполняем абсолютно все его приказы.

Сделал шумный глоток вина и добродушно добавил:

– Не завидую, он тот еще садист.

Я испуганно моргнула, не зная, что и сказать. Было очень неловко.

– Шучу, шучу, – рассмеялся Эйдан, – он самый лучший командир в Гоанке.

– Хватит паясничать, – добродушно проворчал Джантар.

– И что он тебе приказал? – не унимался Эйдан, вгоняя меня в краску. Я вдруг испытывала смешанное чувство благодарности и досады. Он хотел расшевелить компанию и перебрасывал на мою сторону первые опоры будущего моста. Вот только тема была выбрана уж очень щекотливая. У меня нестерпимо горели уши и щеки, но я осмелилась подыграть:

– Пырнуть ногу ножом. – Я сделала нарочито большие глаза, поддерживая шутливый тон беседы, а сама под столом от напряжения стискивала пальцы в кулаки.

– Кинжалом, – усмехаясь, поправил Джантар и добавил мне в тарелку мяса, а в бокал вина.

Эйдан заразительно рассмеялся, давясь фразой: «Вот садист». Я даже улыбнулась.

– Интересно ты развлекаешься, – хмыкнул вдруг Тахир, – приказал бы раздеться, станцевать, поцеловать… Тем более, мы-то знаем, что она точно в твоем вкусе.

Меня словно ушатом холодной воды окатило от его слов.

– Какой унылый у тебя опыт, – протянул Джантар, – я предпочитаю в постели добровольность.

Тахир весело рассмеялся.

– Я вижу перед собой доказательство этой «добровольности».

– Мальчики, свои сексуальные предпочтения обсудите потом. Джантар, что делаем дальше? – прервала странное веселье Талиса, кивнув в мою сторону головой.

Я вздрогнула. Девушка озвучила тот вопрос, который я не осмеливалась задать. С ужасом замерла в ожидании ответа, касающегося моего будущего.

– Выдвигаемся завтра, как и планировали. Все подробности утром, – отрезал Джантар тоном, не допускающим лишних вопросов. Его шершавая ладонь вдруг накрыла мой сжатый кулак и успокаивающе погладила, заставляя пальцы разжаться. Он словно незримо для всех уговаривал меня не сдаваться и не нервничать понапрасну. Странное ощущение защиты от человека, перед которым я была более всего уязвима.

Вся дальнейшая беседа за столом пролетела мимо меня. В голове шумело от выпитого вина и странного жара, разливающегося от кончиков пальцев левой руки. Неизвестность душила и сжимала горло до тошноты. Я с трудом понимала их диалоги, состоящие, видимо, из обрывков старых шуток. Так обычно разговаривают лучшие друзья – намеками, полуфразами. Вскоре все расслабились и уже не обращали на меня внимания. Доброжелательно подтрунивали друг над другом. Теплота их слов проносилась над моей головой, изредка задевая мимолетным ощущением уюта. Но сколько я ни уговаривала себя хотя бы попробовать влиться в беседу, сил даже на попытку уже не хватало.

Я проснулась засветло и в первые несколько секунд даже не могла вспомнить, где нахожусь. Мир вдруг сузился до знакомого серого луча из окна. Я снова, как и вчера, подставила руку, заставляя пылинки плясать в потревоженном воздухе. С утра душившая меня паника отступила. Вчерашние страхи одиночества и незащищенности притупились. Я с удовольствием потянулась и опустила ноги на пол. Выглянула из-за ширмы и увидела, что Джантар уже сидит и читает небольшую книжицу при тусклом свете свечи.

– Я вспомнила свой мир, – прошептала я.

Он легко поднялся и подошел ко мне. Опустился на край кровати.

– Сплошной камень. Стены, пол, потолок. Камень повсюду, и даже улицы сплошь каменные. Дома высоченные, несколько этажей. Но верхушки домов словно бурей слизаны – лишь торчат железные кости. И мусор везде. Целые горы. И запахи жуткие. Помню, что на улицу страшно было выходить. Кажется, последние дни я и не выходила. И еды не было. Совсем…

Я рассказывала, выливая скупые отрывочные воспоминания короткими фразами. Прошлая жизнь представала передо мной неохотно, осколками мозаики. И я никак не могла ухватить целую картинку. Но и этих крох хватало, чтобы понять со всей отчетливостью – здесь лучше. И страхи свои я притащила из прошлого. И на улицу не вышла, и в зеркало не пыталась особо взглянуть, потому что в прошлой жизни там не ждало меня ничего хорошего. Ни за дверью, ни в отражении. И ничего за столом не ела по той же причине – въевшаяся привычка «умирать». И взрыв не жизнь у меня отнял, а закончил медленную смерть.

Я вдруг вскочила и, не глядя по сторонам, бросилась прочь из комнаты. Пересекла за один удар сердца террасу, перескакивая через ноги спящих мужчин, и вылетела на крыльцо.

Ранее утро обхватило меня влажными руками и взъерошило волосы. Аж губы задрожали от восхитительного ощущения густоты воздуха. От вида темного сонного леса и чистого неба в душе поднималась пьянящая эйфория, и до слез щипало в носу. К травницам? Да в этом мире, где не пахнет войной, на столах есть еда, а у людей ясные глаза без страха, я готова делать что угодно! Траву собирать? Да, тысячу раз да!

Сзади хлопнула дверь. Прижимая к груди трясущиеся от возбуждения руки, я оглянулась и увидела заспанного Эйдана.

– Я забыла, как пахнет трава, понимаешь? И воздух… он такой…

От восторга у меня закончились слова. Эйдан вдруг коротко хохотнул и толкнул в спину, спихивая с крыльца. Я взвизгнула, неуклюже покачнулась и ступила босыми ногами прямо на влажную землю, нелепо растопырив руки. Обернулась и подавилась возмущенным возгласом – Эйдан спрыгнул вслед за мной.

– Ногами слушай, – коротко бросил он мне и медленно пошел по траве, сверкая босыми пятками. Шаловливый ветерок пробежался по моим ногам и заглянул под рубашку. Невольно поежилась и улыбнулась.

Солнце робко выглядывало из-за леса, сдвигая понемногу тень от стволов. С другой стороны от долины, где стоял дом, вздымались крутые стальные склоны, напоминающие обломки клыков. Верхушки искрились в лучах солнца так ярко, что больно было смотреть. Покой, свежий воздух, прозрачная тишина, которую разрушить боязно словами. Я задрала голову, подставляя лицо ласковой безмятежности ветра. В том мире тело принадлежало мне полностью, да только жизни не было. Война. Страшная, когда уже никто не понимает, где ее конец. А здесь, пусть тело чужое и мне не принадлежит до конца, но даже воздух звенел от переполняющей энергии жизни. Я улыбалась своему первому утру здесь. Я буду жить. Просто научусь жить в этом мире. Невзирая на «если» и «но». Трава крепко обнимала ступни, ветер ласкал голые ноги, солнце теплыми ладонями грело плечи. Я не буду спешить. Не буду врываться в этот мир со своим миллионом вопросов. Не стану вытаптывать себе место, выгрызать зубами нишу. Все это было в прошлой жизни и не принесло мне счастья. Сделала глубокий вдох, втянула насыщенный ароматами воздух и пообещала себе не торопиться, не паниковать и довериться новому миру.

– У тебя уже губы синие, пора возвращаться, – раздался голос над ухом.

Я вздрогнула от неожиданности. Огромный Эйдан подкрался совершенно бесшумно и теперь стоял совсем близко. От него пахло ветром.

Развернулась и впервые посмотрела на Верзилу внимательно. Странный, пугающий, наполненный медвежьей силой. Эйдан был в одних штанах, низко сидящих на бедрах, и я невольно зацепилась глазами за причудливое переплетение шрамов и татуировок на коже. Мое сердце пропустило удар. Белесая отметина пролегала от ключицы по диагонали вниз, а рядом тонкая вязь рисунка. Рубец на плече – и снова незнакомые мне символы. Забывшись, я протянула руку и невольно провела вдоль белой полоски на бронзовой коже. Как же много историй оставило свой след на этом теле, звеневшем от силы. Каждая линия, исполосовавшая кожу, переплеталась с синей нитью татуировки. В этом была пугающая и завораживающая красота. Вспомнила, как поблескивала в свете свечей кожа у Джантара, ровная, без единого шрама. Да и действие мелитной мази я успела оценить. На моей ноге к утру не осталось и следа от вчерашнего пореза. Получается, Эйдан нарочно сохранял свои шрамы и даже добавлял к ним татуировки?

Осознав, что стою и беззастенчиво рассматриваю чужое тело, да еще чуть ли не руками трогаю, я залилась краской стыда. Стремительно отвернулась и поспешила к дому. На крыльце уже переминался Рималь, у его ног стоял тазик с водой. А на ступенях сидел Джантар, чей взгляд я снова была не в силах разгадать. Меня аж озноб пробил. Увидев, что мы уже возвращаемся, он коротко кивнул и ушел в дом.

Я смывала налипшие травинки и зеленый сок с ног и боролась сама с собой. То мне хотелось подойти к этому Демону и прямо спросить, почему он вот так смотрит? То вдруг внутренне себя одергивала – а нужны ли мне ответы? Ведь еще чуть-чуть – и мы расстанемся навсегда.

Так ничего и не решив, я вернулась в комнату и надела привычные мягкие штаны, сидящие мешком, рубашку и жилетку. Раз уж решила довериться судьбе, то попробую быть последовательной. Если мне нужны ответы, у меня будет удобный повод их узнать.

Шумный рынок. Надо же, другой мир, странные обычаи, магия, порталы… а рынок словно низменная сердцевина любого мира – такой знакомый, такой интуитивно родной. Неимоверная смесь запахов, пестрая круговерть пятен и звуков. Сжимая кошель с монетами, я с предвкушением окунулась в понятную мне стихию, искрящуюся балаганной праздничностью. В стране, где до сих пор висели траурные ленты по погибшему наследнику (Талиса всё же уточнила, по ком скорбь), рынок был отдельным государством, далеким от внешней политики и громких событий. Как и везде во все времена, во всех мирах, здесь царило лишь желание общаться. Соприкасаться с миром, обмениваться энергией друг с другом, покупая или продавая вещи.

Акина. После рассказа мне стало многое понятно. Забота Джантара, приправленная злостью. Его странные взгляды, будто ищущие что-то во мне. Его желание дотрагиваться. Презрение Тахира, нелюбовь Талисы. Показное равнодушие Эйдана, с привкусом горечи. Только Рималь не знал Акину, только от него шло незамутненное любопытство.

Я выслушала скупой рассказ Талисы и от души поблагодарила. Как же, оказывается, много сил отнимали внутренние попытки разгадать мотивы поведения людей, с которыми столкнула судьба. Что же, все это было не про меня. А про Акину, которую они видели во мне. И сразу стало легко отделить себя от странных слов и смущающих намеков. Похоже не только мне сейчас непросто.

К черту.

Я бродила между палаток и лавок, давно потеряв Талису. Было совсем не страшно. Хотелось побыть одной, ощутить, как мир обнимает именно меня, как люди видят лично меня. Здесь, среди смуглых улыбающихся продавцов, которые на секунду вздрагивали при виде моих глаз, а потом пуще прежнего заманивали к своим товарам, я ощущала себя чистой, без наносной шелухи старой чужой жизни.

Рынок вобрал меня такую, какая я есть. Глупая, неловкая, совершающая нелепые ошибки, одетая в мужскую одежду голубоглазая Николь, не тень Акины, созданная для утех. И я хотела зацепиться за эту искреннюю сердцевину мира, покупая совершенно ненужные мне мелочи: тонкую шаль, маленького котенка из белой кости, шелковый пояс с монетками по краю, потрепанный сборник детских сказок. Купалась в улыбках, застревала у некоторых лавок и кивала словоохотливым продавцам. Слушала чужие, непонятные пока мне истории. Купила у звонкоголосого мальчишки неизвестную мне сладость в промасленной бумаге. Орехи, застывшие в пряной патоке. Кинула монетку музыканту, цепляющему струны моей души мелодией, льющейся из простой дудочки.

Я совершенно ошалела от восторга, когда добрела до рядов со специями. Меня охватил такой непонятный трепет, что я сама себя испугалась. Странная выходка с салатом ушла на задний план. Мне хотелось не просто нюхать, хотелось окунать руки, перетирать в пальцах неизвестные травы и вдыхать. Продавцы подшучивали над моим возбужденным видом, но я словно потеряла связь с реальностью. Мне вдруг стало казаться, что от специй исходит не только аромат, но и чувства. Словно ощущала, с какими эмоциями их собирали и сушили.

Замерла около неприметной лавки добродушного старика и купалась в непонятном покое, исходящем от его товара. Никаких красивых упаковок, ярких лент, призывных колокольчиков. Но я была четко уверена: тут самые настоящие сокровища. Не простые запахи специй, а эмоции, воспоминания, настоящие дары для тех, кто умеет слушать. И снова у меня защипало в носу. Не припомню, чтобы в прошлой жизни я так реагировала на простые вещи. Старичок как-то понимающе крякнул, усадил меня на свою трехногую табуретку и принялся собирать мне в полотняные многослойные мешочки различные травы. Мы оба с ним понимали, я не уйду отсюда с пустыми руками. Нам даже слова не требовались. Он ласково улыбался, качал головой, что-то шептал и морщинистыми руками упаковывал эмоции мне в дорогу. Уходя, я крепко обняла его и от души пожелала здоровья. А он посоветовал мне больше прислушиваться к рукам и крепко их сжал.

Сумка оттягивала мне плечо, но я почти не замечала этого. Шла к выходу из рынка, остро понимая, что предоставленный мне час давно истек. Может, я и не смогу подружиться с этой компанией, ведь между нами всегда будет стоять тень Акины, но я точно смогу жить в этом мире, дарящем мне столько эмоций. Как никогда я ощущала, что этот мир умеет обнимать.

На выходе меня ждал мрачный Эйдан. Я думала, убьет, настолько тяжелым был его взгляд. Он стискивал рукоять меча, висевшего на поясе. Но Верзила лишь кивнул мне и без слов развернулся. Кажется, мой час по рынку оказался куда как длиннее. Злится. Через несколько шагов он оглянулся на меня. Его лицо стало вдруг добродушным. Он забрал из онемевших пальцев сумку и повел к портальной площади.

И снова два головокружительных шага – и мы в другом месте.

Низенькие дома с черепичными и соломенными крышами на пологом склоне. Дремлющая деревня под полуденным солнцем. И две дороги: одна широкая, добела утоптанная, вела к поселению, другая тонкой тропинкой убегала к россыпи невысоких гор. Неподалеку от портальной площадки обнаружился Джантар с друзьями. Рядом с ними терпеливо стояли лопоухие ослики с поклажей на спине и, кажется, дремали под жаркими лучами. Я испытала смешанное чувство облегчения и благодарности. Подспудно опасалась, что придется нести вещи на себе.

По глазам встречающих видела, как много они хотели бы мне сказать. Но не стали. Неловко качнулась с пятки на носок и тихо сказала:

– А я приправ каких-то купила.

Было стыдно. Люди из-за меня на несколько часов отложили выход, а я по рынку гуляла в свое удовольствие, совершенно обо всем забыв. Эйдан обернулся ко мне и удивленно переспросил:

– Так ты даже не знаешь толком, что купила?

Неопределенно пожала плечами. Ну не рассказывать же, что я принесла эмоции. И лишь интуитивно могла предположить, какие специи куда лучше применять. Суть ведь была вовсе не во вкусе. Но я внутренне смущалась своих ощущений. Нелогичных, абстрактных.

– Торговец сам мне всё собрал, – наконец выдавила растерянно.

Эйдан вдруг рассмеялся, а остальные недоуменно на него уставились.

– Гляньте, – и он достал один из подписанных мешочков. Грубая мешковина с вплетенными зелеными нитками.

– Специи старика Цзя-Иня? – ахнула Талиса. – И сам собирал? И в лавку пустил?

– Чем это ты его проняла? – как-то двусмысленно хмыкнул Тахир.

– И тебе хватило денег? – удивился Джантар.

А я стояла и как рыба бестолково открывала рот. О чем они вообще? Но когда попытались достать другие мешочки, вдруг рассердилась. Неожиданно для самой себя.

– Не трогайте, вы же испортите, – воскликнула, отбирая холщовую сумку. Мои уши пылали от стыда, но я была, как никогда, уверена – нельзя вот так бесцеремонно обращаться с тем, что продал мне добрый старик Цзя-Инь. Но удивительно, все лишь понимающе покачали головами. Джантар наклонился к моему лицу и тихо проговорил:

– Нести устанешь, пристрой среди поклажи сама.

Снова необъяснимое поведение людей и странные загадки этого мира? Я творила что-то, мне самой непонятное, а для них словно все было в порядке вещей. А ведь Эйдан прав, я большую часть содержимого совсем не знаю. Какие-то травы, россыпь горошков, орехи разные, сухофрукты, брусочки чего-то спрессованного, порошки, пара баночек с восковой крышкой. Интересно, а ведьмы у них тут есть? Потому что я на секунду ощутила себя колдуньей, которая собралась варить зелье.

Улыбаясь своим мыслям, я крутилась вокруг благодушных осликов и искала подходящее место для сумки. Мужчины о чем-то сдержанно переговаривались. А я наполнялась детским предвкушением дороги, поглядывала на горы и до одури напивалась этим новым миром. Густым, энергичным, насквозь пропитанным жизнью и эмоциями.

От деревни к нам приближалась группа людей во главе с пожилым мужчиной. Низенький, сутулый, суетливый. И люди, державшиеся за его спиной, тоже были невысокого роста. И вдруг то, что я не желала замечать на рынке, воочию увидала сейчас: Джантар и его друзья отличались от других. Они были выше, мощнее, от них шла необъяснимая сила. Словно из другого теста их лепили, более тяжелого. Или вовсе не из теста, а из тягучей смолы.

Подходивший к нам мужчина остановился в трех шагах и низко поклонился. Джантар шагнул к нему навстречу и тоже учтиво поприветствовал визитеров поклоном.

– Да не иссякнет могущество темной крови, – мужчина еще раз коротко кивнул, – я староста Даотин Лиран. Позвольте узнать, куда путь держите? Уж не в Тишинку ли?

– Да, к травницам хотим заглянуть, – кивнул Джантар.

– Господин, вот уже которую неделю нет вестей из приюта. И люди не возвращаются. Я посылал запрос наверх, но пока никто не приезжал, – староста не посмел сказать что-либо еще, но просьба о помощи звучала в каждом его слове.

– Спасибо за предупреждение, – проговорил Джантар. Он услышал невысказанную мольбу разобраться с проблемой на дороге.

– Легкой вам дороги, – сдержанно ответил Даотин Лиран. Похоже, он хотел услышать другой ответ. Пряча разочарование за морщинами вежливой улыбки, Лиран еще раз поклонился и ушел. За ним последовали и его люди, не скрывающие досаду. А Джантар обернулся и обжег меня тяжелым взглядом, словно что-то решая. Я потупилась и вернулась к привязыванию сумки к поклаже. Неужели отменит все? Что теперь? Там что-то опасное, и он из-за меня откажется туда идти? Я обуза. По его глазам видела, что не будь меня – он бы моментально откликнулся на просьбу жителей о помощи.

– Я готова, идем? – разорвала мучительную тишину своим дрожащим голосом. Людям нужна помощь, а мне нужно к травницам. Может, они смогут мне объяснить мою странную реакцию на обычные специи? После посещения рынка не могла отделаться от мысли, что в приюте мне будет хорошо.

Не знаю, мои ли слова подействовали, или у Джантара были свои соображения, но он подошел к одному из осликов, потрепал по жесткому чубчику и дернул за поводья. Все остальные переглянулись и двинулись вслед за ним по узкой тропинке. Второго ослика потянула за собой Талиса. Третьего, у которого стояла я, взял под уздцы Эйдан:

– Идем, до привала далеко. Устанешь – скажешь.

– Эйдан, почему вы так удивились моей покупке, – осмелилась я спросить Верзилу, когда деревня скрылась за очередным поворотом, оставив нас в тишине предгорья.

– Старик Цзя-Инь сам выбирает покупателей. И купить у него хоть что-нибудь считается большой честью. По какому принципу он отбирает достойного, никто так и не понял. Ему совершенно не важны богатства и титулы. Особо свое расположение он показывает тем, что насыпает специи сам. Признаться, никогда не слышал, чтобы он кому-либо продал так много одновременно. У тебя в мешке целое состояние, по меркам обычных людей. А ты даже не знаешь, что там и куда применять.

«Не знаю», – вздохнула я про себя, – «но почувствую».

– Как же он до сих пор не разорился? Так ведь можно всех покупателей отпугнуть.

А сама при этом вспоминала сетку морщин и крошечные бусинки глаз, ласково глядящие из-под толстых седых бровей. И понимала, в другом месте и не захочу теперь покупать пряности. Эйдан хмыкнул:

– Мать хранила все мешочки в шкатулке на верхней полке. С детства помню их, с зеленой ниткой.

Солнце припекало макушку, а дорожная пыль бежала вслед за нами. Эйдан неспешно, с паузами, уместными в его монологе, рассказывал о том, как его мать каждый год перед праздником весны ходила на рынок. Как готовилась к походу, мылась с особыми травами, читала ей одной понятные книги. А потом нарядная и с сияющими глазами с раннего утра уходила на рынок. Как он мальчишкой ждал ее у калитки.

– И, казалось бы, обычный изюм. Точно такой же сморщенный и блеклый, как и у других продавцов. А может даже еще невзрачнее. Ведь Цзя-Инь не прилагал усилий, чтобы товар выглядел привлекательно. Но пироги получались самыми вкусными именно с его изюмом.

Я слушала и нутром ощущала: нельзя его спрашивать, почему рассказывает в прошедшем времени. Нельзя омрачать такие светлые воспоминания вопросом, ответ на который и так очевиден.

– А знаешь, она всегда приговаривала, что к старику главное идти с чистым сердцем. Чтоб ни одной мрачной мысли на душе не было. Только тогда он пускает в свою палатку. Может, потому тебя так и приветил, что ты …

Эйдан замялся, подбирая слово.

– Новенькая? – попробовала подсказать ему я.

– Угу, – согласился Верзила, а по глазам видела, что искал он слово с другим смыслом.

Я вдыхала влажный горячий воздух, наполненный запахами трав и цветов. Мы шли в конце нашего маленького каравана, и я беззастенчиво разглядывала нечаянных попутчиков. Знакомая широкая спина Джантара в ремнях с висевшими крест-накрест мечами слегка изогнутой формы. Талиса шла вслед за ним, легким пружинистым шагом, красиво покачивая бедрами, увешанными кинжалами в ножнах. Почти такие же, но поменьше, были прикреплены ремнями чуть выше лодыжки. На предплечьях тускло мерцали острыми лезвиями ряды звездочек. Невольно поежилась, признавая восхитительное сочетание женственной красоты и опасности, исходящее от Талисы. Девушка делала вид, будто меня не существует, откровенно игнорируя.

Пугающий меня Тахир удивительно легко, практически невесомо бежал не по белесой тропе, а по соседним холмам. То исчезал впереди, то показывался снова, подавая Джантару лишь им понятные знаки. Видимо, он исполнял роль разведчика. В его руке был зажат лук, а за спиной висел колчан, плотно набитый разными стрелами. И так же, как и сестра, он был увешан кинжалами и ножами.

Даже Рималь, отличающийся от прочих, был с оружием. Одна я была без единого средства защиты, но я не ощущала, что в этом мире мне нужно чего-либо опасаться.

«Ты не умеешь обращаться с кинжалом»

Солнце перестало смотреть в макушку, тихонько склоняясь к западу. Я по-прежнему шла рядом с Эйданом. Мы осторожно прощупывали друг друга бестолковыми вопросами. Ведь мне особо нечего было спрашивать, слишком странные мысли крутились в голове, чтобы их сходу озвучивать.

И на его вопросы не могла толком отвечать – сохранилось очень мало воспоминаний. Словно вместо книги о моей жизни остались лишь наугад вырванные страницы да глоссарий.

Едва заметная тропка то поднималась слегка вверх, заставляя дрожать ноги от усталости, то сбегала вниз под уклон, давая мимолетный отдых. Вокруг расстилалась безмятежная природа, напоминающая мне лоскутное одеяло – слишком ощутимы были границы между отдельными кусочками. Словно кто-то ребячливо перерезал и перепутал ровный когда-то край. Лишь сочная зеленая трава смазывала края лоскутов, заполняя собой все видимое пространство. И только голые горы избежали изумрудного плена. Торчали обломанными зубьями, толпились неровными кинжалами.

Ноги ощутимо гудели, робко прося отдыха. Но я держалась. Стискивала зубы и подстраивалась под мерный ритм сильных людей. И даже короткий привал прямо на дороге не дал ожидаемого облегчения. Я побоялась сесть – а вдруг потом и вовсе не смогу подняться? Плотный перекус, глотки живительной воды и снова – петляющая дорога и склоняющееся к западу солнце. Джантар обронил на привале фразу, что нужно дойти к вечеру до реки. Там можно будет набрать воды, умыться и напоить животных. Поэтому я взяла себя в руки и запретила ощущать боль.

Птицы поют так громко только ранним утром. Я вдыхала горьковатый аромат еловых веток, служивших мне периной, и разглядывала знакомую сложную прическу с бритым затылком.

До чего же они все странные. Одновременно сдержанные и эмоциональные. Уравновешенные и в то же время остро реагирующие, причем не там, где бы это сделала я. Так, словно они кучу эмоций держат под крышкой, и случайные события становятся последней каплей, вызывающей спускание пара. Ртутные шарики, ускользающие от попыток их понять.

Представляю, какая шумиха бы поднялась в моем прошлом мире при появлении кого-либо из другой реальности. А они словно каждый день видят пришельцев, хотя я уже узнала, что это вовсе не так.

– Почему же вы так спокойно отреагировали? – спросила я вчера по дороге у Эйдана.

– Ты не опасна… – Он пожал плечами, словно я глупость спросила. Словно в их мире столько чудес, что подобным не удивишь. Похоже, все окружающее для них делится на опасное и неопасное. На свое и чужое. На врагов и друзей.

Матовый свет утра проникал под полог. Вчера в дороге мелькнула мысль, что здесь наверняка другие звезды, но к вечеру так устала, что никаких сил не было ждать, когда же ночь распахнет свой подбитый искрами бархатный плащ. Я улыбнулась в предвкушении: не в этот раз, так в следующий – звезды нового мира никуда от меня не денутся.

Аккуратно выползла из-под полога и под внимательным взглядом Тахира, дежурившего у вялого костра, взяла чистую одежду и полотенце. Ушла к реке. Хорошо, что из-за кустов меня не видно. Разделась и с головой окунулась в мягкую воду. Ноги не болели, и ступни блестели здоровой кожей. Все-таки правильно я сделала. Они не потеряли из-за меня темп, а я с утра снова готова к пути.

А потом стояла и ждала, когда капельки воды высохнут на коже. Полотенце лежало рядом, но было так приятно ощущать, как ветер собирает сухими губами речные брызги с моего тела, прохладными пальцами гладит по лицу. Вода и ветер. Этим утром я отдавалась им без всяких уговоров. Впускала в себя, купаясь в умиротворении.

Почти не вздрогнула и не удивилась, когда, обернувшись, увидела на пригорке у кустов Джантара с полотенцем в руках. Сама виновата. Отвернулась обратно и спокойно продолжила разглядывать утес. Мне все равно. Черт, мне не все равно, но пусть он думает иначе. Зарывалась пальцами ног в колючий песок и считала удары сердца, шумевшие в ушах. И только я захотела посмотреть, не ушел ли он, что было бы прилично, как рядом со мной упала на землю охапка вещей, а перед глазами мелькнули мужские ягодицы. Обнаженный Джантар пробежал мимо и с разбегу нырнул в воду, снеся с меня всякую видимость невозмутимости. Я аж задохнулась от острой смеси смущения и возмущения. Да как он посмел!

Как ошпаренная, подхватила свою одежду и прижала к груди. Мощным гребками он вспарывал ленивую воду, удаляясь от берега и даже не оборачиваясь.

Аж головой тряхнула: ну вот что на меня нашло? Доигралась?

Торопливо оделась в чистые одежды, стараясь не смотреть в его сторону. Уши горели от непонятного стыда.

Короткий завтрак, едва слышные переговоры мужчин. Я срывала незнакомые цветы и подносила к лицу, пытаясь запомнить аромат каждого отдельно. Лишь бы не смотреть на Джантара, во взгляде которого мне теперь мерещилось ехидство.

И снова петляющая дорога, и снова спуски и подъемы. Поля и рощицы, обрывы и мягкие склоны. Сегодня идти было легче. Словно земля стала мягче. Мы удалялись от реки, чтобы выйти к ней снова уже к вечеру и пересечь беспощадные воды по мосту.

На привале я подхватила сыр с куском хлеба и отошла в сторонку. Уселась на выступающий валун и с наслаждением вытянула гудевшие ноги. Вокруг стрекотали невидимые кузнечики. Тяжелое солнце давило на плечи. Тело отзывалось щекочущими каплями пота, которые тут же срывал шаловливый ветер, бесстыдно проникающий сквозь одежду. Я рассматривала поле, простирающееся по правую руку, и прикидывала, хватит ли мне сил нарвать охапку цветов и сплести венок. Всегда о таком мечтала, и, кажется, не было в прошлой жизни у меня для подобного ни одной возможности.

Мои спутники тоже отдыхали молча. Оттого слишком неожиданным стал напряженный голос Джантара, прошелестевший в такт шумевшей траве:

– Тахир.

– Вижу, – так же тихо ответил тот.

Я не успела понять, о чём они, как шершавая знакомая ладонь накрыла мой рот, предупреждая вскрик, а вторая стиснула поперек талии, прижимая к напряженной груди спиной.

– Тихо, – едва слышные слова коснулись моего уха. Я неловко дернулась и замерла, пытаясь понять, что происходит.

Если не считать теплого дыхания, шевелящего волосы на моем виске, всё вокруг словно онемело. Ни звука, ни шелеста, Рималь, Талиса и Эйдан неслышно опустились на корточки. Их кожаная одежда, скрипучая и жесткая на вид, не издала ни единого шуршания. Я моргнула и перевела взгляд на Тахира. Наклонившись над высокой травой, он медленно вытащил стрелу из-за спины. Куда исчезло его вечно насмешливое гадливое выражение лица? Прищуренные глаза, сурово поджатые губы. Я попыталась проследить за направлением его взгляда, но соседний склон через небольшой высохший овраг был совершенно пуст.

Качалась безмятежная трава, пожелтевшая от солнца, да у подножья рос невысокий кустарник. Солнечные лучи, между редкими облаками, высвечивали небольшие валуны, выглядывающие сквозь белесый дерн. Склон как склон.

– Третий камень, слева от кустов, – голос Джантара был так тих, что по шее мурашки побежали. Словно я не по воздуху услышала невесомые слова, а телом, прижатым к его груди.

Я сразу нашла глазами место, на которое он указал, но понадобилось несколько ударов сердца, чтобы различить зверя, застывшего в тени валуна. Огромная кошка на полусогнутых лапах ловила усами воздух. Я жадно разглядывала невероятное создание. Кошка мягко переступила на лапах, и под шкурой пробежала тягучая волна от мощных плеч до самого кончика длинного хвоста.

Я с восторгом представляла, какой, должно быть, шелковистый мех у дивного зверя, а справа смазанным движением Тахир распрямился и выпустил стрелу. Свистнула тетива, превращая дальнейшее в единый кошмар длиной в один удар похолодевшего сердца. Пятнистая кошка успела в последнее мгновение отвернуться, и стрела глубоко вошла в основание хвоста. Раздалось пронзительное сдавленное шипение. И тут же оба зверя – Тахир и хищник – сделали выпад навстречу друг другу в навязанной борьбе. Молниеносный прыжок через овраг в нашу сторону. Стрела, стремительная выпущенная вслед за первой. Раненый зверь в этот раз был не так ловок, и вторая стрела вошла в брюхо. Но кошка словно не ощущала засевшую в теле смерть и сделала еще несколько прыжков вверх по нашему склону… Еще две стрелы – и восхитительное создание замерло в нескольких шагах от тропы. Неловко распластанные лапы, последние судорожные вздохи. Потускневший взгляд желтых глаз, казалось, смотрел прямо мне в душу.

Я с ужасом пискнула, вырываясь из рук. И едва не упала, так резко отпустил меня Джантар. Со слезами на глазах я чуть не бросилась на Тахира:

– За что?

А он обернулся на меня, и я впервые увидела на его лице чистый отблеск тающего гнева. Не циничная гадкая ухмылка, не липкий оскал – холодное лицо и заострившиеся скулы. И я вдруг ощутила, что он не испытывает ни малейшего удовольствия от убийства.

Я растерянно оглянулась. Они не забавлялись. У каждого в руках было обнаженное оружие, на лицах застыла сосредоточенная готовность. И я снова посмотрела на мертвого зверя, секунду назад нюхающего ветер. А теперь этот ветер бестолково взрыхлял мех и терся о безжизненную морду.

– За что? – непослушные губы повторили бессмысленный вопрос.

Серьезный Тахир подошел к неестественно вытянутой кошке и присел перед ней. Достал тонкий кинжал и принялся что-то резать под челюстью.

Я едва сдержала рвотный порыв. Отвернулась.

– Она подранок. Ее изгнали из стаи. Видимо, она обосновалась недалеко от тропы и стала людоедом. Возможно, из-за нее и пропадали путники.

Джантар стоял рядом, не касаясь меня, и тихо рассказывал. Ирлисы – огромные кошки, обитающих только в Белых землях. Родственники ирбисов, да только с ядовитыми клыками, и живущие глубоко в безлюдных землях стаями. И как нам повезло, что ветер дул в нашу сторону, и ирлис не успел нас обнаружить.

Я все понимала, но это не спасало от слез. Зверь, изгнанный из стаи в края, где нет для него достойной добычи, стал опасен. Но все равно было нестерпимо жаль эту первозданную красоту, лежавшую теперь уродливым меховым кулем.

Джантар меня схватил, чтобы я нечаянно не спугнула ирлиса, который в здоровом состоянии способен был за секунду долететь до нас в несколько огромных прыжков и напасть. Они бы в любом случае справились со зверем, даже напади тот внезапно. Но ирлис мог кого-нибудь поранить.

– От ее яда обычные люди падают практически замертво, да и мы не сразу оправляемся.

– А разве вы не обычные люди?

На мой вопрос все вдруг насмешливо фыркнули. Да что же это я? Сама столько раз подмечала, как они отличаются от других, и ни разу не сделала следующий шаг в своих рассуждениях.

– А я?

– Хотел бы я знать ответ на этот вопрос, – медленно проговорил Джантар, не сводя с меня своего тяжелого взгляда.

Интересно, он тоже стоит и раздумывает, как бы я отреагировала на яд? Ведь Акина была как они. Но я…Почему-то мне кажется, что я другая. Похоже, к той веренице вопросов, что зреет в моей голове, добавился еще один: чем же они отличаются от обычных людей.

– Держи, – сбил меня с мысли Тахир, протягивая склянку из толстого мутного стекла в обвязке, – только аккуратнее, там яд.

Я вопросительно подняла на него глаза. И его удивительно чистое лицо снова заволокла пелена брезгливости и цинизма. Он насмешливо наклонил голову:

– Не благодари. Будет чем задобрить травниц.

И все равно я прошептала «спасибо», неловко удерживая в руках маленькую бутылочку, внутри которой едва заметно перетекала вязкая жидкость. Список нелепых вещей, которые лежат в моей сумке, пополнился.

– Рим! – крикнул Тахир, отойдя от меня. – Пробегись по склону, где-то рядом должна быть лежка.

Рималь, благодушной тенью шедший внутри нашего отряда, легко сбежал по склону, перепрыгнул через овраг и принялся зигзагами исследовать противоположный холм. Интересно, а он какой? Как они, или как обычные люди? Я надеялась в дороге поговорить с ним, но как-то пока не сложилось.

Подошла к осликам, дремавшим позади кустарника. Удивительно меланхоличные животные, безразличные к окружающему миру. Словно на каком-то этапе эволюции они начисто избавились от эмоций, как от лишнего элемента. Джантар боялся, что я спугну ирлиса, но никто даже не дернулся в сторону осликов. Те, и правда, все время либо застывают сонными изваяниями, либо монотонно переступают узкими копытами по дороге. Бесцветные носильщики.

– Рим! – снова крикнул Тахир и вскинул лук. Я обернулась и с ужасом увидела, как он неотвратимо натягивает тетиву и выпускает стрелу прямо по тонкому юноше. Я даже дернуться не успела, как Рималь широко улыбнулся и в тот же момент скакнул влево. Мелкие камни брызнули из-под его ног. Он еще не успел поймать равновесие, как Тахир выпустил уже следующую стрелу, вынуждая мальчишку снова уворачиваться.

– Поднимай стрелы, Рим! Не филонь!

Я просто обессилено опустилась на камень, не в силах подавить ужас. Ведь только видела, как легко подстрелил Тахир стремительного и мощного зверя – что ему мальчишка, цепляющийся руками и ногами за склон. Кусала губы и уговаривала себя – это всего лишь игра. Надо бы отвернуться, но напряженно смотрела и раз за разом с облегчением выдыхала, когда Рималь уворачивался от очередного летящего острия. Ловкий, он словно плясал, не забывая поднимать торчавшие из травы стрелы. Не сразу заметила, что Тахир нарочно берет другие стрелы – они летели как будто медленнее.

Всего лишь игра. Я судорожно вздохнула и постаралась успокоиться. Игра для снятия стресса, вдруг дошло до меня. Я знала, что на дороге есть неведомая нам опасность, но безмятежно шла, а они были готовы каждую секунду ее встретить лицом к лицу. Я и не замечала, в каком напряжении они находились. Кто знает, может, потому что в их отряде была такая обуза, как я. И теперь они спускали накопившийся пар. Тахир как разведчик отвечал за отряд. Сутками бегал вокруг нашего маленького каравана, словно не знал усталости.

– Расслабься, это их любимая забава, – похлопал меня по плечу Эйдан.

«Игры и смерть, как же у вас все намешано», – подумала я, стараясь не смотреть на бездыханного ирлиса. Для меня первая стрела, выпущенная Тахиром, означила конец безмятежности, а для них наоборот – конец напряженности.

Мы остановились на краю ущелья. Где-то глубоко внизу рокотала непокорная река, с которой расстались вчера утром. Высоко, в самом зените, стояло солнце. В нескольких метрах от нас виднелся другой берег с темными елями. Я, Джантар, его друзья и даже солнце и ели – все одинаково вглядывались в темнеющую пропасть, рассматривая искрящееся тело дикой реки. А та красовалась, плясала на мокрых камнях, пенно извивалась и уносила свои воды прочь, к новым зрителям.

Выйти к ней мы должны были еще вчера вечером, но наткнулись на обвал. Через пару часов после встречи с ирлисом горсть камней, брошенная неведомым гигантом, перекрыла узкую дорогу. И небольшой участок пути превратился в утомительную возню. Лишь бы смогли пройти наши серые равнодушные носильщики. Но как ни торопились, как ни старались – ночь легла на наши грязные плечи, когда до моста было еще далеко.

Дорожная пыль, казалось, забилась под одежду и тонкой противной пленкой размазалась по телу. Саднила содранная кожа на руках, болели нечаянные ушибы.

А в конце пути – скромный ужин уставших людей. Без особых разговоров и сидения у костра. Тревожный сон, где мне виделось, как Тахир все быстрее и быстрее выпускает стрелы по прыгающему Рималю. Вчера лишь к вечеру до меня дошло, что ирлис несся прямо на нас с целью убить. Не поздороваться, не покрасоваться. Убить. И Тахир всего лишь напал первым. Мне так было жаль той безмятежности, когда я видела лишь небо, траву, цветы и верила, что в этом мире нет места для сражений. Глупая.

Судя по недовольному виду Джантара, в его голове существовал какой-то график, и мы из него выбивались. Оттого он поднял нас ни свет ни заря, чтобы после короткого завтрака снова двинуться в путь. Дорога до ущелья слилась в одну пелену. Она медленно, но неуклонно шла наверх и больно била по пяткам. Трава теряла свою изумрудную сочность, съеживалась до редких кустов между валунов, покрытых лишайником. И лишь небольшие пятна цветущего вереска украшали выбеленный солнцем край.

Я шла к реке мыть руки. За ночь в расставленную сеть Тахира попалась рыба, и я с утра помогала ее готовить, смазывая разделанные кусочки смесью масла и соли. После вчерашнего вечера стена колкого отчуждения, припорошенная вежливостью, между мной и остальными стала подтаивать. Эйдан к лепешкам заварил крутой пахучий чай. Мы сидели у костра под звездным небом, держа дымящиеся чашки, и болтали. Так легко и так просто, словно знакомы друг с другом много лет. И я быстро ощутила – вот оно, время для вопросов. От меня не отмахнутся, а я готова слышать. И первое, что спросила, едва все отсмеялись очередной шутке, – что значит «необычные люди».

– Много столетий назад, когда люди, словно младенцы, еще ничего не знали о мире, жили на берегах рек в соломенных хижинах и ели рыбу, с неба к ним спустился уставший и опечаленный бог-дракон, – начал рассказывать Эйдан, прожевав очередной кусочек лепешки. – Несокрушимый владыка небес предстал перед жителями потускневшим, словно старая медь. В черной бороде прятались жестко поджатые губы, а лоб перечерчивали морщины. Люди приветили грустного бога, одарили всем, чем владели, щедро накормили и напоили, а после разместили в лучшей хижине. Но что дракону скромные радости простых смертных? Лишь шумно вздохнул он и скрылся в хижине. Бог жаждал иного и хотел получить желанное добровольно.

Расстроенные мужчины собрались в доме совета и стали обсуждать, чем же они могут развеселить почитаемого гостя. Ведь тот не случайно пришел в их становище, а значит, именно им нужно найти способ разжечь огонь радости в груди потускневшего бога. Всю ночь просидели они в круге, бесконечно перебирая варианты. Всё казалось недостойным.

Тем временем собрались в соседнем доме девушки того селения. Они не стали обсуждать, как развеселить бога. Будущие женщины, они видели в нем мужчину и знали: единственное, что могут подарить ему – женскую нежность. Доброту и ласку.

Пока мужчины сердито трясли бородами, девушки бросали жребий. Не корысти для, не из тщеславия, не ради народа, а из желания подарить тепло тому, кто когда-то, давным-давно создал их мир. И та, которая вытягивала длинную соломинку, убегала в хижину к богу.

Чернобородый великан с улыбкой встречал каждую. Принимал ласку и нежность и щедро одаривал в ответ. Семь прекрасных юных жемчужин познавали неизведанное удовольствие в его руках, а он терпеливо ждал одну-единственную. Лишь когда в восьмой раз отворилась дверь хижины, к нему пришла она: нежная, как лепесток лилии, чистая, как рассвет, красавица Ани. Ради нее дракон спустился с неба.

Больше не вышла из хижины девушка, не отпустил бог ту, чей огонь сердца вторил его душе.

Мужчины, за всю ночь так и не нашедшие решение, покаянно пришли к хижине с утра, чтобы вымолить прощение у дракона. А тот вышел к ним, держа Ани за руку, сияющий, словно солнце на небесах. Поклонился он жителям деревни, поблагодарил за щедрые дары и, приняв истинное обличие, улетел на небо вместе с избранницей. Лишь выжженный круг остался после него на площади.

А через девять месяцев у семи дочерей народа родились сыновья. Сыновья бога дракона. Ладные мальчишки с рыжинкой в черных волосах.

Через четырнадцать лет в рослых и сильных парнях проснулась кровь бога. Спустился тогда их отец и научил справляться с обретённым внутренним зверем. Вот как отблагодарил бог дракон людей, подаривших ему самое ценное – оставил им защитников, равных которым нет во всем мире. На голову выше остальных, мощные, сильные и мудрые. Ибо только умный сумеет удержать в узде внутреннего зверя. А когда исполнилось сыновьям двадцать один год – в третий и последний раз явился бог-дракон. Вернулся он с сыном от нежной Ани и оставил над людьми императором. А братьев его собрал в Совет Семи.

С тех пор восемь сыновей дракона и человеческих женщин стали править людьми.

Я грела руки об чашку с ароматным чаем, жмурилась от удовольствия и смотрела на незнакомую россыпь звезд. Как это нормально – слушать сказку у костра. И как это невероятно, что сказка была почти былью. От тех семи мальчиков потом пошли великие Семь Родов, чьи предки до сих пор заседают в Совете их страны. Джантар, оказывается, входит в один из тех родов. Мрачный мужчина – пра-пра-пра…пра-внук дракона. Я совершенно не могла воспринять эту информацию.

От восьмого сына вел свою историю императорский род. Равный и все же чуть выше остальных. Неприкосновенный сын Неба.

А еще мне рассказали, что за многие-многие столетия отзвук дракона в крови стал тише. К тому же появились младшие ветви великих. Так что сегодня дервином, то есть носителем крови дракона, мог оказаться не только представитель Великих Родов. И даже не только среди младших родов, коих теперь несколько десятков. Тахир, мало участвующий в рассказе, едва слышно сцедил про мужиков, которые не умеют держать штаны на замке и шляются по крестьянским девкам.

Но только внутри рода знали, как разбудить в мальчике кровь дракона и как научить справляться с внутренним зверем. Чем сильнее был «разбуженный», тем сильнее он позволял становиться зверю внутри себя. Тем могущественнее становился симбиоз обычной и темной крови.

Узнала, что гладкая кожа Джантара без единого шрама – вовсе не результат тщеславия, как я думала раньше. А признак невероятно сильного зверя, который запрятан в прутьях его сердца – регенерация, обгоняющая рубцевание. Оттого и прозвали его Демон. Дьявольски страшный воин, сверкающий алыми глазами, с ранами, затягивающимися прямо в бою – наверно потрясающее зрелище…

Я долго потом не могла уснуть, перебирая собственные наблюдения и накладывая их на новую картину мира. Словно я раньше набрала горсть разрозненных кусочков пазла, а теперь укладывала в стройную огромную картину мира, наполненного странной для меня магией.

И как положено у детей, только что начавших познавать мир, один ответ породил множество новых вопросов. И я шла к реке, не в силах держать расплывающиеся в улыбке губы – такое замечательное состояние предвкушения! Не мир, а карта сокровищ.

Я замечталась и не сразу заметила, что взяла немного правее, выходя не на узкую песчаную краюху отмели, а на седые огромные камни, наваленные вдоль берега. Гладко обтесанные водой, высушенные утренним солнцем, они так и манили попрыгать по ним. Стояла перед ними и примеривалась, как вдруг услышала тонкий, на грани слышимости, звук. Обернулась. Ленивое утро, тихий ветер, стоявшие смирно кусты и нехотя машущие издалека деревья. Послышалось, наверно. Но я прищурилась, позволяя телу сосредоточиться на звуках. Спустя несколько долгих секунд, когда я уже уверилась, что занимаюсь ерундой, по земле прошелестел снова этот неприятный писк.

Наверно надо быть непуганой дурой, как я, чтобы полезть в кусты на поиски странного звука. Только потом, когда события улеглись в сложное запутанное полотно и встали перед глазами, я могла лишь удивленно покачивать головой: а если бы опасность какая была?

Но, видимо, так надо было. Чтобы я промахнулась мимо песчаной полосы пляжа и оказалась возле густых кустов, чтобы задумалась и перестала распугивать округу шумными шагами, чтобы не успела обдумать все и полезла навстречу судьбе.

Судьба встретила меня двумя тусклыми рыжими глазами, тоскливой мордочкой и распластанными лапами. Розовая полоска языка, сухой нос в корках, свалявшаяся шерсть, проплешины… Мозг отмечал все признаки беды, а руки самостоятельно тянулись к котенку, чтобы обхватить дрожащее тельце, удивиться тонкой кожице, сквозь которую ощущались хрупкие ребра, и прижать к моей груди.

Весь мир свернулся в две сверкающие точки в маленьких глазах напротив. Котенок. Размером с крупного щенка. С безвольными лапами и хрупким телом, внутри которого тяжело и быстро бухало сердечко. Меня охватило странное оцепенение. Прижимала к себе затихшего беднягу и словно надеялась скрыть внутри грудной клетки от страшного мира. Пришла в себя, когда малыш, лизнув один раз мои ладони, принялся несколько истерично долизывать остальное. Масло с солью, и, наверно, сок рыбы. Стараясь не растрясти малыша, доползла до берега и зачерпнула воды из лунки между камней. Ощущение беды никак не хотело отпускать. В глазах щипало от совершенно непонятного чувства. Я растерянно гладила малыша по впалым бокам, кутала в одежде, шептала нежные слова.

То, что ему не просто плохо, а катастрофически плохо, поняла лишь потом, когда сидела, зареванная, на камнях, а малыш забылся тяжелым сном, словно сдался. Откуда знания, почему я так ощущаю – не могла дать себе отчета. Инстинкты, наверное. Материнские или животные. И я запела. Тихо так. Сама уже не помню что, но так поют все матери мира детям, болеющим у них на руках. И в нашем мире была только я и неизвестный малыш, доверчиво уткнувшийся носом в мою ладонь. А я словами и простыми мотивами разгоняла уставшее сердце, уговаривала не сдаваться. Ведь я пришла, и все должно быть хорошо.

Нас нашел Рималь, спустившийся за водой, а уже через несколько минут обступили со всех сторон, загораживая солнце, и все остальные. Воздух гудел от тяжелых слов, от гневных и испуганных выкриков. Кто-то дернул меня за плечо, и я завизжала в ответ, оставляя после звенящую тишину. Кажется, даже река на время примолкла.

Я едва понимала, о чем они говорят и что хотят сказать мне. В ушах стучало и нестерпимо хотелось пить, но до ужаса боялась шевелиться. Словно одно движение – и меня вздернут с земли, отнимут маленькую жизнь, за которую я теперь в ответе.

– Николь, – Тахир опустился передо мной на корточки, – он не выживет. Слышишь меня?

Я едва узнавала его. Наверное, потому что смотрела сквозь слезы. Ни тени гадливой улыбки, ни злости, ни презрения.

– Эй, он не жилец. Там в кустах его братья уже мух кормят. Отпусти его. Ты слышишь меня? Их мать выгнали из стаи из-за больных детенышей. А может, хотели убить, да она не дала, видимо, и ушла с ними сама. Понимаешь? Она ушла из стаи ради детенышей, а как поняла, что их не спасти – ушла и от них. Это ее мы встретили пару дней назад. Николь, даже мать от них отказалась, сдалась. Потому что тут ничего не поделаешь. Отпусти его.

Он все говорил, говорил. Как с больной. А я и была больная. Я словно стала болеть вместо малыша. Лоб пекло, живот крутило. Но я старательно прятала на груди малыша и мотала головой. Не могу, понимаете вы все, не могу отпустить. Он же врос в меня. Да, я сама не понимаю, как. Я же дышу за него, как же смогу его отпустить.

Потом со мной говорил Эйдан.

– Николь. Это ирлис. Он вырастет в огромную зверюгу с ядовитыми клыками. Такие почти не приручаются. Даже сильные охотники не связываются с ними…

Я послушно кивала и продолжала дышать вместо малыша. Вдох-выдох под мерное журчание слов.

А потом пришел Джантар.

Я не видела его, ощущала, как он мрачно стоит надо мной и готовится. Мы оба знали, что произойдет дальше – разрушение иллюзий. Я ведь ни на секунду не забывала, кто мой хозяин. Наслаждалась жизнью, но непрерывно ощущала тонкую нить, идущую от моего горла к его рукам. И он пришел дернуть поводок, ибо я перестала делать то, что ему нравится.

– Николь, пора выдвигаться. Ты не можешь его взять с собой. Даже если он каким-то чудом выживет – он опасен. Ирлисы не подчиняются людям и, вырастая, загрызают насмерть…

Тяжелая минута молчания. Я уже слышу свист заносимого хлыста и вжимаю голову в плечи. Ну, давай…

– Николь, отпусти детеныша и иди за мной. Приказ. Выдвигаемся дальше.

Вот он – удар и раздирающая боль. Не в теле, в душе. Мои руки разжимаются, и малыш съезжает по коленкам прямо на землю. Слабый, он не сразу понимает, что происходит. Лапой цепляет штанину, пытаясь подняться. Едва слышно мяучет и требует вернуть себя в тепло и покой. А я встаю. И, не имея права даже оглянуться, иду вслед за Демоном. Тело идет, а сердце остается там, на берегу дикой речки. Руки зябнут, и меня трясет. Во рту мерзкий привкус предательства. На теле кандалы, заставляющие меня двигаться и рассыпаться одновременно.

Видимо меня очень долго пытались уговорить. Костер потушен, вещи собраны, ослики нетерпеливо переминаются в ожидании дороги. Пристраиваюсь около хвоста третьего серого носильщика. Безропотные скотины в сборе. Эйдан протягивает мне завернутый в листья кусок рыбы, но из меня вынули все кости, и я лишь равнодушно смотрю мимо еды вниз на землю. Какая, к дьяволу, рыба, если в моих ушах до сих пор стучит рваным ритмом сердечко малыша.

Вяло отмечаю, что веду себя истерично и некрасиво. Они правы, ирлис не домашняя зверюшка, да и они здесь не на прогулке. Нужно спешить вперед, а не хороводы водить вокруг безнадежно больного малыша. Все верно, все логично и так неправильно. Я что-то ценное оставила внутри того детеныша, и если уйду – больше никогда не стану собой. Вот только мне не разрешали говорить. Да и если бы разрешили – я бы не смогла объяснить.

Лишь вздрагивала, ощущая, как малыш меня зовет. Не маму – именно меня. Хотелось зажать уши, да понимала, что это не поможет.

Последние минуты привычных сборов, и наш караван тронулся. Все шли, как обычно. Изредка поглядывали на меня. А я переставляла ноги, понимая, что еще немного – и тело разорвет между двумя струнами: одна идет к ладони Джантара, другая – к сердцу детеныша. И не станет Николь.

– Ты гляди-ка, ползет! – вдруг воскликнул Тахир, по обыкновению забравшийся на пригорок вдоль дороги, – во дает, зверюга!

Караван от его слов сбился с шага, еще немного прошел и остановился. Все развернулись, разглядывая нечто позади меня. Я же даже на это не имела права. Стояла вместе с осликами и смотрела куда-то неопределенно в землю. Как же я ненавидела в этот момент эту чудовищную связь, делающую из меня игрушку, марионетку.

Тахир сбежал с холма и присел на корточки передо мной, ловя мой взгляд. Присвистнул и обернулся к Джантару:

– Уже идет привязка, на ее глаза глянь.

Тот в несколько мощных шагов подошел ко мне. Обхватил мое лицо ладонями, жестко, причиняя боль.

– Смотри на меня, Николь, – его слова лупили по мне, словно пощечина, оставляя мерзкий привкус металла во рту и звон в ушах. Темные глаза заслонили весь мир, утягивая в омут едва сдерживаемого гнева:

– Дьявол, – выругался Джантар мне в лицо и оттолкнул. Я пошатнулась и обессилено опустилась на дорогу. Боялась оглядываться, но знала – малыш и правда полз ко мне. Я ощущала всю его боль, пыталась взять ее на себя, но не справлялась. Вдруг Джантар вытащил кинжал и двинулся по дороге обратно, исчезая с моего поля зрения. Но я и так знала, что будет дальше – он решил убить детеныша. Воин, привыкший решать проблемы мечом. Я безропотно сидела в пыли и ждала. Ждала, когда же он вонзит клинок в мое сердце.

– Джан, это сломает ее, – вдруг раздался мрачный оклик Тахира, – они слишком сильно сейчас слиты, она не умеет еще разделяться.

В ответ раздался рык, полный гневного бессилия. У меня заложило уши: от страха, от ненависти к тому, кто позволяет мне жить лишь в строго отведенном сценарии, от ожидания смерти, которая произойдет внутри меня, как только клинок пронзит тело малыша. Тахир прав. Я слабо понимаю, что происходит, и как такое возможно, но сердце ирлиса стучит вместе с моим – часто и одновременно тяжело.

Ту-тум, ту-тум.

– Николь! – от рыка Джантара птицы вспорхнули с ветвей испуганной стаей.

Я обернулась, едва различая его сквозь слезы. Он ни слова больше мне не сказал, его ноздри раздувались от бешенства, как никогда остро я ощущала, что он готов мне шею свернуть. Но вдруг давящая сила, заставившая меня бросить ирлиса, исчезла. И я не стала ждать, когда он передумает, едва слышно пискнула:

– Спасибо. – И бросилась обратно по дороге к едва видному распластанному комку шерсти.

Малыш последние силы отдал в попытке меня догнать. Я отвернулась от него, бросила, а он все равно полз за мной. Не чуя под собой земли, не обращая внимания на натруженные ноги, летела к моему маленькому комку счастья, а когда подняла безвольного малыша – разрыдалась от облегчения. Ирлис тихонько лизнул меня шершавым языком и затих. Даже глаза не открыл. Чудо ты мое.

Обратно возвращалась под тяжелыми взглядами. Им не понять. Я больше не одинока.

Следующий переход практически не отложился в памяти. Я смотрела по сторонам лишь с одной целью – следить за дорогой, чтобы не упасть. Все мое внимание было на малыше, тяжело дышавшем в моих руках.

Стена между мной и остальными, подтаявшая вчера от лепешек, выросла в удвоенном размере. Просто я перестала быть неопасной. Пока была игрушкой, удобной и забавной, не переступающей очерченные линии допустимого поведения, со мной обращались почти как с равной. А сейчас иллюзия исчезла, маски вежливости спали, обнажив недоверие, презрение, насмешку. Друзья Джантара отражали его эмоции, подчеркивая мой статус – я собственность, я игрушка. И раз хозяин в гневе, то и они вторят его едва сдерживаемому бешенству. Ведь милая игрушка немыслимо как вдруг отыскала прореху в клетке и смогла найти способ не подчиниться. Сделать все по-своему.

Никто со мной не разговаривал. Вал обиды и подозрительности настолько накрыл меня, что даже стало казаться, будто изменился темп движения. Удобный ритм, к которому я уже привыкла за несколько дней, вдруг ускорился, выбивая из меня остатки дыхания. Той самой шалью с рынка я примотала к себе котенка, боясь его уронить, а потом долго еще пыталась догнать ушедший далеко вперед караван. Никто помог. Не подождал. Лишь Тахир, бежавший по гребню холма, оглядывался на меня и сверлил тяжелым взглядом.

Я нервно хохотнула, припоминая слова Талисы о моем виде побитого котенка. Что бы она сказала о нас теперь? А, малыш?

Нужно дать ему имя. Но пусть сначала поправится. Нечего старухе смерти выдавать карты в руки.

А вот мне нужна дополнительная информация. И срочно. Кто бы мне объяснил, почему я подошла за ней к Тахиру? К самому злому и циничному из всех, кто с первой секунды показывал мне свое отношение и не менял его. Я для него шлюха с лицом Акины. Может, потому что он единственный был честен со мной? Сразу показал мне место в этом мире, а не смущал терпкой смесью заботы и отчуждения, не забывая натягивать поводок, как делал Джантар?

А может, потому что видела в нем охотника, знающего про диких зверей больше остальных.

Или все дело в том, что Тахир – единственный, кто смотрел на меня, не игнорировал?

Не знаю.

В жизни бы не подошла к нему с просьбой, если бы не острая необходимость спасти детеныша. Ведь я совершенно не знала, чем могу помочь. Ласка и нежность – это лишь верхушка айсберга. Одними поглаживаниями тут не справишься.

Подошла на привале, вздрагивая от тяжелой атмосферы.

Тахир совершенно бесцеремонно подхватил малыша и стал крутить. Я чуть не заорала на него, мне казалось, он его просто сломает. Но терпела, кусая губы. Он вернул его мне и вздохнул:

– Без понятия, на чем еще душа держится. Может, и на вашей привязке. Не мучила бы ты его, отпустила. Не вытащишь, да и себя погубить можешь.

– Помоги, – выдавила сквозь пересохшие губы.

– Должок за тобой будет, – на его лицо снова вернулось глумливое выражение.

Я, не моргая, смотрела в его глаза. Оба ведь понимаем, что мне нечем расплачиваться в этом мире, кроме как телом. Тахир усмехнулся и кивнул, не дожидаясь ответа:

– Дотяни до вечера, я насобираю кое-чего для отвара. Попробуем отпоить. Дыши за двоих, Николь.

И он легко поднялся и ушел вперед по дороге. Бессменный разведчик, которому я буду должна. Гад, который точно знает, что сейчас происходит между мной и детенышем ирлиса. Я дышу за двоих, я иду за двоих. Так тяжело мне не было даже в первый день похода. И больше всего я сейчас боялась, что пропущу, когда крохотное сердце устанет биться.

Под молчаливое неодобрение я периодически сбегала к реке и смачивала платок, который прикладывала к мордочке малыша. У него не было сил пить, но я ощущала, как он тихонько посасывал мокрую тряпицу.

Я даже проглотила остатки гордости и подошла к Джантару за той самой волшебной мазью, но он лишь досадливо дернулся:

– Не поможет.

А потом тяжело вздохнул и спросил:

– Тебя же к травницам могут даже не пустить, ты это понимаешь? Чертова дура.

Я вжала голову в плечи и вернулась в конец нашего каравана. Я все понимаю, в этом-то и проблема. Вчерашнее детство развеялось с утренней росой. Обрушилась жизнь с ее выбором. А у меня нет правильных решений, как и у Джантара.

От этих мыслей глаза помимо воли набухали тяжелыми слезами. И страшно стало. Что же я натворила?

Вечером был кризис. В какой-то момент мне даже показалось, что сердце замерло – на несколько секунд остановилось биение внутри малыша. Помог Тахир, сидевший рядом. Жесткий удар точно в центр хрупкого тела – и я снова подхватила рваный ритм, наполняя его всей доступной мне силой. Даже вскрикнуть не успела.

Тахир по дороге, криво усмехаясь, объяснил про привязку. Оказывается, мои ощущения, что я дышу за малыша, – вовсе не красивая метафора. Он несколько раз предлагал мне «отцепиться», «отпустить», но я упрямо мотала головой и изо всех сил представляла, как от меня идет сила к детенышу. Фантазировала и одновременно верила. Мне ли не верить в чудеса? Всю дорогу сжимала зубы и представляла, как от меня льется нечто неосязаемое и наполняет котенка. А после кризиса явственно ощутила, что всё будет хорошо. Словно сорвала жизнь детеныша с чужого крючка.

Всю ночь потом сидела и наглаживала мерно сопящего малыша. Кто бы мог подумать, что из всех мне будет помогать именно Тахир? Я налила в ладонь отвара, который он приготовил, и подсунула под нос малыша – тот дочиста вылизал, по-прежнему не открывая глаз. Целую кружку за ночь в итоге вылакал. Я улыбнулась: пора придумывать детенышу имя. Тревога постепенно отступала, избавляя плечи от гнетущей тяжести. Я блаженно повела плечами.

– Эйдан, – шепотом позвала дежурившего мужчину, – я всё думаю о той легенде про сыновей бога дракона. Там говорилось про мальчиков, а как же Талиса?

– Если рождается двойня, то девочка из такой пары тоже может пройти обряд пробуждения и стать дервином, – усмехнулся Эйдан и потрепал спящего ирлиса, – Николь, попробуй хотя бы немного вздремнуть.

В конце дня Мадин велела мне разнести подносы по кельям, где лежат немощные обитатели приюта. Узкий коридор. Крошечные комнаты. Безразличные старушки, смотрящие в потолок. Может, я накручиваю себя? Может они просто все уставшие от жизни женщины, которые выбились из сил от работы? Может, я просто слишком не хотела расставаться с моими спутниками и теперь воображаю себе лишнее? Ищу зло там, где его нет?

Вот сейчас разнесу подносы и пойду искать детеныша. Все, последняя дверь, тяжелый засов.

В невзрачной комнате, похожей на каменный мешок, на досках и соломе лежала старушка. Без ноги и со страшным шрамом на бледном лице, словно пеплом подернутым. Сквозь седину волос просвечивала серая кожа, а воздух был наполнен кисловатым запахом старческого тела. Я хотела было поставить поднос да уйти, но из-под седой пряди на меня вдруг глянул живой цепкий глаз.

– Новенькая? – отразился от стен хриплый шепот. Старуха пыталась меня разглядеть в тени дверного проема. Я кивнула.

– Ну и дура, – презрительно сцедила одноглазая старуха. Я невольно поморщилась: в который раз уже слышу подобную фразу. Подошла к столу и поставила поднос.

– Акина? – старуха вдруг вскинула руку и вцепилась узловатыми пальцами мне в предплечье.

– Нет, – я попыталась вывернуться из болезненного захвата. Откуда только столько сил в безобидной калеке? Но старуха даже не обращала на мои попытки внимания, крепко держала и внимательно разглядывала:

– Конечно, не Акина, я стояла у ее погребального костра. Ну-ка, наклонись, – она дернула мою руку вниз, вынуждая подчиняться. Спорить с дурной старухой совершенно не хотелось.

– Имя Джантар тебе о чем-то говорит?

– Он меня сюда и привел.

– Рассказывай, – она, наконец, отпустила мою руку, а сама попыталась подтянуться и сесть. Помогая ей устроиться удобнее, я кратко рассказала о своих нескольких днях в этом мире. Настолько сильный был контраст между ней и прочими обитателями, что я совершенно не подумала что-либо скрывать. Она слушала, прищурив глаза, и что-то бормотала про себя. Не удержалась, даже посетовала на сестер, которые отобрали специи старика Цзя-Иня. Старуха в ответ задавала странные вопросы, а потом хитро улыбнулась:

– Ну-ка, покорми немощную старушку.

Я потерла предплечье, где наверняка после ее хватки останутся синяки. Это она-то немощная? Но, ни слова не говоря, отломила кусок от краюхи и протянула ей. Взяла плошку и принялась медленно кормить супом с ложки. Что за игру ты затеяла, женщина с живым глазом?

– Спасибо, порадовала ты меня, теперь и умирать не жалко.

После еды ее лицо порозовело, даже морщины будто разгладились.

– Откуда вы знаете Джантара? – спросила я. Отставила пустую тарелку и вложила в морщинистые руки чашку с чаем.

– Училась вместе с ним, а потом воевала рядом, – она не то закашляла, не то засмеялась, брызгая слюной, – что, старая больно?

Я смутилась. Старушка угадала мои мысли.

– Девонька, мелитной мазью пользоваться приходилось? – спросила она, шумно прихлебывая чай.

Я кивнула, вспоминая некстати ладони Джантара.

– А из чего ее делают, знаешь?

– Нет.

– Еще бы, – фыркнула она, – никто не знает. Секрет травниц. Черта с два они кому-то расскажут, что держат дервина взаперти и цедят кровь, доводя внутреннего зверя до крайности. Обработанная после особым способом, она становится концентрированным чудом регенерации по баснословной цене. А вместе с драконьей кровью тело покидает наша сила. Уходит сама жизнь.

Я ошарашено смотрела на сморщенную старуху. Наконец вспомнила!

– Верина?

На привале ведь несколько раз упоминали, что их общая подруга Верина теперь живет у травниц.

– Видать, не забыли про меня. – Она странно улыбнулась.

– А… – я невольно перевела взгляд на обрубок ноги, соображая, что именно хочу спросить

– Нет, на кой им меня калечить. Такая раскрасавица я уже сюда пришла, только посвежее. Ногу я оставила смерти в залог в той самой бойне, которую Акина и не пережила.

– У меня не будет двух лет? – спросила я, осененная страшной догадкой. Иначе бы меня не подпустили к секретам травниц.

– Нет, уже сегодня с закатом поставят печать, убивающую эмоции, а там и сама не захочешь уходить.

– Но зачем?

– Говорят, нельзя жить в Белых Землях с эмоциями, мол это открывает дверь в душу для демонов и бесов. Верят, что отсутствие эмоций защищает их и всю обитель. А потом научат улыбаться всем вокруг, и никто ничего не заподозрит.

Старуха вздохнула.

– Я всегда считала, обычные жители покинули эти края из-за отсутствия порталов. И только здесь узнала, что жизнь в Белых землях потихоньку сводит с ума простых людей. Появляются неконтролируемые приступы агрессии. Одолевает беспричинная тоска. Человек словно теряет контроль над собой. Только дервины ничего не замечают. Вот и нашли способ травницы не покидать земли, полные редких, чудодейственных трав. Клеймо, стирающее умение чувствовать, сопереживать, печалиться или сердиться. Любить.

В ушах повторился лязг закрываемых ворот. Вот оно значит как. Надо бежать, и сейчас же. Хотя, подозреваю, меня не выпустят. Это внутри я могу ходить где угодно. Знают просто, что завтра стану как все. А захочу уйти – наверное, даже к воротам не подпустят. Я погладила кинжал, скрытый в одеждах. Буду драться. Лучше смерть, чем такая жизнь. Я посмотрела на старушку.

– Я могу чем-то помочь? – спросила и сама себе не поверила.

Старушка хрипло рассмеялась:

– А кинжальчик мне оставь – будет, чем масло на хлеб намазывать.

Я невольно похлопала по правому боку, где, на мой взгляд, совершенно незаметно в складках одежды висел кинжал Джантара в ножнах. Вот тебе и одноглазая старушка. Сидит, ехидно на меня поглядывает из-под седой пряди. Верина спрятала кинжал в соломе и вдруг забормотала скороговоркой, сжимая мою ладонь.

– Слушай внимательно. Сейчас возьмешь поднос, отнесешь на кухню и попросишься в туалет. Зайдешь в крайнюю кабинку справа. Лицо сделаешь самое беззаботное. Заходишь внутрь – у задней стенки доски шатаются, сильно не приколочены. Тихонько отодвигаешь и бочком вдоль стенки до канавы идешь. Нырнуть придется. Под стеной решетка, да не до конца. Как проплывешь – сразу вылезай и беги. Беги что есть силы. Гнаться будут. Дорогу не выбирай – точно нагонят.

Я ни черта не понимала, но кивала. Голова шла кругом. Она притянула к себе и зашептала на ухо. От нее несло кислятиной.

– Передай Джантару, что я отдала ему долг жизни. Пусть помнит Верину добрым словом. А тебе, девочка, нужно к джамалиям. Запомни, к джамалиям. Ищи их в южных пустынях.

Раздался низкий гул.

– У тебя больше нет ни секунды! – Она вдруг оттолкнула меня. – Это гонг к вечерней трапезе. Беги, дурочка…

– Я ему все расскажу, мы вернемся за тобой, – прошептала я, вскакивая с досок.

Старуха поморщилась, словно не поверила моим словам:

– Не страшно проиграть, страшнее сдаться, – прошептала она, – беги немедленно!

И обессилено свалилась на постель. Словно и не было живой цепкой калеки. Тусклый взгляд, нитка слюны. Я отшатнулась. Мне померещилось? Второй раз загудели стены от удара гонга. Я встрепенулась и, больше не раздумывая, бросилась прочь из странной комнаты с кислым запахом, прочь из жуткой обители травниц.

Бежать. Бежать. Бежать.

Все как рассказала Верина. Лаз через заднюю стенку туалета, щель между зданием и стеной, до канавы вдоль сараев. Нырок и поиск дна, где должна быть дыра между решеткой и песком. Воздух закончился раньше, чем я успела нащупать спасительный лаз. Темные круги перед глазами и попытки откашляться. Одежда липнет к ногам. Но каким-то чудом не свалилась обувь.

Бежать.

Темнеет. И я бегу, куда глаза глядят. Содрогаясь от ужаса. Все происходит так быстро, но успеваю понять, что впереди безлюдные земли, полные хищников. А позади тоже хищники, только человеческие.

Ноги подворачиваются на камнях, разъезжаются на траве. Ветки цепляются за одежду, дерут волосы, встают непролазной стеной враждебного кустарника. Но я несусь вперед в надежде, что поступила правильно. А кровь стучит в ушах от переполняющего страха.

Время течет странно и непредсказуемо, словно дикая речка. То быстро, стремительно проносясь сквозь пространство так, что ничего не успеваешь разглядеть, только и следишь, чтобы вовремя голову пригнуть, или пяткой от острого берега оттолкнуться. То неторопливо, настолько медленно, что за один прожитый день успеваешь разглядеть все берега, поймать и выпустить обратно рыбу, свалиться с лодки, обсохнуть на солнце. А день все тянется и тянется.

Сегодня между восходом и закатом солнца вместилось столько событий, что не все из них я успела даже осознать. И в голове зреет запоздалая мысль: «что это только что было?»

Я сидела на камнях, боясь шевелиться и открывать глаза, потому что, даже не видя мир, остро ощущала, как он предательски крутится вокруг. К горлу подступала тошнота, и я со стоном пыталась подавить болезненные спазмы. Одни, два, три… так, кажется, отпустило.

Правое запястье жгло огнем – при падении я подставила руку в попытке удержаться. Но пальцы шевелились, и я надеялась, что обошлось без перелома. Левой рукой начала ощупывать ноги. Ушибы, ссадины, синяки, боль в коленях, но тоже вроде обошлось.

Самое большое опасение вызывала шишка у левого виска. Голова гудела, мир кружился, периодически подступала тошнота. Мысли беспорядочно перескакивали с одной на другую.

Даже сидеть оказалось непросто, земля раскачивалась подо мной, приглашая отдаться этой волне и улечься. Попыталась встряхнуть головой, но от этого простого движения зашумело в ушах, а перед закрытыми веками заплясали колючие звездочки. У меня сотрясение мозга? И что, по идее, надо делать: лечь или, наоборот, ни в коем случае нельзя укладываться? Никак не могла вспомнить.

Ветер, мой любимый горный ветер взъерошил мне волосы и тихонько подул на шишку. Все будет хорошо, прошептал он мне шелестом трав. Но нужно вставать.

Не глядя, почесала меж ушей малыша, просунувшего голову мне подмышку. Все-таки сотрясение: странные ощущения распухающего пространства, воронкой закручивающего вокруг меня, вызывали легкую панику.

Открыла глаза: мир расплывался и вздрагивал неверными сумерками.

Невероятные, медленные, тягучие капли времени. Я заворожено слушала биение сердца, пропитываясь восхитительным и страшным чудом, не успевая ни изумиться, ни испугаться. Даже дышать забыла внутри замершей реальности. Ирлисы. Грациозные, мощные, прекрасные и опасные. Малыш нашел стаю. И теперь тяжело дышал у моих ног, а моя ладонь гладила вовсе не его макушку.

Детеныш, мой безымянный малыш таки нашел стаю. Как такое возможно?

Я медленно вздохнула, приходя в себя. Хотели бы растерзать – не стали бы подставляться под ласки. Подавляя непрошеные ростки страха, рассматривала хищников, расположившихся на темнеющих склонах оврага.

Сестры!? Оглянулась. Никого похожего на человека. Меня от людей спасли хищники. Я улыбнулась, охнула от острой боли и дотронулась до щеки. Залитая кровью от длинной глубокой царапины, она саднила от малейшего движения.

Не знаю, сколько мы просидели в тишине друг друга в ложбине пересохшего ручья. Они неслышно передвигались вокруг меня, иногда подходили, проводили носами по телу, фыркали в уши, зализывали раны. Странный танец хищников, вплетающий меня в их стаю. И когда на небе высыпали звезды, я, окруженная бархатными телами, покинула овраг.

Я шла, неведомо как, поддерживаемая странной силой. Опутанная теплом стаи, не ощущала ни боли, ни усталости. Купалась в энергии и дышала этой волшебной ночью. Нагретая за день земля мягко пружинила под ногами, ветер утешал густыми цветочными запахами. Ночной мир вдруг распахнулся во всем своем великолепии и стал настолько огромным и чистым, что защипало нос от подступающих слез.

И я поняла, что это все не мое. Не моя сила, не моя энергия, не мое ощущение огромного насыщенного мира. Стая делится со мной, чтобы увести подальше мое израненное тело. У меня аж мурашки по телу побежали от осознания. Одно дело фантазировать, как ты делишься силой с малышом. Удерживаясь на одной лишь вере. Совсем другое – по-настоящему ощущать потоки, нежно наполняющие и ведущие за собой.

Впервые в этом мире я на самом деле увидела магию. Всем телом, всем свои существом. Ни приказы Джантара, ни порталы, ни волшебные мази…

Ой, у меня же в кармане мелитная мазь. Я нащупала слегка помятую банку и поняла, чему обязана ноющим ушибом на бедре. Впрочем, не только банка поработала над моим телом – каменная россыпь по пути моего падения изрядно отметилась. И все тело постепенно наливалось синяками.

Пусть. Я ушла от травниц и теперь не могу надышаться расцветающей ночью. Мимо меня скользили черные, едва различимые тени ирлисов. Малыша за загривок несла идущая рядом красавица. Тот кайфовал, я хорошо ощущала его удовольствие.

«Эмоции в Белых Землях открывают дверь в душу для Демонов и Бесов», – так вроде говорила Верина.

Демон у меня уже есть, так что ты, малыш, будешь Бесом. Моим маленьким бесёнком.

И все же силы были не бесконечны – ни мои, ни заемные. Бархатистые спины смыкались вокруг меня, не давая упасть, я опиралась на них, как на костыли, теряя ощущение горизонта. Ноги наливались свинцом, превращались в вату. Я пропустила момент, когда темнота ночи превратилась в темноту забвения.

Мне понадобилась вся ночь, что бы с ужасом осознать: я ведь бежала именно к нему. К моему господину, к тому, кто позволяет себе натягивать поводок, пусть и в «исключительных случаях». Я так бежала к нему, что по дороге растоптала собственную гордость и на острых ветвях оставила разодранное достоинство. Но мне было страшно и одиноко. Одна в непонятном пока мире, без единой опоры. Чудовищное ощущение обнаженности и беззащитности. Но разве это повод бежать к нему? Видимо, да. Мне было стыдно и горько. А еще тревожно, ведь в тот миг поцелуя мне было невыразимо хорошо. До слез, до подгибающихся коленок. Так сладко оказалось стоять, не обнимая и позволяя себя обнимать. Ощущать себя нужной, пусть даже это странная иллюзия, рассыпавшаяся спустя несколько минут, когда он вдруг отстранился и лишил своего тепла. Криво улыбнулся и потрепал по голове. Пытка. Я тону в своей тревожной и тяжелой привязанности. Как низко. Господи, как же Талиса была права. Игнорирующая меня, идущая свободно по дороге вперед. Не стесняющаяся себя, не предлагающая.

Я до боли прикусила щеку, чтобы прийти в себя. И ко мне тут же влетел на руки Бесенок, тревожно рыкнувший. Тоненько так, совсем по-детски. Я запустила пальцы в шелковистую шерсть малыша, новую, едва отросшую. Мой Бесенок, ты прав. Ты единственное, что есть у меня по-настоящему. И только на тебя я имею права опираться, если хочу сохранить самоуважение.

Я наглаживала мурчащего ирлиса и сквозь страх и слезы пыталась составить план. После неудачи у травниц вопрос моего устройства стал еще острее. Да к тому же, у меня хищник на руках. Это сейчас он малыш, ищущий ласки. А что будет потом? Я долго крутила мысли о своей незавидной участи, отыскивая ниточку, за которую могу вытянуть правильную судьбу.

Увы, беспокойный ум лишь неизменно возвращался к событиям прошедшей ночи. Как вели меня ирлисы странными тропами. И, оказалось, напрямик через пустошь, полную каньонов, ущелий и лабиринтов. Туда никто не рискует ходить, кроме зверей, отмечающих собственные тропы. Мои спутники двое суток обходили эти лабиринты днем, а я ночами, влекомая стаей, шла наперерез. И догнала.

Вспоминала, какое облегчение испытала в руках Джантара. Словно домой вернулась. Стыдно признать, но он и есть на сегодня мой дом. И, похоже, нас обоих тяготят навязанные роли. Иначе почему он все время хмурится и так тяжело на меня смотрит?

А после был тягостный разговор. Дежавю. Презрительные взгляды, недоверие. Но теперь я хотя бы понимала ход их мыслей. Они оставили меня в надежном месте, а я, как самая бестолковая девица, покинула травниц и поскакала вслед за Джантаром. В их глазах история о запечатывающем чувства клейме, которое ставят в первый же день, выглядела слишком подозрительно. А я под их холодными взглядами сбивалась с мысли и рассказывала путано, сбивчиво перескакивая с мысли на мысль, не в силах собрать историю в единое целое. Оттого, наверно, все воспринимали меня с моими приключениями хуже, чем могло бы быть.

– Такие доброжелательные. Улыбались нам все время, – хмурился Эйдан.

– Решила, что тяжкий труд не для тебя? – открыто намекала Талиса. – В столице целый бордель есть из сьяринт.

– Какая-то старуха тебе нашептала ерунды, и ты сразу сиганула с обрыва?

– Не какая-то, а Верина.

– Да ладно, сестры нам сказали, что Верина давно умерла, да и не может она быть старухой.

– Она жива, и она очень старая, – упрямо твердила я.

Я очень устала и вторые сутки не ела. И мне не хватало сил, чтобы четко все рассказать. Подступала апатия и горечь. Мне нечем доказать свою историю, а они не видели фальшь в улыбках травниц. Да, скучные, да, невзрачные, но обычно женщины такими становятся до того, как уйти в травницы. Энергичные радостные люди себя не запирают в столь уединенном и отдаленном сестринстве. Джантар молчал, позволяя друзьям терзать меня вопросами.

– Она была такая старая, такая беспомощная. Одноногая и одноглазая. Но единственная из всех настоящая и живая, – в отчаянии прошептала я в никуда. Ее надо спасти оттуда. Но как?

– Одноглазая и одноногая, говоришь? – переспросил настороженно Эйдан и перевел взгляд на Джантара. Тот вздохнул и ушел к сумкам. Вернулся с фляжкой и вскоре протянул мне чашку, на дне которой плескалась жидкость, пахнущая апельсинами и чем-то терпким.

– Залпом пей.

Я послушалась, и горло обожгло густым огнем. Несколько секунд могла только под всеобщие смешки хлопать глазами и пытаться вдохнуть. Наконец жар спустился вниз, а потом разлился по телу бодрящей волной.

– А теперь все заново и ничего не пропуская, – Джантар сел передо мной и взял за руки, захватывая своими глазами в плен.

Тут, словно ветер провел прохладной ладонью ото лба до самого затылка и снял путающую мысли усталость. Аккуратно, скупыми фразами, медленно, словно боялась потерять нить, я рассказала все, что произошло со мной.

Когда я описывала Верину и пыталась вспомнить до мельчайших подробностей, как она выглядела, о чем говорили, – на лицах слушателей недоверие сначала сменилось удивлением и робкой радостью. Но в конце по всем пробежала одинаковая волна злости.

– Мы же за ней вернемся, да? – спросила я

Минуты силы, дарованные обжигающим напитком, заканчивались, и на меня накатывала усталость, от которой все сильнее хотелось закрыть глаза и хоть ненадолго забыться. Все молчали, переваривая услышанное. В их взглядах больше не было недоверия, лишь непонятная мне жестокая грусть. Джантар принес одеяло, укутал меня и уложил около костра, сев рядом.

– Поспи, Николь. Верина сама о себе уже позаботилась.

Я растерянно посмотрела на него, а он отвернулся. Сон уже почти полностью накрыл меня своим тяжелым покрывалом, как на краю сознания мелькнуло ужасная догадка. Бывшей воительнице кинжал был нужен вовсе не для намазывания масла. И мои спутники сразу догадались об этом. Каково услышать, что та, которая в них нуждалась, так и не дождалась. Каково понять, что были так близко к своему товарищу и ушли. Каково знать, что Верине пришлось самой о себе позаботиться и избавить свое одряхлевшее тело от столько жуткого существования. Я беззвучно заплакала, уплывая в тяжелый сон.

Я остановилась вытряхнуть из обуви набившиеся камни и дорожную пыль. От смутного ощущения, что идти стало сложнее, поежилась и стянула полы жилетки.

И неясно, что тому виной. Спутники ли, мрачные и тяжелые. Или природа, вдруг растерявшая свои теплые краски. Сложно улыбаться тем, кто так искренне мне не рад, и невозможно греться о землю, обернувшуюся колкими камнями и сухим песком. Становилось холоднее. Плодородные холмы, дышащие жизнью, сменились мертвыми нагромождениями камней. Буйная растительность съежилась до одиночных кустиков, равнодушно шуршащих на ветру.

А может, дело в моих ощущениях потерянности? Случайная обуза, не имеющая даже цели. Приблудная, лишняя. Мир перестал обнимать, отнимая чувство защищенности и безмятежности. Но, наверное, так всегда происходит, когда тебя вдруг выпихивают из гнезда, выдавливают из укромного теплого места лишь потому, что настало время взрослеть.

Нет, мне не плохо. Просто я не знаю, что делать дальше.

Короткий утренний сон после долгого ночного перехода внутри стаи лишь ненадолго притупил усталость. И теперь она наваливалась на плечи, забивалась камнями в обувь и шарила холодными руками по спине. Оттого думать было в разы тяжелее, и путные мысли не спешили приходить на выручку.

Спас меня Тахир.

Поймал на дневном привале среди огромных валунов, вдали от всех. Прижал ладонью к холодному боку камня, сковал суровым взглядом и прошипел:

– Привязка завершилась, девочка. Я лично сверну шею твоему Бесу, если ты не научишься с ним справляться.

Боясь вздохнуть, я дотронулась до оплетки на его жилете и едва слышно выдохнула:

– Прошу, научи меня.

Тахир вдруг подался вперед, оставляя между нами неприлично узкое пространство, поставил руки на камень по обе стороны от моего растерянного лица. Огладил сверху вниз взглядом, полным недвусмысленных намеков, и тихо протянул:

– Не слишком ли много долгов ты на себя берешь? А, Николь-у-которой-ничего-нет?

Я в ответ молчала, мечтая разорвать смущающее кольцо его рук. Врезать ему как следует по гадкой улыбке, чтобы стереть самодовольный взгляд. Но он не дотрагивался до меня, не переходил невидимую черту. Сердце колотилось быстро, до слез, я закусывала губы, запихивая подальше собственные ощущения бессилия и злости оттого, что нуждалась в нем. Смотрела на тонкие руны, вышитые красной ниткой по вороту его рубахи, и ощущала дыхание, скользившее по щеке.

– Я хочу, чтобы ты…

Горячий воздух обжег мне ухо. Я сглотнула горький комок, готовая ударить за непозволительные слова.

– …по вечерам пекла свои лепешки.

Он резко отстранился, коротко рассмеялся и ушел. А я стояла, полная смятения и страха, которые скручивались в едкий злой смех: издевался, он просто глумился над самым больным, что есть у меня. Я досадливо пнула ни в чем не повинный цветок, росший из-под огромного валуна. Совершенно не понимала, как с ним разговаривать, не провоцируя и не подставляясь.

Нас никто не видел. Я приложила ладони к пылающим щекам, пытаясь разобраться в том, что сейчас произошло. И через пару минут, смущенная, почувствовала, как свирепое негодование сменяется робкой благодарностью. Знал ли Тахир, что в итоге действительно помог мне? Словно опытный хирург, точным и болезненным надрезом вскрыл нарыв. Он в своей невероятной жестокости оказался прав.

Улыбнулась: у меня есть ирлис, за которого я отвечаю, и умение готовить. Я вовсе не та, у-которой-ничего-нет. И указал Тахир мне на это в начале пути, а не тогда, когда бы стало поздно. Зло, не подбирая выражений, но разве я вправе на это обижаться? Тем более что, кажется, он обещал помочь. Ведь не отказался.

Тахир не шутил. Вечером, когда все занимались своими делами, подошел ко мне и сбросил на колени охапку очищенных прутьев. Я кивнула и под общие внимательные взгляды прошла к поклаже. Вытащила муку и с удивлением обнаружила, что в прошлый раз те приправы, которые добавляла в лепешки, убрала в отделение вместе с мукой. Даже одну баночку с затвердевшим медом. Нежно провела пальцем по восковой крышке – не все из моих сокровищ достались травницам.

Застенчиво улыбаясь, тихо замешивала тесто и смотрела, как догадливый Эйдан готовит угли для запекания лепешек. Внутри меня зрело странное самодовольство, беспричинное хвастовство, в котором я никому бы не призналась – чувствовала, что моя еда другая. Не пустая. Я словно передавала часть себя. Делилась. Оттого безошибочно ощущала, что делать все нужно именно руками. Медленно, ласкающими движениями вплетать тепло и благодарность.

Они же не виноваты, что так вышло. И я тоже. Просто судьба капризна и прихотлива, а мы лишь пылинки, сталкивающиеся в буре перемен.

Напротив меня Рималь под руководством Тахира учился делать стрелы. Рядом с ними Бесенок воевал с рыбой, урча на всю округу. Эйдан расставлял вокруг углей камни, чтобы было удобно выкладывать прутья с лепешками. Талиса едва слышно перебрасывалась с Джантаром шутками и брила кинжалом ему затылок.

Дорога едва угадывалась, словно давно отчаялась быть собой и сдала позиции перед наступающей природой. Бесконечные холмы и склоны, поросшие увядшей травой. Нагромождения обветренных скал и потрескавшихся камней. Край выглядел неприкрыто брошенным. Видимо, матушка-природа так и не захотела навести здесь свой порядок, оставив землю на растерзание ветру и сорнякам.

Слева показалось скопление руин. Молчаливыми истуканами возвышались над заброшенной землей высокие белые камни.

– Что там? – спросила я у Джантара, идущего со мной в ногу.

– Развалины древнего храма. – Хриплый голос отозвался внутри теплым эхом.

И снова этот невозможный взгляд темных глаз, от которого сбивалось дыхание. Утром я обнаружила, что сплю, прижавшись к его теплому телу.

– Можно я посмотрю?

– Давай, – кивнул он и, бросив поводья Эйдану, пошел сквозь высокую траву вслед за мной.

– Это храм вашего бога Дракона? – спросила я, дотронувшись до одной из уцелевших белых колонн.

– Нет, наши храмы из красного и черного камня.

Я споткнулась о валун, полускрытый в сухой траве, и чуть не упала. Потревоженный камень вылез, обнажая тонкую резьбу на одном из боков. Руками сорвала налипшую траву и въевшиеся корни: на обломке барельефа угадывалась женщина с закрытыми глазами и очень добрым лицом. У нее на коленях свернулся кольцами дракон. Она словно гладила его своими большими ладонями. От изображения шло необъяснимое умиротворение

Джантар стоял за спиной и разглядывал кусок разрушенного храма вместе со мной.

Я провела пальцами по почти стертым линиям, отряхнула руки и спросила:

– Почему ты думаешь, что это именно храм?

– Все знают, что в Белых землях все еще встречаются развалины храмов забытого культа.

– Чей это культ?

– Никто уже и не помнит.

Какая-то мысль мелькнула в моей голове, но исчезла прежде чем я успела поймать ее за хвост. А потом вдруг вспомнила другое: белый котенок из камня – фигурка, которую я купила на рынке. Кажется, это был точно такой же материал, что я сейчас очищала от травы. Совершенно не помню, куда подевалась фигурка с рынка. Наверно, со всеми вещами у травниц осталась.

В этот момент пятнистый бок любопытного Беса мелькнул между камней. Невольно улыбнулась: у меня теперь есть огромный и живой котенок. Свой. Непослушный и невозможно очаровательный. Вечерние часы, когда он затихает в моих ногах и позволяет нежить пальцы в его шкуре, самые прекрасные. А еще душистый чай, теплые лепешки, ленивая добрая беседа… Я встряхнула головой. До вечера еще далеко, а пока можно потренироваться позвать моего котенка.

Снова и снова. Словно пыталась пройти сквозь стену. Пробивала проход сквозь толщу гранита. Искала нити к малышу в том хаосе, что творился в моей душе. То ощущала точку внутри себя, на которую надо давить, то снова ее теряла. И злилась.

Тахир насмешливо щурил глаза, но ничего не говорил. Я хотела о многом его спросить, но вчерашнее открытие стояло передо мной. Вся история Рималя и Тахира просто не укладывалась у меня в голове. Из них двоих я легко представляла убийцей Тахира, но никак не щуплого и нескладного мальчишку с седыми прядями в черных волосах.

На дневном привале я сама подсела к Рималю. И, признаться, долго и бессмысленно подбирала слова. А какие вопросы тут вообще были бы уместны? Та еще задачка. Но решить ее мне было очень важно.

– Рим, – позвала я его тихонько.

Он улыбнулся мне, на его щеках, не ведающих щетины, заиграли ямочки. Ну, сущий же ребенок.

– Да, я убил господина Ирдаса, – совершенно не смущаясь, вдруг произнес Рималь, угадав причины моего внезапного интереса.

Я смотрела на открытое лицо почти еще мальчика и не понимала, как такое могло произойти.

– Расскажешь?

– Кетаста…

– И что это значит?

– Судьба, которую нужно пройти. Я должен был убить этого человека, а Тахир должен умыть руки в моей крови. Кетаста. Так должно быть.

Он ведь даже не жаловался и не расстраивался. Я оглянулась на Тахира, который, словно наседка, держал юношу в поле своего зрения и наверняка слышал наш странный диалог.

– Ты защищался? – попыталась я нащупать причину такого поступка.

Он, не опуская глаз, отрицательно мотнул головой. Но я все равно не верила в то, что он мог сделать это хладнокровно, просто так. Иначе я не смогу жить в этом мире, где такие светлые мальчишки, как Рималь, убивают без причины.

– Ты защищал кого-то другого?

– Сестру. – он совершенно точно не жалел о том, что сделал.

Кетаста, так должно быть. Новое слово крутилось на языке. Я сидела с Рималем рядом и смотрела вместе с ним на небо. Странно, но впервые мне стало казаться, что я уже немного вросла в этот мир, и потому не сильно удивлялась, что мальчик, защищая сестру, убил мужчину. А сын этого мужчины теперь заботится о нем, вместо того чтобы отомстить. Извращенный мир, где все перевернуто с ног на голову, уже не так сильно тревожил меня. Кетаста.

– Почему ты раньше не разговаривал со мной?

– Ты же благородная, я не имел права. – Он пожал плечами. – Да и думал, что вопросы будут неуместны.

А я совсем забыла об этом. У меня нет привычки делить людей по происхождению. Есть те, у кого власть в руках, и те, кто протягивает руки к власть держащим. Так привыкла смотреть. Вот почему он вдруг словно отдалился от меня. Я же теперь Одар. Даже пришлось напрячься, чтобы вспомнить свою новую фамилию. Не соотнесла, что с ней у меня появился иной статус.

***

Тахир яростно хрустнул пальцами и отошел от Николь и Рималя Он завидовал пацану, принимающему судьбу с такой покорностью. Завидовал Николь, доверчиво взирающей на мир. Она смеялась над какой-то шуткой Рималя, убирая за ухо непослушную прядь волос.

Тахир забрался на огромный валун, прочно вросший в землю, и вгляделся в горизонт. Все без изменений. Пустая полоса перед Туманом будет тянуться до завтрашнего вечера.

Отец Тахира был ублюдочной скотиной, избивающей родных и насилующей женщин в окрестных деревнях.

Но мать… Мать его обожала. Ходила в бесконечных черных пятнах после побоев, а потом стонала на весь замок. Странно так. Словно радовалась боли.

Когда же пьяный отец вваливался к детям, Тахир нарочно подставлялся, чтобы сестре доставалось меньше. Научился в два-три слова так заводить эту пьяную скотину, что тот забывал напрочь о Талисе и гонялся по замку за «выродком», пока не сваливался с громким храпом в очередном коридоре. Не всегда мальчику удавалось убежать.

Когда Талису отправили в женский пансион, как положено девочкам ее возраста, Тахир днями и ночами стал пропадать у местных охотников. Те неприветливо встречали хозяйского сынка, наглого и острого на язык, но и гнать не осмеливались. Все боялись Ирдаса-старшего. Господина, способного руками разорвать медведя. Дервина, в чьей крови жил неистовый зверь. Никто не знал, что Тахир и сам боялся отца.

Тахиру пришлось пережить самую настоящую травлю. Затюканные полуграмотные мужики, выросшие в мрачных лесах, где снег лежит большую часть года, с каждым днем позволяли себе все более оскорбительные и мерзкие высказывания. Срывались на малолетке за отца. Не трогали и пальцем, прилежно учили премудростям, но не сдерживали свои злые языки. Да только Тахиру было лучше среди грубых охотников, чем дома.

Он не удивился, когда однажды у ворот замка сбросили мертвое тело отца. С каким-то странным облегчением дал своей матери клятву на родовом камне, что отомстит, умоет руки в крови убийцы. И ушел искать.

Кетаста.

Рималь сидел перед своей хижиной и ждал его. Не скрываясь. Найти его было легко по женскому вою, звеневшему на всю деревню.

Со счастливой обреченностью шел Тахир к мелкому пацану, склонившему голову. Освобождение – разве не этого ждал он многие годы, не осмеливаясь сделать то, что совершил мальчишка?

Кетаста. Рималь воплотил его самое яростное желание, а теперь сидел с видом дарителя. Его невинный взгляд вопрошал: «Ты рад моему дару?»

– Ты убил Диона Ирдаса? – спросил Тахир у мальчишки.

– Да, – четко ответил ему смертник.

В его хижине плакали мать и изнасилованная сестра.

Никто так и не понял, почему Тахир вложил меч обратно в ножны и увел мальчишку с собой. Почему таскал за собой и учил. Почему столько лет не выполнял свою клятву крови, которая наверняка жгла печатью на его груди.

Одни думали, что он, бесчувственная сволочь, издевается над Рималем. Другие – что он прикрывается мальчишкой от смерти, будто тот чертов талисман. Третьи – что Тахир мстит отцу или матери. Четвертые – что он нашел повод избежать ответственности за земли, которые перешли к нему по праву, и куда тот не мог вернуться из-за печати, которая при приближении к родовому камню жгла еще сильнее. Но все были уверены однажды Тахиру надоест терпеть нарастающую боль от невыполненной клятвы, и он перережет мальчишке горло.

Даже Рималь не знал об истинных мотивах Тахира. Мальчишка просто наслаждался отпущенными днями. А Тахир знал, что никогда в жизни не поднимет руку на пацана.

Кетаста. Потому что так должно быть.

Джантар не любил дежурить по утрам.

Хорошо было сидеть вечером у засыпающего костра, когда уставший ветер затихал в соседних кустах. Замечательно было растворяться в черноте ночи, сливаться с мерным биением хищной жизни, что начиналась с восходом луны. Ухали ночные птицы, шуршали мелкие грызуны.

Но под утро между светом и тенью на мужчину неизменно нападало странное состояние оцепенения. Не сон и не явь. Хоть сколько не вглядывайся в горизонт и не приплясывай на остывшей земле – разум все равно соскальзывал, позволяя непрошеным картинам сплетаться перед глазами. Лица, события, тревоги и надежды. Уязвимым и заторможенным ощущал себя Джантар, когда выпадало дежурить в предрассветной мгле. Но никогда не подстраивал смены под себя.

Он поднялся задолго до рассвета, сменив Эйдана на посту. Бес, подорвавшийся вместе с ним, со смешным фырчанием набрасывался на сапоги и пытался прокусить толстую кожу. Николь так и не смогла наладить связь с ним. Плохо. Впереди край безумных зверей – как уследить за таким бестолковым и непослушным ирлисом?

Джантар сделал последний глоток кофе, вытряхнул остатки на землю и посмотрел на горизонт. Отсюда, с вершины последнего холма, он мог видеть каменистую долину, зажатую между непреодолимыми скалами, почти всю целиком. Карта в руттере исшахинов оказалась весьма точной. Он планировал дойти сюда за неделю, а в итоге получилось почти две.

Там, в дневном переходе, виднелась полоса Тумана. Паутина расщелин и трещин, сквозь которые поднимались из глубин пещер густые испарения.

– А обойти эту гадость никак? – спросил Эйдан, стоявший рядом с ним.

– Я бы попробовал, будь у меня лишнее время, карта и вода. Хотя сомневаюсь, что есть путь лучше.

Джантар откровенно гнал отряд. Ранний подъем, короткие остановки, поздний привал. Не в состоянии изменить скорость передвижения ослов с поклажей, он пытался наверстать потерянное время за счет увеличения длительности перехода. Животные на удивление справлялись отлично. Шли себе и шли под монотонное шуршание ветра да хруст сухой земли под копытами.

«Сегодня еще один бросок, и там перед Туманом отдохнем, – неторопливо размышлял Джантар. – Переходить будем уже с утра».

Николь спала, разметав свои густые кудри. Умом он понимал, что перед ним не Акина, а чужая душа с бездонной синевой глаз. Но в тусклом свете зарождающегося дня стиралась грань между двумя образами, и он снова видел любимую, снова тянулся руками к тонким запястьям…

Он завидовал Эйдану в том, что тот умел не страдать от любви. Смотрел на мир с легкой безмятежностью, не позволяя чувствам въедаться под кожу и оседать на дне души. Принимал все происходящее с удивительной простотой и даже наслаждением. Подобная поверхностность не лишала его проницательности: вот и сейчас, вместо того чтобы идти спать, Эйдан стоял рядом и снисходительно щурился.

– Я вижу, как ты на нее смотришь, – вдруг сказал он Джантару.

– И что?

– И ничего, – спокойно ответила Эйдан. – Ты хочешь ее, заботишься о ней. Это нормально.

– Она же практически ребенок.

– Волнует, не так ли?

Он бы и хотел ответить, что нет. Но Николь и правда была слишком соблазнительной в своей невинности и ранимости. В струящихся одеждах, с ирлисом на руках девушка была воплощением тепла и уюта. Хотелось зарыться руками в ее волосах и целовать глаза и губы.

Она была слишком опасной для его душевного равновесия.

Почему ему кажется, что Николь его избегает? А почему он сам ее до этого держал на расстоянии?

– Перестань, Джан, она умна и способна принимать самостоятельные решения, – пожал плечами Эйдан.

– Это неправильно, – ответил ему Джантар, пряча горький внутренний монолог за непроницаемым выражением лица.

Эйдан отправился спать, а Джантар сидел в одиночестве у дремлющего костра. Он лишь иногда тревожил спящий огонь сухими ветками, вызывая сноп раздраженных искр.

Чем больше Николь отдалялась от него, тем сильнее хотелось ее у всех украсть. Что-то неприятное и горячее поднималось у Джантара внутри от того, как она смотрела на Эйдана снизу, восхищенно и нежно. Как нашла подход к Тахиру. Как сдвигала брови и внимательно слушала его советы по поводу ирлиса. Она же не знала, что к Тахиру никто не суется. Ирдас слишком привык выставлять иголки и доводить людей до бешенства. Настолько вжился в роль «меня все ненавидят», что с первой секунды знакомства словами или действиями вынуждал всех ощущать злость и обиду, переходящую в ненависть. А Тахир пожимал плечами, получая очередное подтверждение своей картины мира. Только Рималь входил в его ближний круг по никому не понятным причинам.

Даже Джантара он близко не подпускал, держа на расстоянии одобрительного уважения. Макинсай Юндай учил сына, что нужно самому собирать свою стаю. Джантар выбрал Тахира, и, черт возьми, это был лучший боец его группы.

Тахира в академии все не любили и поначалу пытались бить. За острый язык, за похабные словечки. За независимый вид и презрительную усмешку.

Джантар с Тахиром познакомился на учебных спаррингах, и постепенно они превратились в постоянных партнеров. Равных им не было. Годами оттачивая боевое искусство, они научились друг друга ценить и уважать. Достаточно сильно, чтобы не лезть с советами. Если по каким-то причинам Тахир решил ополчить против себя весь мир, значит, таков его выбор. А Джантар лишь наблюдал, как люди, сталкиваясь с его наносной маской презрительности, получая свою порцию гадких слов, плевались и уходили.

Но не Николь. Черт знает, что творится у нее в голове, но она одна из немногих, кто закрыл глаза на его слова и прошел немного дальше. И пусть для всех выглядит так, будто Тахир делает одолжение с презрительным выражением лица, Джантар знал, что тот приоткрылся ей гораздо сильнее, чем прочим. Порадоваться бы за друга, да не мог.

Спутать ревность с чем-то другим было невозможно.

Джантару так хотелось, чтобы девушка к нему искала подход, на него смотрела восхищенно, к нему шла своими странными тропами. Привычку обладать Акиной он перенес на Николь, и сопротивляться ей становилось с каждым днем все труднее и труднее.

С раннего утра Туман наползал, заглядывал в лагерь незваных гостей, сварливо вздыхал и откатывался назад, словно был не в силах дождаться, когда же чужаки окунутся в него и позволят испарениям вскрыть их мысли и нашептать свои мелодии.

А когда Эйдан вступил в туманную полосу широкой грудью, Туман лишь водил раздраженными белесыми плетями да рассерженно шипел сквозь тонкие трещины – не по зубам оказалась добыча. Кипучая черная кровь надежно охраняла хозяина от вторжения ядовитых туманных захватчиков.

Спокойно и уверенно шел Эйдан в плотном мареве, словно у себя дома.

Между полосами Тумана выплывали камни, тускло сверкали своими влажными боками да шипели и пыхтели время от времени новыми порциями испарений. Земля иногда чавкала под ногами, обдавая прелым запахом гниющей травы. Огибал Эйдан темнеющие валуны, помахивал мечом играючи да стравливал неторопливо канат, намотанный на предплечье. По его следу потом пойдут остальные.

Вышел из белесой завесы, вдохнул пряный привычный воздух, не переполненный тяжелой влагой, закрепил канат и нырнул в Туман обратно. Пора переходить и всем остальным.

Николь нерешительно замерла перед Туманом, белесыми щупальцами оглаживающим ее ноги.

Тахир выглянул из пелены, которая, словно пенное молоко, обволакивала его фигуру, взглянул на перепуганное и одновременно решительное лицо Николь и ухмыльнулся.

Она поймала его насмешливый взгляд, встряхнула головой и неожиданно звонко сказала:

– Ну что, проверим, насколько я человек?

И шагнула навстречу удушливой пелене.

Та на мгновение отдернулась от Николь, а потом суетливо обхватила влажными ладонями и отрезала от остального мира.

– А раньше там бывал хоть кто-то? – часом ранее спрашивала Николь, с сомнением посматривая на молочную массу, настороженно шепчущую что-то свое, невразумительное.

– Охотники ходят туда, – пожал плечами Эйдан.

– Мне он не нравится. – Николь не осмелилась добавить, что ощущала недобрый «взгляд» Тумана, гуляющий по всей группе.

– Это ж обычные испарения, просто насыщены какой-то гадостью, вот и не суются особо сюда люди, но опасного ничего нет. – Эйдан закрепил моток веревки у себя на руке и вытащил меч.

– А кто-нибудь исследовал эти «испарения»? – не сдавалась Николь, мечтая никогда не заходить в Туман и вовсе остаться тут, на краю высушенной земли.

– Да, там в основном споры грибов, растущих в нижних пещерах. Местный дурман. Обычный человек не способен пройти через туман – мерещиться начинает всякое, вот он и теряется, выходит в итоге обратно. А если долго плутает в Тумане, то начинает с ума сходить понемногу. Но так надо часами внутри бродить. Тебе это не грозит, выведем за ручку. А такие, как мы, дервины, даже не замечаем ничего.

– Ты с нами, тебе нечего бояться. – Джантар успокаивающе сжал ее плечо.

Какая-то часть внутри Николь, не тронутая этим миром, не впаянная в новые реалии, цинично подумала, что этот Туман – как аккуратное сито: не пропускает обычных людей туда, куда можно только дервинам.

Она тряхнула головой, чтобы сбросить смущающие мысли. Ну что за чушь?

Шаг, взмах, удар, отскок…

Увернуться, замахнуться, вогнать, распороть, отшвырнуть…

Взмах, удар, еще и еще…

Отсечь, опрокинуть…

Удар, отскок…

Гремели в голове шаманские бубны, и кипела в венах черная кровь.

Схватка, так похожая на дикий безумный танец, будоражила и распаляла.

Прекрасный танец жизни и смерти, где четверо друзей были идеальным партнерами.

Танец, в котором сливались воедино прошлое, настоящее и будущее, тело и сознание, даруя удивительное состояние единства, не поддающегося словесному описанию.

Все становится одним.

И в центре единого пространства просыпаются драконы.

Шаг, взмах, удар, отскок…

Увернуться, замахнуться, вогнать, распороть, отшвырнуть…

…Она же не Акина…

…Он вряд ли видит разницу…

Тахир нахмурился: какого дьявола мысли о Николь лезут в голову и пляшут перед глазами?

Он шел вдоль периметра по внутренней кромке и методично отстреливал из лука набежавших за ночь тварей. Не всех, лишь самых настырных.

Сегодня их было значительно меньше, чем в прошлое утро. Неужели большая часть обитателей уже самоубилась об их клинки? Тогда возвращаться будет легче.

Хорошие все-таки охранки у Джантара. Дорогая игрушка, доступная не каждому, надежно держит зверей на расстоянии. Пусть каждая из охранок отпугивает лишь на метр, но, выставленные все вместе кругом, они способны создать безопасную зону любой величины.

Тахир выпустил очередную стрелу.

Он тоже привык держать людей на расстоянии. Некоторых терпел, но большинство презирал. За лицемерие, за лесть, за лживость и поклонение титулам и деньгам.

И, похоже, Николь оказалась такая же, как все, бросилась в итоге на самого влиятельного самца.

Тахир пытался презирать ее, но в голову непрерывно лезли воспоминания…

…Как она боролась за детеныша, до последнего. Сливала в него силы, не задумываясь, рискуя погибнуть вместе с ним.

Понимал ли это Джантар?

…Как в лице Николь появлялось все больше «своего»: легкий золотистый загар, не пристававший раньше к Акине, родинка над бровью. А волосы давно уже перестали быть такими жесткими и пружинящими, слегка посветлели и текли теперь по спине Николь темным золотом.

Видел ли это Демон?

…Как нежно и искренне улыбалась она всем. Даже Талисе. А еще было в Николь сдержанное достоинство, свойственное благородным. То, что никак не могла постичь Акина, выросшая среди городской голытьбы.

А это Демон замечает, когда окружает девушку собой, ласкает и увлекает? Приручает… Делает своей… Николь, черт ее раздери, вспыхивает и тянется к Джантару, ловя каждое его слово…

Бесит.

А больше всего Тахира раздражало, как Николь смотрит этаким открытым прямым взглядом, словно способна позаботиться о себе сама. А ведь каждому ясно – не может. Оттого виделся в ее взгляде вызов, отзывающийся тревогой внутри.

Метрах в четырех в стороне едва заметно качнулся кустарник. Тахир осклабился и натянул лук.

А потом медленно опустил, приходя к простому и очевидному выводу: Николь не бесит его… Она волнует его…

Я снова бродила по вересковым полям вместе со стаей ирлисов. Прекрасные гибкие создания проносились мимо меня, словно призрачные тени… Хотя нет – словно сгустки света, дарящие тепло.

Звезды, пролетающие мимо.

Я обнимала бархатистую шею Шрама и вдыхала тонкий мускусный запах ветра и свободы. Волосы на макушке шевелились от его горячего дыхания. Казалось, будто он посмеивается надо мной, фыркает и урчит от удовольствия.

Волны незримой связи со стаей наполняли меня, создавая ощущение невесомости. Еще немного, и я взлечу до самого неба. Внутри зрело что-то невероятно огромное, распирало, давило и выплескивалось слезами и смехом, рыданиями и счастливыми криками.

Меня переполняла жизнь со всеми ее чувствами.

Когда стало казаться, что еще немного, и я растворюсь в этом океане силы, живительные волны стали затихать. Шрам небольно цапнул меня за руку и ушел…

Ту-тум…

Я очнулась.

– Ты как?

Я обернулась и наткнулась на внимательный взгляд Джантара, лежащего рядом со мной. Над нашими головами под легкими порывами ветра лениво хлопала ткань шатра. Тишина, разливающаяся вокруг, и темнота, сдающая свои позиции, подсказали мне, что приближается утро.

– Удивительно, но хорошо.

Мне было не просто хорошо, я ощущала себя так, словно снова побывала в колыбели сил стаи ирлисов и напилась досыта. Я вытянула руки наверх и потянулась. Ни боли, ни скованности.

Энергия бурлила во мне, пьянила и бодрила – хотелось вскочить и побежать. Выскочить босой на улицу, чтобы танцевать и петь.

Тянуло сотворить что-нибудь безумное.

И я обняла посеревшее от усталости лицо Джантара и прильнула к его губам. Мне он был нужен так сильно, будто только в нем скрывались ключи от полноты моей жизни.

– Что со мной случилось? – спрашивала я, целуя его лоб и глаза, в которых до сих пор звучал отблеск пережитого страха за меня.

– Тебя укусила змея, и ты чуть не погибла, – ответил Джантар, ладонями проникая мне под рубашку.

– Откуда она взялась?

– Должно быть, спала под камнями в кустах. Не представляю, как мы умудрились пропустить ее. – В его голосе было больше вины, чем мне бы хотелось услышать.

– Я жива, – прошептала успокаивая и проложила цепочку поцелуев по его лицу.

– Ты несколько часов балансировала на краю, – проговорил он, стиснув мою талию.

– Я жива, ты меня спас, – выдохнула я ему в ухо.

– Тебя спасли Тахир и Бес, – покачав головой, возразил Джантар. От его тяжелого и хриплого голоса по телу хлынула пряная волна.

– Как они? – спросила я и укусила за колючий подбородок мужчину, чей запах превращал мою кровь в тяжелую патоку.

– Тахир дежурит, а довольный Бес отсыпается после общения с родственниками.

– Так ирлисы все-таки были здесь?! – воскликнула я и опрокинула Джантара на спину, усаживаясь на его бедра сверху. Значит, не зря мне казалось, будто я снова окунулась в сплетение сил стаи.

– Как только тебе стало лучше, сразу ушли. Им здесь не место.

– Как и нам, – прошептала я, потянув за шнуровку его рубашки.

– Как и нам, – повторил за мной Джантар, не спуская с меня темных глаз.

У меня дух захватывало от того, как мне было естественно и хорошо сейчас. Кончиками пальцев я провела по загорелой коже мужчины, невесомыми касаниями нарисовала длинные узоры на его груди, спустилась ниже, с улыбкой отмечая, как под моими руками напряглись мышцы живота.

Он не торопил меня. Гладил бедра горячими руками и ласково смотрел своими черными глазами, словно сомневаясь в моих намерениях. Но я не видела смысла больше ждать и стянула с себя рубашку.

Потому что каждый раз, когда он, разгоряченный после боя, с каплями крови прикасался ко мне, мое тело словно омывалось жгучей волной. Я парила и тонула. Я не боялась его. Меня не пугали ни красные глаза, ни жажда крови, плескавшаяся в них. Я знала, что вся бушующая энергия его черного зверя под моими ладонями перерастет в нечто новое, прекрасное, живое.

И сейчас мне катастрофически не хватало его прикосновений.

Сам собой с моих губ сорвался всхлип удовольствия и мольбы. Голова закружилась от наполняющих эмоций, я прикрыла глаза и выгнулась, стиснув колени, шалея от новых ощущений.

Неуловимым движением Джан уложил меня на спину. Дрожащая, влажная от желания, я лежала перед ним, вся раскрытая.

Его пальцы в нежном танце прошлись по всем чувствительным точкам моего тела, стирая лишние мысли и сомнения, погружая в пелену тяжелого возбуждения.

– Ты пахнешь восхитительно.

От его слов живот скрутило в сладкой судороге…

А после Джан лежал рядом, за талию прижимая к своей груди. Окружая и защищая. По моему телу разливалось приятное томление.

Что я знала о его прошлом, о его целях, да и о обо всей его? Ничтожно мало. Но в тот момент я ощущала себя цельной…

На рассвете Джантар поцеловал спящую разнеженную Николь и вышел из шатра. Его сознание затопило чувство облегчения, долгожданного обретения и насытившейся страсти. Он едва не расхохотался от мысли, что напрасно гневался на богов.

Здесь, в россыпи неглубоких пещер, скрыт вход в подземные лабиринты – до источника рукой подать. А там…

По его лицу блуждало плохо скрываемое предвкушение победы.

Взбудораженные мысли скакали с прошлого на будущее.

Как он входил в Николь, едва сдерживаясь от нетерпения.

Как он ворвется в зал Совета и потребует дать ему слово.

Как Николь отзывалась, раскрывалась под ним без войны, без боя, сдаваясь с первого толчка.

Как он заставит Совет принять нужные ему решения, как победит он исшахинскую власть их же оружием. Те сами подставились, когда полстолетия назад протащили закон о признании «говорящих с богом» неприкосновенными, наделив огромными привилегиями. Вскоре настанет очередь Джантара пользоваться этими привилегиями, одна из которых – место в Совете.

Какие восхитительные слова шептала нежная Николь в пылу страсти, как искренне стонала, сводя его с ума.

Как, должно быть, разгневаны будут жрецы, посягнувшие на его семью.

Как позже, с хрустальными слезинками в уголках глаз, Николь смотрела на него восторженно и преданно. «Моя!» – кипела его черная кровь. Джантар представлял, как он вернется с ней в столицу, поселит в городском доме. Переделает старый парк и превратит его в зверинец для Беса. Как позже разворошит осиное гнездо травниц и всю систему, что питается от этогомерзкого нароста в Белых землях.

Джантар не замечал ни холодного лица Тахира, ни бледность Талисы, ни снисходительной усмешки Эйдана. Остановиться в своих мечтах было выше его сил.

Нежность и сила… Одержимость и чувства… Обладание и покорность… Нет ничего слаще слияния противоположностей. Зверь в крови бурлил с такой силой, какой даже в схватках не бывало.

Решение идти в Белые земли оказалось таким правильным.

Солнце давно уже стояло в зените, когда полог шатра откинулся и под яркие лучи вышла, нагибаясь, Николь. Следом за ней выскочил гордый собой ирлис: хвост трубой, усы топорщатся, шерсть лоснится. Одна из больших кошек вчера долго вылизывала дремлющего малыша.

Тахир усмехнулся – вряд ли ирлисы действовали из любви. Скорее, забота о молодняке была в их инстинктах.

Дерзкий проказник спас хозяйку и знал об этом.

Тахир тоже действовал на инстинктах, когда понял, что змея ужалила Николь. Руки сами собой рассекали кожу, глаза отмеряли капли, а губы шипели ирлису: «Твоя очередь отдавать жизнь». И тот отдавал. Без оглядки, без остатка. Пока не закачался у порога смерти, потеряв сознание. Что там жизни в этом маленьком комке шерсти, но этого хватило, чтобы удержать.

Николь вместе с ирлисом несколько часов пробыли в жутком состоянии – ни живые ни мертвые. Когда каждая секунда казалась часом.

Эйдан правильно шевелил Джантара – нельзя просто сидеть и ждать, медленно сходя с ума.

Тахиром тоже овладевал ужас от мысли, что это он пропустил змею, когда ставил лагерь, от мысли, что больше не будет нелепой Николь, про которую они так толком еще ничего не узнали. Но самое страшное потрясение его ждало, когда он взглянул на Талису и увидел на ее лице печать вины.

Он привык к ее жестоким играм… Но это уже ни в какие рамки…

Так грязно и так подло. Во всем лагере уязвима для яда змеи была только Николь. Талиса, ревнивая дрянь, единоутробная сестра.

Она сама шагнула к нему с протянутым кинжалом, но он прошипел ей:

– Молись, чтобы она выжила.

Тахир отвернулся и начал собирать лагерь. Чувство вины разъедало изнутри, давило на плечи и скручивало пальцы. Он же видел, что на Талису долина влияет сильнее всего, знал, что та плохо контролирует себя из-за ревности. И Демон, скотина, наверняка тоже видел, как плохо Талисе, но ничего не сделал, будто и не делил с ней когда-то постель.

Талиса, вне всяких сомнений, совершила зло против своих же, но в первую очередь виноваты мужчины. Тахир хрустнул пальцами.

Джан долго сопротивлялся напору Талисы, не желая ее обманывать лишними надеждами. Но та все-таки продавила свое право греть его постель хоть иногда. А какой мужчина откажется от секса без обязательств? Тахир ощущал свою вину, зато пытался уважать решения Талисы и не лезть в ее личную жизнь. И к чему это в итоге привело?

А вечером, когда примчалось полдюжины ирлисов, Тахир их чуть не убил, приняв издалека за стаю диких собак. Моментально вскинул лук и натянул тетиву, готовый снести приближающихся тварей, и лишь в последний момент разглядел разницу в плавном движении гибких кошек. Ни на секунду не сомневаясь, он тут же раздвинул охранки, разрывая периметр, и уже через несколько минут тяжело дышавшие ирлисы разлеглись у шатра.

Остальным оставалось лишь удивляться, как от одного их присутствия розовела кожа у Николь и выравнивалось дыхание. А ночью ирлисы ушли.

Тахир посмотрел на заспанную Николь. От ее разрумянившегося лица слегка кружилась голова. В ушах до сих пор звучало эхо ее стонов, проникающих ранним утром сквозь тонкое полотно шатра.

– А где все? – Она зевнула и потянулась.

– Демон, Талиса и Эйдан с утра пораньше ушли к источнику, – отрезал Тахир.

– А-а…– Николь растерянно запнулась.

– А шлюхам место на подстилке, – вырвалось у Тахира. И впервые в жизни он хотел сам себе врезать за привычку хамить.

– Злишься, что тебя нянькой оставили, пока взрослые по делам ушли? – моментально ответила Николь, не давая Тахиру даже шанса исправиться.

Она смотрела в его хищные злобные глаза и не ощущала внутри гнева. Лишь досаду.

Тахир внутренне улыбнулся. Самое восхитительное, когда у нежных созданий прорезаются зубки.

– Вы уже завтракали? Где Рим? – Николь продолжала делать вид, будто Тахир не пытался ее оскорбить.

– Каша еще горячая, – бросил он и отвернулся.

Какое-то едкое чувство теснило грудь Тахира и мешало дышать. Злость? А разве имел право он злиться? Ревность? Нет, как ни странно, он не ревновал. Отчего же странный холод внутри? Почему так тошно, словно лихорадка крутит?

Предчувствие!

– Рим! – крикнул Тахир, пытаясь не поддаваться панике.

Мальчишка еще вчера поглядывал на заманчивые ступени скалы, под которой они расположились. Наверное, просто залез повыше, вот и не слышит. После случившегося с Николь Тахир лично рассовал ему по карманам работающие охранки, так что ни один зверь не посмеет к нему подойти.

Да и не было зверей. Одиночные ящерицы лишь изредка шипели около охранок – ерунда по сравнению с мясорубкой первого дня.

– Рим?!

Тахир вернулся почти через два часа, когда у Николь от волнения уже кровь шумела в висках. На плече он нес тело Рималя. Без эмоций положил перед Николь и ушел.

Ее испуганный вскрик пронесся по долине. Пачкая руки в крови, она бесполезно теребила пустое лицо, сжимала поникшие плечи и трясла сломленное тело.

Счастье, наполнявшее ее секунду назад, сменилось ужасом от потери. Рималь мертв.

Рядом с ней опустился на корточки Тахир и протянул смоченную губку:

– Давай приведем его в порядок. – Хриплый голос выдернул Николь из оцепенения.

Кивнув, она забрала у него губку и начала движение за движением стирать все следы старухи смерти, что забрала Рималя так неряшливо.

Мальчишка даже сейчас улыбался. Словно ничто в этом мире не способно было испортить ему настроение.

Они переодели его в чистую рубаху и отнесли в пустую пещеру.

Николь не знала, куда себя деть. Как так получилось, что ее руки вскоре мяли кусок теста? Сидела у костра, роняла соленые слезы и вминала их в тугие пласты. И потом слепила фигурку человека и отложила в сторону.

Через несколько часов, собрав в округе все доступное дерево, Тахир устало опустился около Николь, застывшей перед костром.

– Никогда не пеки для человека, если не хочешь с ним переспать, – вдруг проговорил Тахир.

Николь вздрогнула и удивленно на него посмотрела. Тахир тяжело вздохнул и нехотя пояснил:

–Когда ты подаешь мужчине кусок испеченной лепешки, ты предлагаешь свое тело. Такие у нас обычаи.

– Я же не знала, – растерянно прошептала Николь, осознавая, что она много дней кормила своими же руками нескольких мужчин.

– Мы это поняли, не переживай.

Тахир вдруг схватил Николь и притянул к себе, вглядываясь в ее испуганные глаза.

– Ты красивая, но я не про тело. От твоего сердца исходит удивительное тепло.

Он провел пальцами по шее, слегка прижимая лихорадочно бьющуюся жилку.

– Пульс зашкаливает. Ты меня боишься. – В голосе мужчины мелькнула грусть. – Тебе рядом с ним не место, ты же знаешь. Правда?

Он ничего больше не делал. Просто смотрел в ее глаза, словно искал ответы.

Николь трепетала от страха, но боялась она вовсе не Тахира. Безошибочно ощущала, что он не причинит ей зла. Уколет шипами, ткнет в больные места, заставляя ее действовать вместо глупых страданий. И все равно в его жестокости была лишь странная забота о ней.

Николь испугалась тех чувств, которые поднимались в ней от касания его обнаженного сердца. Она остро ощущала, что Тахир в этот единственный миг, обезоруженный горем, распахнул перед ней свою душу, и та обжигает ее…

Глаза в глаза… Без слов.

Тахир вдруг зарычал, прижал голову к груди Николь и замолчал. Он стоял перед ней на коленях и вслушивался, как бьется ее сердце, взволнованно, словно пойманная птица.

А позже Тахир отпрянул, встал и ушел. Он вернулся к срубленным тощим деревьям и собранному хворосту. Скупо и равномерно работал маленьким топориком – нужно успеть собрать к закату погребальный костер. Когда солнце скроется за горами и перестанет загораживать небесный черный лик – самое время отправить душу брата к праотцам.

А Николь сидела размышляя– откуда ощущение потери? Ведь по Рималю боль была иная. Отчего тревога теснит в груди?

Она пыталась штопать порванный рукав у рубахи Джантара, но приходилось периодически бросать работу, чтобы унять трясущиеся руки. Солнце щедро заливало лучами угол долины под высоким склоном, но внутри Николь все сжималось, будто от холода. И тогда она притягивала Беса себе на колени и зарывалась пальцами в его шерсть, стараясь ни о чем не думать.

А в голову все равно лезли какие-то глупости.

Рынок и старик Цзя-Инь, его специи, переполненные эмоциями. Почувствовали ли их травницы с пустыми глазами? Или выбросили?

Как ее нашла стая после побега, и мудрый ирлис со шрамом на морде словно заглядывал внутрь нее и оценивал. И как приняли ее и растворили в своей колыбели сил…

Первый поцелуй этого мира, полный соленых слез…

Песни у вечернего костра в объятиях Демона…

Видения в тумане, уютные, светлые…

Раннее утро под хлопающей тканью шатра, слова, полные бесстыдной страсти. Его руки, безошибочно сыгравшие на всех ее чувствительных точках.

– Что-то случилось с Джантаром! – неожиданно пришло Николь в голову.

Девушка была так уверена в Демоне, что совершенно не волновалась. А теперь вдруг от страха за него кружилась голова.

Николь вскочила и бросилась ко входу в лабиринты.

– Остановись, куда лезешь? – зло рявкнул Тахир и поймал ее за руку.

– Мне кажется, с ним что-то случилось! – Николь заглянула мужчине в глаза в надежде, что он поймет и поможет.

Но Тахир лишь выругался, отвел ее обратно к костру и усадил силком.

– Жди. Не подводи его. Не хватало еще потом тебя в лабиринте искать.

…Двумя неделями позже. Городской дом рода Юндай в Ганто, столице Гоанка.

Николь стояла у окна и смотрела на фонтан, где плескались босоногие дети. Полуголые, они подставляли под хрустальные струи свои руки, плечи, ноги, обнимались, кричали считалки и звонко смеялись. Николь вдыхала влажный воздух расплавленных улиц, втекающий сквозь окна, и искренне им завидовала. Впрочем, не она одна.

Дворники в коричневых татшо-ги³ улыбались при виде детских забав, покачивали головами и неспешно сметали белые ленты, сорванные и втоптанные в грязь. Не по грубости, не ради злорадства, а лишь из острого желания жить дальше без ежедневного напоминания о чужой трагедии. Прошло сорок дней со дня смерти наследника и жены императора, и столица с бесхитростным облегчением избавлялась от надоевшей траурной пелены.

В душных стенах городского дома Николь терпеливо ждала Джантара с суда. Он ушел рано утром, скупо ей улыбнувшись на прощанье, и с тех пор день словно застыл на месте. Тягучий и тревожный, он лип к ее коже чопорной одеждой, стекал по спине тяжелыми каплями и все тянулся и тянулся, страшно и медленно.

Николь мечтала вернуться в пряные леса и теплые поля, где даже в жару было хорошо. Где ласковый ветер срывал капли пота и омывал прохладой. Где можно было в мужской простой одежде бродить босиком по траве. Но разве можно сбежать от тревог?

Может, спуститься в сад, где в огороженной части носился Бес? Сесть на землю рядом с ним и зарыться руками в его отросшую шерсть? Подставить лицо под шершавый язык? Но для этого пришлось бы звать таток, чтобы переодеться. Да и Джантар мог вернуться в любую минуту…

А ведь он предлагал Николь пожить в охотничьем домике. Но как она могла оставить того, в ком горел столь неистовый огонь? В чьих глазах вспыхивало пламя, а зачастую сжатые кулаки выдавали внутреннее напряжение.

Каждую ночь она ощущала, что сгорает и воскресает вновь в его обжигающих объятиях. Словно забирает терзающие его тревоги. И дает нужную ему передышку Ненадолго.

Николь не смогла с ним расстаться. Не сейчас. Джантар стоял в середине бури, которую она была не в силах постичь, но инстинктивно ощущала, что способна помочь. Потому делала все, что было в ее силах: старательно врастала в чужеродную ткань мира, позволяя условностям и сложностям вплетаться в их отношения.

Она с улыбкой вспомнила первое утро в городском доме. Проснувшийся Джан тогда потянулся, с хрустом расправив плечи, и дернул шнур, что свисал около кровати. В комнату тут же вошли девушки в серых одеждах, словно до этого стояли сразу за дверью, и деловито принялись хлопотать. Раздвинули шторы, впуская немилосердный свет полуденного солнца, накрыли завтрак на небольшом столике, дополнив картину букетом свежих цветов. Отставили к стене ширму с замысловатыми черно-белыми цветами на красном фоне.

Джантар поднялся с постели, ничуть не смущаясь своей наготы, а девушки прямо на глазах Николь обтерли его влажным полотенцем и стали смазывать темную кожу мужчины маслом. Потом промокнули тканью и одели Джантара в несколько пар рук. Демон во время процесса расслабленно смотрел в окно и словно не замечал никого вокруг.

Николь так растерялась, что большую часть времени просидела на кровати, натянув шелковые простыни до подбородка.

Даже не стала спрашивать, будет ли так каждое утро.

«Так принято… Это нормально,…» – мысленно уговаривала себя Николь, хотя хотела закричать на бесцеремонных женщин, разрушивших романтику первого утра. Она тихо наблюдала, как чужие женские руки порхают вокруг ее мужчины, и едва сдерживала истеричный неуместный смех, рвущийся изнутри.

Одна из девушек проворно смазала длинные волосы Джана пахучей смесью, разделила копну на несколько проборов и заплела в тугие косички, плотно прилегающие к коже головы. Сложное плетение молчаливая татка собрала в пучок и закрепила черным гребнем.

Николь нехотя признала, что это красиво, но на языке так и вертелся ехидный вопрос: зачем прическа, которую невозможно заплести самостоятельно? Да еще мужчине?

«Может, в этом и дело, – отвечала она сама себе, – чтобы показать наличие умелых слуг?»

«Неважно, что думаю я», – уговаривала себя Николь, сердясь на бесконечную вереницу служанок, которые боялись смотреть в лицо и совершенно не имели понятия о личных границах.

«Таковы традиции», – шептала она при виде стражи, не спускающей с нее глаз. Охранники встречались ей в темных коридорах, мелькали в тени деревьев и молча вырастали за спиной при любой попытке выйти из дома.

Непонятные обряды, дикие привычки, роскошные комнаты, слишком просторные, чтобы ощущать себя свободной… Все это пустяки. Ведь у нее есть Демон и Бес.

И все же в этом доме непостижимое количество слуг. И как можно врасти в место, которое так сильно захватано чужими руками?

Николь встряхнула головой и в последний раз взглянула на фонтан, сверкающий всеми цветами радуги в лучах низкого солнца. С усилием улыбнулась, опустила штору и вернулась к столу, за которым училась писать. Монотонная рутина, скрашивающая ее будни, обычно помогала успокоиться. Медленное движение тончайшей кистью по шершавой бумаге, повторение каждого иероглифа раз за разом. Николь иногда казалось, что она словно приоткрывает дверь в неизвестный мир, полный неразгаданных чудес.

Было сложно привыкнуть, что для каждого слова находился свой значок. Николь понимала речь, думала на новом для себя языке, словно тот был родным. Даже могла прочесть написанное. Но, как оказалось, не умела писать.

И за каждым иероглифом ей чудился целый мир, полный запахов, звуков и ощущений. Николь погладила лист бумаги ладонью и принялась медленно выводить плавные линии, поглядывая в книгу Талисы.

О да, сложно себе представить, но стремительная и язвительная сестра Тахира заходила почти каждый день и, надо признать, вносила разнообразие в душные будни, к которым Николь все никак не удавалось приспособиться. По-прежнему надменная и роскошная, Талиса словно встряхивала ее: учила неприличным играм в карты, рассказывала местные истории, полные скабрезных подробностей, пыталась спаивать, знакомя с разнообразием спиртных напитков. Открыто потешалась над ее борьбой с местной модой и попытками усмирить сложносочиненную одежду. А когда узнала, что Николь осваивает письменность – принесла потрепанную книжку, по которой училась когда-то сама.

Из-за этого ли Николь была странно рада ее компании, или из-за того разговора, который у них случился после прохождения Тумана? Уже и не разберешь.

Тогда, в краю безумных зверей они дождались, когда погаснут последние тлеющие угли погребального костра, и стремительно двинулись обратно. Звук их шагов разносился по долине, разбивался о камни и возвращался обратно унылым гулом. Все молчали, готовые к очередной атаке тварей. Но до самой полосы Тумана никто так и не напал. Воздух дышал безумием, ненависть стелилась по земле, но не было яростных схваток и рек крови, некуда было выплескивать свои эмоции мужчинам, натянутым, словно струны.

Тахир мрачно заметил, что их отряд, похоже, устроил локальный геноцид. «Скорее, твари сами себе егоустроили», – мысленно добавила Николь. Так или иначе, до полосы Тумана лежала безжизненная земля.

Николь была истерзана противоречивыми эмоциями. Джантар, такой понятный и одновременно неуловимо чужой, волновал ее сердце. Он словно не мог надышаться ею – не отпускал от себя ни на миг. Ни днем, ни ночью. Особенно ночью. И, кажется, его не смущало присутствие людей, от которых отделяла лишь тонкая ткань шатра. Рядом с Демоном Николь забывала обо всем. О смерти улыбчивого Рималя, о запахе беды, что преследовал днем, о будущем, о прошлом. Он обрушивался на нее и стирал все вокруг своей страстью, своей одержимостью.

Она и не знала, что от избытка эмоций люди могут плакать. Каждую ночь после страстного секса она засыпала в его руках, опустошенная и наполненная одновременно, со слезами на глазах. А Джантар убаюкивал ее в своих руках, поцелуями снимая соленые капли со щек.

Джантар вернулся, когда вечернее солнце позолотило шпили. На его лице не было радости – лишь сосредоточенность, приправленная растерянностью. Он застыл в дверях комнаты, словно забыл, куда шел. Парадное кимоно окрасилось закатными лучами в цвет крови.

– Как ты? – тихо спросила Николь, поднимаясь.

– Еще не понял.

Взгляд Джантара, полный красных всполохов, блуждал по ее телу, упакованному в слои шелка. Она подошла к Демону и обняла ладонями напряженное лицо.

– А твой отец?

– Они с матерью сосланы в восточный замок под домашний арест.

– Это ведь хорошо?

Джантар нахмурился, не в силах подобрать слова. Стиснутая челюсть, опущенные уголки рта.

– Ты видел его? – спросила Николь и мягко провела большими пальцами по едва заметным чешуйкам у висков.

– Да.

Николь больше не стала ни о чем спрашивать. Состояние, когда ответы не складывались в стройные фразы, ей было знакомо. Она помогла снять пропитанное потом кимоно и нижнюю рубашку.

Ей так хотелось узнать, что творится в голове Джана, залезть в нее тысячей вопросов, понять, чего ждать. От его молчания девушку сжигала беспомощность, но она лишь сидела рядом в купальне и медленно смывала губкой с его кожи тяжесть прошедшего дня. Растирала ладонями тело, нуждающееся в покое.

Слой за слоем снимала его пугающую броню.

– Я хочу зацеловать тебя до потери сознания, – произнес Джантар осипшим голосом. Скользнул руками по плечам Николь и обхватил ее лицо ладонями. Вот он, самый невероятный момент в их отношениях, когда пугающий дьявол, прожигающий насквозь темнотой своих бездонных глаз, вдруг исчезал, уступая место обычному мужчине, близкому и понятному. Пропадали красные отсветы, блуждающие под кожей, затихала сила бугрящихся мышц, исчезали черные чешуйки с висков.

Под всеми этими слоями силы был ее мужчина, ее Демон, полный жажды и тоски. В порыве нежности Николь прижалась к нему всем телом, не обращая внимания на промокшую одежду. Под ее ладонями, как сумасшедшее, билось его сердце.

Джантар раздел Николь, подхватил на руки и отнес в спальню. Свою Никки, восхитительно мягкую и податливую. Он тонул в ее потемневших от желания глазах и понимал, что хочет ее до безумия. Прекрасная женщина, такая сдержанная и спокойная днем, с распухшими губами сейчас задыхается и мечется под ним, умоляя: «Еще… еще…» Растрепанная, горячая, влажная, она ногтями впивается в его плечи, признавая власть, бросаясь в омут безраздельной страсти, не зная запретов. Глубже, быстрее, грубее. Хмельная одержимость ее обжигающими стонами и одуряющее желание довести до края, за которым совершенная свобода…

«Моя».

***

Сон не шел к нему. Джан был растерян и взбудоражен. Тяжелые мысли ворочались в голове камнями. Стараясь не потревожить спящую Николь, он выбрался из постели, подошел к окну и взглянул на высокую луну.

Лабиринты интриг. То, от чего он сбежал на границу к ясности и простоте, обрушилось на него со всей неумолимостью. Есть враг и есть сражения – вот к чему он привык.

А тут? Победа или поражение?

В гнетущей тишине, царившей в зале суда, Джантар остро ощущал, что все было решено заранее и его выслушивали лишь из вежливости. На суд пустили дервина, отмеченного богом, но не его слова. Вся тщательно выстроенная доверенными людьми речь бесполезно разбилась о стеклянную стену равнодушия. Пустые благосклонные лица и любопытство к нему самому, а не к его попытке защитить отца.

Утренний свет свободно проникал сквозь кружево высоких окон и запутывался в бесконечной веренице статуй. За его спиной полукругом стояли воины правой руки. Демон многих знал по учебе в военной академии. Он чувствовал, что теряет внимание членов Совета и императора, оттого и горячился: его мощный голос к концу речи дерзко гремел под куполом зала.

Он ощущал себя диковинной зверюшкой, которой разрешили говорить, злость бурлила по его венам и просвечивала красными отливами сквозь кожу, что лишь сильнее смещало акцент с дела суда на его личность.

А после его право говорить закончилось, и Джантару оставалось смиренно слушать. Целый день в суде, а в голове остались только смутные картины. Невозможно длинные обвинительные речи членов Совета, полные вязкой пустоты. Что толку было в них вслушиваться, если никто не скрывал, что происходящее – формальность.

Джантар ожидал увидеть злость в глазах исшахинов в ответ на невольную демонстрацию силы, обличительных речей, гнева, чего угодно… Каково же было его удивление, когда Ясагай-кхаин, которого он считал дьяволом и врагом, вдруг под конец заседания принял его сторону. Словно он единственный вслушивался в речь Джантара.

Жестокая ирония, но именно слова первенствующего исшахина сменили общее настроение членов Совета.

Макинсая Юндая в итоге признали невиновным в смерти императрицы и наследника Тойко.

Но едва Джантар успел обрадоваться, как его отца признали виновным в халатности, в неисполнении возложенных обязанностей, повлекших за собой проникновение врага в сердце империи. Ведь дворцовая охрана была в ведомстве первого советника.

Макинсая Юндая, а также его жену приговорили к ссылке в восточный родовой замок с поражением во всех правах. Джантар Юндай, как отмеченный богами, в преступлениях отца виновным не считался.

Разве это можно было считать победой?

Джантару не дали места в Совете, как он мечтал, но в знак высочайшего расположения императора наградили статусом дайото.

Разве так выглядит поражение?

Джан настолько сильно сжал кулаки, что порвал заострившимися ногтями кожу, и черная тягучая кровь теперь медленно капала на подоконник. Во рту появился металлический привкус от терпкого запаха, и Демон едва слышно зарычал. В происходящем на суде было крайне мало логики.

После привели его отца, чтобы зачитать тому приговор. Макинсай Юндай, постаревший, седовласый, в грязной одежде растерянно хлопал веками, словно после многих часов темноты.

Как месяц мог так сломить человека?

Самым страшным стало то, что во взгляде отца Джантар больше не видел знакомых искр дракона. Зверь покинул второго человека государства. Бывшего второго человека государства. А ныне – изгоя.

Каждый удар молотка, разбивавшего цепи, болью отзывался в голове Джантара. Так это победа или, черт возьми, поражение?

Старший Юндай не вслушивался в слова приговора, предписывающего немедленную ссылку. Он пристально вглядывался в сына. То ли изучая, то ли запоминая. Сломленное тело, пустое, покинутое истинной силой, и только глаза Макинсая по-прежнему сияли острым разумом.

После суда Джантару не дали толком пообщаться с отцом, а тот усугубил все странным молчанием.

Ни слова благодарности, ни отцовского восхищения.

– Это была ошибка, – сказал в конце Макинсай, скупо обнял сына и дал себя увести, оставляя Джантара наедине с его сомнениями и тревогами.

И вот странно – в итоге того успокоили слова Ясагая, который подошел к нему чуть позже и поприветствовал.

– Ты достойный сын своего отца, хоть мы с ним и не ладили. И заслуживаешь его места. Боги не ошибаются. Но не стоит плясать на чужих костях. Через год-два, если ты все сделаешь правильно, народ будет ликовать, когда ты войдешь в Совет.

Джантар поклонился в ответ, едва ли способный в тот момент осознавать смысл слов своего врага.

А теперь стоял голый перед чистой луной и снова тонул в сомнениях.

Так что же это? Победа или поражение?

– Дайото, – прошептал Джантар луне, – я теперь дайото.

Дайото – высочайший статус, которого он когда-либо мог достичь. Приближенный с правом ношения мечей в присутствии не только членов Совета, но и самого императора. Значит, ему доверяют? Или просто загнали в угол, используя амбиции?

Неуютно признавать, но Ясагай-кхаин прав. Лучше, если имя Демона не будут связывать со смертью наследника и последней жены императора.

Триумфальный проигрыш или унизительная победа? «Неважно», – вдруг решил Джантар.

Просто шаг. Сложный, многогранный шаг длиной в сорок дней. Шаг наверх. Джантар стоял у открытого окна и дышал ночью. Дайото. Он вновь ощущал манящий запах могущества и власти.

Странная нелепая игра сегодня происходила в Совете. И Демон поклялся звездам, что обязательно во всем разберется. Теперь, когда он дайото, а в будущем член Совета Семи. Теперь, когда в его постели спит Николь, и он больше не тревожится о ее происхождении.

Когда-то Никки пообещала сказать спасибо тому человеку, который вселил ее в тело сьяринты. Кто бы мог подумать, что во всем нужно благодарить его мать.

Он успел с ней попрощаться у портальной площадки. Мийока Юндай обняла своего огромного сына и долго не отпускала. Ее слезы впитывались в его рубашку до самого сердца. А потом мать огорошила его неожиданным вопросом:

– Как та девушка, что живет теперь в теле твоей сьяринты? Какая она?

Что-то такое мелькнуло в глазах Джантара, и мать довольно улыбнулась.

– Так это ты призвала душу Николь? – опешил Демон. – Ты заставила того мальчишку разбудить мою сьяринту?

– Так надо было.

– Но зачем?!

Мать погладила его по вискам, заглянула в покрасневшие глаза и отстранилась.

– Не могу рассказать. Ни тебе, ни теперь.

Мийока смотрела на него так печально, словно это Джантар уезжает в ссылку, а не она с отцом.

– Ох, Джан, мой мальчик, – вздохнула его мать, – отпусти ее, иначе погубишь. Пусть идет в южные пустыни. Передашь ей?

Сначала отец, теперь мать была, словно чужая. Не ссылка их разлучала – нечто более серьезное. Джантар в ответ смог лишь ответить:

– Мы навестим вас следующим летом.

И сам не поверил своим словам. Когда все так безнадежно сломалось между ним и его родителями? Он ощущал себя пьяным и совсем не помнил путь домой. Очнулся, когда успокаивающий голос спросил: «Как ты?», а ласковые женские руки обняли его лицо.

Гла

в

а 3

Ясагай-кхаин сидел на балконе в дубовом кресле, спинку которого украшали резные драконы, символы могущества Гоанка, и смотрел на город.

Черная цитадель жреческого ордена располагалась на вершине большого холма. Отсюда как на ладони была видна вся столица: городские дома знати, кольцом окружающие дворцовый парк, паутины дорог, пронизывающих районы и улицы. Напротив, на другом, более пологом холме, стоял огромный дворец: поражающее своей красотой сооружение с красными стенами и позолоченной черепицей. Главная башня возвышалась над громадой замка, тщетно соперничая по высоте с храмовой колокольней.

Первенствующий исшахин, восьмой в своем роде, Ясагай-кхаин был более сосредоточен, более уверен в себе, чем когда-либо в жизни. Морщинистые пальцы выстукивали на подлокотниках кресла одному ему известный ритм.

Он вспоминал шум толпы, когда по городу пронеслась волна слухов о Джантаре. О сыне первого советника, заключенного под стражу по обвинению в убийстве наследника и жены императора. О Демоне, который посмел вернуться в столицу и заселиться в городской дом прямо у дворцового парка. О дервине, которого коснулась ладонь бога и пробудила истинное величие дракона. Его боялись, им восхищались, обсуждали, следили, осаждали дом. А Джантар, как и должно, не обращал на истерику жителей никакого внимания.

Довольная улыбка тронула пересохшие губы старика. Чтобы превратить сына врага в собственное орудие, потребовалось собрать все силы и искусство. Изнурительная многоходовка, длившаяся несколько лет, подходила к своей финальной стадии.

Ясагай помнил первое касание хозяина, будто все произошло вчера. Растерянный, терзаемый тысячью эмоций, измученный болью из-за зверя, жившего в его крови, он испытал невероятное наслаждение, когда с первым погружением в черные воды озера ему вдруг открылась великая истина.

Интересно, а что ощутил Джантар, распахнувший врата в свое сердце для дыхания Одасо? Почувствовал ли он освобождение? Мощь? Единение с силой, которой тысячи и тысячи лет?

Хотя последнее – вряд ли. Мудрый хозяин не станет сейчас проявляться, исподволь приручая мальчишку к своему незаметному поводку.

У порога балкона за стеклянной дверью замерли Окайя-кхаин и Сиура-кхаин.

– Сиура, Окайя, – наконец, позвал их Ясагай.

Те вышли на балкон и поклонились. Последние из претендентов, что пережили касание хозяина в источнике. Голос Одасо в их крови был едва различим. Лишь видения.

Кровь дракона была истощена в этом мире, и никто не знал почему.

Удивительно, что у Юндаевского сына кровь зазвучала вдруг с такой силой. А ведь никто не обращал внимания на мальчишку, пока не потекли донесения с границы о неумолимости, о ярости и внешней трансформации.

Вначале мальчишке просто предложили власть, но Демон отказался, даже слушать не стал.

Ясагай поморщился. Его суставы сегодня разболелись, что и неудивительно: после целого-то дня в суде. К сожалению, от старости еще никому не удалось найти лекарства.

– Я хочу, чтобы в его доме появились наши глаза и уши.

– Да, господин.

Не требовалось уточнять, о чьем доме шла речь. С сегодняшнего дня все их планы были сосредоточены на Джантаре Юндае, исшахине, тринадцатом в своем роде. Пусть тот и не догадывался о своих званиях.

– Почему вы сразу не отдали ему место в Совете, как планировали? – спросил Окайя.

– Он жаждал сражения. Легкая победа могла бы его насторожить.

– Вы уже можете его ощущать? – удивился Сиура.

– Нет, но я видел его лицо.

– Как думаете, сколько времени займет установление полной связи с Одасо?

– Если мы не избавимся от его игрушки, то – очень много.

– А кто она?

Ясагай-кхаин долго молчал.

– Джамалия, – выплюнул он наконец, – джамалийская ведьма в теле шлюхи. Но на наше счастье даже не подозревает об этом, не знает, каким даром обладает. Глупая простушка. Нужно убрать ее и стереть с лица земли.

Его собеседники пораженно переглянулись – считалось, что культ джамалий уничтожен еще несколько столетий назад. Исшахинами же и уничтожен.

Ясагай-кхаин не обращал внимания на их недоверчивые лица. Откуда им знать, что их хозяин Одасо, сразу почувствовал неладное, как только отряд пересек полосу Тумана и двинулся по краю безумных земель к его сердцевине. Не явно, не саму девушку, а пустое пространство внутри биения его силы, заполняющей всю долину насквозь.

– Ее следует устранить, – спокойно заметил Сиура.

«Хозяин пытался – руками ревнивой девицы», – про себя ответил ему Ясагай и улыбнулся. А ведь можно, как и всегда, поступить хитрее –извлечь даже из этой проблемы двойную выгоду.

Его тайная страсть – все и всегда оборачивать в собственную выгоду. Так случилось и с руттером.

Исшахины сначала встревожились, когда обнаружили пропажу единственного, что связывало их с Белыми землями: путеводителя, полного компрометирующих отметок. Испугались, что их секреты обнародуют.

«Джантара Юндая коснулась ладонь бога, пробудив истинное величие дракона».

Ложь, спрятанная в правде.

Нет богов в этом мире, а если и были, то давно покинули Гоанк. И кровь дракона, словно шлейф улетающей звезды, с каждым веком звучит все тише и тише в крови дервинов. Не боги пробудили истинное величие, а Одасо – хозяин, дремлющий в горах. Опасная правда, которую исшахины научились скрывать и использовать себе на пользу.

Несложно было понять, в чьи руки попал утерянный руттер. Он оказался у единственного, кто не верил в божественное происхождение силы исшахинов. Но, похоже, Макинсай хорошо понимал, что сам по себе путеводитель ничего не значит. И, видимо, решил копать дальше. Непростительная медлительность, стоившая в итоге ему сына, рода и власти.

Пока Макинсай Юндай планомерно искал дополнительные свидетельства того, что могущество исшахинов проистекало вовсе не от бога, Ясагай задумал многоходовку. Ему пришла идея обратить Джантара на свою сторону, но так, чтобы тот до последнего не понимал, что происходит.

Сначала Ясагай убрал Акину и устроил Джантару жизнь, полную гнева и крови, чтобы внутренний зверь подрос. Ведь именно кровью подготавливали будущих исшахинов.

Осталось лишь медленно и незаметно подвести Джантара к необходимости идти к источнику. Чтобы это было его решением, отчаянным и искренним. Чтобы он захотел испить черной крови и выжить. Изо всех сил захотел выжить.

Он достойный сын своего отца и сделал все как нужно.

Справился с испытанием и вышел из источника живым и обновленным.

Стал новым исшахином, сам того не понимая. Стал носителем Одасо, не связанным религиозными обетами безбрачия.

Суть не в силе, а в лазейке, которую получает Одасо. Могучий, непобедимый Джантар, искупавшись в источнике, надел на себя ошейник и отдал поводок в руки хозяина. Он ничего сейчас не замечает – лишь мощь, лишь усиление зверя. Лишь признаки того, что он приблизился к легендарным сыновьям бога.

И теперь идет спектакль, в финале которого Джантара примут в Совет. Как противника исшахинов, как выдающегося сына бога, почти равного императору, как лучшего представителя народа, и, конечно, в пику самим исшахинам: мол, и среди обычных людей есть подобные вам по силе. А потом Одасо начнет потихоньку влезать в голову Джантара. И никто не заметит, что все начнет происходить так, как нужно было изначально исшахинам. Многоходовка: сделать вид, что проиграли, и выиграть.

Маленькая джамалийская дрянь своей магией портит всю игру. Рядом с ней Одасо теряет доступ к Джантару. Только рядом с ней мальчишка становится недоступен для управления.

А значит, задача следующего раунда – разлучить их.

Ясагай повернулся к терпеливо ждущим жрецам. Пора было составлять новый план.

Спать совершенно не хотелось.

Они полночи болтались по улицам, пока ноги не вынесли к пекарне, где едва начали замешивать тесто. Николь так соскучилась по запаху специй, по магии, по тому невероятному ощущению терпкого счастья, когда руки замешивают тесто, что бесцеремонно ввалилась в полутемное помещение, где щуплый подросток сонно и безэмоционально истязал огромный кусок массы. Равнодушно и неосознанно непомерно мощными руками он выбивал из теста даже те скромные частицы любви, которые сохранились от зерна, все лето впитывающего солнце.

Николь задохнулась от возмущения:

– Не смей!

Подросток обернулся и удивленно застыл, разглядывая богато одетых незваных гостей.

– Так… это… не готово еще…

– Отойди сейчас же, – нахмурилась Николь и стянула плащ. Где-то на краю сознания она понимала, что вторглась в чужую кухню. Но все стало неважно на фоне мягкого теста, звенящего от пустоты. Звавшего ее до зуда в пальцах, до мурашек, волной прокатившихся по спине.

Не помня себя, Николь сполоснула руки, натянула бесхозный чепец, фартук и решительно отодвинула мальчишку-подмастерья в сторону.

Тугое, доброе, еще не испорченное тесто благодарно прильнуло к ладоням, легко поддаваясь, нежась в потоке светлых эмоций.

Джантар прислонился к косяку двери, а Бес улегся у его ног.

«Интересно, – подумал Демон, – знает ли Николь, насколько нелепо маленькой выглядит по сравнению с чаном, в котором по плечи утонули ее руки? Откуда только силы берутся ворочать столь огромный кусок? Что за странная любовь к готовке?»

Вряд ли Джантар мог понять, что не любовь к готовке движет девушкой, а просто сама любовь. Эмоции бурлили в ней так сильно, что хотелось щедро ими поделиться. Наполнить живое тесто сиянием, не заметным глазу, но ощутимым душой.

Минут через двадцать на кухню выскочил растрепанный хозяин, разбуженный мальчишкой-подмастерьем, который, видимо, сразу побежал за помощью. Выскочил хозяин… и замер. Отвесил тихий подзатыльник помощнику и велел скрыться с глаз долой.

Старый Хин, хозяин скромной пекарни, по роду занятий слышал истории о забытом культе, служительницы которого умели заплетать эмоции в сдобные косицы. Посмотрел он на одухотворенное раскрасневшееся лицо Николь и сразу понял: в его маленькой кухне на окраине города, несомненно, творится чудо из давно утерянных сказок.

Мелодия была неслышна, но она определенно лилась из рук девушки по всей кухне, волнуя даже огрубевшее сердце Старого Хина.

Стараясь двигаться бесшумно, достал он все специи, что хранились в его шкафах, даже самые ценные, и выставил аккуратно на стол перед гостьей.

Не удивился, когда Николь кивнула благодарно и безошибочно выхватила из всего разнообразия палунью, купленную в лавке Цзя-иня, правда, через вторые руки. А позже подхватила мешочек мяты, совсем обычной, той, что его жена каждое лето сушит. Внимательно следил Старый Хин за руками гостьи – над какими мешочками и баночками задерживаются ее пальцы, а от чего вздрагивают, как от проказы.

Что же, похоже, слухи, будто специи Цзя-Иня обладают давно утерянной магией, вовсе и не слухи, а самая что ни на есть настоящая правда. Эмоции переполняли Старого Хина, и, смаргивая скупые слезы, растроганный хозяин лавки принялся будить притихшую на ночь печь. Касание чистого детства, тихая ласка материнской любви. Ему было не стыдно плакать.

– Чаю хотите, госпожа? – спросил Старый Хин, когда общими усилиями первая партия сдобных булочек отправилась в печь.

Николь вытерла тыльной стороной ладони лоб и кивнула. Шальное опьянение от счастья схлынуло, оставив после себя лишь сытый покой и внутреннее довольство.

– А выберите сами, прошу сюда, – по-отечески ласково улыбнулся ей хозяин пекарни и провел к шкафу, где хранился чай.

Николь несколько секунд стояла перед распахнутыми дверцами, где в полупрозрачных банках хранились различные ароматные травяные смеси.

– Выбросите вот этот чай, он мертвый… Этот и этот лучше переложить в полотняные мешочки – им душно. А остальные… – Николь неловко вздохнула и пожала плечами. – Они обычные, пустые.

– Спасибо, госпожа, – поклонился Хин.

Бывает в природе такое удивительное состояние: только-только закончилась гроза, последние капли из туч еще оставляют пузыри на лужах, а яркие лучики солнца уже вовсю расползаются по небу. Весело щебечут птицы, и ароматное тепло разливается по улицам…

Именно так ощущала себя Николь – умытой последними каплями утихающей грозы. Новые силы растекались по телу, смывая тревоги. Она пила душистый чай из привычно большой грубой чашки, об которую можно греть ладони, отламывала пальцами кусочки обжигающей булочки, только что взятой из печи, и молила всех богов, своих, забытых и новых, чтобы счастье, заглянувшее в ее окно, не торопилось уходить.

В маленькой пекарне Николь наконец осознала, что не создана для роскошной жизни: ее радость в простоте. Нужно непременно попросить Джана сменить таток и уменьшить количество охраны – он обязательно поймет. Да и теперь, когда все позади, разве нельзя вернуться в охотничий домик и побыть наедине? Николь вспоминала ощущения прохладной утренней травы под босыми ногами, запах ветра, целовавшего вереск. Она таяла под задумчивым мягким взглядом Джантара и думала о том, что ее жизнь наконец начала обретать ясные очертания.

– До чего же красиво! – восторженно прошептала Николь, разглядывая кусочек природы, завернутый в покой и комфорт – сонный и благодушный. Столичный плотный ветер дремал между вишен и кленов да изредка шевелил прохладными с ночи пальцами сочные бутоны цветов.

Дворцовый парк Ихэян, который Николь раньше видела только издалека, считался гордостью страны. Могло ли существовать место, более насыщенное темой дракона, чем сады столицы, тронутые первым дыханием осени? То, что из окна дома Николь принимала за сочный стриженый газон, оказалось плотным слоем мха. Голубоватые, золотистые, нежно-зеленые – деликатные полутона текли по земле, окутывали камни и взбирались по стенам низкой ограды. Изумительно выверенное чередование разных сортов мха создавало иллюзию струящейся по парку изумрудной чешуи, из которой гребнями выглядывали скопления острых камней.

По садовым дорожкам и аллеям прогуливались богато одетые дамы и господа. Некоторые приветствовали Джантара издалека, другие подходили и обменивались с ним вежливыми фразами.

Все вокруг было чистым, медлительным и сладким от запаха спелой вишни.

Николь держалась за локоть Джантара, который пытался умерить свой широкий шаг, подстраиваясь под ее ритм. Сердце стучало в горле от понимания, что, по сути, это их первое свидание. Как же все между ними неправильно началось! А теперь словно музыка между ними наполняется гармонией, и пустоты в отношениях заполняются необходимыми мелочами.

Николь знала наизусть запах Джантара, каждое требовательное движение его тела. Все метания и переживания, спрятанные в глазах. Все слои, из которых состояла его броня… Но не знала его самого.

Они с Джантаром ни разу не заговаривали о будущем, и Николь не смела приставать к нему с подобными вопросами. Ее Демон был весь в своих бумагах и в подготовке к суду, забывал о еде и едва держался на ногах. Как можно было вываливать на него свои женские комплексы? И вот теперь – не словами, нет, поступками – он словно показывал ей, что все всерьез, и нечего волноваться.

После спонтанного ночного набега на пекарню они вернулись домой в закрытом паланкине. Николь надела шелковое светлое платье с вышивкой, сшитое на заказ, и тонкую шерстяную накидку, а Джантар – парадное кимоно рода Юндай. Проворные татки заплели их волосы в традиционные прически и украсили гребнями. Нарядные, сияющие Демон и Николь теперь медленно шли по прямой аллее, ведущей сквозь клены к круглой площадке с колоннадой из горного желтоватого хрусталя с красными перекрытиями.

Девушка любовалась солнечными лучами, которые путались и разбивались на тысячи искр в полупрозрачных колоннах, слушала легенды о рыбке, которая однажды преодолела водопад и превратилась в дракона.

От колоннады к пруду спускалась широкая лестница. На берегу, на деревянном помосте группа музыкантов играла что-то легкое и воздушное, проникающее под самую кожу. Переливчатая мелодия бамбуковых флейт, полная шепота ветра и шелеста воды, обволакивала звучный, игривый голос струнной кото.

– Как же хочется танцевать! – протянула Николь, покачивая головой в такт музыке. Посетители парка лишь чинно кланялись музыкантам, выражая благодарность, потому она не решалась нарушить общее благообразие.

– Натанцуешься еще, Никки, – добродушно рассмеялся Джан и рассказал, что грядет большой императорский бал в честь совершеннолетия старшей дочери правителя. Джантар приглашен, значит, они пойдут туда вдвоем. А потом с лукавой улыбкой сообщил, что именно поэтому парк сейчас заполнен семьями знати с нарядно одетыми взрослыми дочерьми.

– Не вижу логики, – обернулась к нему Николь.

– В столице сейчас немыслимое количество юношей и мужчин, свободных и знатного рода. – Демон наклонился в ее сторону и заговорщически прошептал: – А счастливцем станет всего один.

– А-а-а, – понятливо улыбнулась Николь, подхватывая с дорожки первый упавший лист клена, едва поцелованный алыми губами осени.

Солнце поднималось по небу все выше, обещая столице привычную жару. Но утро все еще хранило прохладу ночи.

Они миновали музыкантов и вдоль пруда двинулись к небольшому павильону для чаепитий. Потемневшее от древности здание под соломенной крышей стояло в окружении невысоких кленов.

– А Тахир, Талиса, Эйдан? Они будут на балу? – спросила Николь по дороге.

– Нет, – неожиданно сухо ответил Джантар.

Странная мысль неприятно кольнула Николь, словно давно попавший камешек в туфлю при неловком шаге. Она споткнулась.

– Почему Эйдан ни разу не зашел к нам в гости?

– Он простолюдин. – Джантар секунду помедлил и нехотя добавил: – Он оставил службу, и теперь просто сын кузнеца.

– Но это же ради тебя! – вспыхнула Николь, окончательно останавливаясь. – Он ведь твой друг… Да как так-то…

– Я знаю. – Джан схватил ее за плечи, легонько стиснув. – Я отлично знаю, что Эйдан сделал ради меня. Потому и необходимо теперь мне сделать все правильно.

Николь хмуро кивнула, вывернулась из его рук и пошла вперед к павильону.

Джантар шел вслед за ней и пытался сам для себя сформулировать простое «не принято» во что-то более длинное, более понятное для Николь. Они с Эйданом с первой секунды знали, что на равных не будут никогда, и брали максимум из допустимого в дружбе между сыном кузнеца и сыном первого советника. Светские визиты в список «уместного» никогда не входили. Даже если Эйдану вернут место в пограничной службе… Джантар Юндай теперь дайото, его пожизненный господин.

Демон усмехнулся – горячие волны негодования, идущие от Николь, будоражили кровь. Она сердилась! Он с наслаждением втянул воздух. Смять бы в объятиях и зацеловать, яростно и жестко. Ощутить власть над ней, снова услышать хриплые стоны. В его глазах мелькнул и пропал красный отсвет. Она будила в нем дикую страсть, бурлящую сексуальную жажду, сносила к черту его самоконтроль.

Джантар поймал Николь за руку, поднес ладошку к лицу и медленно коснулся губами.

– Я приглашу его на днях на ужин, – хрипло сказал он, проигрывая бесконечной синеве ее глаз.

– Спасибо, – вспыхнула Николь.

«Твои стоны звучат у меня в голове с ночи», – говорил он ей без слов, смущая и волнуя. Николь закусила губу и с лукавым видом выдернула свою руку.

Спрашивать об Ирдасах она не стала. Талиса сама расскажет.

Когда ладонь Джантара обжигала сквозь одежду кожу на спине Николь, а взгляд заслонял весь мир вокруг, разве стоило о чем-либо волноваться? В его надежных руках она скользила в волнах музыки по зеркальному паркету бального зала пятый танец подряд. Между их телами искрило едва различимое расстояние на грани приличия, и все, кроме музыки, стало стертым, размытым и неважным, весь мир слился в полыхающий огнями стремительный карнавал.

Жизнь рядом с ним словно обжигала ее, перекидывая из сухого льда в нежный огонь. Страх и жгучее предвкушение, страсть и злое наслаждение, грусть и чистая надежда, утрата и беззащитность. И лишь в его глазах Николь находила точку опоры. Огромный невероятный мужчина был оком непостижимой бури. И как только ладони Николь находили биение сердца Демона под плотными мышцами его груди, мир переставал сжимать ее до неузнаваемости, а в душе наступала ясность.

Во время прогулки по дворцовому парку Николь четко поняла, что влиться в круг Джантара будет непросто. Было ли тому причиной сопротивление высшего света? Или Николь сама не торопилась стать частью их чопорной среды со странными традициями? Она тщетно искала ответы на простые вопросы. Быть с Джантаром казалось таким же естественным, как дышать, но все остальное вокруг него кололо и угнетало Николь.

***

Если императорский парк был дивным оплотом простоты, то дворец – чудовищным апофеозом роскоши. Все в нем ослепляло и обескураживало: и едва различимые в высоте резные потолки, украшенные барельефами и фресками, и стены, затянутые алым шелком с причудливой золотой вышивкой. Полыхающий тревожно-воинственный красный и порочно-роскошный золотой – императорские цвета – отражались в зеркалах, хрустальных люстрах, отполированном мраморе статуй и колонн. Весь вечерний дворец казался охваченным дьявольским огнем: живым, неугасаемым и пьяным. Только сейчас Николь поняла, что городской дом Джантара на фоне дворца прост и человечен.

Громадные ворота, бесчисленные серые воины на зубчатых стенах, вооруженные и тщательно одетые, длинные величественные переходы, богато украшенные галереи со статуями и зеркальные залы… Каждая клеточка тела Николь звенела от волнения, когда они с Джантаром наконец добрались до танцевальной залы, полной роскошно одетых людей. В глазах рябило от океана огней и блеска бриллиантов.

Николь невольно коснулась пальцами огромного рубина в центре ожерелья, которое надел на нее Джантар. Она умоляла его разрешить оставить только серьги и браслет. А теперь понимала, что он был прав в своей настойчивости.

Первый выход в свет. В Николь боролись два желания – быть достойной спутницей своего мужчины и одновременно спрятаться, сбежать от едких взглядов, в которых слишком явно читалось неприятие. Из столкновения противоречивых эмоций рождалось дерзкое желание что-то доказать. То ли чужим людям, то ли себе.

Робея от собственной смелости, она согласилась быть с Джантаром в числе пар, открывающих бал. Во рту пересохло от волнения, но страх был напрасен. С первым движением под музыку все стало неважно: Демон уверенно вел ее в танце, властный и спокойный, как и всегда, заслоняя широкими плечами от остального мира.

После пятого танца Николь рассмеялась и попросила пощады: ноги гудели, а голова кружилась. Джантар, довольно улыбаясь, предложил ей руку и отвел к фуршетным столам. К дьяволу прочих гостей и несоразмерную роскошь дворца, когда с ним так хорошо.

Николь покинула спасительную темноту балкона и с ровной спиной встала недалеко от фонтана, чье журчание было совсем не слышно в феерии музыки, смеха и разговоров. На нее посматривали, но никто, слава богам, не подходил.

Сейчас, когда страх перед огромной толпой чужих людей растворился в сладких напитках, а Джантар не оттягивал на себя ее внимание, мир вокруг стал проясняться и распадаться на отдельные внятные кусочки. И теперь она рассмотрела, что в начале зала на возвышении сидела Янлин, дочь императора – маленькая золотая птичка на алом троне в окружении пестрой стайки придворных. В центре зала кружились в бодром рисунке танца сверкающие пары с безразличными масками на лицах. У фуршетного стола столпились мужчины. Николь едва подавила смешок – птичник во всей красе. Надутые, расфуфыренные, с высокими сложными прическами, грудью вперед и локтями назад, они чуть ли не сталкивались в бестолковой борьбе.

Николь спрятала улыбку в бокале с янтарным сладким напитком: не им решать судьбу Янлин, и даже не самой маленькой золотой птичке. У сверкающей золотой клетки с переливчатой музыкой и сладкими напитками есть хозяева, и они, непременно сидящие где-то наверху, все решат за глупых и бестолковых птиц.

Пальцы Николь невольно крутили ножку бокала и отбивали ритм мелодии. В этом огромном фальшивом маскараде одна лишь музыка трогала ее душу. Все хорошо и совсем не страшно, скоро вернется Джантар, да и Талиса обещала найти способ проникнуть на бал. В этом сложносочиненном мире, как оказалось, женщины не имели права самостоятельно посещать столь официальные мероприятия. Только в сопровождении родственников или мужа. А Тахир, по словам Талисы, беспробудно пил где-то на окраинах города… Очевидно, из-за смерти Рималя.

Николь вытянула руку и поймала пальцами легкие брызги. Она только сейчас увидела, что даже фонтан был выполнен из красного мрамора в виде дракона с золотым гребнем. После рассказов Джантара в таком обилии образов дракона Николь теперь чудилась болезненная агония, словно страна пыталась всеми силами отвести чужой взгляд от вымирающего величия.

Недалеко от нее постепенно собралась стайка женщин, чьи разговоры становились все громче и громче. Николь не сразу осознала, что оскорбления, нарочито полные непристойных подробностей, касались ее лично. Она, боясь пошевелиться, с ужасом слушала гадкие слова, резко напомнившие ей, кто она на самом деле и чье тело занимает. Как она могла об этом позабыть? Почему так смело решила, что никто не вспомнит? А может, она старалась поскорее вычеркнуть этот факт из своей жизни, чтобы не задумываться о мотивах Джантара?

Непрошеные вопросы бились теперь в голове вместе с осознанием – высший свет едва ли когда-либо ее примет, ведь в его глазах она обычная шлюха. И никого не интересовало, что внутри настоящая живая душа…

А Джантаром, судя по доносившимся фразам, восхищались, его наглостью, его очаровательным наплевательством на общественное мнение: надо же, притащил на бал свою секс-игрушку. Ах, какой он проказник.

Николь надеялась, что ее лицо не слишком пылает. Весь праздник снова слился в мутную пелену перед глазами. «Уйди, – стучало в ее голове, – ну развернись же и уйди…» И… что? Пусть в спину несется торжествующий хохот? Ноги словно прилипли к полу. Она вцепилась рукой в край фонтана, боясь упасть.

– Шлюха, – шелестели голоса.

«Будь выше», – уговаривала она себя. Здесь нет драконов, лишь лысые змеи, удел которых плеваться ядом.

Николь схватила новый бокал, услужливо поднесенный ей таткой. Мысль сбежать казалась жалкой, а раздражающий до этого хмель в напитке вдруг стал желанным.

Стоять и делать вид, что ее все это не касается. Не дать злобным сплетницам ни одного повода считать, что они победили.

«Будь выше…»

***

«В Джантаре достаточно ума и мужества, но так мало опыта. Привел на бал свою джамалийскую дрянь, но не подумал о верной свите. Привык быть обласканным и так глупо подставился».

Ясагай улыбнулся, обернулся и нарочито безмятежно спросил:

– А вы смелый – привести на бал свою сьяринту.

– Николь не сьяринта, – спокойно ответил Джантар, не отрывая взгляда от строчек. Что-то смущало его в протоколе допроса вассилийского перебежчика.

– Разве она не ваша секс-игрушка? Признаться, никогда не понимал, в чем прелесть шлюх.

– Николь не шлюха, – нахмурился Джан. Он если был раздосадован, то не язвительными фразами Ясагая-кхаина. К подобным вопросам и намекам он был готов заранее.

– А кто же? – не отступал исшахин.

– Она моя…

– Ваша? – мягко перебил его Ясагай-кхаин, всматриваясь в танцующие пары. – А она об этом знает?

Джантар, не выпуская листы из рук, поднялся из кресла и приблизился к Ясагаю-кхаину. Он взглянул вниз и… вздрогнул. Звуки из зала практически не проникали, но сам танец не узнать было невозможно.

«Танец пары».

Джан репетировал его с Николь лично, каждый раз едва сдерживаясь, чтобы не завершить урок сразу в спальне. Интимный, на грани приличия, рисунок танца был несложен. Его суть была в демонстрации отношений, и Джантар мечтал вести в этом танце Николь на королевском балу.

Она, его Никки, с ослепительной улыбкой кружилась с Матьясом. С повесой и бабником в том танце, который позволительно дарить лишь своему мужчине. Николь Одар, женщина, которая открывала вместе с Джантаром бал в первом танце.

Едкое осуждение ползло по залу и отражалось в каждом взгляде. Шлюха – читалось в каждом жесте. Скандал – мелькало в каждой улыбке. Весь высший свет смаковал, что девушка, пришедшая вместе с Юндаем, дарит особенные танцы направо и налево.

Огромным усилием воли Джантар заставил себя сохранять спокойствие. Он не мог вспомнить, а объясняли ли ей значение этого танца?

И, дьявол, Николь была прекрасна. Непослушные пряди выбились из прически и тугими кольцами цеплялись за скулы. Глаза лихорадочно блестели, выдавая острую смесь ярости и волнения. Такая живая среди толпы серых масок. Джантар любовался ею и злился. Он так расслабился на своей службе, что совсем забыл, какое змейское царство здесь.

– Она не знает наших традиций, – процедил он, сжимая кулаки и ощущая нарастающий гнев. Матьяс подписал себе приговор, посмев притронуться к его Николь. Скотина, да он чуть не подставил ее под статью – неожиданно дошло до Джантара. Болезненное облегчение прокатилось по его спине. Пусть танцует, пусть сверкает своими глазами. Главное, чтобы не разрывала рисунок танца. Такое оскорбление императорской семьи ей не простят. Кому угодно бы простили, но не ей…

Джантар запретил себе вспоминать, какое наказание положено по закону, ведь его девочка танцевала. Злилась и все осознавала, но продолжала кружить в центре зала.

– Дикий цветок, – сочувственно проговорил Ясагай, – должно быть, волнующе. И вы хотите ее пропустить через жернова дворцовых интриг?

Джантар ничего не ответил на это.

– Вы правы, – процедил он и швырнул последние листы бумаг на стол. – Грош цена этому протоколу, пленника нужно допросить заново.

Демон поклонился Ясагаю-кхаину.

Старик развернулся к нему. Настало время для серьезного разговора.

***

– Спасибо, что дарите мне танец пары. Танец, который дарят лишь своим избранникам. – Слова Матьяса на миг оглушили Николь.

Он смотрел на нее выжидающе, не скрывая ехидную улыбку. Ждал, что она убежит?

Нет, не убежит. Шаг влево, поворот.

Она уже успела осознать, что нельзя было соглашаться на танец. Стена торжествующего злорадства, усмешки и самодовольство Матьяса – все выдавало спланированную провокацию. А увидев растерянное и испуганное лицо Талисы, застывшей в дверях бального зала рядом с незнакомым мужчиной, Николь окончательно поняла, что совершила какую-то непоправимую ошибку. И вот теперь, после его слов, разум Николь, кипевший яростью, смог сложить всю картинку целиком. Многослойная игра высшего света предстала перед ней со всей ужасающей мерзостью, да слишком поздно.

– Вы, похоже, любите подергать смерть за усы, – прошептала она Матьясу, еще крепче вцепившись ему в плечо. Два шага на него и бесполезная попытка наступить ему на ноги.

– Вы мне угрожаете? – ничуть не испугался тот и провел левой рукой по ее спине.

– Ну что вы, я вами восхищаюсь, – вскинула она на него свои голубые глаза.

– Прекрасная Николь Одар, вы же сами разрешили с вами беседовать и награждали меня авансами. – Матьяс легонько пожал плечами и медленно под музыку наклонил Николь. Ее угрозы его мало трогали, ведь ему обещали защиту.

Джантара не было слишком долго, и у Николь нарастала свинцовая тяжесть в затылке. Матьяс – единственный, кто подошел к ней с улыбкой и сумел коснуться ее чувствительной струнки красивыми речами о свободе ветра и духоте столицы. Оттого противнее осознавать, что сделано все было со злым умыслом. Твари, нападавшие в краю безумных зверей, были честнее.

«…Вы прекрасная женщина и не обязаны стоять в углу столько времени, словно наказанная девочка. Всего один танец, и я верну вас на место…»

Как она не разглядела ехидства в этих слащавых словах? Хмельной дурман как рукой сняло от стыда и злости на саму себя.

Столько дней по несколько часов Николь заучивала движения танцев под присмотром молчаливого учителя, который с порога отказался с ней разговаривать. Лишь самые необходимые короткие слова слетали с его вечно поджатых губ. Наверное, стоило пожаловаться Джантару, но так не хотелось дергать его по пустякам.

А ведь именно этому танцу пары Демон учил ее сам.

«Танец, который дарят лишь своим избранникам…»

А она кружилась с каким-то слащавым, самодовольным юнцом!

К глазам подступили слезы, но она приказала себе сдержаться. Нельзя разрывать рисунок танца, ибо это оскорбление императорской семьи, наказание за которое куда ощутимее, чем простое осуждение знати. Пожалуй, это единственное, что четко произнес молчаливый учитель танцев с поджатыми губами. Танцы – это неприкосновенный рисунок во славу богов. Николь впервые от всей души возненавидела извращенные традиции этого мира.

А высший свет с нескрываемым восторгом смаковал свою проделку: мало сплетен, им было необходимо выставить ее шлюхой. А она так легко попалась. Горькая обида стояла колом в горле. Звери.

Николь ослепительно улыбнулась Матьясу, тщетно скрывая тревожно бившееся сердце.

Стремительное падение в пропасть, и шаг туда она сделала лично, ослепленная лживыми словами и милой улыбкой. Ей придется, сжав зубы, принять навязываемую роль шлюхи перед лицом всего высшего света.

На финальных аккордах она что есть силы вцепилась в руку Матьяса и прошипела:

– Потрудитесь проводить меня до балкона.

– Вам так понравилось мое общество? – ничуть не смутился он и предложил ей руку.

До чего же восхитительные лица вокруг! Восторг, ликование, смакование скандала! Николь трясло от негодования. Она по собственной дурости согласилась на главную роль в этом чудовищном спектакле. И что теперь ожидают они от нее?

А как на самом деле могла она поступить? В голове плескались остатки дрянного хмеля, и единственное, на что хватило мыслей Николь, так это, дождавшись относительной темноты балкона изо всей силы ударить Матьяса коленом между ног.

Тот вскрикнул так нелепо, по-женски, и согнулся, ухватившись за свое достоинство. Вся глупая лощеность и отвратительная томность моментально спали с его подурневшего лица. Он не то прошипел, не то провыл что-то ругательное. Из его рта полились все те оскорбления, что с таким смаком носил весь свет за щекой. Все слова, метавшиеся по залу в шепотках, падали громкими булыжниками. Николь не выдержала и залепила ему смачную пощечину. Сильную настолько, что зазвенело даже у нее в ушах, а ладонь моментально онемела. Она охнула и отошла от Матьяса, на лице которого явственно проступил след от удара с кровавой царапиной от кольца.

Николь прижала пульсирующую от боли руку к губам в ужасе от того, что натворила. Эмоции, так рьяно рвавшиеся из нее, схлынули вместе со звонким ударом, и ею овладевало тошнотворное оцепенение.

– Молодец, – промурлыкала возникшая рядом Талиса. Похлопала Николь по плечу и развернулась к Матьясу.

– Красавчик, ты сейчас оскорбил при свидетелях госпожу Одар, и поверь, я прослежу, чтобы наказали тебя за это со всей строгостью. А пока – охладись…

Два шага, одно неуловимое движение, и ноги Матьяса мелькнули за балконными перилами.

– Что ты наделала… – только и могла выдавить Николь.

– А, не волнуйся, там пруд… – Талиса широко улыбнулась ей. – Я смотрю, ты умеешь навести шороху. И куда только смотрит Джантар?

– Прямо на вас, – раздался его низкий голос.

Николь испуганно обернулась. Злится? Расстроен?

– Прости, – только и смогла прошептать она, – он нарочно… я не знала…

Ее до сих пор колотило от страха и злости. Ну чего стоило просто сделать так, как он просил? Просто подождать его на балконе? Не выходить в зал. Не слушать чужие сплетни. Не разговаривать с незнакомцем, не вестись на провокации.

– Не обращай внимания, Никки, просто не обращай внимания. Ты была прекрасна! – Без капли упрека он стиснул ее в объятьях и тихонько рассмеялся. Будет теперь сплетникам пища, пусть подавятся.

Забота в его глазах и неожиданная нежность стали для нее последней каплей: слезы хлынули ручьем.

– Ты облажался, Демон, – насмешливо произнесла Талиса и ушла в зал, грубо расталкивая плечами всех жадных до сплетен и скандалов людей, что столпились у дверей балкона.

Джантар долго гладил дрожащую Николь по спине, прижавшись щекой к ее голове, спокойный и надежный, как всегда.

Луна нахально заглядывала в окна, нежно скользя лучами вдоль обнаженных тел любовников.

– Николь, – произнес он тихо, – поговори со мной.

Она подняла голову и посмотрела на него: контраст между светом и тенью на лице Джантара пьянил ее. Николь провела пальцами по его подбородку.

– У нас все хорошо? –

Она сама себе уже опротивела в сомнениях и страхах. В который раз спрашивала Джантара, все ли в порядке? На балу, по дороге домой, сейчас… И в который раз он ей со смехом отвечал:

– Конечно.

– А у тебя?

– Все прекрасно!

Но если так… откуда предчувствие беды? Словно бездна на нее дыхнула.

Соберись, мысленно приказала она себе. Мир не рухнул от твоей небольшой оплошности.

Николь прижалась к нему и закрыла глаза, вслушиваясь в ритмичное и сильное биение его сердца. Джантар был расслаблен и совершенно точно счастлив. Вот же придумала себе страхи там, где их нет.

– Иди сюда, – низким хрипловатым голосом проговорил Джантар. Он подтянул лицо Николь к себе и раздавил все ее сомнения страстным поцелуем.

Луна стыдливо прикрылась облаком, оставляя их в полнейшей темноте.

Его руки зарылись в волосы Николь, мгновенно наполняя ее тело тяжелым желанием. Она застонала от удовольствия и задрожала. Медленно, словно дразнясь, он провел ладонью по ее шее и ниже – по ноющей груди, животу. Кожа Николь в ответ томительно вспыхивала от прикосновений, а тело выгибалось, бесстыдно подставляясь ласкам. Кончики пальцев Джана обрисовали бархатистую впадинку пупка и скользнули вниз. Он ласкал ее не торопясь, нежно, подчиняя, до тех пор, пока она не задрожала от ощущения, что вот-вот сойдет с ума от сладкой невыносимой муки.

– Никки, моя Никки… – яростно прошептал он ей в шею и придавил телом.

Голос Джана вибрировал от едва сдерживаемой страсти. От его слов и жаркого дыхания внутри Николь вспыхнуло пламя. Она еще крепче вцепилась в него и в нетерпении подалась к нему бедрами. Он со стоном вошел сильнее и глубже, утрачивая всякий контроль и утягивая Николь в темную бездну, где бушевала страсть, граничащая с безумием, с отчаянной, жгучей необходимостью. Джан вбивался в нее с неистовыми криками, а она задыхалась и содрогалась от обрушившегося наслаждения…

Рассвет только начал сметать темноту с улиц, в доме послышалась утренняя возня слуг.

Николь чувствовала себя приятно опустошенной. Тишина и спокойствие, царившие в комнате, розоватый свет раннего утра – все создавало ощущение нереальности. Джантар расслабленно лежал на боку и с улыбкой рассеянно перебирал ее волосы, разметавшиеся по подушке. Он явно был на седьмом небе от счастья, и Николь переполнила радость за него.

– Ты действительно счастлив, – прошептала она ему.

– Все просто идеально, даже страшно подумать, как же все в итоге хорошо складывается…

– Поделишься?

– Сегодня будет объявлено о помолвке дочери императора со мной.

Его слова были такими неожиданными, будто резанули по коже настолько идеально заточенным ножом, что поначалу даже не ощущалось пореза.

– С кем? – переспросила Николь, все еще улыбаясь.

– Со мной, – и снова взмах кинжала…

– А мы? – моргнув, прошептала она.

– Это не имеет никакого отношения к нам. Всего лишь политический брак… – Каждое его слово безжалостно вонзалось в ее распахнутое сердце.

Голова кружилась. От подступающих слез щипало в глазах.

– А я? – снова спросила Николь, с ужасом ощущая, как внутри нее раскрывалась страшная бездонная пустота.

– Между нами все по-прежнему. Я люблю тебя, ты моя Никки, – ответил он мягко и поцеловал ее в лоб.

Так странно, подумала Николь, оглушенная новостью, а ведь он впервые произнес слова, которые, оказывается, ей нужны были как воздух, а теперь хлестнули по душе тяжелой плетью.

– Ясно… – Николь кивнула, словно ей и правда было все понятно. Боль от его слов мутила разум.

– Ты моя, навсегда, и ничто этого не изменит, – прошептал ей Джантар и укусил поцелуем. – Мне пора во дворец. Поспи еще.

Выбрался из постели и ушел в умывальню.

– Рималь погиб. Все дело в этом, – отвечал Тахир всем.

И лишь сам знал, что правда в другом. Правда в том, что глаза цвета родниковой воды снились по ночам и выворачивали душу.

Мир после возвращения в столицу потерял краски. Хотя щемить внутри начало гораздо раньше. Тахир словно катился в пропасть и никак не мог остановиться. Давно пора было возвращаться домой, к горам и раннему снегу, но он сидел в грязной таверне на краю города и ждал, сам не зная чего.

Проклиная жизнь-мерзавку, он пробовал напиться хоть раз до беспамятства, лишь бы забыться, но от пива лишь усиливалось презрение к самому себе. А от виски появлялись выматывающие, ослепительные вспышки бешенства, а после – холодный пот собственного бессилия.

Почему он не может, как Джантар, после потери дорогих людей собрать себя в кулак и жить за двоих? Может, потому и выбирают женщины таких, как Демон? Мужчин с могуществом в крови.

Голоса, с трудом продирающиеся сквозь винные пары и табачно-дымовую завесу, вырвали его из пучин самобичевания. Он невольно прислушался к разговорам за соседними столами: вокруг только и говорили, что о Янлин, о Джантаре и о предстоящей свадьбе.

– Вот теперь Юндай покажет! – Невидимый удар кулаком по грязному столу отозвался мерзким звоном в ушах Тахира. Он с усилием разлепил глаза и поморщился от пульсирующей тупой боли в висках.

– Добро, добро, – проскрипел чей-то короткий лающий смех в ответ. Тахир нахмурился, пытаясь понять смысл слов. Отчего-то они казались очень важными.

– Пусть теперь только попробуют сунуться. Сам бог погладил его по голове. Кровь дракона проснулась, – разглагольствовала женщина с вываливающимися прелестями и черными ногтями, сидевшая вполоборота к Тахиру. Он поморщился от запаха застарелого пота, дешевого пойла и от попыток сосредоточиться: какая-то важная мысль ускользала от его внимания. Во рту ощущался омерзительный привкус спиртного и табака. Разве он курил?

Стараясь собраться с мыслями и сфокусировать расплывающийся взгляд, он в полном недоумении уставился на Николь, вокруг которой нарастала мертвая тишина. Безмятежно фыркающий от табачного дыма Бес переминался у ее ног. Недостаточно большой, чтобы внушать ужас пьяным посетителям бара. Лишь роскошные одежды Николь не позволяли одутловатому хозяину стянуть топор, висевший на стене, и выгнать портящих все веселье нежданных гостей.

Вот она, важная мысль, которая ужом вертелась в голове Тахира:

– Шлюха больше не нужна будущему императору?

Он с силой прикусил себе язык и приготовился ловить уходящую Николь, чтобы на коленях вымаливать прощение за непозволительные слова. Привычка облекать свои мысли в самые оскорбительные обертки извернулась и ужалила его самого.

Николь даже не дернулась, лишь устало улыбнулась. Это ведь Тахир.

Она вдруг вспомнила, как любил ее отец на маленькой кухне рассуждать о политике. Сидел с друзьями в плотном коконе табачного дыма и жаждал войны: «Ух, мы им покажем». Она на своей шкуре проверила, что могут показать друг другу державы, вооруженные до зубов.

Вздохнула устало и, не обращая внимания на скабрезные улыбки пьяных мужиков, прошла и села напротив Тахира. Бес, словно идеально вышколенный скакун, следовал за ней, прижавшись к ногам, а потом послушно нырнул под стол и тут же несильно прикусил ладонь Ирдаса, то ли мстя за оскорбление хозяйки, то ли приветствуя после долгой разлуки. Тахир не вырывал руку и лишь едва слышно зашипел от боли. Ирлис знал меру: не прокусил кожу и вскоре отпустил ладонь. Тахир тут же положил ее между ушей малыша и с силой погладил.

«И тебе привет, Бес. Я тоже скучал».

– Можешь отвести меня в северные горы? Хочу начать там новую жизнь. – Голубые глаза Николь посерели, превратившись в лед.

– Как ты нашла меня? – Тахир решил, что ему видится странный сон.

– Талиса упоминала этот бар.

Искореженная мечта. Николь, в которой больше не было тепла и света, просила о помощи. И нет между ними Джантара. Сукина сына, который так и не понял, в чем чудо Николь, и видел лишь тело. Оболочку.

Больше не требовалось слов. Два колючих и раненых жизнью человека сидели напротив друг друга и пили. Она – дешевое кислое вино, он – воду. Он и так был слишком пьян. От выпитого ранее алкоголя и от осознания, что она пришла именно к нему.

Чуть позже Тахир встал, молча взял Николь за руку и повел наверх в свою комнату.

Грязные занавески. Ветхие простыни. Маленькое, наглухо закрытое окно. Тусклые свечи и подпалины на стене.

Раз Николь здесь, значит, сбежала. Джан никогда бы ее не отпустил. Тахир взглянул на нее – в неровном свете свечей проступили глубокие тени под ее глазами.

– Завтра выходим.

Она кивнула. Не просила и не спрашивала. Прошли те времена, когда он мог глумиться и издеваться над ее беспомощностью. От ее уязвимости и сосредоточенности нежность еще сильнее скрутила сердце. Надо сказать что-то ободряющее, но, опасаясь выдать одну из своих гадостей, на которые он был мастак, Тахир лишь передернул плечами и проговорил:

– Ложись спать. Я пройдусь.

Николь сняла с себя большую часть одежды и забралась под одеяло. «Девочка, привыкшая спать среди других, походная душа», – усмехнулся про себя Тахир. Ни лишнего стеснения, ни запросов. Она свернулась клубочком. Он накрыл ее вторым одеялом, хотя хотел накрыть своим телом. Согреть, разогнать кровь, вернуть жизнь в эти нелепые детские глаза, лишенные привычной миру черноты. Но, увы, исчезла из знакомых глаз наивность и открытость, а прикасаться к взрослой женщине, спавшей в его постели, Тахир не посмел.

Он притушил свет и зашел в узкую умывальню. Подставил руки под холодные струи воды и взглянул на себя в замызганный обломок зеркала. На него в ответ смотрело мятое заросшее лицо со следами недельной попойки и драк. Кровь сочилась из рассеченной брови. Только приличная наличность, перетекающая из его кармана в закрома владельца таверны, позволяла ему оставаться и буйствовать здесь которую неделю.

Он умылся и вышел из комнаты. Лишь Бес сверкнул желтыми глазами ему вслед. Через черный ход Тахир вынырнул в морозный воздух темной улочки и жадно вдохнул опустившуюся ночь.

А позже стоял в тени щуплого дерева, и прислушивался к тихому разговору, который лучше всякого отвара прогонял алкоголь из крови. Двое определенно трезвых, но косящих под пьяных отморозка выспрашивали, не заходила ли сюда девушка с кошаком. И посетители охотно вспоминали, что «а как же, была тута», а потом спорили между собой, куда она подевалась дальше.

«Наверх ушла, с каким-то пьянчугой, он ее еще шлюхой назвал».

«А вы тоже, что ль, ее хотите? Какая-то особенная девка, что ль?» – пошлые шутки потекли по второму кругу.

Он содрогнулся от омерзения. Кто-то явно решил убедиться, что Николь больше не вернется.

Тахир сжал кулаки и предвкушающе улыбнулся.

– Трудно представить себе, что когда-то вы бегали по дворцу с ободранными локтями. Ваша красота сияет, словно яркая звезда, – тихо проговорил Джантар и склонился перед Янлин, дочерью императора, бледные щеки которой окрасил румянец.

Девушка гадала, осмелится ли он напомнить, по какой причине были ободраны ее локти? Помнит ли, как катал по этой самой малой тронной ее на отцовском плаще с гиканьем и улюлюканьем? Сколько лет прошло с тех пор? Пятнадцать? Шестнадцать?

– Приветствую вас. – Янлин приложила все усилия, чтобы в ее голосе звучала положенная спокойная властность.

Она смотрела, как Джантар проходит к своему месту за столом, и вспоминала скандальное появление Демона во дворце больше месяца назад.

В час назначенной аудиенции Джантар возник в дверях главного тронного зала, уверенным быстрым шагом подошел к трону и с легкостью опустился на колени, произнеся положенные слова приветствия. Даже в склоненной позе он казался Янлин величественным. Она тогда сидела рядом с отцом-императором и смотрела на Джантара во все глаза, поражаясь, как огромный зал, полный стражи, в его присутствии съежился. Вокруг все стало слабым и непрочным. Сама Янлин впервые ощущала себя томительно-хрупкой перед этим гигантом. Истинный дракон.

– Поговаривали, что вы сбежали, – медленно произнес ее отец-император.

– Я ходил за божьей благодатью, чтобы спасти имя отца, – спокойно ответил Джантар, поднимая лицо.

– Успешно?

Джантар встал с колен, сделал шаг назад и вдруг словно вспыхнул – глаза налились тяжелым красным огнем, а вены на открытых руках засветились через кожу, будто наполненные свежерожденной лавой. Свободные одежды затрещали на груди под натиском вздувшихся мышц. На неестественно спокойном лице проступили черные чешуйки, сильнее увеличивая сходство Джантара с драконом.

Испуганные стражники ощетинились копьями, готовые по первому же приказу атаковать Демона. И внутренне молились, чтобы император не отдавал подобного приказа, ведь перед ними было чудо. Сын обвиняемого в убийстве первого советника оказался пробужденным драконом – дар, доступный ранее лишь высшим жреческим чинам.

Император с шумом выдохнул воздух и, едва скрывая растерянность, перевел взгляд на Ясагай-кхаина. Тот улыбнулся и склонился перед императором со словами:

– Это подтверждает, что боги смотрят на нас и подают свои знаки…

Николь.

Эмоции мешают. Нужно убрать, превратить их тягостное завывание в чистое пустое пространство, в котором сосредоточенные врачи отточенными движениями собирают после взрыва все заново. Сшивают края, соединяют ткани, удаляют лишнее… или нежизнеспособное. Эмоции заслоняют зрение, забивают слух, путают мысли и не дают сконцентрироваться на этом медленном и очень важном процессе, когда из разрушенного прошлого создается основа будущего. Не само будущее, врачи ведь не боги. Лишь каркас, к которому жизнь либо прилипнет, либо нет.

– А она бы осталась с ним?

Произносить его имя мне было больно, а я хотела оставаться как можно дольше собранной.

– Да, – прозвучал задумчивый голос.

Я вздохнула и застегнула последнюю пряжку. Талиса подошла ко мне со спины и поправила воротник. Грустно улыбнулась мне в мутное зеркало и прошептала:

– Но ты ведь не Акина.

Да, я не Акина, и это важно. Я мечтаю заморозить время, остановить его и в леденящей пустоте набело разобраться со всем тем бардаком, что случился с моей жизнью.

Но время словно издевается надо мной: то липнет душной паутиной, замедляясь, то юркой лисицей изворачивается и бьет своим рыжим хвостом – только и успевай ловить.

Можно, конечно, все свалить на внезапную новость о браке с Янлин. Но с безжалостным спокойствием врача именно я сделала первый и самый важный надрез в самокопании. Новость стала лишь последней каплей.

Я была очень благодарна Талисе, что она не сказала: «Я же говорила». Фраза, похоже, неизменно существовавшая во всех мирах, светилась у нее на лице, когда она в четыре утра пришла ко мне с охапкой одежды. Дорогие красно-черные блестящие ткани, прилипающие к коже, агрессивные линии кожаных вставок, вызывающие ряды пряжек, шнурков и клепок. Дважды я отказывалась от подобного наряда. Когда я натянула сапоги, разгладила последние складки и выпрямилась, то оказалась одного роста с Талисой.

– Дьявол, я и забыла, какой горячей штучкой была Акина, – поморщилась Талиса.

Я покосилась на ее хмурое лицо. Что ж, видимо, бывают раны, которые даже со временем не так просто исцелить.

– Мне кажется, я так только внимание буду привлекать.

– Именно, детка, все будут пялиться на твою задницу, и никто не запомнит твоего лица.

Талиса разложила на столе набор косметических карандашей и велела сесть перед ней. Кропотливая работа при тусклом свете свечей – и вскоре из зеркала на меня смотрел кто-то другой. Агрессивная надменность, злая вульгарность и во главе всего – поджатые алые губы. И все же… это тоже я. Если захочу.

– Что с глазами будем делать?

– Скрывать.

Талиса подняла полупрозрачный широкий шарф и небрежно обмотала им мои голову и шею. Мягкие складки ткани, нависающей над лицом, создавали обманчивые тени. Талиса права: в таком виде выставлено напоказ все тело до мельчайших изгибов и совершенно теряются глаза.

– Ну, все готово. Передашь Тахиру, что я жду его на второй точке.

Талиса усмехнулась, собрала вещи и направилась к двери. Я не выдержала, дернула девушку за руку к себе и крепко обняла.

– Спасибо.

– С тебя должок.

Ох уж, эти Ирдасы, изображающие из себя меркантильных циников. За короткую ночь они умудрились соткать целый план побега. На мои робкие возражения шикали и махали руками. Кажется, им все было даже в удовольствие. Ну ладно, мне понятно, почему Талиса искрилась от мысли обвести Джантара вокруг пальца, но Тахир-то с чего вдруг с таким остервенением принялся прорабатывать все нюансы побега?

Обязательно спрошу. Потом.

Бывает так, что какие-то решения поселяются внутри тебя раньше, чем ты осознаешь их. И когда наконец они пробиваются к тебе сквозь толщу суетных мыслей, надуманных тревог и переживаний, наступает удивительное состояние освобождения. Глубинные желания ведь идут не от глупого ума, а от мудрого сердца. А если им не давать выхода, они теснятся в твоей груди и перекрывают желание жить.

Так случилось и со мной здесь, в темном холодном краю, на второй день, когда ко мне подошла старая, глуховатая Мэйли и спросила, что делать с серебром. Я несколько секунд растерянно рассматривала ее морщинистое лицо. Да откуда же мне знать? Схватила блокнот, в который выписывала сложные слова из книг, и попросила повторить вопрос, решив, что потом просто передам его Тахиру, когда тот приедет. Видимо, Мэйли приняла меня за новую хозяйку дома. Но ведь это не так… или так?

Семье Ирдасов, как оказалось, принадлежал большой замок, стоящий внизу в долине, небольшой особняк в столице и заброшенный дом неподалеку от горного селения Наймиха, где меня и поселили.

Я доверчиво следовала указаниям Тахира, хотя беспокойный ум пытался отравить мое существование тысячей вопросов, имя которым – гордыня. Чем я отплачу? Могу ли я снова сесть на шею мужчине? Могу ли я принимать помощь чужих людей? Но события закручивались с такой неотвратимой скоростью и удивительной нежностью, что мне оставалось просто позволить себе еще раз довериться миру, смирив свое уязвленное эго.

– Мне ведь тоже пора возвращаться, – попытался подбодрить меня Тахир. И только в этот момент я догадалась, что пока он опекал Рималя, дорога домой ему была закрыта. Каково это – платить за чужую жизнь не только болью в теле, но и обрыванием корней?

Из последнего портала я вышла прямо в зиму. Черная земля едва проглядывала сквозь тонкий слой первого снега. Ледяной ветер, будто рассерженный пес, шевелил слежавшиеся слои мокрых листьев, словно пытался их поднять и заставить танцевать, как прежде. У меня даже голова закружилась от резкой смены климата.

– Мы дома, – довольно проговорил Гюрен, мой седовласый спутник, под боком которого я продремала несколько часов, пока мы перебирались от одного портала к другому. Телега, груженная товарами, монотонно покачивалась, а я так долго была в напряжении, что сопротивляться сну не было ни сил, ни желания.

– Дом, – повторила я вслед за ним, пробуя новый воздух на вкус.

У портальной площадки нас встретила полноватая пожилая женщина – настоящая жена Гюрена, их сыновья, угрюмые бородатые мужчины, и знакомый мне Шохан.

– Спит еще твоей Бесеныш, – сразу успокоил меня последний.

Сыновья резво перетащили накупленные товары через мерцающий портал, разложили все по телегам, усадили меня на одну из них и повезли по горной дороге к Наймихе.

Никто не говорил со мной, все лишь лукаво рассматривали да одобрительно поблескивали глазами. Не нахваливали свой край, не знакомили предварительными рассказами. Они словно ждали, понравится ли он мне с первого взгляда. А еще мне показалось, что они волновались – вдруг я не пойму чего-то очень для них важного.

Селение, зажатое между мрачными хребтами с хвойными лесами, меня сразу покорило. Оно стекало домами с одного склона, теснилось опасливо у русла неширокой реки, перекидывалось через нее высокими мостами и снова взбиралось по противоположному боку горы. И даже то, как угрюмо, словно исподлобья смотрел на меня господский дом, стоящий в отдалении, совсем не смутило. Во всей колючести края мне виделась привычная броня Тахира, под которой прячется уверенное тепло.

И вот на второй день, слушая старческое ворчание по поводу серебряной утвари, которую стоит очистить, я оглянулась вокруг. Меня привезли в огромный и невозможно запущенный дом. За ним присматривала пожилая чета Танси – Мэйли и ее муж Гюрен. Но разве две пары старческих рук способны вдохнуть жизнь в брошенное жилище? Пыль, грязь, затхлый воздух царили здесь уже слишком давно.

Я, остро желающая хоть в какой-то части своей жизни быть хозяйкой, оказалась в доме, который явно истосковался по господской руке. Разве мы не можем хоть ненадолго помочь друг другу?

Спустя час я, вооружившись тряпкой, занялась очищением.

В неспешном отмывании жилища была какая-то особая магия. Руки моментально огрубели, покрылись трещинами, болели колени и поясница, но я ощущала себя неприлично живой. Бегала с ведрами, шлепала по ледяному полу босыми ногами, сверкала голыми лодыжками. Удивительно, как только не заболела. Хотя по телу гулял такой жар, что даже промозглость поздней осени мне была нипочем.

А какими удобными оказались местные юбки! Из мягкой шерсти, которая так быстро сохнет, теплые, слегка укороченные, они совершенно не стесняли движений. Я с удовольствием отказалась от навязанных столичной модой мелких шажочков и перешла на свободный шаг, от которого бурлила кровь, и поднималось настроение.

Мэйли все время была рядом. Вначале показалось, что она следит, как бы я ничего не испортила. Я не испытывала смущения, скорее, наоборот: от ее присутствия появлялась смелость, дерзкое желание пошалить. А потом поняла – Мэйли тоже в удовольствие смотреть на просыпающиеся стены старого дома.

Она обычно садилась с мелкой работой в уголок неподалеку и тихонько напевала. Бес крутился рядом, а я скоблила, мыла, стирала, начищала и слушала ее мелодии. Все песни были славные, но вот одна, про птичку, резала меня, словно по живому. Слова простые, и мотив обычный. Но стоило ей только зазвучать, как непрошеные слезы сразу теснились в горле едва сдерживаемым рыданием. Мелодия растаскивала меня, как дурно сложенную избу, лишая опор. Не любила я эту песню, имевшую надо мной непонятную власть, но и вслух ни за что бы не призналась. Ведь не было причин плакать.

Нельзя лить слезы, от них слишком больно колотится сердце. Страдания – личный выбор, и я изо всех сил старалась их не впускать, сосредоточившись на уборке. И самое удивительное, я не встречала ни малейшего сопротивления. И что бы ни задумала, о чем бы ни спрашивала, – в ответ лишь частые кивки седой головы Мэйли, наполняющие меня дрожью от понимания: я хозяйка. Пусть и самовольная, наглая, внедряющаяся без спроса в чужое пространство. Что ж, мне перед Тахиром ответ и держать. Я лишь злым азартом пропитывалась от подобных мыслей.

А между изнурительной работой были неспешные трапезы. Мэйли словно выхватывала меня из стремительной беготни, неожиданно твердой рукой усаживала за стол и заставляла замедляться. И в этом тоже было определенное волшебство.

Вся моя жизнь превратилась в музыку с интенсивными отрывками и важными паузами. Я отдыхала не только телом, но и душой.

На третий день к ужину пришел Шохан.

– А вы вполне подходите для жизни здесь, – одобрительно крякнул он при виде меня. Я весело кивнула и помогла Мэйли накрыть на стол.

На мой вопрос, когда же начнется мое обучение, Шохан лишь добродушно рассмеялся.

– На ноги крепко встанешь, хозяйка, там и начнем. По снегу оно и сподручнее будет, – вот и весь ответ.

Я с нетерпением стала ждать зимы.

И приезда Тахира.

***

Она встретила его, раскрасневшаяся, прекрасная до невозможности. Босая и растрепанная, тонкая и стремительная, она неслась по дому по своим делам, но, увидев Тахира в дверях, замерла перед ним. В ее глазах мелькнул испуг, а вслед за ним отчаянная решимость. Тахиру потребовалось несколько минут, чтобы разгадать ту вереницу чувств, которая пронеслась в ее голубых омутах. Дьявол, он хотел окружить ее заботой, а Николь опередила его и теперь нервно переступала перед ним с ноги на ногу и, закусив губу, ждала приговора своей наглости.

– Привет, – неуверенно проговорила девушка, пряча истерзанные руки за спину.

Тахир подошел к ней вплотную. Не отрывая взгляда, он положил свои ладони ей на плечи, будто хотел обнять. Нарочито медленно погладил пальцами, а потом одним движением вытащил ее спрятанные руки к себе.

– Что ты творишь? – спросил он сердито, рассматривая ее тонкие ладони, огрубевшие от ледяной воды и тяжелой работы.

– Пытаюсь жить, – сердито ответила девушка.

– Николь, ты же госпожа, – как можно ядовитее произнес Тахир, пряча улыбку.

– Разве я недостаточно хорошо отмыла твой дом? – возмущенно сверкнула глазами Николь, улавливая скрытый намек в его словах.

Когда только успела пропитаться отвращением к знати? Тахир едва сдерживался, чтобы не обнять чужую женщину, столь идеально смотревшуюся в его доме. Ту, что собиралась с боем отвоевывать свое право не сидеть фарфоровой куклой, а работать. Как ей объяснить, что он дьявольски боялся сюда возвращаться, ощущая себя предателем. Ради одного мальчишки он бросил целый край на произвол судьбы, на безумную ленивую мать, не покидающую свои покои годами. Тахир не смел возвращаться, ведь чем дальше он был от родового камня, тем меньше жгла печать клятвы на груди.

Когда Николь оказалась перед ним в таверне, пропитанной чужим разочарованием, Тахир знал, что пути назад уже не будет. Прежней жизни уже нет места. Взять ответственность за Николь – это, значит, также вернуться в родные земли и встретиться с последствиями своих решений.

Тахир стоял перед Николь, смотрел на искорки в ее глазах, вдыхал ее запах и понимал, что, кажется, все будет сложнее и одновременно проще, чем он себе воображал. Кто кого в итоге спасал?

– Показывай, чем ты тут живешь.

– Какой у тебя план? – спросила я у Тахира ранним утром.

Мы стояли на крыльце. В глазах Ирдаса мерцал опасный злой азарт, а губы кривила предвкушающая усмешка, словно перед боем.

– Становиться хозяином, – выдохнул он в ответ.

Я посмотрела на него, оторопев. Даже руку невольно протянула и дотронулась до его плеча – такое состояние нереальности на секунду накрыло, что мурашки по спине пробежали.

– Хорошо… – произнесла я неуверенно, боясь спугнуть момент соприкосновения с чем-то более мощным, более древним, чем я и он.

Словно весь мир остановился и на минуту обнял меня, подбадривая.

Тахир усмехнулся, кивнул мне и ушел. А я стояла на крыльце в расступающемся утре и до слез наслаждалась ощущением потока. Сонное небо осыпалось на притихшую долину легкими танцующими снежинками, даже ветер свернулся у моих ног и едва дышал, боясь потревожить волшебный момент.

– Спасибо, – прошептала я просто так.

В том, что оказалась именно здесь, мне почудился подарок судьбы. С нескрываемым наслаждением я погрузилась в темный север, где ночью было красивее, чем днем.

В тот день, когда отняли жизнь у отца Тахира, он поклялся отомстить и умыть руки в крови убийцы. А потом встретил Рималя. Что он увидел в мальчике, почему решил сохранить ему жизнь? Я не знаю. Как и не знаю, что творилось в душе Тахира, когда он, вместо того чтобы взять бразды правления на себя, вместе с Рималем покинул собственные земли. Ради одного мальчика пошел против рода, против матери. А теперь Ирдас полон решимости, злой и отчаянной, отвечать за последствия. Он практически не говорил со мной. Единственная фраза, вырвавшаяся из него вторым вечером, после того как он целый день объезжал собственные владения, была:

– Как я ни старался, управление на расстоянии – бессмысленная убогая возня.

– Почему ты не навещал свои земли?

– Рядом с родовым камнем печать жгла так, что я бы просто не выдержал…

– Жалеешь?

– Нет.

Вот так получилось, что мы совершенно случайно оба одновременно отвоевывали право быть хозяевами. Я – в старом доме, который нехотя отряхивался от грязи и пыли забвения, а Тахир – в огромных северных владениях, одичавших и подурневших за несколько лет безнадзорщины.

Наши потоки текли параллельно, каждый со своей скоростью. И лишь глубокими вечерами, вымотанные, мы замирали за ужином перед камином. Обменивались ничего не значащими новостями или обсуждали простые и все же совершенно непонятные мне бытовые вопросы. Холодный покой севера все прочнее окутывал меня, наполняя голову светлой тишиной, а система, запущенная с таким скрипом, начинала худо-бедно работать.

Мэйли мне сказала, что, коль в земли вернулся хозяин и решил обосноваться в этом доме, нужно подготовить большое гостиное крыло, закрытое давным-давно за ненадобностью. Анфиладу парадных комнат с дубовыми стенами и огромными каминами: кабинет, столовую, гостиную и другие.

Старший сын Мэйли, Кхон, снял приколоченные ставни с окон, сопровождая процесс короткими, но сильными выражениями. Старое дерево ломалось, крошилось и словно не желало открыть свету крайне грязные комнаты, простоявшие в забвении столько времени. Я с ужасом осматривала кучи птичьего помета, слои пыли и листьев, мебель, опутанную паутиной, раскисшие куски портьер, валяющиеся под окнами.

– Как же это так получилось? – только и смогла я выдавить, продираясь через липкое ощущение гадливости.

Мне показалось, что только чудо способно восстановить заброшенное крыло и вдохнуть в него жизнь.

Смогу ли я когда-нибудь передать свой восторг, ежечасный, ежесекундный от того, как под слоями копоти, пыли и чего-то неописуемо мерзкого обнаруживался старый дом, не испорченный временем. Спасибо чудесам местной магии: стены были пропитаны чем-то добротным, и резное дерево под слежавшейся грязью оказалось нетронуто временем и плесенью.

Те дни, когда приходилось все делать своими руками, постепенно прошли: дом наполнился людьми. И началось все с Юлдус.

Я как раз пыталась вычистить огромный камин, в жерло которого могла зайти не нагибаясь, когда сзади раздался детский переливчатый смех. Я обернулась и увидела чудесную девочку с толстыми щечками, такими нехарактерными для сурового края. Она вся была, как румяная пышка, и от одного ее вида мои губы растянулись в невольной улыбке.

– Я Юлдус. Мамка велела тебе помогать, – важно проговорило пухлое создание с двумя косичками.

– Хорошо, Юлдус, – медленно ответила я, прикидывая, что с ней делать, – сходи к Мэйли и попроси для себя фартук.

С той поры девочка приходила в наш дом ранним утром, а уходила уже поздно вечером. Юное создание совершенно не умело молчать. Звонкий смех, вереница вопросов, ставивших меня в тупик, бесчисленные рассказы, сдобренные детской непосредственностью, задорные крики и беготня с Бесенком. Я, признаться, не сразу заметила, что рост Юлдус и ее уровень речи не очень согласовывались – уж больно она была гармонична в своей непосредственности.

– В детстве ребенок свалился головой в сугроб, – поведала как-то вечером Мейли. – Кто знает, сколько она там пролежала, пока местные ирбисы не подняли визг.

– Ирбисы? – удивленно переспросила я, протянув ладони к огню.

После пятой попытки в том огромном камине, что я так долго очищала, уверенно запылали еловые поленья, а искры весело исчезали в дымоходе, который больше не чихал золой и не пытался наполнить комнату едкой гарью. Я любовно похлопала по теплому боку камина. Не заметила сама, как у меня появилась привычка благодарить дом за каждый шаг вперед.

– Да, северные собратья твоего сорванца. – Мэйли рассмеялась, заметив мою нелепую благодарность. – Девочку достали, выходили, но с головой с тех пор у нее беда…

– Единственное, что у Юлдус тогда отмерзло – это чувство меры, – раздался знакомый язвительный голос. Я развернулась и укоризненно посмотрела на вернувшегося Тахира, который стряхивал снег с шапки на новые ковры. В его усталых глазах светился смех. Мэйли поклонилась и вышла из гостиной.

– Юлдус сегодня впервые не пришла, хочу сходить проверить, все ли у нее в порядке, – улыбнулась я.

Тахир сбросил верхнюю одежду и рухнул в кресло у огня, поставив ноги на медную каминную решетку. К нему на колени тут же забрался Бес. Бедолага все еще считал себя маленьким котенком, но выдерживал его тушу теперь только Тахир.

– Наконец выпал настоящий снег. Небось целый день снежных драконов лепила. – Он пожал плечами и расслабленно прикрыл глаза. Бес подсунул голову ему под руку, мол, не ленись. Юлдус все-таки здорово его разбаловала лаской. Так и не придумав подходящую работу для неловких рук девочки, я с максимальной серьезностью поручила ей вычесывать ирлиса.

Перенервничали вначале все трое, когда Бес даже не подпускал ее к себе. Помог Шохан, который обрадовался такому подходящему примеру и целый день учил меня передавать доверие: вливать в своего питомца мысленное «свой», внутри которого содержался приказ полностью доверять конкретному человеку. Я смотрела, как мурчит Бес под сильными пальцами Тахира, и пыталась вспомнить: а учила ли я ирлиса доверять моему другу?

– Я все же схожу.

Тахир кивнул, не открывая глаз. А я оделась теплее, сложила в корзинку пирожки с рисом и спустилась в селение.

Я раньше никогда не ходила в Наймиху, невольно робея перед сосредоточенной северной жизнью. Думала, вокруг меня будут одни незнакомцы, но с удивлением обнаружила, что каждый встречающийся житель мне знаком. Кивнула головой Джи – она приносила сливовый пирог, когда ее муж с друзьями чинил у нас окна. Ксия и ее сестра Лин заходили пару раз на ужин к Мэйли. Тинг меня снабдила столь необходимыми мне шерстяными юбками. От мысли, что жители нашли повод и время прийти и ненавязчиво познакомиться со мной, защипало в носу. Я приветственно махнула рукой Хелинг, которая помогала мне наладить работу огромных каминов, и побежала к дому с красной черепицей, который стоял на первой линии у реки. На него мне показали еще в начале деревни – именно там жила семья Юлдус.

С террасы господского дома это не бросалось в глаза, но сейчас я увидела, насколько хуже выглядят те жилища, что расположены ближе всего к Михе. Будто суровая река истязала стены, трепала крыши и выпивала соки из всего, что осмеливалось к ней приблизиться. Должно быть, у горной реки тот еще характер, хотя сейчас Миха, точно серебро, неспешно катилась в сумерках, разбрасывая по берегу ледяное крошево.

Юлдус и двое ее братьев метались по постели в едва освещаемой комнате. Их мать безропотно открыла мне дверь и без лишних вопросов провела в дом.

– Могу ли чем-то помочь вам? – спросила я, разглядывая истрепанное жилище. Женщина вяло покачала головой. В ее глазах, мокрых и затуманенных, стояла дикая усталость и гнетущая обреченность. Она без сил опустилась на табуретку у стола и замерла, обнимая ладонями свой большой живот. Не могу вспомнить, чтобы я хоть когда-либо видела такое очевидное нежелание жить.

Я сняла верхнюю одежду и подошла к детям. Сухие горячие лбы и потрескавшиеся губы. Чутье подсказывало мне, что с ними ничего страшного – просто вирус. Главное – хоть немного сбить температуру. Я наполнила чашку водой, отыскала ложку и начала медленно отпаивать болеющих детей.

Кто знает, сколько прошло времени, прежде чем малыши наконец стали потеть. Их мать все это время безучастно просидела в углу. Похоже, женщина была настолько вымотана, что, укради я детей, она бы не заметила.

Я подошла к ней и растормошила.

– Достаньте для всех теплую одежду и приготовьте одеяла. Я схожу за помощью, чтобы помогли всех вас перевезти ко мне.

– Нельзя же! – сразу очнулась женщина и посерела лицом.

– Мне можно, – ответила я как можно убедительнее и ласково погладила по руке. Если потребуется – силком заберу. Оставлять в этой продуваемой хижине беременную женщину и трех больных детей я не была намерена.

***

Тахир прислушивался, как затихает внутри разогнанная за целый день кровь. Сегодня завершилась тщательная инспекция, затеянная им со дня возвращения. И Ирдаса немного отпустило. Не все оказалось так плохо, как выглядело на первый взгляд. Все-таки правильно он сделал, что выбрал управляющих из местных, из тех, кто искренне любит эти земли. Пусть они не заботились о казне хозяина, но хотя бы не угробили сам край.

Лихорадочные мысли больше не роились в голове, а укладывались в стройную структуру задач, первостепенных и не срочных, важных и не обязательных. На рудниках обронили, что пару раз сигнал от смотрителей севера поступил с запаздыванием… Крутой склон холма мешает нормальному подвозу материалов для укрепления восточной шахты… Аквариловую выработку придется закрыть до весны…

Под рукой уютно лежал Бес. Тахир с удовольствием зарывался пальцами в густой отросший подшерсток развалившегося детеныша. К зиме малыш готов. Хотя разве могло быть иначе? Ведь ирлисы славятся своим умением приспосабливаться к любым условиям. Непобедимые хищники, снабженные ядовитыми зубами.

Тахир вспоминал, как у охотничьих жарких костров на вечерних посиделках рассказывали про старших братьев местных ирбисов. Поговаривали, что ирлисы способны перевезти на своей спине человека. Тахир усмехнулся и аккуратно пошевелил ногой, которая затекла под тяжестью детеныша. Большая вырастет зверюга. Будет забавно проверить, понравится ли Бесенышу тяжесть взрослого мужчины?

Яд в клыках малыша появится годам к двум, и все же по весне нужно будет устроить ритуал знакомства Беса со всей деревней. Николь справится, она сильна, хоть и не той силой, которая отличает жителей северных земель.

Тахир старался не думать, что будет, если она вдруг уйдет. И не переживал о том, что будет, когда Джан узнает, где она. Кто боится драки, словно уже побит.

И все же весь край ощущал и подхватывал его готовность к борьбе. Потому что Николь – нэнка…

И как это он сам не понял? Ведь стронулось что-то в его душе, когда в серо-голубых глазах Николь заплясали рыжие всполохи привязки. Почему не вспомнил тогда, что ирлисов всегда считали исконными спутниками джамалий? Видимо, разглядеть чудо, стоящее на расстоянии вытянутой руки, сложнее всего.

Нэнка. Потенциальная джамалия. Чистая сила, хрупкая и изменчивая. В памяти рода осталось лишь ощущение чуда, но не знания, что нужно делать, а потому Николь может так и не расцвести, не вырасти до настоящей джамалии. Вот все и молчат. Окружают мягким теплом и ненавязчивой заботой. Делают все возможное, чтобы не спугнуть Николь, позволить ей врасти в землю, ощутить себя счастливой.

И все же этого было недостаточно.

Тахир не раз замечал, как вздрагивала Николь, а в глазах проступала дикая тоска. Похоже, зависимость от Джана текла у нее в крови.

Тахир успел поужинать, когда вернулась Николь. Сердитая, взъерошенная, с ребенком на руках, закутанным в слои одеял. Рядом шли мужчины из селения и несли еще двух детей. Вслед, согнувшись почти пополам от испуга, семенила глубоко беременная женщина с изможденным лицом.

Николь передала детей и их мать подбежавшим таткам, нанятым недавно, и развернулась к Тахиру. В ее глазах стояла знакомая ему решимость. Она стояла перед ним, сжав кулаки и не решалась заговорить первой.

Тахиру важно было увидеть, что там, за этой решимостью не каприз избалованной девочки, а настоящая готовность брать на себя ответственность за чужие жизни. Понимает ли она, что творит? По силам ли ей происходящее? И с удовлетворением понял, что да. Николь больше не растерянный ребенок, ищущий надежную руку. Она взрослая женщина. Хозяйка.

Тахир просто кивнул ей и ушел наверх. Сама справится и сама разберется со взваленной на плечи задачей.

А через несколько дней Тахир привез еще двух вдов с детьми, чье положение было таким же катастрофичным. Они были перепуганы так, что едва могли разговаривать. Их можно было понять: страшный хозяин, дервин, забрал их к себе домой с неопределенными целями.

Николь легко приняла под крыло и этих слабых женщин, не справившихся с севером. Каждой нашла место в огромном доме.

Тахир с детства впитал простую истину: на севере нельзя быть нежным или вялым – колючий лапник, нарубленный для постели, служит вернее, чем красивые цветы. И все же Николь была именно цветком, упрямым подснежником, исподволь ломающим лед.

Ранним тихим утром Тахир стоял на снежной поляне, босой, в одних подвернутых штанах. Он мог долго стоять с закрытыми глазами в позе, полной расслабленного напряжения. Я знала, что бой велся в его голове – незримый, неощутимый, – и лишь подрагивающие мышцы выдавали яростную схватку.

А потом он начинал двигаться. Медленные, плавные взмахи рук с первой секунды были полны едва сдерживаемой силы.

Я же сидела неподалеку на расстеленной шкуре, обняв колени руками, и наслаждалась нашим странным утренним ритуалом. Сердце привычно подхватывало медленный ритм, убыстряясь вслед за его движениями.

Вот уже которое утро я танцевала вместе с Тахиром, мысленно, невесомо, дыша синхронно вместе с ним. Шаг за шагом, движение за движением. Насыщалась первородной звериной силой, бегущей по черным венам воина, и уходила, не оглядываясь. Без слов.

Тахир – сосредоточенный, собранный – смуглой тенью скользил по чистому снегу, и, как обычно, делал вид, что не замечает меня. А я отслеживала каждую линию утреннего танца и вспоминала вчерашний вечер.

Меня нашел Эйдан.

Он шел по дорожке к дому в медлительных северных сумерках, когда я выскочила на крыльцо с Бесом.

Эйдан, похоже, не ожидал меня увидеть и ошарашено замер. Я неловко улыбнулась ему и заправила упрямую прядь волос за ухо. Ледяной ветер ласково кусал меня за голые руки.

– Он в бешенстве, – наконец выдохнул Эйдан, подходя ближе.

– Потому что я перестала быть его секс-игрушкой?

Слова вырвались прежде, чем я успела подумать. Кажется, Тахир дурно на меня влиял.

Эйдан осекся и смутился:

– Джан не такой… Он бы не стал… Ты не понимаешь: страна в кризисе, наследника нет. Он борется за процветание страны и за мир. И он просто идет к своей цели. У него на самом деле нет времени на вот это все.

Его слова вызвали лишь жгучую досаду.

– Он послал тебя?

– Нет. Джантар уверен, что ты ушла на юг.

Я пожала плечами.

Сзади хлопнула дверь. Вышел Тахир и встал рядом со мной. Никаких дружеских похлопываний по плечу и пожатий за предплечья с Эйданом. Осознание, что все изменилось из-за меня, больно царапнуло внутри.

– Останешься на ужин? – спросил Тахир у Эйдана и подхватил мою ладонь.

В глазах гостя мелькнуло неприкрытое осуждение. Его право.

– Нет. Мне пора возвращаться, – сухо ответил Эйдан и перевел взгляд на меня. – Я рад, что ты жива.

– Николь будет жива, пока никто не знает, что она здесь, – медленно проговорил Тахир, не скрывая угрожающих ноток в голосе. Я растерянно обернулась.

– Что ты знаешь? – мрачно, и как-то подобравшись, спросил Эйдан.

– По ее следу в день побега были пущены наемники.

– Может, просто искали ее?

– От них за версту несло жреческим душком.

Тахир крепко держал меня за плечи, и лишь благодаря этому я оставалась на ногах. Не верить ему было глупо: уж кто-кто, а Тахир способен отличить обычных ищеек от наемных убийц. И я не рискну спросить, что стало с ними после встречи с Ирдасом.

Нахмуренный Эйдан что-то сосредоточенно обдумывал.

– Эйд, если ты расскажешь, что она здесь, ты только навредишь. И ему, и ей.

– Он наш друг, – зло процедил гость. – Так значит, слухи о том, что видели голубоглазую девушку с ирлисом на юге – твоих рук дело?

Тахир ничего не ответил. Эйдан понимающе кивнул, словно собственным мыслям, и перевел взгляд на меня. Мне ничего не оставалось, как прошептать:

– Пожалуйста.

Сгорбившийся Эйдан стоял на пороге нашего дома и мрачно смотрел куда-то мне за плечо. Мне нечего было больше добавить. Наверное, где-то в глубине души я ждала мужчину, который был моим, пока не оставил часть себя в лабиринтах Белых земель. Ту часть, которая принадлежала мне. Своим приездом Эйдан окончательно разорвал связь между мной и Джантаром. Я свободна, хотя и не сильно рада, словно порвалась какая-то очень важная струна.

– Ты не вернешься? – не выдержал Эйдан.

Я отрицательно мотнула головой и произнесла с нажимом:

– Здесь мое место.

– Ты изменилась.

Даже боюсь думать, что ломалось у него внутри, когда он произносил прощальную фразу:

– Если… Если он вдруг спросит, не встречал ли я тут тебя… Я отвечу, что ЕГО Николь тут нет.

Он кивнул отрывисто нам обоим и ушел.

Я так погрузилась в воспоминания о вчерашнем приезде Эйдана, что не заметила, как Тахир закончил свои упражнения. Очнулась, когда он сел передо мной на корточки и дотронулся рукой до плеча.

– О чем ты думаешь?

– Мэйли говорит, будут морозы, – ответила я.

Тахир кивнул, будто поверил, что я действительно думала о морозах.

– Собирайся, мы с тобой идем в горы.

– У меня много дел…

Я поднялась со своего места, подхватила шкуру и отряхнула от снега. Ехать куда-либо решительно не хотелось. Тахир выхватил у меня из рук тяжелую подстилку:

– Когда ты стала такой скучной и занудной? Одевайся теплее, идти далеко.

Вокруг царило глубокое чарующее безмолвие. Лишь безразлично скрипел снег под ногами, обутыми в местные короткие лыжи. Дыхание застывало в воздухе и сверкающими кристаллами оседало на опушке капюшона. Редкие деревья притворялись мертвыми, словно надеялись, что жестокий мороз не схватит беспомощные ветки ледяными пальцами и не переломает в дурном азарте.

Я представляла, будто по горам бродит северный тролль в волчьей шапке и бросается с морозными объятиями на все, что шевелится. Не любит король снегов стремительное движение. Сковывает реки, укладывает зверей спать, срывает с деревьев непослушные трепетные листья и замораживает бегущий под шершавой корой сок. И колючим ветром все шепчет:

– Тсс-с… Спи…

И даже солнце пугается северного тролля и с каждым днем все реже выбрасывает слабые лучи из-за горизонта. А то и вовсе подчиняется королю снега, забирается под пуховые небесные одеяла на долгие дни и спит, позволяя миру утопать в обманчиво-нежном прикосновении снегопада.

Но сегодня нам повезло: солнце уверенно сидело на ярком небе и ласково перебирало россыпи драгоценностей на снежном покрывале гор.

Я шла вслед за Тахиром, тщательно шевеля руками и ногами, будто и правда верила, что стоит мне остановиться, как северный тролль с особой яростью обрушится на меня и заморозит до колкой хрупкости.

Улыбнулась своим мыслям и смахнула налипшие льдинки с капюшона. Бес беззаботно скакал рядом, взрыхляя лапами снежный пласт.

– Нам далеко еще? – спросила я, изнемогая от гуляющего по телу жара под теплым меховым пальто.

Стянула варежку и зачерпнула немного снега. Хотелось совершенно по-детски откусить от хрустящего «пирожка», так соблазнительно блестевшего крохотными звездами.

– Немного осталось, – ответил мне Тахир и помог перебраться через поваленное корявое дерево.

Оглянулась на покорно лежащий ствол, прикрытый снежным одеялом, и явственно услышала шершавый голос севера:

– Тсс-с… Спи…

Выпитый на привале теплый клюквенный кисель давно прекратил свое чудесное действие, и я ощущала себя изрядно голодной. Сладкий напиток с одуряющим запахом в дорогу приготовила Йоши, мать Юлдус. Как только детки покинули свои постели и начали носиться по разрешенной части дома, так она сразу будто очнулась. И теперь отвечала за травы, специи, пироги и напитки. Сколько раз она пыталась меня втянуть в готовку… но у меня словно отрезало. Йоши качала укоризненно головой и бесконечно отпаивала меня травяными чаями. Забавный у нее способ благодарить.

От Йоши я узнала, что в этом мире редкий мужчина ограничивается одной женой. Практически у каждого есть вторая и даже третья женщина. Дервины берут себе наложниц, потому что редкая женщина выдерживает силу черной крови. Нехотя пришлось признать, что я ничего не замечала, похоже, из-за своего происхождения. Видимо, сьяринты изначально задумывались выносливыми в этом плане.

А на севере смерть жестокая и непредсказуемая, на охоте ли сгубит, или обвалом заберет, а то и на шахте камнями укроет. В этих краях не принято было бросать женщин с детьми, лишившихся кормильца. Всегда находились мужчины, которые считали себя достаточно сильными, чтобы взять к себе вдову и воспитать всех детей как своих.

Йоши отказалась идти к чужому мужчине, потому что носила под сердцем дитя погибшего мужа. Ей с самого начала помогали, но долго ли хватит людей на подобную доброту, когда своих забот хватает? Йоши не сердилась на судьбу, просто в какой-то момент вдруг не стало сил. Исчезло желание жить. И даже болезнь детей не могла выдернуть ее из оцепенения.

– И тогда появились вы, госпожа, – закончила она со слезами на глазах и снова подлила мне своего травяного чая.

Я любила проводить время в нашем случайном детском садике. Женщины, объединенные схожей судьбой, словно опирались друг на друга и практически сами организовали свою жизнь. Одна присматривала за детьми, а другие наводили в доме тот самый неуловимый уют, на который у меня просто не хватало умений. Шили, ткали, плели и вышивали. Мне льстило, что они при этом спрашивали мое мнение, хотя, если честно, они и без меня обладали прекрасным пониманием, что такое уют и тепло дома.

Двух старших мальчишек Тахир отвез к охотникам на зимнюю стоянку. А долговязого и медлительного Коджи он пристроил следить за библиотекой. Ирдас в известной язвительной манере бросил, что в теле мальчика живет изнеженная девица, и ни один лук не подчинится его рукам. А вот книги, которые постепенно перевозили из нижнего замка да из столицы по заказу Тахира, у задумчивого Коджи действительно оказались под бережным присмотром.

Я переставляла ноги вслед за Тахиром и мысленно восхищалась тем, как старый заброшенный дом вдруг наполнился такой многогранной жизнью.

И я все никак не могла насытиться домашним теплом огромной семьи, оттого и не хотела покидать дом, пока Тахир не рассказал о цели похода.

Я вздрогнула от предвкушения и улыбнулась: впереди меня тоже ожидало много любопытного. Тахир объяснил, что идет проверять северных смотрителей, живущих уединенно в глубине гор. Что-то мягкое мелькало в лице Ирдаса, когда он рассказывал о главном смотрителе Касагиру, который раньше был охотником и наставником Тахира. А еще, по его словам, у смотрителя был приручен ирбис без традиционной ломки. С певучей кличкой Ния. И связь у нее с хозяином была крепче и лучше, чем обычно бывает. Совсем как у нас с Бесенком.

На коротком привале, пока я наслаждалась видами с высоты и тягучим сладким напитком, пахнущим ранней осенью, Тахир рассказывал мне о своих планах потихоньку приучать Беса к лесу. А по весне – к охоте. Скоро охотники переедут на зимнюю стоянку, она ближе. А значит, можно будет познакомить его с местной стаей ирбисов. Но лучше, конечно, чтобы Ния приняла Беса. Она настоящая, не испорченная ритуалом приручения кошка северных гор.

Тахир говорил скупо, отрывисто, передергивая плечами. А после и вовсе задумчиво замолчал. Сухой снег легонько вился у наших ног. Я сидела, обняв руками колени, и смотрела с высоты на долину, в которой находилась Наймиха; на горы, такие мощные в своем разнообразии, раскинувшиеся до горизонта; на белое небо без единого облачка…

– Мне здесь очень хорошо, – прошептала я совершенно искренне вместо ответа на вопрос, повисший в тишине между нами.

А что я еще могла сказать? Остро ощущала, что здесь мое место, но верить, будто жизнь может быть такой вечно, было бы безрассудным. Поэтому я просто живу, а там посмотрим.

Тахир кивнул и потрепал свободной рукой Беса.

Мы шли невидимыми тропами под низко висящим небом по пологому склону горы, одетой в изумрудную юбку из вечнозеленых елей.

– Вон там. – Тахир кивнул вправо, указывая рукой на просвет между плотными рядами пушистых красавиц. В естественной ложбине на толстых сваях стоял дом с высокой крышей.

Когда мы стали подходить ближе, открылась дверь и на снег спрыгнула огромная седая кошка. На крыльцо вслед за ней вышел старик.

Несколько секунд огромное животное рассматривало нас, а потом лениво двинулось навстречу. Широкие лапы с толстыми подушками мягко ступали по снегу.

Бес, до этого скакавший беззаботно, при виде огромной кошки пришел в беспомощное возмущение. Рычал, оседал на задние лапы, ощетинившись, показывал зубы.

– Ния, свои, – кашлянул старик и приветственно махнул нам рукой.

Кошка мягко водила носом по воздуху, принюхиваясь, и свысока поглядывала на встопорщенного Бесенка. Потом одним плавным движением перетекла к нему и лапой шлепнула по холке. Бес взвизгнул, скорее, от обиды, чем от боли, и попробовал вцепиться в Нию. Но та за доли секунды скрутила детеныша, зажала передними лапами и принялась как ни в чем не бывало вылизывать ему макушку. Бес ошарашено шипел и пытался вырваться, а потом затих и лишь косился на меня обескуражено, словно спрашивая: «А что, собственно, происходит?»

Я рассмеялась и ласково крикнула, шутливо разводя руками:

– Наслаждайся, малыш, я так делать не умею.

После моего разрешения детеныш окончательно притих и закрыл глаза, смиряясь с неизбежной лаской старой Нии. Я хозяйка Беса, его стая, его альфа. Я любила малыша, тискала, пока тот не сбегал с раздраженным фырчаньем, учила беспрекословно слушаться моего внутреннего голоса. Под руководством Шохана пыталась стать правильной хозяйкой своему нечаянному чуду. И все же существовали вещи, которые я бы никогда не смогла восполнить.

Разомлевший Бес раскинул лапы, сдаваясь, и позволил старой кошке делать с собой все, что вздумается. Ния от ласкового выглаживания языком перешла к активным действиям: катала детеныша по снегу, мяла, покусывала и топтала. Мне даже завидно стало – Бес от удовольствия высунул язык и сыто жмурился. Куда нашим слабым пальцам по сравнению с тяжелыми лапами Нии – та инстинктивно давала малышу нужное ему телесное давление. Чувственное пеленание в силу и заботу. Раскатывала Ния его, будто пекарь тесто, любовно проминала, выглаживала, когтями нежно прочесывала.

В носу неуместно защипало, я стремительно отвернулась и напоролась на внимательный прищуренный взгляд Тахира.

– Пойдем. – Мужчина обнял меня за плечи и потянул к дому, от которого ощутимо несло томящимися листьями березы.

– Неужто сам Хилый в гости наведался, – шутливо хлопнул себя по бедру старик и одобрительно цокнул.

– Хилый? – переспросила я и, не сдержавшись, хихикнула.

– Я очень долго был тощим, – по-доброму усмехнулся Тахир.

– Да и сейчас сало все никак не нарастет, так и останешься без бабы, – поддел его старик и подмигнул мне. – Им подавай…

– Позволь представить Николь Одар, мою экономку, – перебил смотрителя Тахир.

Я вежливо склонилась под удивленным взглядом старика. Это часть моей защиты. После приезда Эйдана на меня накатила паника, и я потребовала у Тахира рассказать все, что он знал. Увы, ничего особо нового я не услышала. После недолгих размышлений попросила его представлять меня экономкой. Хотя заметила, что Тахир периодически сбивается с нашей легенды и оговаривается, называя меня хозяйкой дома. Не скрою, у меня ни разу не возникло желания его поправить, ведь от подобных слов по сердцу разливалось странное тепло.

Старик не то от удивления, не то от смеха закашлялся, и мне отчетливо послышалось спрятанное в мокрых лающих звуках: «Дурень».

– Чаем напои вначале, а уж потом мудростью своей потчуй, а то больно кислая…

– Николь, это Касагиру.

Старик хрипло рассмеялся и провел нас в дом.

Тахир уселся в кресло, а Касагиру начал хозяйничать у круглой печки, гремя чайником и чашками.

Я же ходила вдоль стен, увешанных странными приборами, вдоль столов, заставленными необычными механизмами, похожими на часы. Видимо, это все связано с таинственной работой смотрителя севера.

А у мужчин шел свой немногосложный разговор. Видно было, что они понимают друг друга с полуслова. Речь шла о вырубке на восточном склоне Джисьи, о ветре, о надвигающемся циклоне, о передвижении стад к местам зимовки. О надежде, что травы, посеянные нынче на горных склонах, ранней весной проснутся в полную мощь. О будущих снегопадах и о горах, своенравных и могучих… И тут я замерла, удивленная непривычным мне словосочетанием, и вслушалась:

– Джисья давно не вздыхала, не к добру…

– Еще месяц назад запустил работы по укреплению восточной шахты, – в ответ кивал Тахир.

– Правый склон Джосьи частенько стал разминаться и плакать…

– Слышал, потому аквариловую выработку на всякий случай закрыл…

И все в таком духе, будто вокруг не горы, а спящие каменные боги. Сестры Джисья и Джосья, и чуть далее отец их, могучий Джонкон. То ворочаются горы и вздыхают, то всхрапывают и кашляют, а иногда ворчливо отряхиваются от тяжелых пластов снега.

Я стояла наверняка с глуповатой улыбкой. Как же во мне отзывалось вот такое отношение к природе – словно к живой, своенравной и по-своему доброй.

– А где Лито? – спросил Тахир, когда мужчины обсудили все новости.

– Скоро придет, в лес вышел прогуляться, ноги размять.

Старик неловко поставил дымящиеся чашки на стол, уселся на трехногий табурет и задумчиво погладил замасленный край стола.

Тахир сощурился, а потом медленно кивнул головой и поднялся открыть дверь на скребущиеся звуки наших зверей.

В дом ввалились дымящийся Бес и довольная Ния. Она носом подтолкнула малыша к шкуре у печки. Тот, пьяно шатаясь, проковылял до теплого места и без сил свалился, сверкая распахнутой от удовольствия пастью. Зевнул и тут же уснул, неаккуратно разбросав толстые лапы. До меня долетело его состояние полного безбрежного счастья. Ния для порядка еще раз лизнула Беса, а потом подошла к Касагиру и положила голову тому на колени.

– Молодец, девочка, все правильно сделала, – пробормотал старик и погладил Нию между ушей.

Я с любопытством поглядывала на них, догадываясь, что большая часть общения идет без слов. Похоже, старик с самого начала попросил Нию принять Беса и позаботиться о нем.

Судя по повисшему между мужчинами напряжению, вопрос про Лито нес особый смысл, который мне был неизвестен, но я тактично молчала.

– На следующей неделе Нию сможешь дать? – прервал затянувшееся молчание Тахир.

Касагиру понятливо крякнул и кивнул:

– Мелочь будешь наставлять? Она только рада будет, я-то уже давно не могу лук натянуть. – Он был явно рад смене темы беседы, и даже оживился. – Погоняй мою девочку, пусть свои старые кости растрясет.

Касагиру поднялся с табуретки, кряхтя, подошел к печке. Намотал на руки полотенца и вытащил котелок – комната сразу заполнилась ароматами запеченной картошки с луком.

Мы долго просидели у смотрителя севера. Касагиру рассказывал истории, которые заставляли меня смеяться. Бес спал у печки без задних ног. Тахир то присоединялся к беседе, то мрачно смотрел в окно. Когда отяжелевшее солнце залило через окно комнату желтыми лучами, он резко встал и сказал:

– Нам пора.

***

Николь кидала снежки в Беса, а тот пытался не то увернуться, не то цапнуть летящие снаряды. Невообразимым женским чутьем она поняла, что мужчинам нужно поговорить наедине, быстро распрощалась и убежала вперед.

Ее тонкая фигура в сиянии низких солнечных лучей на фоне крутой черной скалы манила какой-то первородной силой. Рядом с ней Тахир казался себе пробудившимся ото сна. Улыбка Николь сверкала, щеки горели от быстрых движений. А ее голубые глаза на исхудавшем лице отражали все, что он так любил: чистое горное небо и сияющие вершины.

– Нэнка?

Тахир кивнул. Он впервые смог провести с Николь целый день и, как ему казалось, нашел ту ниточку, за которую нужно потянуть, чтобы помочь закупоренной силе вернуться в ее тонкие ладони. А еще сегодня ему впервые захотелось не просто оберегать ее, давая защищенное пространство… а присвоить себе. Впервые нестерпимо захотелось поцеловать ее, жадно, неистово, выплескивая копившееся неделями желание.

– Помнишь, ты должна мне желание? – проговорил мне в ухо подкравшийся Тахир. От неожиданности я невольно поежилась.

Нашел время и место! Раздраженно вздохнула и кивнула. Все пальцы были в чернилах – я пыталась внести в домовые книги последние данные.

– Я так понимаю, ты, наконец, придумал? – ехидно поинтересовалась, оттирая тряпкой синие пятна.

– Да-да, – чересчур довольным голосом ответил Тахир.

Во мне шевельнулся легкий интерес. Может, раньше я бы решила, что он потребует поцелуй, или… хм… более значительные ласки. Но теперь кто знает, что за мысли могли бродить в его голове. За те несколько месяцев, что мы прожили бок о бок, я поняла, что в Ирдас совсем не тот, за кого любит себя выдавать.

Тахир без слов вытащил у меня из рук тряпицу, взял за ладонь и потянул, вынуждая выбраться из кресла. Я больше не была перепуганной девочкой, но все же сердце сбилось с привычного ритма от самодовольного взгляда мужчины. И позабытое чувство бессилия снова прилило к щекам непрошеным жаром. Дежавю.

Тонкие руны, вышитые красной ниткой по вороту его рубахи, дыхание, скользившее по щеке.

– Я хочу, чтобы ты…

Он дразнился, напоминая мне о Николь-у-которой-ничего-нет, а я невольно замерла в надежде, что Тахир не… разочарует. В последние дни невольно вспоминала, что должна ему желание, и мне искренне хотелось, чтобы он загадал что-то стоящее, что-то особенное.

– …в течение получаса делала все, что прикажу.

От его слов жаркая кровь, пульсирующая под кожей, схлынула, оставляя после себя неуютный холод. С одной стороны, понимала – Тахир не обидит, но терять власть над собой было до тошноты неуютно.

– Ладно, давай покончим с этим, – буркнула я, отталкивая его ладонью.

– Скорее, давай начнем.

От предвкушения в его голосе я вздрогнула.

– Все, что я попрошу, – напомнил Тахир и потянул меня из кабинета прочь.

– Да поняла я.

– Пообещай.

Я невольно закатила глаза.

– Ты трусишь?

Признаваться в том, что сердце стучало быстрее обычного от легкой волны испуга, я не хотела.

Тахир вел меня за руку по дому. Коридоры, лестницы, наше с ним крыло, дверь в его спальню. В едва освещенной комнате было жарко от хорошо прогретого камина.

– Раздевайся.

Во мне шевельнулось разочарование. Постаралась вложить максимум презрения во взгляд и начала медленно стягивать слои одежды. В душе поднималась злость, и я даже наслаждалась ею. Демонстративно отшвыривала очередную деталь наряда к его ногам, не отводя взгляд.

Тахир, вот дьявол, был весьма доволен.

В тот момент, когда я решила, что достаточно, и пора этот спектакль закруглять, Ирдас остановил меня. Я стояла перед ним, злая, в одной нижней юбке и тонкой сорочке на бретельках и, к стыду своему, ощущала, как заострилась от холодного воздуха грудь.

Он подошел к креслу у камина и приглашающе поманил к себе рукой.

«Трусишь?» – насмешливо спрашивали его глаза.

«Трушу», – мысленно ответила я и выполнила очередной его приказ. Слишком хорошо знала Тахира – он бы не стал затевать игру ради простого секса. Не из той породы. Тут что-то иное, что-то… важное.

Я подошла к нему и замерла, остро ощущая ногами нарочно расстеленную шкуру у огня. Тахир, не спуская с меня внимательного серьезного взгляда, заправил упрямую прядь моих волос за ухо, скользнул ладонью по шее, потом по рукам, подхватил ладонь и сжал.

– Я хочу связать тебе руки.

У меня сбилось дыхание. Похоже, он хотел добиться моей полной беспомощности. Но зачем? Я подняла на него глаза. И словно впервые увидела. Передо мной был не ехидный Тахир, плюющийся ядом, а воин, с которым я дышала по утрам. Мужчина, с которого начинались мои дни.

– Не бойся, это всего лишь я, – сказал он без всякой усмешки.

– Ладно, – прошептала, осознавая, насколько привычка доверять ему въелась под кожу.

Я завела руки за спину и позволила себя связать. От скольжения шершавой веревки по запястьям желудок нервно сжался. Вдруг поняла, мне уже не покинуть этот странный спектакль, не вырваться, не потому что скована, а потому что повязана с этой точкой в своей истории чем-то более сильным, чем я сама и мои страхи.

Тахир обнял меня за плечи – не интимно, скорее, бережно – и слегка надавил:

– Садись на колени, так будет удобнее.

Со связанными руками из такой позы сложно будет куда-либо сбежать. А мне и не хотелось. С его поддержкой я устроилась у кресла на расстеленной шкуре.

– И последнее, – он усмехнулся, – ты слишком много думаешь.

Тахир зашел мне за спину, и мои глаза накрыла мягкая повязка. Даже дернуться не успела, как он стиснул плечи руками, прерывая мою возможную попытку побега. Кожа покрылась мурашками от страха. Странного, томительного, колдовского. Когда ты глядишь на что-то ужасное и с неконтролируемым восторгом, будто очарованная, идешь навстречу.

– Трусиха, – засмеялся он в мои волосы, – я всего лишь тебя накормлю.

– Я умею есть сама, – прошептала осипшим от собственной уязвимости голосом.

– Нет, Николь, – шептал мне в ухо Тахир и заплетал волосы в косу, – ты боишься есть, а если Мэйли умудряется усадить тебя за стол – глотаешь, словно загнанная лошадь, и ускользаешь, оставляя на тарелке большую часть порции. Твоя кожа стала почти прозрачной…

«Неправда!» – хотела вскрикнуть я, но промолчала. Не хотелось врать в такой хрупкий в своей нереальности момент.

Мой слух обострился. Я слышала, как Тахир прошел по комнате, как что-то стукнуло неподалеку, звякнула посуда и заскрипело кресло. Теплый нагретый воздух шевелился вслед за звуками и вибрировал на коже, ставшей странно чувствительной.

Тахир не торопился, вскоре и вовсе затих, а я сидела перед ним, связанная, оглушенная, лишенная информации. В темноте. Волны мурашек гуляли по телу, сменяясь то мимолетным жаром, то колким холодом. Мне вдруг показалось, что еще чуть-чуть, и я закричу, лишь бы хоть чем-нибудь наполнить давящую пустоту.

И в этот момент я уловила новый запах, полный игривой свежести, а секунду спустя моих губ коснулся шершавый кусочек ананаса. Сочный, душистый, кисловато-сладкий. И все же просто кусочек ананаса. Так отчего же внутри что-то жалобно звякнуло?

По моей щеке скользнули прохладные пальцы Тахира, а вслед за касанием пришел запах – тяжелый, земляной, полный огня и животной силы. Миндаль. И снова внутри тяжело заворочалось что-то необъяснимое.

Воздух вокруг сгустился, а время исчезло. Тахир действительно просто меня кормил. Его заботливые пальцы, иногда скользящие по моим губам, вызывали странное покалывание по коже. И все же не перед ним я ощущала себя беспомощной, а перед обычными вкусами и запахами. Боги, это же всего лишь еда, почему же происходящего было оглушающе много?

В навязанной пустоте ощущений каждый вкус звучал во всю полноту своего природного богатства, с разбега доставая до самого сердца. Будил во мне что-то глубоко спрятанное, личное, сжигал до головокружения. Руки-ноги налились тяжестью, а низ живота непривычно тянуло.

Слишком интимно. Слишком реально. Ошеломленная, я тихо ахнула и зажмурилась под повязкой в бесполезной попытке сбежать от ощущений:

– Тахир…

Растопленный мед – тягучий, переполненный летним зноем.

Черника, одуряюще пахнущая бессонной ночью и звездами.

Виноград – терпкий, полный смеха детей.

Яблоко, кислое осенним небом и прощальными криками птиц.

Вишня, пьяная хрустальным дождем.

Кусочек льда, мой колючий север.

И шоколад, тающий на языке, прекрасный, как любовь…

От каждого лакомства мое тело омывалось новой волной ощущений, уносящей прочь рациональные мысли. Словно весь мир обрушился на меня со всеми запахами и вкусами, прокатился по скованной душе годовым колесом, вминая в собственное пространство и заставляя ощущать себя нестерпимо живой. Сердце билось как сумасшедшее, будто надеялось сбежать.

В ответ на каждый новый яркий вкус изнутри все сильнее ударяла скованная сила.

Я была не в силах вымолвить ни слова. В том, что ничего не контролировала, была особая пытка. Тахир по своему разумению чередовал вкусы, каждый из которых растворялся во мне, наполняя и выворачивая наизнанку.

– Тахир… – снова умоляюще произнесла я. Балансировала на краю пропасти, парила и тонула одновременно от накапливающихся ощущений. Я не хотела выпускать силу, так неистово бьющуюся в каменной башне внутри меня. Ведь вслед за ней придет боль.

– Николь…

Я невольно подалась вперед, упиваясь его низким голосом. Тахир обхватил ладонями мое лицо, перемазанное в соке, и тихо проговорил:

– Боль существует, чтобы мы что-то поняли, а ты заперла ее в клетку, будто провинившегося зверя. Пора отпустить…

От его простых слов запертая сила оглушительно вспыхнула, вырвалась и хлынула по пересохшим венам, даря почти болезненное наслаждение. Я испугалась и дернулась. Вначале пыталась привычно отгородиться от нее, а потом сдалась. Вслед за силой поднялась тяжелая боль, и меня затрясло.

– Шш-ш… – Тахир поцеловал меня в виски, успокаивая, давая так нужное мне сейчас человеческое тепло, а я почувствовала, как слезы градом покатились по моим щекам.

– Пей.

Я с жадностью припала к бокалу, глотая соленое вино.

Невероятное осознание пронзило меня всю до кончиков пальцев. Тахир нашел способ раздеть меня до самой сердцевины и разрушить башню, в которой я когда-то заперла саму себя. Боясь боли, я отказалась от самого ценного, что было у меня… от силы… которую я не понимала, источник которой не знала и владеть которой не умела. Особая магия была всегда со мной рука об руку с ощущениями, эмоциями… с любовью! А я отказалась от нее, испугавшись.

Отказ от чувств в итоге убивал меня.

Высвобожденные чувства накатывали снова и снова. Тахир сидел рядом на коленях и бережно обнимал меня. Я всхлипывала и почти задыхалась.

– Ты молодец, – прошептал Тахир, в его голосе слышалось счастье, гордость… и знакомая мне тоска. Он собрал меня из мертвых осколков, возродил из холодной земли, не боясь… и не надеясь.

Тахир коснулся мягким поцелуем моего рта, снял маску, развязал веревки.

И ушел.

Непослушные мысли то переплетались, соединяясь в новые узоры, то рассыпались, теряя смысл. Необъяснимые желания, возбуждающе-странные, восхитительно нелепые, бродили во мне и пьянили так, что я, растерянная, распластанная, лежала в своей постели и даже не пыталась усмирить их лихорадочный танец. Цеплялась ладонями за простыни и наслаждалась восхитительным чувством, будто вся вселенная свысока смотрит на меня и нежно целует сквозь сумятицу моих мыслей прямо в чистый лоб. Бушующий поток необъяснимой силы покалывал в кончиках пальцев на руках и ногах, даря им восхитительное онемение.

Розовое солнце, за день вконец замерзшее на белесом небе, к вечеру махнуло напоследок стыдливыми алыми лучами и ухнуло за горизонт, затянутый плотной синеватой завесой облаков.

Я стояла на крыльце и не решалась сделать шаг. Теплый по северным меркам ветер, принесенный облаками, поддувал в спину и нетерпеливо вздымал юбки.

Сколько раз я сидела на этом крыльце с чашкой ароматного чая и впитывала вид на долину с Наймихой, а дух от широты и простора захватывало до сих пор. Гладила ладонями потемневшее дерево перил, смотрела на стремительно суровеющее небо и ни о чем не думала. Просто ждала звезд.

Тахир терпеливо сидел на ступеньках рядом.

Корзины с пирогами давно унесли вниз в общинный дом. До меня долетали веселые возгласы, крики и смех.

Идея внезапного праздника пришлась всем по нраву, хотя для гуляний не было особых причин. И все же я топталась на крыльце, хорошо осознавая: негласным поводом, сияющим в глазах всех встреченных мне жителей, была моя сила, вернувшаяся в их край.

И как бы ни любила я внутреннюю стихию, танцевавшую на кончиках пальцев – радость и благоговение жителей мне казалось несоразмерным.

Вот я и мяла в руках конец шарфа, да ждала звезд. Если Мэйли права, то впереди долгие дни пасмурного неба и частых снегопадов. А значит, звезд мне не видать долго.

Синяя пелена с горизонта, недавно поглотившая солнце, уверенно и спокойно наползала на темнеющее с другого конца небо, в котором замигали первые ночные искорки. Не знаю, есть ли в этом мире примета про падающую звезду, сработает ли желание? Но я обязательно загадаю. Пусть он будет счастлив. Не потому что скучала по нему, а потому что больше не ощущала болезненной связи с ним.

– Может, мы слишком привыкли к магии, а боги не простили нам равнодушия? – вдруг произнес Тахир. – Если судить по всему, что осталось после века магов, чудеса тогда были на каждом шагу. Магия уходит, а привычка к равнодушию сохранилась до сих пор. Особенно в столице.

Тахир поднялся со ступеней, подошел ко мне и встал сзади. Он уперся руками в перила по обе стороны от меня, заключая в неосязаемое кольцо. Его голос шевелил волосы на шее и проникал в самое сердце.

– Север – богатый и щедрый край, несмотря на свою суровость, вот только не прочь поживиться душевным теплом. – Он замолчал и потерся носом о мои волосы. – Лавины, лютые морозы, реки, вышедшие из разума, землетрясения, обвалы, обрушения шахт… Болезни, внезапные заморозки, убивающие урожай…

Я вздрогнула от списка бед, перечисляемого бесстрастным голосом.

– Древние маги каждой проблеме когда-то нашли решение. Именно тогда появилась система смотрителей севера. Много изобретений осталось из того века, да вот только ощущения чуда нет. – Тахир свел руки, по-настоящему меня обнимая. – Я только сейчас понял, насколько невероятно, что в игрушке для утех появилась такая, как ты…

Возможно, я слишком соскучилась по человеческому теплу: стоять в бережных объятиях Тахира было слишком хорошо.

– Когда человек попадает под лавину, у него есть минут пятнадцать, не больше, чтобы выбраться. Иначе снег под теплом дыхания стаивается в ледяную корку. И человек просто задыхается. Маги и на эту проблему нашли управу. Теперь каждый житель, идущий в опасную зону, надевает амулет, который насыщает искусственной жизнью кровь человека, если случается беда, и посылает сигнал о помощи.

Окончательно стемнело. Лежащая перед нами Наймиха сияла праздничными огнями. Красиво! До нас стали долетать обрывки веселых мелодий. А мы стояли с Тахиром на крыльце господского дома и смотрели сверху на начинающийся праздник.

– Холодная смерть – самая коварная. Начинается она зачастую не с отмороженного носа или кончиков пальцев, а проникает сразу в самое сердце. Человек, выживший после лавины, очень часто словно потихоньку замерзает изнутри. И нет лекарства от подобной беды. Не все справляются сами. Как ни выхаживают пострадавшего – он словно нежить. Живет, но без души, без огня.

Тахир вдруг развернул меня к себе лицом, словно хотел убедиться, что я слышу его и понимаю.

– Маги изобрели много способов собирать тело. Но души спасать умеют только джамалии. Поэтому на севере лучше других хранят память о нэнках. До последнего ведь берегли как могли.

Я прижалась к его груди лицом и расслабленно выдохнула. Кажется, я начала понимать важность своей силы.

– Почему джамалий… нас уничтожали?

– Вас обвинили в исчезновении магии и ослаблении крови дракона.

Сердце возмущенно дернулось внутри. Сама не знаю почему, но фраза показалась мне насквозь фальшивой.

После праздника во мне бурлила сила и требовала выхода, я металась по своей комнате под укоризненным взглядом Беса и не знала, куда себя деть. Печь не хотелось совершенно.

«– Но у меня нет знаний!

– Ты уверена?»

Слова свербили меня изнутри, гоняя из одного угла комнаты в другой. На меня набрасывались странные образы, нелепые желания. И вдруг я поняла, что единственный выход – отпустить себя.

***

Николь пришла к нему ночью. Она в своей белой сорочке, доходящей до колен, словно светилась от сияния свечей, пронизывающего ее фигуру.

Тахир, проснувшийся, едва ручка двери начала поворачиваться, встретил ее на ногах.

Закусив губу и лихорадочно сверкая глазами, Николь толкнула его в грудь, словно приказывая лечь. Он подчинился ей, не веря в происходящее. Если это и сон, то слишком жестокий в своей реальности.

В ее руках были шелковые ленты.

– Николь?

– Тшш.

Едва Тахир хотел возразить, Николь прижала к его губам пальцы и тихо прошептала:

– Твоя очередь мне довериться.

Он стоял перед ней, тяжело дыша. Николь, его мечта, пришла к нему, сверкая своими прелестями под тонкой и явно лишней сорочкой. Одно движение – и она окажется под его телом. Один вздох – и он войдет в нее… лишая их обоих будущего.

Тахир был готов наорать на нее, выгнать или связать саму же этими дьявольскими лентами. Но вместо этого он лег и позволил ей творить свое странное колдовство. Невероятным усилием сдержал рвущегося зверя изнутри и разрешил закрепить свои руки на изголовье кровати. Доверие давалось ему с трудом.

От ее невесомых касаний злое возбуждение стянулось к низу живота, причиняя боль. Но Николь лишь улыбнулась, глянув на его оттопыренные пижамные штаны. Она уселась ему на живот и сжала бока округлыми коленями. Хрупкая, в облаке непослушных волос, сияющих в лунном свете, она начала поглаживать его голый торс.

Минуту спустя Тахир вдруг осознал, что в ее ласковых движениях не было сексуального подтекста.

Похоть, страсть, вожделение были ему знакомы. Но это…

Нежность, наполненная новыми для него оттенками, вдруг больно ужалила в самое сердце. Тахир дернулся и попытался сбросить Николь. Но та прочно сидела на коленях и продолжала вливать ласку, берущую истоки из безусловной любви.

Движения ее рук мучили, чувственный танец пальцев гипнотизировал. Казалось, будто сама Николь в трансе и едва ли осознает, что делает.

Древние инстинкты или знания, проникающие в нее из поля нового мира, но Николь безошибочно нашла черную дыру в сердце Тахира и наполняла ее безрассудной щедрой любовью. Не как к мужчине. Как к человеку.

Глубокие и бесконечные ласки, словно из другой реальности, текли по телу, подобно обжигающему водопаду. Злой зверь, извечно терзающий вены изнутри, засыпал, убаюканный джамалийской силой, давая пьянящий покой.

Тахир боялся шевельнуться, ибо внутри давно болело так, что слезы обжигали глаза.

Он не подозревал, как остро режет искренняя ласка загрубевшую душу. И все же он был готов умолять не прекращать эту странную пытку.

Отпускать прошлое – это одно. Здесь, на севере, с лихвой изучили этот нехитрый навык, скрывающийся за емким словом «кетаста». Так должно быть. И все же не каждый мог заполнить дыры, остающиеся в душе после вырезания боли. Не каждый мог стянуть края раны, зашить и жить дальше. А Николь могла. Джамалии могли.

И сейчас, полуголая, она сидела на его бедрах и зашивала в душе раны, к которым он настолько привык, что даже не замечал.

Растрепанная грива волос, неугасимый ледяной огонь в ее глазах, так идеально отражающий весь промерзший край. Подснежник, проломивший лед. Тахир смотрел на нее, понимая отчетливо как никогда, что любит Николь больше всего на свете.

Всю ночь шел мягкий пушистый снег. Белесым утром, согласно заведенному обычаю, я сбежала с Бесом в лес, где среди высоких мрачных елей у реки пряталась уютная полянка. Мы с малышом давно облюбовали закрытую прогалину за уединенность и тишину, разбиваемую лишь ворчанием темной воды.

Редкие хлопья щекотали лицо и таяли на губах. Я кидала в ирлиса снежки, заставляя то уворачиваться, то сбивать их лапами или пастью. В нехитрой игре, доставляющей нам море веселья, я исподволь учила Беса беспрекословно слушаться моего внутреннего приказа. Под руководством Шохана наша связь становилась все точнее и теснее. Хотя прошло немало времени, прежде чем малыш научился подавлять собственные желания, не путаться и даже в запале игры выполнять ровно то, о чем я просила. А я училась не хлестать его своими мыслями, а нежно управлять, не заглушая сущность ирлиса.

Вспенивая лапами рыхлый снег, малыш носился по поляне и наслаждался нашим слаженным танцем. А я любовалась, как в Бесе все яснее проступал будущий великолепный зверь. На какие-то мгновения движения ирлиса наполнялись величавой ленивой мощью, а потом к нему вновь возвращалась прежняя прелестная дурашливость. Мой неуклюжий малыш однажды превратится в огромного красавца. Я еще не до конца придумала наше с ним будущее, но в обнимающей жизни Наймихи мне все чаще чудилось обещание, что все будет хорошо.

Иногда ловила себя на улыбке, связанной вовсе не с игрой и не с радостью от прекрасного утра. Во мне бродило невыносимо томительное предчувствие, и я позволяла себе наслаждаться ожиданием счастья без шелухи ненужных слов. Что-то новое чудилось мне в воздухе, и я боялась размышлениями спугнуть робкое светлое будущее, тихо идущее ко мне по снегу.

Стянула шапку и вскинула голову. Там, за облаками, солнце! Пусть я его не вижу, но тепло уже проникает сквозь пелену и греет мне душу. Щеки горели румянцем от путаных мыслей и морозных поцелуев ветра, а сердце колотилось, грозя вырваться из груди. Я не выдержала и выпустила птицу внутренней силы в низкое небо. Сразу стало легко. Опустилась на колени, закрыла глаза. Нет нужды оглядываться по сторонам, а я и так ощущала, как всплеск моей силы разбился об облака и тающими звездами осыпался на припорошенные ветви леса.

Улыбнулась подбежавшему Бесу и обхватила его руками. Теперь началась самая любимая часть нашей прогулки – шуточное сражение. Мы дольше обычного кувыркались в сугробе. Я пыталась закопать Беса в снег, а он не давался: ужом выскальзывал и с игривым рычанием кусал мне руки в ответ. Толкался лобастой головой, топтал своими уже увесистыми лапами. Я помнила урок, преподанный мне Нией, и пыталась хоть частично заменить малышу нужное в детстве валяние и катание, телесное наслаждение любовным давлением.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я, расслабленная и утомленная, ощутила неясное беспокойство. Что-то чужеродное, зловонное проникало в мой уголок счастья. Чужая колючая воля резала струны моего предчувствия чуда. Обернулась растерянно и вздрогнула: Джантар высился меж крайних сосен. Поодаль в темноте леса стояли незнакомые мне люди, видимо, свита.

Напряженная линия плеч, сдвинутые брови. Сложная прическа и черный плащ, подбитый мехом.

Отрешенный, далекий и близкий, он сделал несколько шагов ко мне, выступая в молочный свет поляны. Я трудом поднялась на ноги и сделала неровный шаг вперед. Замерла, смятенная собственной каруселью чувств: робкая радость от встречи разбилась о ледяную ярость, что клубилась вокруг него. Его странная улыбка вошла в сердце, как нож, и не было стен, чтобы защититься от всех эмоций, что обрушились на меня при виде Джантара.

– Что, постель Тахира теплее? – произнес Джан чужим голосом. – Или мягче? Или ты предпочитаешь жесткость? А может, наручники и плетку?

На лице взбешенного от собственной фантазии Демона проступили алые вены. А меня тут же отпустило. Разве мужчина передо мной – Джантар? Я не знаю этого Демона, что хлещет меня оскорблениями.

От него передо мной пахло войной, а глаза сулили смерть. Не мне лично, а всему, что мне так дорого. Потемневшее от гнева лицо, сжатые кулаки. Он одним своим видом разрушал созданную мной сказку. Черным огнем сжигал мой песочный замок, полный фантазий и мечтаний.

– Держи себя в руках, – прошептала я, сражаясь с собственным страхом. Запретить себе чувствовать казалось самым простым. Притвориться льдом, прикрыться равнодушием, отвернуться, уйти. Но теперь я не беззащитна.

– Держи себя в руках, – повторила я и удивилась легкой звонкости в собственном голосе.

Вокруг нас нарастал людской гомон, но я ничего не видела. Лишь горящие красные глаза Демона, который больше не был Джантаром. Отравленная кровь текла в его венах – не драконья, нет. Злая, чужеродная. Огненные змеи ползли по его лицу, чешуйки топорщились на висках. Снег чернел вокруг него, воздух сплющивался и опасно мерцал. Исшахин.

Боль и нежность. Кусая губы до крови, я впитывала его обжигающий гнев, пропускала через себя и отпускала в снег. Мои руки делали все быстрее, чем я осознавала. Раз за разом обнимала ладонями искореженного человека перед собой и звала Джантара.

Никогда еще я не ощущала такую неистовую любовь. Не к этому человеку – к своей земле, ведь в глазах Демона я видела приговор не себе, нет – целому краю, ставшему мне домом. И я была готова защищать то что мне дорого до последнего вздоха.

Северным сиянием искрился воздух между нами. Земля проминалась под моими ногами. Время опасливо застыло на границе сознания, оставляя нас один на один в целом свете.

– Джан, – звала безмолвно вновь и вновь, задыхаясь от боли и нежности. Извращенная пляска судьбы – не только я не Акина, но и Джантар больше не тот мужчина, к которому когда-то тянулось мое сердце. Мы оба были искаженными тенями тех, из чьей любви выросли наши странно болезненные чувства.

Я прорывалась сквозь щиты ненависти с самоубийственным отчаянием, пока не увидела уродливый черный сгусток рядом с его сердцем. Вот оно, фальшивое могущество!

Отбросила лишние мысли, призвала всю силу, которую только могла ощущать и направила точно на сгусток, пульсирующий в такт сверкающим красным глазам.

Во мне забурлила энергия до ощущения физической боли. Чистый осязаемый свет полился из моих ладоней сверкающей волной и смел мощным ветром почерневший снег с земли вокруг Демона.

– Тебя призвала моя мать, – неожиданно прохрипел мой Джантар, словно прорываясь сквозь щиты чужой власти, – передавала, что твое место в южных пустынях.

Свирепость сменилась на секунду страшной тоской, которая тут же перекрылась кровожадной злобой и откровенно жуткой улыбкой.

И меня обожгло смертельным холодом его полного ненависти взгляда. Я пошатнулась, понимая, что проиграла. Секунда, другая, и Джантар развернулся к своим людям, покидая почерневшую полянку среди испуганных сосен.

Обессилено опустилась на снег, баюкая кровоточащие обожженные руки. С неба падал серый снег, так похожий на пепел, а я только сейчас осознала, что была на волосок от смерти. Земля вдруг подскочила и обрушилась мне на голову, утягивая в спасительную темноту.

В глазах едкие слезы, а в руках острые обрывки горьких странных ощущений – забытых, заброшенных из-за неумения верить самой себе. Однажды я возмечтала очистить пространство вокруг себя до стерильной пустоты и выстроить свое царство заново, да только осколки прошлого так просто не заметешь под ковер, в землю не закопаешь. И теперь мое будущее исчезало за пепельной пеленой прошедшего.

Мои забытые ощущения звучали в голове чужими голосами и ржавыми пальцами раскапывали душу до дна, до спрятанного чувства невыносимой вины. Я безвольно позволяла себе падать в бездну отчаяния и заживо сгорала от страха и лютого желания защитить. Умирала от искореженной любви и непереносимой нежности к миру, которому я так поздно научилась доверять.

Ничего не было бы, если бы не…

Ничего бы не было…

О боги, как северные люди научились отпускать чувство вины? Сколько раз нужно произнести «кетаста», чтобы мистическое слово подействовало и стиснутые легкие смогли сделать так нужный мне вдох?

Ведь с самого начала ощущала борьбу, которую вел Джан! Но не разобралась в ней, ушла. С первой секунды после возвращения его из лабиринта чувствовала беду, но отмахивалась от интуиции. Жуткий запах, ощущаемый вовсе не обонянием, мерещился мне около сухой фигуры исшахина, но я давила ростки непонятной мне паники.

«Беда внутри», – шептало сердце Джана его губами.

«Ты справишься», – беззаботно отмахивалась я.

Я! Та, которая уже тогда имела силу помочь ему. Хотя бы попытаться.

Куда делась девочка, мечтавшая довериться миру – не мыслями, а ощущениями? Почему, чем сильнее тревожило меня происходящее, тем старательнее игнорировала я собственную интуицию?

Меня трясло и лихорадило от страха и беспорядочных мыслей, я говорила обрывочно, металась по комнате и, верно, выглядела как сумасшедшая.

– Там что-то есть… – бессвязно бормотала я, не заботясь о смысле слов. – Не знаю… Что-то черное, прямо возле сердца. Фальшивое, неживое, ненастоящее. Оно внутри Джана и при этом не здесь.

А ведь я была способна с самого начала увидеть зло, пустившее ростки в его теле. Не могущество, которым Джан так гордился, а чужую липкую волю, превращающую его злость в слепящую ненависть. День за днем я ладонями лечила Джантара, но так и не призналась себе в этом, отвергала разумом чудо. А потом ушла, оставив Демона один на один с черной мерзостью в душе.

– И вот так ладонями теперь не снять. Я кожу сожгла, пропуская силу, но…

Я прижимала забинтованные руки к груди и беззвучно выла. Все те нелепые фрагменты, которые отбрасывала, игнорировала, вдруг стали сплетаться в стройную и ужасающую картину. Словно после долгой ночи я оказалась на солнце, и свет реальности обжег до слез.

Не знаю, зачем приходил Джантар, но ушел он с приговором в глазах. И новый виток осознания: вот почему уничтожали джамалий. Исшахины, носители отравленной крови, смели с лица земли ту силу, которая умела видеть их насквозь. Получается, что мы с Джантаром теперь враги…

Я не могла уничтожить черноту вокруг его сердца, потому что она не здесь. Лишь щупальца, голос… О боги, в его душе тень чужой ненависти, и принес он ее из Белых земель.

Между беспорядочными всхлипами пыталась говорить, потому что молчать было невыносимо.

Меня призвала его мать? Но зачем?.. И снова слова про южные пустыни…

Тахир не произнес ни слова. Ни одного за все утро. Ни когда меня принесли, ни когда он с потемневшим лицом накладывал мне повязки. И теперь Тахир стоял, прислонившись к косяку, и по-прежнему молчал. Я смотрела в его лицо и не могла увидеть ни единой мысли. Собранный, взведенный, словно пружина, готовый драться. Я закусила губу от очередной волны вины. Он меня приютил вопреки дружбе с Джаном, а я навлекла на его край такую беду. И лишь об этом я молчала в своем бессвязном монологе. Зачем произносить то, что стеной вырастало между нами? И почему-то это ранило меня больше всего.

С первой же секунды, как очнулась, осознала, что мне нужно бежать от него как можно дальше, ведь я, словно разъедающий яд, носительница силы, за которую сжигали когда-то целые деревни. И все же слова, произнесенные в самом конце, когда у меня не стало больше сил говорить, оглушили:

– Тебе нужно уходить.

Стало невмоготу смотреть на него. Отвернулась и как можно ровнее ответила:

– Да, конечно, – невольно вздохнула, – мне нужно к джамалиям, если и есть ответы, то только у них, значит, нужно в столицу.

Тахир подошел ко мне вплотную, но не обнял. Я только сейчас поняла, как привыкла к его рукам, теплым и поддерживающим, и невольно поежилась, будто от холода.

– Звучит самоубийственно и нелогично. – Ни капли осуждения, лишь отрешенная собранность.

Начала задыхаться, сама не знаю отчего. Может, от страха перед будущим?

– Я не знаю дороги к джамалиям, но знаю того, кто должен знать.

– Хорошо, идем, я помогу тебе собрать вещи.

Я кивнула, едва не теряя сознание от непередаваемого ужаса и понимания, что чудо, мягко идущее ко мне по снегу, так и не дошло.

***

Непрерывное движение толпы, тесно составленные лавки и палатки, лотки и тележки. Запахи масла, пряностей, кожи и железа. Рынок распахнул свои объятия многоголосого гула пестрой толпы и выцепил меня из тисков тревоги.

Каждую секунду боялась, что меня схватят. Но Тахир, провожающий меня до рынка, нервно дернул плечом и заметил, что все южные порталы наверняка под надзором, а в столице меня просто никто не ждет. Восхитительная наглость – явиться через городской портал сразу после отряда дайото. Закутанные в простые плащи, припорошенные снегом, с корзинками в руках мы без суеты двинулись от портальной площадки к рыночным воротам и не вызвали у стражи ни малейшего подозрения. Похоже, приказа обыскивать каждого приезжего еще не поступало.

И все же Тахир ошибался – в столице меня ждал старик Цзя-Инь, седовласый продавец специй.

Не смогу объяснить, почему после часов метаний я совершенно отчетливо ощутила, что мне нужно к нему. Может, потому что его травы были особенные? А воспоминания о единственной встрече грели ощущением чуда?

Он закрыл лавку и усадил меня на подушки среди царства добрых эмоций.

– Я вам весь товар испорчу.

– Ты неспособна.

Он налил чай.

– Пей, душа моя, просто пей.

Я делала маленькие глоточки янтарного напитка, и ремни, стягивающие мою грудную клетку, словно растворялись.

– Вы знаете, кто я? – вдруг вырвалось невольно.

Старик закивал головой:

– Чужая душа – и в то же время наша. Расскажи мне, отчего сердце твое болит.

Я медленно пила чай и честно рассказывала. Как не поверила в собственную магию, как пыталась жить по разуму и напортачила. Как научилась жить по душе, да только догнало прошлое.

Он слушал не отрываясь, словно наслушаться не мог. Качал седовласой головой. Его узкие глаза превратились в щелочки, и я не могла понять, щурится Цзя-Инь или просто закрыл глаза. А ведь он мне в первую же встречу наказал верить своим рукам.

Когда закончила путаный рассказ, Цзя-Инь поднялся и прошел в дальний конец лавки. Вернулся он с обычной банкой в руках и протянул мне. Не сразу поняла, что внутри цветок, видимо, магически законсервированный в момент своего цветения. Такая изящная простота. Грубое стекло стенок банки, толстая металлическая крышка, пеньковая обвязка и хрупкое растение с белым бутоном, парящее, словно в невесомости.

– Подснежник, – нежно проговорил Цзя-Инь, поглаживая мозолистыми пальцами край крышки. – Маленькое семечко встретило стену льда на своем пути из темноты к свету и оказалось достаточно храбрым, чтобы не избегать трудностей, но и не бороться с ними, не обвинять себя, а просто пройти насквозь.

Он замолчал, пряча мысли за лукавыми морщинками. Вложил банку мне в руки и вернулся к своей ступке. Под мерный стук каменного пестика я обнимала и крутила крохотное чудо жизни.

– Мне нужно расти… –

Мне не хватило духу добавить: «без обвинения и жалости к себе».

– Нужно попасть к джамалиям.

– Давно пора.

Он подошел ко мне и приложился лбом ко лбу. Я знала, что за магия сейчас будет – передача координат.

***

Тахир бродил по рынку и беспорядочно скупал совершенно ненужные ему вещи. Жевал чурчхелу, но даже не ощущал вкуса. Не удивился, когда Цзя-Инь задернул перед ним полог, велев погулять. Бессмысленные шаги поперек толпы и ожидание…

У опытного воина умения ждать было в достатке. Не сидеть замирая, а действовать, заполнять минуты до отказа полезной работой, превращая страшное «ждать» в привычное. Битва же не каждый день. И когда Тахир понял, что в его руках не просто хрупкая потерянная девочка, а будущая джамалия, он начал готовиться к последствиям.

У него, конечно, был иной выход – лично ее уничтожить, чтобы сберечь себя и земли. Стоит ли удивляться, что Тахир по обыкновению выбрал человека, а не край.

Давно было написано завещание на Талису. Все обговорено со смотрителями и управляющими. Все понимали опасность существования в их землях Николь и были готовы к худшему. Он метался по своим владениям и решал все мыслимые задачи, чтобы земли могли хоть сколько-то существовать автономно, без нормального хозяина.

Тахир нарочно сводил Беса с Нией, чтобы было на кого оставить ирлиса в случае беды. Николь, не колеблясь, передала малыша Шохану. Лишь дрожащие руки выдавали ее внутреннюю борьбу.

Заранее была собрана сумка с фальшивыми документами – на случай, если придется бежать в другую страну. У него был разработан подробный план, ради спасения Николь Тахир был готов бросить все и никак не ожидал, что в момент катастрофы единственным, что станет ее интересовать, окажется спасение дьявольской души Джантара.

Тахир продирался с нелепой корзинкой, наполненной стихийными покупками, сквозь плотные ряды чужих плеч и впервые ощущал, что ожидание – это действительно страшно, когда в него вовлечено собственное сердце.

Грязь тяжело хлюпала под его ногами, полы плаща намокли и раздражающе цеплялись за ноги. Смеркалось. Тахир делал уже второй круг по рынку вокруг квартала специй. Уйти бы. Да в обожженных руках Николь тогда навсегда останется его сердце. А ее невозможно голубые глаза будут преследовать по ночам всю оставшуюся жизнь.

Николь может сколько угодно делать независимый вид, но он-то знает, что она не справится одна.

Джантар шел по припорошенной снегом дорожке к дворцу во главе своей обычной свиты. Помощники, секретари, носители печатей и даже номинальная охрана, хотя все понимали, что убить его практически нереально.

– Я жду тебя, – прозвучал сухой голос Ясагая-кхаина в его голове.

– Иду. – Джантар постарался вложить в немой ответ как можно больше почтения, чтобы скрыть рвущуюся изнутри ярость: похоже, даже Николь понимала в случившемся на поляне больше его самого.

Свита позади сдержанно перешептывалась – каждый хотел убедиться, что чудная смесь восторга, страха и недоумения одолевает не только его.

Сдержанный и молчаливый Джантар казался им каменным изваянием, настолько непоколебимым, что иной раз возникали сомнения, а правда ли в нем проснулся дракон. И лишь ежеутренний разгром в тренировочном зале свидетельствовал о недюжинной силе Юндая.

Джантар заходил в него перед рассветом и выходил с первыми лучами солнца с неизменным каменным лицом, оставляя после себя разорванные руками манекены, изрубленные мечами стойки для упражнений и черную кровь на стене и гранитных колоннах, покрытых вмятинами от удара кулаками. У слуг были ровно сутки, чтобы привести зал в порядок перед следующим визитом Джантара.

А после каменный дракон монотонно и беспощадно выполнял свою работу. Доверие к нему за недолгие месяцы возросло многократно, и вот он уже возглавлял отдел внешней политики.

В полдень у Джантара традиционно была прогулка с Янлин в дворцовом парке – церемониальное шествие пары по дорожкам между голых вишен, где всякий житель столицы мог взглянуть на жениха и невесту издалека.

Маленькая Янлин, ростом едва ли ему до плеча, лишь подчеркивала мощь знаменитого дракона.

И все же никто, кроме стражников, присутствовавших в тот день, когда Джантар продемонстрировал на аудиенции у императора божественное благословение, так и не видел ту самую силу, вознесшую сына опального советника так высоко.

Однажды ранним утром Джантар Юндай со своей свитой шел мимо дворцовой портальной площадки, как вдруг словно сбился с шага. Замер, покачиваясь, будто услышал что-то. А потом совершенно уверенно подошел к порталу и ввел координаты. Растерянные спутники едва успели пройти через портал вслед за ним, еще более удивляясь высоким снегам крайней северной провинции. Что Джантар забыл в этом диком краю?

А тот, совершенно не обращая на мерзнущих подчиненных внимания, словно гончая, то теряющая, то ловящая след, вспарывал мощной грудью снега, игнорируя дороги и тропы, пока не вышел на неприметную полянку у черной реки, где с детенышем снежного барса играла местная девушка, закутанная в меха.

И никто не смог внятно объяснить себе, что же все-таки произошло дальше. Девушка и Джантар сказали друг другу по одной единственной фразе, а ощущение было, будто целую битву провели.

И все же самое яркое впечатление, затмившее собой все прочие удивления от странной встречи, был – вырвавшийся дракон. Спутники Джантара даже издалека ощущали пьянящую силу, льющуюся с поляны, где горел даже снег.

Никогда никто из них не ощущал себя таким живым, как в тот момент. «Будто заново родился!» – шепотом делились они потом впечатлениями.

А их великий Дракон развернулся, до безудержного восторга испугав своих людей почерневшей кожей и алыми глазами, и, странно подволакивая левую ногу, двинулся обратно к портальной площадке, по-прежнему игнорируя дороги.

Набежали местные жители и скрыли собой девушку, вызвавшую гнев Джантара. Мужчины и женщины в мехах отворачивали лица, подобострастно кланялись, как положено жителям окраинных деревень при виде знати. И все же от толпы местных шла ощутимая угроза. Да только мало кто обращал на них внимание. Покачивая головами от удивления, продрогшая свита ушла вслед за Джантаром и с восхищением по дороге обсуждала мельчайшие подробности пробуждения дракона.

«Передо мной ожила легенда!» – думал каждый, не зная, как близко он был к правде.

– Николь, пора уходить. – Тахир отдернул полог и засунул голову в палатку, не переступая, однако, за порог.

Я поднялась с подушек и поклонилась Цзя-Иню, вслух поблагодарила за чай и советы, а мысленно – за все остальное. Нехотя отдала ему нагретую ладонями стеклянную банку с цветком и неожиданно для самой себя поцеловала сухую морщинистую щеку старика. Тот все кивал и кивал в ответ да гладил меня ладонями по рукам.

«Вперед», – прошептала едва слышно самой себе и двинулась за Тахиром сквозь рыночную суету, подсвеченную нарядными вечерними огнями фонариков. Вокруг разноцветных гирлянд парили мокрые хлопья снега.

Покинув рынок, мы с Тахиром направились через ярко освещенную площадь к порталам, возле которых столпилась очередь.

– Досмотр? – шепнула испуганно я Тахиру.

Тот в ответ усмехнулся и покачал головой.

Несколько тревожно томительных минут мне пришлось страдать в неведении, прежде чем очередь немного подвинулась, и я увидела царивший около портальных арок бардак.

Пузатый мужик причитал и совершенно бестолково стоял над кучей разбитых тыкв. Рыжее бесчинство, припорошенное снегом, живописно стелилось по всей портальной площадке, наглухо парализуя работу двух из трех арок… Вокруг цветисто ругались стражники, охала укутанная в шерстяной красный платок женщина, испуганно переминался мальчишка с единственной уцелевшей тыквой в руках.

Картина казалась мне совершенно обыденной, пока я не заметила, как мужик стрельнул глазами в нашу сторону. Сощурился, отвернулся и уже всерьез принялся устраивать балаган: заламывал руки, рвал волосы и на всю округу голосил о немыслимых убытках и голоде, грозящем целому семейству. Весь его гнев был направлен на безусого стражника с багровым лицом, которого, похоже, определил в виноватые.

Опасаясь давки и столпотворения, через работающую арку путников пропускали, почти не осматривая.

А когда стала подходить наша очередь, к скандалу присоединилась баба в шерстяном платке, выводя его на новый уровень. Костерила своего «мужа» в таких выражениях, что даже стражники невольно хрюкали от смеха. В итоге на нас даже не взглянули.

– И сколько они заработали? – спросила я, улыбаясь, когда за нами закрылся проход.

Тахир бросил наполненные чем-то нелепым корзинки, подхватил чистый снег и обтер им руки:

– Оно того стоило.

– Пополнил свою копилку ругательств?

Тахир коротко хохотнул в ответ.

Мы стояли у портальной площадки в его землях – у той самой, что вела к Наймихе. Мой любимый морозный ветер ласково ущипнул за щеки, приветствуя.

Добрый все-таки мороз на севере, не спешил выстудить с порога. Трогал колкими пальцами поначалу да проверял, достаточно ли внутри человека огня. И отступал, коли тепла в госте было в достатке. В столице же было вроде теплее, а я продрогла насквозь – влажный воздух, так и не набравший морозности, будто в злой досаде моментально пробирался под одежды и начисто выдувал тепло.

Тахир стряхнул снег с рук. Он не сводил с меня странного взгляда, и мне стало тошно от тлеющего в его глазах темного огня.

Стремясь как можно быстрее разорвать давящую тишину, тихо буркнула:

– Научи меня задавать координаты портальной арке.

Я привыкла к этой земле. Вросла в нее по-настоящему. Мне так хотелось в ту секунду, чтобы он задержал меня, сказал со своей язвительной интонацией: «Здесь твое место».

Но он молчал.

– У меня есть координаты джамалий. Надеюсь, что там действительно есть джамалии…

Я закусила губу от злой досады. Тахир совершенно не желал мне помочь в моей нелепой попытке попрощаться. Все стоял передо мной, широко расставив ноги, и смотрел свысока, сощурив глаза. С усилием улыбнулась:

– Передавай всем мои наилучшие пожелания и позаботься о Бесе. Не знаю как, но тебя он тоже считает своей стаей…

Я говорила быстро, глотая слова. Тахир вдруг хрипло рявкнул, тихо так и в то же время оглушительно:

– К дьяволу, Николь…

Резко выдохнув, он рывком притянул меня к себе, зарываясь пальцами в мои волосы. Нежный, ласковый поцелуй одними губами, поверхностный и все же такой обжигающе глубокий, застал меня врасплох. Я боялась не то что пошевелиться – дышать не смела.

Не плакать… Разве можно в такой ситуации плакать? Но предательские слезы ползли по щекам. От соленого поцелуя, пропитанного невысказанной тоской, кружилась опустевшая разом голова и дрожали пальцы, которыми я цеплялась за Тахира, чтобы не упасть.

Он отстранился, держа ладонями мое лицо, и медленно провел большим пальцем по моим губам, будто стирая поцелуй.

– Не смей реветь, – нахмурился мужчина. – Все, идем спасать твоего Джантара.

Только и могла, что кивнуть в ответ. Не «моего», но разве это важно?

***

Меня охватила дрожь предвкушения. Повинуясь рукам и точным словам Тахира, я передала необъяснимое и вместе тем четкое ощущение направления портальному кристаллу. Неохотно, не так быстро, как у Тахира, тусклый самоцвет вобрал мои координаты и налился изумрудным светом.

Ирдас вложил мне в руку специальный камень заряда, и я аккуратно вставила его в ячейку рядом с кристаллом направления. Я в этом мире уже полгода жила, а портал активировала впервые!

Столичные арки питаются от подземного накопителя, и путники просто платят за проход дежурному. А такие местные порталы нуждаются каждый раз в отдельном камне, наполненном магией. Два кристалла рядом мигнули, арка перехода в каменном круге налилась силой.

Три шага вперед, и морозный ветер сменился сухим шквалом, полным песка.

От неожиданности и удивления я замерла – мы вышли посреди голой пустыни, едва подсвеченной отблеском заката у кромки горизонта. Вокруг лишь потрескавшаяся земля с редкими пучками серой травы, пустой воздух и низко висящее небо, черное с одного конца и розовато-перламутровое с другого.

С легким потрескиванием схлопнулась арка портала, и на уши навалилась оглушающая тишина, наполненная лишь унылым посвистыванием ветра. Куда закинули нас координаты Цзя-Иня? Еще немного, и сумерки перейдут в ночь, а я совершенно не понимала, что делать дальше.

Покосилась на Тахира. Тот спокойно вложил клинок в ножны (когда только достать успел?) и уселся на край каменной площадки.

Подчинилась его беззвучному приказу опуститься рядом и замерла. Он взял мою левую руку и стал медленно разматывать бинты с ладони. Даже в навалившейся темноте видела, как он напряжен: вслушивается в каждый слабый шелест ветра, втягивает ноздрями воздух. По красным всполохам в его глазах догадалась, что он призвал на помощь своего зверя для обострения всех органов чувств. По сравнению с ним я ощущала себя слепой и глухой в этой пустой сердцевине высушенного плато. В горле пересохло от волнения.

Тахир достал из сумки новый моток бинтов и баночку с мазью. Я посмотрела на выздоравливающую розоватую кожу и поняла, что без мелитной мази здесь не обошлось. Не стала отдергивать руку – не видела смысла затевать бесполезную возню из-за глупых принципов. Да и что-то неумолимо жестокое появилось в лице Тахира, который неторопливо и отстраненно менял повязки на моих руках.

Когда он наматывал бинт на вторую ладонь, на секунду замер, нехорошо усмехнулся и едва слышно сказал:

– Идут.

Я обрадовано оглянулась, но разве обычные глаза могли что-либо различить в кромешной тьме, едва подсвеченной ранними звездами?

Тахир убрал остатки бинта и мазь в сумку и поднялся.

– Никаких фокусов, ясно? Держись позади меня.

– Разве там не джамалии?

– Для меня это крысы, которые спрятались на краю мира. – Тахир смотрел на меня прищурившись. – И я не жду от них ничего хорошего.

В его голосе была такая злая ненависть, что мне тут же захотелось стереть ладонями жесткость с его лица. Я лишь молча встала позади него. Он злился и имел на это право.

– Мы же не знаем, почему они скрываются здесь, – наконец прошептала я ему в спину.

– Николь, если бы я предложил тебе скрыться со мной в другой стране под другим именем, ты бы согласилась сбежать?

– Нет, я бы не смогла … – начала неуверенно говорить я, неловко переступая с ноги на ногу.

– Поэтому ты джамалия, – перебил Тахир. – Помолчи, они приближаются.

Я вся превратилась в слух, и вскоре к моему неровному дыханию, нарушающему тишину, добавился скрип сухой земли под чужими ногами.

Кто-то действительно шел.

Я невольно поморщилась: неудачное время для подобной встречи, слишком темно. И, будто в ответ на мои мысли, из-за рваных облаков выглянула луна. Тусклая, половинчатая, но даже ее света хватило, чтобы различить идущие к нам фигуры, сухо шелестевшие плащами. Они, видимо, разглядели Тахира и замерли в нескольких шагах от нас.

– Уходи, дервин, своей дорогой, тебе здесь не место, – раздался глухой женский голос.

Я скорее почувствовала, чем услышала глумливый смешок Тахира. Он, несомненно, тоже уловил презрение и ненависть, сосредоточенные в слове «дервин». Понимая, что другого выхода нет, я, не высовываясь из-за спины Тахира, тихо, но отчетливо прошептала:

– Я джамалия.

Ветер подхватил слова и неожиданно громким эхом рассыпал по высушенному темному плато. Тахир вздрогнул. Я попыталась сглотнуть, но сухость во рту помешала. В ответ раздался сдавленный шепот недоверия.

Из-за спин первого ряда вышла маленькая сутулая фигура и скинула капюшон. Под лунным светом серебром засверкали седые волосы. Ее спутницы, а я была уверена, что передо мной именно женщины, что-то зашипели, но вышедшая старуха властным движением руки остановила их недовольство и медленно подошла к нам. По дуге обогнула Тахира и протянула ко мне морщинистую руку.

– Можно твою ладонь, дитя, – раздался тихий хриплый голос.

Она долго держала мою руку и, кажется, улыбалась. В неверном лунном свете ее морщинистое лицо казалось маской с провалами вместо глаз.

– Джамалия вернулась домой, – наконец произнесла старуха. Остальные женщины словно отмерли: скинули капюшоны и окружили меня. Трогали за руки, плечи и волосы. Мне даже захотелось рявкнуть на них, отогнать, но я терпела, лишь смотрела на угрюмого Тахира, стоявшего в стороне.

Наконец смущающая меня суета прекратилась, и старуха обернулась к Тахиру. Поклонилась ему удивительно ловко и твердо сказала:

– Спасибо, что довел нашу девочку до дома. Иди, ступай своей дорогой и забудь все, что сегодня видел.

У меня от удивления рот открылся. Мне резко не понравился ни ее тон, ни то, как она говорила с нами.

– Мы вместе. Я без него не пойду, – произнесла я весьма отчетливо.

Старуха обернулась и, как маленькую девочку, начала меня уговаривать: ласково и снисходительно. Толковала, что ему там не место, что они не пускают мужчин на территорию приюта.

– Мы ему не можем доверять, – увещевала она меня.

Я вытащила руки из ее сухих и странно липких ладоней и подошла к Тахиру, который за всю их сбивчивую речь о доме и семье не произнес ни слова.

– Он моя стая…

Почему я так сказала? Почему именно этими словами? Мозолистые пальцы Тахира нашли мою ладонь и тихонько сжали. Мне стало страшно от собственных ощущений. «Зато я доверяю Тахиру больше, чем вам».

– Не вам решать, где мое место. Не хотите его пускать, что ж… Спасибо за встречу.

А внутри глупая уверенность, что они уже не отпустят меня. Во всех их движениях и словах чудилась неприятная жадность, липкое желание присвоить меня. И я знала, что в итоге они согласятся потерпеть одного дервина рядом со мной хотя бы первое время. Даже если они в ужасе от его опасно поблескивающих красных глаз.

– Хорошо, дитя, – вздохнула старуха и поманила меня за собой в ту сторону, откуда они все пришли.

Я не очень понимала, что делаю. Не было плана, не было даже идей. Лишь направление, словно я и правда тот подснежник, который просто пытается расти. Задумавшись, невольно стиснула пальцами руку Тахира.

– Просто помни о цели. Не давай им сбить себя с толку.

Спустя полчаса нас привели к другой портальной площадке без привычной каменной арки.

Надеюсь, там я смогу узнать нечто новое, что поможет мне сделать дальнейшие шаги.

Мы вышли из портала посреди маленького сада, наполненного журчанием воды, пением птиц и тяжелыми запахами цветов. Над деревьями возвышался огромный дом с загнутыми уголками крыши и красными деревянными колоннами.

Несмотря на глубокую ночь, вся территория приюта была залита светом, а жительницы, вопреки моим ожиданиям, занимались вместо сна обычными делами.

Нас вели по белым дорожкам мимо пышных кустарников. Я с изумлением увидела через распахнутые окна отдельного строения ярко освещенную комнату, где аккуратно причесанные девочки сидели за столиками и внимательно слушали, вероятно, учительницу.

Неподалеку, в беседке, залитой светом шаров, сидели юные девушки в белых кимоно с синими поддевами и вышивали. Их тонкие руки ловко мелькали над растянутыми в рамках полотнами.

Что за странная ночная жизнь? Каждый уголок джамалийского пристанища был заполнен светом. Каждая жительница занята обычным рутинным делом. А что же они тогда делают днем? Неужели спят?

По дорожке, посыпанной мелким гравием, нам навстречу шли женщины с корзинами. Удивление при виде меня моментально сменялось ужасом. Я покосилась на Тахира и невольно улыбнулась. Как давно перестала замечать гадкую улыбку и злой взгляд, обещающие неприятности? Высокий, мощный, опасный, он казался чужеродной черной ртутью в облаке безмятежного пуха.

Старуха Тхи-мин, как она представилась по дороге ко второму порталу, провела в огромный дом. На втором этаже нас разместили в комнате с двуспальной кроватью, похоже, по-своему истолковав мои слова, что «мы вместе».

Как только за нами закрылись двери, я развернулась к Тахиру, чтобы поделиться своими впечатлениями, но он хмуро дернул головой и дотронулся пальцем до ушей.

– Здесь очень и очень… красиво, – произнесла я негромко.

Тахир кивнул, соглашаясь, что приют джамалий и на него произвел странное впечатление неестественности.

Я приняла ванну и переоделась в шелковые кимоно, принесенные девочками. Они во все глаза разглядывали меня и восторженно хихикали. Отдавая сверток одежды мне в руки, сообщили, что меня приглашает настоятельница Паонг на чаепитие.

Только меня.

Они убежали, а я покосилась на Тахира.

– Я тебя провожу, а потом потренируюсь в саду. – Его глаза мерцали опасным и одновременно лукавым блеском. Признаться, пока я не разобралась, что здесь творится, оставаться одной не очень хотелось. Мысль, что Тахир будет неподалеку, меня успокоила.

Мы вышли из комнаты и спустились вниз, где ждущие нас девочки подхватили и повели вглубь сада, в невероятной сказочности которого мне чудилась жуткая вычурность.

Около чайного домика, наполненного светом свечей, меня ждала высокая немолодая женщина с татуировкой на лбу. Ее длинные черные волосы, тронутые сединой, были перехвачены кольцом у правого плеча. Красное кимоно, туго перетянутое широким поясом чуть выше талии, блестело золотой вышивкой в бесчисленном количестве огней.

Она, поджав губы, проследила, как Тахир сжал мою руку и нарочито небрежным шагом ушел по берегу пруда на другую сторону.

– Вы удобно устроились? – заботливо спросила Паонг спокойным высоким голосом, когда я уселась после обмена поклонами и приветствиями на круглую подушку у низкого столика.

Уловила, как дрогнула ее рука. Похоже, Паонг так же, как и другие хотела дотронуться до меня, но сдержалась. «Всем бы ее выдержку», – невольно подумала я.

– Благодарю, все замечательно, – ответила и расправила складки кимоно, как того требовал этикет.

Несколько минут мы молчали. Паонг изящными движениями наполнила крохотные чашки первой порцией чая и выплеснула его на землю.

– Расскажи мне, дитя, как ты стала джамалией. Откуда ты родом?

Наставница налила новую порцию чая, аккуратно подула, чтобы охладить его, и подала чашку мне.

Я поморщилась от надоевшего уже «дитя», сделала маленький глоток и сдержанно рассказала общие факты: что это тело сьяринты, принадлежащее ранее семье Юндай. Что меня вселила его мать, но причины ее поступка мне неизвестны. Что сила была во мне изначально, а теперь я пришла за знаниями. Точка.

Паонг, сидевшая весь мой рассказ неподвижно прямо, аккуратно поставила крохотную чашку на стол и делано поморщилась:

– В нашем хранилище среди прочего лежат и камни душ. Когда и зачем их изготовили – я не знаю. Никто не знает. Говорят, что в них сосредоточены души джамалий. Мы пробовали вселять их в сьяринт, но получались обычные женщины.

Паонг с заметным отвращением посмотрела на фигуру Тахира, ясно видневшуюся в свете фонарей. Ирдас кружился на противоположном берегу маленького пруда в знакомом мне танце силы.

– Много лет назад, когда я была девочкой, одна из послушниц сбежала, прихватив немало ценного из нашего хранилища. Видимо, она надеялась получить за украденные вещи деньги. Похоже, через скупщиков и продавцов камень душ и попал к госпоже Юндай.

«Или она и есть та сбежавшая девочка», – мысленно добавила я про себя.

– А теперь ты вернулась домой, дитя, – ласково проговорила Паонг и разлила новую порцию чая.

Мать Джантара родом из приюта джамалий… Я внутренне осеклась. До сих пор ведь не встретила здесь ни одной джамалии. Лишь нэнки. Даже настоятельница. Неужели Тахир прав, и джамалий больше нет?

– Почему вся жизнь тут идет ночью? – спросила я совсем не то, что хотела.

– Здесь недоброе солнце: от него болит голова и сил совершенно нет. А ночью хорошо.

Я кивнула, принимая ее ответ. Паонг, не обращая внимания на мое угрюмое молчание, принялась рассказывать, как у них тут все чудесно устроено. О школе, о саде, о мастерских пряностей и трав, о чайной фабрике…

Но я, занятая исключительно тем, чтобы разгадать причины чудившейся неестественности, не слышала и половины того, что она говорила.

– Что вы знаете об исшахинах? – перебила я в итоге ее приторную речь.

– Глава жреческого ордена Ясагай-кхаин и его помощники. Когда-то исшахины решили, что магия исчезает из-за нас. Теперь нам приходится скрываться тут.

Я посмотрела в ее незамутненные пустые глаза. Что же ею движет?

– Где ваши ирлисы? – спросила я наугад.

– Они ушли очень давно. Не смогли здесь жить, – доброжелательно улыбнулась Паонг, – не переживай, ирлисы не нужны нам, ведь здесь мы в безопасности.

Что за бессмыслица? Неужели здесь слишком душно и жарко для ирлисов? Но я точно помню, как в моем мире большие кошки легко приспосабливались к жизни в жарких прериях. Здесь что-то еще. Но я никак не могла собрать картину воедино.

Паонг хлопнула в ладоши, и к нам подбежала девочка-подросток с озорными карими глазами.

– Лиен устроит тебе небольшую экскурсию. Помни, дитя, ты теперь дома. Здесь тебе ничего не угрожает.

На остатках вежливости я поблагодарила за чай, поднялась со скользкой шелковой подушки и пошла вслед за Лиен. Худенькая девочка в персиковом коротком кимоно едва сдерживала радость, гордая тем, что ей позволили устроить мне экскурсию. И в первую очередь она показала мне огромные залы, заполненные сохнущими растениями.

– Со всего мира сюда свозят, – доверительно шепнула Лиен, – даже из Белых земель!

Она схватила меня за руку и потянула:

– Пойдем, покажу самое ценное.

По длинной лестнице мы забрались под крышу большого дома. В тусклом свете желтых шаров на длинных столах ровным слоем лежали сморщенные цветочки, в которых едва угадывался знакомый мне по давнему походу голубой вереск, росший только в Белых землях. Его запах въелся когда-то в мою одежду, а после снился по ночам.

Что-то царапнуло меня, и я никак не могла уловить беспокойную мысль. Оглянулась и увидела то, что, наверное, и потревожило мое подсознание: на крючке у двери висела холщовая сумка с зеленой нитью. Надо же, как она похожа на мою, ту, которую я оставила когда-то очень давно у травниц. Может, здесь не только пряности, наполненные магией, изготавливают, но и сумки такие шьют?

Улыбнулась, словно старому знакомому, и покинула сушильню под крышей.

– А здесь у нас детский сад. – Лиен махнула рукой на застеленную бамбуковыми циновками площадку в окружении невысокого забора. Я с улыбкой посмотрела, как две малышки играли в куклы, а рядом сидела женщина и читала им книжку. Впервые за последние часы увиденное казалось мне правильным, пока не перевела взгляд на руки детей.

Меня словно током поразило: в руках одной из девочек был котенок из белой кости. Точно такой же, как когда-то я купила на рынке, а потом оставила в сумке у травниц. Невольно оглянулась вокруг в поисках той шелковой шали, с монетками по краю.

Травницы, запечатывающие собственные эмоции…

Травы, не испорченные негативными мыслями…

Кто мог изобрести печать, запечатывающую эмоции?

На какие деньги существовал посреди пустыни богатый приют, утопающий в зелени и магических огнях?

Сомневаюсь, что торговля травами окупала всю эту неестественную роскошь ночной жизни.

– Милая, а где у вас производство мелитной мази? – наугад спросила я немеющими губами.

– Наставница велела туда не водить, – насупилась Лиен.

– Ну и не надо, – ласково ответила я, холодея. А девочка расслабленно выдохнула и скакнула на одной ноге. Нэнка, которой не стать джамалией.

Здесь нет ни одной джамалии.

И не будет.

– Ей более трехсот лет. Знаешь, чем они ее кормят?

Мы стояли с Тахиром на стене, немного левее башни, через которую шел проход к светящейся пещере со старицей. Уставшую Лиен с осоловелым взглядом я отправила вниз, в наполненный огнями фонарей сад. Она с радостью оставила нас и убежала к своим подругам. В перевернутом мире приюта наступал вечер, до нас долетали веселые голоса и даже песни. Ночные мотыльки, слишком юные, чтобы ощущать безжизненную пустоту мира вокруг, отдыхали и развлекались перед сном.

Приближался рассвет. После выматывающего гула голосов в голове мне хотелось тишины и немного покоя, вид светлеющей кромки горизонта наполнял меня умиротворением.

– Чем? – не сразу, с ощутимой заминкой, спросил стоявший рядом Тахир.

Я обеспокоенно обернулась и заглянула в его глаза. Ох, налившиеся алым огнем, они выдавали разбуженного и рвущегося на свободу зверя. Как я могла забыть! Он слишком долго давал мне силу там, внизу, у старицы, и теперь наверняка испытывал боль в истерзанных венах. Я была так погружена в свои мысли, в открытия и переживания, что даже не заметила, с каким трудом вырывается его дыхание. Не раздумывая, взяла за руку и прижала к своей щеке. Тахир прерывисто вздохнул, не сводя с меня тяжелого взгляда.

– Вашей кровью, – нехотя ответила я, досадуя на себя, что так не вовремя подняла отвратительную тему. – Похоже, Верина и ей подобные заплатили своей жизнью за существование старицы.

– Твари, – по сдавленному рыку я скорее угадала слово, чем услышала. Я поглаживала пальцами его окаменевшую ладонь с отросшими когтями, помогая утихомирить разбуженного зверя, и говорила обо всем, что приходило в голову:

– Так странно, я теперь столько всего знаю, но это словно чужие знания, не мои. Даже сформулировать не могу, все застряло на уровне подсознания, смутных образов. И я точно знаю, что моими эти знания станут, только когда я подберу им слова.

В этом приюте, в точке нарушенного равновесия, зверь Тахира получал невиданную поддержку от самой природы, истосковавшейся по черной силе. Я не просила его помочь мне там, в пещере. Но наверняка мужчина инстинктивно ощутил эту давящую пустоту, вытягивающую его зверя наружу. И он выпустил его, щедро поделился со мной нужной силой. А теперь стоял передо мной и пытался усмирить бушующую кровь.

Местные нэнки, похоже, подсознательно опасались именно этого.

– Вначале было слово… – машинально повторила я, целуя его руку в центр ладони. Ну, давай же!

– Мм-м?

Я незаметно выдохнула. Очертания чешуек, проступившие на висках, постепенно смазывались с каждым его медленным вздохом.

– Так говорили в моем мире: «Вначале было слово». Сколько помню, постоянно находила в этой фразе все новые и новые для себя грани. Даже не передать, как она сейчас подходит моему состоянию. Вот только пока не хватает этих самых слов. – Я запнулась. – Ваша кровь – это жизнь. Поэтому старицу и поили вашей кровью.

– Я думал, вы даете жизнь, – наконец разлепил губы Тахир.

– Оглянись – джамалии высасывают жизнь из мира.

Первые лучи солнца выглянули из-за горизонта и беспощадно высветили все трещины, избороздившие мертвую землю. В рассветном косом освещении край выглядел особенно истерзанным. И мне пришла в голову безумная мысль, что вовсе не ради мелитной мази травницы выкачивают жизнь из дервинов, а ради поддержания своего страшного оазиса.

Нам нужно убираться отсюда как можно скорее. Я закусила губу.

– Мне нужно вернуться туда, к источнику всего неправильного в этом мире. В Белые земли.

Лицо Тахира скривилось в гадкой, издевательской усмешке, полной скепсиса и якобы сомнения в моих умственных способностях. О, значит, он пришел в себя, раз начал шутить. Я невольно улыбнулась в ответ.

– Прошу, не сейчас и не здесь. Мы поспорим с тобой до хрипоты, если захочешь, но нужно уходить.

– У них направленный закрытый портал, – моментально стал серьезным Тахир и подобрался. – Тихо уйти не получится. Придется пошуметь, чтобы они выдали нам координаты.

Ах, вот почему нам пришлось делать тот непонятный переход по пустыне от одного портала к другому. Вот почему не было привычной каменной арки. Вот почему нас никто не охранял.

– А знаешь, кажется, в том ворохе информации, которую передала мне старица, есть и координаты.

Но они нам не пригодились. У портала стояла Паонг. У ее ног лежала объемистая сумка, видимо, собранная мне в дорогу. Она видимо поняла, что я смогла пообщаться со старицей, и смотрела с вызовом, готовая дать отпор на любое обвинение. Вот только я не была ей судьей. Во мне расцвела, скорее, благодарность, что загнанные в угол, точно крысы, они все же сохранили источник мудрости джамалий, хотя и не могли из него испить. Я кивнула Паонг, перехватила протянутую сумку и шагнула в открытый портал.

Николь протянула руку и коснулась волос Тахира. Они сидели у разожженного камина и расслабленно смотрели на огонь. За окном сгущались сумерки.

Николь наконец разгадала, в чем секрет его стрижки: непослушная грива обрезана точно по линии разделения между простыми и благородными. Желание быть вне системы… В этом весь Тахир.

Они оба вне системы.

Николь нервно облизала губы, понимая, что с этой секунды больше не хочет оглядываться и спрашивать себя: а получилось бы у них нечто большее? Когда нет будущего, можно позволить себе любое настоящее, даже если в него примешано немало неправильного. Не то место и неподходящее время, и лишь в одном Николь не сомневалась… Мужчина правильный, и от этой простой мысли у нее перехватило дыхание.

Это знание всегда было в ней, ведь Тахиру она доверяла с первой секунды, вопреки всему. Невзирая ни на язвительные улыбки, грубые слова и попытки оттолкнуть. Не телом доверяла… душой.

– Поцелуй меня, – прошептала она несмело.

Тахир вздрогнул и медленно повернулся к ней.

– Ты уверена?

Его Николь, такая хрупкая и сильная одновременно… Сердце неимоверно долго отсчитывало удар. Тахир провел рукой по волосам девушки и обхватил ладонями лицо, ловя взгляд.

– Я верю тебе, – ответила она совершенно искренне.

Он нежно коснулся губами ее щек, виска, линии подбородка, так, словно боялся спугнуть. Легкое касание, обмен вдохами. Николь застонала от желания получить нечто большее, и Тахир прижался к ее губам в уверенном и требовательном поцелуе.

Стук ее сердца оглушал, и от избытка чувств он прикусил нижнюю губу Николь. Она в ответ лишь сильнее распахнулась, показывая, что нуждается в нем.

– Еще не поздно меня остановить, – зарычал Тахир, с трудом отстраняясь.

Но желание уже бушевало внутри Николь, сметая доводы рассудка и едва слышное чувство вины, она сама тянулась к нему, жадно обнимая руками.

Сорванная одежда, пылающая кожа, трепет первого прикосновения, бережное исследование, смывающее всякую нервозность. Глаза Тахира разгорались темным пламенем в ответ на нежный свет Николь.

Шальные взгляды, прерывистое дыхание. Время, застывшее на краю сознания. Тахир медленно двигался, сгорая от желания впиться пальцами в нежную кожу ее бедер, чтобы наверняка остались синяки. Удовольствие от обладания Николь, тягучее, острое и тяжелое, будило в нем ненасытного зверя, превращая томительное погружение в сладкую пытку. Тахир хотел продлить этот невероятный момент как можно дольше, но Николь между стонами жарко прошептала:

– Тахир! Еще…

Ее чувственный, охрипший от страсти голос снес остатки нежности. Невозможно сдерживаться, когда желанная женщина, распластанная и открытая, всхлипывает твое имя, приподнимая бедра в бесстыдном приглашении взять больше. Нежное скольжение сменилось неистовыми жесткими толчками. Тахиру необходимо было полностью окутать ее, достать до самой сердцевины, где сияло невероятное тепло души. Заполнить собой, слиться. И Николь отчаянно и покорно двигалась вместе с ним, таяла и металась, хватая ртом воздух.

– Моя, – говорили его глаза.

– Твоя, – тихо отвечала ее душа.

Он излил в нее все: любовь, необходимость и надежду. Николь, выгибаясь и содрогаясь от острой вспышки блаженства на грани боли, приняла его целиком.

– Научи меня ругаться.

– Мм-м? – удивился расслабленный Тахир и протянул мне чашку с дымящимся чаем.

Я старалась отключить голову и просто верить ощущениям. Не страхам, не заполошным мыслям, говорящим на языке испуга, а телу. Пусть что-то внутри меня билось в ужасе от идеи идти в Белые земли вот так, без оглядки, без настоящего понимания, что там ждет, но я позволила себе просто быть. Быть здесь и сейчас – женщиной, которую любят. Не жаждут, не пьют, не присваивают.

От мысли, что все может быть иным, у меня захватывало дух, и кружилась голова. И я инстинктивно разделилась – одна часть меня волновалась, переживала и слишком много думала, а другая наслаждалась ласковой тишиной, словно не мне завтра уходить в Белые земли, не мне вступать в пугающую и слишком невозможную жизнь. Завтра я стану чертовым цветком и буду просто «расти вверх». Просто идти вперед в надежде, что не собьюсь с шага. А сегодня…

– Я хочу напиться и выругаться, как чернорабочий, есть ведь у них какие-то особые выражения?

Тахир уселся рядом и одной рукой притянул меня к себе.

Кого я обманываю: неведомое будущее пугало меньше, чем то, что происходило сейчас между мной и Тахиром. Безумное, волнующее, с ноткой горечи, от которой хотелось немедленно сбежать. Но мужские сильные руки так крепко держали меня за плечи, за бедра, за самое сердце, что мне оставалось лишь покориться.

Я приоткрыла Тахиру дверь, потому что мерзла от страха, а он ворвался теплым живительным огнем, ломая мою устоявшуюся картину мира. И мне захотелось дышать полной грудью, без стесняющего испуга. Хотя бы сейчас.

Благодаря стае ирлисов мы добрались до Тумана в считанные дни. Неведомыми путями, звериными дорогами.

Нас вел Шрам, остальные скользили темными тенями по изрытым склонам неподалеку. С согласия вожака мы соорудили из ремней переметные сумки и часть поклажи доверили сильным зверям, спокойно воспринявшим идею взвалить на свои спины чужую ношу.

На вечерних привалах я с помощью друзей искала слова, чтобы вызволить из глубин своего подсознания полученные знания от джамалий. Хотела придать форму всему, что ощущала и не понимала одновременно.

Похоже, раньше в этом мире были особые понятия – утерянные, забытые, которых мне теперь остро не хватало. И кто знает, может, те, кто будут после меня, придумают в итоге новые обозначения. А я пыталась обойтись словами, что были в моей голове.

Я размахивала руками, рисовала на песке и даже пыталась лепить из теста. Говорила сумбурно и путано.

– Если представить, что магия – это вибрации, особые волны, то вы, дервины, излучаете низкие, как рычание зверя. А наша как… как…

– Как девичья песня на летнем гулянии, – недвусмысленно подмигивая, подсказал Эйдан. – То есть, если я найду себе джамалию и женюсь, то стану сильнее?

Тахир мрачно скривился. Мы не стали рассказывать спутникам о том, что видели в приюте джамалий. Или, вернее, в приюте нэнок.

– Нет, – мягко возразила я Эйдану, – ваш зверь созревает рано, и тут нужна материнская любовь, ее сила. И все равно у всех разный потенциал. Я вот думаю, раз твою мать привечал Цзя-Инь – может, она была нэнкой? И поэтому у тебя вообще проснулась кровь дракона…

Я осеклась и отвела глаза.

– …Хотя я из простолюдинов, – Эйдан сам закончил за меня мысль, ничуть не обидевшись. Покрутил прутья, на которых пеклись лепешки, и проговорил минуту спустя:

– Похоже, мать Джантара была из ваших. Это бы объяснило, как в роду, в котором кровь дракона давно ослабла, вдруг появился столь сильный дервин.

Я перекинула с ладони на ладонь пустую охранку, зарядить которую так и не получалось, и кивнула.

– Да, она из наших…

Эйдан снял прутья с камней, переложил лепешки на подготовленные листья и подкинул хворост в огонь, блики которого замерцали в круглых глазах ирлисов, лежащих широким кольцом вокруг лагеря.

– Сдается, Макинсай не просто так вдруг решил пойти против жреческой власти. Ведь всех все устраивает, даже императора… но не его.

Мы замолчали. А я подумала о судьбе матери Джантара. Девочка, сбежавшая из приюта сдавшихся нэнок, нашла свой способ переломить ход истории. Сделала все, что могла, добралась до самого верха и почти… почти победила. Ведь меня призвала именно она. А значит, я часть ее истории.

– Мы нужны друг другу в момент роста. Ты был прав, Эйдан. Джан должен был дойти до источника и получить свою фальшивую силу. А я должна была идти рядом с ним. Пройти по Белым землям, столь насыщенным черной силой. Пережить край безумных зверей. В эпицентре низких вибраций… познать, что такое любовь и желание делиться любовью. В таких условиях любая нэнка сильно бы выросла, да только не смогла бы остаться в здравом уме.

Я замолчала, не в силах продолжать о том, что мне суждено, похоже, было уйти от Джана, потому что рядом с ним я не смогла бы полюбить себя. А это тоже важная часть становления джамалии.

Тот путь, который обычная женщина проходит долгие годы, обретая силу в зрелости, примерно к тому времени, когда подрастают сыновья, я прошла за полгода. Вынужденно. Вот она, та самая кетаста.

Когда ко мне пришел Джан на ту поляну… тогда я и стала джамалией, вернее, неистово захотела ею стать, до сожженных ладоней. И мне теперь не нужен дервин, чтобы расти. Не нужна опора, чтобы постигать грани своей силы. Как взрослый дракон, умеющий летать, не нуждается в отцовском подбадривающем крыле.

Осознание, как красиво сплелись нити судьбы, наполнило меня надеждой. А вдруг я и правда выживу?

Я сняла горячие лепешки с прутьев и тихонько подула. Поднялась и пошла искать Тахира. Он сидел далеко от нас, в темноте вечера, на огромном валуне рядом со Шрамом. Взрыхлял ему шерсть и мрачно смотрел, как я к ним приближалась. Пугающе спокойный, молчаливый, и мне не нравилось, что я перестала его понимать.

– Я знаю, почему ты все это рассказываешь. Так вот, имей в виду, – вдруг тихо рявкнул он мне в лицо, – я не верю во всю эту чепуху с временными делами. Ясно? Не смей настраиваться на поражение. Слышишь? Ты слабеешь, если идешь к смерти, а ты не просто идешь, ты летишь туда, как шальная бабочка. Не смей. Борись. Ты –джамалия, первая настоящая за черт знает сколько лет! А ты решила сдохнуть?

Я застыла перед ним, прерывисто вдохнув, и неловко смяла кусок лепешки в ладонях. Впервые за последние дни слышала от него такую длинную речь! Грустно улыбнулась в ответ и покачала головой. Тахир прищурился, несколько секунд помолчал, а потом спокойно добавил:

– Я не отговариваю тебя от похода. Мы все идем с тобой, сама же видишь. Но если ты не будешь верить в себя, что тогда останется нам?

Он соскочил с камня и прошел мимо меня к костру. Я стряхнула рассыпавшуюся лепешку с ладоней и вернулась вслед за Тахиром. Замерла на краю светлого пятна от костра и решила задать вопрос, который меня мучил с самого начала:

– Почему вы идете со мной?

Они переглянулись и практически одинаково пожали плечами, мол, а как иначе.

– Потому что ты идешь по нити своей судьбы, – как-то совершенно обыденно сказал Эйдан.

– Кетаста, – кивнула Талиса с сигаретой в руках и выпустила плотное облако дыма.

– Я не понимаю.

– Скажи, ты видишь перед собой выбор?

– Нет.

– И ты пойдешь туда в любом случае? Даже если мы уйдем все по своим делам?

– Да. – На секунду, правда, стало жутко от мысли, что они могут просто взять и уйти.

– А у нас есть выбор, значит, лишь твоя дорога сейчас важна.

Не помню, чтобы в моем мире было подобное ощущение себя и судьбы у живущих там людей. Каждый сам по себе. Я никогда не задумывалась, что рядом есть люди, которые идут тяжелой дорогой, и им не свернуть. И что их дорога была важна, а не моя. Но как они определяют, когда желание присоединиться к чужому пути верное?

Ранним утром я поднялась и уставилась на горизонт. Там между двумя приметными зубцами, в небольшом углублении и клубился невидимый нам пока Туман. «Молочные ворота в преисподнюю», – мрачно пошутила я про себя и вздрогнула. Слишком приближенной к реальности оказалась моя шутка.

Но Туман пока невидим, и дойдем до него мы лишь к позднему вечеру. А сейчас вокруг любимая мною земля, сочная, живая даже в середине зимы. Редкий кустарник стоял голый, но изумрудная трава упрямо блестела из-под опавшей бурой листвы. Да удивительно стойкий вереск жался к камням, не соглашаясь засыпать до весны. Даже ночной мороз, оставляющий к утру белоснежные полосы инея, не мог перебороть землю в ее жгучем желании жить.

А снег тут и вовсе не выпадал. Было пару раз, что сыпались сверху белые хлопья, но уже на подлете к земле они обращались в ледяные капли дождя. И все же, несмотря на неуютную погоду и тревожную неизвестность впереди, я была странно счастлива. Может, оттого, что впервые за последние дни показалось солнце, а может, потому, что смогла вместе с Тахиром зарядить охранки. Я практически не спала этой ночью, но сила до сих пор бродила в моей крови и наполняла шальным весельем.

– Николь, не трать силы! – рявкнул на меня Тахир, оглянувшись. – Мы справимся.

Словно черные ангелы смерти, три дервина носились вдоль периметра охранок и сминали подступающие волны безумных зверей. Я сидела в центре, на мешках с вещами, тяготясь бесполезностью. Верила в силу и могущество дервинов, источающих жар разбуженных внутренних драконов, но все равно переживала.

Мне пришла мысль, что раз здесь царствует густая низкая вибрация ненависти и безумия, то по обычному закону сохранения равновесия природа должна щедро откликаться на мой зов, чтобы через руки хлынула светлая сила и заполнила безумный край.

И я попробовала. Развернула ладони и расслабилась. Никогда еще не пыталась наполнить светлыми эмоциями столь большое пространство. Словно огромный колодец вместо привычной кружки. Но я оказалась права: сила не просто потекла из меня – она хлынула бурным потоком.

Дикие собаки, набрасывающиеся на мечи дервинов, словно споткнулись. И кровавая бойня с яростным врагом начала превращаться в тошнотворное избиение растерянных, сбитых с толку зверей. Тахир сразу понял причину перемены поведения тварей и рявкнул на меня. Но я в ответ лишь улыбнулась, потому что он был неправ. Я не тратила силы, скорее, наоборот – открыла собой невидимый кран, и теперь через меня хлестал светлый поток, оттесненный неведомым Одасо. И не будь я сьяринтой с кровью дервина, давно бы сошла с ума в этом бушующем водовороте двух сил.

Я вскочила на ноги, переполненная эмоциями так, что хотелось петь и кричать. От возбуждения… Ликованием я сметала ненависть, чистой радостью распыляла безумие. И на короткое время восстанавливала на небольшом клочке земли изначальное равновесие. Только и всего.

Но от мысли, что чем ближе подходим к Одасо, тем сильнее я становлюсь, меня охватила надежда. Разве не в этом весь смысл? Каким бы сильным ни был Одасо – я способна стать такой же!

Я слилась с танцующими потоками дикой силы, наслаждаясь невероятным ощущением могущества и полета. Казалось, весь край торжествовал со мной наступление пьянящего умиротворения. Я уже не видела ничего вокруг. Лишь безграничные потоки двух сил. Не добрых и не злых. Изначальных. Как ласково льнула темнота, истосковавшаяся по свету, к белым лучам, возвращавшимся в безумный край через мои руки.

И я потерялась.

Если финишная точка эмоций дервина – безумие, то у нас, джамалий – потеря связи с телом. Именно это и случилось с той старицей в приюте нэнок. Но она готовилась многие годы и нарочно создала для себя заземляющее пространство, навесила мысленные якоря и подсознательные крючки, чтобы закрепить себя около покинутого тела, задержать себя на пороге небытия.

А я так обрадовалась щедрому потоку силы, что позволила ей течь бесконтрольно и потеряла связь сама с собой. Будто с разбегу нырнула в бесконечный океан света и заблудилась. И теперь падала вверх и не знала, как остановиться.

Вот почему до нэнки растут так медленно, постепенно, вот почему женщина лишь к зрелому возрасту получает право стать джамалией: тяжелая обычная жизнь – само по себе прекрасное заземление. А я – глупая нэнка, дорвавшаяся до могущества.

Радость сменилась страхом, но шумящие вокруг потоки силы больше не зависели от моих эмоций. Я бестолково металась в океане света, испуганная и потерянная, пока не услышала сочные рычащие вибрации, зовущие меня.

– Николь, да остановись ты!

Распахнула глаза и увидела перед собой злого донельзя Тахира, моего дервина, вернувшего меня своей земной силой обратно подобно гравитации.

– Это было… ух ты, – на выдохе потрясенно произнес Эйдан, сидевший рядом.

– Перегоришь же сейчас! – рявкнул Тахир на меня, так и не поняв, что покрасневшие ладони, будто ошпаренные кипятком – не самое страшное, что со мной произошло.

– Спасибо, – выдавила я, холодея от мысли, что могла и не вернуться.

В этом безумном краю я могу черпать силу бесконечно, но это ложное могущество, и я чуть было не проиграла, погнавшись за ним.

Послушно села обратно на землю среди охранок и закрыла глаза, вслушиваясь в окружающее пространство.

– Он смотрит, – прошептала я совершенно уверенно.

Пустотой, наполненной осознанной вибрацией, показался мне неведомый взгляд. Волосы зашевелились от ужаса. Единственная мысль, что эта неведомая сущность, похоже, не имеет возможности физического воздействия. Только эта мысль и подпитывала хрупкую надежду, поблекшую после понимания, что мне не сравниться силой с неведомым Одасо. Ведь я просто человек.

И впервые за все время мне захотелось обратиться к богам с молитвой.

– Не нравится мне все это, – глухо сказала Талиса и сбросила сумку на землю.

У подножья крутого склона среди острых скал скрывался проход в логово Одасо, а перед ним бурлила огромная свора диких зверей.

После моей выходки что-то изменилось. Словно Одасо обжегся и отпрянул. До широкого ущелья, скрывающего вход в пещеры, мы добрались без помех. Одиночные твари, случайно попадающиеся на пути, проблем не доставляли. Поэтому мы шли быстро, не забывая, что расслабляться рано.

Я больше не рисковала, не отзывалась на ноющий зов края. Сосредоточилась на своих спутниках, мысленно окутывала их невидимыми коконами тепла, будто пыталась укрыть от опаляющего дыхания ненависти хищного края.

Теперь мы стояли на последнем холме между огромных валунов и рассматривали загнанных в ущелье кровожадных хищников, собранных, похоже, со всего края.

Эйдан передернул плечами и прошипел:

– Да сколько бы их ни было – все равно перебьем. В чем смысл?

– Чтобы вывести вас из себя, а потом подчинить, – спокойно ответила я, наблюдая, как Тахир достает из сумок комплект охранок и расставляет двойным кругом, очерчивая место нашей стоянки.

– Черта с два, – оскалился в ответ Эйдан и потер ладонью подбородок.

– Разве я тебя уже не раздражаю? – невольно поинтересовалась я и слабо улыбнулась.

– Еще как! – зло фыркнул Эйдан. – Мелкая пигалица, которая за каким-то чертом потащила нас в этот безумный край. Наплела небылицы про чужака, захватившего разум исшахинов, и про убитую силу джамалий. А мы, как бараны, повелись и теперь пачкаем свои клинки о презренных тварей.

Я беспомощно смотрела на его лицо, искаженное яростью, и не понимала, что же теперь делать дальше. Эйдан хищно улыбнулся, клацнул зубами и рассмеялся, довольный произведенным эффектом.

– Да шучу я. Либо ты ошиблась, и там ничего нет, а мы всего лишь слегонца прогулялись. Либо…

Улыбка сползла с его лица, уступив место ожесточенной гримасе. Он наклонился ко мне и произнес медленно, зловеще:

– Но, к моему сожалению, ты не ошиблась, Николь. Потому что это стадо тупых исчадий ада определенно сюда согнано что-то охранять.

Мы все снова развернулись к беснующейся своре хищников. Тощие встопорщенные призраки самих себя метались среди редких почерневших деревьев, рычали и огрызались друг на друга, одержимые лютой жаждой крови.

– Сдается мне, эти охраннички прикончат друг друга и без нас, – добавил Эйдан и зло сплюнул.

– Нет времени, – поморщился Тахир, завершивший расстановку охранок.

Эйдан вздохнул, потянулся и потер ладонью затылок:

– Да уж, если эти твари нас ждут, значит, и исшахины в курсе. Наверняка сюда уже двинулась целая армия.

– Тогда понятно, к чему весь этот цирк, – нахмурилась Талиса.

Я закусила губу и вопросительно взглянула на Тахира. Он усмехнулся и коротко пояснил:

– Время тянет, гад. Но это даже хорошо.

– Почему?

– Боится нас, – злорадно проговорил Эйдан, опустил мне на плечо ладонь и стиснул шутливо. – Признаться, вчера я тоже тебя испугался. Волосы дыбом, глаза белые, воздух вокруг спиралью закручивается. Густой такой, прям видно. Брр…

Я невольно улыбнулась и буркнула:

– Ваша сила тоже не верх красоты.

Эйдан в ответ хохотнул и хлопнул пару раз своей тяжелой ладонью по моему уже онемевшему плечу. А я поежилась: так ведь и не рассказала им, что в тот момент наш поход мог бесславно закончиться. Невольно потерла лопнувшую кожу на тыльной стороне ладоней. Я ведь шла буквально с пустыми руками.

Но все это ерунда. Стена из бешеных тварей важнее.

– Поиграем? – ехидно поинтересовался Эйдан у Тахира.

Хищные улыбки, полные злого предвкушения. Алые всполохи на дне глаз.

– Ладно, мальчики, развлекитесь, – проговорила Талиса, – а мы, девочки, посидим, полюбуемся.

На этих словах Эйдан многозначительно хмыкнул, взглянул на девушку, скинул верхнюю одежду, оставшись лишь в грубых кожаных штанах, и с хрустом наклонил голову вправо-влево, разминая мышцы.

– Ради тебя, дорогая, что угодно. – Эйдан сверкнул глазами и нарочито повел плечами, демонстрируя силу, покатившуюся по телу. На играющих мускулах переливались старые шрамы с вязью татуировок.

Талиса фыркнула и отвернулась, но по уголкам подрагивающих губ было понятно: она получает удовольствие от маленького представления Эйдана.

– Давай уже, наживка, скачи, – пихнул его под ребра Тахир и тоже начал скидывать всю лишнюю одежду.

Эйдан тем временем спустился с нашего холма, беря правее, и подкрался к беснующейся своре. В одну секунду выскочил из своего укрытия, швырнул камень в ближайшую тварь и бросился назад к Тахиру, занявшему удобную позицию между двух кусков скалы пониже нашей стоянки. Я даже испугаться не успела, как осознала, что вслед за Эйданом бросилась лишь самая малая часть хищников.

– Все закончилось, Николь. Остановись. Тихо, больше не надо. – Джантар мягко отдернул меня за плечи от воды.

Я открыла глаза и увидела, что процесс распада уже идет сам собой, верно распространяясь все дальше и дальше по воде. Обычное подземное озеро возвращало свою природную цельность и естественность. Так красиво.

И тут меня сшибла с ног боль, что так терпеливо ждала, когда же я выполню свою задачу. С особой жестокостью вцепилась в руки, ломая мне пальцы в мучительной судороге. Мир вокруг, едва прорисованный светом от факелов и охранок, слился в мутную пелену ускользающего дыма. Все вокруг закружилось, а во рту появился металлический вкус крови.

– Вот дьявол, – ругнулся над моим ухом Джан, одним движением поднял на руки и отнес к стене, поближе к трепещущему свету.

Я не побоялась распахнуться огромной силе, ведь теперь меня на земле крепко держало осознание, что даже свет бывает злым, а заемное могущество ведет к поражению. Не пыталась присвоить себе равнодушный океан сияния, проникающий в меня по простому закону равновесия. Я позволила течь отвергнутому свету в черные воды озера, не путая его с собственным теплом сердца, и заплатила за самовольное вмешательство своими же руками.

Талиса сидела, прислонившись к огромному валуну, страшно бледная, вся в крови, лишь лицо чистое, видимо, Эйдан уже умыл. Он вставил ей сигарету в зубы и поднес магниво. Талиса, закрыв глаза, затянулась и надсадно закашляла багровым дымом, Эйд только и успел подхватить вывалившуюся из ее рта сигарету.

– Жить будешь, – как-то совершенно буднично сказал он ей и тоже затянулся.

Впервые видела, чтобы Эйдан курил.

С другом насмерть драться… такое не забудешь теперь.

Мы вышли из темноты гор лишь несколько минут назад. Джантар подошел к раненым друзьям и что-то тихо принялся им объяснять.

Я не вмешивалась. Стояла и вглядывалась в окружающий мир, казавшийся таким огромным после суток в пещерах. Над левым плечом поднималось солнце. Меня больше всего поразила удивительная чистота. Будто и не было здесь раньше многочасовой резни. Не сверкали клинки в багровом свете заката, не бугрились мышцы под исполосованной кожей у воинов, не чавкал под ногами бурый снег. Будто не гуляли нескончаемым эхом между склонов яростные вопли и предсмертные визги.

Я застыла, восхищенная наступившей тишиной и покоем. Какими бы грандиозными ни казались события внутри гор, жизнь снаружи шла своим чередом. Сутки, которые я провела под землей, спокойное небо потратило на бережное укрывание поля битвы толстым слоем чистого снега. До весны. А после проливных очищающих дождей сюда вернутся ирлисы и приведут за собой иную жизнь.

Я щурилась на солнце, не сразу осознавая, что тихо пою. Ту самую песню про пташку в ожидании чуда.

Сзади раздался вторящий мне низкий голос Эйдана, помогавшего мне песней выпустить весь пережитый ужас и напряжение.

И даже когда мы допели последний куплет, я не могла выбраться из захватившего меня странного состояния. Нежное растворение, мягкое небытие. Даже сердце билось редко, подчиняясь моему замедлению.

Вокруг Эйдан и Джантар расчищали пространство и устраивали лагерь. Вскоре дружелюбно затрещал костер, а еще через несколько минут до меня долетел аромат залитого кипятком чабреца.

Джан подошел ко мне, держа в руках тщательно обмотанную тканью кружку, над которой вился душистый пар. А я все стояла, так и не смея пошевелиться. Мне нужна была эта пауза, эта всеобъемлющая тишина древних гор, покой равнодушного неба, осознанное замедление.

– С тобой все будет в порядке? – нарушил неловкое молчание Джантар.

Я выдавила из себя улыбку:

– Да.

– Почему он?

– Потому что с ним я Николь.

Джан кивнул, принимая ответ, покрутил в руках чашку и вернулся к костру.

А я осталась смотреть на тихо кружащийся снег, падающий с чистого неба.

Эйдан сказал, что Тахир ушел.

Он ушел, а я так и не успела сказать, что нуждаюсь в его грубых болезненных словах больше всего на свете. И самое завораживающее, что было в моей жизни – ощущение его незримых ладоней на моих щеках. От мысли, как умело он играл на струнах моей силы, сладко тянуло внизу живота. Рядом с ним в груди разливалось томительное тепло, и только Тахиру я доверяла безоговорочно.

Сколько теперь дней пройдет, прежде чем я его увижу? Как он там?

Лишь бы не прогнал, не замкнулся в себе. Лишь бы обрадовался мне. От страха скрутило внутри и одновременно стало нечем дышать от нахлынувшего восторга. О да, маленькая пташка из песни, теперь я очень хорошо понимаю твое состояние.

***

Джантар сидел у огня, смотрел на Николь и с отрешенностью принимал очередную потерю единственной любви. Теперь окончательную, бесповоротную. Внутри горел тот самый погребальный костер, которому он сам не давал угаснуть. И сердце кричало в агонии, заживо сгорая . Смерть – это страшно.

Но рука об руку с болью шла свобода.

Николь развернулась, подошла к костру и села рядом с ним. Взяла приготовленную ей чашку кончиками пальцев и сделала шумный глоток.

– Когда свадьба?

Он обнял Николь и прижался губами к ее прохладной щеке. Сорвал последний поцелуй, прощаясь со всем, что сплелось с образом хрупкой женщины с голубыми глазами.

– Весной. Императорские свадьбы всегда проводят во время цветения вишни.