Всю жизнь потом Заболотный будет утверждать, — и к тому же без малейшей иронии, — что самые верные люди на свете — конечно, дети. Что даже жизнью своей он обязан тому славному степному народцу — хуторским мальчишкам, которые в сумерках нашли его, поверженного аса, под какой-то там заячьей кураиной в степи и на рядне приволокли в хуторок своим матерям на мороку…

В ту осень не раз над этой серой оккупационной степью завязывались воздушные бои, не раз и Заболотный появлялся в здешнем небе, с группой «ястребков» прикрывая своих ребят, пока они бомбили раскинувшуюся среди равнин, забитую вражескими эшелонами Узловую. А когда, отбомбившись, улетали обратно за Днепр на свой полевой аэродром, оставив после себя вулканы огня, подростки из окрестных хуторов прибегали к станции смотреть на разгром, на эти клокочущие пламенем степные Помпеи. Затаившись по ободранным садам, еще не попавшие под набор хлопцы и девчата жадно, с радостным биением сердца наблюдали, как лопаются цистерны, как горят по бессчетным колеям разбитые вдребезги фашистские эшелоны, как торчмя встают раскаленные рельсы, по которым должны бы их вывозить в тот проклятый рейх! Степная молодежь — парни еще безусые, девушки нецелованные, — они душой улавливали, что здесь, в огнях Узловой, сейчас решается их будущая судьба, разве же не образ ее является им здесь из хаоса покореженного, раскаленного, пружинящего железа? Домой возвращались возбужденные, изредка даже с добычей, девушки, разрумянясь от пламени и переживаний, приносили рудые куски сплавленного сахара, — спекшийся в камень, был он для них как бы подарком от своих, от тех бесстрашных заднепровских соколов!

Вот так однажды вечером и Софийка вернулась домой распаленная, неся на пунцовых щеках еще не развеянный пламень станционных пожаров, и только шагнула в темноте на подворье, как Сенчик, младший брат, вымахнув из хаты, огорошил ее своим, на всю степь слышным, заговорщицким полушепотом:

— А у нас летчик!

Так, словно сказал бы: «А у нас родился ребеночек!..»

В хате царила суматоха, мать и тетки хуторские вокруг кого-то хлопотали, кого-то обмывали, тело юношеское, окровавленное, непривычно сверкнуло, и Софийка, вспыхнув от смущения, стремглав бросилась из хаты. Прижатый к груди еще теплый кусок сплавленного сахара только здесь, в углу двора, выскользнул у девушки из-под фуфайки, глухо упал в бурьян, напугав брата. Софийка с Сенчиком просидели над своим станционным трофеем до полуночи, настороженно караулили от ночных шорохов родную хату, всю теперь переполненную другой жизнью — заботами о летчике.

Значительно позже, когда Софийка уже в роли сестры милосердия, освоившись в новой обстановке, будет коротать вечера у спасенного, летчик однажды скажет ей:

— Какие все же славные эти ваши мальчишки… А женщины!.. Слов не найти… Только не слишком ли громкая молва пошла здесь о моей персоне?

Девушка догадалась, что его беспокоит. Сказала:

— Никто не выдаст.

— Почему вы так уверены?

Почему? Она и сама не знает почему. А вот уверена — и все… Случай, в конце концов, был рядовым. Сколько их падало тогда в леса, в степи, в болота, чтобы обезвеститься навсегда, чтобы еще одной скорбью омрачить товарищей где-то на далеких, исполненных тщетного ожидания аэродромах… А этому вот, чуть живому, суждено было оказаться здесь, вблизи Узловой, на исхлестанном ветрами хуторке, кем-то когда-то названном Синим Гаем. Хотя какой там гай: оккупационные бурьяны шумят окрест, с десяток хаток, всем ветрам открытых, жмутся среди степи друг к дружке. Тополь да явор у чьих-то ворот, традиционные вишенки за хатами, два-три колодезных журавля (на хвосте у одного большущий камень-грузило, что неизвестно откуда и взялся здесь, в краю черноземов), поодаль от хутора ферма, длинная, покосившаяся, — такой это мир… Чьи-то годы протекали на ферме, а многие из хуторских находили себе работу как раз на станции, всю жизнь топтали стожки туда да оттуда, хотя расстояние изрядное, не рукой подать. И Софийка, сколько помнит себя, все была связана с Узловой извилистой полевой стежкою, потому что отец работал на станции машинистом, а жизнь машиниста известно какая: дома не засиживается, побыл и подался, опять где-то там получает маршрут и, как обычно перед выходом в рейс, проходит медосмотр… Кажется, работал он там вечно, уставший, приходил после смены со своим промасленным сундучком и гостинцами в нем. Узловая же позвала отца и в ту самую горькую ночь осенью сорок первого, когда ветрище бесновался над степью, а Софийка, смущенно простившись, потом долго гналась за отцом, взывая во тьму, что он забыл свои часы… Тьма не откликнулась, никто тебя не услышал, или так надо было — не услышать. И теперь отцовы часы, память семейная, идут да идут себе, подвешенные сбоку на буфете, словно ожидая хозяина, ведя счет и дням и секундам. Отец Софийки в ту осень повел один из последних эшелонов на восток, повел ночью, тоскливо прокричав гудком на всю степь. Не было ничего печальнее того прощального гудка; поглотили просторы самого родного человека. Так с тех пор и живет он в этой хате только памятью, горечью разлуки, только бесконечным ожиданием. Сколько раз вскакивала мать среди ночи от постукивания в окно, а стучала, оказывается, всего лишь веточка вишни…

Мать успела увянуть, дочь подросла, и только их ожидание не знало никаких перемен. А вот со времени появления здесь этого летчика, найденного детворой в синегайских кураях, все заметно изменилось в Софийкиной жизни. Теперь есть кого спасать, есть кому каждое утро дарить свою улыбку, есть за кого носить в себе постоянный страх и напряжение, вздрагивая от каждого шороха ночи, каждый новый день встречая новой настороженностью, опаской и беспокойством, неизменно ощущая в душе неведомый раньше наплыв тепла и надежд. Хотя и при трагических обстоятельствах, но явился он из того иного, желанного мира и самим своим присутствием здесь, среди бесправных и вечно ожидающих, будто предвещает то, что должно свершиться. С момента появления летчика, который отныне всецело заполнил их жизнь, для хуторских начался новый отсчет времени. Пусть и не все посвящены в эту историю, пусть и не всем выпало знать — где он сейчас, у кого, за чьею печью сегодня его прячут, — однако догадывались все: он есть, рядом где-то находится, среди них, этот их живой талисман!.. И когда, бывало, соберутся около него женщины, которые борются за его жизнь, — даже в грубоватых шутках своих спасительниц он улавливает, как много значит для них само его присутствие на этом, затерянном в степях, никакими законами не защищенном хуторке, где и его окончившийся неудачей бой людям пришелся как будто кстати и нес в себе нечто похожее на отраду. Ведь он невольно помог каждому из них лучше проявить себя, свою сущность, дал возможность на какое-то время этим хуторским говоруньям забыть о распрях, сплотиться, сквозь напускное недовольство проявить свой характер, свою непоказную, но летчику хорошо видимую жертвенность. Замечал, как эти артистки делали вид, будто досадуют на детей: откуда вы нам его притащили, этого красавца, что и ходить не умеет, такой нам достался сокол! Это же могут и нас погубить из-за него, все души из нас повытрясут полицаи, если только обнаружится, кого мы здесь укрываем… Да хоть бы усатого нашли в бурьянах, а то даже безбровый и в дырах весь, уже и полотен наших на него не хватает!.. От ворчливых нареканий и мнимого недовольства спасительницы его нет-нет да и забегают мыслями в день завтрашний, и вот тогда получалось, что летчик все же для них не лишний, ведь когда придут наши да скажут: а ну-ка показывайтесь, какие вы здесь, может, сякие-такие, а мы вам не сякие-такие, мы вот кого спасли, вы за это каждой из нас еще и медаль выдать могли бы, разве нет?

Однако до того, воображаемого, надо еще дожить. А тем временем, когда Софийка остается со своим подопечным с глазу на глаз, она просит не обижаться на теток хуторских за их шутки, уверяет, что оказался он среди людей искренних, надежных.

— Но ведь, говорят, какой-то из ваших в полицайчуках ходит?

Сквозь мерцание каганца в уголках губ у девушки возникает волевая, воинственная складка:

— Тот будет молчать. Хлопцы предупредили, что если слишком будет стараться да замечать… Одним словом, чтобы нем был, как рыба, иначе случится то, что с Попом Гапоном. Был здесь один такой: шнырял, выведывал… Наши дали ему прозвище: Поп Гапон…

— Где же он теперь?

— Был, да сплыл. Вы не бойтесь.

— Вроде и не из пугливого десятка, однако…

— Понимаю.

— Ведь кроме себя приходится вам теперь…

— Вот именно.

— Пред всеми опасностями я теперь вроде ваш полпред…

— Так вот и не беспокойтесь, товарищ полпред… — И в глазах у девушки бьется смешок, хотя губы крепко сжаты.

Впрочем, для большего доверия или просто чтобы развлечь летчика, она таки расскажет. Поликарпович, о котором он спрашивает, в природе действительно существует время от времени наведывается в Синий Гай. Когда ходили в школу, в одном классе был с Софийкой, и кто бы мог подумать, что таким ничтожеством станет в час испытании? Но зато и получил: все от него отвернулись! Сколько ту полицейскую тряпку на рукаве таскает, в вечном страхе ходит, ни минуты ему покоя, в глазах непрестанно так и мечется испуг… Тетки плюются, мать клянет: «Чего ты встрял? Кто тебя отмывать будет?» Выходит, бесчестье само в себе кару несет… А как после стакана самогону развезет его, тогда этот Ваши-Наши (так его прозвали хуторские) даже слезу раскаяния перед девушками пустит: «Знаю, продал душу чертям, придут ваши-наши сразу петлю на шею, а а что? Я ведь догадываюсь, девчата что есть у вас какая-то тайна, с чем-то кроетесь от меня, но однако же молчу! Нем как рыба! Неужели за такое поведение ваши-наши хоть немного не скостят мне грехов: — Вы же словечко замолвите, а?»

Софийка, рассказывая, смешно имитирует того шепелявого.

а он, откуда ни возьмись, из-за спины: «Позволь, помогу тебе, Софийка…»

— Может, он просто неравнодушен к вам?

— Да пробовал подбивать клинья, поганец, — и Софийка, не желая распространяться об этом, напомнит летчику: — Вам и сегодня почитать?

Бывает, она по вечерам читает ему при огоньке мигалки, чаще всего кого-нибудь из поэтов, а если раз и вздремнет наконец, она и после этого рядом посидит тихо сторожа его сны, летчицкие, фронтовые или, может, еще довоенные, а утром потом спросит:

— По-какому это вы разговаривали во сне.

— Неужели разговаривал?

— Ничего не поняла… Какой-то язык совсем незнакомый.

— Не бенгальский ли? — улыбнется летчик.

— У вас и такой изучали?

— Это сверх программы… Еще на рабфаке как-то мелькнула мысль: а ну, дай-ка изучу бенгали!.. Спроси, зачем это тебе, вряд ли и ответил бы, а впрочем… Все языки мира хотелось знать, чтобы всех людей понимать, такие мы тогда были…

Облачко грусти набегает на лицо недавнего студента, и Софийке он так близок и понятен в эти минуты… Рабиндраната Тагора надеялся читать в оригинале, мечталось слышать музыку разных, пусть и самых отдаленных, пусть хоть на краю света звучащих языков, а вместо этого приходится вот здесь слушать тоскливый язык ветра, так тревожно гудящего по ночам в трубе и громыхающего ставней…

Когда Софийка возвращалась со двора, летчик иногда спрашивал, не слышно ли чего, и ей было понятно, что он имеет в виду. Не гремит ли, не видно ли ракет со стороны Днепра? Но пока ничего утешительного не могла сказать, разве только что ночь ветреная и небо в тучах, нигде ни ракет, ни звезд, лишь месяц изредка проглянет — бредет сквозь тучи такой сердитый, разбухший…

Поздней осенью прошел слух, что всю прифронтовую зону будут очищать от населения, ни единой живой души, мол, не останется здесь. И правда, в один из ненастных дней ворвались в хуторок ватагой шуцманы, стали выгонять всех из хат и, не дав никому опомниться, так и погнали растерянных, убитых горем людей под дождем на запад. Ночевали уже где-то в третьем селе, в ободранной риге, и всю ночь Софийка только и думала о своем летчике, которого одного пришлось оставить в Синем Гае, в его тайном убежище, где по нем уже, может, и танки ходят… На рассвете она решилась бежать. Пусть стреляют — не всякая ведь пуля в цель… И хоть Ваши-Наши пообещал ей, что промажет, однако каждый выстрел вдогонку словно попадал в спину, обрывал девушке жизнь, сама не ведает, как удалось перемахнуть ей огородами, за поветью к тем тальникам… Под мостом до ночи сидела над еле живой степной речушкой, видела, как стынет подо льдом вода, замерзает вот здесь, на глазах, а над головой по мосту машины идут, ревут грозно, и совсем близко слышна чужая ругань… И все же на третий день из тумана вынырнул перед беглянкой самый родной в мире хуторок! К величайшему удивлению Софийки, старшие женщины оказались уже на месте, хозяйничали во дворе, словно их и не выгоняли. Улыбками радости и превосходства встретили девушку: «Беги — там ждет не дождется…»

А потом как-то ночью внезапно выпал снег. К утру забелело до самых окоемов, морозно стало и звучно, и донеслось издали то, чего все они здесь, прислушиваясь, ждали столько дней и ночей…

Ударило, загремело, да как! Всю ночь кипел бои. В железных раскатах дрожала земля. Всю ночь по направлению к Узловой и дальше за нею вихрились над степью ракеты, катился гул, звучали команды. В сплошном этом грохоте, в криках воинского торжества утопали чьи-то вопли, взывала к небу чья-то последняя неуслышанная боль.

Прокатилась битва.

Косматое солнце встало над ослепительностью снегов. Обгоревшие, навсегда застывшие танки темнеют среди белой степной беспредельности, гусеницы перепахали всю степь вдоль и поперек, обмерзшие трупы лежат едва заметные, вдавленные танками глубоко в снег. Да еще всюду по снегу валяются парашютики от ракет, жалкие остатки тех зловещих светил, которые ночью неисчислимо горели здесь, неестественно и жутко освещая кошмар ночного сражения.

Тишина, тишина.

Мир точно вымер, все недвижимо. Единственная точка, отделилась от степного хуторка, медленно движется средь белых равнин, — это синегайские женщины везут куда-то на санях своего, вырванного у смерти летчика. Мать Софийки и ее соседка тетка Василина, согнувшись, не спеша идут в упряжке, а позади саней Софийка — где подсобит, подтолкнет или просто следит, глаз не сводит, чтобы спеленатый «младенец», пристроенный на сбитых досках, не выпал, если сани вдруг занесет на скользком. Внимание ее не лишне, потому что снег заледенел, местами он как стекло.

На ходу женщины — то одна, то другая — порой наклоняются, не ленясь подбирают еле заметные на снегу беленькие ночные парашютики: разве ж можно, чтобы такое пропадало? Ведь из них, из шелковых этих парашютиков, будут славные кому-нибудь носовички!..

— Как там, Софийка, наш младенец? — зябко щурится, оборачиваясь к девушке, тетка Василина. — Следи, чтоб нос не отморозил… А то еще и виновны будем…

Он и правда лежит, как младенец, обтыканный, закутанный тщательно, один нос выглядывает из-под башлыка… Точно мумию какую везут, догадайся, что это человек. Накрыт летчик старым дедовским кожухом, тщательно подоткнутым со всех сторон, а сверху на кожухе, вроде верительной грамоты, пристроена планшетка летчицкая, — это так посоветовал дед Ярош, мудрец хуторской, на случай, если кто встретится, чтобы сразу видно было, кого везут.

Всем хуторком провожали спасенного своего найденыша. Мальчишки, эскортируя сани, с веселым галдежом выбежали в самое поле, где ветер так и бреет, бежали бы и бежали, но тут им велено было вернуться, ведь неизвестно же, какая этот повоз ожидает дорога, может, придется двигать даже за Днепр, пока найдут своему подбитому соколу надлежащее пристанище… Гордость испытывают женщины за такого пассажира. И Софийка душой расцветает: уберегли! Само спасение летчика сплотило людей, сблизило их остротой опасности, силой круговой поруки. Повизгивают полозья по тугому снежку, скрипят валенки, которые у обеих женщин сообразно оккупационной моде обшиты резиной автомобильной камеры. Захожий обувщик из Кривого Рога оставил им на память искусное свое умение.

Время от времени женщины обмениваются шутливыми упреками между собой, посетуют, что эта вот, бороздинная, постоянно заламывает коренную, для увеселения духа вслух станут представлять, как подкинут кому-нибудь своего загипсованного глиной «младенца», а он потом, когда встанет на ноги, очутится в небе, то и забудет о них, — хотя бы записочку при случае бросил или крылом помахал над их Синим Гаем!..

— Это будет, обещаю, — веселеет глазами летчик и снова только дышит — иней оседает сединой на башлык.

Софийка в шутках не участвует, хотя мысли ее тоже вокруг этого: вот отвезут, сдадут его, и нальется тоскливостью душа, снова опустишься с неба на землю и забудь, что было, что так неожиданно подарила тебе судьба. Подарила, а теперь забирает, может, и безвозвратно. Так сроднилась с ним за эти несколько недель, когда, израненный, обгоревший, очутился на их руках. Падал на серые осенние кураи, а сейчас снега белеют, бескрайняя разлука белеет, хоть, казалось бы, только радоваться — ведь все самое страшное наконец позади… Уберегли своего сокола! Ничье предательство не выдало его, никто и невзначай или спьяна не прозвонил, гуртом прикрыли хлопца от злого полицейского ока, и вот он, живой, убереженный, лежит на санях, с каждой минутой отдаляясь от Синего Гая, от тебя, прибиваясь теперь уже к кому-то другому… Изредка окинет Софийку взглядом веселой или грустной признательности, а потом снова — глаза в небо, которое расцветает над ним ясное, неизмеримо высокое и уже свободное от фашистских стервятников, уже вольное, вольное!.. Девушка, кажется, знает о Заболотном все. Вот видит она его в родной его Терновщине среди мальчишек-пастушков, которые, бродя за скотом по стерням или улегшись навзничь на меже, иногда заглядывались ввысь в своем первом детском раздумье: «Далеко ли до неба?..» В другой раз промелькнет Заболотный перед Софийкой взрослым чубатым парнем в городе, где он сперва рабфаковец, а потом студент, задавшийся целью осилить едва ли не все языки мира… Летчиком Заболотный, по его словам, стал случайно, вроде бы даже курьезно. Записался в аэроклуб, скорее, по мотивам уязвленного самолюбия, хотя теперь, впрочем, нисколько не жалеет…

Софийка любила, когда он открывался, являясь пред нею в подобного рода интимных откровениях, доверяя ей то, что для него, для его внутренней жизни, видимо, много значило. Выбрал небо, однако полетов тех, о которых говорят — красивые, одухотворенные, совсем мало выпало на его долю… «В основном же под огнем, под прицелом, — признался как-то он Софийке с горечью, — когда вот-вот станешь мишенью, и сам только и высматриваешь мишень, рвешься хотя бы секундой раньше врага выйти на дистанцию огня…» Истинное счастье полета, собственно, только и изведал при крещении в аэроклубе, где молодой летчик, когда его впервые выпускают в небо одного, в самом деле познает минуты вдохновения, переживает такое состояние души, которое потом ни с чем не сравнишь.

Слушая Заболотного, Софийка и сама словно была рядом с ним в то ни с чем для него не сравнимое утро, когда он, курсант аэроклуба, получил наконец право на свой самостоятельный полет. Такого не проспишь, чуть свет ты уже на летном поле, где небо навстречу тебе играет зарей, зовет в свою необъятность. И вот ты впервые сам, без инструктора, берешь разбег и поднимаешь самолет в это утреннее зоревое небо… Нет таких слов, чтобы поведать, как пела его душа, — ведь после стольких ожиданий, после множества земных треволнений ты будто оказался в иной природе, тебе, человеку-птице, открылось сразу все небо, поющий простор, где тебе дано по-иному ощутить себя, свою сущность, дано познать безграничность свободы… Пережитое чувство, пожалуй, только и можно сравнить с чувством первой любви, — так это он излил Софийке в порыве откровения.

— А разве, кроме первой, бывает еще и вторая? — спросила она тогда.

И он взглянул на нее как-то удивленно, даже настороженно, задержал на ней взгляд дольше, чем всегда.

— Не знаю. Так говорят… Может, во второй раз такого действительно не бывает. Ведь сколько летных часов провел после в воздухе, однако то, что изведал в своем первом небе, так больше и не повторилось. Небо фронтовое это уже что-то совсем иное…

В полной сумятице сейчас Софийкины чувства. Беда свела ее с этим летчиком, свел несчастный случай, уж как натерпелась да перемучилась за него душой, — а может, когда-нибудь именно эти полные тревоги дни и такие же неспокойные ночи станут счастливейшим воспоминанием твоей жизни? И уже со светлым чувством вспомнишь волнения и страхи всех этих дней, когда приходилось летчика воскрешать, терпеливо выхаживать в замаскированном прибежище, крыться с ним от зловражьего полицейского ока, керосином промывать ему раны, смазывать ожоги, готовить в должных пропорциях месиво глины с половой, заменяющее гипс, и постоянно быть начеку. Начеку! Ради его спасения ни перед чем бы не остановилась. А как ради него под пулями бежала тогда в тальники, летела, что и пуля конвоирская тебя не догнала… Вопреки всему вернулась все-таки, чтобы опять смотреть на него влюбленно… На равных со старшими по капельке возвращала его к жизни, сроднившись с ним в этих хлопотах, под завывание ветра читая ему при каганце что-нибудь или жадно слушая его самого, с тайным трепетом души ловя не до конца сказанное, а подчас и слова, похожие на исповедь или даже на скрытое, в шутку облеченное признание… Отныне ничего этого больше не будет, насматривайся на своего сокола в последний раз, ведь пройдет время, и все исчезнет, облетит, как цвет с весенней вишенки, — никому еще не удавалось задержать его, этот цвет, надолго, навечно… Радость освобождения и боль разлуки — все смешалось, все клокочет в душе, а когда отклокочет, что тогда останется?

Есть у него вот в этом планшете фотокарточка, она так нравится Софийке: обнявшись с друзьями, стоит Заболотный на весеннем полевом аэродроме среди высокого цветущего разнотравья. Такие все веселые, улыбчивые остановились на минутку перед самым вылетом, и кто-то догадался щелкнуть их, а сбоку на карточке написано летчицкой рукой: «Запомните нас веселыми!» Такое было у них присловье, крылатая фраза летчицкая, и адресовалась она, возможно, больше тем девушкам-официанткам из аэродромной столовой, которые так тяжело переживали, если кто-то из летчиков не возвращался с задания. Сами не свои ходят девчата несколько дней, опухшие от слез, слепые от горя, должно быть, и о нем, Заболотном, по сей день тужит одна из них, а почему бы и нет? Разве Софийка, окажись она в таком положении, вела бы себя иначе? Полетел и не вернулся. С группой «ястребков» прикрывал своих ребят, пока они бомбили здесь Узловую, и все складывалось удачно. Потрудившись, уже возвращались домой, когда его, замыкающего, неожиданно атаковали те трое из-за облаков. Все решили какие-то секунды — секунды коварства. Заболотный поныне не может спокойно вспоминать, как подло ему нанесли удар, трое сбивали одного, вот и за это тоже должен с ними поквитаться, расплата будет, будет непременно, теперь он не даст себя подстеречь, а что ему еще летать, так это дело верное, — о чем речь?

Везут его, словно наугад, куда-то напрямки, потому что все дороги зима позаметала, лишь весною откроется здесь каждая полевая тропа, возродится каждая стежка. Дорог нет, а следов от танков множество, и все скрещиваются запутанно и никуда не ведут, — это уже следы в никуда, следы, в которых нет ничего от жизни.

Продвигаясь по степи, женщины то и дело с надеждой поглядывают на Узловую, хотя Узловой, собственно, и нет, вся она лежит в руинах, лишь чудом каким-то сохранилась водонапорная башня, уцелела: вот она торчит над степью, как гетманская булава!.. Женщины не теряют из виду этот свой ориентир, слезящимися от ветра глазами обводят простор, уже им видно остатки станции, где, по их мысли, должен быть полевой госпиталь или какой-нибудь приемный пункт.

Больно Софийке видеть руины там, где раньше все было будто овеяно дыханием отца, согрето родственным теплом — сколько раз еще детьми бегали туда в кино или на вечера в железнодорожный клуб; рабочие депо часто показывали самодеятельные спектакли, широкой славой пользовался их хор, среди железнодорожного люда всегда почему-то было много парней и девчат с прекрасными голосами. Впечатлительной девушке все входило в душу, чувствовала, что этим стоит дорожить. Уже когда и в педучилище была, Софийка не раз ловила себя на том, что ей нравится говорить:

— Я дочь железнодорожника.

Или:

— Мой отец водит дальнерейсовые поезда!..

Какое это было удовольствие — бегать любоваться лётом поездов, встречать отца из рейса. Сколько волнения, когда вот приближается к тебе, пыхая паром, черный отцовский исполин, приближается из ночи в огнях, работая всеми своими стальными мускулами, — сама сила и мощь! И отец поглядывает с высоты своего паровозного окошка, усталый, но улыбающийся, подает дочке знак приветствия: все в порядке, мол, под всеми семафорами прошел и домой прибыл секунда в секунду!..

А когда захватчики опоганили станцию своими вывесками, бранью, топотом сапог, Софийка почувствовала, как станция утратила для нее притягательность, отпала малейшая охота бывать там, — никто из молодежи по доброй воле во времена оккупации туда не ходил, разве что нахватают в облаве шестнадцати-семнадцатилетних да силой погонят, запакуют в эшелон. Некогда любимая Узловая, теперь она только ранила душу. Обокрадена жизнь, Софийка ощущала, что никогда с этим не смирится. Счастливые минуты пережила Софийка, лишь когда наши стали налетать из-за Днепра, принялись чуть ли не ежедневно молотить проклятые фашистские составы, от которых всегда тесно было на колеях. Вот это начались представления! Вся степь глядела эти спектакли, ведь ставили их соколы из-за Днепра!

Унылостью руин встречает сейчас Софийку родная Узловая. И вокзал, и железнодорожные мастерские стоят обгорелые, зияют пробоинами, сажей чернеют закопченные стены. От привокзальных садов остались одни расщепленные стволы, вагоны лежат искромсанные, одну из платформ совсем сбросило взрывом с колеи, — лишь водонапорная стоит невредимо, как будто кто ее заколдовал!

Однако жизнь возвращается. На территории станции, несмотря на царящий там хаос, появился народ, спешат куда-то военные и штатские с лопатами, минеры пишут мазутом на задымленной стене вокзала свою резолюцию, свидетельствуют, что мин уже нет; деревья сверкают инеем, в ободранном скверике у пакгауза девушки-зенитчицы устанавливают орудие, нацеливают его длинной шеей вверх, в голубизну, хотя небо сейчас совершенно спокойно. На девушках тулупчики новенькие, и сами они ладны, подтянуты, шапки-ушанки сбиты набекрень как-то даже кокетливо; настроение девушек соответствует этому дню, соединившему в себе солнце и мороз и радость освобождения Узловой, — смех то и дело слышен из ямы-траншеи, где зенитчицы, сбившись стайкой, хлопочут у своего орудия.

— Беги к ним, Софийка, спрашивай!.. — Женщины остановились.

А едва Софийка стала приближаться к зенитчицам, девичий смех тут же угас, шапки-ушанки с выпущенными из-под них локонами застыли гурьбой у бруствера, и на разордевшихся лицах появилась напряженность. Что за цаца изволила к ним пожаловать? Видно, эта местная красотка лет семнадцати вызвала у них, помимо напряженного недоумения, еще и нечто похожее на ревность или укоризну. «Мы вот воюем, нам войны достается по первое число, а ты себе возле мамы? Цветистым платком повязалась, челочку-гривку на лоб выпустила, а брови-чернобровы, должно, сажей наваксила, чтобы приманивать наших лейтенантов!.. А вчера где была? Может, и с теми в хаханьки играла?»

— Девушки, где здесь госпиталь? — как-то неприятно для себя волнуясь, спросила Софийка.

— А тебе-то зачем? — холодно отозвалась из ямы широколицая блондинка, Неможется?

Уловив холодок насмешки, Софийка невольно выпрямилась и, закипая обидой, кивнула с ревнивой гордостью в сторону саней:

— Летчика везем!

Вот тут-то мгновенно преобразились девчата. Словно ветром вынесло их из ямы, гурьбой подбежали к саням, окружили, защебетали, рассматривая неизвестного с его выставленным на обозрение планшетом, наперебой давай расспрашивать, при каких обстоятельствах это с ним случилось…

Летчик слабыми устами улыбнулся зенитчицам:

— Как да почему — об этом, сестренки, будет еще кому докладывать… А спасительницы мои — вот они, перед вами…

Старшие женщины заметно заважничали при этом, однако в разговор встревать не стали — пусть уж Софийка сама…

А Софийку между тем как будто устранили. Одна из зенитчиц, маленькая бойкая толстушка, низко склоняясь над летчиком, напористо предлагала:

— Может, изволите нормочку спирту для подогрева?

Заболотный отрицательно ворохнул головой:

— Мы здесь к самограю привыкли.

— Вот как! В надежные руки, видать, попали, — засмеялись девушки, и уже блестки приветливости запрыгали в глазах, даже широколицая та блондинка, встретившая Софийку с издевкой, посмотрела теперь на незнакомку подобревшим взглядом, как будто безмолвно извинялась за свои недавние подозрения.

— А где же здесь могут быть однополчане? — вот что прежде всего ему хотелось знать.

О части, которую летчик назвал, девушки даже не слышали, такое ведь наступление, все в движении, каждый день прямо трещит под стремительным натиском событий… Полк не уйдет, сперва надо встать на ноги… Врачей на станции, однако, не оказалось, медсанбат их расположился где-то в Петропавловке, но туда-то не близкий свет — еще километров да километров…

Женщины переглянулись:

— Ну как, коренная?

— Двинемся, бороздинная…

И снова впряглись в свои веревки.

— Вперед на запад, на Петропавловку! — трогая с моста, сама себе скомандовала тетка Василина, и зенитчицы рассмеялись, потому что Петропавловка находилась как раз на востоке.

Сани с летчиком поскрипели дальше, а вдогонку им старшая из зенитчиц еще докрикивала, объясняла доброжелательно:

— Не доезжая до села, увидите брезентовый шатер, большущий, вроде цирка… Это он и будет, медсанбат!..

Но как тут перебраться через насыпь? Живого места нет, по всему полотну встопорщились искромсанные шпалы, какая-то сатанинская здесь машина-шпалорезка прошлась, повыворачивала тяжеленные колоды, поломала их, как спички, и теперь торчат они, черные ощетинившиеся бревна, задранные над насыпью… Насыпь прямо-таки ошеломила женщин своим видом, этим вздыбившимся частоколом, ужаснула и подавила их самой бессмысленностью разрушения.

— Да это же аспиды, — приговаривала тетка Василина. — Каждую шпалу, точно ножом…

А мать Софийки, меряя глазами изуродованное полотно, сказала дочке горестно:

— Ох не скоро, доченька, по такой дороге наш отец вернется…

За будкой на переезде им все же удалось одолеть насыпь, и вскоре они выбрались опять на простор.

Софийка сменила в упряжке тетку Василину, и сани заскрипели дальше. Безбрежно, тоскливо… Шли молчаливые, шаря взглядом по открытым снегам в поисках спасительного медсанбатовского шатра. Однако впереди белела голая степь. Софийка, натужась в упряжке, брала почти всю тяжесть лямки на себя, — теперь в супряге с дочкой мать и впрямь почувствовала себя свободнее. В одном месте встретились им те, что мины обезвреживают, затем набрела еще какая-то команда, кажется, похоронная, бойцы в ушанках перекинулись с женщинами словом, спросили, кого везут, и вновь снега да безлюдье, следы гусениц, закрученные лютыми виражами, брошенные орудия, мертвые танки кособочатся, а дальше чудом уцелевшие стога соломы то здесь, то там маячат среди полей у самого горизонта.

Софийку все не оставляла мысль о встрече с зенитчицами. После Узловой девушка почувствовала себя уверенней, сама не знает отчего. Может, что ошиблись в ней, не за ту сначала приняли? И сами же потом поняли, что вышло неловко, обожглись девчата, промахнулись в своих подозрениях, видно, сбивала их с толку Софийкина легкомысленная челочка, так игриво выпущенная витком-колечком из-под платка на лоб, — об этом перед зеркальцем позаботилась Софийка, отправляясь в путь… Кому не хочется быть красивой? Пусть он запомнит ее если не очень уж смазливой, то все-таки и не дурнушкой! Когда-нибудь, а вспомнит же, как свела его беда с молодой степнячкой где-то на хуторе, хоть и незавидном, обшарпанном ветрами, но с именем таким нежным, почти песенным — Синий Гай… И это колечко завитка русого ему ведь нравилось, сам Софийке об этом говорил, а зенитчиц, должно быть, как раз оно и склоняло к холоду с нею — холодок недоверия до определенного момента явно ведь ощущался… А вот когда сказала им с гневной гордостью: «Летчика везем!..» — как это их преобразило сразу! Да и саму себя Софийка в ту минуту как будто увидела в ином свете, что-то вознесло ее в собственных глазах. И все благодаря ему. Еще острее здесь постигла, какую надежную теперь она имеет защиту в лице этого, точно самой судьбой посланного им летчика, — и защиту, и оборону от кого бы то ни было! Пусть и недвижимый пока лежит на санях в своем глиняном гипсе, который наложили ему хуторские целительницы, пусть и нелетный еще и даже неходячий этот ваш сокол, но рядом с ним все вы можете чувствовать себя в безопасности, никто вас не обидит, ничем не посмеет упрекнуть или унизить необоснованно, даже если бы кто и отыскался такой… Теплее становилось у Софийки на душе, и еще дороже было для нее теперь то чувство, которое возникло между нею и Заболотным, чувство такое волнующее, стыдливое и потаенное, что о нем никому и не догадаться, знают об этом только двое, он и она.

Оглядываясь изредка, видела на санях надежно закутанного дорогого ей человека, все время скользящего глазами по небу, по тому самому синему, просторному, что когда-то было ему раем, а потом так безжалостно бросило в осенние кураи, где он и кровью бы истек, если бы не подобрала его глазастая синегайская детвора.

Хоть и продвигались по заснеженному полю напрямик, однако не заблудились со своим летчиком среди снегов, не прошли мимо Петропавловки, к тому же и прибыли как раз вовремя. Медсанбат уже свертывал свои палатки, собирался перекочевывать дальше вслед за фронтом, — им просто посчастливилось, что успели застать лекарей на месте. Приняли от них Заболотного в жарко натопленном помещении школы, где валом навалено было раненых, назначенных к эвакуации в тыл.

Врачи, принимая летчика, с первого беглого осмотра оценили, что уход за ним был безукоризненным, а увидев их глиняный гипс, старший из хирургов даже улыбнулся, сказав, что это находчиво, остроумно, следовало бы выписать патент на такое нововведение.

Летчик, улучив момент, подозвал главного хирурга и что-то полушепотом объяснил ему, а когда пришла пора прощаться, обратился к своим спасительницам необычно серьезным тоном, без тени иронии:

— Документ надлежащий вам сейчас выдадут, возьмите, не стесняйтесь, жизнью ведь рисковали…

Софийкина мать поблагодарила, а летчику сказала:

— Не забудь же нас.

— Я вас не забуду, — пообещал он. — И вы меня запомните: Заболотный Кирилл Петрович, гвардии истребитель, вечный должник ваш… — И раненый даже нахмурился, чтобы не выдать своего волнения. — Веселым запомните…

— Поправляйся, — сухо всхлипнула тетка Василина.

Летчик, обведя взглядом всех троих, задержался погрустневшими глазами на Софийке. Она стояла как ночь.

— Что же тебе, Софийка, оставить на память?

Девушка молчала.

— Не представляю даже, — добавил он, глядя на нее ласково.

— Карточку ту подарите, — вдруг выдохнула девушка, выпрямляясь, готовая, кажется, так и брызнуть слезами.

Имелся в виду тот групповой фотоснимок, который хранился у него в планшете под штурманской картой, уже устаревшей теперь.

— Если уж так она тебе пришлась… Пойдем ради этого даже на нарушение…

Взяв здоровой рукою планшет, Заболотный протянул его Софийке:

— Бери. С планшетом бери.

— Спасибо.

Девушка взяла, густо зардевшись.

— Фото ни к чему не обязывает, — улыбнулся летчик, — и все же: лучше вспомни и посмотри, чем посмотри и вспомни…

Тетка Василина, видно, была недовольна этой церемонией.

— Карточки дарить, — ворчала она, — это недобрая примета…

— Для нас добрая, — решительно молвила девушка, — Разве нет? — И неожиданно для всех, наклонясь к летчику, быстро, словно обжигаясь, чмокнула его в щеку.

— Вот это по-нашему! — ободряюще заметил хирург, а девушка уже отпрянула прочь от летчика и стремглав ринулась к выходу. Не оглядываясь, сбежала с крылечка школы, навстречу степной пустыне, белым снегам.

Возвращались они домой с легонькими саночками и с непривычной тяжестью на душе.

— Вот и прощай день, — сказала тетка Василина, когда выехали опять на простор. — Валенки совсем расползаются. А по этой расписке нам в сельсовете хоть скидку на налог дадут?..

— Кому что! — вспыхнула от стыда Софийка. — Ну как вы можете?

— А что такого? Разве не заслужили? Сам же сказал, жизнью рисковали…

— Да не в этом дело, — горячилась девушка. — Что спасали — в одном этом уже счастье…

— И правда, — сказала Софийкина мать. — Помогли, и ладно. К тому же не мы одни, всем миром спасали… Пусть ему доля теперь способствует, — добавила она тихо.

Уже в поле Софийке вспомнилось, как он однажды сказал ей, когда еще называл ее на «вы»:

«Вы заметили, Соня, как горе сближает людей? Что радость сближает, это понятно, а вот — что горе…»

Соединило их обоих именно горе, соединило так неожиданно, совершенно случайно. Забудет или нет? Это для Софийки сейчас было самым важным важнейшим изо всего на свете! Он-то дал понять, что не забудет ее, поскольку есть, мол, вещи, которые не забываются никогда, да властен ли каждый из нас над своим чувством? Хоть нет у нее никаких оснований подвергать сомнению правдивость его слов, правдивость каждого его взгляда, прощальной невеселой улыбки, все вроде бы сейчас за то, что разлука эта не будет вечной, по крайней мере, не должна бы она стать такою, и все же, все же!.. Помимо его воли обстоятельства ведь могут сложиться так, что окажется он для тебя в недосягаемости, война же не закончилась, и Заболотный своего не отлетал, он убежден, что еще не раз взовьется в небо его «ястребок». Духом парень силен, верит в свое боевое счастье, но это же война, там никто не застрахован… «Пойдешь — не вернешься» — такую пьесу ставили когда-то в депо, а сейчас вот вспомнилось вдруг… Все дальше и дальше он будет от Софийки, от этого богом забытого хуторка, нахлынут другие впечатления, будут иные встречи, и неизвестно, чем душа ответит, когда встретится ему на пути какая-нибудь такая, как эта разбитная зенитчица, которая припадала ему сегодня к груди и прямо разливалась, предлагая спирт для согрева. Кого найдешь, кого забудешь, с кем жизненная дорога сведет тебя — этого никакая гадалка не скажет, а только такая щемящая боль, такая тоскливость терзает душу!.. И эти до самых горизонтов заснеженные степи веют сейчас на Софийку самой опустошенностью, донимают ветром осиротелости, какой-то будто арктической холодиной. Хотя и оставил он ей, искорку надежды, исподволь где-то теплится она в груди, то угаснет, то опять зардеется, но сердце знает свое, и ничем тебе не пересилить горечь разлуки.

— Был, да и сплыл, — сказала тетка Василина, когда они остановились под скирдой передохнуть в затишье.

— Точно с родным сыном простилась, — созналась мать Софийки.

— И не говори, — тетка Василина, склоняясь, всхлипнула в рукавицу.

Станционная башня едва брезжила вдали, кирпич строения холодно краснел в лучах закатного солнца.

Софийка сидела на краешке саней близко от женщин и сквозь мысли слышала, как они беседуют между собой, снова о нем, о Заболотном, для них почему-то имеет значение, что родом он где-то из-за Днепра, из-под Козельска, это не так от них и далеко.

— Помнишь, Оксана, как мы, еще до замужества, туда на ярмарки ездили, уже повеселевшим голосом обращалась тетка Василина к Софийкиной матери. Да как остерегали нас матери, чтоб не засматривались на тамошних парубков… Не выходите, мол, девчата, замуж за Днепр, там у них, в Заднепровье, одни разбойники, вертопрахи, а этот, вишь, каким славным оказался…

Потом женщины опять едва не поспорили между собой, поскольку одной из них показалось, что, когда прощались, на глазах у летчика, ей-же-ей, слеза блеснула, а другая уверяла, что это просто от ветра да от мороза…

— Не из тонкослезых он, а впрочем…

А впрочем, порешили обе на том, что ведь и летчики не из железа, сердце же в груди не каменное…

Белым-бело в их степи, до самого окоема лежат разостланные полотна снегов. Ветер из-за скирды поддувает, слышно, как над ухом звенит обмерзшей соломиной… И вдруг тетка Василина, не отводя глаз от заснеженного простора, будто сова, ссутулясь, заскрипела сухим, словно обмороженным голосом:

Мчимся.

Еще рано, еще почти ночь. Трасса предрассветная, однако, живет, плавно течет рубинами, — целые галактики огней рдеют во мгле перед нами, бегут и бегут куда-то вдаль, в неизвестность.

Друг мой сидит за рулем, друг детских лет. Светит в темноте сединой, к которой я все не могу привыкнуть, — поседел Заболотный за последние год-два, находясь уже здесь, за океаном, куда его метнула доля на еще одно испытание. Всего, видимо, изведал мой друг на этих своих дипломатских хлебах, горестей и невзгод хватил вдосталь, однако жалоб от него не услышишь, да и по виду не скажешь, что пред тобой человек, утомленный жизнью. Не скажешь, что власть над ним взяли лета или обстоятельства.

Спортивно-легкий, подтянутый, сидит, свободно распрямившись, положив без напряжения руки на руль. Мне представляется, что именно так сидел он когда-то в кабине своего «ястребка», если полет выдавался спокойным и поблизости не виделось опасности.

Заболотный считает себя счастливцем, искренне в этом убежден, хотя и хлебнул в жизни всего, — и в небе горел, выходил из окружения, опять летал и опять падал, — однако же снова вставал на ноги, а что падал — в этом он и не находит ничего странного, ведь, по его словам, жизнь фронтового летчика как раз и состоит из падений и воскресении, все дело лишь в том, чтобы последних на одно было больше… От одного из бывших его боевых побратимов случилось мне слышать, что Заболотный был летчиком первоклассным, в полку называли его «летающим барсом», хоть сам Заболотный о своих подвигах распространяться не любит, а если — под настроение — и вызовешь его на откровенность, то скорее он изобразит себя в ситуации забавной, почти комической. Расскажет с улыбкой, к примеру, как после какого-то там вылета, весь пощипанный, едва дотянул до аэродрома на обрубке одного крыла, или, как у них говорят, «одной плоскости», умолчит только, что товарищи потом сбегались со всего аэродромного поля смотреть, торопея от удивления: на полкрыле парень долетел, на собственном энтузиазме дотянул до родной полосы…

Светает медленно, почти незаметно, все еще едем в сумерках, рубины передних машин то и дело убегают от нас, исчезают в похожих на ночь потемках рассвета. Сигареты, «Кемел» (с верблюдом в пустыне около египетских пирамид) лежат рядом с Заболотным, на переднем сиденье. Время от времени, не меняя позы, он тянется рукой к пачке, к тому верблюду и, даже не взглянув в его сторону, — привычным, безошибочным движением достает сигарету. Примял, сунул в зубы, прикурил, коротко сверкнув электрозажигалкой, и опять загнал зажигалку на место, в гнездо на панели. Все это Заболотный делает, кажется, машинально, как будто нехотя и небрежно, а между тем с исключительной точностью, — каждое движение, чувствуется, повторялось множество раз, и со временем оно уже практически доведено до автоматизма. Рядом с зажигалкой на панели пестреет наклеенный рисунок, сделанный детской, рукой: акварельное солнце во взлохмаченных лучах, какие-то цветочки, букашки — обычная детская иероглифистика… Это работа Лиды, юной нашей попутчицы, которая, забившись, как птенчик, в противоположный от меня угол машины на заднем сиденье, еще, кажется, там додремывает, долавливает свои не выловленные за ночь сны. Наивная детская живопись не отвлекает Заболотного, точно и не существует для него, — пристальный водительский взгляд моего друга неотрывно прикован к автостраде. Из полумрака Заболотный открывается мне лишь отчасти: вижу его чеканный профиль, висок посеребренный, краешек улыбки которая порою появится, промелькнет вызванная неизвестно чем.

— Не волнуйтесь. Соня-сан, все будет о′кей! — неожиданно говорит он, видимо вспомнив оставленную дома жену.

Если существует телепатия. Соне, конечно, будет приятно услышать такое заверение.

Минуту спустя Заболотный бросает через плечо взгляд в мою сторону и, убедившись, что я не дремлю, опять подает голос:

— «Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты…» Помнишь, у Гоголя? Многие любят дорогу, и я, грешный, тоже люблю. Сам не знаю за что. Вот такой тебе tractus, — что в нем, казалось бы? Возможно, дороги тем нас заманивают, что несут в себе какие-то загадки, каждый раз обещают какие-то неожиданности?.. Дорога это же всегда тайна! Что ты молчишь?

— Слушаю.

— Один вид дороги, неужто он тебя не волнует?

— Когда как.

— В неизведанности и неразгаданности дорог есть нечто общее с человеческой судьбой…

Короткая пауза, и друг мой снова принимается развивать эту тему, воздавая хвалу дорогам, потому что именно они, как он считает, дают человеку, кроме ощущения тайны, еще, может, и полнейшее ощущение свободы! Ведь здесь высвободился ты наконец из-под бремени забот, вырвался из гравитационного поля будней, из никчемной суеты и толчеи! Ты уже как бы ничей, ты в полете, а где же еще так, как в полете, можешь принадлежать самому себе? Еще вчера был растерзан хлопотами, всяческой возней-суетой, был прикован к серой скале тщеты, а сейчас ты в объятиях расстояний, просторов, здесь тебе только ветер брат!..

Чтобы несколько умерить темперамент моего друга, напоминаю о его обещаниях жене — не гнать на трассе вовсю, не превышать скорости.

— Соня поручила нам с Лидой контролировать тебя.

— Пожалуйста, — примирительно говорит Заболотный. — Только какой из тебя контролер? Кабинетная душа, ты же никогда руля в руках не держал… Чтобы это понять, точнее — ощутить, нужно действительно стать человеком трасс, уловить ритм этих гудящих скоростей, музыку полета! Нет, дорога — это прекрасно! Ты согласна со мною, Лида?

Лида не отзывается.

Заболотный между тем опять дает себе волю:

— Кроме напряжения руля, здесь сбрасываешь все напряжения, — для нервов это как раз то, что нужно. Можешь тащиться ползком, а можешь гнать на все сто с лишком миль, когда уже и шкалы для стрелки не хватает! Можешь петь от восторга, думать о чем-нибудь приятнейшем, скажем, о глинищах да оврагах нашей несравненной, в дерезе да пылище, Терновщины, которая где-то сейчас на таком от нас удалении, будто Шумерское царство, будто некое степное Урарту!.. Свободен ты здесь в помыслах и желаниях, можешь улыбнуться кому-нибудь незнакомому, и тебе кто-нибудь улыбнется, пролетая рядом… Потому что здесь, в дороге, в этих скоростях — ты свободен от условностей, суета сует позади, здесь ты равен всем, кто летит, одолевает пространство, ты здесь брат человечеству! — экск'юз ми[1] за высокий слог…

— Никогда не видела вас таким, Кирилл Петрович, — сказала удивленно Лида. — Это чьи-то стихи?

— Мои, Лида, мои, но больше не буду, — покаялся пред нею Заболотный и спустя время обратился ко мне уже тоном более спокойным, серьезным: — Во всяком случае, дружище, меня дорога всегда почему-то волнует. Будь то маленькая стежка, убегающая в поля, или современная гудроновая трасса… Разве такая вот лента, исчезающая неведомо где, может своим видом не вызвать у нас определенных эмоций?.. Помнишь, как, бывало, какой-нибудь прохожий спрашивал у нас, пастушат, в степи: «Куда эта дорога ведет?» Слышишь — ведет?.. Да и нам не терпелось больше знать о нашей дороге: куда она? Откуда? Где ее начало? Где будет конец?

— А по-моему, — вставляет слово Лида, — дороги ниоткуда не начинаются и не кончаются нигде…

Заболотный думает какое-то время, словно взвешивает то, что сказала девчонка, потом признает:

— Может, ты и права… Хотя все на свете где-то да берет свои начала и где-то должно иметь свои финалы… по крайней мере, когда речь о чьей-нибудь конкретной стезе. Вот хотя бы и у нас с ним, — это касается моей персоны, — началось от стежки на левадах неизвестной тебе, Лида, Терновщины, где-то там встречали мы свою детскую зарю, а теперь вот наматываем мили на этом хайвее… Спрашиваю, что это значит дословно — хайвей?

— High — высокая, way — дорога, — уверенно подает голосок Лида. — «Косоку доро» будет по-японски.

— Дороги такого типа сначала ставили на эстакадах, — объясняет Заболотный, — отсюда, очевидно, и highway… Трасса, которую ничто не пересекает. Открытая для скоростей… Бетон и ветер! И ты! Гони, сколько хватит духу!

Искромсанный воздух свистит мимо нас. Стрелка спидометра дрожит на освещенной шкале, ползет куда-то вверх, на те самые сто с лишком миль. Заболотный изредка поглядывает на стрелку весело, озорно, должно быть, вспомнив настоятельные предостережения жены: «Ты же там, Кирюша, не гони! Не гони, умоляю!»

И, точно она его слышит где-то там, докладывает без улыбки:

— Идем в норме, не тревожьтесь, Соня-сан…

Я напоминаю ему о нашем японском приключении (в последний раз мы с Заболотным встречались там), как едва не укоротил нам жизни тот чертов фургон, который на полном ходу врезался в нашу машину, когда мы остановились на перекрестке перед светофором. В ту ночь мы возвращались из Хиросимы, в пути все складывалось нормально, а уже в предместье Токио… Удар был такой силы, что мы ослепли, мы даже не успели сообразить: откуда, что это? Из живой дороги сразу в тьму небытия, лишь в последнем проблеске сознания сверкнуло: «Уже нас нет? Вот так это наступает…» Нечто подобное, видимо, случилось и с той художницей, которой во время атомного взрыва над Хиросимой показалось, что взорвалось солнце, произошла космическая катастрофа, — несчастная женщина потом и умерла с мыслью, что солнце действительно взорвалось и больше его не будет.

Очнувшись, мы перемолвились:

«Ты живой?»

«А ты?»

«Да вроде…»

Полисмены, прибежав к месту происшествия, вцепились в тот высокий красный фургон, давший нам такого пинка, со служебной сноровкой выдернули из кабины вконец перепуганного японца-водителя, маленького, сжавшегося, который и не отрицал своей вины, не оправдывался, — нечего и отпираться, дескать, один он виноват…

Пока полиция была занята обследованием да соображала, дотянем ли мы своим ходом до амбасады, водитель, не отходя от Заболотного, упавшим, беззащитным виноватым голосом объяснял, что идет из далекого рейса, двадцать часов не оставлял кабины, считал, что выдержит, дотянет, однако переутомление все-таки взяло свое: на какую-то, может, секунду, веки сомкнулись, и вот на тебе…

— Здорово же нам тогда повезло, — комментирует приключение Заболотный.

— Повезло?

— А то как же! Выдержать такой удар — и остаться живыми, даже не искалеченными… Нет, мы с тобой счастливы, что ни говори!

— Если кто и ощутил себя счастливым, — говорю Заболотному, — так это тот несчастный водитель фургона. Бедняга даже просиял, когда ты вступился за него перед полисменами, упросив их не заводить дела… Уж как он кланялся, пятясь к фургону, просто не верил, что его отпускают…

— А что с него возьмешь… Вымотало беднягу в рейсе, это же только представить — почти сутки за рулем.

Гудит, грохочет дорога. И впрямь как будто ничего уже для нас не существует, только эта скоростная трасса, ее нескончаемость, ее гремящий, исчезающий во тьме бетон. Гудит и гудит пред нами, разрывает в клочья туманы средь предрассветных просторов, рассекает надвое звездные тауны и сити[2], влетает в грохочущие тоннели и стрелой вылетает из них… На выезде из города возникло целое сплетение дорог, они здесь завязались гигантским узлом, — сплошной какой-то иероглиф из железа и бетона! Изгибы, скрещения, повороты, развороты, — казалось, как мы только выберемся отсюда. Где-то внизу под нами — наперерез — громыхает железная дорога, над нами во тьме тоже железное грохотанье, там по мосту, среди плетения металлических конструкций, беспрерывно пролетают силуэты машин, проскакивают на бешеных скоростях, из ночи — в ночь, из тумана — в туман… Эстакады, виадуки, причудливая геометрия дорожных сооружений. Дуги дорог выгибаются во все стороны, делятся и сливаются, свернувшись, подобно рептилиям, проходя друг сквозь друга, и снова пружинно выпрямляются, ища простора, невесть где возникая, невесть куда уводя… Светятся рекламные щиты, летят навстречу загадочные цифры, знаки предостережений, вязь каких-то дорожных вензелей, понятных только для посвященных.

Лида из своего угла то и дело оглядывается:

— Они едут за нами.

— Кто — они?

— Они… Эти.

Заболотный, посмотрев в зеркальце, где видно, что происходит на трассе за нами, бросает успокаивающе:

— Тебе показалось.

Дорога бурлит, пульсирует, всему, что рядом с нею, она передает свое исступление. Можно представить, как далеко разносится гул трассы в окрестных просторах, где все живое пребывает круглосуточно во власти этого глухого, пульсирующего сотрясения… Ни днем ни ночью не зная покоя, дорога все гонит и гонит себя куда-то.

— Нет, дорога — это все-таки жизнь, — чуть погодя размышляет Заболотный, уже без прежнего пафоса. — Согласись, есть в ней своя магия. Вспомни, какое настроение овладевало нами, мальчишками, когда сразу за селом нам открывался степной шлях на Выгуровщину и куда-то дальше, дальше… Мы уже и тогда ощущали, что дорога таит в себе некую тайну и величие.

— Лежит Уля, растянулась, если встанет — до неба достанет, — вспомнилась мне одна из наших детских загадок, и я обращаюсь с нею к Лиде: — Что это будет?

— Вот эта ваша Уля? — и девчонка без всяких усилий отгадывает: Конечно же, дорога… в специфическом представлении.

— Ничего себе Уля, — улыбается в даль трассы Заболотный. — Конца-края ей нет… Она связывает, она и разлучает. Изредка ответит, а чаще сама спрашивает о чем-то… И что интересно: для всех существует она — как небо или как воздух… Пожалуйста: мчат здесь мистеры добрые и недобрые, белые, черные, старые, молодые. Правдивые, лживые. Современные донкихоты и, возможно, современные гамлеты, собаковичи. Рядом в потоке летят утонченная Душа и рыло свиное, звезда экрана и гангстер, гений и убогое ничтожество… Для всех она, друзья, эта стремительная трасса, для всех! И это надо учитывать…

Так выпадает, что и нас с Заболотным все сводят дороги.

Сейчас эта вот трасса подхватила и несет обоих, а года три назад, по воле случая, встретились мы с ним в Японии, где Заболотный работал в то время, вместе провели несколько дней, и даже в родные края привелось возвращаться вместе, — Заболотные, как они тогда предполагали, летели домой уже насовсем. Билеты нам были заказаны на один из рейсов новооткрытой линии Токио — Москва — Париж, вылетали мы ранней весной, в пору цветения сакуры, и как памятно тогда нам летелось!

Вот мы ждем отлета в порту Ханеда, супруги Заболотные видимо взволнованы, заметно, что в душе оба они с чем-то прощаются, да и впрямь ведь оставляют за собою еще одну, и такую немаловажную полосу жизни. Их провожает много друзей, то и дело они — то Заболотная, то муж ее переговариваются с кем-нибудь из провожающих. Заболотный шутит по поводу своей трости, на которую он еще опирается после дорожного происшествия, Заболотная поглядывает на мужа сторожко, считая, наверно, что ему, не совсем поправившемуся, вот-вот может понадобиться ее помощь. Со стороны просто трогательно смотреть, как они, улучив минутку, пользуются ею, чтобы и здесь, среди кутерьмы международного аэропорта, отстранившись от сигналов табло, реклам и сатанинского аэродромного грохота, остаться с глазу на глаз, когда близкие люди могут хоть ненадолго позволить себе такое состояние взаимной эмоциональной невесомости, столь редкостное в эпоху стрессов и смогов состояние, когда глаза тают в глазах, улыбка исчезает в улыбке, и нет уже разделения душ, есть только звездные эти минуты, напоенные музыкой, слышимой лишь для них двоих… Даже людям посторонним приятно было смотреть на такую, как будто сентиментальную, но как-то симпатично сентиментальную пару, на искреннее и открытое человеческое чувство, которое притягивало своей внутренней гармоничностью. Как деликатно могло это чувство поправить у него галстук, или, непроизвольно прорываясь нежностью, сдунуть невидимую пушинку у нее с плеча, или вместе улыбнуться, завидев в толпе нечто такое, что им обоим показалось комичным.

Истинное чувство хотя и ни с кем не считается, однако и не оскорбляет никого, скорее, оно вызывает симпатию, заинтересовывает вас и влечет, как все прекрасное, что встречается, к сожалению, в жизни не так и часто. Не потому ли и эта пара немолодых уже людей стала объектом — вовсе не иронической, вовсе не циничной — заинтересованности целой ватаги французских студентов, ультрамодных девушек и парней, которые, увешанные сумками, пестрые, клетчатые, лохматые, в полосатых и красных брюках, окутанные сигаретным дымом, с гитарой (одной на всех), улетают этим же рейсом на Париж. Юной компании понятно, что перед ними дипломатическая пара, очевидно, из совьетамбасады, но ничего медвежьего в них, в манерах даже есть привлекательность, своеобразный шарм… Он высокий, элегантно одетый, с искрами седины на висках, со взглядом веселым, доброжелательным, открытым. Опирается на трость, выхаживается, вероятно, после какой-то травмы. Мадам его невысокого роста, держится скромно, но с достоинством, она хороша собой, только лицо что-то бледное, видно, замучили токийские смоги. Когда она легким прикосновением поправляет мужу на груди галстук или какую-то там застежку, глядя на него нежно, как перед разлукой, в ней появляется нечто молодое, девичье, видно, еще не испепелилась душа в этой женщине, еще не ощущает на себе груза лет ее стройненькая, ладная фигурка в дорожном плаще, с аккуратной, слегка приподнятой на голове — на японский манер — прической. Нет в ней претензии, как это иногда бывает у жен дипломатов, есть сдержанное, врожденное достоинство; в особенности глаза у этой Заболотной-сан: когда, волнуясь, посмотрит вверх, на мужа, они излучают сияние, становятся небесно-синими, прямо-таки роскошными!.. Все это не ускользает от внимания французских девушек и парней, и японцы с японками тоже умеют такое оценить, некоторые из пассажиров переговариваются между собой по этому поводу вовсе без иронии: смотрите, какие глаза у этой женщины!.. Удивительно красивая пара… Чем не символ согласия и счастья! Но почему это нас удивляет? — опомнятся потом студенты. Почему эта сценка человеческого тепла, супружеской любви и согласия, почему она для нас становится диковинной? Действительно, почему? Не слишком ли много появляется в жизни диссонансов, если даже и такие, в сущности, обычные проявления человеческих чувств начинают нас удивлять?

Незадолго до отлета Заболотным довелось выдержать, видно, для них неминуемый эмоциональный шквал: целой оравой налетели посольские, главным образом женщины, с цветами, с бурным галдежом проводов.

— Шампанского! Лишить их выездных виз! Заболотный, Соню мы не отпустим, как себе хотите!

— Гейшу пусть отсюда берет, а Соня остается — ну, как мы будем без нее?! Кто наших амбасадских отпрысков будет нянчить?

И еще какой-то тщедушный землячок все вертелся вокруг Заболотных, стараясь развлечь их своими писклявыми остротами:

— Увидите ваших — кланяйтесь нашим!

Но это почему-то никого не смешило. Остряку оставалось довольствоваться кислой миной.

Возникла необходимость в некоторых формальностях, тех, которые пока еще преследуют пассажиров по всем таможням мира, однако женщины и на это откликнулись по-своему:

— Какие могут быть формальности для Заболотного!

— Он на этом Ханеда — как дома!

— Всюду сеет международное приятельство. У него и здесь кругом свои!

— А где у него не свои! На Новой Зеландии до сих пор стоит вспомнить мистера Заболотного, сразу улыбка: о, это тот ас?! Такой веселый джентльмен! Так гоняет! Два «мерседеса» разбил! Совьет казак!..

Шутливые реплики вряд ли долетают до Заболотного, который в это время стоит поодаль с двумя служащими аэропорта, ведет с ними, видимо, деловые какие-то переговоры, и когда наблюдаешь за ним в этот момент, невольно улыбнешься: вот это стиль! Дело, может, пустяковое, но какая школа, достоинство, какое искусство ведения перетрактаций! Утонченная японская сверхвежливость и дружелюбная мудрая манера терновщанских сватов, которым ведено во что бы то ни стало добыть «куницу» — вот где они породнились! Вот где во всем блеске дано проявить себя взаимной вежливости и сверхвежливости, деликатности и сверхделикатности, до чего же уместны здесь и эта принятая обеими сторонами условность, которая их несколько даже веселит, вместе с тем налицо тут и вполне серьезные взаимные уважение и доверие, — все то, что не так часто, к сожалению, видишь в отношениях между современными людьми. Создавалось впечатление, что для служащих аэропорта нет сейчас большей приятности, как сделать на прощание хотя бы маленькую услугу этому симпатичному Заболотному-сан, они будут просто счастливы чем-то оказать ему содействие, избавить эту чету от мелочных, докучливых формальностей, и, учтите, все это мы делаем только для вас, Заболотный-сан, в виде исключения, в благодарность за то, что вы со своей стороны всегда были к нам дружелюбны чисто по-человечески, не жалели внимания, то есть перед нами тот, кто владеет истинным даром контактности. Даже чудно мне было там на Заболотного смотреть: где он этому научился, редкостному этому умению так легко и естественно сходиться с людьми? Замечаю, как один из коллег Заболотного, понурый, с характером нелюдимым, поглядывает на него с еле скрываемой завистью, ему самому, похоже, ни за что не удалось бы так легко поладить с чиновниками и — ко взаимному удовольствию — без волокиты разрешить какое-то там, должно быть, и впрямь формальное дело… Годами изучаешь дипломатические премудрости всех времен, овладеваешь сразу несколькими языками, а где научиться языку вот такому — единственному, наиглавнейшему — собственно, общечеловеческому: приветливый взгляд, улыбка вежливости, поклон уважения, дружеское прикосновение к плечу — и уже Заболотный, свободный от хлопот, возвращается к своим.

— Все в порядке?

— На высшем уровне.

Табло сообщает, что нам скоро выходить на посадку, но вот показывается еще одна стайка провожающих — приветливые японочки в кимоно мелкой трусцой приближаются к нам со своими терпеливыми япончатами, которые то у одной, то у другой выглядывают из-за спины, из своих пеленочных коконов. Малыши зорко и пристально, почти со взрослой серьезностью взирают на нас, а матери их так мило всплескивают руками, расцветая в беспредельно любезных улыбках:

— Соня-сан! Соня-сан!

Вот, оказывается, на чьи проводы они торопились…

Постукивают сандалии-дзори, женские руки с ходу складываются перед Заболотной в приветствии, японки — и постарше, и молодые — склоняются низко в своем традиционном пластическом поклоне, и уже Заболотная сияет глазами им навстречу, она, вероятно, не надеялась увидеть этих людей среди провожающих, и тем больше утешена и обрадована, что они не забыли ее, пришли. Соня-сан! Соня-сан… вакцина… беби… полиомиелит… Около нас не смолкает этот тонкоголосый щебет японок, и только позже, уже в самолете, мне удается выяснить наконец в чем дело. Какое-то время тому назад на одном из собраний Общества японо-советской дружбы Заболотную обступили женщины-матери, одна держала на виду ребенка, скрученного полиомиелитом, другие тоже протискивались к Заболотной с больными детьми: возбужденно выражая свои чувства, японки обратились к озадаченной Соне с просьбой помочь им любой ценой достать вакцину от этого недуга, — откуда-то им стало известно, что такую вакцину сейчас открыли в Советском Союзе, медицина ее как раз испытывает, лекарство как будто дает эффект. И вот они решили, что Соня-сан именно тот человек, который им окажет содействие… Заболотный, который обо всем этом оживленно рассказывал мне в самолете, не без гордости отметил, что действительно Соня тогда превзошла себя! Даже и для него было неожиданностью, какие запасы упорства жена таила в себе, какую силу воли, настойчивости вдруг проявила кроткая его Соня, когда во время отпуска взялась доставать труднодоступное лекарство. Одной ей известно, сколько порогов она пообивала, со сколькими влиятельными лицами были у нее эмоциональные, иногда и слезами орошенные встречи, до тех пор пока вакцину все-таки выбила, хоть и весь отпуск ухнула на это. А как привезли вакцину, да оказалось, что лекарство и вправду помогло там кому-то из детей, то понятно, кем стала Заболотная для тех японских женщин, при каждом случае теперь выказывали они ей свою материнскую благодарность… Даже телевидение об этом случае рассказало, и жена дипломата, нисколько того не ожидая, стала вдруг популярной, так что ее уже на улицах узнавали: вот это она пошла, Соня-сан! Заболотная смущалась: ну что особенного? Пусть там помогла чьему-то горю, поблагодарили, так чего же еще? Тем более что упомянутая вакцина вскоре и здесь перестала быть проблемой… Соня поэтому совершенно искренне считала, что все это преувеличено, а мне думалось: какое же преувеличение, если японские женщины в как будто рядовом поступке, а увидели нечто не рядовое, почувствовали, может, что дело даже не так в той вакцине, как в запасах доброты, которые, порою малозаметно, безэффектно таятся в залежах чьей-нибудь души… Они, японки, были уверены, что и наш Заболотный в этом смысле вполне достоин Сони-сан, считалось, кстати, что он кровная родня тому знаменитому микробиологу Заболотному, который в свое время в Индии спасал людей от чумы и холеры и в интересах науки на себе испытал действие возбудителей этих болезней, сделал себе в Бомбее прививку чумы, о чем тогда много писали мировая и, в частности, японская пресса.

— К сожалению, в отличие от своего великого земляка, — отвечал простодушным японочкам Заболотный, — я ничем подобным сослужить службу науке не мог, на особенные заслуги перед человечеством не претендую, хотя в противочумных акциях определенное участие принимать и правда пришлось, что могла бы засвидетельствовать покойная Люфтваффе…

Но вот уже и время прощаться, женский щебет усиливается, наша группа следует за дежурной, к выходу на посадку. «Аригато, аригато. Соня-сан!» звучит со всех сторон из гурьбы японок, и я вижу, как у нее самой, у нашей Сони-сан, слезы волнения все дрожат на ресницах, влажным светом сияют в ее ежевично-синих, хоть она и ступает, низко наклоняясь, чтобы не выказывать перед присутствующими свою взволнованность и смущение, до краю налитых слезами глазах.

Затем наступает момент, когда остались только улетающие, провожающих нет, ждет нас теперь огромное поле, где всюду ракетным блеском сверкают фюзеляжи, торчат хвосты, огромные крылья едва не задевают друг друга… Затаились перед рывком целые табуны турбореактивных, тяжелые громады застывших скоростей. Белый металл мощных акулообразных туловищ, стекло иллюминаторов, могучие шасси на глыбах бетона, чащобы громадных крыльев — даже тесно такому скоплению гигантов на клочке аэродромного грунта, искусственно намытого, с большими усилиями отвоеванного у вод Токийского залива, — правда, вод полумертвых, вконец загрязненных промышленными отходами… Сколько лишь один этот Ханеда пожирает горючего! Сюда и туда снуют бензовозы, которые рядом с воздушными исполинами кажутся маленькими, просто игрушечными… И здесь и там четко, сноровисто работают люди в комбинезонах, проворные, трудолюбивые, не теряя ни минуты, перебегают от самолета к самолету, прилаживают к бакам толстенные хоботы шлангов, долго и терпеливо поят еще одного крылатого обжору, который, готовясь к рейсу, поглощает горючего целые цистерны. Передышки здесь нет ни для кого, каждая секунда на этом поле стоит фантастические суммы. Один гигант заправляется, а соседний, распахнув чрево, целыми вагонами заглатывает багаж, неисчислимое количество чемоданов, тюков, рундуков, окованных медью, неизвестно чем набитых. Но вот грянул гром: это ближайший из гигантов, наглухо задраенный, отбросив трап, стосильно рыкнул на месте, ударил во все стороны грозным, звенящим грохотом. Такому уже ничего не нужно, ему дай теперь только взлетную полосу! Друг за другом отруливают пока еще неповоротливые лайнеры различных авиакомпании, неуклюжие, излишне тяжелые, так что кажется — не смогут оторваться от земли, преодолеть силу тяготения. А вместе с тем чья-то рука их все же поднимает! Еще один стресс, еще одно напряжение — и уже сплошной сатанинский рев международного аэропорта остается внизу, под нами быстро уменьшается полоска взлетного бетона на клочке намытого грунта, самый узор аэродрома тает внизу, как иероглиф земной тесноты, которая в этом месте планеты, на цветущих задымленных островах, возможно, ощутимее, чем где бы то ни было.

Бывают моменты в жизни, когда все до мелочей почему-то хочется запомнить. Как вот и этот взлет… Сначала был разбег, нарастающий свист вдоль полосы бетона, потом неуловимый миг отделения, плавного, почти незаметного отделения от планеты, — да, именно от планеты! — иначе не назовешь того странного ощущения.

Бесконечная в своем скоплении чешуя крыш, тусклое ее разноцветное поблескивание, купол марева-смога над необозримым городом, и внезапно сумрак в самолете! Не сразу можно было и сообразить, откуда неожиданный этот сумрак… А это мы как раз пробивались сквозь облако, сквозь хаос облаков. У самых иллюминаторов кипит сумятица, обтекают нас темно-седые клубы, есть что-то жутковатое в этом хаосе бурлящей полумглы, которой, кажется, и конца не будет, кажется, сколько ни рвись с натужным ревом вверх, никогда не пробиться сквозь слепой, влажный, словно первобытный хаос… Но вот сразу взблеск сияния! Сияния безмерного, необъятного, которое любого поразит своим неземным величием. Сияние пробирает вам душу, радостно заливает все и очищает, понуждая к невольной мысли о вечности, безмерности сущего…

Заболотная приникла взглядом к иллюминатору. Разве ж может она хоть одно мгновение упустить из всех этих чар небесных, ей несколько даже досадно, что присутствующие на борту не все разделяют ее настроение, что вот эта, скажем, шумная туристская молодежь у нее за спиной не ощущает никакого восторга, комментирует увиденное в иллюминаторах весьма иронически, доносится оттуда что-то о рекламной голубизне японского неба.

— Рекламная голубизна… Слышите, какое восприятие? — вполголоса обращается к нам Заболотная. — А по-моему, вот на таких высотах, над облаками, небо как раз наинебеснейшее…

Мы продолжаем набирать высоту, нас точно притягивает солнце, планета уже далеко внизу, такое ощущение, что она где-то там затерялась, связи с нею больше не существует, и единственная реальность сейчас — эти раздирающие пространство мощные двигатели, этот воздушный, словно в безвестность плывущий, корабль и на его борту… маленькое человечество!

Было такое ощущение: и течение времени здесь иное, чем было на земле, и мы сами тоже сейчас другие.

Летим в сиянии!

И такого сияния будет перед нами, существами теперь небесными, как шутя замечает Заболотный, несколько тысяч километров…

— Как вам это нравится, Соня-сан? — обращается он к жене. — Тысяч пять километров сияния — подходит?

— Я не против. А после?

— После будет под крылом тысячи две миль тьмы ночной…

— Это хуже…

— Зато ведь потом снова заря! Заря родины…

Сквозь бледность щек у Заболотной просвечивает сейчас тоже что-то похожее на цвет зари или, скорее, на ее далекий отсвет: может, это отсветы красной обивки кресел или следы еще не угасшего возбуждения, только что пережитого в аэропорту во время прощания.

— Смотрите, Фудзи! — в тихом восхищении восклицает Заболотная от иллюминатора. — И еще одна Фудзи!.. И там вон еще, еще…

Все эти белоснежные фудзи были, понятно, сотканы из кисеи облаков, однако формами, округлыми силуэтами некоторые из них действительно напоминали священную гору Японии. Неужели одна лишь игра света творит такой разительный эффект? Природа, она и проста, и сложна безмерно. Каких только нет в ней соединений, удивительных, химерических. Повсюду среди бескрайних ослепительных равнин, среди иллюзорных снегов, одиноко возносясь, высятся фантастические эти творения света и воздуха, сияют вершинами, так удивительно похожие на Фудзияму, словно ее небесные сестры… Только отплыли миражные фудзи — и уже сверкнули столь же кисейные эльбрусы, потянулись иллюзорные хребты, ущелья, наполненные, как это бывает в горах, голубыми тенями… Сколько летим — все та же безбрежность сияния, пречистые владения солнца, которое здесь, кажется, светит беззакатно, вечно.

Туристская молодежь вблизи предается веселью, легкими шутками развлекают французские парни своих юных попутчиц, речь о каких-то их токийских приключениях, слышится разговор о пачинко, — так называются распространенные в Японии игральные автоматы, на которых и эти юные путешественники, видимо, испытывали свое счастье.

При одном упоминании о пачинко Заболотный нахмуривает брови, он считает повсюду распространенные игральные автоматы проклятием этих островов. Куда ни пойди, везде они, за каждым углом встретятся вам металлические однорукие бандиты! Особенно страдают от них простые люди, отчаявшаяся молодежь, ищущая любого, пусть и такого уродливого способа выйти из затруднений. Стоит ступить вам в игральный зал, где сухо трещат, металлически постукивают бесчисленные автоматы-пачинко, как вы уже обалдеваете, вы оказались в мире, где речи человеческой нет, где слова живого не услышите, здесь властвует лишь язык роботов, которые своей сухой стукотней словно отмеривают размеренно и бездушно чью-то судьбу. Как раз, может, судьбу тех очумевших молодых и пожилых людей, которые, стоя перед автоматами, не замечая никого и ничего, забыли здесь обо всем на свете и вслушиваются только в это властное, однообразное, способное довести до одури металлическое постукивание автоматов. Когда однажды мы на минутку зашли с Заболотным в такой зал, неисчислимый стук пачинко меня просто ошеломил, грохот стоял, как в огромном ткацком цехе, в перестуках электронных устройств было нечто шаманское, наркотизирующее. Вот мучительно напряженный юноша стоит перед одноруким гангстером, чем-то невидимым прикованный к нему, стоит человек, как будто навсегда порабощенный роботом, этим созданием собственного ума, и так допоздна выстаивают миллионы людей в немом ожидании, пребывая точно в трансе. После всех своих разочарований какой-нибудь бедолага несет сюда, может, последние надежды, что безучастно постукивающий робот рано или поздно проявит милосердие и поможет ему в этой слепой бесконечной игре с собственной судьбой. Заболотный в те дни рассказывал об одном из своих японских приятелей, точнее, о его сыне, которого пачинко довели даже до нервного заболевания, потому что отдавался парень игре безрассудно, до отупения, до головных болей, после чего и ночью покоя не знал от галлюцинаций, от невыносимого мельтешения в глазах блестящих металлических шариков.

— Можно посочувствовать японцам, — говорит Заболотный, — нашествие роботов на их острова — это же одно из проклятий века… И у наших вот спутников тоже, видимо, осталась оскомина от пачинко…

Похоже, что некоторые из парижан и вправду сейчас облегченно вздохнули наконец после своих сомнительных токийских развлечений, да и может ли иначе чувствовать себя человек, который, вырвавшись из железных объятий робота, внезапно очутился в чистых сияниях поднебесья? Земные страсти отошли, губительные соблазны остались где-то там, никакому роботу оттуда вас не достать, не загипнотизировать стукотней, отныне вы становитесь недостижимы, ибо нет здесь никакого движения, кроме движения этого великолепного лайнера, а планета, прекрасная и несчастная ваша планета, все дальше и дальше отплывающая от вас, поглощаемая безвестностью, она тоже постепенно утрачивает вас, и силу свою теряет над вами, сама уменьшаясь в вашем представлении едва ли не до размеров игрального шарика пачинко.

Летим, летим. Сияние из иллюминаторов падает на лица людей, все они безмятежны, уже ничем не порабощены, не раздражены, от всех земных забот свободны — и от стукотни пачинко, и от свиста автострад, от задымленных мегаполисов с их вечными смогами, где истощенные кислородным голоданием горожане вынуждены прибегать к установленным на перекрестках аппаратам, из которых можно добыть за несколько иен глоток насыщенного кислородом воздуха… Но это там, на земле. А здесь мы уже словно неподвластны никаким, даже гравитационным силам, никаким дотеперешним неприятностям, все земные путы разорваны, улетаем с планеты, улетаем как будто навсегда!

Мнимые снега, белеющие за иллюминатором, напомнили Заболотной заснеженные просторы ее родных степей.

— Помнишь, — обращается она к мужу, — какие у нас там метели бывали!.. Целую ночь воет, метет, крутит, а к утру — глядь! — улеглось… Солнце светит, и так тихо-тихо вокруг, только то здесь, то там дрр… дрр… — это соседи стежки лопатами прогребают…

— Прокладывали стежки дружбы и взаимопонимания, — шутит Заболотный и затем добавляет серьезно: — А вы знаете, когда-то у нас на Украине, по народному обычаю, хозяева оставляли в незакрытой хате на столе хлеба краюшку и крынку молока — для путника… И это было нормой жизни… Эх, друзья, хорошо все-таки домой возвращаться… Больше не пускай меня, Соня, ни в какие командировки. Баста. Пусть еще другие…

— А ты?

— А я пчел буду разводить. Мемуары писать. А что?

— Ловлю на слове, — смеется Соня. — И правда, пора бы и передохнуть.

Стюардесса, статная, длинноногая дева, которая, проходя по салону, видит всех одновременно, всем улыбается заученно, но обаятельно, около Заболотных задерживается, чтобы подарить Заболотной еще и дополнительную порцию улыбки.

— Наш командир корабля знает по фронту вашего мужа. Ратушный — эта фамилия вам что-нибудь говорит? — Она переводит взгляд на Заболотного.

— Вроде был такой на одном из бомбардировщиков…

— Нет, сам он не летал, был техником наземного расчета… А вот о вас слышал — едва не легенды… Это, говорит, тот, кого на фронте у нас называли летающим барсом.

— Какой там барс…

— Звезда Героя уже как будто вам светила…

— Именно «как будто»… Приветствуйте его от меня. Люди из наземных служб — они для нас были как братья.

— Может, желаете зайти в кабину, — пожалуйста. Вам — как исключение — разрешается… — И, подарив еще одну очаровательную улыбку, стюардесса проплывает дальше. Остановится она потом в глубине салона, в хвостовой части самолета, где, окутанный сигаретным дымом, сидит мрачный косматый тип, который кажется на кого-то обиженным. Не известно, относится его обида к тем ли, кто остался на земле, или недоволен наш мизантроп кем-нибудь из пассажиров, возможно, обиделся на компанию этих вот молодых французов, которые со смехом разгадывали кроссворд рядом и не приняли его приглашения дегустировать некое особенное сакэ, а одна хорошенькая из их общества приглушенно бросила в сторону мизантропа: «Может, экстремист?» — и больше не обращала на этого типа внимания. А вот стюардесса обязана терпеливо выслушивать еще какое-то его привередничанье, и мы проникаемся к ней сочувствием: невежа, варивода, однако должна и его ублажать, со смиренной улыбкой должна слушать, что он болтает, почти невидимый в облаке сигаретного дыма.

Белоснежные иллюзорные ландшафты, проплывающие за стеклом иллюминатора, снова завладевают нашим вниманием. Отодвинув шторку до предела, освещенная сиянием этих проплывающих небесных снегов, Заболотная, похоже, никак не может на них насмотреться: красота безмерная! Безмерна причудливость зыбких этих строений! Мир, что сияет и сияет тебе без границ, залитый солнцем, никем не заселенный, недостижимый ни для каких дымов и ядовитых испарении, но точно сотворенный для кого-то, исполненный величия и загадочности. Но для кого? Никакие птицы, даже орлы на эти высоты не залетают. Знать бы, по каким законам создаются все эти миражные дива, сверкающие вершины, фантастические утесы, гряды гор и химерические, в голубых тенях пропасти, из самого воздуха сотканные привольные долины, горные хребты, опять вырастающие после живописных равнинных просторов, эти маревные горы, построения сказочные, наверно, нежнейшие изо всего, что есть в природе. Дóхни — и нет их… Столь недолговечна их архитектура, от наименьшего дуновения, прикосновения вмиг разрушатся, от едва ощутимого вмешательства станут буро-седою тьмою, вскипят хаосом все эти пока еще покойно сияющие, из самой дымки сотканные ваши фудзи, карпаты, кавказы, альпы и кордильеры… Мы тихо беседуем об этом. Кого им назначено здесь пленять своими прекрасными силуэтами, дивным этим построениям? На каком равновесии держатся и почему именно в таких формах проявляют они себя? Почему не в каких-нибудь иных картинах природа себя здесь изображает, почему это ее поднебесное курево живет именно в таких вот ландшафтах, в такой вот, а не иной ослепительной фантазии облачных сооружений? Одни пейзажи сменяются другими. Природа изобретает здесь буйно, не зная удержу, создает все новые варианты облакообразований, какую-то новую действительность в формах удивительных, завершенных, все новые выставляет солнцу на обозрение небесные свои «ЭКСПО»… Но почему вся эта фантастика несет в себе столько знакомых черт? Сотканное из облачной мари подобье тверди земной. Ступишь ногой — и дна не будет, где-то там, внизу, планета, от которой до сих пор в голове гудит, отголоски страстей ее кой-кого догоняют и здесь… Опять стюардесса размашистым шагом идет вот вдоль салона, после разговора с тем угрюмым типом торопливо проходит мимо нас к пилотской кабине, и уже на только что улыбчивых устах застыло лишь подобие улыбки, лишенное очарования и тепла и даже с тенью смутной какой-то тревоги.

Среди пассажиров нарастает смятение:

— Он ей что-то сказал… чем-то пригрозил… Но чем? Вы заметили, каких усилий стоило девушке самообладание?

И поползли по салону шепоты, тревожные вопросы-расспросы, и уже что-то ощутимо изменилось вокруг, обретают значимость всякие мелочи. Пассажиры, которые до сих пор, в тепле, комфорте, даже не замечали, что рядом, на внешней обшивке корабля, почти космический мороз седеет, теперь и в ту сторону поглядывают из багряного бархата кресел настороженно, обеспокоенно, между соседями, еще минуту назад беззаботными, появился какой-то холодок — холодок отчужденных душ? Вот так поселялась среди них еще одна невидимая пассажирка — неясная гнетущая встревоженность.

— Действительно, что он мог ей сказать? — размышлял вслух Заболотный. Прошла она и впрямь чем-то обеспокоенная…

— И что-то там задержалась…

Наши взгляды невольно прикипают к овалу металлических дверей, которые, закрывшись за стюардессой, больше теперь не открываются: глухие, тяжелые, укрыли ее в кабине вместе с пилотами, как в сейфе.

А угрюмый тот тип вдруг поднялся в углу в своем пестром неопрятном пиджаке до колен и, с трудом ворочая языком, стал что-то выкрикивать компании французов. Выкрики были не понять на каком языке, но сам тон их — неприятный, дразнящий. Полинезиец или кто он? Только и было о нем известно, что летит из Сингапура, может, уроженец какой-нибудь из тропических стран, хотя с виду мог быть и европейцем из тех озлобленных юнцов, которые, кажется, и сами не знают, чего хотят.

Тип не унимался.

— Что он выкрикивает? — тревожно спросила Заболотная. — Болен или что с ним?

Муж ее, без слова поднявшись, пошел вдоль салона к неизвестному, видимо, на переговоры.

Нам видно было, как Заболотный, по привычке улыбаясь, что-то терпеливо выяснял с тем неизвестным, пытался, должно быть, угомонить его, обращаясь к нему подчеркнуто вежливо и даже почтительно, однако Соня даже вскрикнула приглушенно, когда в ответ на какое-то слово этого типа лицо Заболотного побледнело, глаза сверкнули остро, металлическим блеском, хотя губы и тогда не переставали улыбаться. Кое-где по салону уже ощутимы были признаки паники, пожилая дама, кажется скандинавка, летевшая с конгресса цветоводов, приложила руку ко лбу, и из груди ее вырвался стон… Из тревожных перешептываний пассажиров, сидевших невдалеке от того типа, мы наконец узнали, чем он посеял в салоне такое волнение. Утверждает, что в багажном отделении вместе с нашими чемоданами путешествует в небе еще один чемодан, а в нем неуклонно, никому не подвластный, работает небольшой по размерам механизм: тик-так, тик-так!.. Дама с конгресса и ее старенькая соседка в ужасе переглянулись: выходит, на бомбе летим? Шантажирует? Запугивает или чего он хочет, этот садист? Но ведь может же быть, что и всерьез — теперь столько всякой нечисти на трассах развелось…

Между тем он уже прямо в лицо Заболотному приговаривает с наглой гадкой миной, и вправду с каким-то садистским смакованием:

— Тик-так!.. Тик-так!..

И пальцем тыкает чуть ли не в глаза.

Вот тогда Заболотный, отбросив привычную учтивость, вдруг обеими руками взял наглеца за плечи, встряхнул его, так что космы на нем взметнулись, и после этого властно, как игрушку, усадил в кресло. И, странное дело, теперь этот герой, злобно понурясь, даже не оказывал сопротивления. Как будто на нечто подобное и рассчитывал. А Заболотный, обернувшись к пассажирам, сказал громко, точно извиняясь:

— Молодой человек уверяет, что это была шутка. Он просит прощения.

Спустя какое-то время вышла стюардесса с подносом в руках и, словно ничего и не случилось, начала разносить воду в чашечках. Во время раздачи пассажиры следили за выражением ее лица; оно было непроницаемо, фантомасно замкнуто, однако внимательный взгляд мог в нем отыскать то, чего и не хотел бы, — глубоко, как и раньше, затаенную тревогу.

…Ночью мы приземлились на одном из сибирских аэродромов, хотя посадка эта и не была предусмотрена. Всем пассажирам велели оставить борт самолета. Объяснений не давали. Мороз здесь прямо кипел, для большинства парижанок, которые отправились в рейс в одних легоньких плащах и курточках, такой ночной мороз мог бы стать немалым испытанием, однако и при этих обстоятельствах они не теряли своего оптимизма, слышались шутки и смех, всех нас забавляло, когда девичьи нежные руки, нечаянно коснувшись металлической обшивки автобуса, отдергивались, как от огня, потому что настывший на морозе металл так и прихватывал. Со смехом и вскриками вскакивали наши попутчики в этот заледеневший, открытый нам навстречу автобус, который тут же и отправился от самолета.

Уже когда мы, неожиданные ночные транзитники, перекочевав в аэропорт и сгрудившись на втором этаже, на его застекленных галереях, ждали чаю, которого буфетчица все не хотела нам отпускать, учитывая позднее время, и что, смена ее кончается, и что у нас, перелетных, наверное, нет валюты, и что вообще позволения на этот чай, как нам показалось, надо испрашивать едва ли не у самого министра, — уже здесь, стоя с Заболотным в полумраке длинной, чуть освещенной галереи, смотрели мы сквозь ее стеклянную стену на темный холм нашего лайнера, маячившего недвижимо на краю ночного аэродромного поля, и перебрасывались догадками: почему возникла эта не предусмотренная графиком посадка? Оставленный пассажирами неизвестно насколько могучий наш лайнер словно ждал чего-то. Вскоре сквозь сумрак ночи в самолет по трапу стали подниматься тени людей со странными удилищами в руках, фигуры взбегали вверх друг за дружкой и хоть двигались на экране ночи фигуры силуэтные, однако и в своей силуэтности казались они решительными и озабоченными, — это в наш опустевший, холодом наполненный лайнер торопилась команда ребят, вооруженных миноискателями против того загадочного «тик-так»… Существовал он на самом деле или был только плодом больного воображения, — как бы там ни было, кому-то надлежит это проверить, — проверить, рискуя собственной жизнью…

И вот теперь мы едем к Мадонне. Другой континент, другие дороги, только Заболотный неизменен в своем водительском азарте. Вечером на квартире Заболотных неожиданно возникла идея податься в это путешествие, и Лида, с отцом присутствовавшая при нашем разговоре, обратилась к Заболотному буквально с мольбой, в тоне совсем непривычном для ее сдержанного характера:

— Возьмите и меня! Прошу вас!

Ей, оказывается, ну просто необходимо посмотреть эту сенсационную славянскую Мадонну, о которой здесь сейчас столько разговоров.

Дударевич, отец Лиды, давний коллега Заболотного по службе, пробовал отговорить дочку, изображал трудности дальней дороги, обещал взамен другие соблазнительные зрелища, но девочка заупрямилась: еду и все, если, конечно, Кирилл Петрович не против.

Заболотный, как всегда, когда дело касалось детей, а тем более Лиды, проявил снисходительность, а София Ивановна даже обрадовалась желанию девочки, поскольку знала, что юная приятельница ее — человек с характером и сможет в пути сдерживать Заболотного, если он вздумает, очутившись на трассе, развивать скорость выше дозволенной.

— И вас тоже прошу образумлять в дороге этого безумца, — апеллирует Заболотная ко мне. — Потому что едва вырвется на трассу, он просто пьянеет, этот ваш терновщанский ас.

— Ну-ну! Ас не ас, но в небе не пешком ходил, — примирительно протестует Заболотный.

— Вряд ли кто видел, чтобы из летчиков получались путные водители, стоит на своем Соня-сан. — Мой Заболотный как раз пример этого: никак не перестроится, все думает, что и на земле ему небо. А полотно автострады не взлетная полоса… У них здесь столько катастроф, — добавляет она тихо, сдерживая в голосе встревоженность. — Пока он в пути, ближним ни секунды покоя…

— Вы, София Ивановна, расписку возьмите со своего лихача, — советует Дударевич. — Да и вообще, зачем вы ему даете добро на это сомнительное путешествие? Пожертвовать уик-эндом, гнать за сотни миль, чтобы только взглянуть на какую-то там фальшивую Мадонну…

— Почему фальшивую? — хмурится Заболотный.

— Всем известно, что по музеям у них полно подделок! — безапелляционным тоном заявляет Дударевич. — Фальсификация становится промыслом века… Сколько тех поддельных Ван-Гогов да Сезаннов гуляют по свету?

— Будем надеяться, что наша Мадонна подлинная, — хмурится Заболотный.

— Откуда такая уверенность?

— Интуиция.

— Сомнительный аргумент.

— А для него нет, — вдруг улыбается Соня. — Я, кстати, тоже верю в интуицию.

— Значит, вы его отпускаете?

— А что я могу, если уж надумал… Сами ведь знаете: натура, как у тура!..

Из квартиры Заболотных, как и от любого из обитателей этого служебно-жилого дома, можно было по внутреннему ходу попасть непосредственно в подземный гараж, это удобно, и вот в предрассветную пору мы уже в железобетонных его катакомбах, где среди автомобилей разных марок, среди запахов бензина и резины Заболотный, кажется, чувствовал себя намного лучше, чем там, наверху, в своей служебной комнате с сейфами, кондиционером и вечно спущенными металлическими жалюзи. И прежде я замечал: собираясь в поездку, друг мой всегда оживляется, взбадривается, такое впечатление, точно целую неделю он только и ждал этого момента, когда, отбросив будничные заботы, свободный наконец от всего суетного и надоедливого, окажется вот здесь, у своего «бьюика», весело, как коня, будет его осматривать, паковать в дорогу провизию и другие походные вещи, а потом еще раз склонится над дорожной картой, чтобы окончательно с карандашом проштудировать маршрут, еще и тебя зазовет в свидетели убедиться, что из нескольких возможных вариантов выбран самый удачный. Одна только перспектива дороги, предчувствие расстояний, которые придется одолевать, непредвиденные, но вполне вероятные трудности, — все это наэлектризовывает Заболотного, заряжает бодростью, душа его вырывается на просторы дорог, прежде чем невидимый фотоэлемент бесшумно раздвинет тяжелые стальные двери гаража, чтобы выпустить в серые сумерки еще одну машину с дипломатическим номером. В Заболотном, несомненно, живет страсть автомобилиста: гонять по хайвеям, по их нацеленным вдаль гудронам-бетонам — для него одно удовольствие. Нигде он так не чувствует себя в своей стихии, как в летящем потоке, в неистовой вот такой гонке, где ветром скоростей тебя обдает, где человек, запеленатый в металл, одним нажатием кнопки дает гон всем табунам, сомкнутым в двигателе!

Пока Заболотный снаряжает свой «бьюик» в дорогу, его хрупкая Соня-сан, бледная и не на шутку взволнованная, все ходит рядом, трогательно остерегает да наставляет своего лихача:

— Ты ж там не гони, Кирик, не гони!.. Покажи им, что ты не лихач… Обещай мне!

— Ладно, будь по-твоему, — гудит Заболотный из-за поднятого капота.

— Обещаешь, а потом… Сказано же: натура — как у тура! Если уж он нарушитель…

— Спасибо за утренний комплимент.

— Нет, ты серьезно мне поклянись, — заходит жена с другой стороны и тут же обращается к Лиде, которая, первой забравшись в машину, уже притихла в уголке: — Лида, не позволяй Кириллу Петровичу гнать! Следи, чтоб не превышал… Это тебе от меня личное поручение, понимаешь?

— Йес, — отзывается из машины детский голосок. — Будет исполнено.

Ох эта девчонка! Вскочила сегодня ни свет ни заря, все боялась проспать такой случай… Мы еще брились, когда Лида уже постучалась в дверь, вбежала, бледная от волнения, еще и с росинкой после умывания на русых волосах:

— Я готова!

— Ранняя пташка, — приветливо окинула взглядом София Ивановна представшую пред нею худую голенастенькую акселератку, которая нарядилась в дорогу, как на какой-нибудь школьный праздник: на ногах белые чулки, на голове старательно заплетенные мышиные хвостики косичек, которые упруго торчат в разные стороны с белыми бантами, открывая по-детски чистое, с голубыми прожилками чело. — И эти ленты тебе идут, — похвалила Заболотная свою подопечную.

Дожидаясь нас, девочка созналась, что было у нее намерение прихватить в путешествие и своего верного Друга маленького амазонского попугайчика, пусть бы и он развлекся, повидал свет, подышал простором. Однако мама ей решительно не позволила…

— И верно мама сделала, — заметил Заболотный, откладывая бритву. — Сама подумай, как без него в доме? Ведь он там у вас, в сущности, наивысший арбитр: чуть какая-нибудь домашняя кризисная ситуация — сразу к нему, к какаду, пусть рассудит…

— Это верно, он у нас мудрец, — согласилась девчонка, понимая шутку.

Лида потом первой, впереди Заболотного, сбегала по внутренней лестнице в гараж, еще и нас торопила: не мешкайте, здесь каждая минута дорога, надо выиграть время!

Теперь она, заняв место, из машины то и дело переспрашивает, скоро ли мы выедем, ведь время бежит, бежит!..

А у Софии Ивановны — своя забота: чтобы не гнал…

Когда мы были готовы наконец выехать из гаража, она и тогда застенчиво напомнила мужу о своей просьбе, не боясь показаться назойливой: «Ты обещаешь, ведь правда?»

Хоть это вроде и не существенно, однако почему-то и здесь, на хайвее, воображение рисует мне тот момент, когда Соня, худенькая, бледная, с умоляющей улыбкой заглядывает в глаза своему Заболотному:

— Кирик, я знаю, ты будешь хорошим…

И как всегда, когда она расстается с мужем, глаза ее вмиг наливаются синевой, пречистой синевой преданности, и росинки невольной слезы уже дрожат на ресницах, и сами глаза от сияния тех росинок становятся глубже и как будто растут, растут…

— Не волнуйтесь, Соня-солнышко, — говорит ей Заболотный. — Ждите и не тужите на валу.

Была бы она, безусловно, спокойнее, прихвати мы и ее с собою. Заболотные часто отправляются в поездки вдвоем, и если дорога выдается далекая и утомительная, София Ивановна — на равных правах — подменяет за рулем мужа, к тому же она в душе искренне убеждена, что ведет машину куда лучше, чем он… Но на сей раз ей пришлось смириться, осталась дома, потому что врачи пока не разрешают Софии Ивановне дальних путешествий: летом на одной из здешних автострад супруги Заболотные попали в «маленькое приключение», как выражается мой друг, в котором сам «ас» отделался синяками да ссадинами, а Софии Ивановне пришлось несколько недель пролежать в гипсе, и лишь недавно разрешили ей выходить на улицу. Поэтому понятны ее сегодняшние встревоженность и настойчивые предостережения, какими она провожала нас даже когда мы сели в машину и Заболотный потихоньку начал выруливать, направляя свой «бьюик» на стальные, еще не открытые ворота гаража.

Сейчас мы находимся на изрядном расстоянии от того сумрачного гаражного подземелья с низким, в стальных балках потолком, уже оно будто невесть когда и было с тем своим служебным телеглазом, который недреманно откуда-то наблюдал за нами, чтобы в нужный момент неслышно раздвинуть стальные двери и — под благословляющим взглядом Сони-сан — выпустить еще одного лови-ветра в серое светание стритов, в гонку дорог.

Были сначала безлюдные каньоны улиц, где в одном месте под синим ливнем неонов, среди газетного отрепья в такую раннюю пору уже сидел старик, немощный и запущенный, и что-то жевал, безразлично глядя на нас; где затем промелькнуло темное зеркальное стекло еще закрытых офисов, банков с кованой таинственностью оград; остались позади и сверкающие витрины ювелирных магазинов с драгоценностями и манекенами в ярком освещении, и черный алюминий небоскребов, исчезающих мрачным своим величием где-то в непроглядной вышине, тесня пространство, оставляя перед нами только узкую его щель, чтобы могли мы вырваться на эту загородную трассу, где Заболотный облегченно, повеселевшим голосом скажет:

— Наконец!

И, опустив стекло, высунет руку, ловя пальцами встречный ветерок.

Заболотный ведет свой «бьюик» ровно, мягко, машина не идет, а плывет, и это, думается, можно сейчас объяснить только желанием Заболотного усердно следовать предостерегающим наставлениям Сони-сан.

— Учти, Лида, как едем. Пожалуй, похвалили бы нас за такую дисциплинированность? — говорит мой друг, улыбнувшись, но не нам, а будто кому-то невидимому, должно быть, предстала в этот момент пред ним именно Соня в той своей трогательной встревоженности, когда, проводив нас в дорогу благословляющим, еще, наверное, от матери унаследованным жестом, осталась как-то сиротливо стоять одна в ярко освещенном гараже. Маленькая, как девочка, бледная от волнения, стояла она совсем хрупкая, беззащитная в своей одинокости посреди огромного подземелья, под его низким железобетонным сводом, несущим на себе всю громаду билдинга. Стальные ворота, выпустив нас, тут же автоматически начали смыкаться.

— Тетя Соня! — обернувшись, крикнула тогда ей Лида, и даже гримаса боли пробежала у девочки по лицу, — это выражение боли так и не сходило, пока она махала рукой Заболотной, которую гаражное подземелье помалу зашторивало сталью дверей. И сейчас, в дороге, почему-то вырастает в воображении эта сценка с хрупкой фигуркой Сони-сан, оставленной где-то там, в гаражной пещере среди стальных балок и бетона.

Дорога между тем словно втягивает нас, и Лидины мысли уже устремляются вперед.

— Совсем не могу представить, какая она будет, эта Мадонна, — говорит девчонка. — И перед сном все думала, хотела представить и не могла… Откуда она взялась?

— В том-то и дело, что подробностей не сообщают, — отвечает Заболотный. Действительно, из чьих рук приобретена? На каком аукционе? И если не была внесена в международные каталоги, то почему? Сколько шедевров пропало из музеев во время войны… И не только ведь картины. Где, к примеру, «Янтарная комната» или редкостные книги-инкунабулы из разграбленных наших библиотек?.. Разыскивают их по всему свету, а они, может, лежат в это время где-нибудь в затопленных шахтах, в завалах, в грязных потемках штолен-пещер, покрываются плесенью. Лежат, ничьему не доступные глазу, и ждут, кто же их найдет, извлечет на свет…

От горизонта заметно светает, словно там открывается конец какого-то огромного тоннеля, а небо и земля еще почти одинаково пепельны, сумеречны; вдоль хайвея стелется понизу седая мгла или туман, «это он и есть, смог, говорит Заболотный, заметив мое любопытство, — вишь, куда распростер свою власть». Дорога в этих местах становится в самом деле высокой, полотно трассы проходит все время по насыпи. Слева от тех смогов-туманов проглядывают силуэты каких-то промышленных сооружений, испещренные огнями неведомого назначения, которые светят словно по чьей-то забывчивости, они будто лишены жизненности, может, потому, что такое раннее время, когда и все эти гигантские темные строения среди предрассветных туманов, кажется, существуют сами по себе, без человека, без его вмешательства. Не видно там никакого движения, все обезлюдело будто навсегда, хотя мощно пылают газовые факелы, земля повсюду застроена, трасса пересекает зону сплошных мегаполисов, где один город еще не кончился, а уже начинается другой, этот переходит в новый, срастается с ним, сливаясь в единообразную унылость могучей, но словно не для человека, а для роботов предназначенной жизни. Вот тянется какое уже по счету индустриальное поселение, за ним выплывают из-за домов снова заводы, проносятся черными скопищами длиннющие цехи, чащобы трансформаторов, пакгаузы из гофрированного стального листа, а рядом лоснятся огромные болота, отстойники, резервуары, и всюду потопом смоги, смоги, смоги… Все ощутимее становится характерное зловоние химических заводов, смешанное с гнилым застоялым духом болот. Если бы кто-нибудь вздумал ставить фильм-предостережение о том, что может ожидать планету завтра, нарисовать картину, как задыхается она от собственной промышленной сверхмощности, от различных удушливых испарений и нечистот, здесь для такого фильма хватило бы натуры с избытком. Темное сонмище прокопченных сооружений, и снова, надвигаясь на самую трассу, маслянисто проблескивают какие-то воды, тяжелые, незыблемые, закрасненные по стальному фону пламенем заводских зарев. Потому что заводы находятся рядом, погруженные в собственные дымы и в туман, такое впечатление, что сами заводы раскинулись на болотах среди своих намертво отравленных вод, куда они ежедневно сбрасывают все новые и новые потоки смрадных губительных отходов.

Он здесь повсеместно, этот тяжелый, непреходящий смрад.

— Ну и выбрал же ты маршрут, — говорю Заболотному. — Кто бы мог подумать, что путь к Мадонне проходит через такой ад…

— Когай — сказали бы японцы, — виновато роняет Заболотный. — Сообщалось, что отстойников здесь уже меньше, а между тем… Но, думаю, это скоро кончится.

Мегаполисы плывут и плывут вдоль горизонта, почти утопая в серой мгле, в природных, а может, химических туманах. Порою заводы отдаляются, затем снова подступают к трассе, тогда из облаков дыма прорываются целые клубы промышленных огней, багряных, как рана, — газовые печи там пылают, что ли… У самого полотна автострады еще чаще мелькают плесы тяжелых, лоснящихся вод с расплывшимися в них огнями реклам, — целые зеркала этих, мутно отсвечивающих рекламами плесов, лежат здесь в болотной неподвижности, а рядом беззащитно жмутся кустики камышей.

— Кустики не синтетические, настоящие, — будто оправдываясь, кивает в сторону камышей Заболотный. — А в общем верно ты говоришь: ад. Все эти черные мегаполисы, расползшиеся черт знает куда, и вонючие эти озера-отстойники, вся так методически, исподволь и без умысла убиваемая природа, — все к нам, к людям взывает… Еще одно предостережение нашему брату, жителю планеты: смотри! Поскольку возможен и такой вариант…

— Странно даже: среди такого промышленного могущества и вдруг целое царство нечистот… Зона умерщвленных болот…

— Это те болота, — объясняет Заболотный, — куда мафиози выбрасывают тела своих жертв. Никто не знает, сколько человеческих жизней затоплено в здешних трясинах…

Трасса, поражая прямизной, летит дальше и дальше через болота, проложенная словно под линейку.

Нестерпимо долго тянется путь наш через смрадный, окутанный дымами и смогами промышленный район, конца не видать закопченному этому краю, где химические тучи не исчезают, где заводским махинам тесно уже от самих себя и земля будто с трудом удерживает тяжесть сооружений; господин Смог властвует над этим мрачным регионом, где все задыхается в собственных испарениях, где города, существовавшие раньше порознь, овеваемые полевыми и океанскими ветерками, теперь срослись в черные загазованные мегаполисы, лишились названий, имен, растеряли тепло человеческих микроклиматов, точно некие темные мойры однообразия обрекли их во всем уподобиться между собой, потерять лицо, превратили в мощь безымянно индустриальную; жизнь в этих местах как будто примирилась и с нечистотами, и с нехваткой кислорода, и с неестественной скученностью, поселения привыкли быть постоянно закутанными в общее для всех желто-бурое одеяло удушливых туч, грузно нависших над целым краем. Чистый воздух где-то там, над океаном, а здесь дымы, газы, зловонье отстойников, гнилье болот… И этим дышать? От колыбели до могилы? Миллионы людей живут здесь, а впечатление абсолютной, жуткой мертвенности. Близкие и далекие огни реклам взывают словно в пустоту.

Лишь дорога живет. Похоже, именно дороги, такие вот трассы все больше становятся способом существования современного человека. Между машинами мчатся человеческие жилища — готовые домики на колесах, с занавесками на окнах. Комфортабельно и все время в движении, в погоне, разумеется, за счастьем… Машины шумят потоком, стремятся нескончаемой рекой, если бы кому-то захотелось перейти дорогу — негде! Гудят огромные радиофицированные фургоны, мощные трейлеры, денно и нощно перевозящие грузы на дальние расстояния, они гонят вовсю, потому что надо, надо: быстрее довезешь — больше заплатят!..

На обочине хайвея для пешеходов не оставлено ни малой полоски — пешеходов хайвеи не признают, считается, что таковых нет, все для машин, для машин!.. Только аккуратные столбики, похожие на верстовые, то и дело возникают, мелькают вдоль дороги, и на каждом из таких столбиков пожалуйста: телефонный аппарат…

— Сервис, — отмечает Заболотный. — Что скажешь?

— Удобно.

А Лида добавляет:

— В любой момент можно вызвать Софию Ивановну, если что случится.

— В дороге об этом не говорим, — строго отзывается Заболотный. Случиться ничего не должно…

Дорога летит, и это словно летит само время. Сумрак рассвета сменится короткой зарей, потом светом дня, будет меняться живопись ландшафтов, претерпит изменения и настроение путешествующих, да только она, эта скоростная трасса, останется безразличной ко всему: для трассы с ее прочным покрытием, с ее орудийным гулом, с неустанным многорядным движением — в одну сторону и в другую — существует единственное проявление жизни, только это безудержное исступление гонки. Странное дело, при всей могучести движения в нем ощущается какая-то неполнота, оно лишено чего-то существенного, летят встречь горбатые контейнеры, несется железо, промигивают мимо тебя пятна чьих-то лиц, но их выражения не рассмотреть, ничьего голоса ты не услышишь, пусть хоть как он взывает к тебе, — здесь слышишь только свист, сотрясение земли, вжикающие приветствия скоростей. В потоке лимузинов, скромных и роскошных, обычных и пуленепробиваемых, среди авто наиновейших моделей, мчащихся во весь дух, среди всех этих красавцев, ярких, как тропические птицы, грациозных малюток, сверкающих отделкой, властно сотрясаются стальные бронтозавры дорог — дальнерейсовые тяжеловесы, которые с грозным гулом круглосуточно несутся по трассам в этом неистовом нескончаемом потоке. Рядом с нами мчится махина контейнера-автомобилевоза: новенькие, прямо с завода легковушки последней модели ярусами грудятся на нем, сползлись, точно жуки-скарабеи, сияют кузовами в угрожающей близости от нас; за контейнером мощно гудит еще больший тяжеловес, многоосевой трейлер, забитый цементными блоками, железобетонными конструкциями, — перевозит их куда-то на дальние расстояния…

Встречный дождик прокапал по стеклу, словно специально, чтобы взбодрить Заболотного, потому что дождик в дорогу — это, как Соня сказала бы, добрая примета… Ехать бы нам уже при свете дня, однако от туч, которые расползлись по небу и куда-то этот дождик понесли, на время все вокруг даже померкло, правда, ненадолго, и теперь вот как бы повторно светает, наконец-то новый день вступает в свои права.

— Нет, все-таки рассветает, — говорит Заболотный. — Закурим, чтоб дома не журились…

И рука его снова тянется к сигаретам, пальцы, как и раньше, сразу и безошибочно угадывают, где именно лежит пачка, одно движение, другое, короткое, точное, — и сигарета уже горит, вьется дымком, а взгляд водителя независимо от этого все время неотрывно — на трассу, где нам еще будет миль да миль.

— Сколько идем? — любопытствует Лида.

— Все в норме, Лида, хоть можно и чуть веселее, — и Заболотный прибавляет газу.

Пятна сигнальных огней, целые гроздья мокро блестящих рубинов заполнили перед нами всю трассу. С самого рассвета несметно и неугасимо краснеют они впереди нас на «кадиллаках», «бьюиках», «линкольнах», «мерседесах», все время удаляясь в дымке рассвета, плавно и неуловимо убегая. Что-то они мне напоминают своей вишневостью, однако что?

Спрашиваю Заболотного, не вызывают ли у него эти рубины каких-либо ассоциаций.

Молчит некоторое время мой друг. Потом говорит задумчиво:

— По-моему, чем-то они похожи на Романовы яблоки… Да-да, это все убегают от нас яблоки Романа-степняка…

Как это все далеко было! Где-то там, в нашем детском палеолите, где маренные реки струились для нас в степи, как образ чистоты и вечного движения, и все было переполнено светом, все живое томилось в неге под ласковым, нежнейшим солнцем нашего терновщанского лета! Оттуда мы с Заболотным, где полевая дорожка побежала невесть куда среди голубых ржей, высоких, как небоскребы! Где единственный лайнер — Романова пчела, пробасив над тобою, дальше погудела над хлебами, полетела в белый-белый, налитый сиянием свет.

Все там было иное, иное…

Еще были мы там почти безымянные, были просто «пасленовы дети». Опыт и знания не обременяли нас; малые пастушки, пощелкивая кнутами в воздухе, мы и мыслью еще но задавались, от чего этот щелк, даже не подозревали, что это и есть мгновение, когда кончик кнута преодолевает звуковой барьер! Такие вещи оставались там за пределами нашего познания, но разве были мы от этого менее счастливы?

И этот, исколесивший уже полмира, Кирилл Заболотный, который знает планету не хуже, чем знал тогда родную свою Терновщину со всеми ее оврагами и приовражьями, он был в той нашей терновщанской дали просто Кириком, способным на различные затеи озорником, который в школе среди нас выделялся не только веселым нравом, но еще и чудноватым своим именем, потому что впрямь ведь чудное: хоть как его читай — слева или справа, с начала или с конца, — а оно все будет Кирик да Кирик!..

Такое имя тоже было для нас предметом развлечений: разве же не диковина — со всех сторон одинаковое, круглое и крепкое как орех!

Когда я пробую изобразить Лиде, каким был этот Кирик где-то там, в наших степях, девчонка просто не в состоянии поверить, Лида почти убеждена, что Кирилл Петрович был всегда взрослым и что никак не могли его выгнать из класса за шалости, за нестриженность, за то, что «в ушах гречка растет», а если уж где-то жизнь его и начиналась, то, по Лидиным понятиям, скорее, она начиналась в небе, в кабине «ястребка»… Это она может представить, а остальное… Чтобы из шалунов выходили дипломаты? Лида пожимает плечами недоверчиво.

— В детских летах, — говорит мне погодя Заболотный, — закодировано, я думаю, нечто весьма необходимое для души… Нечто такое, что потом во всю жизнь сказывается на наших вполне «взрослых» поступках… Ты как считаешь? Допускаешь такую возможность?

— Почему бы нет…

Закодировано, но что именно? Почему одно выветрилось, а другое — все вот оно… Походя брошенное кем-то слово, доброе или глумливое, давняя чья-то случайная ласка или почти незаметная обида, мимолетное оскорбление или, наоборот, поддержка — почему они имеют обыкновение оживать? Почему отсюда, где мы сейчас мчимся, такой значительной представляется каждая росинка в том нашем рассветном лазоревом мире?

Сухое тепло августовской степи, которое даже здесь ощущаешь… Терновники, шиповник да боярышник по буеракам… Птицы с их гнездами, разные букашки… А наши лога конопляные, с духом солнца, с вербами, разомлевшими под кручей!.. Тогда они были как будто ничто, а сейчас такого о них никак не скажешь! Образы детства, с годами они все чаще всплывают и, кажется, все больше для тебя значат…

Раннею весной, только солнце пригрело, только закурлыкало в небе, уже, как маленькие дикари, босые выскакиваем из хат, истомившиеся за зиму, горланим, не помня себя от восторга, бросаем в небо шайки, солому, палки: «Гуси, гуси, вот вам на гнездо!..» Ведь птицы — это же наши первые друзья. Жаворонок всю весну звенит над степью, как частица твоей души… Невидимые птицы всюду висят над полями и льют и льют серебристое пение… Жаворонок тогда не боялся человека. В ноги жнецу бросится, спасаясь от кобчика… Роман-степняк, вспахивая ниву, гнездо подберет, перенесет на пашню, а когда новую борозду идет, птаха уже сидит в гнезде, не взлетает…

А те рассверкавшиеся маковки церквей по горизонту, которые прежде всего означали для нас ярмарки, престольные праздники, долгожданную награду за все твои пастушеские труды… Сарматское скрипение колес, ржание коней, конфеты длинные, с кистями, и непременно какое-нибудь событие, что всю ярмарку всколыхнет… А какой музыкой передать настроение, охватывавшее нас, малышей, когда после жары на степь туча наступает… Сбившись, стайкой, стоим, смотрим, а она, темная, встает где-то из-за Белогрудовых хуторов, солнце закрыла, надвигается грозная, косматая, с беловатыми прядями… «Это град, — говорит кто-нибудь тихо, — градовая туча». И сразу так станет тревожно… А молния как сверкнет, как ударит невдалеке своим копьем в хлеба, «прямо землю пропашет» (бегаем потом смотреть, след молнии ищем)…

Однако все начинается с балок, где мы, собираясь, играем, сражаемся, плачем и миримся, где так славно и соловьям, и детям… Роса по балкам такая обильная, что если нужно ноги помыть или утренний сон разогнать, беги скорее туда, где спорыш да лопухи, там она до того крупная, что и себя заспанного в капле увидишь… А в степи! Там роса будет уже теплая, там она сверкает в чашечках белого вьюнка и на стебельках ржи, красный горошек светится ею и разные полевые цветы, которые ликуют каждым своим лепестком, разбрызганные всюду по межам среди дозревающих нив. И никогда не утратит тот утренний мир для нас своей росяной, светоносной силы, ничто не погасит в душе той утренней зари, которая и поныне расцветает для нас из-за терновщанской, с буераками-глинищами горы, которая тогда тебе, малому, казалась такой высокой. Как медленно там подвигалось время, а лето — оно тянулось целую вечность! Ведь и все, что тогда, в том далеко с нами происходило, словно происходило на другой планете. Никто из нас не должен был исчезнуть, мы были там неумирающи и непреходящи, казалось, всегда мы будем, и никогда но познаем утрат, и, счастливые своей детской дружбой, навсегда останемся такими, каковы есть. Еще не томили нас думы, что развеяны будем по свету и что кому-то отмерены долгие лета, а кому-то короткие, этому достанется в удел подвиг на поле боя и золотая весна Победы, а другому мученическая смерть в концлагере или выпадет быть пропавшим без вести, и что лишь удивительная неимоверность сможет некоторых из нас, выхватив из жизненной необъятности, снова сблизить, свести где-то вот так в пути, на стремнине такой вот железной реки.

Мы еще там не знали, что чего стоит, для нас еще не были ценностью вишневые утренние зори, и те прекрасные дожди, что ни лето висевшие по нашим небосклонам, и тот напоенный солнцем чистейший воздух, который, разливаясь океаном от небес до небес, хрустально светится и мерцает над нашими терновщанскими стернями.

Не думали мы там о вечности, но ощущение ее смутно носили в себе. Все окружающее представлялось нетленным, неподвластным никакой разрухе, и среди людей для нас не было смертных, все обступали вечножители! Роман-степняк, скажем, был для нас бессмертным, непреходящим, он не мог исчезнуть, так же, как и его сад, и музыкой наполненные ульи, и все на свете появилось только затем, чтобы быть и быть, ничто не разрушится и ничто не исчезнет, — с таким мы жили ощущением.

Может, это и было закодировано в детских летах? А гены совести? А чувство справедливости, которое сплошь и рядом пробивалось? Видно, имело же и оно какой-то свой генетический код? Не оттуда ли и сама неутоленность, жажда мальчишеская, которая до сих нор гоняет Кирика по свету, хотя теперь у него только улыбку вызовут терновщанские юные сумасброды, те мы, простодушные и задичавленные, которые, остановившись где-то на Козьей серебристой могиле и задрав лбы, меряют высь глазами, погружают взгляды в голубизну и спрашивают сами себя:

«Далеко ли до неба?»

А облака, которые потом поплывут над ними, заволакивая лазурь, будут исполнены жизни своеобычной и таинственной, если белые-белые, то на них отплывают души умерших людей, отплывают по небесным дорогам прямо в рай, представляемый нами в образе тихих, расцветших вишневых садов, когда ранней весной от их цветения даже посветлеет в нашей Терновщине; а облака черные, косматые, грозные — эти несут на себе тяжких грешников, порою очень похожих на некоторых хуторских упырей в чумарках, которые, набрав себе из нашей слободы на лето малых батраков, не отпускают их потом домой даже в престольные праздники, так и не видят своих детей терновщанские матери до самых холодов, до покрова! Если же тучи принесут нам дождь и он хлынет, как из ведра, да еще и градины пойдут подпрыгивать по шляху белыми шариками, тогда матери терновщанские с приговоркой «свят! свят!» будут испуганно выбрасывать во двор деревянные лопаты, какими сажают в печь хлеб, это для того, чтобы град прекратился, и небо, увидев лопаты на подворьях, тут же прекращает градовую бомбежку, а нам, мальчишкам, после такого с градом ливня становится на душе еще веселее, радостнее, в телячьем восторге мы будем носиться по вспененной, с пузырьками воде, которая целыми озерцами позаливает зеленые мягкие спорыши и в которой бродить нам так щекотно, так приятно!.. А сверху, от выгона по всем терновщанским рвам, пенясь, весело лопочет новая и новая, такая непривычная для нас небесная вода. О, какой мы тогда испытывали душевный подъем!.. Гром уже откатился за Улиновку, небо над нами очистилось, и у нас будто праздник. Если же дождь застиг нас в степи, то, промокшие до нитки, мы в такой день имеем право гнать скот домой раньше, бредем в прилипающих к телу рубашонках, возвращаясь, точно с битвы, матери встречают нас, не избавясь еще от страха, а мы лишь смеемся, возбужденно делимся только что пережитым, хвастаясь, как крепкие градины, величиной с перепелиное яйцо, отскакивали от наших еще более крепких лбов, мы же при этом и не прятались, потому что где там спрячешься от тех градин в открытой степи! Ну, если близко баштан, — тогда в курень, где пахнет сеном и дынями, а если это недалеко от Романова хуторка, — значит, айда под поветь к дяде Роману, вот он, весело взмахивая нам рукой, бежит через двор, накинув на голову уголком вверх вывернутый мешок, — с тем уголком-хохолком дядя Роман для нас похож на удода или на какую-то другую смешную птицу. Каждое лето видим, как он перебегает под дождем двор, накинув на голову мешок, и каждое лето Роман веселит нас своим сходством с какой-то хохлатой птицей!

Даже осень не нагоняла печалей на нас своей бесконечной моросью, ненастьем да ветрами, не пугала и зима, хотя многим нашим героям приходилось зимовать на печи, потому что обуть нечего, сиди целыми днями в хате, где допоздна только прялка гудит да песня женская негромко льется, а школьнику в книгу подмигивает подслеповатый каганец: «Шествовать тебе по свету за звездой рассветной!»

Юная, переполненная мечтами душа находила отраду в том элементарном мире, где самой сложной машиной была прялка, где хилый огонек фитиля был единственным пеоном ваших осенних дней, где зимою дерзкий живописец мороз рисовал, по окнам пышные свои витражи — белые размашистые папоротники, лилии, причудливые цветы тропиков…

Однако приближенная памятью степь наша почему-то чаще всего предстает передо мной в солнцестоянии, в ослепительном зное, когда марево прозрачной рекою течет и течет по телятниковским холмам, перекатывается через бреусовскую дорогу, и небо прямо белеет от собственной светлости, на нем нигде ни облачка, лишь по горизонтам искристым пчелиным золотом мерцают маковки церквей В Улиновке и Озерах. В престольные праздники там будут ярмарки с каруселями, с драками, с цыганами, с конями, — неизвестно только, возьмут ли нас с собой взрослые на те диковинные зрелища… Поэтому остерегайся, когда корову пасешь, чтобы не нашкодила, смотри, не дремай… А ко сну клонит, потому что рано разбудили, а солнце не движется, ведь лето, оно такое долгое, да что там лето — тогда и обычный день длился для нас целую вечность!

С вечера тебя не уложишь, носишься с мальчишками по балкам да левадам, где под каждой вербой шепчутся, прыскают смехом влюбленные, а нам так интересно знать их тайны, кто кого любит, кто по ком сохнет, кто за кем ухаживает… Их наслушаешься, так кажется, что весь мир только и заполнен любовью да ревностью! Так-то с вечера тебе не до сна, а утром тебя не добудятся, щекочут, со смехом таскают сонного по полу за руки и за ноги, а ты вкручиваешься в рядно, тебе еще хотя бы минутку-другую поспать! «Вставай, вставай, парубок! На работу пора». — «Ой, еще хоть чуть-чуточку…» — «Надо было не бегать до полуночи… Вставай, вставай!..» И чья-то ласковая рука щекочет, чтобы растормошить тебя, потому что и впрямь пора выгонять, скоро солнце встанет, вот уже в небе играет заря…

Играет заря!

Выскочишь во двор, а по ту сторону балки, из-за горы, небо уже над глинищами — все пылает, цветет!

В Терновщине нашей улочки глубокие, — ведь столько по ним поколений прошло, до самой глины выбили землю своей ходьбой те, что до нас здесь жили когда-то. Идешь, словно по канаве, и колючая дереза, курчавясь по склонам, нависает над тобою с обеих сторон. В улочке полно пушистой пыли, она после ночи прохладна, а на выгоне, там и спорышок тебе босые ноги росою пощекочет — это окончательно разгоняет сон. Пусть мал, а все же труженик, гонишь свою коровенку пастись, где-то за тобой солнце, вставая, сквозь дерезу спелым арбузом краснеет, и когда очутишься с Рябухой за школой, на ровном месте, где полевая дорожка бежит в белый свет, видишь, какая от тебя тень среди хлебов ложится огромная. Долго же придется ждать, пока она, эта тень, уменьшится настолько, что сможешь ее переступить, ведь лишь тогда (не раньше) можно будет вернуться домой на обед.

Степь открывается сразу за школой, а вдали, у самого неба, сады синеют хуторские — вся наша Терновщина окружена хуторами, с которыми она извечно не в ладу. А на полпути между далекими Кишковскими хуторами, между Выгуровщиной и нашей слободой маленьким островком среди хлебов выглядывает еще один хуторок, утреннее солнце уже легло на его три тополя: живет там Роман-степняк, садовник и пчеловод, а при нем Надька, смуглолицая дочка его, которая училась в Полтаве на фельдшерицу, да вот счастье не сложилось — вернулась к отцу с ребенком, родившимся неизвестно и от кого… Терновщина богата красивыми девушками, в воскресенье как высыплют на майдан — только любуйся! Однако Надька Винникова, все признают, первая из наших красавиц, недаром же росою да зарею умывается, — так о ней говорят терновщанские женщины. Не раз будто видели, как она спозаранок бредет по колени в росах на край сада, где на лопухах роса — как серебро, оглядится сюда-туда, наклонится и… Должно быть, и сейчас где-то там, — росой да зарей умытая, — стоит у края отцовского сада, светясь лицом навстречу солнцу, утренняя, свежая после своего чародейского умывания… Вблизи мы увидим ее, красавицу Винниковну, лишь со временем, когда хлеба поскашивают и нам будет вольно пасти всюду по стерням да когда мы целой ватагой будем ходить к Роману Виннику, чтобы набрать из его колодца воды.

А покамест нам, пастушкам, приходится пасти порознь, водя своих коровенок на веревке по межам, где для них вдоволь наросло пырея, или вот по такой полевой дорожке, где Рябуха твоя, лениво передвигаясь, аккуратно пощипывает мягкий спорышок вдоль самых ржей, которые стеной, выше тебя, голубеют край дороги. Паси да следи, чтобы не схватила твоя лакомка чужого колоска, потому что едва лизнет, тут же где и возьмется хозяин, налетит, накричит, а то и уши надерет…

Кирик в эту пору от тебя далеко, где-то аж за третьим холмом пасет, затерялся с коровенкой среди хлебов, а ты здесь бродишь по межам или вдоль полевой дорожки, которая, пустынна, задумчива, побежала и побежала через хлеба, неизвестно и куда.

Струится воздух, тишина млеет, и нигде ни души. Сам один. Поймаешь кузнечика-попрыгунчика и чувствуешь, как он, маленький, рвется у тебя сквозь пальцы своим упругим, полным энергии тельцем, а ты, имея безграничную власть над ним, над его жизнью и смертью, держишь это трепетное создание и раздумываешь: пустить или нет? Жить ему или не жить? И если не ждет тебя дома прожорливый галчонок, которого надо кормить, тогда доля попрыгунчику улыбнется, подбросишь его из ладони: живи! Мигом исчезнет в хлебах твой зеленый крылатый скакун, и теперь его уже не поймать, разве что сам когда-то — через много лет — вынырнет, нежданно-негаданно напомнит о себе где-нибудь на таком вот хайвее.

Остановилось, не движется наше степное время. Дремлет дорога, укрытая небом. Воздух недвижим и — как стекло. Солнце, точно привязанное веревкой на месте, никак не хочет двигаться до той отметки, на которой тень твоя так уменьшится, что уже сможешь ее переступить или хотя бы перепрыгнуть, изрядно поднатужась. Так грустно тебе одному, объятому этой звенящей степной тишиной, где лишь твоя детская сиротливость перекликается через пригорки и ржи с Кириковой сиротливостью.

Откуда-то будто песня печальная до тебя доносится, чья-то мать-птица человеческим голосом жалуется: «Мои детки-малолетки сидят в гнезде, словно в клетке…» И вот ты вдруг вырос, становишься ростом с утреннюю тень, и тебя уже куда-то провожают, тужат по тебе, а ты утешаешь, чтобы не плакали, потому что — дожди вымоют твою головушку, а высушат буйны ветры, а расчешут ее частые терны…

И снова один, один. Встретится тебе товарищем здесь разве только столбик межевой, нивы чьи-то половинящий, залезешь на него, совсем как в той колядке, сложенной для самых маленьких:

Сквозь лобовое, еще на заводе подсиненное стекло налетает на нас ультрамариновое небо, цвета хоть и приятного, но неестественного, — во всяком случае, трудно нам в этих ультрамаринах узнать небо детства, его вольные, сияющие глубины…

С каждой милей, с каждым часом мы ближе к Мадонне, к той невиданной, которая так рано сегодня нас подняла и позвала в путь. Та, к которой мчимся, становится для нас чем-то большим, нежели еще одно художественное полотно. Неизвестно, какой предстанет в действительности, но сейчас Мадонна ощутимо будоражит воображение, неясными чарами вызывает отдаленные образы полузабытых людей, еще не увиденная, для нас она уже словно вспышка того прекрасного, что открывалось тогда на ранних терновщанских зорях. Не знаю, как Заболотный, а я ее, эту облеченную в тайну Мадонну, почему-то представляю в образе Романовой дочки-красавицы, в образе той, которая, всплыв где-то из марева наших детских степных лет, смуглолицая, высокая, с младенцем на руках, стоит у своего колодезя с журавлем — к нему мы, пастушки, ходим пить… Мы долго ждали этой встречи, мечтали о ней, бродя со скотом по жестким пырейным межам, но вот хлеба скошены, степь открылась, теперь пускай по стерням коров, куда хочешь, наше пастушье племя соединилось наконец. Вот это жизнь, вот оно, раздолье, сразу все изменилось, можем осуществить любую мечту: итак, вперед, к Романову колодезю, где та стоит, которая росой да зарей умыта! Собравшись целой ватагой, заметно воодушевленные, отправляемся к Роману Виннику — набрать воды из его колодца и коснуться взглядом Надькиной красоты. Увешанные флягами, ропавками, приближаемся со степи, сникшей от смущения, но, сказать правду, счастливой компанией, а она, Романова Надька, молодая мать, завидев эту ораву, уже вышла, остановилась в свободной, непринужденной позе под колодезным журавлем и, со своим дитем на руках, приветливо ожидает нас.

Безусловно, Надька Романова была создана для бессмертных полотен, для кисти великого живописца. Есть люди красивые, а есть как бы наикрасивейшие среди всех людей. Такова она. Даже дыхание перехватывает, когда увидишь ее, слегка улыбающуюся тебе, да еще если она с искренним сочувствием спросит:

— А что это у тебя на ноге?

— Корова наступила.

— Ну как же ты…

— Зазевался, а она — раз. Ноготь так и счесала. Никак не заживает.

— Потому что ты его стернею всякий раз обраниваешь, не даешь залечиться… Вот я тебе перевяжу.

И — точно та дева из сказок, которая шла шляхом из Киева, несла серебряную иголку, шелковую нитку, рану зашивать, кровь заговаривать: кровь из буйной головушки, из румяного лица, из черной косы, из карих очей!.. Цвет цветается, рана заживляется…

Настоящий белый бинт Надька вынесет из хаты, йодом смажет тебе тот несчастный растоптанный палец, жжет так, что заорал бы, но терпишь, мальчишки тебе даже завидуют, наклоняясь, ловят носами йодистый дух: как здорово пахнет! Что существует на свете йод, мы тогда впервые и узнали от нее, от Надьки Винниковой.

— Терпи, казак, терпи, — ласково молвит, заметив, как ты зубы стискиваешь от боли.

Другая бы пренебрегла тобою, чумазым замарашкой, а Надька…

Хотя сама всегда чистая и косы пахнут, вымытые в травах, а между тем наших болячек не боится, недаром же на фершалку училась в Полтаве, пусть и не доучилась из-за своей загадочной несчастной любви… Пристально осматривает всех подряд, потому что у каждого замазули найдется для такой лекарки язва, тому капнет йодом, тому приложит подорожник со сметаной, а тому просто посоветует как следует свои ноги поскрести, оттереть грязищу пучком собачьего мыла (есть такая трава). И хотя мы понимаем, что, врачуя нас, она заодно и практикуется, но все это у Надьки получается как-то по-доброму, видно же, когда человек хлопочет душевно, склоняясь над тобою, как старшая сестра над меньшим братом, а ведь подумать — кто мы ей? Занесло со степи сорванцов терновщанских, грязных, запущенных, ноги побиты стернями, потрескавшиеся, болячки кровоточат, у одного что-то похожее на лишай, а у другого растяпы в который уже раз ноготь слезает, потому что опять, зазевавшись, дал корове на ногу наступить.

Глаза у Надьки ясно-карие, полны солнцем, так и светятся своей ласковой глубиной, а нам на нее, пречистую, и взглянуть как-то неловко, ведь мы же все здесь грешники, мы и донник и конские кизяки курим, и нехорошо ругаемся, когда корова, задрав голову, пошла и пошла куда глаза глядят, а вечером еще и по садам гоняем да подслушиваем тайные речи влюбленных на левадах, чего Надька ни за что бы не одобрила.

Отец Надьки, видно, где-то в отлучке, иначе и он был бы здесь, по опыту знаем, что его радует, когда мы приходим по воду, и хозяин при случае охотно наблюдает, как дочка его на наших язвах практикуется.

Пока мы воду берем, Надька с любопытством осматривает наши фляги, при этом Кирик, тая от гордости, объясняет, что эту настоящую, алюминиевую, отец ему с Перекопа принес, другие стараются привлечь Надькино внимание своими ропавками, которые, в отличие от Кириковой посудины, появились не с поля боя, а прямо на грядках выросли, рядом с гарбузами выхолились по нашим огородам, приобретя за лето диковинную форму, природа так причудливо их изваяла, придала им такую пластику, что не зазорно было бы эту ропавку выставить и сегодня в музее модерного искусства! Тыкву такого сорта и сажают именно для того, чтобы из нее выросла, оформилась посудина, что-нибудь вроде кувшина или небольшой амфоры, — когда плод созреет, выберут из него нитчатку и семечки, и уже он, высушенный на солнце, приобрел прочность и легкость, очень удобно в нем держать воду, особенно же в косовицу: как наберут колодезной да поставят под копной, вода в ропавке, словно в термосе, в любую жару остается свежей и прохладной. Семена были одинаковы, а выросло разное, вот хотя бы и у нас: у одного тыква формой как кувшин, а у другого похожа на гусака, и Надьке, видно, в самом деле интересно рассматривать их, желто-белые, золотистые, сравнивать да показывать своему ребятенку на забаву. А дитя у нее такое же смуглое, как и юная мать его, еще и с родинкой на плече. Глазастое, по-взрослому серьезное, почему-то почти никогда оно не улыбается, разве что изредка, скупо, одними уголками губ, — это когда Кирик корчит гримасы или, встав на руки, постоит ногами в небо или какой-нибудь иной выходкой постарается строгую особу рассмешить.

Теперь, на временном расстоянии, понятно, что притягивала Надька нас, малышей, не только своей приветливостью да способностью не шарахаться от наших болячек, а еще и тем, что интерес ее к нашей пастушеской жизни был не наигранным, участие ее в нас было искренним, предельно душевным, это ведь сразу можно почувствовать. Замечали мы также и то, что сквозь ее радушие то и дело прорывается тень непонятной нам грусти, и даже детским своим восприятием интуитивно угадывали, что эта молодая мать носит большое горе в душе, очевидно связанное с той ее полтавской несчастной любовью. Должно быть, к этому времени она уже настрадалась вволю, не один, наверное, звездный вечер коротала здесь в одиночестве, погруженная в печальные свои думы, и хотя мы ничем не могли ей помочь, однако чуткие детские души за грустью молодой матери туманно угадывали обиду, причиненную ей, и хотели бы каким-то образом облегчить ее участь, но вот как, как? Малолетки, чем могли мы помочь Надькиной беде, какое снадобье заглушило бы, уняло ее взрослые муки? Да и была ли в этом надобность? Проникаясь сочувствием, мы не понимали тогда, что жизни без боли не бывает и что перенесенная боль и даже страдание — нередко являются тем, что способно очищать и облагораживать человеческую душу.

И вот мы у колодца. По-сестрински смотрит Надька на нас своими золотисто-карими, вся окутанная теплом собственной улыбки, ей, видно, приятно наблюдать, как мы, с веселой жадностью припадая, пьем из дубовой, обручем обтянутой бадьи, набираем колодезной еще и в наши ропавки да фляги, — это про запас да для тех, кто остался со скотом. Хотя уже и напились, но все еще толпимся у колодца, просто чтобы подольше здесь задержаться, — не хочется отсюда уходить. На прощание мы снова склоняемся над бадьей, которая, полная колеблющейся влаги, так похожа была на золотое песенное ведерко с «сосновыми клепками и дубовым донышком»…

Ах какая там сладкая была вода, какая вкусная! И никогда не возбраняли нам ее набирать, всегда позволяют радушно, душевно — берите, доставайте, наслаждайтесь вволю, только не побейте о сруб бадью!.. Не то что у других хуторян, где, если придешь за водой, буркнут тебе что-то скрепя сердце, а то и вовсе не выйдут навстречу, лишь злющие волкодавы так и разрываются, гоняя по стальной проволоке через двор, искрят цепями…

Можно было только догадываться, что скучала здесь Надька в степи по людям, да, наверное, и ее дитя ждало наших посещений, чем-то все же утешал его ловкий на всякие проделки Кирик, потому что когда трогаемся, бывало, от колодца, девчонка умоляюще посмотрит на мать, а Надька, сразу погрустнев, молвит нам вслед:

— Приходите еще…

И печаль звучит в ее голосе.

Может, боится, что мы больше не придем, забудем ее? Но разве это возможно? Ведь все мы, пусть и «детки-малолетки», тайно влюблены в нее, и не один из нас видел в мечтах, как он быстро вырастет, сравняется своей взрослостью с Надькой, и тогда вот такой уже, как ровня, как суженый, ей руку подаст, настигнув свою мечту неотцветшею. Потому что разве подвластна течению времени Надькина молодость, — годы над нею силы не имеют, и навсегда она останется в своей красоте такою, какая есть! Она будет, какая есть, а ты на конях летучих лет догонишь ее, и тогда, чубатым уже парубком, объяснишься ей в своих чувствах, вызволишь Надьку из уединения, кем-то ославленную и брошенную с ребенком среди этой степи широкой… Преданность нашу не поколебать никаким терновщанским сплетницам, пусть там что угодно лепят, а оно к Надьке не прилипает, как к тому лебедю из басни, которого со всех сторон забрасывают гуси грязью на пруду, чтобы серым сделать, а он «бултых! — и вынырнул, как снег!..» Каждый из нас потаенно носит Надькин образ в своем сердце, когда скитаемся по нашим стерням, а как-то вечером, когда мы будем сидеть вдвоем с Кириком на ветке старой вербы на краю нашей левады и молча считать неисчислимые звезды, густо усеявшие небо, он вдруг заявит с необычной торжественностью: «Веришь, из ее рук я бы не побоялся и звездной воды напиться…» И ясно мне было, о ком речь… А звездная вода — это же вещь страшная, для таких, как мы, может, и погибельная! Приготавливают ее особым способом, ставят воду в какую-то там ночь под самыми чистыми звездами, когда небо все так и горит, и непременно чтобы никто эту воду не всколыхнул, никто чтобы ее ни глазом не выследил, ни голосом не вспугнул, пока она набирается сил от звезд, и вот такая вода, на чистейших звездах настоянная, приобретает будто бы колдовское могущество, ничем не отвращаемое, оттого-то и считается тяжким грехом давать ее человеку, — пусть уж лучше приворотное зелье, чем это… Надьку же Винниковну терновщанские злые языки как раз и обвиняют в том, что для прельщения прибегает она к такому недозволенному средству, будто вместо обыкновенной воды поит звездной прохожих выгуровских парубков и даже подростков, а известно ведь, кто хоть раз звездной напился, так уже и навечно, такого ничем не отчаруешь!.. И вот Кирик, подумать только, готов и этот небезопасный звездный напиток из ее рук употребить. Кирик отважился бы, а я разве нет? Так же не остановился бы ради нее ни перед чем, согласен и клятву ей любую дать, и звездный настой пил бы, само небо хотел бы Надьке нашей пригнуть, близкое это небо, под которым она сейчас где-то в степи зорюет… Там над нею небо степное, без края широкое, а здесь оно, как яблоня развесистая, в обилии плодов, звездными ветвями раскинулось над нами обоими, над нашими балками да буераками…

И такое состояние детской завороженности, оказывается, способно долго длиться: юноши ли, поседевшие ли мужчины, близко обретаемся или далеко, а все она для нас где-то там в степи есть, не исчезает, неотделимая от своего райского сада и своей малышки, от насеки и колодезя с журавлем, и когда Надька — в густых смуглых румянцах — пусть только в воображении склоняется над твоими язвами, ты и тогда улавливаешь благоуханный любистковый дух ее кос, и вся она пахнет мятой и солнцем.

Даже и сейчас вот, почти въявь, слышится над трассой грудной тот голос, который едва шелестит ласково:

— Приходите еще…

Зарядят дожди, покатят по степи туманы, и когда поздней осенью мы, мальчишки, под гудение холодных ветров собираемся у кого-нибудь — чаще всего у Заболотных — разучивать предрождественские колядки и щедровки, и тогда еще из ослепительного лета пред нами плывет колодезь дяди Романа и рядом Надька с дитем. Иной раз оно играет на траве, а мать что-то стирает ему внизу, на пруду, и, может, поэтому больше всего мы любили разучивать, чтобы потом, носясь в снегах от одного терновщанского окна к другому, колядовать вот эту:

Шесть рядов металла в полете, в свисте-гудении, но они не в силах заглушить ровный гул Романовой пчелы, которая где-то там, в просторах наших степей, потянула и потянула над ржами свою золотую невидимую струну…

Все, собственно, и началось с того, что рой откуда-то прилетел на нашу Терновщину. Пчелиный десант, как сказали бы мы сегодня. Неожиданное появление загадочного этого роя было одним из самых роскошных мифов нашего детства. Многие видели, как из бездонной выси он летел, точно с небес, и хотя мог бы и на Улиновку взять курс или на Озера, но выбрал, однако, Терновщину с ее оврагами… Золотым, аж темным клубком опустился рой на одну из наших верб, завис гроздью на верхушке, а оттуда — что и вовсе уж было удивительно — перекочевал во владения самого горластого и самого богатого заплатами из всех терновщан Мины Омельковича, который даже не знал, что это за штуковина — роёвня, а именно она здесь бы и пригодилась… Налетевший рой попытался было оседлать Минину дерезу, которой зарос весь пригорок над улочкой, но сесть небесным гостям Мина не дал, отогнал, чтобы не ходить искусанным этими приблудными пчелами, которые в его представлении были ничем не лучше осиного, вооруженного бесчисленными жалами выводка, — итак: «Кыш! Кыш! Приблуды! — раздалось у дерезы. — Летите прочь!..» И это был, пожалуй, самый горький промах во всей Мининой жизни. Не хочешь — не нужно: рой, рассердившись, взвился и полетел в степь, а с ним, похоже, улетела и сама Минина фортуна…

Что же это за рой был? Откуда он взялся и почему прилетел именно в наши, не такие уж и цветущие степи? Откуда-то из небес — и на эти чертополохи, паслены, дерезу, на терны по оврагам?! Возможно, у нас для роя все же что-то было, может, степь наша простором прельстила его да еще… светом? Если чего и есть вдосталь у нас, так это — света! Океан! Все лето степи залиты ослепительным солнцем, особенно в жатву, когда оно роем небесным зависнет над тобою и, не двигаясь, горит в зените, хоть и не знаешь, почему горит — ядерная это реакция бушует в его развернутых недрах или что там еще происходит…

— Все как положено: и светит, и греет, и жизнь всему дает, — улыбаясь, щурится в небо Роман Винник. Ему к яркости наших июлей да августов не привыкать, живет посреди открытой степи, на раздолье, и потому из терновщан находится ближе всех к солнцу. От этого и ранние морщины. И вечно он ими как бы усмехается.

Усмехается, не усмехаясь, — такой человек! И все благодаря узору из морщин да ржаным усам, которые, даже когда он сердит, и тогда — словно в улыбке… Сердитым Романа-степняка мы редко видели. Все больше в усмешке, истинной или кажущейся, — ею, возможно, он и приманил к себе тот ничейный, блуждающий в небесах рои!

Считается, что именно от этого роя и пошла Роману фортуна.

Клубок, полный гудения и жал, который спустился откуда-то с небес на Терновщину и который Мина прогнал тулумбасом, отпугнув сам свое счастье, тот, может, судьбою ниспосланный выводок мудрых созданий выбрал в конечном итоге Романа Винника. Предусмотрительный этот человек, словно в предчувствии чего-то подобного, еще раньше выселился из Терновщины в степь, поставив на приволье свою белую, нарядно покрытую ржаной соломой хату, а она оттуда, с высоты, может статься, как раз и напоминает улей? Ставил ее хозяин среди гречих только воображаемых, но и такие, только в мечтах цветущие поля, видно, имели силу, потому что, пожалуйста, уже и на них пчелиная семья откликнулась, принеся невесть откуда в Романову усадьбу свою загадочную и мудрую жизнь.

А этот Роман-степняк, он для нас тоже — сплошная загадка. Скажи нам кто, что он над степью по облакам босой ходит и не проваливается, мы бы и в это поверили, поскольку всей Терновщине известно, что наш Роман, еще парубком, мог за одну ночь, да еще и кратчайшую, слетать в самый Козельск, где на монастырских буряках гнула спину его любимая девушка. За считанные часы между двумя зорями, за эту коротенькую темную ночь-петровку успеть туда и обратно, — никому еще подобное не удавалось, а Роман несколько раз за лето свершал тот свой марафон любви. Ни одному из его ровесников не одолеть бы за ночь такое расстояние, а Роману это оказалось по силам. Пешком? О нет! Как та пчела, что летит по прямой, прокладывая путь к своему цветку, так и Роман, окрыленный чувством, только шумел ночью напрямки по-над молодой рожью, — это он по воздуху летит к своей девушке-любви! Пусть и не высоко от земли, может, на высоте кожана, но ведь летит, летит, пятами земли не коснется… Так одно лето, второе, пока наконец привел ее за руку в Терновщину, такую же неимущую, как и сам, но веселенькую, озаренную любовью молодуху редкой красоты, подобной и в наших краях поискать, — похоже, от матери эта смуглая красота и Надьке в наследство перешла… Чтобы летать по воздуху ночью через степи и хутора, пусть даже ты и сильно влюблен, — такое, ясное дело, доступно натурам недюжинным, здесь надо родиться сверх меры одаренным, двужильным или даже знать толк в чародействе, и в этом смысле наше детское воображение никогда не подвергало сомнению Романову удачливость и его легендарные перелеты.

К тому же был авторитетный свидетель, Клим Подовой, терновщанский звонарь, хотя и до смешного беспомощный в делах земных, но пользующийся полнейшим нашим детским доверием, когда речь шла о делах небесных. Именно он уверял, что Роман Винник — всемогущ, ему летать, что другому ходить, и владеет он такою приворот-силой, что умеет и пчел вызывать к себе из голубых высей, умеет, к примеру, и так устроить, что на пасху у кого-нибудь куличи на горячем поду, как девушки, запляшут. Вся Терновщина знает, какое чудо случилось именно у Климовой Химы, когда она поставила куличи в печь — хоть всего два их и печет! — а они, нет чтобы спокойно выпекаться, давай вдруг в пламени танцевать. Подскоком, подскоком проворно так… «Это Роман! Его штучки! — сразу догадалась Хима. — Наслал! Он, он, кроме Романа, некому… Беги, Клим, падай в ноги да проси, пусть отколдует назад!»

Побежал Клим во весь дух, как было ему ведено. Роман, выслушав, ухмыльнулся, повел усом и спорить не стал, только удостоверился, высоко ли подпрыгивали в пламени куличи и подбоченивались ли при этом…

«Ладно, Клим, возвращайся домой, успокой Химу — все будет в порядке».

Пока Химин гонец домой прибежал, а и впрямь: куличи, горячие еще после танца, подрумяненные, горошком присыпанные, уже на окнах стоят. Славно поджарились, однако не подгорели до черного, хоть и в самом пламени танцевали, так в нем выкамаривали, что только печь гудела!..

История с Химиными куличами, разумеется, потешала Терновщину, но женщины после нее поглядывали на Романа с веселой опаской, — этого не гневи, захочет, так, чего доброго, и у тебя в печи не то что куличи, а и паляницы запляшут.

Если уж Хима и Клим верили в Романовы чудеса, что же говорить о терновщанской детворе! Мы только и ждали, чтобы он еще какой фокус отчубучил. Это же чудо из чудес, — чтобы человек так вот умел!.. Беспризорный рои, скитавшийся в небесах, каким-то сладким заговором приманил, а дальше и пошло: улей к улею, и теперь стоит в Романовом саду аккуратненькая пасека, на одном из ульев еще и удалой казак Мамай нарисован, хитро подмигивает, словно говорит: «Вот я — тот, кто знает, как и откуда пчелок залучить!..»

По преданию, в былые времена, изгнанные из-за днепровских порогов да из-за Орели, селились по нашим степям-буеракам люди загадочных чародейских дарований, так называемые характерники. Они могли все — наколдовать и отколдовать, наслать что-нибудь или отозвать, найти стосильный корень или угадать, где зарыт клад в земле. Мог характерник лихорадку или желтуху из человека выгнать, кровь раненому остановить, умел бурю и град заговором от нивы отвести. «Звони, колокол, звони, тучи разгони!» — и уже туч как не бывало. Знали характерники науку и на первое цветенье ржей, и на дерево, чтобы плодоносило, и на пчел, чтобы труд любили: пускаю вас, пчелы, на все четыре стороны света, пускаю на росы травные, на цветы белые, за желтым воском, за густым медом… Роман-степняк, несомненно, был из сословия характерников, может, даже последний из них, — так во всяком случае считала Терновщина. Высказывались предположения, что и этот рой, невесть откуда налетевший, сначала был диким, ничего не умел, улья не знал, и, возможно, именно Роман из наших людей был первым, кто диких тех пчелок приручил и лаской склонил их трудиться. Так или не так, однако пчелы надежно поселились в Романовом саду и оттуда теперь летают чуть ли не на край света. На белые цветы, на росы травные… Ни одного чертополоха не пропустят, увидишь их и на баштанах в степи, и в селе по огородам терновщанским, где только подсолнух расцвел или гарбуз раскрыл свою граммофонную трубу, этот лохматый, золотом наполненный цветок, — загляни ему вовнутрь, уже Романова там! Уткнулась в самую сердцевину тыквенного оранжевого цветка и уже не гудит, а лишь довольно бормочет… Набрала пыльцы да сладкой росы, взвилась, расправила крыльца, весело вжикнула, — и домой, в свою пчелиную коммуну. Полетела и не подозревает, что вослед ей неотступно и зависть чья-то потянулась: «Живет же Роман! В медах купается, эксплуатирует божью скотинку…»

Особенно же эти пчелы лишали покоя Мину Омельковича, хоть он когда-то и дружил с Романом, на заработки вместе ходили, из одних казанов кулеш хлебали по экономиям, а вот теперь…

— Разжился этот Винник на коммуновских гречках, — толкует Мина в воскресенье на майдане, когда терповщане сойдутся у гамазен погутарить обо всем на свете. — Это же из коммуны они ему пудами мед носят…

Коммуна от нас на изрядном расстоянии — за Выгуровщиной, за хуторами, она там действительно много гречки сеет, учитывая нужды своего пчелиного племени (у коммунаров большая пасека), поэтому не удивительно, что и Романовы пчелки там частенько пасутся…

Однажды мы ехали со взрослыми на мельницу, день был ясный, безветренный, и когда оказались на коммуновских землях, встречь нам вдруг так и ударило белым, мы с Кириком не сразу даже сообразили, что это, впервые нашим глазам предстало огромное, поистине бескрайнее поле гречихи. Как сейчас вижу: вот мы, соскочив с воза, замерли на корточках у самых гречих и слушаем, как это белое цветущее царство все прямо содрогается от какого-то золотого гула, — это пчелы мед берут! И сам ощущаешь, как славно им здесь на просторах, под вольным солнцем, славно и пчелам, и гречкам, которые, переполненные тихой горячей музыкой, млеют в неге, напоив простор своим благоуханием… Ровный, глубинный стоят гул. Вслушайся и почувствуешь, что все эти гречишные дебри сейчас полны жизни, там происходит нечто могучее, загадочное, клокочет там сила вечных неизмеримых страстей, совершается некое таянодействие, которому под этим небом, в этот сияющий день так сладко отдается сама природа…

Нет, видно, пчеловодом впрямь надо родиться! Мы были уверены, что Роман-степняк знает тайный пчелиный язык, ведь он тот, кто сразу слышит, если какая «не так гудит», сменила тон, вот она возвращается из полета и явно сердится: не иначе как мимо магазина пролетела, где Мина Омелькович дымит скаженным своим самосадом, которым бы гадюк травить, или не намного лучше фабричной кременчугской махоркой. Как же здесь пчеле, нежному созданию, привыкшему к запахам цветов, не загудеть обиженно, гневно? Зато на пасеке у Романа с самого утра стоит гул трудовой, вроде даже радостный, точно музыка благополучия и согласия, — верный признак того, что племя пчелиное чувствует себя нормально, никаких у него жалоб. Надо было видеть, как ходит Роман среди расписных своих рамковых, терпеливо выслушивает их тихо гудящую жизнь, а то и сам что-то приговаривает пчелам, должно, чтобы не болели да дружнее носили нектар из ближних и дальних цветов. Иногда хозяин даже ухом припадет к улью, как врач к сердцу больного, внимательно слушает, что там сейчас происходит, как пчелиное семейство ведет себя. Если бы что не в порядке, встревожились бы тут же, загудели бы обеспокоенно, нервно, раздраженно. Воздух, однако, тогда еще был чист, смогами не смердело, до ядохимикатов далеко — Романовы пчелы еще там ровно гудят.

— Мудрый в ульях народ, — говорит нам хозяин, когда мы, напившись обыкновенной, из колодца, не звездной воды, еще какое-то время топчемся под журавлем, рассматривая владения «пчелиного атамана». — Все у них на удивление разумно устроено, хлопцы, во всем лад и порядок. Трутней просто терпеть не могут, зато матка в каком почете… Между собой поразительно дружно живут, не воюют — кто их и учит. Как-нибудь покажу вам, как заботливо кормят они друг дружку весной, когда еще хилые, слабенькие… Ну и, понятное дело, не только табак, но и кривду чувствует пчела, такое это создание. Чуть что не по ней, сразу загудит сердито, известит, чтобы и вы, люди, знали. Но уж когда в цветке купается, когда нектар берет — вот тогда вы к ней наклонитесь, совсем другая музыка будет… И погоду это создание чует лучше нас. Если с утра пчелы весело, живо летают, так и знайте: день будет погожий, солнечный. А трудолюбие их известно: работа — это и есть для них настоящая жизнь. И вряд ли кто видел, как умирает пчела: летает до последнего, она и умирает в полете!..

Этот Роман с Яворовой балки был для нас человеком-чудом не только потому, что смолоду мог по воздуху летать к своей любимой и что дикий рой приручить сумел, но еще и потому, что пчелы, что бы он там с ними ни делал, никогда его не кусали! Несомненно, знал он какое-то слово к ним, таинственный какой-то заговор. Маг, чародей! На Другого набросятся с лютым жужжанием, не сообразит, как и закрыться от их жал, будет улепетывать с пасеки — картуз потеряет (как это случилось однажды с Миной Омельковичем), а с хозяином они пожалуйста: совсем не злятся, как бы он их ни тряс во время осмотра или переселения. Ходит дядя Роман среди ульев всегда неторопливо, никакого не выказывает беспокойства, достанет рамку, всю шевелящуюся златокрылками, и долго рассматривает ее против солнца, — может, именно тогда он их и заколдовывает, чем-то в этот момент как раз и заговаривает работящих своих помощниц, свою, как он говорит, «божью скотинку»?

— Вы взаправду к ним знаете слово, дядя Роман? — спрашиваем, собравшись с духом.

— А то как же: без слова с ними не поладишь.

— И нам вы могли бы это слово сказать?

— Когда-нибудь скажу, придет время…

Значит, есть вещи, доступные одним посвященным, такие, что лишь с годами открываются… Что же, запасемся терпением, подождем, потому что сейчас, видно, нам рано еще доверять чудотворное это слово из его таинств.

А то, что мы, мальчишки, считаем дядю Романа чародеем, колдуном, характерником, это, похоже, потешает его самого, это ему по душе. Однажды, когда собирал рой в саду, нарочно, чтобы удивить нас, сделал так, что пчелы облепили его всего, усыпали со всех сторон, даже белая его рубашка под ними скрылась.

Вот таким, облепленным пчелами, предстает он нам и сейчас, вырастая откуда-то из голубой дали прожитых лет над этим свистящим железным Дунаем. Вынырнул, всплыл, еще и улыбается нам из-под усов в своей живой пчелиной кольчуге!

Роман-степняк уверяет, что и сад у него не так бы родил, если бы не пчела. Считает, что лишь благодаря ей, только вместе с пчелой вырастил он здесь этот сад на раздолье. Иногда к Роману из самой Улиновки учителя приводят школьников на экскурсию, чтобы хозяин показал детям, как дерево прививается, как дикое становится недиким. В молодости, работая по экономиям, общался Роман по преимуществу с садовниками и пасечниками, главным образом около них вертелся да подглядывал, как говорит ревниво Мина Омелькович, выведывал их секреты, которые со временем сослужили Роману такую службу в его райском саду.

Какая это сила — сметливый ум да человеческая неуемность! Если у кого, сообразно с поговоркой, и на вербе груши растут, — так это у Романа! На одном дереве у него можно увидеть семью разных сортов, рядом умудряются там расти не только близкие, но и дальние родичи, на этой ветке висит яблоко снежно-белое, а на соседней золотистое, а то и вовсе краснощекое, смуглое, точно цыганка: вот оно переливается среди листвы, смеется навстречу солнцу да испытывает наше терпение. Все в этом саду окутано для нас тайной, начиная с самого хозяина с его так до конца и не разгаданной улыбкой. Таинственно все, что там дает завязь и родится, потому что постороннему в Романовы владения ногою не ступи, не потревожь ни сада, ни этих ульев, которые спозаранку уже полнятся мирным гудением, — пчелиное племя трудится, не ведая устали, придерживаясь изо дня в день своего лада и своих законов.

Когда в Романовом саду начинает что-нибудь дозревать, когда что-то там, покрываясь румянцем, начинает заманчиво проблескивать, сквозь листву, тогда мы, ясное дело, ощущаем наибольшую жажду, к колодцу забредаем чаще обычного, просто неведомая сила притягивает к нему нашу пастушью ватагу. Своими тайнами, своей недозволенностью сад еще больше распаляет наше любопытство. Известно же, что запретный плод самый сладкий.

Хозяин из-под своих ржаных бровей видит нас насквозь! Вынырнув из глубины сада, дядя Винник направляется к колодцу, навстречу нам, сухощавый, высокий, в соломенном брыле, ноги босые и, как у бегуна, легкие. По тому, как идет, видно, что в неблизкие света жизнь человека водила, наблюдая за легкостью и стремительностью его походки, окончательно веришь, что парубком Роман этот вполне мог совершать знаменитые свои ночные перелеты, — все ведь твердят, что, подобно кожану, летал он над нивами в самый Козельск, одолевая за ночь расстояния, которые, должно быть, одному влюбленному по силам. Потому что лишь на таком условии панский приказчик отпускал его: можешь бежать, но не раньше, чем вечерняя заря займется, а на заре утренней чтобы здесь уже был, на воловне!.. Приказчик собственным глазам не поверил, когда на рассвете Роман, вопреки всем допущениям, появился на воловне весь мокрый, но веселый после своего невероятного бега… «Туда и обратно, как на крыльях, еще и под вербой над озерком постояли…» Да из другого и дух бы вон, а Роман смеется…

Теперь он давно вдовец и больше не летает, ступает по земле, как обыкновенный себе человек, с подвернутыми до колен штанинами, — подвернул их еще с утра, чтобы не намочить в росе, копаясь в саду, ведь и роса у него росится тоже особенная, такая, что прибавляет человеку сил и красоты! Разве по Надьке не видно? Можно только гадать, где она росой умывается, потому что как ни тянет, однако никто из нас еще ни разу в сад не проник, властвует там один он, Роман-чародей, да изредка промелькнет с пучком травы и она, его кареглазая дочка, которая для сельских баб — грешница, а для нас — пречистая, кем-то обманутая Надька.

Колодец Романов для жаждущих всегда открыт. Прежде чем опустить бадью, мы, сбившись, смотрим вглубь, на темно мерцающую на дне воду… И вот уже бултыхнулось ведро, тянем его все, вода через край плещется прозрачно…

— Пейте, хлопцы, гасите жажду, воды не жалко, — говорит приветливо хозяин, пока мы пьем, — воду чем больше снимаешь, том она чище…

Усмехаясь усами, стоит он в сторонке и — чтобы руки не гуляли мастерит какой-нибудь пустячок, скажем, выстругивает деревянные зубья к граблям или к саням колышки и, дружелюбно поглядывая на нас, расспрашивает о терновщанских новостях. О саде у нас в такие моменты речи нет, стороны ведут себя деликатно, хотя каждой из сторон ясно, что в первую очередь притягивает нас сюда, разве главное утаишь? Пусть там кто-нибудь из мальчишек и всю голову утопит в бадье, но глаза его все равно пасутся в саду. Наполнены фляги и ропавки, можно бы и в обратный путь, а мы еще и еще тянем сквозь зубы студеную Романову воду, всеми способами продлевая этот водопой, лишь бы дольше побыть здесь да глазами погулять в глубинах разомлевшего сада, где все наливается, спеет, что ни день дозревает… Совсем рядом с колодцем вытянулась вверх груша-скороспелка, всю ее облепили плоды, среди зеленых уже изрядно и желтых, — это те, что с южной стороны, которым солнца больше достается… «Да они же спелые, дядя Роман! Неужели вы не видите?»

Тайновидец, он сразу прочитывает наши мысли. Подходит к дереву и, подобно музыканту, выбирающему нужную ему струну, долго выискивает среди ветвей одну, как раз ту, обращенную к солнцу, кладет на нее руку и так осторожно, легонько встряхивает. Бухнуло на землю. Первое глухо бухнуло и лежит, и невмочь глаза от него отвести. Желтая, как дыня, груша от удара даже треснула — соком-медом искристым так и брызнуло из нее, на это искрение тут же откуда и взялась пчела, закружила, примериваясь… А между тем бухнуло еще и еще. Никто из нас не осмеливается подойти и взять. Лежат груши — здесь, там, ждут, а у каждого из нас сердце вот-вот выпрыгнет. Хозяин, наклонившись, сам берет, дает тебе, дает ему, никого не забудет, не обойдет.

— Попробуйте, хлопцы, чтобы впредь не тянуло.

Еще достает нам выдержки степенно отойти от колодца, а затем, не сговариваясь, сразу пускаемся со всех ног, беззвучно хохоча на лету.

Вот так вот, разговелись, и будет. После скороспелок, хлопцы, теперь запасайтесь терпением. Потому что надо и совесть иметь. В следующий раз, когда придете к колодцу, словно и не замечаете сада, нарочно отводите глаза от этого запретного рая, где гущина укрывает в себе, в обильной листве, разные Романовы тайны, которые так близко, а в то же время и так далеко от вас. Даже если бы и одни были, не стали бы шкодить, и не потому только, что там пчелы гудят, весь день не оставляют своей золотой караульной службы… Просто сама совесть туда не пускает. В слободе у себя мы, конечно, не такие святые, шаримся в темные летние вечера по всем садам, только ветки трещат. Взобравшись на дерево, даже в темноте ухитряешься найти среди листьев то, что ищешь; яблоки за пазуху, вишни в рот, а кто неопытен, тот вместе с кислыми яблоками да абрикосами набросает за пазуху еще и перезрелых ягод вишни-шпанки, а потом, удирая, подавит их, обольется соком, и домашние, тормоша его утром, ужаснутся: весь в крови! Точно с кровавого побоища вернулся этот их маленький разбойник, участник ночных походов… А вот чтобы залезть в сад к Роману, такое и в голове у нас не укладывалось, — как тогда приходить к его колодцу да в ласковые Надькины глаза смотреть? К тому же Винников сад в нашем восприятии действительно особенный, окутанный чарами, к нему нельзя относиться как к какому-то запущенному терновщанскому вишняку. Есть сады вроде дозволенные, открытые для ваших ночных набегов, а этот вот… он словно создан, чтобы будоражить воображение и вырабатывать в тебе стойкость перед соблазнами. Скороспелок дали вам попробовать, и хорошо, а что касается остального… Конечно, знали мы, что придет долгожданное время, когда дядя Роман сам вознаградит нашу компанию за терпение и выдержку.

А будет это так. На спаса в Терновщине, как известно, храмовый праздник, в этот день все небо у нас играет звонами, с раннего утра весело зинькают, бамкают большие и меньшие колокола слободские, а мы, рассыпанные по стерням в степи со скотом, можем только издали им откликаться, переводя на человеческий язык, на шуточную песенку то, что они серебром своим выговаривают:

Давно уже рассвело. Хайвей, выгибаясь сообразно рельефу местности, пульсируя, струится вдаль; сколько взглядом охватишь, лоснится под солнцем спинами машин. Пролетают мимо нас на расстоянии силуэты городов, непонятных башен, фрески обращенных к хайвею грандиозных реклам, пролетает мир иной, отстраненный от этого потока, где без конца свистит раскроенный, взвихренный движением дороги воздух. Здесь уже и ритма нет, ритм пропал, один бег, лет, слепой, оголенный лет.

Мчат счастливые и несчастные, скромные и спесивые, люди низов и верхов, исполненные любви и коварства, разочарований и честолюбивых устремлении, и все закованы в металл, и все, словно наперегонки с собственной судьбою, гонят, гонят, гонят!..

Заболотный включил приемник — полилась тихая музыка.

— Пожалуйста, Шопен.

— Это они дают классику, — объясняет Лида, — для успокоения нервов водителям…

Тихая музыка приемника, возможно, и впрямь тонизирует душу, умиротворяет этих ошалевших от скоростей трассы гонщиков, по крайней мере, к нам на волнах музыки как будто плывет что-то давнее, солнечное, похожее на знойный свет того лета, которое некогда овевало нас ароматами яблок, снопов, августовского жнивья. Иногда кажется просто неимоверным: неужели это были мы? Там даже сквозь пылищу наша грудь вбирала идеально чистый воздух, и мы не замечали его чистоты. Может, именно в этом одна из особенностей человеческой жизни: пока ты ребенок — не замечаешь прелести детства. Пока юн — не умеешь ценить дар юности, редкостный, быстротечный. Оценишь и станешь это замечать, лишь когда поседеешь и когда все пережитое для тебя станет лишь дальним отзвуком, воспоминанием щемящим, как чья-то далеко в полях угасающая песня…

Пусть кому-то сверх меры элементарным или даже смешным может представиться мир, из которого мы вышли, но для нас он был и будет истоком раздумий, ибо мы жили там, где люди, как нам кажется, были ближе к самим себе, к природе, к травам, к небу и солнцу, может, даже ближе к вещам сложным, к тем началам гармонии, которые так нервно и болезненно ищет человек современный…

— И все там трудилось: человек и пчела, ветер и вода… — слышу сквозь музыку тихий голос Заболотного. — Помнишь, как ночью мы впервые увидели на Ворскле коммуновскую водяную мельницу?.. Летней ночью, среди верб, отбрасывая тень на освещенную месяцем воду, скрипит какое-то гигантское сооружение, все так и сотрясается… Просто — мельница, а как она поразила нас своей таинственностью, когда гребла эту лунную воду, натужно разворачивала перед нами недра тьмы и света… Работала прямо устрашающе, хотя где-то изнутри мирно тянуло от нее теплой мукой, а на возах под звездами по-гоголевски роскошно спали или, как тогда говорилось, зоревали озерянские, выгуровские и наши терновщанские дядьки… Неужели мы с тобою, — говорит он погодя, — и правда живем уже среди нового человечества, где иное восприятие, иная шкала поэтических, а то и моральных ценностей? Порою здесь можно услышать, что человек по сути своей сила деструктивная, с подсознательной склонностью к разрушению… И когда я ищу аргументы против этого популярного среди их философов мнения, то рядом со множеством других фактов, рядом с фигурами великих созидателей, поистине творческих натур, всякий раз возникает из видений детства и образ нашего Романа-степняка. В чем здесь дело? Почему именно его образ так глубоко врезался в память? Было же в Терновщине еще несколько Романов, один даже родственником доводился нам, Заболотным, а запомнился в первую очередь почему-то как раз он — Роман-степняк… Яблоки яблоками, но дело же не только в них, а, скорое, в тех щедротах человечности, которые едва ли не впервые он пред нами распахнул. Так или иначе, а вот запал в душу, крепко, навсегда. Сколько прошумело всего, голова побелела, и Романа этого, кажется, должен бы давно забыть, а вот же нет — чем дальше, тем даже чаще всплывает оттуда, из нашей степной античности. Мог бы ты научно объяснить, почему это?

— Юная душа всегда ищет в жизни нечто истинное, настоящее, то есть непреходящее, для формирования своей структуры ей, видимо, требуется именно такой витамин… К тому же, детское восприятие — это восприятие поэтов, иногда ребенок одним озарением интуиции схватывает самую сущность, чтобы потом свое открытие сохранить надолго, надежно…

— Нечто подобное, видимо, произошло и в данном случае…

Иногда и сейчас хочется представить, как он одиноко жил в степи. Все ветры — его. Гудут, разойдясь, зимними ночами. А зато летом! Над степью вызвездило, так там просторно в небе. Звезды, как пчелы, всюду приклеились к небесным цветам. Выйдет Роман и смотрит. Загадка всех загадок — там, вверху…

— Конечно, — говорю, — Роман-степняк был человек незаурядный, натура из тех, кто в созидании, постоянном, ежедневном, находил смысл своего существования на земле. Для нас он человек, который жил в ладу со своей совестью, мы это угадывали интуитивно, а человек, не конфликтующий с совестью, это же… — я подыскиваю нужное слово.

— Это человек, а не бутафория, — рассмеявшись, говорит неожиданно Лида, без усилий опережая меня, тугодума.

Девчонка и дальше внимательно следит за нашими рассуждениями, в центре которых снова оказывается Роман-степняк, чье умение трудиться воодушевленно, с упоением было, возможно, одним из самых поразительных открытий, посетивших нас тогда, на заре постижения мира.

— Не знаю, как для тебя, — обращаюсь к Заболотному, — а для меня он всегда был личностью, близкой к совершенству, как теперь говорится гармонической…

— Хотя, — опять оживляется Лида, — вряд ли много было гармоний и в той вашей степной античности…

— А ведь она права! — восклицает Заболотный. — Согласись, тот улыбчивый чародей, который в пчелиной кольчуге пред нами блистал, это еще не весь был Роман.

Очарованные его добротой да его удивительными деяниями, мы воспринимали его, понятное дело, с изрядной дозой фантастики. К примеру, нам казалось, что он никогда не спал. И что был всемогущ, поскольку понимал не доступный нам язык пчел и дерево своей волею принуждал родить так, как он хочет. И, естественно, вполне вероятными были для нас эти ночные его, любовные перелеты в Козельск и обратно, ведь известно, что не существует никаких преград для человека влюбленного… Околдованные Романовой сверхсилой, неопровержимым чародейством веселого нашего мага и характерника, еще не всегда могли мы проникнуть в область иных страстей в черноту будней этого человека, во все тяготы его неусыпного труда, в потаенные горести и даже драмы, а они были же…

— И еще какие!

— Можно теперь только догадываться, как он должен был страдать, скажем, что так несчастливо сложилась жизнь его дочки, этой ослепительной Винниковны, залитой степным солнцем… Нам она тогда тоже открывалась не столько в своем горе, тщательно скрываемом несчастье, чаще представала в ином, в чарах поразительной, особенно для детей, красоты, в трепетном мерцании той несравненной улыбки, на которой, наверное, остановил бы внимание и сам Леонардо…

— Объясните мне: что такое паслен? — спрашивает спустя время Лида.

Нам даже весело становится: что это ее вдруг заинтересовало за здорово живешь?

— Так вы же сами говорили: пасленовы дети.

Solanum nigrum, — отвечает Заболотный, — так по-латыни его величают, наш паслен. В своих заслугах перед человечеством растение это весьма скромное, а вот детвору терновщанскую не раз выручало.

Лида, однако, просит объяснить подробнее… Кто бы мог подумать, что через такие временные расстояния да еще на каких дорогах, об этом паслене зайдет речь!.. Никто его у нас не сеял, не сажал, а как только к весне так он уже и пробивается из земли. Кому-то он может показаться растением и вовсе никчемным — сорняк и только, а для нас, тогдашних, это был нешуточный дар, первое лакомство терновщанского лета. И нигде он, помнится, лучше не родил, как в глинищах на стороне Заболотных да в занесенных илом балках, где хоть и занято все было под коноплей, однако и паслен повсюду около нее ютился. Цветы его похожи на картофельные, а когда дозреет, на нем увидите синенькие, до черноты, ягодки, как дикие виноградины, — кроме нас, еще и птички их любят клевать. На вкус плоды паслена сладкие, даже приторные; конечно, это не кокосовый орех, не финик или банан, и все-таки лучше, чем ничего… Но почему вот так: когда и откуда в Европе появился картофель, какими путями прикочевал он к нам, это достоверно известно, а вот откуда взялся паслен на Терновщине и вообще как давно растет он на планете, — ни в одном справочнике этого не найдешь… Заболотный шутит, что, очевидно, и в садах эдема паслен уже был, имел свое место среди первых, еще райских бурьянов… И не оттуда ли птицы известным способом перенесли его в нашу Терновщину, в соловьиные наши балки?

Балки — это наша колыбель. Для постороннего — что они? Лопухи, паслены, конопли, да еще колдобины-котловины, теплые моря наши, с головастиками и всякой плавающей мелюзгой, — воды эти держатся после весеннего разлива до самой летней жары, а потом и дождями еще пополняются, чтобы было где детворе берложиться… Убогий мир! Но это на чей взгляд. Если же говорить о нас с Заболотным, то куда бы ни бросала жизнь его ли, меня ли, какие бы чудеса ни представали взору, а, кажется, нигде не сыскать мест красивее нашей балки Левадной с ее пышными вербами, с густым знойным духом конопли да ясными заездами летней ночью в тех колдобинах… Навеки, видно, ко всему этому мы прикипели душою. А кроме Левадной, еще ведь и балки Чернечая да Яворовая, которые, невесть где зарождаясь, сходятся именно в нашей Терновщине, в ее вербовом раю. Не случайно эти балки и соловьям так полюбились: едва весна, едва вербы распустились, так уже в них и защелкало… Откуда-то из Африки, а может, даже с Цейлона, осилив безмерные расстояния, летят серенькие певцы небесными путями к нашей Терновщине, чтобы в логах, в вербах у глинищ на все лето найти себе пристанище и вывести потомство. Прилетают соловьи не все сразу, ранней весной, где-нибудь под вечер, слышим, пробуют в зарослях голоса лишь отдельные солисты. Это он прилетел, хозяин, а ее еще нет, она появится позже. Как истинный рыцарь и глава семейства, он осмотрит свои владения балку, вербы и, убедившись, что все на месте, построит гнездо, спрятав его среди ветвей так, чтобы никакой коршун не обнаружил, а потом уже изволит прибыть и она, пани соловьиха или молоденькая невеста соловья. Верба с роскошной кроной это их планета! Там властвуют их песни и любовь… Вначале доносится оттуда голосок будто нерешительно, щелкнет новичок несколько раз и прислушивается: а ну, как же получается? Потом чирикнет, словно горло прочищает… Затем сразу зальется вольно, голосисто, а воздух чист, а вечера все теплее — отчего ж не петь? И вот уже нет нашей Терновщине сна вся балка полнится, неистовствует соловьями! Отовсюду отозвались, на все лады состязаются — кто кого превзойдет… Вот когда будет щебета, щелканья, свиста! Впрямь, «смеются-плачут соловьи»… Ночные поэты терновщанских левад и балок, как самозабвенно будут они отдаваться своему творчеству! Захмелеет ночь от соловьиной страсти, захмелеет все, не ведая сна, сладостно замрет не одна девичья да парубоцкая душа!. Уже и будучи студентами, мы не однажды вспомним в далеком городе наши терновщанские левады, полные соловьиного щебета и девичьей печали. К концу весны вторым заходом, как говорится, вторым туром пойдут вечерние концерты: это соловьиная чета будет обучать пению уже своих малышей, наставляя, как виртуозно брать коленца, брать наивысшие «соль»! Ведь соловьятам тоже нужно учиться этому искусству, само ничто не дается…

Заболотные живут как раз в гущине этого соловьиного царства, подворье их напротив нас — через балку перекликаться можно. Из-за древних верб проглядывает под горой их белая старосветская хатка с маленькими окнами, крытая соломой. Серебристые косы вербовых веток низко нависают над жилищем, окутывают ее, и даже в самые длинные страдные дни в хоромах Заболотных царит прохлада, лохматые тени стоят по углам, а глиняный пол устлан рогозом и другими травами. В семье, кроме наименьшей Ялосоветки, все парни да парни, один к одному при своем молчаливом вдовствующем отце. Но хотя он с виду как туча, усы торчком, суровый взгляд может даже отпугнуть незнакомца, а между тем никого из детей Заболотный пальцем не тронул, кажется, и голос не повысил ни на одного с тех пор, как они остались без матери, — тиф унес ее незадолго перед приходом Заболотного из-под Перекопа, эпидемия тогда выкосила многих терновщан.

После бледной зимы, картофельной, ржаной, когда все освежится весною и заблистают у хат вишняки каждой своей кареглазой веточкой, в аккурат и наступает самое суровое испытание для сынов Заболотного, потому что именно в это время чья-нибудь длинная цепкая рука уже тянется в соловьиную балку за детскими их душами. С первым теплом в один из весенних дней явятся в нашу слободу пришельцы с хуторов, хмурые дядьки в мохнатых шапках, в чумарках — это вот и есть они, самые страшные для ребятни слободской ловцы детских душ. Появившись на выгоне, кто-нибудь из них угрюмо выспрашивает у нас, мальцов:

— А где тут у вас тот Заболотный живет, у которого хлопцев много?

— Во-он там он живет, недалече! — охотно станет объяснять как раз кто-нибудь из Заболотных, скорее всего это будет Кирик: — Прямо и прямо, дяденька, не доходя минуя, где новый пес да рябые ворота, где в яму погреб упал!

И все это выпалит такой скороговоркой, что ловец хуторской не сразу и раскусит, что к чему, куда идти, где добычу искать.

Однако рано или поздно наниматели все же найдут дорогу к Заболотному, ребят, разбежавшихся и скрывающихся под кручей в глинищах, отыщут и там, позовут, и уже хуторские сквалыги осматривают наших друзей, как жеребят на ярмарке, прикидывают, вглядываясь в их грешные души, добрый ли будет из Грицка возница, а из Степана пахарь, а из Ивана волопас, а из Кирика наименьшего…

— Нет, этого не отдаю, — хмуро скажет отец.

— Это почему же?

— Рано ему.

— Мне бы он подошел…

— Пускай подрастет.

Переговоры будут продвигаться туго, тягуче, Заболотный-отец изредка лишь прогудит что-то упрямое, ведь натура, как у тура, а Ян Янович, который по собственной воле придет на помощь Заболотному-вдовцу в такой ответственный момент, исподволь возьмет переговоры на себя и, нам на удивление, окажется незаурядным дипломатом. Вспоминая эти крутые перетрактации, подолгу тянувшиеся в глинищах, воспроизводя состояние напряженности, «войну нервов», которая там завязывалась, мы с Кириком и сейчас отдаем должное дипломатическим способностям Яна Яновича. Неторопливо, умело и успешно вел латыш свою линию, пункт за пунктом выбивая из твердолобых хуторян различные облегчения для хлопцев, вдалбливая нанимателям, что любая оплата за таких соколов не будет слишком высокой, вы только взгляните на них, вот они пред вами — все как на подбор!..

Пришлый хуторянин будет диктовать свои условия:

— Чтобы послушным был…

— И вставал с рассветом…

— И не воровал…

— Да знал бы, что вечером после работы еще проса на кашу в ступе истолочь, ну и, понятно, коноплю мять…

Латыш это решительно отмотал. Никакой конопли по ночам, никакой ступы! Ночь дается, чтобы отдохнуть парню, ему же расти, сил набираться…

Не там ли, на переговорах в глинищах, и этот Кирик, то бишь Кирилл Петрович Заболотный, брал первые уроки дипломатической премудрости? Не тогда ли он уже кое-что наматывал на ус, прислушиваясь, как неуступчивый, со стальными нервами Ян Янович, все взвесив, все предусмотрев, в конечном итоге добивался для хлопцев надлежащих гарантий и навязывал тому, в чумарке, свои условия, сметливо, с неколебимой выдержкой обуславливал каждый пункт крутых глинищанских соглашений. Ибо все там следовало предусмотреть: где парень будет спать, чем будут кормить малого терновщанина, сколько аршин и какой именно материи наберут осенью этому соколу на штаны, а сколько еще и зерном добавят, да чтобы не суржиком, не отсевками… Отбывать же срок хлопцу до покрова и ни днем больше…

— Принимаете?

— А куда денешься…

— И чтобы никакой кривды, никакого рукоприкладства, потому что за это суд… Союз «Рабземлес» начеку батрацких интересов.

— Да знаем.

— Ну, значит, и баста!

Кончается дипломатия тем, что хлопцы, Грицко, Иван и Степан, понурив головы, с кнутами, скользящими по-змеиному им вослед, оставляют свои родные глинища, покидают отца, который стоит опечаленный, с глубоко запавшими щеками и сердитым усом, встопорщенным грознее, чем обычно, и мудрого своего латыша покидают, и нас с Кириком, и сестренку свою Ялосоветку с глазами, полными слез. Вернейшие наши друзья, шутники и выдумщики, надолго они теперь отправятся по чужим стежкам, исчезнут для нас на все лето, затеряются в безвестности хуторов, словно где-нибудь на других континентах. Даже в большие праздники нам их не видеть, не отпустят живоглоты хлопцев до седых заморозков, до покрова, — нужно ли удивляться, что Ялосоветка, проводив братьев, не день и не два еще станет лить слезы о них, и со временем, хотя слезы уже и высохнут, она все будет уноситься мыслями братьям вдогонку, целое лето оставаясь в тревоге: как там они? Не разбили ль кого жеребцы всполошенные? Не поднял ли Степана бык на рога?

Ялосоветка — создание болезненное, квелое, после зимы такое бледное, прямо светится, поэтому не только отец, но и братья Ялосоветку жалеют, помня материнский завет. Стоит девчонке взяться своими тоненькими, как соломинки, руками за ухват, чтобы достать из печи чугун с картошкой, тут же кто-нибудь из хлопцев отстранит сестренку, оберегая, чтобы не надорвалась, сам будет тужиться у того чугуна, а если это Кирик, так он еще и пошутит:

— Тяжело в печь, а из печи это мы играючи…

Наверное, не бывает воскресенья или какого праздника, чтобы во дворе Заболотных не появился мальчишка или девчонка из слободы, придет, прижимая к груди крынку, завязанную в платок: мама молока прислали. Или еще: вот вам молозива передали… Пусть и не родственники, а не забывают люди Заболотных, их осиротевшую без матери хату.

А чем Заболотные богаты, так это соловьями: каждую весну в их вербах соловьев полно! В ту пору, когда птицы, ошалев от пения, заливаются, когда они аж стонут вокруг хаты в зеленых ветвях верб, да если еще это будет весенний воскресный день, а то и сама пасха, то есть когда наши слободские хатки станут еще белее, так и засияют стонами против солнца, а где-то там, на седьмом небе, неугомонный Клим будет вызвенькивать в колокола свое вдохновенное «Клим — дома, Химы — нету», когда все над селом и над нашими балками исполнится особенной чистоты, согласия и торжественности, Заболотный-вдовец в такой день, оставшись дома со своей дочкой, достанет ей из сундука самое большое семейное богатство — цветистый кашемировый платок, развернет и степенно в руки подаст:

— Повяжи мамин, Ялосоветка.

Повяжется девочка послушно, окутается маминой красой и сядет у вербы перед отцом, который долго-долго будет на нее смотреть, всматриваться пристально, и мы знаем — почему: в этом платке Ялосоветка вылитая мать.

— Мама твоя платок этот очень любила…

Сидит на завалинке, смотрит на притихшую дочурку, на единственный образ любимой жены, оставленный его жизни, и слушает, как на колокольне во все нарастающем темпе звонят, играют, вытенькивают Климовы колокола.

Вот они точно в жаркий танец пустились, торопятся, разгоняются больше и больше, весело-празднично выговаривая весенней Терновщине:

Доныне остается для нас тайной, от кого она родилась, безвестная эта Настуся. Не были мы и тогда настолько темными, чтобы верить, будто детей находят в капусте или что их аист приносит на крыле. Сельские дети рано приобщаются к тому волнующему миру, где царит любовь. С вечера допоздна носимся из конца в конец по селу, где любой праздник встречается танцами, гулким весельем, где земля дрожит и курится от гопаков да полек. Видим красавиц наших слободских, разгоряченных, раскрасневшихся, только и ожидающих чьего-нибудь прикосновения, знака, ожидающих той минуты, когда можно наконец отбиться от компании и идти в самые дальние сады ночи, в левады, в балки, чтобы там слушать сладкие слова юношеских признаний, пить хмель любви, жгучую ее тайну. И мы, детвора, в упоенье шастая по кустам, краем уха тоже ловим ночные речи любви, слышим слова такой нежности, каких никогда не услышишь днем… А эта красавица Винниковна и на танцах-то в кои веки показывалась, и на скрипучих качелях не выкачивалась, где девушки слободские, вцепившись в стропы, что ни пасха повизгивают да полощут юбками в небесах. Ни с кем Надька как будто и не отлучалась в те ночные росистые вербы да левады, где парочки обомлевают в объятиях, а вот родилось же у нее дитя, появилось от кого-то на свет.

Еще когда училась на фельдшерских курсах в Полтаве, влюбилась будто бы в какого-то там мастера-верхолаза, красавца из горожан, который маковки золотил на колокольнях, брал на такие работы вместе с отцом и братьями подряды по всей округе. Отваги мастеру этому, видно, не занимать было, лазил в небо хоть на какую высоту, лишь бы хорошо платили. Кочевали они своей семейной артелью от колокольни к колокольне и по договоренности с общиной там купол красили, там золотили или вместо ржавого наново закаленный в кузнице крест насаживали на самый высокий шпиль. А когда в Козельске, где монастырское, круглое, как пантеон, здание отходило под райклуб, решено было как раз наоборот — крест с самого высокого купола сбросить, и искали для этого дела смельчака, полтавский жох-верхолаз и тут предложил свои услуги, правда, цену, говорят, заломил фантастическую. И таки вскарабкался на ту страшную поднебесную высоту, и крест оттуда швырнул-таки вниз, а на опустевшем шпиле, на самой его верхушке, как заверяют очевидцы, встал во весь рост да еще и на пятке обернулся! Это уж для форса, чтобы потешить публику и показать, каков он удалец. Так или не так, а с Надькой вроде бы у него клонилось к свадьбе, но что-то не сложилось счастье, — то ли он, оказавшись повесой, ее обманул, то ли она сама от него отступилась. Одним словом, вернулась к отцу с дитем в подоле, так и не доучившись. Несомненно, нашла бы и здесь ее чья-нибудь любовь, но Надька ведь не из тех, кто бросается в объятья первому встречному…

Всей Терновщине известно, что по Надьке сохнет Олекса-бандит, самый забиячливый из всех наших парубков, хотя Надька и его отбрила, сказав как-то вечером на колодах, что не махновка она и душа ее к разбойникам не лежит, — при этом спокойно отстраняла его объятия, кроме всего, мол, еще и пьяных терпеть не может.

— Все ждешь? — гудел тогда басом Олекса. — До сих пор на того надеешься?

— На кого надеюсь, это уж моя воля…

Мы так и не узнали, о ком была речь, хотя Олекса весь вечер донимал Надьку своей ревностью к кому-то тому неизвестному да набивался провожать домой. А, собственно, чего приставать? Сказала же: «Моя воля…» — неужели не ясно? Во всяком случае, никто из нас но осуждает Надьку за неведомую ее любовь, а что она у нее оказалась несчастной, так это лишь усиливает наше сочувствие обиженной, — наши симпатии целиком отданы молодой матери.

И совсем уж не верим мы воплям да гвалтам бабы Бубыренчихи, которая раньше, говорят, сама ведьмой была, клубком катилась посреди улицы, когда кто-нибудь из парубков поздно возвращался в одиночку домой, а теперь эта вот особа поносит Винниковну на всех перекрестках, ревнует к ней своего сына, вовсе в исступление приходит, завидев Надьку, издали вопит, что причаровывает она, дескать, ее дитя приворот-зельем, хочет переманить молодого Бубыренка к себе в примаки, чтобы его шапкой да чужой грех прикрыть. Долговязый, носатый этот Бубыренко служит писарем в сельсовете и заодно заведывает у нас избой-читальней, он носит широкие синие галифе, хотя нигде и не воевал, наши острословы терновщанские — дядьки Вибли да Грицаи, собравшись на майдане, почему-то называют его Антидюрингом — слово для нас непонятное и смешное. Бдительно оберегает Бубыренчиха своего Антидюринга от всех возможных невесток и искусительниц, считая Романову Надьку самой опасной, — баба уверена, что этой от отца известно всякое колдовское зелье и что может Винниковна хоть кого склонить к любовным утехам. Если верить Бубыренчихе, то кто-то из сельчан видел, как по ночам, распустив косы, бродит Винниковна посреди степи в одной сорочке, слоняется вокруг хутора, как белый призрак, — ищет да высматривает простаков, чтобы увлечь, соблазнить, женить на себе, а кого? Не иначе как бабиного молодца в галифе, Бубыренчиха на этот счет не имеет ни малейших сомнений.

Очаровывает Винниковна ее сына всяческими диковинами, но преимущество отдает самому заклятому безотказному способу: выдернет украдкой нитку у парубка из галифе, закатает в комочек воска, бросит в жаркий огонь и ну приговаривать: «Чтоб тебя обо мне так пекло, как печет огонь этот воск! Чтоб твое сердце обо мне так плавилось, как этот воск плавится! И чтобы ты меня лишь тогда бросил, когда найдешь в пепле свою ниточку от галифе!»

Иной раз, когда Надька, празднично одетая, с туго заплетенной венком косою, вымытой загодя в канупере да в любистке, приходит в магазин купить спичек или соли, Бубыренчиха, как из-под земли вынырнув, чернорото напустится на ненавистную ей степнячку, начнет ругать да оскорблять во всеуслышание. Сякая-такая бесстыжая, хочешь опоить сына моего колдовским дурманом, вишь, и сейчас надушилась чем-то, разве это любисток, разве это канупер? Сущее приворот-зелье, от него кто угодно с ума сойдет! И чтобы окончательно опозорить Надьку перед людьми, поднимет крик на всю Терновщину, будто бы сама заставала блудницу у себя на леваде, когда та из степи прибегала к молодому Бубыренку на свидание, всю ночь с ним, гологрудая, траву топтала и на сене валялась, бесстыдно светя белым телом при луне, обомлевая возле парубка в своих распутных ласках.

— Да то не она, — пробовали внести ясность мужчины, терновщанские наши правдолюбцы, — скорей всего, озерянская торговка бубликами ваше сено разворошила, когда к батюшке в гости приезжала… И какой с нее спрос: ей все грехи наперед отпущены…

Но Бубыренчиха была глуха ко всем свидетельствам:

— Нет и нет, именно эта вот была! Смеялась же! Я ее узнала, хоть она и дала стрекача, только косою вильнула!

— Да не у одной же Надьки коса, — брали под защиту Винниковну дядьки.

— Защищайте, заступайтесь, соль вам в глаза! — прикрикивала баба и на них. — Все вы ветреных любите…

А она еще вот и смешки строит. Куда ж тебе цаца, никто ее и не тронь, бастрюка нагуляла в городе, а теперь по ночам моему сыну на шею вешается!..

— Зачем мне ваш сын? — отвечала Надька со спокойной, горделивой улыбкой. — А любовь если и была, так не с ним…

— А с кем? — даже шею вытягивала баба.

— Не вам о том знать.

Вроде бабины вопли не больно и донимают Надьку, и все же видно, на душе ей становится нелегко, потому что можно было заметить, как в ее карих даже слезинки дрожат, когда она с пылающим лицом незряче шла через майдан в сторону степи, неприступная ни для кого, и от обиды и нас не узнавая, ее маленьких верных друзей.

— Косы оборву! — грозилась вдогонку Бубыренчиха. — Вздумай только ночью еще на леваду прибежать!..

— Кому нужно, тот сам ко мне прибежит, — слышалось в ответ.

Не оглядываясь, Винниковна удалялась в степь, еще больше выпрямившись, сердито окутанная своею, кажется, и на нас уже простертою гордостью.

Однако не ей, поносящей Надьку, было пошатнуть детские наши представления: мы продолжали верить в то, что и прежде, верили каждому Надькиному слову. Потому что если кому и отдала Винниковна свое сердце, то никак это не мог быть бабин Антидюринг, холостяга и балабол, щеголявший в неизвестно где раздобытых обширнейших галифе, которые служили излюбленной темой для насмешек со стороны наших терновщанских сатириков на их ежевоскресных сидениях у гамазей на майдане. Не мог это быть и Олекса-бандит с разорванной губой, который бродяжит по свету, на целые недели исчезает куда-то из Терновщины, а вернувшись, берется опять за свое, в престольные праздники расквашивает носы хуторским шалопаям, особенно же если кто из них посмеет задеть Надьку неосторожным намеком или хотя бы за глаза неуважительно отзовется о ней. И неважно, что сам Олекса после поединков возвращается в свои глинища тоже изрядно окровавленный, а умоется — и уже веселый, ведь дрался за Надьку, пусть она и не принимает его любви. Да и примет ли когда, сказано же — душа не лежит.

Но за эти ли ночные драки на храмах и ярмарках и приклеили терновщанскому забияке кличку: Олекса-бандит? Поскольку в банде он быть не мог, бегал еще в недоростках, когда над степным нашим шляхом пыль курилась — на неисчислимых тачанках, сплошною тучею «шли махны»! И сам тот атаман косматый из Гуляй-Поля, если верить самовидцам, сидел на тачанке, диктуя на ходу очередной свой к Украине анархистский манифест, а краля-секретарша, в портупеях, с отхваченною косою, с папиросой в зубах, тут же отщелкивала его сатанинские слова на машинке… Не увлекла эта волна Олексу, не попал он и в отряд комнезамовских партизан, где побывал его родной дядя Мина Омелькович, который отличился в первую очередь обысками у буржуев в Козельске, — однажды будто бы ночь напролет бросал гирями в пузатого лавочника, добиваясь признания, где он припрятал золото, перстни да сережки, — всего этого Олексе уже не досталось, и он переводит свою силу на ярмарочные драки да на баклушничанье. Живет дома и не дома, то исчезнет, обезвеститься вдруг, и долго о нем не слыхать, то в храмовый день объявится неожиданно, и тогда уж мы, мальчишки, айда скорее на майдан, там Олекса с хуторскими дерется! Белая рубашка точно в мальвах-цветах пламенеет во всю грудь — это она забрызгана кровью, и лицо окровавлено, и зуб выплюнул, а между тем весел. С кем дрался? За что? Не всегда и самому понятно: дрался, и все.

Когда, захмелевшего, надо его утихомирить и когда даже Мине Омельковичу не удается угомонить буйного племянника, тогда зовут от музыки Надьку Винниковну, которая в этот день ради праздника так и цветет среди наших слободских красавиц в частых, в несколько ниток, монистах, с ягодками кораллов-сережек в маленьких ушах, едва выглядывающих из-под темной душистой косы. Неохотно выйдя из праздничной толпы, только взглянет Винниковна на этого страшного для всех забияку, что-то там, наклонясь, коротко ему шепнет, и Олекса сразу становится шелковым, берите его тогда под белы руки, хлопцы, и ведите, укрощенного одним Надькиным словом, домой умываться.

— Ну, разве не колдунья, не звездной водой разве опоила, коли он вмиг так сникает с ее полуслова? — не преминет Бубыренчиха и это поставить Винниковне в счет.

Днем на храмовый праздник Олекса приходит в белой, из тонкого полотна рубашке, которую мать выбелила ему, и эта рубашка прямо сияет на нем, притягивает глаз тонким узором, да только редко бывает, чтобы не покрылась материна вышивка цветами свежей крови да не вываляна была в пылище (если противникам удается Олексу повалить). Зато в ночь, собираясь на гулянье, Олекса непременно оденет кожанку, и пусть ночь будет совсем по-летнему теплой, он и тогда явится на танцы в своей чертовой коже, ходит, поблескивает хромом, точно какой командир. Опять чего-то ищет — драки, а может, любви…

Пробовал иногда Мина Омелькович наставить дебошира на путь праведный:

— Что хуторским по храпам даешь — это хорошо, — рассуждал он перед племянником, — еще большие вешай им фонари под глазами, чтоб видели дальше, — а вот куда ты, босяк, из дому исчезаешь? Голь перекатная, красного партизана родственник, а какую линию взял? Неужели и правда с цыганами братаешься? Они же все конокрады!

— Коней и я люблю, — ухмыляется Олекса своей разорванной в драке губой.

— Махно тоже любил, а где он теперь? В Париже буржуям сапоги чистит!

— «Отдай мне Марину, я тебе Полтаву отдам!» — мечтательно выговаривает Олекса крылатую, многими еще в этих краях не забытую фразу, которую во времена гражданской якобы отстучали из штаба Махно генералу Шкуро, когда они грызлись из-за какой-то красавицы-содержанки. — Скажите, дядя, вы хоть раз видели гуляй-польскую его любовь?

— Отвяжись, слышать не хочу об этом бандите да его шлендрах! — злился дядя Мина, по привычке как-то криво выворачивая шею. — Продался капиталу! Гуляй-Поле на Париж променял!

— Я наши левады и на Париж не променяю… И счастье мое где-то здесь ходит с косою не общипанной, как у махновок, — говорил Олекса, прикрываясь от родственника загадочностью своей рваной разбойницкой усмешки, с которой он так и улетучится из села, чтобы лишь со временем всплыть где-нибудь на соколянской или на козельской ярмарке.

Однако, хотя бесстрашием Олекса и покорял нас, мальчишек, хотя мы услужливо и поливали ему воду на руки, когда он под причитания матери смывал с себя свою веселую забияцкую кровь, все же что-то нам подсказывало, что не пара он Надьке, и не только потому, что она красавица и образованна, а должна бы полюбить такого вот забияку, конокрада, босяка, который как следует, наверно, и расписаться не умеет… Нет, просто иным представляется нам тот, кому бы выпало счастье постучаться в Надькино окно и кому она отдала бы свое сердце. Такой незнакомец должен быть бы исключительным, рыцарем из рыцарей, красавцем из красавцев, вот к такому пусть бы она и среди ночи выметнулась из своего степного окна, пусть бы и с распущенной косой бродила с таким по росам своего райского сада или даже в терновщанских левадах по травам валялась, пила его поцелуи под звездами коротких летних ночей…

— Мы тогда, пусть даже интуитивно, чувствовали все же, что она не для него, — бросает Заболотный от руля, и эта давняя история отчего-то начинает нас волновать. — Хотя какую бездну страсти носил в себе этот наш Олекса!

Личность и впрямь незаурядная…

— Все, что он вытворял, все эти драки, скандалы, бродяжничество, кажется, диктовались единственным только желанием расположить Надькино сердце, вызвать в ней взаимность и восхищение.

— Свое несовершенство перед Надькой парень, видно, в душе признавал, ощущал ее недостижимость для себя, однако не отступался, надежды не терял, надо отдать ему должное… Сильная, колоритная натура. Самородок, как и Роман Винник, только энергия Олексы устремлялась в иное русло: ярмарочная площадь чаще всего становилась ареной его подвигов, а эти ярмарки у нас почему-то почти всегда заканчивались кровью… Помнишь, как тогда в Соколянах?..

— О, это памятная ярмарка…

Соколяны — соседнее с нами большое торговое село над Ворсклой, где под ярмарочную площадь отвели половину плоской равнины, которая ограничивалась глубокими обрывами-кручами, образовавшими нечто похожее на огромный каньон. Взглянуть и то страшно с крутизны вниз, где на самом дне каньона серебрится Ворскла, клубятся вербы, белеют хатки соколянские, и даже удивительно, как оттуда люди взбираются сюда, на эту верхнюю степь, на множеством ног утрамбованную ярмарочную толоку. Не всякий и подступится к круче, чтобы заглянуть вниз, голова может закружиться, а зато на горе кипит, бурлит ярмарочная жизнь. Какое здесь движение, какой грай-гомон катится далеко в степь, где пылища — до неба!

Чтобы тебя, малого, взяли на ярмарку, это надо было заслужить, загодя велись переговоры, кто за тебя попасет в этот день, — и если назавтра берут тебя, то знай: ты заслужил, это немалая тебе награда и честь за пастушьи твои труды.

На ярмарку выезжаем утром рано. Еще и солнце не встало, небо еще только играет зарей, а отовсюду, по всем степным дорогам валит и валит народ, пеший и конный, тарахтят телеги, скрипят арбы на всю степь, стрекочут, прямо-таки поют колеса мягких в ходу рессорных тачанок. Музыкой колес полнится степь! Музыкой мягкой, переливистой… Тачанки это было особенное творение степной жизни, для нас они — воплощение скорости и грациозности, это ветер, поэзия, красота, ведь и отец Заболотных вместе со своим другом-латышом летал где-то в таврийских просторах на неуловимой пулеметной тачанке, хотя в Терновщину добирались пешком. А тачанки нынешние несли на себе приметы иных страстей, здесь состязались честолюбие, спесь и заносчивость разбогатевших хуторян: у кого звончей? У кого цветистей? На чьей плавнее рессоры? Чьи кони несут шальнее? Эти теперешние тачанки создавались руками мастеров где-то в Чаричанке, в Нехвороще, Кобеляках, а то и в самой Полтаве, где-то там в кузницах ковали для них рессоры, гнули ободья колес, писали красные розы по смолисто-черному лакированному полю. Недалекая от нас коммуна «Муравей» тоже начала производить свои тачанки, и к этому важному рукомеслу, считавшемуся гордостью коммунаров, в последнее время привлечены были и Заболотный-отец с Яном Яновичем, который оказался незаурядным мастером по рессорам, хотя и свистулек своих не забывал, фирма его в наших глинищах процветала, как прежде.

Итак, торопимся на ярмарку, в круговорот ее взбудораженных страстей. Сила нашей устремленности вперед, к ярмарочным зрелищам решительно не меньше была тогда, чем сейчас, когда в потоке сверкающих машин мчимся во весь опор к шедеврам богатейшей картинной галереи, чтобы постоять перед образом Мадонны, вполне могущей оказаться лишь отдаленным вариантом образа той, которую нам открывала некогда жизнь и так щедро творило, дорисовывало детское воображение.

Живопись ярмарки уже ждала нас, такая пестрая, безудержная и раскованная, ну прямо как монументальные творения мексиканцев! Посреди площади возвышается сферический шатер карусели, он разноцветен, с кистями да колокольчиками, весь день его будут раскручивать, гонять местные мальчишки, а если выпадет счастье, так допустят и тебя до дышла: трижды покрутишь — один раз прокатишься! Этот катается, а тот уже под кустом травит, стошнило от кружения, изнемогает от избытка наслаждения.

На опрокинутой бочке стоит человек, горлан длинношеий, с коробом на груди, с попугаем на плече, и ровным, словно заведенным, однако далеко слышным голосом зазывает народ:

— Эй, коноводы, воловоды, хлебопашцы, столяры, крестьяне, горожане! Лавочники, дегтярники, целовальники, шаповалы, коновалы, портные и все иные! Проезжие, прохожие, миряне и цыгане, люди добрые, сходитесь, сходитесь на потеху! Иллюзии показывает, судьбы предсказывает иностранец из Франции Маловичко!

А рядом:

— Налетай, налетай! Горшки, миски, малеванные, расписные, глазурованные! Возьмешь горлач — забудешь слово «плач»! Горшок без сдачи и свистелку в придачу!..

Целыми ватагами слоняются цыгане, пощелкивают кнутами, запальчиво препираются, торгуя лошадей, придирчиво осматривают их, гнедых, вороных и чалых: раздирают им губы до последнего коренного, хватают за хвост и закручивают его на самую спину коняге, прощупывают сухожилия, бьют одра кулаками под ребра, пока наконец с хозяином ладонь о ладонь: шлеп! Шлеп! Сошлись! О′кей!

Но недостает на этой ярмарке еще кого-то, неполная она какая-то сегодня… Олексы-заводилы нет. Где это он? Что случилось? Знал бы, что Винниковна тоже здесь, непременно явился бы, для нее выкинул бы что-нибудь такое, что всю ярмарку оглушило бы, ведь ради Надьки наш сорвиголова пойдет на все, ради своей любви ни пред какой фантастикой не спасует!

Так что же это за ярмарка без него? Однако, эй, коноводы, воловоды, столяры, хлебопашцы, слабодушные и бесстрашные, эгей, все добрые люди, а нуте-ка смотрите во-он в ту сторону!.. Точно ветерок перед бурей — нечто такое пронеслось, прошелестело по толпам:

— Олексу терновщанского ловят!

Не было, не было, и вот он, пожалуйста: как из-под земли вырос, чтобы взбаламутить всю ярмарку, там где-то среди моря голов, среди сплошного грай-гомона слышно все яснее: «А держите его! А ловите!» И уж люд, забыв о торге, вытягивает шеи в том направлении, лица у многих напряженно веселеют, — известно: какая ярмарка, где никого не ловят, не бьют?

— Гуляй, душа, без кунтуша! — слышен чей-то раскатистый выкрик над людьми и скотом, а душа эта опять забрызгана кровью, рубашка разодрана, чуб растрепан, вот эта душа с гиком бандитским, с веселой решимостью в глазу летит стоймя в тачанке, запряженной неизвестно чьими конями, пена клочьями прыскает от стальных удил… Вожжи натянуты струнами, Олекса держит их в руках, а так, будто в зубах, зубы то и знай сверкают белизной — он смеется! Тканная матерью белая рубашка вся кровью расцвечена — успел уже… Летит очертя голову, кони — как звери, гонит их, а куда? Неизвестно, как он оказался в тачанке, в одной из тех расписных, которые в цветах и колокольчиках спешили рано утром на ярмарку, песней колес будоража степь? Не иначе как силою вырвал ее вместе с конями у одного из тех, с кем дрался на храмах да ярмарках и кого ненавидит не меньше, чем они его. Они для него — все кровопийцы, пройды, сквалыги хуторские, жуки навозные, а он для них — бандит с разорванной губой, злыдень, голь перекатная, босяк слободской, ненавистнее его нет на земле. И вот вырвал чью-то тачанку, реквизировал насовсем или покататься одолжил, вожжи туго на руку намотал и гонит, распаляет беспрестанным бойким гиканьем и без того осатаневших уже коней, гонит да покрикивает на всю ярмарку: «Расступись! Разлетись!» — а завидев терновщан, лихо встряхивает чубом, весело орет в нашу сторону:

— Передайте Надьке, что видели меня! Скажите, что я смеялся!

Больше всего, видно, ему хотелось, чтоб и она увидела, как он вот сейчас стоймя летит в тачанке, его тешил, забавлял сам эффект вспышки, вся эта катавасия, восторг землепашцев и ярость хуторян, на глазах у которых он вытворял свой безумный спектакль, где главным героем был он собственной персоной, разбойничья его наглость. Несомненно, владело им под эту волну не собственническое, а скорее артистическое чувство, желание покрасоваться перед той, которая, возможно, тоже где-то здесь со своим отцом-пасечником затерялась в ярмарочной кутерьме. Чтобы людей не топтать, Олекса правил коней в объезд ярмарочной толпы, гнал по краю, где было просторнее, отдавался своей потехе самозабвенно, а что за ним оравою бегут преследователи, это лишь поддавало ему жару! С дрекольем и занесенными люшнями отовсюду спешат, атакуют, перекликаются смертельные его враги, все эти озверевшие, запыхавшиеся, на чью собственность посягнул слободской наглец, которому уже заранее от них определена судьба — самосудом прикончить бандита на мосте. Они бежали ему наперехват, отжимали безумную его тачанку к обрыву, стараясь окружить, так как оттуда он уже никуда не уйдет, бездна соколянских глинищ неизбежно его остановит, вот там он угодит уж под их колья и люшни. Олекса же гнал свою цветистую тачанку и дальше, похоже, без всякого страху, бросал смелые взгляды поверх голов, видно, надеясь-таки увидеть в толпе свою любовь. Но вместо красавицы Надьки он видел разорванные в крике кулацкие рты, потные рожи да воздетые колья, — это им даться в руки? «А дудки!» — крикнул он насмешливо своим убийцам и погнал буйногривых еще шибче, хотя отлично знал, что перед ним вот-вот откроются бездонные пропасти. Он словно решил, взмыв с высоченной кручи, единым духом перемахнуть через пропасть, через сияющую Ворсклу внизу, птицей перелететь этот, никем еще не преодоленный каньон. Преследователи уже загодя тешили себя картиной близкой расправы, уже их мстительное воображение, должно быть, видело на дне глубокого обрыва изувеченную кучу того, что вот сейчас было нашим бесшабашным Олексой, лётом и исступлением дикой расписной колесницы… Однако не дал им Олекса такого утешения: в последний, неуловимый миг, перед самой пропастью он, рванув круто вожжи, коней от обрыва смог отвернуть и, пронесясь над бездной так, точно правые колеса, не имея уже под собой земли, вхолостую промелькнули в воздухе, после такого вот невероятного разворота Олекса устремил свою колесницу в степь, где тут же к нему присоединились его друзья-цыгане, и минуты не прошло, как за их шарабанами только пыль тучей встала где-то на Козельск.

Сколько позже пережитого, может, еще более страшного, успело развеяться, растрястись по жизненным нашим дорогам, а этот эпизод зачем-то душа сберегла, из других — отобрала, и уже здесь, на краю света, на бетонах сверхскоростных трасс, сейчас, во всей жгучести сверкает нам соколянская ярмарка, ее буйная, кровавая живопись.

Взбаламутив ярмарку, исчез Олекса будто насовсем, но для нас, мальчишек, исчез не бесследно, потому что с тех пор всегда, как только в нашей степи соберется гроза и мы, пастушата, будем поглядывать из-под стожка на тучи, которые ползут на нас из-за Выгуровщины, черные и белые, может, даже градовые, каждый раз, когда сверкнет, когда громыхнет в тех тучах так, что и степь вздрогнет, непременно при этом нам почему-то представляется Олекса, кажется, что это как раз он стоймя в тачанке носится сейчас по тем насупленным тучам, перелетает на своей колеснице с грозной черной тучи да на седую, градово-белую, окликая нас через все небо: «Передайте Надьке, что видели меня! Скажите, что я смеялся!»

Пропал, не видеть нам больше Олексу, так считали, однако через какое-то время он снова появился на нашем горизонте. В Озерах объявился, где в то лето бродячая артель мастеров подрядилась обновить колокольню, ободрала проржавевший купол на ней, залатала и снова обшивала, не переставая дивить людей бесстрашным умением. Там-то после длительного отсутствия и вынырнул Олекса, найдя прибежище у своей озерянской тетки по матери. Стоя внизу, подолгу наблюдал работу мастеров наверху, ни с кем в те дни не дрался, сдерживал свой петушиный нрав, мастерам иногда выказывал свое уважение тем, что предлагал кому-нибудь из них закурить, хотя все они — отец и пятеро сыновей — табаку вовсе не потребляли. Еще Олекса взял в обыкновение, слоняясь с местной детворой вокруг церкви, находить себе развлечение у тех небезопасных ям, где гасили известь для ремонтных работ, за неимением таких вещей, как порох и динамит, к которым этот терновщанин питал усиленный интерес, стал он на потеху детям заряжать известью водочные бутылки, а потом их разносило взрывом, как бомбы, — однажды едва не выжгло глаза нашему Олексе.

Потянулась после этого душа его снова в Терновщину.

Как-то вечером под воскресенье появился он у нас на майдане в обществе тех самых молодых мастеров, известью которых едва не обжегся до слепоты, привел их Олекса в слободу к нам на гулянку, ведь музыка терновщанская и в Озерах признавалась непревзойденной. По случаю такого нашествия женихов терновщанские матери остерегали дочерей:

— Вы с теми захожими кавалерами не очень… Пройды, они всюду женихаются, на словах они все не женаты! Доверится ему девушка, а он венок сорвал и ищи ветра в поле…

Один из тех пришлых мастеров, красавец чернобровый, стройный, щеголеватый, начал в первый же вечер выспрашивать у девушек о Надьке Винниковне, интересовался, почему она на танцы не выходит, ведь в Полтаве славно танцевала, — и как раз его любопытство навело девушек на мысль: не он ли это и есть, Надькин соблазнитель?

Кем-то этот франт передавал Надьке, чтобы вышла в следующую субботу на колоды, но Винниковна на гулянке так и не показалась, хотя озерянская ватага вместе с Олексой была тут как тут, да еще и под хмельком все…

В Озерах между тем мастера взбирались со своими работами все выше, все ближе к небу, умели они то, чего Олекса не умел, и это, видно, наводило его на разные мысли. Потому что с каждым днем чаще задирал баламутную свою голову вверх, где на лесах, даже не привязывая себя, работали молодые мастера, посылая оттуда белозубые улыбки вниз озерянским девчатам. А этот их щеголь, самый красивый среди братьев, чернобровый Иван, который всегда брал на себя работу отчаянную, рискованную, бывало, нарочно вставал на совсем тоненькую дощечку, пугая небезразличных к нему девушек, в ужасе только охающих внизу, или ради шутки обнимал округлую, еще дырявую главу колокольни, — сквозь нее и облака просвечивали, — смотрите, мол, какой я, удавалось ли кому из ваших так вот поймать в объятия тучку небесную!

Наконец луковица купола готова, торчит над нею шпиль где-то в самых небесах, и уже близится тот день, когда будет свершаться действо самое опасное — будут поднимать тяжелый, кованный в кузнице крест на самую верхушку шпиля. Кто-то должен поднять его, вознести на высоту, от которой у хлебопашцев-озерян голова кругом идет, вознести и насадить кус железа, тяжелее плуга, на тот совсем тоненький шип, каким шпиль представляется людям снизу. Кому выпадет? Кто возьмется? Ибо пришлые те верхолазы, осознав свою исключительность, решили использовать момент и заломили цену прямо живодерскую, на которую озеряне не могли пойти не только из соображений материальных, но еще и из амбиции, считая, что таким грабежом хотят унизить общину. А подрядчики в свой черед заупрямились, не хотели поступиться ни одной копейкой и как раз в день завершающий, собрав свой инструмент, устремились в Козельск, сказав озерянам на прощанье: «Вы за нами еще и туда прибежите, потому что, кроме нас, никто вам на эту луковицу картуз не оденет». А поскольку день назначен был загодя и по всей округе пошла молва, людей по такому случаю собралось видимо-невидимо, больше, чем на ярмарку, со всех концов сошлись в Озера взглянуть на это неслыханное чудо вознесения. А здесь, оказывается, возносить некому: с теми грабителями каши не сварили, а местные — тот боится, тому не по силам, того жена не пускает, в общем, кому охота жизнью рисковать?

Здесь-то и настиг Олексу его звездный час. Вспомнили смельчака, его отважные ярмарочные сражения и дебоши, — почему бы не выручить этому удальцу и озерян своим бесстрашием? Женщины стали уговаривать да умолять Олексу, помоги людям, ты ведь тот, кто ничего не боится, и молодую жену тебе не оставлять, а мать вот сама тебе позволяет, хоть и слезы льет! И умолили. Повели озерянские женщины Олексу-бандита в ближнюю хату, и вскоре вышел он оттуда обновленный, как чей-нибудь нареченный, в чистой-пречистой рубахе, и чуб на нем причесан, и тут все словно впервые разглядели этого парня, что он же и собою недурен, пусть и губа разорвана, высок да яснолик, рваной своей улыбкой одаривает людей, и в глазах горят искры солнца, искры мужества и отваги перед опасностью — а что больше красит юношу, нежели мужество? В такой пречисто-белой рубашке Олексу как будто никогда и не видели, раньше вечно манишка у него была забрызгана кровью, а эта горит чистыми цветами, такую вышивают не для работы, хотя в тот день ему выпала, может, труднейшая из работ. Вот уже его, как молодого на свадьбе, перевязывают женщины рушником, длиною до самой земли, вышитым из тончайшего, на августовском солнце отбеленного полотна. Однако перевязывают парня не для почета и щеголяния, крепким этим рушником привязан Олексе на спине и огромный крест, кузнецами кованное железо, которое весом будет небось пудов сто. Напоследок мать Олексина подносит сыну к устам маленькую икону с козельской богоматерью на ней благословляет всеми попами проклятого юношу перед его дорогой в небеса.

Олекса, будто опоенный хмельным зельем, стоял торжественный и задумчивый пред жуткой высотой, которую предстояло одолеть. Не оглядываясь, ждал, пока за спиной чьи-то девичьи руки ласково поправляют на нем вышитый рушник, которым вдоль хребта прикручено, узлом заузловано стопудовое, позолотой покрытое железо, тот кованный озерянами крест, что за плечами торчмя торчит, выше самого Олексы. И мы, ребятня, роясь там, пытаясь сквозь гурьбу девчат протиснуться к Олексе поближе, в какой-то момент заметили, как вдруг что-то радостное осветило бледный и какой-то праздничный лик, не иначе, увидел, кого искал, — без сомнения, Надькино смуглое лицо мигнуло ему навстречу, выглянуло и исчезло среди девушек в лентах и венках! Но, видно, это сразу придало ему сил и уверенности, укрепило дух отваги, потому что даже выпрямился Олекса и, чуть улыбнувшись людям, тронулся: была не была!

— Каскадер, а все потому, что Надьку любил, — вторглась в наши раздумья девчонка, а мы лишь удивленно переглянулись и промолчали.

Должно быть, так весомо и внушительно направляются теперь космонавты к ракетам, закованные в скафандры, как отправлялся тогда он под тяжестью своей железной ноши, такой немыслимо тяжелой, что, казалось, даже земля прогибалась под Олексой при каждом его медленном, осторожном шаге.

Длиннющая лестница уже ждала его, приставленная к кирпичной стене, а где первая лестница кончалась, там ждала смельчака привязанная канатами вторая, а за нею — уступами — третья, четвертая, и так до самого купола, до наивысшей верхушки.

Замерли люди, никто не дышал на майдане, все следили за этим человеком, перевязанным рушником, который со скрещенным железом за плечами ступенька за ступенькой поднимался все выше да выше, туда, где только небо светилось голубизной, светилась сама высь. Как знать, может, и трепетная мечта будущего летчика именно в эти минуты в этой толпе из чьей-то детской души впервые проглянула в небо, возжаждав крыльев? Все меньше становился наш бесстрашный Олекса, из бандита выросший сегодня в мастера-верхолаза, и мы чувствовали, как ему все труднее дается каждая ступенька, и кто скажет, не пожалел ли он, что согласился взять на себя эту ношу, железную, страшную, хотя ведь и не каждому выпадает свершать в жизни, вот так принародно, соколиный труд мастера!.. Уже Олексу нам словно и не видно, уже только птицей в небо белеет его рубашка, да вьется чистый рушник, да расплавленным снопом золота искрится в солнечных лучах то, что юноша возносит к самому острию нацеленного в небо шпиля. А с каждым мгновеньем как будто и сам он тает-плавится в ослепительном свете, каким-то мерцанием становится Олекса, и уже кажется нам, что один только сноп золотых лучей остался от человека, который от нас, скованных страхом на земле, удаляется, исчезает в небе… «Была не была!..»

А потом — не знаем, что произошло… Только Олекса уже на земле, в пыли лежит, все тем же рушником перевязанный. Навзничь распростерся на своем губительном железе, так и увязшем в землю. Люди окружили его, и мы, мелюзга, сквозь частокол ног тоже продираемся взглядами к его лицу, а оно такое бледное, такое белое, белее той горючей извести, которая, взрываясь где-то здесь, разносила бутылки… И такой красивый лежит он, наш Олекса, никогда его таким не видели. Капельки пота росою блестят на высоком челе, брови, как нарисованные, чернеют на смертельной белизне спокойного-спокойного лица. Распростертый в пыли, поверженный, но теперь чем-то словно более значительный, он из-под приспущенных век умиротворенно смотрел куда-то ввысь, где озерянское небо осталось без него пустым, только с золотым снопом солнца. А нам, детворе, страшно, нас прямо мороз подирает, хотя жара стояла над Озерами и в давке можно было сомлеть. И все-таки, зажатые среди леса сапог и босых ног, мы, мелюзга, глаз не могли отвести от Олексы. Странно, однако происшедшее не воспринималось как поражение Олексы, падение ничуть не унизило его перед нами, напротив, это трагическое падение как-то даже вознесло Олексу в наших глазах… Нет, не бандит, а Мастер на земле пред нами лежит! Уже ни озорства, ни буйства, только великий покой да трудовая усталость замерли в этой ладони, почивающей в пыли, где и козельская иконка валяется припорошенная, в испуге выроненная кем-то из рук… Не уберегла, не защитила и она!

Бесконечно тянулись минуты общего оцепенения, все были так поражены, так огорошены падением Олексы, что не вдруг решились и подступиться к нему, пока наконец откуда-то мать вынырнула и, тихо вскрикнув, упала сыну на грудь, зарылась измученным лицом в тот чистый-пречистый рушник. Может, надеялась последним усилием вдохнуть сыну жизнь? А может, увидела здесь его еще таким, каким был в зыбке?

Вот тогда и сомлела Надька в толпе девушек. Видно было, как голова ее изнеможенно лежит среди лент на чьем-то плечо, бледность ее смуглых щек была для нас такой непривычной, вот-вот, казалось, упадет, и только руки подруг не дали ей, сомлевшей, упасть.

Давняя история, но отчего-то для нас важно сейчас и это уяснить: почему Надька тогда сомлела? Может, почувствовала свою вину перед Олексой, что отказала ему в любви? Что не сумела раньше разглядеть в Олексе то, что открылось ей вот здесь, в день его вознесения? Когда вместо разбойника и бродяги увидела в нем, пусть и но надолго, пусть и поверженного, но все же человека, который оказался способен на нечто необыкновенное, соколиное, — разве не таким лежал он тогда пред нею, перевязанный рушником, в пылище…

То, что как будто должно бы уже трижды травою забвения порасти, вдруг настигает нас на дальней этой дороге, и вот мы словно совсем вблизи ощущаем тот вечно юный, неизгладимый мир, откуда все на тебя дышит полнотой бытия, силою страстей…

«Передайте Надьке, что я смеялся!»

Переговариваемся с Заболотным о том давнем событии выясняем подробности, которые по странности до сих пор не выветрились из памяти, хотя, казалось бы, зачем нам сейчас среди сплошного безумия хайвея воображение снова выносит откуда-то из глубин души эту уже вроде и забытую сагу детских лет, сагу навсегда отшумевшей ярмарочной Украины?

Проплывают мимо нас фрески чьей-то жизни, пестреют в глазах все новые и новые скопища реклам, взбирающихся на крыши и даже выше крыш, повисают в небе и прельщают вас чем-то, увещевают, агитируют, обещают вам просто рай земной, затем опять набегает полевой ландшафт, вдали на отлогих пригорках серебрятся огромные резервуары, белеют башни неизвестного назначения возведенные в ложномавританском стиле, на некоторых сферические покрытия ослепительной белизной соревнуются с небесами.

— Загадочностью веет? — подметив мою заинтересованность, спрашивает Заболотный.

— На расстоянии вон та, голубая, самая высокая башня напоминает своей главой музей Тамерлана в Самарканде.

— А это всего лишь силосная башня, — друг мой улыбается. — А по курсу левее сверкают вынесенные за город шопинг-центры, так сказать, современные ярмарки: эй, миряне, горожане, коновалы, шаповалы, налетай, налетай!.. Ну, а дальше, на горизонте, как видишь, опять пошла урбанистика, трубы, дымы… Владения энтээровские, и среди них «мы, смятенные, словно пчелы, мчимся вдаль, к цветоносным лугам», конец цитаты…

Лиду трасса, похоже, убаюкивает, русая головка опущена, но вот, подняв глаза на водителя, девочка спрашивает, как всегда неожиданно:

— Кирилл Петрович, мы сентиментальный народ?

Заболотный изображает ироническое удивление.

— С чего ты взяла?

— Нет, вы отвечайте по сути: сентиментальный?

— Видимо, да, особенно если ты имеешь в виду этих двоих своих спутников… Нас послушать… А, по-твоему, быть сентиментальным так уж плохо?

— Я этого не сказала. Хотелось просто знать ваше мнение.

— Хотя это все же, видимо, изъян, — рассуждает Заболотный. Взрослые люди, мужчины, а то и знай окунаются в свои сантименты, где-то в облаках витают всю дорогу… Тебе, верно, наскучило слушать нас?

— Наоборот. Побывать там, где столько солнца, где ночи звездные… где по ночам люди летали…

— А насчет сентиментального народа — это у тебя откуда? Папочка просвещал?

— Неважно кто, отвечает Лида твердо. — К тому же у меня на это своя точка зрения. По-моему, лучше быть сентиментальным, чем черствым и бездушным.

— Я тоже так думаю, соглашается Заболотный.

— А папа, если и говорил нечто подобное, то вовсе не в осуждение вам. Мама же вообще считает, что сентиментальность — никакой не порок, это, скорее, нежность души, память, любовь… Как и мне, ей тоже нравится, когда вы с тетей Соней что-нибудь вспоминаете или принимаетесь в два голоса петь, ну, скажем, «Із-за гори світ біленький»…

— О, тебе она тоже нравится? — Слышать этот отзыв о песенке Заболотному, видно, приятно. — Акварельная, лепестковой нежности вещь, но вот почему-то с эстрады ее никогда не исполняют…

— Пожалуйста, расскажите, — просит после паузы Лида, — что дальше с Надькой будет?

— Всему свое время, Лида, — отвечает Заболотный, — а сейчас давайте послушаем, что Верховный Комментатор нам запоет… В нашем положении, друзья, никак нельзя отрываться от реальности. И он опять включает приемник.

Отправляясь в путь, надеялись мы одним рывком выскочить из круга будничных забот, казалось, все связи текущего момента сразу оборвутся, и взамен мы обретем нечто близкое к абсолютной свободе. Да разве и не достигли мы, пусть частично, такого состояния — почти вневременного, внеобыденного, от ежедневности отключаясь и переносясь в совершенно иную обстановку, иные измерения? И все это — не им ли благодаря, резвым тем пастушатам, которые, неотлучно сопровождая нас, на крылышках летят и летят вдоль трассы! Совсем как ангелы, разве что больно чумазые да с язвами на израненных, исколотых стернею ногах… Вот кого не обогнать, вот кто нигде нас не бросит, не предаст… Полумиражные образы детских лет, они чем-то существенным дополняют трассу, вызывая из самых дальних владений души что-то юное и свежее, подобное заре!.. Это светит нам другая планета. Однако и планета нынешняя, вполне реальная, не оставляет нас, находит даже в этой летучей капсуле «бьюика», где мы рассчитывали вкусить абсолютной свободы. Отыскала и радеет о нас, сопровождает тихим струением классической, исполненной красоты мелодии или меланхолическими негритянскими блюзами, а то вдруг известит о себе голосом Верховного Комментатора, как мы величаем между собой неведомого сопроводителя, который время от времени мягко и вкрадчиво обращается к нам из глубин эфира. Пытаемся даже представить, как он выглядит, этот эфирный субъект, мне он, к примеру, видится в образе жизнерадостного рекламного молодца, который на рассвете попыхивал сигаретой на одном из небоскребов на нашем пути, — с огромной высоты щурился на нас приветливо и пускал кольцами настоящий дым… Лиде же невидимка-диктор почему-то напоминает больше Тарзана. А в общем он для нас уже как добрый знакомый, голосом, безупречно поставленным, тоном полуинтимным Верховный Комментатор выдает нам очередную порцию новостей, преподносит почти доверительно самые свежие сообщения о том, чем живет сейчас мир за обшивкой нашего авто, вдали от неумолчного шума и свиста трассы. Тринадцатилетняя девочка ограбила банк. Ровесница этой вот, что сидит за спиной у Заболотного и опять, после кратковременного оживления погрузившись в задумчивость, ловит взглядом проносящийся по горизонту поднебесный мир. Комментатор между тем сообщает подробности. Было это так: среди бела дня вошла девочка в помещение банка на людной улице, направила на кассиршу пистолет и велела ей набросать полный кулек банкнот. Точно конфет. И гуд бай, даже улыбнулась на прощанье. Не подумала только, что за углом квартала ее уже встретят вооруженные детективы… Голосом ровным, вкрадчиво любезным Комментатор рассказывает также о том, какой случай произошел сегодня в предрассветную пору на хайвее номер такой-то, где таранили простор неизвестные наши коллеги по гонке: у них там стоял туман намного плотнее, чем на нашей трассе, и когда один из автомобилей остановился внезапно по невыясненным причинам, на него слепо стали налетать и налетать с разгону другие машины, бились, сплющивались, как это бывает с вагонами в железнодорожной катастрофе, когда они, вздыбливаясь, лезут друг на друга, в самом своем движении неся крах…

— По телевидению на прошлой неделе показывали что-то в этом роде, замечает Лида.

А на какой-то другой дороге, слышим дальше, быстроходный трейлер врезался на бешеной скорости в автобус с детьми, удар был такой силы, что кресла вместе с пассажирами разлетались во все стороны, их разбросало на площади размером с футбольное поле, — это последнее обстоятельство эфирный тип выделил голосом, сообщил о нем едва ли не с улыбкой: да, да — с футбольное поле… Убитых столько-то, раненых столько, лаконично, отнюдь не сентиментально сообщает Верховный Комментатор и переходит к другим новостям.

Прислушиваемся, не скажет ли он чего-нибудь о том убийстве из милосердия. В утренних новостях он рассказывал нам эту историю, собственно, репортерский отчет о том как совсем недавно брат зашел навестить брата в больницу, где тот лежал парализованный после дорожной аварии: разбился на мотоцикле. При падении бедняга сломал себе спинной хребет, и надежды на выздоровление — никакой, а поскольку обузой он ни для кого быть не хотел, то сам будто бы и попросил брата оказать ему последнюю услугу… И брат согласился, на следующий день, появившись в палате соответственно подготовленным, сказал изувеченному: «Закрой глаза, это сейчас произойдет». И выстрелил. Теперь вот правосудные ведут длительную дискуссию: имел он право так поступить или нет, считать это преступлением против гуманности или не считать? Если же это убийство из милосердия, следует ли за него наказывать?

— Действительно, как здесь и быть, — грустно резюмирует Лида.

Грянул джаз! Острым взрывом пронзительных звуков наполнился эфир.

Но все это произойдет позже, пока же приближение бури ни в чем не ощущается, в слободе все еще как и прежде было.

Хотя нет: а Фондовые земли?

Как видно, кто-то все же услыхал зов ребячьей доли, немые взывания одиночества, когда мы, все порознь, пасли коровенок по терновщанским межам, где целый день ты — один как перст. Товарищей за хлебами не видать, безлюдье и тишь вокруг, дремлют холмы, сузив мир.

Не иначе как кто-то слыхал наши детские жалобы, почувствовал, потому что вдруг:

— Завтра едем на Фондовые земли! Вот там, хлопцы, вам будет раздолье…

Что за Фондовые земли? Лишь разговоры взрослых до сего дня мы слышали о них, никто из нас, ребятни, еще этих земель не достигал. Но образ их и малышня уже носит в себе: это — как рай! Значит, завтра мы отправляемся в рай, в райскую страну ляжет наша дорога.

И все это произошло потому, что с некоторых пор в Терновщине возникло так называемое машинно-тракторное товарищество. Не соз, нет, дядьки наши что-то не охочи до этого слова, а тетки и вовсе его не любят, потому что в созе будет «одно одеяло на всех», другое дело — тракторное товарищество, это звучит даже как-то горделиво. Объединились пока лишь с десяток терновщанских семейств, но это уже сила, это по преимуществу бывшие фронтовики, люди, которые имели дело с машинами, они знают, что такое трактор… Дядя Семен Шарий, родственник Заболотного, к примеру, на фронте оказался среди механиков, имеется и фотокарточка, где он снят в кожанке рядом со своим броневиком. Принимая это во внимание, в нашем новорожденном товариществе ему поручили вместе с латышом ведать конной молотилкой. Потому что товарищество хотя и именуется машнино-тракторным, однако трактора у нас пока нет, единственный на всю округу «фордзон» есть только в коммуне, которая делает тачанки и сеет гречку. Терновщине же в свое время досталась из панской экономии конная молотилка, на которой дядя Семен и Ян Янович сначала обмолотят терновщанские токи, а потом отправляются, согласно договорам, и на окрестные хутора, к большим стогам, добывая, кроме всего, еще и престиж да славу своему товариществу. Вот вам и голодранцы! Взялись дружно, без крика и гвалта отремонтировали заброшенную молотилку и теперь утирают нос тем заносчивым хуторским очкурам, которые считали, что лишь они умеют хозяйствовать! Кое-кто из богачей не стыдится даже с магарычом подступаться к слободским нашим механикам, по-холуйски заискивая пред дядей Семеном и его товарищами, ведь каждый из хуторян заинтересован, чтобы к нему первому поволокли бы на конной тяге свою махину эти терновщанские «почти коммунары». Получив от банка кредит, товарищество вскоре приобрело еще и веялку, триер и новенькую, прямо с завода «Красная звезда» соломорезку, заведовать которой выпало Мине Омельковичу, хотя добился он этой должности не без труда, его и в товарищество приняли весьма неохотно, не с одной стороны заходил, выспрашивая: «Как бы к вам проникнуть?» Люди отношения своего не скрывали, открыто говорилось о его склонности лодырничать, поэтому пришлось Мине основательно-таки поупрашивать, чтобы соблаговолили принять и его «в гурт». Пообещал, что не будет уклоняться и что готов и сечку резать, и веялку хоть вхолостую крутить, лишь бы только быть со всеми…

Помимо ряда прежних льгот, нашему машинно-тракторному от государства была предоставлена еще одна: Фондовые земли отдаются ему на все лето под сенокос! Косите на здоровье, а хлопцы ваши могут пускать теперь своих рябух и пеструх на волю — хватит уже, чтобы скот веревками выкручивал детям руки, волоча их по межам!..

Итак, на Фондовые земли!

Еще с вечера эта новость всколыхнула все наше пастушеское племя. Мы долго не спим, заранее тешимся тем, что ожидает нас завтра: дорога, даль и то раздолье, где корм царский, где травы в человеческий рост.

Отправляемся рано, едва лишь полоска окоема забрезжила нам из-за терновщанской горы. Снаряжаемся в дорогу целыми семьями, точно навсегда. Взяли с собой все необходимое для далекого путешествия: под возами позвякивают подойники, на возах пристроены бочонки с водой, снедь, чугуны. Сзади к возам коровы привязаны, словно на ярмарку их ведут. Впереди всего обоза, прокладывая нам дорогу в тот фондовый рай, мелкой рысцой побежал песик Заболотных, наш общий любимец по кличке Букет. Рыже-бурой какой-то масти, вроде слегка подпаленный, с хвостиком, лихо закрученным кверху, он, этот Букет, не предавал нас и в трудные времена, когда мы с Кириком не могли быть вместе, когда целыми днями, скитаясь в одиночку по межам, истомишься, бывало, затоскуешь так, что плакать хочется, потому что ведь вблизи ни живой души. Именно тогда вдруг — глядь! — бежит, катится от села к тебе по дорожке клубочек с хвостиком, закрученным кверху… Это он, Букет, учуяв твою тоску прибежал навестить, ободрить, чтобы не скучал, чтобы не пал ты духом посреди безлюдной степи, среди безбрежных разомлевших нив. Покружит вокруг тебя, поластится, поулыбается тебе своей собачьей улыбкой (они же умеют улыбаться!), но длиться гостеванье будет недолго, лишь пока остается у тебя в руках краюшка хлеба, а только лишь краюшки не стало, облизался Букетик, извинился перед тобой взглядом и снова хвостик баранкой — подался в село. Трудно на Букета за это и обижаться, ведь у него свои обязанности, ему, кроме Кирика и тебя, надо еще и других навестить. Букет знает, где кто пасет и кто есть кто. А теперь вот он весело прокладывает нам дорогу к Фондовым землям, так уверенно потрусил собачьей рысцой вперед, точно уже и раньше бывал там и теперь бежать ему по этой дороге не впервой. Вспугнет на бегу раннюю перепелку из-под росистой голубой ржи, погонится за нею, тявкнув несколько раз, а затем и на нас оглянется, на возы: «Видали, какой я храбрец, как меня боятся? Все птицы от меня кто куда!»

Шлях старый, укатанный, о котором у нас говорят: битый шлях, — он то спускается в лога, где когда-то подстерегали людей разбойники (а сейчас можно спокойно воды из криницы достать), то опять выбирается из буераков, вскарабкивается на холмы, откуда мир перед нами все растет и растет, и вместе с ним словно растем и мы, детвора. Путешествие длится долго, из Терновщины выехали, еще в небе утренняя звездочка светилась, и ноги у всех были мокрые от росы, а к месту притащились — солнце поднялось и начало припекать. Зато все, чего ожидали, оправдывается вполне: здесь таки воля-раздолье, здесь рай! Степь не такая, как наша, в заплатках нив, изрезанная межами, Фондовые земли — ровная равнина, без овражка, без холмика, открылась перед тобой простором будто на тысячу верст, и весь этот залитый солнцем простор — в травах высоких, цветущих в диком приволье, может, и не вспахана эта степь ни разу, сохи не знала, и ничья коса, видно, не касалась здесь трав! Тут же пустили коров пускай бредут, распрягли и коней — пусть пасутся! Коровы без веревок, кони без пут, вольные, растреноженные, а мы, мелюзга, вольнее всех! Еще вчера изнывали, томились по межам, а сейчас шалеем от счастья, рассеявшись в травах, падаем и катаемся, повизгивая от щекота, перекрикиваемся. Букет прыгает среди нас, тоже охваченный нашим настроением тявкает радостно, тут всем хорошо, и ему, и нам.

Угодили мы на другую планету. Здесь совсем иное мироощущение, иное исчисление времени, нам хотелось бы оставаться здесь вечно! Нет и близко недобрых людей, никаких злых помыслов, ни вражды. Все, как и подобает тем, кто в раю, улыбчивы, ласковы, ни одна мать никого не ругает, никто ни на кого не сердится, ни один отец но прикрикнет на нас за все наши шалости. Здесь нет гнева, мрачным страстям нет места, здесь все добрые, все между собой братья и сестры, и, может, так будет всегда? Слышен перезвон стали, это терновщане, выпрямившись, косы точат, громко перекидываются шутками, а ну-ка, что покажет Мина Омелькович, ибо если это коммуна, то здесь не отставай, не считай ворон, иначе сзади чья-нибудь коса невзначай и пяты оттяпает. Значит, и с перекуром не спеши, держи линию, клади покос на совесть, в коллективе такой закон.

Все, как прежде.

Лето.

Краснеют вишенки по садам.

И Надька Винниковна сидит над своим вышиванием, пристроившись неподалеку от колодезя под вишнею-шпанкой, у которой все ветви облиты красным. Мать в свою любимую работу ушла, сверкая иголкой, снова кому-то рушник готовит, а малышка, приютившись у маминых ног, поглядывает оттуда на нас одним глазом, карим, сторожким, как это бывает у подраненной перепелки, когда она, вынырнув из-под косы, прыгает по стерне, убегая от острой стали, еще надеясь схорониться в каком-нибудь кустике, а его-то нет, степи уже вокруг во все гоны лежат в снопах.

Глупый птенец, никто же тебе не угрожает…

— Не бойся их, — обращается к дочке молодая хозяйка, уже направляясь к нам с миской красных блестящих вишен. — Пробуйте, хлопцы. И ты подходи ближе, Настуся, не пугайся их. Пойдешь в школу, они тебя еще и защищать будут. Будете, хлопцы, защищать ее?

— Будем, будем, — отвечаем хором, твердо убежденные в правдивости своего обещания.

— Теперь у вас, кажется, будет новый учитель? — интересуется Надька.

Верно, будет, из Каменского приехал, охотно рассказываем ей, сейчас школу щеткой белит, а с осени возьмется за нас. Худой такой, веселый да проворный… В школе, по соседству с Андреем Галактионовичем поселился. Книжек с собой привез целые узлы, да еще на чем — на велосипеде! Впервые такое никелированное рогатое чудо видит Терновщина. Кто будет хорошо учиться, того новый учитель обещает на велосипеде покатать!..

— Ясно тебе, Настуся? — весело обращается Надька к своей дочурке. — На эту осень я тебя таки запишу в школу, хоть, правда, годики тебе еще не вышли.

— А вы прибавьте, — советует какой-то знаток из нашей пастушьей ватаги, может, даже будущий очковтиратель.

— Нет, обманывать не будем, — отвечает Винниковна, — может, и так примут. Да еще если хорошенько попросим, правда, Настуся? Ты согласна? Пойдем записываться?

Девочка заметно светлеет с лица, сдержанно кивает матери: согласна она. Но ведь такая кроха еще, маково зернышко — не человек. Однако дед ее Роман, должно быть, видит девчонку эту уже большой, потому что, выходя из сада на наш гомон и на ходу снимая с головы пасечнический капюшон с сеткой, первым долом бросает ласковый взгляд на свою любимицу.

— Будет в доме счастье, если жена Настя, — говорит хозяин, и нам, мальчишкам, нравится эта шутка.

Но вдруг девчонка наеживается, как звереныш: что-то завидела… Ага, Мина Омелькович идет, куда-то на Выгуровщину вышагивает, а может, и дальше, на Козельск. Вероятно, жажда и его одолела, поворачивает прямо сюда, к Романову колодцу. Латаный-перелатаный приближается с торбой, как христарадник с ярмарки, вполне возможно, что, собираясь в район, Мина нарочно вырядился в такое рванье, так как бедность он охотно выставляет напоказ: носит ее вроде паспорта, превосходством считает, привилегией, чуть ли не заслугой! «Дурак, кто нищеты стыдится, — то и дело просвещает Мина общество. — Это прежде было, а под нынешний мент нищета твоя — это сила!..» Серобурая фуражка, еще, видимо, царских времен, сидит на голове у Мины кандибобером, шея, как у циркового борца, круто втянута в плечи, — все знают, что Мина, хоть ростом и не вышел, но силу в руках имеет такую, что быка повалит.

— Ну, как здесь пчелиный атаман? Все богатеет? — говорит Мина вместо приветствия и, подойдя к колодцу, бросив торбу, долго пьет из бадьи. Потом, размашисто утершись рукавом, обводит сад бдительным оценивающим взглядом и — к хозяину: — Яблок дашь нарвать?

— Еще зеленые.

— А меду?

— Еще молодой.

— Видите, какой скупердяй! Среди зимы льда не выпросишь! — апеллирует Мина к нам, босоногим, а потом опять давай вязаться к Виннику: — Сознайся, они же и с моей дерезы тебе взяток носят?

— С дерезы — наибольший, — без улыбки отвечает хозяин.

— А то и нет? — хмурится Мина. — С каждого подсолнуха, со всех бурьянов тянут к тебе. Недавно было три улья, а уже вон больше дюжины… Еще и Мамая своего усадил. — Нарисованный на одном из ульев казак-бандурист отчего-то особенно злил Мину Омельковича. — Хитрая харя, угадай, что он думает, тот колдун… Это все он пчел твоих науськивает, чтобы больше носили? Больно уж они у тебя работящие.

— Ленивых среди пчел нет.

— А еще говоришь, без наемного труда обходишься? И это ты не эксплуататор? Не стяжатель? Кто батраков заводит, а на тебя, святошу, пчелы батрачат — большая здесь разница?

— Как на меня, большая.

— К тому же и налога с пасеки никакого? Хитро задумано, да только и мы не слепые. Я вот расскажу в районе, как у нас здесь умеют маскироваться пчелиные атаманы, как некоторые натягивают на себя Мамаеву личину. Перед всем слетом воинствующих безбожников разоблачу — пусть знают наших святых да тихих…

Мина Омелькович известен у нас как «селькор Око», охотнее всего он пишет в газету «Воинствующий безбожник», хотя в Терновщину эта газета попадает в кои-то веки, когда Мина Омелькович сам ее принесет, чтобы потом крутить на толоке из нее толстенные свои цигарки, заодно угощая каждого, у кого нет для курева фабричной тоненькой бумаги «Прогресс», продающейся в лавке только вместе с кременчугской махоркой.

Угрозы и похвальба Мины Омельковича о том, как он разоблачит в районе пчелиного атамана, «икс-плуататора», поначалу вызывают у Надьки насмешливую ухмылку, однако спустя какое-то мгновение лицо ее заволакивается тревожным раздумьем. Она смотрит на Мину пристально, изучающе.

— Отчего вы такой злой на всех? — вдруг обращается она к нему, прижимая дитя к подолу. — Вместе с нашим батьком ведь когда-то по заработкам ходили, а теперь… Ну, что вы с ним не поделили? Вот это небо? Так его на всех хватит!

— С такими, как твой отец, — угрожающе отвечает Мина, — мне и на небе будет тесно! Таким и там устрою взбучку! Кубарем будут лететь с небес на грешную землю! Поняла? Ты, Надька, ученая, скажешь: середняк твой отец. Это сегодня, в данный мент, середняк, а завтра он кто? Сегодня на него пчелы трудятся, а завтра он и шмелей приручит, чтобы носили ему со всего света богатства. И все задаром! Знает, кого приручить!..

— Приручай и ты, — сдержанно замечает хозяин. — Или улья негде поставить? Земли-то революция нам поровну дала, а что ты с нею сделал? Куколь развел?

— Хотя бы и куколь, тебе какое дело? Может, я специально обогащаться не хочу? Вот мое все! — Мина подхватывает торбу. — В толстосумы не мечу! А ты у нас домудришься. Доберемся и до таких, потрясем! Слышишь?

— Не пугай, Мина. Пред законом мы оба равны.

— Извини-подвинься! У меня в кармане вошь на аркане, а ты? В медах купаешься!.. Разжился на чужих гречихах, скоро хату, поди, железом покроешь?

— Покрывай и ты.

— Нет, прежде твою раскрою! И никакие грамоты тебя не спасут!..

Это Мина имеет в виду ту грамоту, которую за подписью самого Петровского Винник Роман получил в позапрошлом году на окружной выставке за достижения в садоводстве и пчеловодстве.

Молчит хозяин. И мы чувствуем себя не в своей тарелке.

— Будет здесь, будет еще делов! — покрикивает Мина, ободрительно поглядывая на нас, мальчишек. — Вот новый учитель к вам прибыл, на место этого рохли Алэ… Может, хоть этот научит, как нам с оппортунистами бороться!.. И селькор Око еще свое слово скажет. Это здесь из него посмешище делают, а там, в районе, голос его силу имеет, будьте уверены! Еще возьмет за душу всех, кто на даровщинку наживается. Не рады будут ни садам, ни прудам, ни своей «божьей скотинке»…

— Зависть, вот что тебя, Мина, ослепляет, — с горечью говорит хозяин.

— Кто из нас и чем ослеплен — завтрашний день покажет, — отвечает насмешливо Мина. — Завтра может оказаться, что именно селькор Око видит дальше всех вас вперед!.. Такое видит, что Мамаю твоему и не снилось!..

Пока Мина разглагольствует, девчонка Надькина испуганно к матери жмется, прячется за юбку, потому что, видать, этот дядька с таким крикливым голосом не на шутку устрашает ее, и без того диковатую степную малышку. Всякий раз, когда Мина начинает обличать, сверкая сердито белками, нам, мальчишкам, тоже становится не по себе, верится даже, что в гражданскую он и в самом деле был способен кого-то там в уезде гирей убить. До сих пор поговаривают в Терновщине, что в свое время, когда у буржуев-лавочников в Козельске производили обыски, заскочил будто бы Мина к кому-то из тамошних лавочников среди ночи, поднял дрожащего из постели: «Золото на стол! Махновцам на лопате в окно подавал, а от нас прячешь?» — Поскольку же тот скарбом делиться не захотел, а может, раньше из него все золото вытрясли, — Мина, выпроводив семью в другую комнату, посадил упрямца против себя в угол и целую ночь бросал в него гирями, хоть золото на столе так и не появилось… Сам Мина избегает разговора о тех черт знает какой давности гирях, даже сердится, если кто лезет с расспросами, а жена его, броской красоты молодуха, заверяет, что оклеветали Мину, не было этого, не мог он человека, хоть и торгаша, самосудом казнить. Допустим, так, но вот когда разъярится, остервенится Мина Омелькович, налетит на кого-нибудь, глаза выпучив и аж посерев от злости, — можно и в те его скаженные гири поверить…

Собираясь уходить. Мина вдруг подобревшим голосом пытается ублажить хозяина:

— Ну, ты не того… Покричали и ладно. А вот насчет меда… Говорят, от пчелиного меда здоровье у человека становится, как у медведя?

— Ну и что?

— Так ты не поскупись — вынеси Мине в дорогу ломоть сотов. Знаю ведь, качал… Пчелы тебе завтра еще принесут!

И слышит в ответ:

— Пусть принесут и тебе.

— Не дашь?

— Пчелу проси, пусть она тебе даст.

А пчела тут как тут! И не одна, а целая туча их появляется у колодца, словно по какому-то тайному знаку пасечника. Может, принесенный Миной махорочный дух сыграл здесь свою роль или раздразнили пчел Минины крик и озлобленность, потому что злость человеческая тоже будто бы пчелам передается, — словом, Романово войско, как по тревоге поднятое, с жалами наготове, уже густо закружило поблизости, загудело сердито и в аккурат над Миной Омельковичем!

— Ты смотри! Где их у чертовой матери набралось столько!

Селькор Око давай отмахиваться обеими руками, но это пчел не отпугивало, наоборот, подзадорило, они и подкрепление вызвали, еще сердитее целым роем над Миной загудели, и какая-то из них, улучив момент, впилась-таки Мине в загривок, а еще одна вогнала жало под самый глаз, так что бедолага возопил и, заслоняясь рукавом, бросился наутек.

Отбежал от колодца и остановился, ругаясь:

— А передохли б они тебе все! Не пчелы, а черти какие-то! Да уйми ты их!

Мы, детвора, прямо падали от хохота, и Надька смеялась своим клокочущим красивым смехом, а дядя Роман, тоже повеселевший, повел, как волшебник, в сторону пасеки рукой:

— А ну, пчелы, домой! Кыш! Кыш!

И они тут же… улетели! Угомонились враз. Потянули к ульям свой успокоенный гул.

— Как теперь я на слете покажусь? — кривясь от боли, ощупывал Мина Омелькович ужаленное место под глазом. — Селькор Око и с таким оком… Тьфу ты, нечистая сила!

Надька посоветовала побрызгать в лицо водой, — тогда глаз не так опухнет.

Воспользовавшись советом, Мина Омелькович долго брызгался из бадьи, искоса поглядывая то на нас, то в сад на пасеку.

— Наплодил ты их целые стаи, — бормотал он. — Еще и усатого на страже усадил… Посмотрим, посмотрим-ка, он тебе насторожит…

Все время, пока Мина Омелькович сражался здесь с пчелами и громко распекал их «атамана», Настуся, прижимаясь к матери, надув смуглые, тугие, как яблоки, щечки, исподлобья поглядывала на этого крикливого дядьку, и какая-то уже взрослая ненависть проскальзывала в детских на редкость выразительных глазах. Когда девчонка нахмуривается, глаза ее, такие же, как у матери, золотисто-карие, сразу темнеют, как темнеет степь, когда на нее от облака тень набежит.

Но вот Мина, вволю накричавшись и еще раз отхлебнув из бадьи, снова нахлобучил свою бравую фуражку и отбыл наконец с подворья — при этом не мог он, конечно, заметить, каким острым, непримиримым взглядом Надькина дочурка провожает его приземистую фигуру с котомкой на плече, с орлами резко белеющих нашитых на брюки заплат и ушел, и всем словно отлегло от души. Долго мы еще будем видеть, как Мина Омелькович, удаляясь, — мелькав этими приваренными на ягодицах орлами, которых он вовсе не стыдится, проносит своих двуглавых по Терновщине, даже щеголяя, а теперь еще и в Козельск понесет.

— Почему он ругался? — лишь теперь с тревогой спросила Настуся, все еще глядя Мине вслед.

— Это он шутил, — успокаивая, погладила девочку мать. — Ты не пугайся.

Настуся, однако, твердит свое:

— Нет, он ругался, шутят не так, не так…

Мы стоим, потупясь, нам почему-то неловко.

Роман Винник печально поглядывает на дорогу, а когда Мина уже исчез за холмом, роняет с горечью:

— Драный это человек… Нéпуть. Брякнет вот так что-нибудь, — ни пришьет, ни приштопает… Правду я говорю, хлопцы?

Что тут возразишь? Не новость для нас такие отзывы о Мине Омельковиче. Невысокого мнения Терновщина о его, по-нынешнему говоря, деловых качествах. Первый изъян — что к работе питает большую нехоть, а у нас лодырей никогда не жаловали… Хата его на пригорке, на самом скрещении двух улочек, дерезой укрылась от дороги, и ни единой вишенки около нее, все никак не соберется Мина посадить, хотя каждый год ладится:

— Вот осенью и я грушу-дулю посажу для своего сыночка…

Не одна осень прошла, а груши так и нет.

Верным остается своей привычке Мина: сядет с утра на завалинке и до обеда сидит снопом. Курит, да покашливает, да созерцает мир, как король какой, надежно чувствуя себя за колючим крепостным валом из дерезы. Нам, мальчишкам, Мина под настроение объясняет, что имеет право теперь и передохнуть, поскольку смолоду очень тяжко работал, все жилы вытянуло из него проклятое панство. Роман этот лишь немного пробыл на воловне, а потом к садовникам прилепился, Мину же как загнали на конюшню, так и не вылезал оттуда — возле лошадей, в гноище день и ночь…

— Конским духом так провоняешь, что вечером от тебя все девчата шарахаются, — доверительно жаловался нам, бывало, Мина Омелькович. — А кормили как? Никакой тебе перемены, галушки да галушки, а работу спрашивают, за малейший недосмотр уже по зубам Мину, канчуком по плечам…

И сейчас без возмущения Мина не может вспомнить, как панычи-офицеры до крови избили его нагайками, когда жеребую кобылу не усмотрел, и она жеребенка выкинула… Одно слово, горе мыкал человек, и это у нас вызывает искреннее сочувствие к Мине. Знаем о нем и то, во что он нас не посвящает, но что известно всей Терновщине: будто бы в той же панской экономии женили Мину не совсем по доброй его воле, барыня-ведьма вроде навязала ему в жены одну из горничных, чтобы прикрыть чьи-то там грехи, значит, имеются основательные сомнения, в самом ли дело сынок Гришаня, которого он сейчас растит, доводится ему сынком… «Чей бык ни прыгал, а телята наши» — так на эти вещи смотрит Мина. Родной там или не родной, а он так печется о своем единственном, что не всякий родной отец мог бы заботливостью с ним сравняться. А что Гришаня болезненным удался, это лишь усиливает заботливость Мины о нем, он не стыдится сам за руку водить парнишку по знахарям и шептухам… Знаем о Мине также и то, что его в свое время чуть было не расстреляли гайдамаки за того самого лавочника в Козельске, на последнюю расправу уже вели в тальники, только темная ночь да эти тальники и спасли нашего Мину. Все эти испытания конечно, ставим Мине Омельковичу в немалую заслугу.

— Глумление, тумаки, мордобои — вот уж чего досталось нашему брату, при случае доверяется детворе комнезамовец. — Родился человеком, а жить выпало скотом… Не раз собственной кровью умывался… Не раз ночами зверем выл от обиды… А потом еще удивляются, почему так: был Мина как Мина — и вдруг ошалел человек!..

Ошалеть, осатанеть ему ничего не стоит, раньше сам мыкался, натерпелся обид, а теперь вот другим вгрызается в печенки. Пошумел здесь, подался на Козельск. И хотя уже за пригорком скрылась Минина фуражка, а Настуся все еще никак не придет в себя:

— А когда в школу пойду, он на меня и там кричать будет?

— Но вот же они тебе защита. Такие хлопцы да на вступятся? — печально улыбается Надька, указывая на нас. — Вступитесь, правда ведь?

Правда. Будем защищать, не будем дергать за эти косички, которые у нее уже, будто у взрослой девушки заплетены двумя блестящими темными свяслицами и тоже пахнут, как у матери, травами. Будем вступаться перед кем угодно, чтоб слеза никогда не блеснула на этих смуглых, тугих, как яблоки, щеках… Ведь она же малышка да еще и наполовину сирота, или, по выражению Бубыренчихи бастрюченок, хотя мы этого слова избегаем, улавливая в нем оскорбление и для девочки, и для ее матери. Да, да, обижать Настусю — никому не позволим, недаром здесь слово даем. Значит, в школе имеем отныне новую обязанность, осознание ее словно делает нас старше.

Кроме Андрея Галактионовича, учителя еще земского, давнишнего, который учительствует в Терновщине, кажется, извечно, будет теперь у нас новый молодой учитель, прибывший на замену своему предшественнику по прозвищу Алэ, раскритикованному селькором Око за непривычные для Терновщины словоупотребления. Странное дело, в нашей слободе никогда не употреблялось этакое словцо «алэ», люди наши каким-то образом обходились без него, и вот появляется в школе мешковатый и всегда будто несколько сонный учитель в вышитой рубашке, только вышитой не нашими узорами, и Терновщина то и знай слышит от него это диковинное «алэ» да «алэ». Так и приклеилось оно к нему прозвищем, хоть и беззлобным, однако, цепким, и когда матери зимой посылают кого-нибудь из детей с кутьей, то без всякой насмешки говорят: снеси кутью своему Алэ или как там его величать… Пробыл зиму и запропастился неизвестно где, точно растаял заодно со смешным своим прозвищем, и вместо него будет Микола Васильевич Дух, присланный на подмогу нашему славному Андрею Галактионовичу, которого почитают у нас все — и стар и млад, издавна считая своим. Когда-то, еще юношей приехал Андрей Галактионович трудиться в нашу земскую маленькую школу и осел здесь насовсем. Отсюда и на германскую воину его взяли, где ему выпало пережить газовую атаку, и газ такой оказался, что учитель наш по сей день беспрестанно тихонько покашливает. У Андрея Галактионовича очень чистый цвет лица, хотя и с желтизной, походка тяжелая, зато какой-то он ясноглазый, красивый со своей черной, чуть прошитой седыми нитями гривой-шевелюрой, спадающей на самые плечи — голова его всегда открыта, носит он длинную толстовку, так ходит и в дождь, и в снег, в шапке Терновщина учителя никогда не видела. Живет Андрей Галактионович при школе, в комнате у него со стен смотрят почтенные какие-то мудрецы, в основном бородатые, и сам он для нас как мудрец, кажется, все на свете знает — что было и что будет. Может, потому без крика и обращается с нами, школярятами, терпит наши детские выходки, точно прощает нам их за все то, что ждет нас впереди. Даже если совсем уж отчаянный, отъявленный буян встанет перед Андреем Галактионовичем, он и на того голоса не повысит, лишь пристально посмотрит глубоким, будто в самую душу нацеленным взглядом и по привычке подкрутит ласково свой темный аккуратный ус:

— Больше не будешь по партам ногами ходить?

— Не буду.

— Ну, так беги.

И тихо усмехнется вслед.

Как и Роман-степняк, Андрей Галактионович тоже возится с пчелами, три улья его стоят в саду, край школьного двора. Изредка к нему наведывается из степи и Роман-степняк, главный «пчелиный атаман», тогда они сообща держат совет, склонившись над ульем, обсуждают что-то свое пасечническое. И в эти минуты никому постороннему их не понять: поистине как двое посвященных в какие-то тайны беседуют на своем, одним им доступном языке. Случается, что в их обществе окажется и странствующий художник, как всегда, неожиданно появившись на вашем горизонте в своем вечном плаще и мятой, с опущенными полями шляпе: пусть хоть какая жара, вид у этого бурлака каждый раз такой, будто он только что из-под дождя.

— Все ищете вечные краски? — приветливо спросит старого непоседу Андрей Галактионович. — Никак не даются? А они, может, таятся в какой-нибудь заурядной травке, по которой мы каждый день ходим…

Художнику Андрей Галактионович всегда предоставляет ночлег охотно, он называет его «поэтом лунных ночей», считает, что гость его когда-то умел с исключительной, поистине чарующей силой передавать лунный свет, а сейчас, к сожалению, ему никак не удается повторить свое же собственное достижение…

В отличие от Андрея Галактионовича вновь прибывший к нам учитель Микола Васильевич человек, видимо, совершенно иных наклонностей. Впрочем, мы пока немного знаем о нем, за исключением того, что Микола Васильевич любит петь, чем и успел уже прийтись по душе терновщанам. Бывают же такие люди: едва опустился вечер, так и поплыл над Терновщиной голос его от школы, где он, стоя у открытого окна и не зажигая лампы, в одиночестве выводит чистым тенором какую-то не терновщанскую, здесь и не слышанную, пробирающую тебе всю душу; особенно его пение впечатляет, когда в небе луна и ночь до того ясная, что все наши вербы, левады так и серебрятся внизу по балкам — можно даже узнать, где чья. Для Миколы Васильевича это уже не вербы, это уже «зеленая дубрава, дай мне совет, вразуми ты меня молодого!» А когда музыканты Бондаренки во все бубны грянут вечером на майдане или на дальнем краю возле Мины, учитель и там появится, слушает их музыку, не скрывая восхищения, даже ногой притопывает, хоть в танец и не идет, когда бойкие девушки, шутки ради, приглашают его на казачок…

Днем новый учитель предстает перед Терновщиной в совсем необычной роли: повязавшись фартуком, разводит в школе белую глину, затем берет большую кисть из рогожки и, точно соревнуясь с терновщанскими молодухами, старательно выбеливает нам школьные классы, чтоб были веселее к осени (хотя где еще та осень!). Занятый этим женским делом, размашисто гоняя кистью, учитель и тогда напевает, — удается же такая неугомонная, охочая к песням душа… Отбудет рабочую смену, а под вечер, когда солнце склонится к закату, садится Микола Васильевич на свой, безмерно завораживающий нас велосипед, и тогда только спицы сверкают — поехал наш учитель в степь на прогулку, верхом на двух солнцах покатил! И хоть разные дороги ведут из Терновщины, однако учитель оказывается каждый раз на той, полевой, которая вьется около Романова хуторка… Однажды, когда мы пасли поблизости на стернях, видно нам было, как под колодезным журавлем велосипед остановился и Микола Васильевич стал о чем-то беседовать с Надькой, — может, как раз она упрашивала его записать свою девчонку в школу? Должно быть, и без шутки не обошлось, ибо по тому, как наша степнячка, держась за край бадьи, весело покачивалась и выгибалась станом, даже издали можно было угадать, что Надька смеется! А затем мы увидели нечто и вовсе уж невероятное: будущая наша школярочка, эта диковатая Настуся, вдруг оказывается верхом на велосипеде — это учитель сам примостил ее возле руля, взял, чтобы покатать! Еще даже не училась, а уже ей такая честь. И нечего теперь Надьке беспокоиться, что не примут ее дочку в школу по малости лет… Так, с девчонкой на велосипеде Микола Васильевич покатил и покатил вечерней дорожкой среди полей. До самой Выгуровской могилы и обратно прокатил малую Винниковну на тех двух никелированных солнцах, а Надька, ожидая, пока они приблизятся, все время стояла край дороги, и нам, ребятне, даже издали угадывалось, что она, молодая мать, в эти минуты наконец-то ощущает себя счастливой — в непринужденной позе такая красивая и бестревожная стоит вся в золоте вечернего солнца…

После этого до третьих петухов слышала Терновщина, как учитель еще звонче, с каким-то удальством распевает в школе свои привезенные песни, все-то ему там не спится, то притихнет вдруг, вроде ушел уже спать, то опять свой сильный чистый голос подаст — что-то никак не дает ему покоя наша зеленая дубрава, все сны его разгоняют вербы, живым серебром сплошь затопившие балку.

А на следующий день под вечер спицы опять сверкают в степи и все по той же дорожке, которая к Надькиному колодезному журавлю.

В отличие от своих родителей, людей веселых и компанейских, эта Лида Дударевич — серьезная, может, излишне серьезная девчонка. Серые глаза старше ее — всегда исполнены задумчивости, а порой даже укоризны. «Типичное дитя эпохи акселерации», — шутливо отзывается о своей дочурке сам Дударевич, которого судьба не впервые сводит с Заболотным на долгой дипломатической дороге. Поэтому и Лида для Заболотных уже вроде своя. В обществе Софьи Ивановны она бывает, пожалуй, даже чаще, чем около родной матери, вызывая этим с ее стороны иногда легкую ревность. А впрочем, Лида в этом смысле не исключение: дети из других дипломатических семей тоже постоянно тянутся к Заболотной, которая не считает это для себя обузой, она уже, кажется, привыкла к роли подменной матери, добровольной терпеливой воспитательницы, без малышни она начинала скучать, особенно же притерпелась к этому, когда ей пришлось после дорожной травмы длительное время отсиживаться дома. Словом, это уже стало делом привычным: если какой-нибудь чете выпадает, скажем, идти на дипломатический прием, а ребенка не с кем оставить, то малыш скорее всего окажется в квартире Заболотных, напоминающей в такие вечера импровизированный детсад, где старшей выступает сама Софья Ивановна, а ее первой помощницей будет Лида Дударевич, которой детвора повинуется беспрекословно. Может, это потому, что Лида и сама умеет серьезно относиться к поручениям старших. Дударевичи, конечно, понимают, что их единственная дочь, как и любой современный ребенок, нуждается в чуткости, родительской ласке и что время от времени следовало бы снимать с нее эту чрезмерную серьезность, возвращать свою школьницу в беспечный мир детства. Именно поэтому отец щедро снабжает свою любимицу различными диковинными игрушками, которым девчонка, к огорчению родителя, не придает особого значения, принимая их как человек, переросший уже примитивный игрушечный мир. Чтобы Лиду больше заинтересовать, отец приобрел ей игрушку повышенной сложности — портативный японский компьютер, способный выполнять и далеко не игрушечные программы. Вещь оказалась настолько удобной и остроумной, что чаще, чем Лида, ею забавляется на досуге сам Дударевич.

Будучи на добрый десяток лет моложе своего коллеги Заболотного, Дударевич на этом основании считает себя дипломатом более современным и, следовательно, в должностном отношении более перспективным, хотя когда доходит до повышения по службе, то почему-то получается все же так, что Заболотный, пусть немного, но оказывается впереди, несмотря на то что не прилагает к этому никаких усилий, чем особенно удивляет Дударевича. К своему продвижению по служебной лестнице Дударевич относится весьма заинтересованно и несколько даже цинично, он не скрывает ни от Заболотного, ни от остальных коллег, что главное для него в жизни сделать «здоровую карьеру», по возможности быстрее взобраться на высшую, чем была до сих пор, ступеньку в смысле ранга и что такое стремление в конечном итоге стимулирует его деловые качества, следовательно, и церемониться здесь нечего. Он и старшим коллегам открыто дает понять, что слишком долго ему приходится ждать присвоения следующего ранга, которого он давно заслуживает, и ему просто не верится, что Заболотный может на такие вещи смотреть спокойно, «по-философски»…

— Хороший допинг, оформленный соответствующим приказом, нашему брату никогда не повредит, — так считает Дударевич.

Отношения между ним и Заболотным довольно сложны. То они почти близкие товарищи, то вдруг отдаляются друг от друга, нет-нет да и повеет между ними ощутимый холодок, который, впрочем, не отражается на дружбе Лиды с семьей Заболотных, на ее весьма стабильных к ним симпатиях, что дает основания Заболотному иногда пошутить:

— Лучшим дипломатом среди нас в напряженных ситуациях оказывается Лида. Вот бы кого пора представить к высшему дипломатическому рангу!

Когда между семействами возникают несогласия такой напряженности, что их можно считать едва ли не конфликтом, Лида, как это ни странно, каждый раз держит сторону Заболотных, а на апелляции отца к ней, на его взывания к справедливости отвечает почти со взрослой категоричностью:

— Позаботься, папа, прежде всего о том, чтобы самому быть справедливым в отношениях со своими друзьями.

— А чем я, по-твоему, несправедлив? — едва сдерживается Дударевич.

— Хотя бы том, что в отсутствие Кирилла Петровича позволяешь себе обсуждать его слова и поступки. Стараешься за глаза его унизить. А это нечестно.

Такой вот ребенок! Посему и понятно, отчего, Заболотная души не чает в этой девочке, не нарушает с ней дружбы даже тогда, когда между семьями что-то там черненькое пробежит.

Кочевая жизнь по чужим странам, по амбасадам, общение со множеством людей, порою характерами полярно противоположных, — все это приучило Заболотную, так же как и ее мужа, в отношениях с людьми исходить из доброжелательности, согласия, выработало определенный опыт преодоления конфликтных или близких к ним ситуаций, если подобные возникают. То, что после Заболотных в каждой из стран, где они бывали, всегда остаются друзья, которые еще продолжительное время хотя бы от случая к случаю напоминают о себе, дают знать, что Заболотных не забыли, по мнению Дударевича, скорее должно оцениваться со знаком минус, как определенный изъян, свидетельство дипломатической неразборчивости Заболотного, хотя Лида на этот счет имеет свою и весьма определенную точку зрения, считая, что у Кирилла Петровича это просто талант — умение сдруживать людей и что вообще такое умение — самое существенное в профессии дипломата.

К Заболотным Лида питает явную привязанность, а они ей, разумеется, отвечают взаимностью. Если о других детях, подкинутых ей на вечер, Заболотная иногда может сказать почти сердито: «Ох, как вы мне надоели, сегодня нянчусь с вами в последний раз» (хотя понятно, что это лишь разговоры), — то о Лиде она никогда не позволит высказаться подобным образом, зная внутреннюю ранимость девчонки и представляя, как глубоко она восприняла бы малейшее нарекание или невзначай брошенное неосторожное слово.

Разницы в возрасте вроде и не существует. Заболотные обращаются к своей юной соседке с уважением, на которое мог бы рассчитывать и взрослый человек: если, скажем, надо побольше узнать о восходящей звезде экрана или выяснить, какой из нашумевших телевизионных программ отдать предпочтение, то чаще всего они советуются о таких вещах с Лидой, и слово ее для них вполне авторитетно. Даже здесь, в пути, Заболотный придерживается в отношении к нашей юной пассажирке того же тона, привычно уважительного, разговаривает с ней на равных, и хотя у нас порою речь идет о таких вещах, которые для Лиды вряд ли и интересны, возможно, что для нее они неизмеримо далеки, однако чувствуется, что Заболотный все время учитывает присутствие Лиды и что ее реакция и даже ее молчание ему не безразличны.

Сейчас Лида как будто вздремнула, прикрыв глаза и запрокинув на спинку сиденья свою византийскую головку она, кажется, от всего отстранилась, мы же с Заболотным снова и снова возвращаемся к нашим рассветным годам, оставленным где-то там, дальше, чем Гавайи или Полинезия.

— Почему так много значит для нас детство? — вслух размышляет Заболотный, не сводя глаз с автострады. — Или действительно, как некоторые считают, тоска по детству — это тоска по тому раннему гармоническому миру, где все берет начала и все предстает чистым, целесообразным, может, даже близким к идеалу? Во всяком случае, неспроста порой возникает потребность хоть на мгновение воскресить то, что было, еще раз ощутить среди шума иных времен наше тогдашнее рассветное восприятие жизни. Даже сам процесс восстановления в памяти того утреннего, росистого мира дает тебе наслаждение, как любая встреча с прекрасным, ведь так?

— Но это для нас, а для других?

В самом деле, что для других, скажем, отлетевший в безвестность Роман-степняк в своей пчелиной кольчуге и его красавица дочка, которая хоть и осталась для нас вечно молодой, но кому она здесь улыбнется, кроме нас, на этом хайвее? Или наш тогдашний учитель Микола Васильевич, своей песней при луне вдруг преобразивший наши будничные терновщанские левады в дубравы зеленые, придав им силу поистине чарующую? И сам он, учитель, был для нас совсем не таким, как все остальные люди, и, согласно нашим представлениям, он бы не должен был влюбиться, ему стоять бы выше всех земных страстей, а однако… Как она всколыхнула тогда нашу Терновщину, эта их внезапная любовь, которая так ярко и прекрасно воспламенилась враз между людьми, нам не безразличными — между новым учителем, которому будто и не пристало бы выступать в роли влюбленного, и пречистой Надькой, ставшей для нас еще прекраснее в этом своем чувстве!

— Смешно, наверное, однако и поныне блестит для меня в лунном свете тот пруд-колдобина на наших левадах. Ночью он был совсем иным, чем днем. Вижу, как звезды тихо стоят в нем. Изредка всплеснется рыбка — к жаркой погоде. Замигают, расплывутся звезды, а мгновение спустя снова встают на место, нарушенная гармония восстанавливается… И вот такое, казалось бы, незначительное, несущественное, а поседевший твой однокашник всюду почему-то носит это с собою, с ним и в иную субстанцию перейдет.

— А что они, подобные всплески, значат, допустим, для нее? — обращаю взгляд к Лиде, которая все же задремала, примостив в уголке свою нескладную худенькую фигурку.

— Вряд ли что-нибудь скажут ей все эти терновщанские наши истории… Это только для нас они нечто…

— А вот и ошибаетесь, — неожиданно говорит Лида, и по ее светло-серым глазенкам, пронзительно вспыхнувшим из-под ресниц, я вижу, что она вовсе и но дремала. — Да, да, ошибаетесь!..

И снова опускает ресницы. Заболотный бросает на меня через плечо короткий, сразу повеселевший взгляд: видно, ему приятно, что мы ошибаемся.

Осенью, когда стерни будут вспаханы и мы пустим коров уже по балкам, по капустищам, где одни кочерыжки после срезанной капусты торчат и где нам гуртить коров до самых заморозков, грея утром босые ноги в горячем пепле костра или в теплых коровьих кизяках, в ту осень, когда неусыпные наши матери, не боясь простуды, из холодного пруда будут таскать тяжелую вымокшую пеньку, чтобы наткать из нее зимою холстин, — увидим как-то на взгорке Надьку Винниковну, ведущую за руку свою маленькую Настю-Анастасию в школу. Такая она маленькая вышагивает по пригорку вдоль оврага, где мы пасем, так радостно семенит с новенькой сумкой ученической через плечо, видно, загодя Надька смастерила своей дочке эту удобную, из чистого полотна чересплечку. С порядочным опозданием ведет Надька доченьку свою записывать в школу, пожалуй, все-таки сомневалась, не откажут ли принять ее ребенка по малости лет, а сейчас вот сомнения в ней не заметно, шагает в школу уверенно, и Настенька рядом с матерью словно даже торопится в школу, под седые школьные маслины, за которыми просвечивает красным еще земским кирпичом наша четырехлетка.

— Будет в доме счастье, если жена Настя, — пошутит кто-нибудь из нашей мальчишеской ватаги.

Шагая с девочкой вдоль оврага, Надька раз только и оглянулась в нашу сторону, словно не узнавая нас и эти осенние поблекшие наши балки, где лето было душистым и знойным от конопли, сизым было от головастой тугой капусты и аж приторным от сладкого, перезрелого паслена, где наши «зеленые дубравы», то есть обыкновенные глинищанские вербы, так роскошно купались вечерами в лунном сиянии. Теперь с них уже облетают листья в наши костры, а бывает, и соловьиное гнездышко упадет, сбитое ветром, а вскоре все здесь еще и мороз закует, всю зиму по этим балкам будет звенеть лед под нашими самодельными, из железных обручей нарубленными коньками. Мы шумно будем высыпать сюда, чтобы по-новому продолжить наши пастушечьи войны; до ночи гоняя с палками, будем мутузить и мутузить «свинку» в популярной в то время игре — слобожанском нашем хоккее!

Но в ту зиму, которая рано дохнула на нас ледяными ветрами где-то с Выгуровщины, нам будет не до игр, не до забав…

Терновщина бурлит! У всех на устах соз, хлебозаготовки, чуть ли не каждую ночь в помещении школы проходят собрания, сходки неслыханного напряжения, никак наши терновщане не решат, обобществляться им или нет…

Уполномоченного из района слушают почтительно, учителя — еще почтительнее, а потом, погруженные в думы, курят, молчат, пока кто-нибудь из угла, из тьмы рассудительно подаст голос:

— Оно-то хорошо, если хорошо… А если, не дай бог?..

Со сходок возвращаются далеко за полночь, плетутся домой прямо серые, не успеет хозяин передремнуть, как его уже снова на сходку…

Ох, как кипела, клокотала в те дни наша слобода! Мина Омелькович аж охрип от агитации, выкрикивая на сходках односельчанам, что те, кто слушает кулацких подголосков, скоро запищат, как мыши в норе, а то и вовсе пойдут чертям на обеды! Сколько раз то разбегались терновщане из соза, то снова сбегались, сегодня записываются, завтра выписываются, сегодня коней сводят в конюшню, а завтра взбудораженные, бесстрашные женщины уже бушуют на майдане:

— Отдавайте нам наших коней!

Наталка, жена Мины Омельковича, натура воинственная, это она тогда возглавила в Терновщине бабий бунт, это ее была идея покарать своего Мину таким язвительным образом: в хомут его! В самый жесткий, лошадиный! Поныне Терновщина помнит, как женщины водили Мину по селу в хомуте! И он не молил о пощаде, достойно, можно сказать, нес нелегкий свой крест, пусть и в виде хомута!.. Бунтарки повели себя с Миной Омельковичем, как инквизиция с Галилеем, вытащили его в том же виде — с хомутом на шее — на выгон, в одну душу домогаясь публичного отречения.

— Говори: распускаю вас! Разбирайте коней — даю такое позволение!..

А он им:

— Не дождетесь, ведьмы! Ничего не скажу на власть… А кто меня хоть пальцем тронет…

Однако тронули. Повалили в сугроб, и тузили Мину гуртом, и верхом на нем сидела его отчаянная Наталка, совала своего крикуна носом в снег, приговаривая:

— Вот тебе соз! Вот тебе соз!

Ни конюхи, ни правление ничего не могли сделать с разъяренными женщинами, еще вчера покорные слобожанки наши словно обезумели в тот день: бросив Мину Омельковича в хомуте на снегу, ворвались в конюшню, расхватывают от яслей только что обобществленных гнедых своих да буланых, некоторые из молодиц даже верхом уселись на коней и, сверкая ляжками, пустились вскачь кто куда! И ныне видим, как они, терновщанские наши амазонки, несутся от конюшни выгоном во все стороны с насмешками, с хохотом…

Мина Омелькович, стоя поодаль в хомуте, смотрел на них — как само око истории — с гневом и осуждением, он нарочно с себя хомута не снимал, упрямо выжидая, пока приедут из района уполномоченные и милиция, — пускай увидят его в таком позорище, пусть все газеты напишут, как здесь селькор Око страдал от несознательного элемента!

А в часы поражения самые воинственные из женщин в кутузке сидят, в каменном погребе у сельсовета, исполнители с дубинками их караулят, а Мина Омелькович время от времени сквозь щель в дверях умоляющим тоном ставит жене условия:

— Хочешь на волю — пиши заявление, что больше не будешь…

— Не дождешься, анциболот!

— Ну, прошу тебя… Вот бумага, пиши…

— Скалкой тебя испишу, дай — выберусь отсюда!

А когда уже Наталка оказалась дома после кутузки, — первым делом выбросила из сеней цветистый ковер, что незнамо как приплутал с хуторов к ее честной хате, и давай при полном собрании соседей рубить тот ковер щербатым топором — гех! да гох! из-за плеча по тканому узору-цветенью! «Не нужно мне кулацкого добра! Голая буду, а чужого нитки не возьму!»

Потом какое-то время в Терновщине царило затишье, и учитель Микола Васильевич, вернувшись из округа, куда он ездил на конференцию, даже шутил, узнав о наших событиях, все интересовался, не натерло ли холку Мине Омельковичу хомутом.

— Смейтесь, смейтесь, — говорил Мина, — а мне не до смеха… Я еще кое-кого из них отправлю чертям на обед! И ключи от церкви заберу, закрою их молельню!.. Пусть они, ведьмы, молятся тем, что в болоте!

И вот однажды сидим мы в классе, урок ведет Андрей Галактионович, солнце зимнее спокойно светит в окна, и ничто, кажется, не предвещает бури… Но вдруг — двери настежь, и перед нами вырастает запыхавшийся, до крайности перепуганный Мина Омелькович, заячья шапка на голове задом наперед, в руке связка больших ключей:

— Спрячьте меня! — хрипит он учителю почти безголосо. — Иначе — крышка! Церковь закрыл, а те ведьмы гонятся! Разорвут! В клочья разнесут!..

При их отношениях, казалось, Андрей Галактионович с возмущением выставит Мину за порог, а он, к величайшему нашему удивлению, молча кивнул Мине в конец класса — на Камчатку, а сам тем временем встал, распялся в дверях перед тучей женщин, что, вопя, налетали уже из коридора:

— Где этот анциболот с ключами? Где вы его спрятали, нечистый бы его на каменьях побил!

— Отдавайте нам его! Мало ему хомута! Шкуру с него спустим!

И впервые в жизни мы услыхали из уст Андрея Галактионовича неправду:

— Нет его здесь. Не было…

— Да сюда ж бежал?!

— Вам показалось. Успокойтесь и не срывайте мне, пожалуйста, урок!

Закрыв двери перед натиском взбудораженных наших матерей, Андрей Галактионович и дальше ровным голосом, будто ничего не произошло, рассказывал нам об ихтиозаврах да бронтозаврах, хвостатые изображения которых, засиженные мухами, с земских еще времен висят на картонах у нас в классе. Чудища эти, собственно, не так уж и давно — какой-нибудь миллион или сколько там лет назад! — купались в водах теперешних терновщанских балок с пасленами, где тогда переплескивались теплые, синие, как льны, моря, да пышно поднималась на островах вечнозеленая тропическая растительность. Рассказывая, Андрей Галактионович ни разу не взглянул в тот угол класса, где под задней партой нашей Камчатки, как самый проказливый ученик, сидел Мина Омелькович, зацепенев над связкой тяжелых церковных ключей. Пронесло! Жив остался Мина Омелькович, хотя и перетрусил здорово…

Не только Терновщина, бурлит в эти дни вся округа. Там шарят, там описывают, а там уж где-то, слышим, продают с молотка. На Чумаковщину, в близкие и далекие хутора — Кишки, Масычи, Порубан — слобода посылает бригады комнезамовцев, активистов, готовых душу вытрясти тем, кто хлеб гноит в ямах, кто поставлял коней махнам, посылал сыновей своих в банды, а теперь с вилами бросается, когда приходят описывать или доводить им план до двора.

Настроение взрослых передается и нам, школьникам, в классах у нас неспокойно, — утром, когда приходим в школу, всюду в классе накурено и наплевано, целую ночь здесь шли баталии, все это отцов и матерей наших касалось, так нам ли стоять в сторонке? Многие из нас теперь в красных галстуках, этим мы обязаны Миколе Васильевичу, благодаря ему организован в школе пионерский отряд, и настроение у ребят такое, что пусть только скажут куда, сейчас нам и кулацкие обрезы не страшны. Потому что если уж вы юные пионеры, то ни в чем не к лицу вам отставать от взрослых, место ваше, друзья, на острие событий!

Отправляясь на хутора, бригады взрослых иногда и нас, ребятню, прихватывали с собою, — такова воля Миколы Васильевича, боевого нашего учителя и вожака, чьими восторженными глазами смотрим отныне на все, чем кипит наша Терновщина. А сам Микола Васильевич — как он горел в те дни! Кажется, и не ел, и не спал, одним лишь духом жил. Сколько энергии и упорства проявлял он во всем, что происходило за стенами школы, потому что о самой школе наш учитель готов был среди тех передряг и вовсе забыть, — по крайней мере, такое складывалось впечатление. Если, оглянувшись в тогдашние события, думаем сейчас о нашем Миколе Васильевиче, то понятным становится, какого склада характер являлся в те дни перед нами, бесспорно, он и создан был как раз для такого урагана, каким жила, каким клокотала Терновщина. Еще недавно, летом, она прямо таяла, слушая лунными ночами красивый и раскатистый тенор молодого учителя, чья песня допоздна лилась из открытого школьного окна. Была то песня чистого чувства, песня юношеской души, нашедшей свою любовь и ощутившей себя впервые от любви такой счастливой, а теперь Терновщина слушала Миколу Васильевича, главным образом, на своих бурных сходках, которым не видно было конца, и в голосе учителя теперь звенела сталь, весь он был сама вера и клич, а мы, школьники, безмерно гордясь своим учителем, были просто в восторге, что он у нас такой горячий, смелый да убежденный, мы готовы были за ним хоть в огонь и воду! Вот он взбегает на сельсоветское крыльцо в худой своей шинелишке, сухолицый, бледный, и, стремительным движением головы откинув свой черный чуб назад, обращается к нашим слобожанам, чтобы еще и еще оповестить Терновщину о коммуне загорной, о тех солнечных временах, что наступят, когда «уже ничто не будет чьим-то», а все станет гуртовым, народным. В такие минуты он, наш огневой оратор, бывал от волнения еще бледней обычного, бывал белым как мел, глаза его наливались блеском, а голос звенел так страстно и молодо, что женщины, слушая пылкую его речь, умлевали от восторга:

— Ну и артист! Ну и душехват!

А когда в толпе где-нибудь в это время была и Надька Винниковна, то на нее, разгоревшуюся от затаенной гордости, оглядывались девчата, завистливо радуясь: вот такого сумела причаровать, увлечь, без памяти сумела в себя влюбить!..

Если совсем поздно возвращались, учитель брал школярскую нашу бригаду к себе ночевать, поил нас редкостным по тем временам напитком — душистым чаем, который сам и разогревал на примусе; каждому к чаю полагался еще ломтик черствого хлеба («сухим пайком», как он говорил), поскольку ничего другого у Миколы Васильевича не было, а из харчей на хуторах он никогда не позволял себе взять ни крошки. Нигде во время описи не брал и одежды себе никакой, хотя из нарядов имел только то, что на нем: гимнастерка и брюки из темного сукна, серая шинелишка одна на все ветра, а на ногах хромовые, более подходящие для города, сапожки, которым, видно, никак не удается защитить Миколу Васильевича от мороза, потому что — только домой, так и разувается скорее, давайте, ребятки, снегу, надо оттирать ноги, пока еще живы!..

Для себя на ночь мы вносим со двора соломы, морозной да ломкой, расстилаем на полу и укладываемся на ней вповалку, Микола Васильевич сверху укроет нас ватным одеялом, одолженным у Андрея Галактионовича, а иногда в придачу бросит поперек одеяла и свою шинель, — она пахнет нам лунной дорогой, морозом и ветром. Угомонив нас, хозяин еще не ложится, сев за стол, он принимается что-то быстро писать при керосиновой лампе или, прижав к уху темный наушник радио, ищет связи с другим каким-то далеким миром — радио было у нас тогда большим чудом и с приездом учителя произвело сенсацию во всей округе. Если Микола Васильевич был в хорошем настроении, то давал по очереди каждому из нас послушать, кто там подает голос из наушника, и мы тогда ловили перед сном далекую музыку, такую же прекрасную, как и вот эта, что тихим струением мелодий нынче сопровождает нас на безумных перегонах хайвея.

Однажды, когда мы еще не спали, скрипнула дверь, и в комнату вошел Андрей Галактионович, в глубоких калошах, в пальто внакидку, потому что хоть и живет он со своим молодым коллегой в одном помещении, через стенку, но ход имеет отдельный, с противоположного крыльца.

Появление Андрея Галактионовича — это событие важное, он горделиво несет на широких сутуловатых плечах свою львино-косматую голову, черная блестящая грива его слегка серебрится, но это не мороз ее посеребрил, это век человеческий берет свое. Когда, распахнув полы пальто, Андрей Галактионович садится к столу, открывается нам знакомая, из льняного полотна и словно вечная его рубашка-толстовка, что зимой и летом верно служит Андрею Галактионовичу, который, как мы знаем, еще будучи студентом, ходил в Ясную Поляну к графу Толстому и имел с ним беседу. О сути той яснополянской беседы нам ничего не известно (о ней Андрей Галактионович обещает рассказать, когда подрастем), а вот нынешний разговор его с Миколой Васильевичем мы, как зайцы, затаясь, все же улавливаем своими настороженными ушами, хоть обоим учителям, должно быть, кажется, что мы уже спим, согревшись под одеялом — не предтечей ли какого-нибудь из тех будущих созовских одеял, которое размером будет такое, что его одного якобы хватит, чтобы им с головой укрыть весь наш терновщанский соз.

Сидят за столом наши первые авторитеты, светочи знаний, толкуют приглушенно, чтобы нас не тревожить.

— Я тут печку натопил на обоих, — говорит Андрей Галактионович. — Пусть, думаю, и соседу греет, если уж нас соединяет общая стена…

— Действительно, ничего не поделаешь, — поддерживает шутку Микола Васильевич. — Мы с вами как две стороны медали: нагреешь одну — теплеет другая…

— Завтра, кстати, печку топить ваша очередь, коллега, и не вздумайте уклоняться, — притворно хмурится Андрей Галактионович. — Надеюсь, — он еще больше приглушает речь, видимо, чтобы не нарушить наш сон, — вы хотя бы этим не станете манкировать, как некоторыми другими обязанностями…

— Что вы имеете в виду, Андрей Галактионович?

— А то самое… Первейшие святые обязанности учительские забросили ведь? Целыми днями носитесь по хуторам, даже детей вот втягиваете в свои совсем не детские дела. А это же все хрупкость, первоцвет, — рассудительно наставляет Андрей Галактионович младшего коллегу. — Ребенок — это, по моему разумению, самый естественный человек, он интуитивно стремится к добру, ласке, согласию и гармонии в жизни. У ребенка и восприятие мира еще ничем не искажено, он ищет в нем красоту, лад, а вы эти юные, несложившиеся души без колебаний бросаете в водоворот наилютейших страстей, в эти ежечасные вспышки ненависти, туда, где человек звереет, теряет себя…

Худолицый, бледный от лампы Микола Васильевич слушает старшего коллегу почтительно и в то же время чуть иронично.

— Ну, дальше, дальше…

— Помимо того, что это непедагогично, — втолковывает Андрей Галактионович, — это еще и жестоко. Понимаете, жес-то-ко.

— Милый Галактионович, неужели вы до сих пор не заметили, что мы живем в жестокие времена?! — Микола Васильевич вдруг срывается с места и, нервно шагая по комнате, бросает резко, непримиримо: — Где баррикады, там середины нет! Старых нет, малых нет, здесь каждый займи свое место и действуй, как велит тебе революционная совесть!

— Но это же дети, поймите вы. Таскать малолетних на эти ваши операции, чтобы их жизнь начиналась с этого, ожесточала душу картинами обысков, разрушений, человеческими драмами… Это вы считаете нормальным? Взвалить на детские плечи те ваши железные щупы, а на хрупкую душу взвалить еще более непосильную тяжесть проклятий да воплей — это вас не тревожит? Это вам не болит?

— Болит, — отвечает резко Микола Васильевич, — Но пусть учатся. Пускай дышат огнем сражении! Пусть эти наши юные Гавроши наяву видят остервенелую хищность собственничества, перекошенные злобой лица, пусть слышат все те угрозы, издевки, проклятья, какими встречают нас хутора! Для хуторян мы антихристы, предвестники Страшного суда, а они? Была у них в сердце жалость, хоть тень сострадания к этим слобожанским детям, когда хутора обращали их в маленьких рабов, обрекали на жесточайшую эксплуатацию? Идиотизм сельской жизни, где он еще в столь диких формах выказал себя, как не на этих хуторах? А теперь хлеб в ямах гноят, для них он уже не святой, да и вообще, что может быть святым для этой дремучей и алчной силы собственничества? Уступи ей, оставь как есть, так она завтра и нас с вами передушит! Милосердия не будет никому, сострадания не ждите, слепая ненависть поднимет топор и на этих безвинных, что спят вот вповалку под вашим всеспасительным одеялом… Да о чем речь! Вы, человек с таким опытом, не хуже меня должны знать, на что она способна, эта до продела нынче взбудораженная, коварная, злобой и ненавистью налившаяся хуторская Вандея!.. Чего-чего, а пощады оттуда не жди!

— Так что же получается? Их методами против них? Против ненависти такою же ненавистью, на злобу — злобой?

— А чем еще?

— Добро воспитывается добром, справедливость — справедливостью — это же для педагога элементарно… Ненависть разжечь нетрудно, человечество разжигало ее уже не раз и в колоссальных масштабах, а как потом погасить ее? Что ей противопоставить? Инстинкт разрушительства пробудить, в ураган раздуть — тоже куда легче, чем потом опять загнать его в берега здравого смысла. Прежде чем вызвать какую-то мощную энергию, надо хорошо подумать, с каким она знаком, какой природы и к каким последствиям все это приведет. Что в душах останется? С чем встретит человек суровую будущность? Вас, юношу интеллигентного, мыслящего, неужто эти вещи не смущают?

— Так что же — уступить? О, нет! — взмахнул белым кулаком в воздухе Микола Васильевич. — Через века шли пробивались к своей золотой мечте и теперь перед хуторами остановиться? Пойти на попятный? Поклониться бастионам кулацким? Нет и нет! Не до пощады здесь, дорогой коллега! Битва — непримиримая… Идем сами в бой и смену свою берем, потому что судьбы наши — и детей и взрослых — неразделимы, особенно на решающем этом перевале, где правит один закон: или — или!

— Золотая мечта человечества, смею заверить вас, она и для меня кое-что значит, — склонившись над столом, Андрей Галактионович задумчиво перебирал в пальцах свою опрятную, всегда подстриженную бородку. — Однако видеть своего коллегу, народного учителя, в паре с Миной Омельковичем, в одной с ним упряжке, — нет, этого я, убейте, не пойму… Пусть вы идете, вами, скажем, движет идеал, молодецкий порыв, а что движет Миной?

— В нем есть классовый инстинкт — это сейчас тоже немало.

— Сила грубая, стихийная, приправленная черной завистью ко всем и вся, вот что в нем есть. Апостол разрушительства, рыцарь сокрушения — разве не таким он объективно сегодня предстает в этих ваших походах…

— Апостол разрушительства? — легкая улыбка трогает тонкие уста Миколы Васильевича. — При вашем всепрощении и вдруг такие беспощадные характеристики? А разве не вы прятали его в классе под партой… Проявили ведь гуманность!

— Для меня этот Мина тоже не пропащий. Натура крутая, напористая, не отрицаю… Можно чем-то объяснить даже страсть к самоутверждению, мстительную ярость, которой столько накипело в нем, но разве этого достаточно человеку? Азарт мстителя, страсть к разрушению, пусть они сто раз мотивированы, но такие ли силы создавали что-нибудь стоящее, ценное для всех? Возьмите вы для примера Романа-степняка: вот где человек-творец! Личность, я сказал бы, с приметами человека будущего, такого, что органически стремится улучшить мир, совершенствовать природу и жить в вечном согласии с нею…

— В конкретном этом случае я с вами согласен… Да и с Миной Омельковичем как будто они дружили прежде.

— А сегодня Мина — как раз его полнейший антипод. Потому что степной наш селекционер в труде себя нашел, а Мина в собственной нищете видит высшую заслугу, везде и всюду выставляет свои рубища напоказ: вот они, мои латки, я их ношу, как герб, а где ваши латки? Роман для него недруг уже потому, что у Романа растет все и родит, пчелы плодятся, даже скрестить их пробует, чтобы вывести новую степную породу, а у Мины одни мухи жужжат да дереза до самых окон вьется…

— Да что вы населись на нашего Омельковича? — весело восклицает Микола Васильевич. — Будьте же милосердны!

— А я милосерден! Не призываю же я, чтобы на дыбу его тащить за его несравненную леность, за то, что Мина ваш деревца в жизни не посадил, гвоздя нигде не вбил… Безнадежных не бывает — я так смотрю. И это уж, коллега, вам следовало бы думать, как из вашего приятеля, из такого убежденного лодыря-голодранца да воспитать труженика, совестливого и работящего, способного снискать уважение и в общине, и в будущей вашей земледельческой ассоциации.

— Воспитаем, — уверенно улыбается молодой учитель, — Мина Омелькович и правда не без изъянов, в частности, любит рубануть сплеча. Натура прямодушная, может и ошибиться, но кто в такой кутерьме гарантирован от ошибок? Ведь ситуация исключительная: действовать приходится зачастую наугад, поскольку — первые, прецедента не было, прокладываем дорогу без топографических карт, и потому так она многотрудна, ухабиста…

— Это верно, — соглашается Андрей Галактионович, — но для меня несомненно и то, что искони в человеке два начала живут, две натуры вечно в душе противоборствуют: творец и разрушитель. Один возводит храм Артемиды, а другой уже поглядывает на него взглядом Герострата. Сколько и жив род человеческий, борются в нем эти две силы, две страсти, одна из которых венчает нас венцом бессмертия, а вторая — «ломай, круши!» — становится как бы нашим проклятьем. Здесь вечный бой, он и нынче длится, и какое из этих двух начал победит, какое возьмет верх, от этого, друг мой, зависит все, все… И прежде всего будущая участь вот их, указал он взглядом на нас, затаившихся под одеялом. — А живем ведь для них, думать, радеть о них каждодневно — мы здесь с вами только для этого…

— Сама революция уже как никто о них позаботилась, — решительно отвечает Микола Васильевич, вышагивая по комнате взад-вперед, словно в невидимой клетке, и на ходу похрустывая худыми пальцами. — Позаботилась, подумала, да еще как!.. Сегодня же мы призваны дальше расчистить дорогу, и не сомневаемся, что она выведет нас в заоблачную вожделенную даль! Идем в эпоху, дорогой Андрей Галактионович, где не будет разрушителей — будут одни созидатели! И вот эти воробышки, что угнездились здесь, может, и раскроют там полностью себя, свою творческую духовную энергию, да еще и спасибо скажут, что мы и в пору их детства были начеку, укрепляли их волю, закаляли дух, учили наших отроков не бояться трудностей. Неужели вы не согласны со мной?

— Попробуй с вами не согласиться, завтра угодишь в кутузку, поднимаясь, грустновато шутил Андрей Галактионович и, опять накинув на плечи пальто, пошаркал своими лодочками-галошами к порогу, осторожно обходя нас, лежащих. — Спокойной вам ночи.

— Нет, по-моему, я вас убедил, — весело говорил ему вслед Микола Васильевич.

— Ни вы меня, ни я вас… А как же завтра?

— Завтра вы снова обходитесь здесь без меня, я ведь опять буду в походе…

Так они и расходились, оставаясь каждый при своем, Андрей Галактионович нес на ветер и метелицу свою простоволосую львиную голову, а Микола Васильевич, упершись обеими руками в стол, еще какое-то время стоял перед лампой в глубокой задумчивости. В этот вечер уже не брался он ни за чтение, ни за писанину, даже о наушниках забыл, — застыв в этой позе у стола, он точно прислушивался к чему-то, казалось, самым важным сейчас для него была та зимняя ночь за окном, гудящее ее завывание. А может, что другое слышалось ему в эти минуты, может, «зеленая дубрава» Надьки ему сейчас листьями зашелестела в степи, и зимы еще нет, еще теплая звездная ночь плывет над садом, где вдвоем они с Винниковной стоят, одни в целом свете, и только ясный месяц заглядывает в их сияющие, бледные от любви лица…

Затем, сам себе улыбнувшись, учитель делает несколько шагов к прислоненному к стенке велосипеду, который стоит там покрытый, как конь, какой-то попоной, Микола Васильевич берет ту попону и неспешно расстилает ее себе на кровати, — так он готовит свою суровую спартанскую постель. Еще после этого подойдет к дверям, повернет ключ, всегда торчащий в замке. И, прикрутив, уменьшив фитилек в керосиновой лампе, теперь наконец он ляжет, в последнее мгновение бросив под подушку свой тяжелый черный наган.

Внезапно занемог наш Микола Васильевич. Простудился, носясь по хуторам в худой своей шинелишке, и к вечеру уже его сжигал жар, Андрей Галактионович собственноручно лечил коллегу, заваривал ему липовый цвет, а мы, школярята, как могли, помогали по хозяйству: деревянный пол в комнате помыли, досуха вытерли так, что краска засверкала, потом разожгли примус, позатыкали в большом окне щели, чтобы на больного не дуло.

В тот вечер разгулялась метель, такая пурга, что света не видно, и, кроме нас, слободских, осталась ночевать в школе еще и стайка хуторских детей, которых и раньше в ненастье оба учителя оставляли на ночлег, не отпуская домой одних, чтобы их не замело в степи. Среди тех, кого приютила школа в тот раз, была и маленькая степнячка Настя-Анастасия, наша Настуся. Уже она теперь не сторонилась нас диковато, эта полнощекая, густо-смуглая школярочка с большими, как у матери, глазами. Чисто вымытые томно-русые косички всегда на ней туго заплетены, пахнут зельем, — никто из нас не может отгадать, каким именно. Нас притягивает уже само Настусино лицо, не столько даже лицо, как то, что оно усыпано густым маком родинок — одна покрупнее, а вокруг нее еще пропасть махоньких, и правда, как мак, — это, говорят, к счастью! Выпадет же на одного человека столько вот счастья! Как и большинство хуторских, Настуся не больно речиста, скорее даже молчалива, хотя во взгляде из-под черных, раньше почти всегда нахмуренных бровей теперь все чаще просвечивала приветливость к нам, слободским. Андрей Галактионович, хлопоча у занемогшего, избрал Настусю себе помощницей, и в этой роли наша степнячка — пусть и самая маленькая среди нас — показывала себя на удивление смышленой, понимала учителя с полуслова, а кое в чем даже осмеливалась давать ему советы, скажем, что надо бы сейчас больному приложить ко лбу компресс и, кроме липового цвета, хорошо бы перед сном дать ему еще и калину с медом…

Андрей Галактионович огорчился:

— Мед есть, а калину не догадались у школы посадить…

— А у нас дома много ее. В пучки связана, в омшанике висит, где пчелы…

— Как к ней доберешься?..

— Если бы не такая метель…

Пурга за окном разгуливалась, все там выло-стонало, крыша грохотала жестью так, что казалось, и школу нам за ночь разнесет. Словно во тьме чердака барахтались некие ночные чудища, полуптицы или полузвери, ведь в такое время всего можно было ждать. Летом, к примеру, какой-то ночной зверь по Романовому саду походил и на пасеке — раньше никогда такого не случалось, и это событие не на шутку взволновало тогда нашу Терновщину: и впрямь, что же это было? Темной ночью неведомый зверь или двуногий какой-то злоумышленник забрался на пасеку и все до единого ульи перевернул! Да еще летками вниз, чтобы пчелы без воздуха задохнулись… Вот таких посещений Роман, видно, не ожидал, надеялся, должно быть, что Мамай — надежный сторож, да вот… не усторожил… Содеянное нас и до сих пор мучило загадочностью: зверь таинственный объявился или кто? Не верилось, что это мог быть человек… Правда, Роман-степняк, который всегда рано встает, вовремя подоспел к поваленной пасеке, поднял ульи — не дал пчелам задохнуться. Однако причиненное зло очень его угнетало, и все семейство погрустнело после того случая.

И в то же лето сыч у них на хате сел — дурная примета. Это еще усилило тревогу, даже среди нас, детворы… Никто из нас сыча вблизи не видел, а вот почему-то мы всегда боялись его крика ночного, который и сейчас въявь слышался нам в завывании пурги где-то там, по чердакам…

А ко всему еще и учитель наш так неожиданно занемог…

Микола Васильевич лежал на твердой своей постели, укрытый по самые плечи шинелью, небритый, худее обычного, и только иногда, услыша, как уверенно наставляет девчонка Андрея Галактионовича, коротко улыбался запекшимися, пересохшими губами. Его то бросало в жар, то знобило, прямо лихорадило, и неизвестно было, что принесет ему эта тревожная метельная ночь.

Забежал на минуту Мина Омелькович, внес с улицы облако холода и сугробы снега на юфтевых, где-то добытых недавно сапогах, засупоненных сверху еще и намордниками надежных самовязных лаптей.

— Вот где мой музыкант! — заорал Мина, разглядев среди нас своего сразу поникшего Гришаню. — А мать там места себе не находит: беги, ищи, а то, может, где-нибудь уже и снегом замело!.. И правда, такое творится — на ногах не устоишь, буран, ураган!

От цепкого глаза Мины Омельковича не ускользнуло, что между слободскими жмутся по углам и дети с хуторов, он взглянул на Андрея Галактионовича укоризненно с неприветливым изгибом брови:

— Кулачат пригреваете?

Учитель промолчал, он как раз возился с чайником, процеживая липовый отвар в кружку, а Настя-Анастасия, державшая ситечко, так и встрепенулась, до крайности потрясенная обидой, руки ее как-то сами собою упали, видно было, как щеки густо до темного покраснели, маковые крапинки, данные ей мамой на счастье почти совсем исчезли, утонули в смугловатом пламени румянца. Это была уже не та девчонка, что минуту назад так умело и свободно хозяйничала здесь: нахохлилась разом, где и взялась колючесть, и полные те щечки и ягодки губ надулись, стали со зла еще полнее, а в глазах возникло знакомое нам еще со степи что-то диковатое, от звереныша.

Но Мина Омелькович таких тонкостей, кажется, не замечал или не считал нужным замечать, уже он властно двинулся к Миколе Васильевичу и, наполняя комнату не выветрившимся из его армяка уличным холодом, весело приговаривал над изнемогшим и, кажется, задремавшим нашим учителем:

— Что за казак, коли он лежит! Не то сейчас время, Васильевич, чтобы хворать! Без вас ну никак! Завал! Как себе хотите, а завтра чтобы уже на ногах!

— Постыдились бы, — досадливо поморщился Андрей Галактионович. — Человек горит в жару, а вы…

— Что ему жар, такому орлу! Это же большевик, секретарь ячейки, а не какой-то там тютя!.. Под огнем был! Кулачество позапрошлой ночью в него из обрезов стреляло в Яворовой балке, недалеко от Романа Винника, вам это известно? Из встречных саней палили в него, пуля у самого уха просвистела! От ездового мы опосля узнали, а Микола Васильевич о своем приключении ни слова, хотя другой на весь бы район раззвонил… Такой он у нас! Рабочие каменские знали, кого посылать в Терновщину!

— То-то вы его бережете.

— А как его еще беречь?

— Врач ему нужен!

— Каким возом? На крыльях из Козельска? Да еще в такую метель: там черти с ведьмами свадьбу справляют! — открикивался Мина, — Хотя постойте… Есть же у нас одна фершалка недоученная, — и он скосил глаза на притихшую под стенкой Настусю, все еще насупленную, скованную обидой и гневом, — Эй, ты, мать дома?

— А то где же… — едва выговорила Настуся.

Мину Омельковича осенило:

— Может, правда, погнать за ней исполнителя? Хотя кто же пробьется ночью сквозь такую снеговерть? — он еще колебался. — Раньше в такие ночи хоть звоны трезвонили, чтобы блуждающий не пропал в степи, а сейчас и колокол черта с два найдешь — в утильсырье посдавали… Пойду в сельсовет, пусть там еще помозгуют, — решил Мина Омелькович и, забрав Гришаню с собою, направился к порогу, оставляя своими взнузданными сапогами большущие мокрые печати следов на вымытом нами полу.

Ушел, храбро нырнул Мина в тот темный, взвихренный мир, что всех нас отпугивал своим завыванием, нагонял тоску и трепет на наши детские души. Ведь такое за окном творится, дороги все позамело, и сквозь бурю явно слышится, как в ночи повсеместно колокола гудят в степи, те самые, которые уже во всех окрестных слободах свергнуты с колоколен и еще осенью отправлены на лом в Козельск.

Нужно было внести со двора соломы для ночлега, но мы боялись и нос высунуть за порог, в эту воющую тьму, в буран. Разгулялась вьюжная эта ночь, как будто и впрямь на погибель человеку, клубилась седою тьмою, грохотала кровлей, швыряла колючим снегом в глаза. Ничуть не похожа была на те ясные, лунные ночи Нового года, когда никто не ложится спать допоздна, потому что и понятия такого нет — «поздно», есть радость, веселье, звонкость да смех — есть сказка праздничных снегов! Дети и взрослые летят с горы на саночках в самую балку, на вербах мерцает иней, вокруг хрустально-светло, как днем, и, сдается, все люди по всему свету празднуют такую ночь, ее красоту, ее морозную, ядреную ясность… А эта пуржит, воет вокруг школы, застилает шугою окно, и, однако, хочешь не хочешь, надо было выскочить, и мы вдвоем с Кириком все же выскакиваем, тащим охапки смерзшейся соломы, как следует выбив перед тем из нее снег в коридоре.

В эту ночь обе учительские комнаты — как интернат: есть малые квартиранты и за стеной, в жилище Андрея Галактионовича; полно нас, детворы, и вот здесь, у Миколы Васильевича. Приглушенно переговариваясь, настилаем солому на полу, готовим коллективную постель, девочкам отводим место ближе к печке, так велел Андрей Галактионович, а мы, мальчишки, ближе к двери, откуда дует, — кому, как не нам, казакам, надо закаляться!.. Улегшись, долго еще не спим, делимся тайнами, Настуся у печки под одеялом убеждает девочек, какая у нее мама красавица и что к ней не один сватался, она могла бы себе даже комсомольца найти, только бы для Настуси он стал родным отцом. А мальчишки тем временем горячо перешептываются о том кулацком выстреле, что Мина о нем рассказал, — может, в ту ночь в степи учителя нашего даже ранили, да он не сознается? Какой-то бинт мы же заметили, когда гимнастерка на нем расстегнулась… Неизвестный тот бандит, что на лету стреляет из саней, для нас он предстает в воображении мерзким чудовищем, чаще всего с обличьем того сопливого сатанюка, который, исходя пеной, топтал Ялосоветку сапогами летом на Фондовых землях…

Уже когда кое-кто из нашего «интерната» и в сон погрузился, и Андрей Галактионович, кажется, задремал, склонись головой на стол рядом с лампой, раздался вдруг конский топот за окном и голоса в коридоре, аж боязно стало… Но вот в комнату входит, снимая рукавицы, председатель сельсовета Роман Сергиенко, высокий усач в лохматой папахе, и заместитель его, крепыш крутоплечий и всегда словно смущенный чем-то Ян Янович, а за ним… яблоневая с мороза, укутанная белой шалью Романова Надька!

Настуся обрадованно бросилась к матери, но та, передав Андрею Галактионовичу калину и мед, которые сама догадалась захватить, только походя приголубила дочку, провела рукой по косичкам, и сразу к больному. А он пылал в жару так, что в беспамятстве вряд ли даже признал ее. Нет, видимо, все же признал, потому что едва-едва шевельнулись в улыбке пережженные губы, когда она, блеснув градусником, поставила его Миколе Васильевичу под мышку, а потом с озабоченным видом, присев рядом с ним на табуретке, принялась считать пульс.

Председатель сельсовета и Ян Янович, о чем-то тихо перемолвившись с Андреем Галактионовичем, вскоре оба исчезли из комнаты, а мы, возбужденные, взволнованные всем, что происходило, еще долго в ту ночь не спали, — куда там уснуть! Затаившись под одеялом, мы и оттуда подглядывали, как хлопочет Надька у стола, выжимает калину, а потом, подняв голову больному, поит его из кружки да укрывает ласково, потому что он то и дело раскрывается в жару. Удивляло нас, какое она терпение проявляет к больному, когда он отворачивается, отпирается от лекарства, а она и не сердится и все-таки лаской добивается своего. Видим Надькину руку то на лбу у больного, то порою эта рука, смуглая и тугая, лежит на его худой, аж костлявой. Вот когда нам хотелось, чтобы всесильным было Надькино калиновое волшебное зелье да чтобы она и вправду оказалась колдуньей, той, что блуждала по степи да все искала кого-то — обольстить и навек причаровать, в чем ее обвиняла Бубыренчиха. Пусть бы это было правдой, лишь бы она умела сейчас так сделать, чтобы сразу выздоровел наш Микола Васильевич, чтобы мы опять увидели его в шутках, в бодрости, в юношеской его соколиности. Конечно, мы догадываемся, что они любятся между собой, что именно любовь и помогла Надьке пробиться к своему милому сквозь лютую пургу. С тех пор, как Надька переступила порог, у нас почему-то появилась уверенность, что учителю нашему непременно полегчает и он вот-вот сбросит с себя это облако бреда-горячки и благодаря одним касаниям Надькиных рук поправится разом, прямо у нас на глазах!

Изредка Надька о чем-то тихо советовалась с Андреем Галактионовичем, потом и вовсе отпустила его: пусть идет отдыхает, не изнуряет себя, коли уж она здесь. Едва за учителем закрылись двери, она встала спиной к окну и так и стояла на месте, со страдальческим видом устремив взгляд куда-то вверх, точно молилась, и нам вспомнилось, как еще осенью Микола Васильевич, подъехав на велосипеде в воскресенье к церкви, попросил кого-то из девушек вызвать Надежду на минутку и как она тогда, бросив хоры, певчих, бросив всех святых, тут же выскочила к нему радостно разгоряченная, будто пьяная! Бубыренчиха потом и этот порыв ставила Винниковне в счет, променяла святых, мол, на своего учителя-ухажера… Тогда она еще не тужила, наша Винниковна, счастьем светилась, а теперь стоит грустная-грустная напротив окна, на фоне его фантастических, морозом и ветром раскрашенных цветов, и нам чудится, словно она всем пылом души или заклинанием взывает к неким силам, чтобы они послали ее любимому здоровье. Отчего так врезалось? Отчего и нынче, уже в седых наших летах, всплывает перед нами та картина грусти и скорби — горестно склоненная женская голова в раме заснеженного окна?..

— Ведь правда, моя мама красива? — прижимаясь к кому-то из девочек, шептала под одеялом Настуся. И, помолчав, вздыхала, жаловалась совсем по-взрослому: — Неужто так в одиночестве и годы ее пройдут, и жизнь промелькнет без радостей?

Надька между тем опять бросалась к больному, если он в бреду пытался внезапно вскочить, выкрикивая что-то о вилах, наверно, мерещился ему хуторской мироед Кишка, который накануне с вилами-тройниками бросился было на комсомольцев, когда они приехали к нему описывать имущество. Наклонившись, Надька так бережно-бережно, как младенца, укладывала больного, слышно было, как натужно он дышит, как хрипит у него в груди, и он снова что-то лепечет в горячке, слепо и нервно сжимая Надькину руку.

С рассветом Миколу Васильевича отправили в город в тяжелом состоянии, Надька тоже поехала с ним, чтобы сопровождать нашего учителя до больницы и самой передать его в руки тамошним врачам.

За время отсутствия Миколы Васильевича ураган терновщанских событий завихрился еще яростнее, потому как селькор Око написал, что темпы хлебозаготовок падают, в райгазете Терновщина с самолета пересела на черепаху, вырезанную там из линолеума для уголка сводок. И самолет и черепаху как герб позора вырезал тот самый знакомый нам художник, который время от времени гостил если не у Андрея Галактионовича, то у Романа-степняка и который Мамая-чародея в синих шароварах изобразил на одном из Романовых ульев. Немного спустя Терновщину, как совсем отсталую, занесли еще и на черную доску, и слух прошел, что тем, кто на черной доске, больше не будут завозить ни соли, ни керосина. Глазами светите. Причина же этого — гнилой либерализм и попустительство элементам, так утверждал селькор Око, то есть Мина Омелькович. Чтобы исправить положение, прибыли новые уполномоченные, еще решительнее прежних, и хотя Мина Омелькович ходил взбодренный, добился своего, но в воздухе висела тревога, женщины перешептывались о каких-то списках, которые будто бы втайне составлялись на саботажников, на уклонистов, на их приспешников, уже берут на карандаш, дескать, кого из злостных будут выселять за пределы села, кого за пределы района, а кого и еще дальше, без всяких пределов.

Неспокойно было и в школе, классы поредели, и все мы понимали без объяснений, почему это вчера не пришли школяры из Чумаковщины, а сегодня кого-то нет из Выгуровщины или от Порубаев…

— Поедем добивать хутора! — говорит в один из дней Мина Омелькович, вызывая из школы и нас, чтобы забрать с собой в бригаду, а когда Андрей Галактионович, ссылаясь на пургу, попытался нас не пустить, Мина еще и прикрикнул на него: — Это что — и здесь саботаж? На такое дело не отпускать? А кто же будет потрошить тех, кто в их бесстрашного учителя стрелял?

Приказывает Мина Омелькович Антидюрингу-Бубыренку запрягать двух наилучших кулацких кобыл, недавно реквизированных, и уже сани, легкие, как скрипка, за которыми и тачанке не угнаться, выносят нас в открытую степь, где не видно ни зги, такая страшная вьюга метет. Осатаневшие кони летят неведомо куда, потому что Мина Омелькович, когда мы спросили, далеко ли едем, только туманной шуткой отделался:

— «Канеса, канеса, куда дурость занесла?» Знаете? Это ж про меня, вождя комнезама, хуторяне такую при сказку сложили… Теперь вот посмотрим, куда их самих занесет?..

Коней погоняет, вовсю утюжит кнутищем носатый наш Антидюринг, спиной к нему прислонился новый уполномоченный из района, зябко наежившийся молчун, закованный в собственную угрюмость, а рядом с ним широко расселся Мина Омелькович, прикрывая нас от метели крылом своего кобеняка.

— Ну как, юная подмога? Дадим саботажникам жару? — это он обращается к нам троим, ведь как раз нам — Кирику, Гришане и мне — выпало очутиться на сей раз в его бригаде.

Пурга метет, крутит снегом, все окрест затянуло седой мутью — не узнать нашей степи. И вверху тоже все мутится, кипит, — разгулялось, должно, надолго.

— А смотрите, хлопцы, во-он полетело! — кивая в небо, говорит Мина Омелькович.

— Где, что! — нервно вскидывается Гришаня.

— Да вон присмотрись — в метели темненькое летает клубочком… Так и есть: рой улетел!

— Какой рой среди зимы? — обиделся Гришаня, разгадав, что над ним просто потешаются. — Может, ворона какая заблудилась…

— А я говорю рой! — весело настаивает Мина Омелькович. — Родному отцу не веришь? Ого, сколько их там роится, — вы-то видите, хлопцы? Между снежинками и пчелки всюду мелькают… Здесь пособирали с гречих свое, и айда от нас в иные края, наплевать, что там, говорят, дюдя…

Заметив, что Гришаня не принял его шуток и даже обиделся, Мина примирительно трогает сыночка за плечо:

— Ну что ты уже и губы надул? Я пошутил!

А спустя минуту он уже к Антидюрингу:

— А ты там не уснул? — Мине Омельковичу кажется, что кони несут нас не достаточно прытко. — А ну, дай вожжи, я вам покажу темп!

Не догадывался Мина Омелькович, что его ожидает. Конюхи наши, зная Минин характер, решили подшутить над ним, дав сегодня в упряжку лошадей каких-то совсем уж бешеных. Особливо же коварной и норовистой оказалась кобыла серо-бурой масти, которая, когда ее запрягали, как будто старой, немощной была, а теперь сразу стала что молодая кобылица: едва Мина, пересев на место возничего, поднял кнут, чтоб стегануть, как эта хуторянка вывернула шею и измерила селькора Око таким своим лошадиным свирепым оком, точно хотела сказать: «Ну-ну, со мной не шути!..» А когда Мина огрел ее, она в ответ давай бросать задом да брызгать из-под хвоста Мине в лицо какой-то желчью, а он и утереться не может, ведь в одной руке вожжи, а в другой кнут. Забрызганный весь, стегает да ругается:

— Зверюга, сто чертей тебе в ребра!.. Шкуру обобью!

И чем сильнее он стегал эту бешеную кобылицу, тем свирепее она бросала задом, била, гвоздила копытами в передок и брызгала так, что глаза Мине совсем залило, он теперь сквозь ту лошадиную желчь не мог и править как следует — сани летят уже без дороги, вслепую, словно в безвестность несут нас в этой дикой метелице. Кнут Минин свистит, а кобыла гвоздит и гвоздит — передок саней в щепки разлетается под ударами ее огромных железных копыт.

— Взбесилась кобыла, — хохочет Антидюринг, отклоняясь далеко в сторону. — Ей-же-ей, это бешенство!

А Мина, запыхавшись, и ругаться уж перестал, намертво сжал челюсти, только сопит люто, и не утирается и не отстраняется, хоть по нему и дальше хлещет жижей в ответ на каждый удар-пощелк его кнута, и мы лишь теперь уяснили, что это же нас кони «носят», они, почти одичав, уже вышли из-под Мининой власти, казалось, еще минута — и сани под нами разлетятся и нас самих вдребезги разнесет эта неудержимая стремительная сила.

А Мина между тем все бьет, бьет, бьет…

— Да хватит вам! — не выдержал наконец уполномоченный. — Утихомирьте и их, и себя.

Только после этого Мина замедлил ход, отложил кнут, и мы увидели с ужасом, с замиранием души, что сани наши мчатся прямехонько… к усадьбе Романа-степняка!

— Куда мы? — встревоженно мотнулся к отцу Гришаня.

Тот не оглянулся, не ответил, словно не к нему обращались.

Сквозь заряды снега, которые ветер гонит и гонит, все отчетливей проступает хата, обставленная с севера сторновкой, с голубыми оконницами в боковых стенах, и сад возникает, как будто уменьшившийся, прямо-таки незнакомый, — мы к нему подъезжаем где-то с тыла, со стороны, противоположной Терновщине, отсюда мы ни разу к Роману и не заходили, когда носились здесь с колядками или веселой пастушьей ватагой направлялись летом к колодцу напиться. А сегодня появляемся точно из засады, вылетаем от Порубаев, — ведь вслепую водило-кружило нас по степи, а может, и вовсе случайно занесла нас сюда эта бешеная кулацкая кобыла?.. Деревья стоят по пояс в снегу, голые, поредевшие, всем ветрам открытые И только самые маленькие молоденькие деревца тщательно укутаны сторновкой, это от морозов да чтобы зайцы не обглодали кору на них. Заснеженный, неуютный сад, неужели это тот самый, что летом так притягивал нас своими таинствами, искушал, наливался, обильно рдея плодами под солнцем? Где же среди этих деревьев, таких одинаковых в своей оголенности, то деревце редчайшее, чарами окутанное, на котором именно и вырастали сортовые, налитые красным светом яблоки, что их нам дядя Роман дарил, оставляя вдоль дороги на столбиках? Те, что и здесь, на этом хайвее, нам светят и, наверное, светить будут до конца дней…

По-над садом, мимо калины, где снегу лошадям по грудь, выносимся неожиданно к колодцу, а здесь как раз и он, сам хозяин: неспешно окалывает лопатой наледь вокруг сруба, чтоб не споткнулся на скользком тот, кому случится воду брать.

— Вот это он и есть, о ком я вам говорил, — пробормотал уполномоченному Мина Омелькович и, бросив вожжи Бубыренку, первым спрыгнул с саней. — Веди, показывай, где хлеб закопал! — обратился он к Роману-степняку.

— Ищи… Он здесь всюду закопан.

Мина Омелькович, как будто даже обрадовавшись такому ответу, глянул на уполномоченного и, хоть тот уклонился от его взгляда, сказал, убежденный, что найдет поддержку:

— И это не элемент? Пчелки, садочек, святой да тихий… А он и сад нарочно развел, чтоб меньше хлеба сеять Для государства! Злостный как есть саботажник!.. Веди, открывай комору!

— Она открыта… — И правда никаких замков ни на коморе, ни на погребе, как будто все здесь уже ждало нашего прибытия. — Иди, может, наскребешь на оладью в бочке на дне…

— Кончай кулацкие свои растабары! — прикрикнул Мина Омелькович и ни с того ни с сего набросился на нас, детей: — А вы что уши навострили? Слушаете этого приспешника!.. Приспешник — он приспешник и есть, по нем уже Соловки плачут… А ну, начать обыск!

Бубыренко, успевший тем временем привязать лошадей к колодезному столбу и бросить им охапку сена из саней вытянулся перед Миной, как перед старшим.

— А вы что там мнетесь? — бросил взгляд Мина Омелькович на нас, сникших группкой, потупившихся, жмущихся друг к другу возле саней. — Это вы такая подмога? Юные пионеры называется? — вытаращился он на нас, разозлившись, что мы все еще не шелохнулись на его окрик. — Юные вы приспешники, подголоски, а не подмога!.. А ну, покажи им, Гришаня! — И, выхватив из саней железную ковырялку, служившую ему незаменимым орудием в прежних обысках, Мина решительно протянул ее своему сынку: — Бери, поучи их как следует!

Детские тоненькие ручонки, державшие раньше дудочку-кларнет, теперь должны были взять гибкий стальной прут, коварное настывшее железо, к которому языком на морозе не прикасайся, кожа так и прикипит, — сдуру как-то и мы такую для себя пробу с этим щупом делали: прихватит или нет?

Гришаня сейчас, как нарочно, без рукавиц, голыми руками нехотя взялся за это жгучее железо, взялся и держал неуклюже ковырялку перед собою, точно не зная, что с нею делать, потому что, видно, и ему, как и нам, в тот момент показалось, что Настуся, юная подружка наша, вместе с матерью как раз наблюдают из какого-нибудь окна: ну-ка, что это там за герои наехали, что они здесь сейчас будут делать после своих колядований?

— Не буду я! Не могу! Не хочу! — вдруг плаксиво и гневно выкрикнул Гришаня и бросил ковырялку в снег.

— Что с тобой? — даже сам себе не поверил Мина, — Почему не будешь?

— Не буду, не буду, хоть убейте! — нервно выкрикивал Гришаня, и глаза его наливались сердитыми слезами. — Они же середняки!..

Мина был ошарашен. Он утратил дар речи. Такое неожиданное сопротивление встретить, и от кого — от собственного любимчика!

Подхватив из снега железный прут, Мина замахнулся, как для удара, но Гришаня не отшатнулся, лишь побледнел.

— Ну, бейте! Бейте! Что же вы?

Уполномоченный заслонил собой парня:

— Оставьте детей. Пусть идут в хату погреются. Обойдемся без них.

Пока Гришаня глотал слезы возле саней, а мы, поеживаясь рядом, безмолвно утешали нашего друга самою своею близостью, Мина отвернулся от нас, исполненный презрения, и уже давал указания Бубыренку:

— Бери щуп и за мной. С омшаника начнем. Может, как раз там у него под ульями и скрыта яма…

И они все трое во главе с Миной поплелись через подворье в глубь сада, где, полузаметенный снегом, горбатился знакомый нам еще с лета зимовник Романовых пчел.

Хозяин, который все еще обтюкивал лед с таким видом, точно был здесь кем-то посторонним, теперь выпрямился и слезящимися глазами взглянул на нас.

— И правда, хлопцы, зашли бы вы в хату, погрелись, — сказал он.

В хату? Погреться? Да мы бы умерли со стыда, переступив порог.

Согнутые, посиневшие, стоим возле саней и так будем стоять, пока и не заледенеем!..

— Я вас, ребятки, и не виню, — опершись на черенок лопаты, говорит дядя Роман тихим, прощающим голосом, и в его взгляде нет сейчас ни гнева, ни укора, а только печаль и горесть. — Времена, видать, такие подошли, повсюду это, наверно, должно пронестись…

Роман Винник перевел взгляд на сад, на землянку омшаника, где уже скрылись те наши трое, и мы заметили, как хозяин сразу посуровел и один его ус, книзу опущенный, встрепенулся внезапным тиком, как от резкой боли. Чтобы не показывать нам своих переживании, он тут же наклонился и снова взялся за работу.

В эти минуты нам хотелось бы сказать ему что-нибудь отрадное, утешительное, но в детской неумелости находить слова сочувствия мы так и таили возле саней свою подавленность, молчаливо потупясь.

А где же Настуся, наша маленькая подружка степная?

Не было сомнений, что в какую-нибудь щелку поглядывает на нас, на тех, которые когда-то так дружно обещали оборонять ее… Однажды еще осенью пришла она в школу грустная, аж темная.

Мы — к ней: «Чего ты?» Помолчала, а затем: «Сыч ночью на хату сел…»

Теперь понятно, зачем ему нужно было на Романову хату садиться…

Хозяин, погодя, снова предложил нам пойти перегреться в хате, и мы все вместе взглянули на ту множество раз виденную хату, где раньше так радостно принимали нас, встречали гостинцами и шутками после нашего новогоднего посыпания… Кто бы сказал, что следующая встреча будет вот такой… Сейчас эта хата нас прямо-таки отпугивала, ощущалось, что сейчас она вся наполнена не теплом, а попреком, нам будто и сквозь намерзшие стекла видно, как оттуда, из всех ее окон в голубых оконницах навстречу нашим скрюченным фигурам тревожные Надькины глаза кричат; «И это вы здесь? Щедровать пришли? Спасибо же вам…»

Больше Мина Омелькович не брал нас в такие поездки.

Теперь мы, как и прежде, могли бывать в школе ежедневно, хотя сложившийся ритм школьной жизни был нещадно нарушен. Миколу Васильевича еще не выписали из больницы, на все классы — от первого и до четвертого остался Андрей Галактионович, он объединял нас, и старших и младших, вместе и вел занятия сразу со всеми, каким-то образом ухитряясь каждого видеть своим приветливым глазом и никого не оставлять без внимания.

А в один из дней на большой переменке мы выбегаем на майдан и видим возле сельсовета санный обоз, далеко растянувшийся, уже готовый в дорогу: на станцию будут людей отправлять!

На майдане людно и как-то сурово, на крыльце сельсовета приезжие милиционеры о чем-то переговариваются с нашими активистами, то и дело бросая взгляды на того или иного из хуторян, что группками в два-три человека угрюмо переминаются во всю длину обоза возле саней в своих длинных до пят кожухах. Все это были те, кто до недавних пор владел лучшими землями вокруг Терновщины и, вечно враждуя с нею, со слобожанами не сближался, в родство не вступал, оттого и не с кем было им здесь прощаться. Молчуны, нелюдимы, еще хуторской надменности не утратив, ни с кем словом не хотели перемолвиться, и только, когда им велено было садиться по саням и Мина Омелькович насмешливо выкрикнул с крыльца: «Прощайтесь с Украиной!» — они дали волю своей открытой, уже не таящейся ненависти:

— Провались ты, голоштанное кодло!

— Еще попомните нас!

— Была Украина, как девушка в цветах — станет, как нищенка!

Один лишь Роман-степняк ничего не выкрикивал. Новые санки его, смастеренные среди летнего зноя, поблескивали кленовыми полозьями в самом конце обоза, замыкая его, и когда передние сани тронулись, Романовы еще какое-то время стояли, прикипев полозьями к снегу. Не хотели оставлять Терновщину! Нашу подружку, нашу Настусю почти не видно было: укутанная в цветистое, писаное рядно, она где-то там утонула среди узлов и, кажется, даже смотреть не хотела на нас, а если и взглянет в нашу сторону, нам сразу жарко становится на морозе, жарко, потому что чувствуем, как оттуда карим глазом прожигает нас Настусино непримиримое осуждение. А ее мать, распылавшаяся на морозе Надька, из которой и горе не выпило ее смуглой красы, еще стояла рядом с санями, точно выжидая кого-то, высокая, статная, укрытая белой кашемировой шалью, и все смотрела в сторону школы, как будто надеялась, что оттуда кто-то появится вдруг и всю судьбу ее разом переиначит. Ждала, можно догадаться кого — а между тем, если кто и не спускал с нее глаз, так это был Антидюринг. Нелегко, должно быть, давалась ему эта разлука. Может, всплыло у него в эти минуты из глухих закоулков души, что все-таки труженица перед ним, та, что от зари до зари, от росы до росы с отцом на своей ниве работала, без батраков, сама за троих батрачек управлялась, а может, и то еще сейчас прибавилось, всколыхнуло душу нашему Антидюрингу, чего никогда ему не забыть, — как блуждал он летними ночами в степи вокруг Надькиного сада, как часами выжидал, охваченный страстью неразделенной любви, и все надеялся, что вот-вот Надька выскользнет, вынырнет к нему из-под яблоневых ветвей, белая от луны, падая ему прямо в объятья, а она так ни разу и не вынырнула, не упала…

Женщины слободские тоже в основном на Надьку теперь смотрели, на ее тугим узлом выпяченную из-под шали на затылке косу, и жалостливый чей-то голос, похоже, именно бабы Бубыренчихи, приговаривал да приплакивал, неужто же эту косу да вши где-то побьют, неужто же ее, молодую, да так одиночество и посечет? И хоть Надька стояла, держа голову без униженности, даже горделиво, нам, школьникам рисовалось в тот момент, как на голове у Надьки уже появляется нечто серое, на дерюгу похожее, копной вздымается некое покрывало, приличное лишь покрыткам да вдовам. Но даже из-под того серого неисчезаемо для нас проглядывала Надькина не исхлестанная ветром краса, которая, мы были убеждены, нигде у нее не слиняет, и ведь действительно не слиняла, светит нам вот и здесь, на этом хайвее, на самом краю земли…

Когда Надежде крикнули садиться, она будто опомнилась, взгляд ее остро метнулся от школы куда-то поверх нашей соловьиной балки, затем и нас, терновщанских мальчишек, вскользь коснулся опечаленно и как бы уже отстраненне.

Тронулись сани и эти, последние, замыкая обоз, медленно удаляясь от нас с Винниковой семьей. Надька, проехав мимо толпы, тут же отвернулась к степи, а Настуся лишь теперь, как осмелевший птенец, выглянула из своего укрытия и долгим взглядом провожала учителя Андрея Галактионовича, который стоял на школьном крыльце, как всегда, без шапки, только своею львиною гривою прикрытый, ожгла девчонка и нашу школярскую ватажку карим своим глазом, и сразу после этого Настусин взгляд, как и материн, нырнул куда-то в степь, откачнулся, будто пристыженно, точно не мы, а она сама в чем-то пред нами повинна. Побежали сани дальше и дальше в неспокойную, завьюженную степь, в неизвестность, помчались по тому самому шляху, где столько раз на межевых столбиках для нас радостно рдели, светом лета налитые, Романовы яблоки. Теперь ни яблок, ни той игры на шляху, даже столбиков не видно было, их с головой позаносило снегом.

Вослед саням снег вихрился, метель все больше и больше расходилась, замутив горизонт, и хоть ничего уже там было не рассмотреть, все же мы и тогда сквозь слезу, застилавшую глаза, еще совсем отчетливо видели, как провожают Романа родные его тополя, сиротливо маяча вдоль дороги во взбудораженных пургою полях, и как — вдогонку Романовым саням — пчелы роями во взвихренном небе летят и летят и над всей нашей степью, над гречихами снегов жужжат по-летнему, по-золотому!..

— А потом? — спрашивает Лида.

А потом, выйдя из больницы, Микола Васильевич крепко поссорился с Миной Омельковичем за Романа Винника и его семью, поскольку в этом случае, как наш учитель считал, допущены были явные перегибы, даже произвол, и хотя кое-кто придерживался взгляда, что «лес рубят — щепки летят», однако же человек — это вам не щепка!

Взяв лошадей, учитель сгонял было на станцию, но никого уж там не застал из тех, кого надеялся застать. Только и увидел вытаины от костров в снегу, замерзшие яблоки конских кизяков у железнодорожной колеи да стальные рельсы, морозно звенящие куда-то вдаль. Нет, не успел, ищи теперь, а где — никакая цыганка не скажет…

А между тем, если бы кому-нибудь дано было проницать сквозь завесу времени, в каких неожиданных поворотах предстали бы дальнейшие судьбы некоторых упоминаемых здесь людей!.. Случится со временем так, что за одной общей проволокой фашистского концлагеря окажутся двое непримиримых между собою терновщан — Мина Омелькович и учитель наш Андрей Галактионович, заберут их якобы как заложников после той ночи, когда в степи за нашей слободой шуцманы найдут парашют неизвестной девушки-радистки, которую и саму вскоре поймают в сугробах за Днепром. Ночью, когда девушка спускалась с парашютом, постигло ее несчастье — ветром парашют отнесло далеко от назначенного места приземления, поэтому юная радистка, еще ничего не успев, попалась в руки фашистских приспешников. Оборванную, со скрученными за спиной руками, водили ее по селам, узнавайте: кто такая? Было у них подозрение, что родом здешняя… Да хоть как ее истязали, не назвала она ни своего имени, ни товарищей своих не выдала… Андрея Галактионовича пьяные щуцманы тоже потащили на очную ставку, узнавай: твоя ученица? Побили старика так, что стал слепнуть, наверное, повредили зрительный нерв. И никто из наших терновщан узнать парашютистку не пожелал, хотя многим из них в этой красивой, рослой девушке явно угадывалась та, что маленькой когда-то здесь в школу бегала, узнавали ее по густому маку родинок на щеках, которые нигде не исчезли, не слиняли, ведь это же их мама своей дочке на счастье дала!.. Казнят ее в Козельске, не добившись ни слова от нее о том, кто она, откуда, с кем и с какой целью выбросилась ночью над нашими степями.

Казнили девушку чудовищным средневековым способом, и еще долго потом ходила в наших краях легенда, что один из гестаповских палачей, садист со склонностями исследователя (он будто бы исследовал предельные возможности человеческого организма), велел рассечь радистке грудную клетку, вынуть сердце и по хронометру выверял, сколько способно биться вынутое из груди человеческое сердце. И когда уже и секундомер у него в руке остановился, и сам он издох, сердце девичье, словно самой природе наперекор, все билось и билось…

Мина Омелькович и Андрей Галактионович в связи с этой историей одновременно оказались тогда за проволокой в глинищах соколянского каньона, и вот там после жестоких допросов Андрей Галактионович и стал быстро терять зрение, но и теряя зрение, он для согнанных в лагерь людей все оставался учителем, по ночам в той гнилой яме наизусть читал им целые поэмы из шевченковского «Кобзаря». Мина Омелькович был при нем как адъютант неотлучно, хотя прежде никак не мог найти с ним общего языка, открылись ему глаза на Андрея Галактионовича только когда баланду горя и унижения довелось вместе хлебать из одной лагерной жестянки. Там и похоронил Мина своего лагерного товарища, а самому ему все же удалось выбраться из-за проволоки живым, теперь он сторожем в нашей Терновщине на полевом стане механизаторов, сторожит народное добро да подвергает беспощадной критике всех ближних и дальних, особенно же тех, кто выше него по должности, а если приезжий спросит, кто он такой, Мина говорит о себе: «Я долгожитель планеты».

— А Микола Васильевич?

Для событий бурных, видно, был рожден тот наш учитель, юный да вдохновенный. Со временем, когда бураны улеглись и жизнь Терновщины опять вошла в колею, Микола Васильевич как-то вроде заскучал, а к следующей осени и вовсе в школу не вернулся. Почему? — так это и осталось для нас загадкой. Встречали потом его наши хлопцы-приписники в летних военных лагерях в лесах за Ворсклой, куда терновщан надлежащего возраста каждое лето брали в терчасти на воинскую выучку, — бывший наш учитель ходил там уже в комсоставе, носил комиссарские отличия в петлицах. Еще промелькнет имя Миколы Васильевича в сорок третьем во время форсирования Днепра в районе Бородаевских хуторов, где немало наших терновщан сложат головы, а кто останется жив, тот засвидетельствует, ценой каких страшных потерь добывались правобережные плацдармы. Вот тогда в списке отмеченных Звездами Героев Днепра и появится Микола Васильевич Дух, это, несомненно, был наш прежний учитель, певун и смельчак.

Но все это позже, позже, а в ту самую вьюжную зиму никто не мог сказать, как там будет. Прежде чем разбрестись по свету, мы, слободские мальчишки, еще не одно лето будем гонять скот к тому месту, где был Романов сад и где нам кажется самым ощутимым сухое благоухание осенних трав. От Романова степного поселения не осталось почти ничего, кроме обрушенного колодца, недокорчеванных пней да нескольких диких, обглоданных скотом колючих кустов, — все это терновники, на которых коровья шерсть висит клочьями целое лето. Собственно, изменения здесь произошли не сразу, видели мы сначала хату ободранную, далеко светящую ребрами стропил, и колодец перед хатой — один на всю степь, уже без бадьи, только с журавлем, неестественно высоким в своем одиночестве. А потом и этого не стало: поперли терны. Как будто терна у себя Роман и не сажал, однако после прошумевшей бури почему-то именно терн здесь разросся, самое колючее деревце наших мест.

Все здесь вечно гонится и вечно убегает!

Ветер трассы, тот улетающий ветер, он для нас, загерметизированных, будто и не существует, иногда кажется, что мы вообще теряем контакт с собственной скоростью… И все-таки движение есть, металл вибрирует, рядом с нами и обгоняя нас всюду летят потоки свистящих слепых энергий.

От окрестного простора автострада отгорожена высокой стальной сеткой, протянувшейся на десятки миль и то и дело мигающей вам табличками: «Private property» — частная собственность.

Значит, проезжай себе с богом, с дороги не сворачивая, а если возникнет желание выпить горячего кофе или нужно дозаправить машину горючим, тогда пожалуйста: на обочине трассы, поодаль от ее отработанных газов вас уже поджидает станция обслуживания машин и придорожное кафе.

Сидим втроем за столиком, от нечего делать рассматриваем незнакомых нам людей, белых, черных, старых, молодых, старомодных, модерных, всех, кто, как и мы, вырвался из стремнины автострады, чтобы хоть ненадолго побыть в ином временном течении, за межою скоростей. Лица у многих грустные. На это невольно обратишь внимание. Молча пьют кофе, неспешно съедают стейки, некоторые отдают предпочтение блинам, которые можно полить кленовым или другим сиропом, — эти сладкие приправы разных сортов стоят в бутылочках на каждом столике. Типичные люди современных трасс: притомленные дорогой, неразговорчивые или, как теперь говорят, малокоммуникабельные. Напротив нас у окна сидят юноша и девушка, приметные, красивые, но какое-то облако грусти окутывает эту пару. Лица совсем юные и чистые, византийских овалов, глаза удивительно синие у обоих и точно дымкой застланы. Почему? Эта синева глаз роднит их, как брата и сестру. Кофе остывает в чашечках, а они с жадностью курят — поочередно — одну и ту же сигарету, каждый раз после затяжки молча передавая ее друг другу, курят так, словно спасаются от потаенной боли или по меньшей мере из желания забыться. Беззащитность, простодушие — это у них обоих на поверхности. И еще бесконечная отрешенность от мира, отделенность от нас. Отделенность равнодушием, полнейшим пренебрежением ко всем, кто находится здесь, рядом с ними. И впрямь, что для них эти случайные попутчики с номерной бетонной дороги, а тем более мы, люди издалека? Им просто не ведомы и никогда не будут ведомы все те паслены, глинища, ярмарки да колядки, никогда не заденут их воображения веселые наши дожди над степью, и зимы в голубоватых снегах, и соловьиные концерты в терновщанских левадах. Не донесутся оттуда к ним ни разливы песен в лунные вечера, ни пылкие шепоты чьей-то любви в июльские духмяные ночи… Им ближе миры неведомых галактик, чем это наше все!.. У обоих золотистые волосы волнами до самых плеч, куртка на нем оранжевая, на ней совсем красная, в знаках, в вензелях непонятных… Джинсы потертые на одном и другом, обувь разбитая, будто пешком прошли тысячу верст. С тех пор как сели за стол, еще, кажется, ни единым словом не перемолвились, отделенные друг от друга, возможно, тоже страшными расстояниями. Но что-то, однако же, объединяет их, почему-то они путешествуют именно так вот, вдвоем? Что-то все-таки их побудило, чтоб выбрал он ее, а она его среди всего человечества? Путешествуют вместе, мчатся куда-то неразлучно, и даже здесь время от времени — тоже без единого слова, между затяжками сигаретой склоняется он к ней или она к нему и сливаются в каком-то полусонном, сомнамбулическом поцелуе.

— Наверное, студенты, — говорит Лида. — Вот она, смотрите, сняла кеды и босая сидит.

Верно, держатся они как-то по-студенчески, совершенно свободно.

Куда они едут? Тоже спешат к Мадонне? Или просто отправились в белый свет, чтобы забыться, захмелеть в скоростях, убежать от будней, от незадач житейских? Не скажешь, что за чем-то они гонятся или от кого-то бегут. А может, это побег от самих себя?

— Такая славная пара, — поглядывает на них Заболотный, — Жаль, если загубят себя наркотиками.

Действительно, кроме этой сигареты да кофе, для них сейчас не существует никто и ничто, совершенно безразлично им, есть мы здесь или нет нас, ближайших соседей их по этому случайному кафе. Да и остальные все, кто в этой «корчме» придорожной тонизирует себя горячим кофе и холодными соками, — они тоже погружены каждый в свои думы и заботы, до юной пары никому дела нет. Не проявляют окружающие никакого интереса и к нашей странствующей тройке тоже. Это, ясное дело, устраивает нас, занятых как раз блинами с кленовым медом, да и с какой стати, собственно, могли бы мы рассчитывать на чье-то внимание, кроме служебного внимания кельнерок? Каждый здесь сам по себе, все мы только путешествующие, волею случая сведенные в этой стандартной придорожной корчме. Так друг мимо друга и пролетим на своих сумасшедших скоростях, всегда разделенные, пролетим, не пробуя даже уменьшить эту обоюдную удаленность, не задумываясь над тем, что как-никак, а все мы выпорхнули ведь из одной Адамовой, зыбки… Но что-то должно же роднить вас хотя бы перед лицом беспредельности, перед холодом тех далеких галактик, в чьи тайны вам, похоже, скоро легче будет проникнуть, чем в галактику человеческой души, объятой грустью за соседним столиком…

В кафе чисто, удобно, обслуживают вас без суеты, но быстро, без заискивания, но уважительно.

После гонки и напряжения трассы здесь можно отпустить нервы, ты оказался, пусть хоть ненадолго, в атмосфере покоя, где никаких стрессов, где царит иной, замедленный ритм жизни. Сюда едва долетает грохот трейлеров, проносящихся где-то там, по трассе.

Юные кельнерки наряжены в униформу, что, видимо, им приятно, — красные шапочки, белые блузки и черные мини-юбочки, — девушки так легко порхают между столиками, бросают приветливые взгляды на Заболотного, они его, верно, ошибочно принимают за кого-то другого, кажется, за популярного киноактера, играющего в вестернах. Статный, с благородной сединой, с тонкими чертами интеллигентного лица, он, бесспорно, кого-то девушкам напоминает, потому что, едва выпадает свободная минутка, они, сбежавшись стайкой, уже постреливают глазами на наш столик, рассматривают Заболотного с нескрываемым любопытством, не успеет возникнуть в маленькой нашей компании какое-нибудь желание, как юные мисс уже рядом, весело щебечут вокруг Заболотного: о′кей, сэр, сенк′ю, сэр, что сэр и его друзья еще пожелают? Милые, элегантные создания в красных шапочках и безукоризненно отглаженных мини-юбочках, они охотно задерживаются у нашего столика, Заболотный, улыбаясь, добродушно шутит по поводу их красных шапочек и серого волка с хайвея, и кельнеркам это явно нравится, одна из них, осмелев, спрашивает, действительно ли он фильмовый, тот, что из вестернов, или она проиграла подружкам пари.

Облачко грусти набегает на лицо моего друга.

— Не из вестернов я, девчата, — говорит он в невеселом раздумье. — Друг мой и я, мы с ним, считайте, из тех фильмов, каких вам никогда и нигде не увидеть…

— О, это же интересно! — на их лицах удивление.

— Вы англосакс? — наклоняясь через плечо подружки, простодушно допытывается самая рослая кельнерка.

— Нет, не угадали.

— Кто же вы? — девушки еще больше заинтригованы Откуда вы? Из какой страны?

— Из Страны Веселых Дождей… — говорит Заболотный, старательно выговаривая по-английски каждое слово. Из Соловьиной Республики… Из Региона Пасленов и Глинищ… Мне это даже трудно перевести.

Тон его речи совершенно серьезен. Девушки переглядываются в изумленном недоумении.

— Это где-то далеко?

— Дальше, чем Гавайские острова.

— О?

— Дальше, чем Полинезия…

— О?

— Это в совсем другом временном поясе. Стрелки ваших часов туда невозможно перевести… Время там, девчата, не летит, а струится, течет… Красные яблоки там растут прямо на столбиках… — Никто бы не сказал, что Заболотный девушек разыгрывает, потому что все это говорится с чувством, с грустью, чуть смягченной улыбкой, — Люди там ходят в пчелиных кольчугах и умеют по ночам летать, а травы исполнены райских запахов… Оттуда, по крайней мере для нас вот с ним, все дороги, все драйвы свое начало берут, а куда пролягут — ни одна цыганка не скажет…

Однако — пора! Заболотный первый решительно встает, сенк′ю вам, девочки, мы правда вам благодарны, а теперь пошли — дальше продолжать свою безумную гонку. «Бьюик» наш стоит уже снаряженный для дальнейшей езды: горючего залито в бак положенное количество галонов, резина проверена, — парни из бензоколонки знают свое дело. Сведущие, доброжелательные, сделают все как следует и без напоминаний, еще и улыбнутся вам на прощанье:

— О′кей! Приезжайте еще!

Заболотный по привычке и тут не упустил случая обменяться фразой-другой с одним из юношей, приводивших машину в порядок; веснушчатый парень, протирая стекло в нашей машине, похвалился, что дед его происхождением тоже из Юкрейн, когда-то давно в поисках лучшей доли отправился за океан, работал здесь с братьями на шахтах, а отец строил как раз эту вот скоростную трассу, где сыну досталось место на бензоколонке. «Значит, и вам эта дорога, считайте, не совсем чужая», — шутит наш собеседник, который впредь будет вспоминаться нам как «парень из Юкрейн». Когда же Заболотный поинтересовался, что именно этому придорожному парню известно о его далекой Юкрейн, юноша нахмурил лоб тугодумно, а потом сразу просветлев, ответил слышанным еще небось в детстве, будто бы люди там очень песенны и что, кроме хлебопашества, они издавна питают пристрастие к пчелам.

— Это уже познания нешуточные, — улыбнувшись, Заболотный дружески похлопывает своего нового знакомого по плечу. — Кстати, можешь своим друзьям сообщить — они, кажется, итальянцы? — что и первый в мире рамковый улей был изобретен на Украине. Модель оказалась настолько удачной, что пчелы и других пород сразу приняли ее, благодаря чему рамковые ульи распространились по всей планете… А ведь это чего-нибудь стоит?

— О, йес…

Поскольку «бьюик» наш уже в полном порядке, а место требуется для других машин, нашего трудягу отгоняют в сторону, и теперь, никому не мешая, ждет он нас поодаль на муравке, которая сплошь в пятнах мазута, вытоптана и помята шинами, — истерзанная травка даже рыжиной покрылась, словно опалена этим же лоснящимся на ней мазутом.

Можно бы уже двигаться, но Лида просит обождать еще минутку, ей трудно оторваться от забавно играющих двух собачек, которых какое-то семейство как раз выпустило из машины проветриться.

— А взгляни-ка, брат, сюда! — говорит Заболотный, над чем-то склонившись, взволнованный. — Узнаешь?

Даже не верится…

— Спорышок!

— Кто мог подумать, что встретимся, да еще где!..

— Лида! — зовет Заболотный и нашу спутницу. — Смотри: вот это он и есть, спорыш, трава из трав!.. Это тебе что-нибудь говорит?

— Пока ничего, — отзывается она, неохотно направляясь к нам.

А мы оба, не боясь показаться ей смешными, рассматриваем, как некую редкость природы, эту скромную, в мазуте курчавящуюся травку. Для нас эта встреча и впрямь что-то значит: настоящий спорышок-кудрявчик стелется у наших ног — пробился, пророс сквозь всю планету! Ну, дружище, вот где мы с тобой встретились!.. Поиронизировать бы над собственной сентиментальностью, да кстати ли? Топтаная-перетоптаная неприметная такая травка, а вмиг воскрешает для нас целый мир, множество картин и лиц проглядывают из нашей стернистой степи: Надька с младенцем, и Роман, и чумазые веселые наши сверстники, из которых скольких уже нет и даже следы потерялись — кого куда разметала жизнь! Может, кому-то из них, залегшему перед атакой, тоже на глаза попался такой спорышок в последнюю минуту, другому эта травка, может, за колючей проволокой являлась, прорастая сквозь камни на сером плацу смерти, а еще кто-нибудь растроганно разглядывал ее, чудом уцелевшую, на стриженых газонах далеких столиц… И теперь вот знакомая муравка стелется на изъезженной ржавой обочине, будто из детства проглядывает к нам сквозь мазут на самом краю света…

— Нет, Лида, — говорю, — все же мы сентиментальный народ.

— Написать бы докторскую о значении спорыша во взаимосвязях народов, как-то застенчиво улыбается Заболотный. — Или хотя бы о его роли в жизни дипломата… Сквозь самую сердцевину планеты пророс, вот тебе, Лида, и спорышок! Запомни его…

Уже собираемся сесть в машину, как вдруг слышим веселое:

— Хелло!

Это от кафе долетает девичий возглас. Красные шапочки стайкой сбились в дверях, кто-то из девушек прощально машет рукой, — это изъявление симпатии адресовано прежде всего Заболотному. Видно, он все же их заинтриговал, тех юных кельнерок. Так и остаются в неведении — кто он: англичанин или скандинав? Человек искусства или, может, странствующий маг, психоаналитик, астролог-звездочет? Так или иначе, но чем-то он пробудил в них интерес к себе, как-то слишком уж загадочно изъяснялся этот путник, вежливо избегая прямоты, окутывая свою особу некой чуть насмешливой таинственностью.

Заболотный выруливает на полотно, развивает скорость. Движение, стремнина, и вновь где-то там вслушиваются немые травы обочинные, как река дороги шумит и шумит.

Над трассой все заметнее трепещет дымка выхлопных газов. Пчела, верно, упала бы мертвой на лету, глотнув такого воздуха, не выдержала бы, пожалуй, и та агрессивная, гибридная… Волнистый рельеф местности слегка выгибает автостраду перед нами книзу, и глазам открывается бесконечная лавина автомобилей, струящийся поток, река. Железная река! Сверкает-переливается под солнцем стальными спинами кузовов. В неисчислимости затерялись мы, летим. Различные желания и побуждения вывели нас на трассу, и объединяет людей странствующих разве что эта стремительность и напряжение дороги, где удержу скоростям нет, — впрямь будто некая сверхсила гонит, катит за горизонт эту неистовую реку, этот Дунай сверкающего железа, грохота и угара.

Хайвей, кажется, принимает лишь тех, кто торопится, кого обуревает жажда скоростей. Несметное множество колес летят в своей круговерти, цепляясь резиной за бетон автострады. Обогнали трак, обгоняем автофургон, из которого сзади торчат чьи-то ноги в кедах, в обтерханных джинсах, — отсыпается сваленный усталостью путник. Еще обгоняем длинную, новейшей модели машину, обшитую по бокам синтетиком под цвет дуба, из окна салона выставил голову ирландский сеттер, ему душно, глотает воздух, наверно, отказал кондишен… Глаза у собаки грустные, осмысленные — это мы с Лидой успеваем заметить. Заболотный, обгоняя, развивает скорость, и уже сеттера нет, уже где-то позади высовывается из машины его умная голова с вислыми ушами, а рядом другие авто, устремляясь вперед, сверкают стеклом и никелем, во весь дух несутся со своими загерметизированными пассажирами…

Усталость же тем временем делает свое, она уменьшает мир до размеров блестящего шарика, мерцающего и мерцающего на верхушке антенны ближайшей из передних машин, которой никак не удается от нас уйти, — мы мчимся все время за ней на одном расстоянии.

— Даже глаза режет, — Лида отворачивается от антенны, должно быть, шарик металлический и блеск его девочку раздражают.

Зрение устало от хайвея, окружающего, собственно, не воспринимаешь, оно сейчас для тебя становится чем-то сплошным, почти бесцветным, мир вне дороги пролетает отчужденно, тебе только и остается этот однообразно-серый свист скоростей да еще царство рекламы, которому, видно, не будет конца. Длинноногие девы с напомаженными губами, эти современные варианты античных сирен, до апельсиновой золотистости загоревшие на гавайских пляжах, норовят во что бы то ни стало соблазнить странствующих ослепительными улыбками, игривыми позами обольстить равнодушно пролетающих мимо них новейших, защищенных пуленепробиваемым стеклом одиссеев.

— А что же там Верховный Комментатор говорит?

Заболотный включает радио, и невидимый сопроводитель наш тут как тут, и говорит он, что, но мнению коллегии присяжных, убийство из милосердия не считается преступлением. А значит, и не подлежит наказанию… И еще он сообщает спокойным, каким-то эластичным голосом, что с южных широт медленно, но неумолимо движутся над континентом тучи агрессивных пчел, гибридная помесь бразильских с африканскими, — которые размножаются с ужасной интенсивностью и оказались такими воинственными, что нападают на целые города…

— Даже на такие могут напасть? — спрашивает Лида, кивнув на город-гигант, проплывающий в это время на небосклоне, и добавляет тревожно: — Видно, те пчелы за что-то здорово рассердились на людей?

— Разве не за что, — говорит Заболотный и, чтобы успокоить Лиду, пускается в объяснения, что те, мол, агрессивные рои хотя и продвигаются, однако достаточно медленно, со скоростью черепашьей, им некуда торопиться. Поэтому пока пчелиные орды приблизятся к здешним широтам, может статься, что они и вообще потеряют свою агрессивность, притерпятся к людям и ко всему, что их сейчас раздражает… Оказывается, их больше всего раздражает движение, и нападают они не на все подряд, а главным образом на движущиеся объекты.

— Вот как, — улыбается Лида. — Выходит, что-то они соображают…

Комментатор между тем сообщает, что в городах этого континента вое большую популярность приобретает «Служба надежды». Предназначена она для людей, которым не к кому обратиться за душевной поддержкой, советом, успокоением, кроме разве что телефонной трубки (взгляды наши невольно фиксируют красный телефонный аппарат промелькнувший в этот момент на обочине). Духовный этот сервис, по мысли Комментатора, имеет те преимущества, что утешитель не спрашивает ни вашего имени, ни положения, ни адреса, отзывается на голос каждого, кто звонит в пункт «Службы надежды» в минуту критическую, в минуту отчаянья.

— «Служба надежды», о, если бы она да была всесильной! — невольно замечает Заболотный. — Советов много, прогнозов еще больше, а тем не менее с миром что-то все же происходит. Меньше смеха слышит планета — это ли не серьезный симптом! Перемены в климате человеческих душ, взаимная их отчужденность, разве мы этого не ощущаем повсеместно? Там, убийство из милосердия, а там — из жестокости тупой, необъясненной… Или те ошалевшие от собственной бесчеловечности «кожаные куртки», которые носятся еженощно на мотоциклах по улицам Токио, вообразив себя новейшими камикадзе или кем там еще… Неслыханный разгул воздушного пиратства… Похищение людей, отвратительный терроризм, нападения средь бела дня… А в роли утешителей то и дело выступают торговцы наркотиками или, как их еще называют, торговцы миражами. Различных вещунов развелось, астрологов, душ-пастырей, а толку? Нет, не такая нужна людям «Служба надежды»…

Городу, проплывающему на небосклоне, все еще нет конца. Весь он утопает в гигантском, даже на расстоянии заметном мареве — это горячим грибом висит над ним загазованный воздух. Заболотный с опытом ярого урбаниста объясняет, что загрязненность воздуха особенно возрастает к вечеру, когда камни стритов пышут собранным за день жаром, а скопление высотных сооружений разрушает атмосферные потоки, ветер, если он не набрал ураганной силы, не продувает лабиринты кварталов, поэтому горожанам только и остается, что втягивать в легкие грязный, застоявшийся воздух, загазованность которого часто превышает всяческие нормы…

Проехали изрядно, усталость дает о себе знать, а Заболотному вроде и ничего. Все те же короткие, молниеносные рефлексы, по-музыкантски тонкая и для постороннего глаза едва заметная чувствительность рук.

Вот уже сколько часов с такой скоростью идем, состязаясь в беге с нескончаемым потоком «мерседесов», «понтиаков» да «ягуаров», а водитель наш, как и утром, подтянут, распрямлен, и в том, как он легко, без напряжения ведет машину, угадывается высокая натренированность, мастерство.

И все же Лида считает, что пора бы остановиться, дать нашему рулевому перевести дух, разогнать усталость.

— Остановиться, а где? — отзывается Заболотный. — Не так просто найти здесь свободное место людям странствующим…

— Поищем, — говорит Лида, окидывая взглядом обочину трассы.

После пестроты пролетающих реклам, после мельканья указательных знаков и однообразной геометрии придорожных стандартных сооружений неожиданно поодаль на взгорке — клен! Живой клен! Облитое солнцем огнище в первой осенней багряности… Единственное, на чем нет рекламы. Возник как живой предупредительный знак среди урагана скоростей. А над кленом, над недалеким перелеском и прилегающим к нему низкодолом лугов, огромной тучей — птицы, птицы… За всю дорогу мы не видели ни одной птицы, а тут вот сразу сколько их вьется…

Заболотный, оживившись, поджимает свой «бьюик» к краю полотна трассы:

— Стоп, машина! Сделаем пару слайдов с тем вон кленом…

— И с птицами, — добавляет Лида.

Выходим из машины, все наше внимание сейчас в небе. Плывет и плывет туча парящих созданий. Что за птицы? Воронье? Когда птицы приближаются, они из черных становятся сизыми, солнце переливается в их оперении. Вот теперь нам отчетливо видно, что это не воронье, это скворцы, птицы нашего детства!

Скворцы этого континента совсем похожи на наших, они заполнили перед нами полнеба, взвихривают воздух, то удаляясь, то снова приближаясь, сизо переливаются в солнечных лучах. Лида, неотрывно следящая за ними, сознается, лишь теперь улыбнувшись, что сначала эти летучие точки ее ужаснули, они показались ей не птицами, а тучей огромных черных пчел, тех самых, что где-то там движутся над континентом на север, нападая по пути продвижения на людей, атакуя города.

— Подойти бы поближе, — говорит Лида и уже было разогналась бежать на взгорок, к тому одинокому, с багряной кроной красавцу, как вдруг останавливается разочарованно: — Канава!

Глубокой канавой окопан, еще и проволокой обтянут, оказывается, весь тот кус территории, где, отгороженный от трассы, ото всех ее путников, стоит в одиночестве багрянолистый абориген здешних мест.

— Зона какая-то… — грустнеет Лида. — А так хотелось листьев насобирать.

Заболотный между тем сосредоточенно щелкает и щелкает, делает целую серию снимков с той птичьей тучи, а напоследок навел объектив на трассу, пусть будет и такой слайд. Сам собою образовался здесь этот своеобразный, чем-то для нас небезразличный триптих: багрянолистый клен на взгорке, тихое реянье птиц в небе и трасса с неумолчным свистом машинных потоков… Неисчислимые табуны лошадиных сил, сомкнутых в совершеннейших двигателях, прошмыгивают по трассе мимо нас, не позволяя себя разглядеть, лишь обдавая ветром. В свое время на шляхах терновщанских наивысшая энергия была в топоте копыт, в лете буйногривых, запененно несших по степям черные цветистые тачанки, а ныне…

— По коням! — окликает нас Заболотный, и вот «бьюик» снова набирает скорость, становясь неотъемлемой частицей неудержимой железной реки. — Имеем, Лида, несколько редких слайдов. Соня Ивановна достойно оценит наш выбор…

Слайды и микрофильмы — это у Заболотных хобби общее их увлечение. У них бесконечное множество снимков и слайдов из разных уголков планеты, с разных ее широт и долгот, и если кто-нибудь вечером, очутившись у Заболотных, проявит пусть минимальный интерес к их творчеству, он доставит супругам немалое удовольствие.

— Никогда не видела столько птиц, — говорит Лида задумчиво, еще находясь под впечатлением только что увиденного. — Мы таки угадали, где остановиться.

— Действительно, собралась их здесь целая птичья ярмарка, — соглашается Заболотный. — Сбиваются в стаи, объединяются перед полетом?.. Но не всех тут эти пернатые радуют. Не так давно войну птицам объявило, представьте себе, военное ведомство, чем вызвало нешуточное возмущение местной общественности…

Лида, повеселев, даже пытается острить:

— Кроме пчел, и птицы оказались агрессивными?

— Шути не шути, Лида, но факт: причиной катастроф, которые, бывает, терпят сверхмощные воздушные гиганты, иногда в самом деле оказываются птицы… Вот почему для безопасности полетов уже издаются специальные штурманские карты, на которых пути миграции птиц соответственно обозначены.

— Птица против лайнера, — раздумывает девчонка. — Такая крошка против гиганта…

— О, род человеческий, рожденный для полета! — с шутливым пафосом, как это он любит иногда, восклицает Заболотный. — Скоростей жаждем, скоростей нам, сверхзвуковых, ракетных, а вот спросить бы: скорости, сами по себе приближают ли они человека к счастью? Ты как считаешь Лида?

Девчонка пожимает плечами.

— Вам, взрослым, виднее.

И уже нахмурилась. Теперь нам долго ждать, пока Лида по какому-нибудь поводу снова повеселеет и одарит нас хотя бы сдержанной полуулыбкой.

А когда чуть погодя между мною и Заболотным заходит разговор о целесообразности человеческой улыбки, о том, всегда ли это странное движение уст будет необходимо человеку, или, может, в далеком будущем улыбка вовсе исчезнет, как некий пережиток, Лида, выслушав нас, замечает тоном довольно критическим:

— Как это улыбка может исчезнуть? «Кип смайлинг» — всегда улыбайся это, конечно, чепуха, придумка для рекламы, по крайней мере, она не для меня, — девочка при этом еще больше нахмурила брови. — Но если улыбка искренняя, не наигранная… Если в ней настроение или ваше отношение к кому-то… Да я убеждена, что люди будущего никогда не смогут без нее обойтись! — Тон ее не допускает возражении.

— Смотри, как она категорична в проблеме улыбки, — ухмыляется мои друг. Но, очевидно, это и впрямь то, что всегда было и всегда будет. Разве можно представить, скажем, Мону Лизу не улыбающейся? Даже не улыбка, а только намек, зародыш улыбки, тихий рассвет ее, но в этом мерцающем рассвете вся сущность человека, беспредельность его внутреннего мира… Улыбка — это же, собственно, частица души, ее выражение, ее свет, и потому она, надо думать, будет вечно, Лида в этом права…

Я уже заметил, что Заболотный совершенно серьезно интересуется мнением Лиды насчет того, что его в данный момент занимает, пусть даже и прозвучит оно с излишней детской категоричностью. Девочка действительно на многие вещи имеет свой взгляд. К примеру, никак она не может согласиться с каким-то из недавно виденных фильмов, где планета наша предстает как сплошное владение роботов, а жизнь там как будто неизбежно саморазрушится, природа оскудеет настолько, что ни на одном из континентов не останется места ни для птицы, ни для цветка, ни для ручья…

— После этого фильма я уснуть не могла, — сознается девочка.

— Если бы, Лида, продюсером фильмов был я, — позволяет себе пофантазировать Заболотный, — то создал бы одну-единственную ленту…

— Какую?..

— Называлась бы «Астероид». В духе Уэллса.

Нам с Лидой любопытно услышать, о чем был бы тот фильм, пока только воображаемый.

— В основу будет положено далекое будущее, — как будто и впрямь чем-то давно задуманным делится мой друг. — Речь будет о тех временах, когда улыбка еще существует, а вот зуб мудрости, этот рудиментарный придаток, он все-таки исчезнет за ненадобностью… Питание будет другим, все будет другим или почти все… На океанах к тому времени образуются целые поселения, гигантские плавучие города, жители которых, освоив океанские недра, будут развивать подводную металлургию в различных широтах мировых вод, потому что передвигаться для таких океаноградов тогда не будет проблемой — так ведь? Для плавучих своих Венеций люди будут выбирать места в лучших климатических зонах, чтобы дышать идеально чистым океанским воздухом…

Лиду это, видимо, заинтриговывает.

— А с питьевой водой как? — интересуется она. — Не морскую же пить?

— Мощные опреснители будут работать, — деловито объясняет Заболотный и дальше прокручивает ленту своего воображаемого фильма. — А к тому же исполинские айсберги Антарктиды, — представляешь, какие там запасы пресной воды! Конечно, за право использования айсбергов время от времени могут возникать конфликты, — значит, и дипломатам, Лида, там будет еще работы вдоволь. Придется Всемирным ассамблеям специально собираться для решения важнейшего вопроса — наиболее справедливого распределения айсбергов между континентами земного шара. Однажды дойдет даже до весьма резких трений, запахнет ядерным или каким там порохом, и как раз в этот момент тогдашние астрономы заметят: из глубин космоса приближается неизвестное небесное тело, колоссальной массы астероид, и курс его пролегает так, что не избежать ему столкновения с нашей красавицей планетой. Вот где возникает ситуация неслыханно кризисная! Что делать? Как предотвратить угрозу, страшную опасность, нависшую в одинаковой мере над всеми? Можешь представить, Лида, с каким напряжением будет работать в те дни всеземная «Служба надежды», как будет ожидать планета, что же ей предложат светила науки, мудрецы седовласые, философы… Обмен мнениями происходит молниеносно, выдвигаются тысячи проектов, где-то в Океании круглосуточно заседает Верховная Ассамблея потомков — их ООН и Совет Безопасности, а в небе между тем астероид катастрофически растет, планетянам теперь он виден не только ночью, но и в свете дня, и с каждым часом небесный гость заметно увеличивается, разбухает в небе, и хотя уже рекомендована масса способов отведения опасности, но гарантированного, надежного пока еще нет…

— Ты, понятно, предложишь такой способ от себя? — обращаюсь к Заболотному.

Уловив в моем вопросе иронию, он тем не менее и дальше рассуждает тоном серьезным.

— Как раз над этим постановщик будущего фильма сейчас и мозгует… Потому что некоторые вещи ему пока не ясны. Допустим: как поведут себя они сами, люди будущего, их мудрейшие мужи, перед лицом того Нарастающего, Неотвратимого?.. Сумеют ли в минуту наикритичнейшую, перед лицом решающего испытания, объединить самих себя, согласовать свои усилия, то есть растопить айсберги собственного недоверия, укротить игру честолюбия, взаимных распрей, отчуждения, растопить наледь всяческих подозрений, целыми горами выросших между ними за годы всепланетных похолоданий?

— О, хоть в твоем фильме реализовались бы наконец золотые сны человечества!

— Иными словами, уважаемые леди и джентльмены, способны ли вы окажетесь возвыситься над собственными пристрастиями, проявить подобающую терпимость и величие души, — вот на что вас будет экзаменовать астероид из фильма неизвестного вам продюсера из Терновщины, который, возможно, для экрана возьмет себе имя: «Иностранец из Франции Маловичко»…

— Финал, само собой, будет оптимистичным?

— Обойдемся без happy end, но свет в конце тоннеля, конечно, будет. И роль избавителя, знаете, кому достанется? Не кибернетику с головой отполированной, как бильярдный шар, и не супермену-астрологу, которому покорились тайны небесной механики… Роль избавительницы в фильме достанется девочке, маленькой Мадонне того времени, которая будет в таком примерно возрасте, как вот Лида, или даже меньше, и, возможно, проблеснет в ней неуловимое сходство с Настусей-Анастасией, чья заря так рано закатилась… Только это будет не угрюмая, а напротив улыбчивая, веселая и жизнерадостная девчонка. Резвясь около мамы, дежурной на Главном пульте Планеты, малышка нажмет на какую-то там очень важную кнопку в электронных устройствах — соответствующий пучок лучей будет послан опасности навстречу, и астероид чуть-чуть отклонится, чуть-чуть изменит курс и… пролетит мимо! Мощно прошумит небесное тело мимо нашей планеты, всколыхнет воды океанов, ветром предостережения овеет землян и опять исчезнет в просторах вселенной… Ну, так что? Принимается такой вариант фильма? Заболотный смеется.

— Сказочка для взрослых, — отвечает ему Лида скупой, но все же улыбкой.

С каждой милей приближаемся к цели, к той неведомой Мадонне. Время от времени пытаемся представить себе: какая она? Как у Рублева? Или как на полотнах старых итальянских мастеров? А может, похожа на одну из тех, что мы видели у козельского нашего друга-художника, который днем вырезал для райгазеты из линолеума карикатуры на прогульщиков, а по вечерам сидел как опоенный над образками своей коллекции, — он ее терпеливо собирал в течение многих лет. Две из его Мадонн особенно нам запомнились: одна, написанная на полотне, размером небольшая, изображала Мадонну под яблоней (в той смуглолицей с дитем мы узнали — знаем кого!) — художник утверждал, что она не уступает созданному на эту же тему шедевру Кранаха, а вторая была в ином материале: на белом фарфоровом блюде изумительно прекрасная женская головка, обхваченная веночком из синих васильков… Что это была за прелесть! Не одна ли из них, тех давних пречистых, — чего не случается? — и оказалась сейчас здесь, на край света занесенная ураганом времени?.. Какой гул пошел в здешних художнических кругах по этому поводу: сенсация, находка века! Славянская Мадонна!. Народный примитив, из которого проглядывает гений!..

Понятное дело, досадно было бы не увидеть этот шедевр. Поскольку же времени у меня маловато, вскоре должен возвращаться домой, Заболотный еще и поэтому так загорелся с поездкой: «Едем немедленно!» Сказано — сделано. Сам сел за руль, жертвует уик-эндом, и я, само собой разумеется, тронут подобным дружеским жестом.

Произведения искусства имеют свои судьбы и свои, нередко загадочные, пути миграции. Но едва ли не самой впечатляющей в жизни художественных шедевров является их способность при любых условиях находить путь к человеческим сердцам — способность объединять…

— Помнишь «Дорогу в Провансе» Ван-Гога? — обращается ко мне после молчания Заболотный. — Никогда в Провансе не приходилось бывать, а творение это чем-то так близко душе. Не знаю даже чем. Взвихренностью страстей? Или неспокойными хлебами, тревожным тополем, небом в каком-то смятении? Или самой дорогой среди хлебов, на которой маячат две фигуры, — сдается, что идут куда-то двое мальчишек… Все там затаило в себе тревогу, сама взвихренность красок словно предрекает некие бури грядущие… Каждый раз, когда смотрю на «Дорогу в Провансе» с теми двумя невыразительными фигурами путников, возникает одна и та же ассоциация — догадываешься, какая?

— Ну, еще бы…

Дорога на рабфак стлалась тогда пред нами. Точнее, сперва на Козельск, а со временем оттуда уже на рабфак. Наша дорога тогда пролегала тоже среди хлебов, провожали нас и тополя знакомые, а все остальное, конечно, было по-другому… Солнце застало нас уже в степи за Терновщиной, с болью в сердце мы оставляем ее, отправляемся в люди, совсем юные и полные надежд. На дороге никого, впереди нас движутся лишь две наши собственные тени, жердинистые, долговязые, как донкихоты. Впервые оставляем родной очаг, пускаемся в даль неизведанную, поэтому ощущаем значительность момента: теперь у нас ничего нет, только дорога!

«Лежит Уля, растянулась, если встанет — до неба достанет!..» Давно ли бабушка загадывала нам эту загадку, которая неизменно нравится малышам, ведь в такое сказочное убранство чье-то затейливое воображение нарядило обычную дорогу… И вот она, Уля. Вьется и вьется промеж хлебов, то нырнет где-нибудь в овраг, то опять потянулась на пригорок и дальше мреет среди полей…

За Яворовой балкой, сойдя на кряж, где заканчиваются наши земли, останавливаемся, чтобы оглянуться в последний раз: прощай, Терновщина! Прощайте, родные глинища и овраги, и вы, старые-престарые вербы в балках да горячие конопли, где можно было, спрятавшись, как в лесу, наговориться вдоволь с ровесниками о всяких детских тайнах, а иной раз и нареветься в сторонне, если обошлись с тобой несправедливо, если нанесли тебе уж чересчур жгучую обиду…

Терновщанский ветряк маячит своей башней край села, на перекрестье дорог. Размашистые крылья, на которые мы рисковали цепляться, чтобы отведать высоты, сейчас торчат крестом неподвижно: давно уж они не крутились, не обвевали тугим своим ветром терновщанскую детвору… У ветряка ни души. Но вот из тени, из-под крыльев, выступают две фигуры и, чтобы мы их лучше видели, выходят на самый шлях…

— Смотри, это же они! — окликает меня Кирик. — Ялосоветка и ваша бабуся… Ну и народ!

До сих пор не ушли, хоть свекловичные гектары уже давненько их ждут… Кому, казалось бы, мы нужны, а они — не насмотрятся. И как будто даже здесь слышны нам бабушкины слова: «Кто помоложе, может, еще вас увидит, а я, наверно, нет». Пока и не скроемся за горой, они с места не сойдут. Ведь и впрямь — разлука не на день… В ларе у бабушки все уже приготовлено для дороги, не похожей на нашу, для странствования последнего, или, как еще говорится, вечного: одежда чистенькая, платок, белые чулки, ни разу не ношенные, а в отдельном ящичке, завязанный в узелке, еще и серебряный рубль на свечи… Сама бабуся обо всем позаботилась. По земле, как и мы, ходит больше босая, до седых заморозков без обувки — по стерням да по кочкам, а там, где будет, хочет походить в белых мягоньких чулках. Перед тем, что ее ожидает, бабушка не испытывает страха. Может, еще и потому, что не сомневается: будет на небесах. Откуда такая уверенность? А подумайте сами: «Всю жизнь трудилась, с соседями не ссорилась, никому и „врешь“ не сказала…» Разве не аргумент? Вот нам с Кириком в этом смысле будет сложнее: в Козельске, куда мы идем, никто небес нам не обещал, куда нас метнет и как еще все там сложится, неизвестно, а впрочем, что ж бояться неизвестности, — разве непременно в ней должно таиться что-то злое? А, была не была…

Автострада, убегая среди полей, сверкает отблесками солнца на металле, на лаках и на стекле, нескончаемыми переливами света, лётом неудержимым она еще больше уподобляется произведениям самой природы, напоминает огромную реку, в слепом устремлении несущуюся куда-то в безвестность. Мчится и мчится с шумом и свистом энергий…

И вдруг замерло все.

Впереди нас взвизгнул тормозами «опель», так, что черные полосы потянулись за ним вдоль полотна трассы — это резина при торможении горит, прикипая к асфальту. Хайвей, сколько окинешь взглядом, замер тотчас, — должно быть, так внезапно остановилась бы огромная, забитая ломаным льдом река, встретив неведомую запруду. Всего лишь одно мгновение, и его было достаточно, чтобы движение перестало быть движением, а река дороги превратилась в скученный железный ледостав. Хайвей умолк, все застыло, замерло — само движение умерло. Вдруг стала слышна музыка в соседней машине — мелодичная, такая прекрасная посреди неожиданной, даже неестественной тишины хайвея.

Удивленно поглядывает на нас оттуда девочка-подросток, сидящая за рулем, из другой машины высунулась пожилая японка в очках, спрашивает: что случилось?

Где-то за нами раздается вой сирен. Быстро нарастающий, до невыносимости резкий, он приближается, как шквал, железным криком рассекает воздух. Вот уже пролетел мимо нас этот пронзительный вопль, промчались вперед красные полицейские машины и им вдогонку санитарный фургон… Видно, как невдалеке что-то их остановило, тут же появились коренастые фигуры полисменов, санитары в белых халатах со служебной торопливостью протискиваются куда-то между кузовами…

В оба конца дорога загромождена, железная река встала до окоема, то, что минуту назад летело, сотрясалось, мчалось и гудело, сейчас стоит недвижимо, раскаляется на солнце, наполняя воздух смрадом горячей резины, лака, бензина. Трасса замерла, кажется, надолго, значит, вам, путешественникам, теперь сиди и не рыпайся, глотай смог дороги среди неподвижности железа и чада, и неизвестно, сколько это продлится. Куда бы ни спешил, какие бы дела тебя ни гнали, а вот уж зажали тебя так, словно в ловушку попался, и на кого жаловаться? Кому направишь соответствующую ноту?

— По-нашему, братцы, это называемся пробка, — говорит Заболотный, выходя из машины. — А по-здешнему — «десятимильная автостоянка»…

Что же там все-таки произошло? Нигде ни малейшего сдвига, хайвей, будто навсегда, застыл, не проявляет признаков жизни. Неподвижность эта непривычна, видимо, даже для старого сеттера, который, часто дыша, выглядывает из роскошной, пурпурного цвета машины. Ему жарко и грустно. Движение все сосредоточено сейчас в рубиновых светящихся мигалках-маячках, ужасающе ровно и безучастно вращающихся на полицейских машинах. Рубиновые огоньки, юркие дневные светлячки над неподвижностью железного раскаленного Дуная, как-то они неуместны здесь — при солнце, при мощной ослепительности дня. И все же некую суровую значительность они несут в себе, о чем-то говорят — немой крик света среди онемевшего урагана! Мигалки-маячки упрямо, деловито вращаются и вращаются, с неустанной последовательностью совершают обороты вокруг крохотной своей оси, описывая круг по горизонтам такого большого и прекрасного мира.

От нечего делать смотрим и смотрим на неустанные мигалки, на эти странные счетчики остановленного времени. Работают без устали. Нечто фатальное есть в них, никому не подвластное, тревожное, вневременное. Среди тишины полуденной, среди безмолвия застывшего металла отсчитывают саму неподвижность, неясную тревогу, однообразно отсчитывают, может, последние капли чьей-нибудь жизни.

Однако — что же там?

Вдоль полотна дороги кто знает на сколько миль тянется высокая металлическая сетка, натянутая на прочных, тоже металлических, столбах. Сеткой отгорожена от хайвея вся остальная жизнь с силуэтами проплывающих вдали городов, с сочной зеленью раздольных пастбищ, ослепительностью озер, с полевым воздухом, птицами и совсем миниатюрными коровками, которые, уменьшенные расстоянием, идиллически пасутся неправдоподобно далеко в маревах-дымках…

Кое-где на столбе или посреди сетки вас снова встретит табличка: «Private property», а то и просто «Private»… Множество таких «прайвит» уже промелькнуло перед нами в пути, вызывая когда досаду, когда ироническое замечание насчет этих предостережений, знаков того, что твои страннические права имеют здесь строгие пределы: так вот можешь двигаться, а в сторону не смей ни шага. За сеткой — это уже принадлежит кому-то и имеет определенную цену, скажем, дерн с таких замечательных лугов здесь считается практичным нарезать кусками и продавать в городах, где пласты дерна, эти живые ковры, выставленные в витринах, вы не сразу и отличите от ковров, тканных человеческими руками…

А место происшествия — вот оно. Рядом с одним из металлических столбов с надписью «Private» торчит боком небольшая, кажется, японской модели, машина. Точно бумажная игрушка, вся скомкана, сжата, — железный столб, в который она врезалась, рассек ее, радиатор ударом вогнал в салон… Как ее бросило туда, на столб? Кто в ней?

Посторонних полиция близко не подпускает, запасайтесь терпением, ждите, пока снова откроется движение, а сейчас на этом отрезке хозяйничают вызванные по телефону службы. Перегородив дорогу, сгрудились около потерпевших и санитарная, и несколько полицейских машин, которые только что промчались с невыносимым воем, а теперь оставили себе одно молчаливое мигание светлячных маячков. Автострада уже запружена на километры, раскаляясь, блестит металлом где-то до самого горизонта, хайвейный люд, привычный, видимо, ко всяким дорожным приключениям, держится довольно сдержанно, без нервничанья, никто вблизи не проявляет ни особенного нетерпения, ни любопытства: тот резинку жует над рулем, тот вышел, разминает кости…

Заболотному перед выездом София Ивановна, будто и нечто подобное предвидя, давала наставления: «Ты ж там, на трассе, не встревай не в свое, не делай с ними инцидента» (так она предпочитает выражаться, имея в виду тех, кто блюдет порядок на дорогах). Однако для Заболотного эти наставления имеют силу только до известных пределов, стоит возникнуть в пути острой ситуации, как тотчас все они летят к дьяволу. Такой тип человека: где только пахнет опасностью, риском, — Заболотный должен быть там, позиция созерцателя не для него. И сейчас вот он уже рвет удила, нервничает, его деятельную натуру раздражает всеми признанная установка держаться в стороне, Заболотный даже побледнел, огорченный, что его не подпускают к месту происшествия, не дают на кого-то там взглянуть, кого-то спасать. Весь он — энергия, скованная, нераскрытая. Жажда действия кипит в нем, требует выхода. И хотя друг мой понимает, что ранг дипломата, сам статус лица постороннего повелевает ему быть невозмутимым, «не делать инцидента», но куда денешься, если суетня спасательных служб кажется ему бестолковой толчеей, кто-то там истекает кровью, а они все еще канителятся у сплющенной той малолитражки, скособоченно торчащей возле столба. Спасатели, похоже, искренне силятся и вроде бы торопятся, пытаясь сорвать заклиненную дверцу, но, как всегда со стороны, для досужего глаза все у них там получается медленно и бесплодно…

— Нет, пойду, — наконец не выдерживает Заболотный, и его долговязая фигура, ловко проскользнув между кузовами, уже ринулась вперед, к месту печального происшествия.

Вскоре вижу его в энергичной беседе с тучным дородным полисменом (не возник ли, не «сделался» между ними тот самый «инцидент»? Но, будем надеяться, обойдется без него), вот он, Заболотный, жестикулируя, что-то доказывает полисмену, втолковывает, убеждает настойчиво («натура — как у тура!»), и в конце концов полисмен, махнув дубинкой, позволяет ему пройти, присоединиться к тем, что возятся у несчастной машины. Мгновение — и Заболотный, наклонясь, исчез в давке, его дорожный опыт сразу, должно быть, нашел себе применение. Общие усилия направлены там на то, чтобы оттащить, выдернуть машину назад, потому что весь тот клубок изувеченного металла, — мы теперь видим, — вместе с прогнутым столбом залез в самую сетку ограждения, застрял в ней, как застревают рыбы в капроновых сетях. Силятся там гуртом, что-то покрикивают, слышу уже отрывистые возгласы по-английски и Заболотного, которые, должно быть, означают нечто близкое к нашему: «Раз! Два! Взяли!» — удивительно, но факт, что такое словцо в нужную минуту прибавляет людям согласованности в действиях. Дверцу, видимо, заклинило намертво, силой удара кузов загнан далеко в ограждение, людям с трудом удается выдрать малолитражку назад, расщепив искореженное железо. Есть пожива теперь для любопытства истомившейся толпы, дорожные дамочки на цыпочки встают, чтобы не упустить зрелища, которое разве что вечером можешь увидеть на телеэкранах, а здесь оно перед тобой въявь: юношу несут. Джинсовые брюки проплывают, утыканные блестящими кнопками, молодое, неизувеченное лицо поражает спокойствием, оно красиво, оно далеко уже от всех земных страстей, золотые волосы льняной прядью повисли в россыпях неживых… Да это же он! Тот златовласый, только что целовавшийся в кафе со своей такой же златовласой спутницей! А она? Что с нею? В момент удара, оказывается, это как раз она была за рулем, и сплющенное тело ее вжало в металл так, что не могут вытащить. Заболотный натужно работает рядом с остальными, вдруг выпрямился, седая голова его появилась над толпой, блестит орошенное потом чело, смахнул росу и снова наклонился, что-то рассматривает там, внизу… Что он там рассматривает? Человека израненного? Или то, что человеком было?

— Живая? Неживая? — переговариваются те кто ближе к месту аварии.

— Ей, кажется, голову оторвало, — говорит здоровенный негр, пробираясь оттуда, из толчеи. — Расплющило как лимон.

— Может, она пьяная была? — бросает голубоволосая дама, которая стоит около песика-спаниеля, высунувшего голову из машины.

— Нет, она не была пьяной, — говорит Заболотный, возвращаясь оттуда, и бледное лицо его кривится сердито. Он какой-то посеревший, изнуренный, даже будто постарел сразу. — Это те, из кафе, — говорит он, усаживаясь за руль. — Что словно брат и сестра… Может, это было их свадебное путешествие…

И потом долго не слышим от него ни единого слова.

Лида сидит, отчужденно забившись в угол, у нее полные глаза слез. Налились и не скапывают.

Санитарная со своим саркофагом умчалась в одну сторону, мы мчимся в противоположную, еще какое-то время улавливая слухом отдаляющееся завывание сирен. Пролетают столбы, не кончаются железные невода ограждений, которые кажутся накинутыми на все окрестные просторы, — для безумия гонки отведен этот ажурный сетчатый тоннель. Подчас промелькнет та же предупредительная табличка, — на нее после всего происшедшего просто невыносимо смотреть.

В небе по ту сторону стальной сетки катится белый мяч солнца, сирен не слышно давно, а те джинсы и пряди золотистые, неживые еще долго перед нами плывут в воздухе.

Глухо простучит мост, при въезде на который нужно уплатить определенную пошлину проворному в движениях таможеннику, — ему, наверное, совершенно безразлично что может с вами случиться где-нибудь на трассе, ему некогда думать о происшествиях, подобных этому.

Хайвей имеет свои беспощадные законы. Быстро и буднично расплющивает недостаточно внимательных, отбрасывает, как лом, на обочину и никаких эпитафий на камне своем не пишет. Скольких уже свел на этих скоростях в небытие и скольких еще сведет!.. Струёй из шланга смоют лужу растекшейся по гудрону крови, несчастный автомобильчик вскоре окажется на кладбище старых, искореженных машин, и движение возобновится полностью, горячим ветром скоростей сметет следы трагедии.

Двое таких юных, таких красивых… В новом свете предстают перед нами оба они со своим странным поведением в кафе, где так жадно курили, где, точно в пустыне, не замечая вокруг никого, время от времени целовались прощально, задумчиво. Навсегда ушли из столпотворения хайвея, на полпути исключили себя из этой гонки, от всего ее безумия отстранились со своими тайнами, которые уже никогда и никому не разгадать. И никому не дано проникнуть в истинную причину несчастья, — была это секундная оплошность руки, стрессовая неточность реакции или задолго до трагедии сознательно выбранный акт самоуничтожения?

Всего за десяток с лишним миль будем от места, где случилось несчастье, когда Верховный Комментатор коротко передаст в просторы эфира еще одну новость, сообщит равнодушной скороговоркой, что какие-то двое неизвестных, юноша и девушка неопределенных профессий и неопределенного подданства, стали на этом хайвее жертвой случая, только что погибли в результате автомобильной катастрофы…

— Что же это было? — говорит Заболотный после длительного молчания сумрачным, каким-то тяжелым голосом. — Почему они врезались? Что их бросило из потока в ту металлическую сетку?

Нас неотступно мучит эта загадка. Ищем объяснений, прикидываем различные варианты, а их, оказывается, может быть бесконечное множество. Оплошность руки, переутомление, стресс, секундное расстройство нервов? А могла ведь она, рулевая, и от угара лишиться чувств за баранкой, потерять сознание от дорожного смога, мог быть причиной гибели и обыкновенный приступ юных шалостей, один лишь ослепляющий поцелуй, из тех, которые иногда позволяют себе влюбленные и на таких, на безумных скоростях? А разве не мог это быть взрыв человеческого отчаянья, заранее продуманный уход в небытие двух разуверившихся эксцентрических натур, загодя согласованный акт самосожжения на огне наркотических райских видений? Нарочно или нечаянно — никто нам теперь этого не скажет, никакой комментатор не объяснит….

— А может, — вдруг подает голос Лида, — им просто опостылели эти изгороди-вольеры, которым конца не видно?

Может, и так… И решились, и врезались на лету, чтобы прорваться к тем недосягаемым травам, к дальним озерам, к еще не опутанным стальными неводами таким манящим просторам чистого свободного неба.

Человек на протяжении жизни претерпевает основательные перемены: иногда тот, кого вы знали в детстве, — предстанет перед вами столь непохожим в зрелом или в преклонном возрасте, что это уже, собственно, будут разные люди, совсем различные варианты индивидуальности.

По крайней мере о Ялосоветке, сестре Заболотного, можно было с уверенностью сказать, что за несколько предвоенных лет она изменилась до неузнаваемости. Развилась, окрепла, из хилого, недокровного создания стала просто красавицей! Налилась здоровьем, в характере объявилась веселость, задорная хватка, и голос прорезался певучий, не раз со сцены выступала в нашем тесном терновщанском клубе, и удивлялась тогда слобода, откуда эта пасленовая девчонка, которая в нужде и впроголодь вырастала, обрела такой красоты голос, льющийся из груди девушки без усилий, без натуги? Другие сырые яйца для голоса пьют, а она, может, росу соловьиную на рассвете пила со своих забалковских верб? Отцу Заболотных уже не привелось слышать Ялосоветку со сцены, угас за несколько лет перед войной, — доконала человека давняя, еще с фронтов гражданской принесенная хворость. Парни, встав на ноги, двинулись кто куда — тот примаком стал, двое на границе где-то служат, а тот отправился учиться в город, — и осталась Ялосоветка в родительской хате одна.

Когда мы, уже студентами, приезжали с Кириллом домой на вакации, Ялосоветка не могла скрыть перед подругами своей гордости, показывала девушкам на брата, как на чудо: разве не талант! Восточные, самые трудные языки изучает да, кроме этого, еще и в аэроклубе занимается! Скоро на аэроплане домой в Терновщину прилетит, в степи на стернях сядет, где в детстве бегал пастушком… Подруги Ялосоветки, терновщанские наши девочки-подростки, повыраставшие быстро, как из воды (мы с Кириллом иногда даже не могли угадать, где чья), тайком заглядывались на моего друга, не одной он, видно, душу разбередил. Потому что с приездом Заболотного-студента как будто и песни в селе становились звонче, и вечера длиннее, — допоздна, из конца в конец слободы, как в былые годы, плутала песня девичья, по балкам уносилась до самого Чернечьего, словно искала кого-то, но даже и среди далеких вечерних песен Ялосоветкин голос выделялся, так что и старшие женщины заслушивались: вишь, как за лето голос выстановился на буряках, на вечерних шляхах с полей…

Потом появился в Терновщине тракторист из соседнего села Микола Винник, доводившийся дальним родичем нашим терновщанским Винникам, и совсем незадолго до войны Ялосоветка с Миколой поженились, стали жить в старой хате Заболотных, пока себе построят новую. Однако новую так и не успели построить — началась война. Микола ушел на фронт в первые же дни, и след его с тех пор затерялся, потянулись для Ялосоветки годы почти вдовьи. Кто-то будто бы видел ее мужа взрывом снаряда на куски разорванного на днепровском мосту, считалось, нет Миколы, но после освобождения Терновщины он вдруг приковылял к Ялосоветке из госпиталя и, недели не посидев дома, пошел работать в мастерские озерянской МТС…

С Заболотным мы встретились в нашей Терновщине уже после войны, когда прибыли узнать, кто же здесь после всего остался… Сколько людей не вернулось, о скольких из наших ровесников мы теперь только и слышали от родных: нет, нет, нет. Двое из Кирилловых братьев тоже пали в боях, имена их, как и многих других погибших терновщан, появятся со временем на обелиске в центре села, а еще многих сгноили за проволокой в первую же военную осень, когда десятки их, необстрелянных, только что мобилизованных, попали в огромное окружение, а из окруженческих болот — за колючее лагерное ограждение, в залитые дождями соколянские каньоны. Из девушек терновщанских, которых несколькими наборами брали в Германию, одной из первых вернулась оттуда наша школьная подруга Катря Копайгора, у нее, как и прежде, решительной и языкастой, дома сразу же возник конфликт с Миной Омельковичем, — он все докапывался, есть ли у Катри выжженный номер на руке, а если нет, то чем она докажет, что действительно была в рейхе среди каторжанок?.. Сам Мина Омелькович, пробыв несколько месяцев в Соколянах за проволокой, вернулся в Терновщину беззубый и полуслепой, в его характере произошли ощутимые перемены, иногда на лице возникала даже задумчивость, и когда мы с Кириллом встретили его случайно на майдане, он, будто не очень и удивился нашему приезду, только бросил загадочно:

— Не так оно все просто, хлопцы, в жизни…

Заболотный застал Ялосоветку в родной хате, на страже отчего гнезда. Хотя к тому времени дипломатская дорога для Заболотного уже была определена, но домой он прибыл еще в форме летчика, и это для сестры стало самым большим подарком и гордостью, потому что именно таким ждала она, да что она — ждала вся Терновщина своего прославленного сокола! Единственное, о чем жалела Ялосоветка, — что Микола не мог его увидеть, МТС как раз послала его в командировку, добывать запчасти…

— Потому что приходится по винтику собирать трактор для Терновщины, — с веселыми слезами на глазах рассказывала брату Ялосоветка. — Да и мы с тобой могли разминуться, я же сейчас на ферме, на работе постоянной, не каждый день удается и домой вырваться. Иногда и ночую в тамбуре или в красном уголке — у нас там тепло… А здесь у меня квартирантка теперь есть, ты должен бы, Кирик, ее знать, — и она повела на брата лукавым, многозначительным взглядом.

Оказывается, квартирует у Ялосоветки молодая учительница, которую недавно направили в Терновщину возрождать распуганную войной школу. А перед тем как прибыть сюда на учительствование, девушка эта какое-то время работала в Козельске вольнонаемной в госпитале — рядовой санитаркой, да еще и донором была, кровь сдавала для раненых бойцов. Но госпиталь давно уехал, так куда же ей? Выбрала Терновщину… Вот что услышали мы от Ялосоветки о ее квартирантке. А родом новоприбывшая где-то из-за Днепра, с Узловой, и когда Ялосоветка это сказала, я заметил, как Заболотный вдруг побледнел:

— И зовут ее Соней? — спросил он, еще пуще бледнея.

— София Ивановна, ты угадал, — сестра улыбнулась.

— Где она?

— Пошла за соломой в поле, ты же знаешь, какое у нас топливо… От самой Романовщины носим… А я еще с носилками не совладаю. Недавно меня глиной привалило, до сих пор не оправилась, — Ялосоветка и это сказала почти весело.

Решено было идти на поиски и — немедленно! Ялосоветка не сдержала улыбки, наблюдая, как брат наспех охорашивается, ремень на шинели поправляет, чтоб ни складки лишней…

Вот так мы тогда и оказались с Кириллом в нашей степи за селом. Осень была, сеялась изморось, галки играли в полях предвечерних, в тех самых, где мы некогда знали эру пастушью, где лежал теперь серый, неприютный простор. Ничего не было мрачнее тех послевоенных задичавших степей, когда железо войны, искореженное, обгоревшее, торчало в бурьянах, и окопы еще не всюду в полях были засыпаны, и, прибитые дождями, едва мрели тут и там темные дредноуты скирд, точно затопленные корабли в осенних туманах.

Колючий терновник темнел в том овраге, где перед войной можно было еще найти среди пней полуобрушенный колодец, кучу самана, поросшего бурьяном, где и тогда нас встречал обгрызенный скотом терпкий-претерпкий терн, который, неведомо откуда взявшись, разросся и до поздней осени висел на колючках синим дождем… Конечно же, это была Романовщина, тот пригорок и та самая ложбина, что как бы даже уменьшились, задичавленные, их, казалось, ничто уже и не достигает, кроме терновников да туманов, хотя, правда, и раньше туман здесь изредка стлался понизу, — даже летом, бывало, по ночам серебрится при луне вокруг Романового сада.

Итак, идем мы с Кириллом той степью, где чьи-то страсти бродили задолго до нас, где другие, встречаясь под звездами, смеялись, ревновали, любили, где Романова пчела когда-то гудела и цвела рожь, расцвеченная васильками да вьюнком, где каждую зиму, утопая в снегах, с зажженной звездой вверху, несли мы людям сквозь голубую ночь свою радость в колядках… Сейчас здесь вечереет, моросит, и за плечами у нас фронты, шинели, тяжелые от дождя, и сколько же нас сюда не вернулось, — пустынно в поле, нигде ни души, даже ни одного зайца не вспугнули, не выскочил куцый из кустов перекати-поля.

Тоска!

Но вот, отделясь от далекой скирды, ползет нам навстречу темная какая-то куча, ползет соломенный танк!.. Вязанка почерневшей от дождей соломы, точно сама собою, без никого, ежась горою, медленно движется сквозь ранний сумрак в сторону села. Того, кто несет, совсем не видно, его с головой накрыла соломенная трухлявая копна, она продвигается по стежке в самом деле словно без посторонних усилий, лишь догадываться можно, что там, внизу, под шатром взлохмаченной соломы, есть же все-таки кто-то! Маленький кто-то, до невероятности уменьшенный, едва не до земли придавленный осенней этой тяжестью, упрямо шествует по стежке в солдатских, облепленных грязищей кирзаках… Уступая дорогу, мы позволяем себе неудачную, как теперь ясно, шутку:

— Стой, кто идет?

И тогда из-под вязанки поднялось к нам, открылось измятое, точно столетнее лицо, с огромными страдальческими глазами, которые, однако, были — молоды! Так измученно и смущенно смотрели они на нас, светом струились из гнилой соломы, открыто и жалобно сияли Заболотному двумя небесно-синими измаявшимися сияниями…

— Софийка!!

— Все же признал…

И горькая усмешка тронула ее уста, болезненно искривила все лицо, на мгновение совсем состарив его.

Такой тогда предстала пред нами Софийка… Не до того было, чтобы выяснять на этой стожке отношения.

— А ну-ка, позволь!

Заболотный первым делом высвободил Софийку из-под вязанки, отстранил ее резко, почти сердито, а сам, наклонившись, велел мне поддать, и уже мокрая темная копна очутилась у него на плечах.

Так с той копной на своих золотых майорских погонах и промаршировал через всю слободу, через балку к родительской хате в глинищах.

Всю ночь просидели мы тогда втроем за разговором. Осенняя непогодь за окном шумела вербами, дождь стекал по стеклам, и голос Софийкин тоже как будто стекал, тихо, горестно… Мать умерла. Отец так и не вернулся, и никаких вестей о нем, хотя куда уже не подавала запросы, даже в министерство железных дорог… Брат устроился работать на Узловой, а Софийке, после того как госпиталь уехал, предложили школу, и вот она здесь…

— Говорят, ты и донором была? — спрашивал ее Заболотный.

— А что такого? Другие же были… В госпитале ко мне относились хорошо. Один офицер, когда выписывался, даже сватался. — Ее улыбка при этом вышла совсем горькой, некрасивой.

Софийка держалась перед Заболотным, как перед человеком почти посторонним, ощущалось, что она не боится выставить себя перед ним в невыгодном свете, верно, считая, что ее уже нет для него, и того, что между ними было, тоже не существует, и никогда его не вернуть. Видно, что она еще и сейчас тяжело переживает потерю матери, не удается ей справиться и со своим теперешним одиночеством, единственная ее отрада — когда Ялосоветка дома, но это же не каждый день бывает, вот и сегодня осталась ночевать на ферме, потому что надо… Да и ходить оттуда ночью далеко, особенно когда такая грязища, а у Ялосоветки до сих пор нога болит после того случая в глинищах. Рассказала сочувственно квартирантка, как привалило Ялосоветку, когда глину брала, и что совсем случайно люди спасли ее, — дети первые заметили, что лошадь с возом около глинища стоит, а из людей никого нет. Если бы не дети, наверно, не скоро бы хватились, а так успели, откопали, хоть и едва живую… Целая гора глины на нее сползла, даже не верилось, когда вытащили из-под завала: столько в земле человек пробыл — и все-таки дышит…

Заболотный, слушая про сестру, неотрывно смотрел Софийке в лицо, в те ее небесно-синие глаза, всматривался, словно отыскивая в них некие знаки, которые прибавились бы к ее словам и что-то для него важное подтвердили бы. Когда Софийка поправляла фитилек в коптилке, Заболотный пристально следил за ее маленькой натруженной рукой, потом опять взглядом словно что-то искал в Софийкином лице.

— Некрасивая я стала? — неожиданно спросила Софийка, уловив на себе этот настойчивый взгляд, и улыбнулась той своей горьковатой, как от терпкого терна, улыбкой. И сама же ответила: — Горе никого не красит… А вот ты не очень изменился, — прибавила она, хоть и не посмела смотреть в это время на него. Погодя стала разглядывать Заболотного спокойно, как бы отстранение, так, точно перед нею был один из тех многих, кого она выхаживала в госпитале, а теперь он вот уже выписан и ему дорога своя, а ей — своя.

— Так вот, — внезапно нахмурился Заболотный, исподлобья взглянув на Софийку. — Поедешь со мной.

Первая ее реакция была — всполошенность, испуг. Непритворный страх и растерянность наполнили ее расширенные глаза… Что он говорит? Разве такое возможно? Заехал на минутку, где-то там он учится в дипломатической, встал на свою, по-новому определенную дорогу, и вдруг такое услышать от него…

— Сгоряча ты это… Не подумав.

— Прекрасно подумал. А вот твои эти колебания…

— Да кто же не колебался бы…

— Ваши сомнения, товарищ донор, здесь ни к чему.

Он ждал ее слова еще, а она безмолвствовала в замешательстве, а за окном так заунывно шумело осенью, ветром, дождем, задувало оттуда таким ненастьем на эту маленькую хатку в глинищах с ее теплой коптилкой… Софийка сидела понурясь, потом подняла голову, глаза, налитые болью, встревоженно синели, и, казалось, слышен был всполошенный стук ее сердца, готового выскочить из груди…

— Нет, Кирик.

— Какое может быть «нет»?

— Говорю же: это ты сгоряча.

Он даже вспыхнул:

— За кого ты меня принимаешь? По-твоему, только ты ждала?..

— Я уже и не ждала… Ждала душа.

— А моя нет?

Софийка неотрывно смотрела на Заболотного. И вдруг:

— Зачем я тебе? Посмотри, какая я стала. Извелась на нет… Никак из болезней не вылезу…

— А медицина для чего? Кроме нашей, есть же еще индийская, тибетская… На свете есть врачи не хуже наших шептух да знахарок, которые когда-то отводили порчу от нас, малых. Тем-то и страха не знает Терновщина!

— Тебе шутки. А я уже и тем счастлива, что доля тебя пощадила.

Сама нежность была теперь в ее взгляде, бездонная глубь нежности, девичьей, благодарной.

— Вот и поедешь со мною, — решительно сказал Заболотный.

— Быть лишним балластом… Нет. Разве я тебе пара? Ты вон какой, грудь в орденах, а я… Ты еще себе найдешь… — И даже пошутила: — А то еще и на тебя заявление напишут: сокол воздушных сил, дипломат-атташе, или как это там у вас, а жену себе оккупационную взял…

— Ну и пусть. Будет еще и такой дипломат…

— Нет, прошу, не надо больше об этом.

Так ни к чему они и не пришли в тот раз.

Во второй раз приехал Заболотный в Терновщину весной, в праздник Победы, когда всюду вишни цвели и терны забелели под солнцем по всем нашим буеракам.

Весна многое скрашивает, сила жизни самые глубокие раны затягивает… В вишневом цветении утопают беленькие вдовьи хаты, а сами вдовы в черных платках, строгие, как пифии, сидят вдоль шляха у въезда в Терновщину на кучах камня (давно добивалась Терновщина каменной дороги, и вот ее прокладывают наконец — как раз тянут через слободу куда-то дальше, на Озера). В такой день и объявился в Терновщине Заболотный. Прошелся в паре с Софийкой по выгону, навестил с нею наши глинища да балку Соловьиную, где все в ту пору щелкало да выщелкивало, а утро следующего дня они уже встречали вдвоем на железнодорожной станции. Колхозные лошаденки косолапые, освещенные высокой утренней зарей, еще до солнца привезли их на ту самую, заштатную станцию, где некогда Микола Васильевич рассчитывал настичь свою любовь, где и нам чья-то неведомая рука открывала семафор под зарю, в неисходимый белый свет.

Бензин сожжен, надо опять заправляться. Бензозаправочную станцию находим в предместье, застроенном коттеджами, стоящими без оград, на изрядном расстоянии друг от друга, а улочка между ними вся в раскидистых, охваченных багрянцем кленах, — мы точно угодили в сплошной тоннель из багряных листьев и тихого солнца… Бензоколонка прилепилась к опушке большого парка, который, возможно, дальше переходит в природный лес, вся земля под деревьями сплошь устлана ярким ковром палой листвы. Пока машина заправляется, мы, остановившись поодаль, рассматриваем могучие деревья, их ветвистые, насквозь просвеченные солнцем шатры в этих ранних, телесно-теплых багрецах. Непривычно: в воздухе еще лето, а в парках все пылает… Опавшим листьям здесь не дают залеживаться. Между деревьев по прогалине ползет специальная машина, взвихрила целую тьму листвы, подняла выше себя красно-багряную метелицу, а где прошла — за ней уже ни листика, опять зеленеет лишь стриженая щетка газона. У детворы этого предместья тоже сегодня вдосталь забот: вдоль всей улочки слышится звонкоголосая перекличка, опрятные мальчики и девочки сгребают напротив своих коттеджей листву, укладывают ее в мешки-беки из крепкой мутновато-белой синтетики. Не обращая внимания на детей, вышла на улицу, явно кого-то ожидая, дородная густо накрашенная молодица-негритянка — вся голова в бигуди, однако выйти в таком виде на люди для нее, должно быть, в порядке вещей — несет свои цацки на голове, будто корону… А дети как дети: насобирав целый сугроб кленовых листьев, сами же его должны и разворошить, «ныряют», словно с берега, погружаясь в шуршащую листву с головой. Потом, видимо кого-то заметив, со всех ног бросаются снова сгребать листья, еще старательней набивая ими свои полиэтиленовые беки… Заболотный внимательно наблюдает, как исчезают кленовые листья в матово-белых мешках, — несколько битком набитых беков уже лежат под деревьями, готовые к отправке.

— Вот так-то, Лида, — замечает мой друг, — даже красоту осени да поскорее в торбу синтетическую… Сегодня и вывезут, вместе с мешками сожгут.

Лида молчит, хотя по глазам можно угадать, что жалко ей той кленовой листвы и что, может, хотелось бы ей тоже сейчас «понырять», дурачась с детьми.

Это уже начинается окраина того города, куда мы спешили с рассвета, где в одном из залов богатейшего здешнего музея пред нами предстанет Мадонна… Видится нам она близкой к полотнам известных мастеров, вероятно, ощутима будет в ней школа та или эта, а может, предстанет именно в своей новизне и неповторимости: написанная сочными, яркими красками на небесно-голубом фоне, под яблоневой веткой, отягощенной плодами, пусть бы, однако, хоть отдаленно напомнила собою ту нашу Козельскую пречистую, первой открывшуюся нам в детстве и до сих пор стоящую перед глазами каждым штрихом, бликом, настроением. С младенцем на руках, к чему-то прислушивается и смотрит прямо на тебя, как будто говорит: я ведь знаю о тебе все. В ее материнском взгляде находишь ласку, глубину любви, сдержанную гордость за своего ребенка и едва уловимую печаль какой-то, в ту пору нам еще не попятной тревоги… С виду смуглая, точно опалена близким пламенем, а фон все тот же чистый, небесный, как и на той фарфоровой, которую мы некогда видели у художника в наивном веночке из синих васильков, как будто сплетенном одною из наших терновщанских девчат… Славянская Мадонна, шедевр неизвестного мастера — так сообщала пресса. Где-то в Европе ее приобрели, с должными предупредительными мерами переправили через океан, и вот она пополнила здесь богатейшее собрание коллекцию мировой известности, — пожалуйста, можете смотреть… Где именно и у кого приобретена картина, какой путь она прошла, прежде чем попасть сюда, это оставалось неясным. Заболотный даже высказал предположение, не одна ли это из тех провинциальных Мадонн, иногда совершенно уникальной работы, которые в годы войны фашисты выкрали из областных наших музеев и тайком увозили на Запад… Козельскую нашу тоже кто-то похитил, до сих пор ее не нашли, исчезла без следа — так не она ли это забрела сюда, за океан? Желание убедиться в этом можно считать одним из мотивов нашей поездки.

Известнейшая галерея, ради посещения которой мы одолели такой длинный путь, — наконец, вот она, перед нами. Мы у цели. Пристроим где-нибудь, припаркуем свой «бьюик», отряхнем с себя дорожную пыль и пойдем, упиваясь, бродить среди шедевров… Мадонна — рядом, за тем вон бетонным фасадом музея, за частоколом могучих, помпезных колонн, над которыми вверху вьется по горизонтали затейливая лепка… Стерегут Мадонну воины в шеломах, в туниках, которые, рассыпавшись по фризу, силой меча разрешают какие-то давние свои античные конфликты.

Однако что это?

— Похоже, нас здесь ожидает «сепрайс», — говорит Заболотный, выходя из машины.

Как раз под тем фризом с античными богами и воинами в шеломах, среди величавости колонн, у тяжелых, окованных медью центральных дверей толпятся люди с большими, словно грифельными, таблицами на груди, выставленными так, чтобы их было видно каждому, кто направляется к музею.

— Пикет! — первая догадывается Лида. — Они бастуют! Видите: «Strike! Strike!»

— Веселенькая история! — говорит Заболотный, когда мы, сойдя с дороги, останавливаемся перед музеем. — Надо же выбрать момент! Вот нам и «сепрайс»…

Скрывая досаду, он невольно улыбается забастовщикам с теми их таблицами, и впрямь похожими на грифельные Доски, которыми раньше и мы в школе пользовались. «Страйк!» «Страйк!» «Страйк!» — белеет на каждой таблице. Бастующие, как нам кажется, специально поворачивают их в нашу сторону: читайте, читайте… И да будет вам известно, что сегодня здесь в музей никому хода нет. Пикет забастовщиков образовал между колоннами весьма живописную группу, в центре которой выделяется жизнерадостная, с роскошными формами, ну, просто красавица мулатка — густо загоревшая, словно только сейчас из тропиков, мадонна с младенцем! Ей-же-ей, чем-то на Винниковну похожа… Или что смуглая да с таким высоким челом, или что, прижимая младенца своего к груди, улыбается нам от колонн так приветливо, как и та, что стояла под яблоней, когда мы приходили к колодцу пить?

С этой доброжелательной, открытой улыбкой мулатка, видимо, наблюдала за нами с того момента, как мы вышли из машины и как втроем неторопливо поднимались по широким центральным ступеням, пока оказались у самых колонн, где караулят свои величавые врата забастовщики. Неизвестно, кто здесь был старшим, но эта полногрудая рослая мать-мулатка стояла впереди бастующих на самом видном месте, с выражением веселым, безбоязненным, держала своего арапчонка на руках, а второй, чуть побольше, курчавый и волоокий, прилепившись к материной юбке, рассматривал нас с любопытством, но без враждебности.

— Как тебя зовут? — спросил Заболотный мальчика по-английски.

— Ай эм Джонни, — горделиво стукнул себя в грудь мальчонка.

— А я Кирик, — ткнул себя в грудь и Заболотный. — Кирик, запомнишь? Когда научишься писать — напиши: с какой стороны ни возьми — все будет Кирик и Кирик.

Бастующие, видно, были люди с юмором, им нравился этот тон разговора и процедура знакомства. Кирик — даже их заинтересовало это имя, действительно странное: как его ни крути, а оно все будет одинаковым…

Заболотный, закурив сигарету, приветливо осматривал людей.

Большинство бастующих составляли женщины, черные и белые, среди них выделялась ясным лицом элегантная японочка, — женщины, должно быть, преобладали среди сотрудников музея, и хоть прибегнуть к забастовке вынудили их, видимо, причины серьезные, однако бастовали они как-то весело, точно нашли в этом общий отдых: матери пришли сюда с детьми, среди маленьких забастовщиков жался и симпатичный песик, на шее у него тоже висела табличка: «Strike!»

Джонни, осмелев, отошел от матери и солидно притопал к нам, не сводя взгляда с Заболотного, — наверно, этот приветливый, корректный мистер Кирик чем-то расположил к себе малыша.

— Музей закрыт, мы бастуем, — по-английски объяснил мальчонка Заболотному.

— Дело серьезное, — улыбнулся Заболотный и, обратив взгляд на мать мальчишки и остальных взрослых, добавил, что для нас это неожиданность, потому что мы люди издалека, ехали специально ради того, чтобы увидеть славянскую Мадонну, их новый шедевр…

— О, мистер! О, Мадонна! Мы успели полюбить ее! — темпераментно воскликнула мулатка и, покачивая младенца на руках, рассыпала такую скороговорку, из которой можно было уловить: повреждена Мадонна! Ножом порезали! Еще одно варварство! Он был, представьте себе, с ножом!

Заметив, как мы удручены услышанным, другие пикетчики стали наперебой утешать нас, есть, мол, надежда, что полотно повреждено не сильно и вскоре будет реставрировано, за дело берутся первоклассные специалисты, хотя досадно, конечно… Но что могла сделать смотрительница, их старенькая Фанни? Нож у самого лица, от испуга она потеряла сознание, а теперь всю вину администрация сваливает на нее! Увольняют человека с работы… И это уже не первый случай! В прошлом году полотно голландского мастера тоже повредил маньяк, — развелось их нынче, психопатов…

Все труднее становится музейным смотрителям: плата мизерная, цены растут, а тут еще и от маньяков да гангстеров житья пет! Администрация же не считается ни с чем, об элементарной безопасности не желает позаботиться…

— Вот мы с ним и пикетируем, — сказала молодая мать-мулатка, прижимая к груди своего малыша, и все лицо ее открыто озарилось улыбкой, как будто даже и не приличествующей данному случаю. Точно облилась солнцем — такая была в своей сердечной приветливости и темнокожей южной красоте. Ну чем не Винниковна наша, когда она, бывало, посмуглеет после жатвы, станет аж черной от августовской жары…

Джонни в это время издал предупредительный клич: внизу, как раз подкатив, остановился перед музеем сверкающий «кадиллак», и из него вышло чинное семейство, тоже, видно, с намерением осмотреть художественные сокровища. По ступеням уверенно поднимались парой — солидный, тучный мистер со своей долговязой дамой, а по бокам их сопровождал целый выводок рыжеголовых упитанных беби в коротких штанишках. Мистер, ведя даму, шагал прямо на гурт пикетчиц, шагал с невидящим взглядом, хмуро и властно, как тот боксер, что появляется на ринге с абсолютной уверенностью в своей победе. Его, похоже, только и интересовали те огромные резные двери из красного дуба; закованные в железо и медь, они и сами были творением искусства, стояли не запертые, даже чуть приоткрытые, — словно ждали, чтобы и вовсе распахнуться, сделав исключение для такого важного мистера, чьи меценатские пожертвования, возможно, как раз составляли для музея львиную долю его бюджета…

— Нет! — вдруг преградила мистеру дорогу бледнолицая седая дама, которая перед тем довольно любезно начала было по-польски растолковывать Заболотному причины забастовки, а теперь, сразу помрачнев, резко выпятила табличку и даже ногой притопнула перед самоуверенным мистером: — Нет и нет!

Он холодно взглянул на эту, должно быть, старшую из пикетчиц, обозрел остальных неторопливым, оценивающим взглядом, потом, круто повернувшись к людям грузной спиной, уже с гримасой нескрываемого презрения повел свое семейство назад, к «кадиллаку».

— Позор! Среди кого я живу? — стала по-польски выкрикивать ему вслед седая дама, хотя ничем он ее как будто и не обидел, — Все эти ваши мафиозо! Терроризм! Гангстеризм! Одни обдиралы похищают детей, чтобы вымогать выкуп за них, другие ножами уродуют полотна гениев! На «Пиету» в соборе святого Петра — и на нее руку поднял какой-то маньяк! Женщинам приходится стоять на страже, а ваши знатные мужи науки, чем они в это время заняты? Все новые выдумывают бомбы! О, какой позор! Дикое столетие! Матка боска, зачем дала мне родиться в эти позорные времена!..

Женщина разволновалась, другие пикетчицы стали успокаивать ее, пока она, овладев собой, смущенно сказала нам упавшим голосом:

— Пшепрашем. Экск′юз ми…

Далеко же мы ехали, чтобы услыхать эту ее гневную инвективу, выплеснувшуюся так страстно тому неизвестному вдогонку!

Но как нам самим поступить в данной ситуации? Объяснять, откуда мы, упрашивать, чтобы учли наши исключительные обстоятельства? Возможно, и учли бы, пожалуй, и пустили бы нас в музей посмотреть хоть другие полотна… Однако, со своей стороны, нам тоже следует проявить должное уважение к людям, к их дружному пикету. Развеселившийся Джонни, уже ни на шаг не отходя от Заболотного, все старался заинтересовать его своим другом-песиком, тоже носящим на шее табличку «Strike!», а когда Заболотный, наклонись к ним, спросил, какие же, дескать, требования выдвигает этот пинчер-забастовщик, шутка была сразу оценена, и мальчишка, и взрослые все засмеялись, — здесь, видимо, в любых обстоятельствах чувства юмора не теряют.

Однако что же нам дальше делать? Теплый взгляд Заболотного обращен к маленькому забастовщику.

— Пока, Джонни!.. До лучших времен!

Разумеется, обидно. Такое расстояние одолели, столько намотали миль, единственно чтобы вблизи взглянуть на уникальное полотно, которое стало для нас чем-то даже большим, чем просто произведение искусства… И вот теперь, когда образ Мадонны был, казалось, так близко, совсем рядом…

— Почему все-таки мы не попытались попасть в музей? — обратилась Лида к Заболотному, когда начали спускаться но широкой лестнице вниз к машине. — Я уверена, что нас бы они пустили…

— Лида, а солидарность? — остановившись, посмотрел на нее с веселым удивлением наш командор. — Кому же, как не нам, здесь проявить интернациональную сознательность? Иначе сказали бы: ну и ну!..

— Верно, я не подумала, — честно признала девочка.

Продолжая спускаться, вдруг слышим позади себя:

— Хелло, Кирик!

Симпатичный черный мальчуган из группы бастующих, увязавшись, топает за нами следом, старательно ступая со ступеньки на ступеньку и не обращая никакого внимания на призывы матери, той веселой пышногрудой Мадонны, о которой Лида на обратном пути скажет почтительно: «Она как мать-героиня»… Было и впрямь в ней что-то от добродушия наших смуглых стенных матерей — здоровьем пышет, темной красотой, как вишня августовская, само плодородие могла бы олицетворять, когда, прижимая с цыганской небрежностью одного младенца к груди, одновременно подзывает другого, правда, голосом несердитым и без особой тревоги, просто «Джонни» да «Джонни», нараспев, а Джонни этот, склонный к самостоятельности, и ухом не ведет, упрямо топает дальше, за нами по бетонным, еще трудным для него ступеням, пока наконец Заболотный — под смех пикетчиц — наклонился и взял черного карапуза на руки.

— Джонни, а мама?

И так на руках он, размашисто шагая по широким ступеням, отнес своего нового друга назад, где мальчонка, радостно встреченный песиком-забастовщиком, был с надлежащей церемонией водворен между колоннами рядом со своей цветущей мамой:

— Вот так, Джонни, будет о′кей!

Внизу, когда мы подошли к своему «бьюику», на лобовом стекле, как и следовало ожидать, уже белел налепленный «тикет» — привет от здешней полиции, хорошо знакомый всем водителям талон, по которому вам следует заплатить штраф за неправильное паркование — за то, что оставили машину там, где стоять ей не положено.

Лида нахмурилась:

— Уже успели…

Мельком просмотрев сорванный тикет, Заболотный небрежно приобщает его к целой коллекции других тикетов, комком запихнутых за щиток от солнца, — их они с «миссис Заболотной» изрядно нахватали где-то в прошлых поездках, потому что, как иронически объясняет мои друг, все как-то им редко удается припарковаться, не нарушая правил.

Сели и поехали.

— А люди славные, — серьезным тоном говорит Заболотный, и мы еще раз оглядываемся, напоследок обводя взором живописную группу тех живых бастующих мадонн, чьи взмахи рук, пока отъезжаем, исконным жестом провожают нас от центрального входа музея. Фигуры пикетчиц все дальше и дальше, они быстро сливаются, тают среди колонн Art Museum, этого серого массивного храма искусств в пышном каменном убранстве. Издали видим опять лишь помпезный фасад его с надписью Art Museum, с барочной лепкой, где, рассыпавшись по фризам, античные воины в шеломах, в туниках, столько уж лет в воинственном напряжении ведут свой нескончаемый поединок.

Безымянно он жил. У нас его так просто и называли: Художник.

Человек этот был все время в дороге. Никто не знал, откуда он приходил в нашу Терновщину и куда потом исчезал. Слышали мы только от учителя Андрея Галактионовича, у которого Художник иногда останавливался, что в молодости этот странный для нас человек учился в Академии, дружил с Ильей Репиным и Куинджи, а одна из его ранних картин будто была даже отмечена золотой медалью на выставке в Париже. Лунное сияние передал, как никто, однако после того и сам не смог свое достижение повторить…

Рано окончилась для Художника его золотая эра. Тяжко пережитая несчастливая любовь и еще какие-то жизненные неурядицы привели его снова в наши края, и вот мы уже видим, как идет он полевой дорожкой в длинном поношенном плаще, в помятой старой шляпе. На боку болтается плоский сундучок с художническими принадлежностями, в руке иногда — палка, простая, вишневая. Шествует куда-то Художник, и непроницаемое лицо его с суровыми усами освещает утренняя заря. Все как-то получалось, что она ему светила навстречу из-за Чаполочевой горы, из-за наших терновщанских оврагов.

Приходилось нам видеть, как Художник бродил по нашим балкам и оврагам, присматривался ко всему, что там растет, а больше всего к тому, что способно быть красителем. Не оставлял без внимания растеньице самое незавидное, пусть то будет чертополох, чистотел или даже наш вездесущий паслен… Всматривался внимательно. Растирал, разминал пальцами на ладони сок из стебля или из плода. Искал таких красок, чтобы не линяли, не боялись времени. Совсем не линялых искал, вечных! А чтобы не блекли, не тускнели — для этого, оказывается, еще нужен и воск какой-то особенный, от хорошей пчелы, самый чистый… Таким вот образом Художник очутился на пасеке У Романа, где у него потом и возникла мысль нарисовать Надьку…

Годы спустя, когда Художник жил уже в Козельске, он решил показать нам в своей захламленной каморке портрет Надьки, мы в мгновение ока узнали ее — так разительно было сходство во всем: и знакомое трепетанье улыбки, и наклон головы, врожденная грациозность и приветливый блеск глаз…

Но это случится значительно позже, а сперва, когда Художник стал появляться в наших степях, мы и думать не могли, на что способен странный этот человек, хотя для нас, детворы, всегда в его личности крылось что-то загадочное, начиная с его видавшего виды плаща, небрежно разметанного полами. Потому что никто в Терновщине такой одежды не носил, видели мы армяки, кобеняки, кожухи, свитки, бекеши, перешитые из шинелей, а тут вот появляется человек в такой необычной, вроде бы дьяконской, и все ж не дьяконской хламиде…

Знали мы от Андрея Галактионовича, что Художник не один уже год живет непреодолимой страстью — найти что задумал, ищет он везде, вот и в наших краях — те чудокраски, которые не отцветали бы, не тускнели от времени, жили бы, сохраняя вечную свежесть, сочность и чистоту тонов последождевой радуги… Словом, и взаправду были бы как живые! Богачи хуторяне порой, развлекаясь, пытались делать из Художника посмешище: «Эй, пане маляр, когда вы уже стоящей шапкой обзаведетесь? На вашей шляпе и плохая курица гнездо не захочет мостить!» Но Художник на такие издевки не отзывался, кажется, и вовсе не обращал на них внимания, он, знай, искал свое, будучи уверен, что вот-вот, еще чуть-чуточку и он непременно найдет те свои колдовские краски, может случиться, что именно из нашей, пусть и не такой уж богатой растительности добудет их, может из лопухов, из бузины, из лепестков мака или из паслена, из чего-нибудь самого обычного извлечет их, те вечные красители. «Вот увидите, — говорил иногда он Андрею Галактионовичу, — рано или поздно засветятся они у меня под кистью, подобно знаменитым органическим краскам древней Индии… Заиграют небесной лазурью, лаская глаз, запламенеют цветом утренней зари!» А почему бы и нет? — думалось нам, малышам. Ведь все у нас есть — и паслены густо-синие, подсолнухи золотые и такой же цвет тыквы на огородах. Есть заря утренняя и полыханье заката, и маки в алом цвету, и неба лазурь над степью — все есть, сумей только добыть с полей и небес, со всей природы извлечь ту красоту, которая бы вечно жила, никогда не поблекла, будучи умело перенесена — да еще с воском пчелиным — на густое, с терновщанской конопли тканное полотно!

Однако и взрослых и даже нас, детвору, порой одолевали сомнения: неужто и вправду он из наших бурьянов может составить краски, что все переживут? Иногда, бывало, даже поспорим меж собой: возможно ли такое? Однако сомнения сомнениями, а вот после того, как Художник побродит по нашим полям, над каждой травинкой колдуя, ко всему присматриваясь, — после этого вроде бы и бурьяны наши становятся иными… Набирают цену!

Ни для кого не было тайной, что уже много лет Художник страдает от «зеленого змия», не потому ли и в нашей глуши очутился после своего парижского золота? Какой-то несуразной была у него жизнь, бурлацкая, хотя, кажется, лучшей он и не желал, видимо, считая вполне нормальным для себя такой способ существования. Вечный странник — ну и что? От села до села, с тропинки на шлях, с одной дороги на другую, да впрочем, разве и не схожи они все между собой? Видеть этого скитальца нам приходилось не так уж и часто, исчезнет, бывало, надолго, без вести пропадет, разве что случайно услышим от людей, ездивших на станцию, будто бы видели его где-то там: зеленым змием поверженный, на перроне валялся, запущенный, истрепанный — не узнать. А потом откуда ни возьмись снова появляется он на нашей полевой дорожке, видим усы его оттопыренные, глаза навыкате, плоский сундучок, нигде не потерявшись, болтается через плечо, и когда наш странствующий Художник, чуть согнувшись, стремительным широким шагом проходит мимо пастушечьей ватаги, мы снова радостно слышим, как вечный его плащ, развеваясь, вблизи нас крылом прошумит! Просто не верилось в эти минуты, что мог этот человек где-то валяться в грязи у станционного буфета на перроне, ведь Терновщина никогда не видела Художника в нетрезвом состоянии, а чтобы спьяну он брался кого-нибудь рисовать, об этом не могло быть и речи. Исчез и вот появляется вновь — нам почему-то приятно. Видно, по-настоящему любил он нашу степь, пыль ее дорог, которая, по его словам, имела привкус давних походов и воли.

А в общем, был он неразговорчивый, больше молчал. Случалось, станет где-то в сторонке и наблюдает, как после дождя мы, мальчуганы, охваченные восторгом, гоняем по лужам, по залитой дождевой водой траве. Или во время жатвы иногда остановится на краю нивы и смотрит исподлобья, как наши самые лучшие терновщанские косари — Ярош-отец и сыны — косят рожь, и так легко, красиво ходят у них косы в руках действительно залюбуешься, а мать их выпрямится с перевяслом в руке, и во взгляде ее тает усталость и счастье. А вечером Художник, беседуя с Андреем Галактионовичем, вспомнив эту сценку, скажет: «Хорошие у вас косари, а превыше всего — их мать… Считайте, богатый у меня сегодня день: видел счастливого человека…»

На школьном крылечке обычно они сидят, чаевничают вдвоем — Андрей Галактионович и его странствующий гость. Иногда к ним присоединяется еще и Клим Подовой, что так искусно звонит в колокола, оглашая степь в день воскресный или в какой-нибудь престольный праздник веселым своим перезвоном, а всю зиму он, этот Клим, гремит, как сатана, ткацким верстаком, аж хатенка его перекошенная вся содрогается — то мастер колокольного звона предается иному занятию, полотна ткет из терновщанских льнов и коноплей, и счастье кому-то ткет в виде рушников из тонкой пряжи… Художник время от времени делал заказы Климу. Потребность или прихоть то была у Художника, что ли, но никаких других полотен для своих картин он не признавал, кроме Климовых, брал лишь полотна, сотканные его руками. Почаевничать с Художником за столом у Андрея Галактионовича, о многом потолковать — это было одним из заветных желаний Клима, такой возможностью он всегда дорожил, потому что, кажется, только здесь его принимали всерьез, без насмешек, чего не скажешь о других наших сельчанах. Они всегда любили над Климом подшутить, скажем, порассуждать на досуге, в каком восторге был приезжий архиерей от музыки терновщанских колоколов, даже якобы обещал освятить Клима на самую высокую колокольню в мире (во все это Клим верил чистосердечно), — Художник же никогда не позволял себе подобных шуточек, помня, видимо, что перед ним человек, над чьей доверчивостью потешаться грешно, ведь Клим вернулся из австрийского плена вроде блаженным. Совершал там побеги, а его ловили, нещадно избивали и вот… Когда звонарь рассказывал о своем пребывании в австрийских Альпах, то реальность пережитого представала чаще всего в виде фантасмагорий, Клим утверждал, что все у них там не так, как в Терновщине, все по-иному:

— И луна в небе светит, и звездно, и в то же время дождь идет!..

Эта Климова фраза стала популярной среди терновщан, даже дети от души смеялись, ведь кто же поверит, что где-то могут быть такие чудеса: одновременно луна, и звезды, и дождичек идет!

А вот Художник, кажется, верил, а может, прикидывался, что принимает все это за сущую правду. Лунно и звездно в природе, да еще и теплый дождик с неба моросит, а почему бы и нет? Как и Художник, так и наш причудник Клим, оба они в этом не видели каких-то особых противоречий, для них обоих мир вообще был устроен на диво гармонично, они, казалось, не находили ни малейших недостатков в природе — ни в животных, ни в насекомых или растениях, которые окружали нас. С нами, детворой, Клим был неизменно добрым, а вот парубки наши подчас до буйства доводили его своими выдумками. Для забавы любили они дразнить звонаря жестокими шутками, иногда по вечерам ставили у его окна дурацкие свои устройства, так называемые гуркала-громыхала, и, раскручивая издали за веревку, пускали свою адскую штуковину в ход. Разъяренный грохотом, Клим выскакивал из хаты в одних подштанниках, преследуя по всем садкам озорников, которым как раз и нравилось, чтобы за ними гонялись. Не узнать было Клима в такие вечера: доведенный до исступления, он готов был убить человека, а ведь от природы он был наделен даром исключительной доброты, во время колядования этот бедняга одаривал нас как никто щедро, он готов был со своей Химой отдать нам последнее, что только было в его убогой хатенке. «Берите, ребятки, все, что на вас смотрит, — вы же пели, как ангелочки!»

— Святая чета, — скажет, бывало, Андрей Галактионович, когда видит Клима и Химу, что, взявшись, как дети, за руки, идут мимо школы воскресным днем в степь послушать первого жаворонка.

Художник относился к Климу с подчеркнутым уважением, вполне серьезно прислушивался к подчас наивным рассуждениям Клима о том, как он воспринимает наш окружающий терновщанский мир. А ведь и в самом деле это была редкость тогда, что человек не стремится к богатству, не соблазняется роскошью, презирает тех хуторских жадюг, которые слепнут от желания набить свои кладовые да закрома, хотя они и так уже трещат от зерна и от другой всякой всячины. Клим со своей Химой жил крайне неприхотливо, ему была присуща поистине апостольская скромность: в небе стайка колоколов, на земле — убогая хатка, огородик на три луковки и куст сирени под окном неизвестно, сам ли посадил, или птица какая, пролетая, зернышко обронила… «Главные мои владения там», — указывал он на колокола в небе. И еще ткачеством подрабатывал. Клим охотно берет подряды ткать людям полотна, целую зиму гремит в хате станом, аж мисник с посудой дребезжит, а в праздник трудяга, отложив работу и нарядившись в белую сорочку, идет в колокола звонить — для души.

Ну, а те его весенние хождения вместе с Химой в степь, «в гости к жаворонкам», они почему-то особенно привлекали внимание Художника.

— Живая песня нежности — вот что такое эти ваши Хима да Клим, — делился он, случалось, своими мыслями с Андреем Галактионовичем. — С причудинкой оба — это так, но, заметьте, какая сила чувства единит их! Какие светлые у них лица, когда он за руку ведет свою Химу в весеннюю степь, где им принадлежит все: простор и марева полей, сияние и синь неба — все это для них, для них!.. Любая травка, цветок дарит им радость бытия… Может, они лучше других ощущают и совершенство мироздания…

Наслушавшись Художника и Андрея Галактионовича, уже и мы, огольцы, будто другими глазами смотрим на эту странную пару, которая раньше казалась нам только смешной. Мы замечаем теперь, как и в самом деле дружно они живут, иногда тихо поют в два голоса «Із-за гори світ біленький», а зимой, если на дворе слишком холодно, Клим ни за что не выпустит жену из хаты, боясь, чтобы Хима не простудилась, — все заботы по хозяйству муж берет на себя. Вот он, одевшись налегке, звеня колодезной цепью, будто оковами, весело торопится с ведром в балку, к обмерзлому колодцу. Потом, возвратясь с водой, чтобы не напустить холода в хату, Клим старательно струшивает у порога хаты снег со своих громадных лычаков, сплетенных из ткаческих отходов (обувь, о которой люди нынешние и понятия не имеют). И все же, бедняга, не уберег свою Химу: ранней весной случилась простуда, и в несколько недель Химы не стало. Тяжко осиротел Клим. Отрастил усы, страшно исхудал, стал похож на Дон-Кихота. Остались ему теперь лишь колокола да память о Химе. Со временем и его самого переживет торновщанская молва о силе их любви. Вспомним и мы в дальней дорого, как звонарь брал свою захворавшую Химу на руки и выносил в теплые весенние дни из хаты на солнышко, и когда переступал порог, она ласково спрашивала его:

— Тебе, Климчик, не тяжело?

— Ты как пушинка, — отвечал ей и нес на топчанчик, специально для нее сделанный у куста сирени, благоухающего роскошными гроздьями цветов.

Клим знал, что жена любит цветущую сирень, и даже верил, что эти благоухающие гроздья могут облегчить Химину участь. Устроит бережно Химу на топчанчик и сам присядет возле нее.

— Вот тебе, Химочка, сирень… А вон тебе солнышко! — и кивнет в весеннее небо. — Прогреет тебя, хворость выгонит, только ж ты выздоравливай. Не оставляй меня одного.

А как ее не стало, долго никому словом не отзывался наш осиротелый звонарь, лишь навестившему его Художнику доверил свое горе и ему же открылся давно выношенной мыслью о том, что мертвых людей не бывает…

— Самый плохой человек и тот живет… Живет где-то там, — и показывал в землю. — Под нами живет. Будто в шахтах. Глубоко, глубоко. Где рогатые. Где судилище… А праведники, те — вон там, в заоблачных высях… Звезды — то их глаза!.. И Химины — как только ночь — оттуда на меня смотрят…

Другой бы в душе усмехнулся на это, но Художник к таким странным признаниям относился серьезно, во всяком случае, ничем не выдавал, что подвергает сомнениям те Климовы шахты-судилища и райские его небеса.

Зато и Клим Подовой был, пожалуй, единственным после Андрея Галактионовича, кто до конца и без колебаний верил, что рано или поздно, а друг его, этот неутомимый искатель вечных красок, достигнет цели, из какой-нибудь травки-былинки добудет-таки тот свой редчайший энкаустик или как там его? Клим был уверен, что Художник и сейчас владеет могучими силами волшебства и тайнописи, что способен он своей кистью черпнуть нужный ему цвет прямо от лазури неба и от пламенеющей над нашими глинищами утренней зари! Вот так изловчится, черпнет кончиком кисти и, прицелясь, положит свежую рдеющую краску на плотное серое Климово полотно…

Уверенность Клима в таинственных возможностях Художника усиливалась еще и тем, что, принявшись рисовать портрет Надьки Винниковной, делал он это именно в часы колдовские, предрассветные, когда неожиданно из сумрака, прямо из ночи встает заря, охватывая полнеба сполохами-отблесками, которые ложатся и на ветки сада, и на облик той, кого с дитем на руках Художник рисовал с молчаливым упорством. Только чуть зорька займется. Художник на месте, ранний птах, уже он колдует у Романова садка, поглядывая на восток. Велит Надьке выйти из-под ветвей, ставит ее лицом к пламенеющему небосклону, быстро настроит мольберт, взмахнет кистью в сторону зари, и цвет из нее раз, раз! — на полотно, на тот туго натянутый домотканый лоскут. Так это выглядело в клятвенно удостоверенных рассказах Клима Подового. Совсем недолго работает Художник, солнце еще и росу не выпило, а колдовство уже кончилось, иди себе, Надежда, гуляй до завтрашней зари, а сам он тоже пойдет колодец с журавлем рисовать или на пасеку поглядеть, как там Роман с пчелами начинает день.

Пчелиное селение чем-то напоминает нашу слободку: ульи стоят аккуратные, словно хатки-избушки, полные во всякую пору они своей сокровенной жизни. Рай! Медом и солнцем на пасеке пахнет все лето. День только начался, а пчелы уже одна за одной отправляются в свои степные странствия. К самым дальним цветам летят, к медоносным росам, нектарам. Даже из чертополоха извлекают медовую росиночку и с тихим золотым гулом понесут ее над степью в свою пчелиную слободу.

Благодаря пчелам, собственно, Художник и очутился здесь. Ведь кроме всего, что окрашивает своими корнями, листьями и плодами, Художнику для его еще не открытых, времени не поддающихся красок, нужен был, как уже говорилось, воск самый лучший, ярый, благодаря именно ему да каким-то другим пчелиным веществам краски будто бы и становятся вечными. А если за воском, то к кому же? Ясное дело: к Роману. На этой почве и подружились. Художник начал с того, что по просьбе Романа окрасил его ульи в цвет светло-синий, якобы приятный пчеле, брал кистью лазурь просто от неба и красил: «Век не слиняют — небо же не линяет». А на одном улье появился еще и остроусый Мамай-казак, который, как известно, никогда не спит и способен оградить пасеку от злого глаза.

Художник нарисовал его будто в шутку, сверх заказа:

— Пусть он тут вам ульи сторожит да на кобзе поигрывает…

О том, чтобы рисовать Надьку, сперва и речи не было, Художник вообще строго отбирал себе натуру, весьма разборчивым был относительно тех, кого бы он хотел увековечить на лоскутке крепкого своего полотна. В заказах недостатка не было, но принимал он их как-то нехотя, с хмурой миной на лице. Однажды на храмовом празднике попадья озерянская, пышная молодица в корсетке, в дукатах на шее, немалую плату предлагала этому привереднику, лишь бы изобразил ее, как есть, во всей красе, целый червонец сулила, если намалюет, однако Художник не прельстился ее дарами, сославшись на то, что сегодня он бесплатно будет качели рисовать. Нелегко его было склонить и сундуки размалевывать невестам в приданое, хотя это неплохо у него получалось, и от заказчиц отбоя не было. Зато Надьке Винниковной чуть ли не все лето посвятил, хотя картина с нее и небольшая получилась, размером с иконку, однако труда не жалел, все старался, не пропустил, кажется, ни одной утренней зорьки. По этой причине даже Мину Омельковича стала зависть заедать, и он, зная слабость Художника, как-то принялся соблазнять его только что взятой в лавке четвертинкой, которую наготове держал в руке:

— А вот меня вы бы могли срисовать не сходя с места?

— Вас? — Художник, оглядев крабовидную фигуру Мины и зажатый в его руке, сургучом запечатанный предмет искушения, тяжко отвернулся от четвертинки. — Мог бы, но не хочу.

И попробуй разузнать, почему он не хочет, чем ему Мина не подходит? Некоторых, кто сподобился, рисует даже бесплатно, недавно писал маслом деда Бобрика, человека, который всю жизнь занимался шорничеством, а теперь зачах, одряхлел, больше охал да причитал над своими хомутами:

— Жаль, с этим вот хомутом не управлюсь. Бригадир попросил из большего меньший сделать, чтоб лошаденке шею не разбивал и получалось ладно, а вот закончить, кажется, не успею…

— Чего же не успеете, дед?

— Переселяться надо… Покойница моя все чаще оттуда к себе зовет…

Так вот, этот дед Бобрик удостоился внимания Художника, для его бороды, видите ли, краски нашлись, а для Мины… Нет, отказывается он понимать капризы таких людей, хоть и обладают они талантом.

В свое время Художник согласился оформить декорации для терновщанских любителей сцены — вот эту заслугу, едва ли не единственную, Мина за ним признает. Выпросили девчата и хлопцы у матерей суровых полотен, сшили их вместе с мешковиной и, разостлав на всю ригу, пригласили умельца: нарисуйте декорации! Три дня топтался он по тем полотнам со своей щеткой, весь обрызганный краской, недовольный всеми, надвинув на самый нос свою измятую итальянскую шляпу, зато уж потом Терновщина таяла от восторга, когда однажды вечером клубная сцена открылась глазам невиданной живописью кулис: вербы, пруд и перелаз, луна и звезды в небе — все как живое!..

По-прежнему волновало Художника и лунное сияние, трудно уловимое кистью, и к жалкому кусту Климовой сирени был он небезразличен, — порой просто удивлял своим интересом к пустякам. Но больше всего души живописец вложил именно в то, чтобы нарисовать Надьку с дитем, а почему — об этом мы узнаем от него лишь со временем, уже в Козельске: считал, что ничего нет выше и достойней, как передать кистью красоту материнства.

Одним словом, полюбился Художнику хуторок с пасекой и садом: где бы ни бывал, куда бы ни направлялся, а завернет к Роману. Чем-то сошлись они хозяин и странник. Сядут вдвоем в тени на завалинке, и потечет неторопливая беседа о самом разном, а чаще всего о пчелах, об удивительно мудром устройстве их жизни, о строгих пчелиных законах и обычаях, долго будут приятели рассуждать о смысле странного танца, который пчелы порой устраивают возле улья после полета, и что означает тот их пчелиный танец? Может, то знак, куда другим пчелам лететь за нектаром, на каком расстоянии искать обильные медоносы, а может, другое что кроется в нем? Загадкой для обоих, Пчеловода и Художника, остается также и то, каким образом пчелы в полнейшей темноте улья создают столь удивительное строение (имеются в виду восковые засеки-соты для меда и цветочной пыльцы, где форма постройки прямо-таки идеально соответствует ее назначению). Эти архитектурные сооружения, возводимые пчелами, озадачивают Художника, ведь они даже математиков поражают своим совершенством.

— Гении. Несравненные зодчие… — говорит Художник в задумчивости. Откуда это у них?

— Надо будет спросить, — улыбается собеседник.

Сидят, толкуют, а там, глядишь, и вечерняя зорька угасла, тает степь в просини летней ночи, сад стоит тишиной завороженный, ни один листик не шелохнется, мироздание словно вслушивается в себя, уходя своими тайнами в запредельное. И эти двое людей, допоздна засидевшись, при мерцании звезд, будут вновь и вновь возвращаться к загадкам бытия, вслух размышляя о безграничности звездных просторов, как бы лишенных движения, хотя сегодня каждый из нас почти реально ощущает неудержимый полет своей планеты, куда-то несущейся среди других небесных тел.

— Пчела — загадка, звезда — загадка, а человек разве нет? Тайна из тайн, — размышляет Художник. — Некоторые говорят: человек — это пучок мускулов… Допустим, но разве это все? Не лучше ли было бы сказать: пучок мускулов, полведра крови да еще безмерность души…

Ни одной утренней зорьки Художник наш не проспал. Удивительно рьяный был в работе. Чуть забрезжит рассвет, зардеется небосклон, он уже стоит у яблони на своем излюбленном месте и отблески зари кистью — на полотно, на полотно! На щечки младенцу и его матери, и на росистые яблоки, свисающие над ними венком, — даже на мокрых листьях отблески зари — Художник осторожно накладывает их, едва кистью касаясь… Именно так, по сведениям Клима-фантазера, и совершался творческий процесс у живописующего нашего чудодея: глядь на ту, что под яблоней, глядь на пламенеющий заревом восход, кистью раз! раз! черпнет зари, и на полотно, запечатлевая на нем красу молодой матери.

Океан надвигается на нас сумраком туч. Густою мглой заволокло дорогу и леса, смеркается вокруг, кажется, вот-вот, и будет совсем темно, наступит ночь. Трасса перед нами уже не та, что вела сюда: для обратной дороги Заболотный решил выбрать иной маршрут, отыскав на карте автостраду под другим номером, и хотя расстояние осталось примерно таким же, однако движение здесь, по предположению Заболотного, скоро спадет, значит, снизится загазованность трассы и можно будет чувствовать себя свободнее.

Заболотный не ошибся, дорога тут и в самом деле пошла более открытая, меньше стало всяких неводов-заграждений, которые, как он теперь признался, и ему действовали на нервы… Пейзаж изменился, бегут мили необжитых просторов, лесистых холмов-дюн с какими-то вышками вдали среди сосен. Ни реклам, ни торговых центров на обочинах трассы, природа стала тут как бы ближе к человеку, неизвестно только, что несет нам эта туча, которая надвигается со стороны океана, поднимаясь над лесами и холмами…

— Кажется, ураган надвигается, — поглядывает на тучи наша юная спутница. — Чаще всего они заходят со стороны океана.

— Испугалась? — улыбается Заболотный.

— Ничуть, — отвечает Лида, и по задорным искоркам в глазах видно, что эскадры этих облаков и в самом деле не пугают ее.

Странное дело, но после Арт-Музеума девчушка как-то приободрилась, будто все там сложилось удачно, будто и вправду мы увидели ту, давно ожидаемую, к которой так стремительно мчались, Мадонну.

— «…И цветы, и шмели…» — начинает Лида вдруг вспоминать чьи-то строки и обращается к Заболотному: — Кирилл Петрович, а дальше как? Вы когда-то на берегу океана читали…

— О, ты памятливая… «И цветы, и шмели, и трава, и колосья, и лазурь, и полуденный зной… Срок настанет…» А вот дальше забыл, — усмехнулся он и после паузы посуровевшим тоном выдохнул одним духом, глядя вперед, в лобовое стекло, за которым темнели тучи: — «…И забуду я все — вспомню только вот эти: полевые пути меж колосьев и трав…» — И, чуть помолчав, взглянул в сторону океана. — А дождь все же будет!..

Туча темнеет большая, будто в детстве. Черная, с беловатыми клочьями по краю, может быть, даже градовая, она, разбухая, седеет прядями рядом с нами во всей своей грозной силе.

— Неужели не проскочим? — говорит Заболотный, не сводя с дороги глаз.

— Какой вы счастливый, — говорит Лида неожиданно. — Сколько хороших людей встречалось вам в жизни… Вы жили на теплой планете.

— А ты разве нет, не на ней живешь? Считаешь, что сейчас похолодало? — спрашивает Заболотный, но девочка молчит.

— Вот ты наслушалась, Лида, о нашем прошлом, — говорю я ей. — Каким оно кажется тебе? Ты и вправду находишь там что-то заслуживающее внимания?

— Конечно. Я столько узнала и людей, и вообще… Один Роман-степняк чего стоит… А Надька, как она была добра к вам… я будто вижу ее, молодую, улыбающуюся мать…

— И Надька, и отец ее — те люди жили в согласии со своей совестью, — раздумчиво говорит Заболотный. — А тот, кто с совестью в ладах, он-то, Лида, и есть настоящий человек, а не бутафория! Ты как считаешь, Лида?

— Так и считаю.

— А мы вот с ним, с моим другом, в каком виде там предстаем? — даже вроде заискивающе спрашивает Заболотный. — Какими нас находишь? Положительными или не совсем?

— Вам видное.

— А все же? Если бы мы, представь, большинством голосов избрали тебя маленькой богиней совести… Что бы ты сказала о нас тогдашних? Наверное, подверглись бы очень суровой критике?

— Не очень, но…

— А без «но»? В самом деле: ну что бы ты изрекла?

— Что? Что стыдно мне за вас! — вдруг выпаливает девчонка. — Да, да, стыдно! Вели же вы себя… сами знаете! Такой правдолюб, седой рыцарь, как мама о вас говорит, а чтоб Надьку защитить… А Настусю! И это называется в согласии с совестью? Это честно?

Заболотный вроде бы даже обрадовался. Обернулся ко мне повеселевший: ишь как врезала маленькая наша богиня… Наотмашь… без дипломатии!

А вслух сказал:

— Мерси за откровенность. Что ж, сами напросились…

То, что давно могло бы забыться, быльем порасти, внезапно настигает вас где-то на другом краю планеты… И никаких скидок богиня совести вам не делает, никаких смягчающих обстоятельств во внимание не принимает…

— Ну, пусть детьми были, пусть силенок не хватало, это понятно, — смилостивилась Лида. — Это еще можно учесть. Но ведь вы даже и не пытались хоть как-то заступиться за них! На глазах произвол творился, а вы… Разве неправду говорю?

Мы молчим.

И девчонка молчит, но какое-то иное у нее, чем у нас, молчание.

Первая капля разбилась о стекло, за ней ударила, расплющилась вторая… Так и не удалось проскочить! Дождь припустил, забарабанил по стеклу, ослепляет водой, Заболотный включает щетки, потому что все стекло уже залито, дорога едва видна. Прорвало небо. Не ливень — просто шквал воды: хлещет, как в тропиках, льет как из ведра! Чувствуется, что машине труднее двигаться, теперь ей нужно куда больше затрачивать сил, пробивая толщу встречных водяных потоков. Сверкнуло ломаной молнией в облаках, и небо прямо над нами грозно разрядилось мощным раскатом.

— Прячем антенну, братцы, — говорит Заболотный, нажимая на соответствующую кнопку, и рассказывает случай, которому был свидетелем в прошлом году: около бензоколонки во время грозы молния ударила в антенну одной из передних машин, от сильного разряда стартер сам включился и завел двигатель… Машина пошла! Представляете, какой поднялся переполох: несется легковушка, мчится на бешеной скорости, а за рулем — никого!..

Тараним воду, ливень волнами бьет, хлещет в лобовое стекло, свет расплывается в седой метели, из-под колес машин, пашущих впереди воду, навстречу нам обрушивается сплошной бушующей массой водяная пыль, грязь. За нами точно так же кому-то в радиаторы, в стекла выстреливают каскады мутной воды, разбитой и отброшенной нашими колесами… Вся дорога сейчас сплошная водяная круговерть, сизая пучина, воющий напряженный прорыв металла сквозь дождевой заслон…

Но кто сказал, что тут пешеходов нет? Обочь трассы, согнувшись, стоит человек, вернее, подобие человека, скрюченный знак вопросительный. И этот знак нам тоже подает какие-то знаки, словно хочет трассу остановить.

— Он голосует!

— Хиппи!

Хиппи в большинстве случаев патлаты, а этот бритоголов, в каком-то пурпурном балахоне до пят, вода с него так и стекает ручьями, плещет да хлещет…

Из двух распространенных способов голосовать — два пальца вверх или те же два рожками вниз — наш встречный избирает последний, что означает: подвезите за спасибо, за душой ни цента…

— Не люблю подбирать этих немытых хиппиусов, — говорит Заболотный, тормозя, — но как его оставишь? Все-таки сородич по планете.

И уже дверца открыта.

— Плиз!

Целая куча мокрого, неуклюжего вваливается на переднее сиденье, сильно же искупало беднягу — промок до костей!

Лида испуганно наклоняется ко мне, она встревожена: не тот ли это, что порезал Мадонну?

Вряд ли. Почему-то не верится. Что-то есть в этом хиппи, с первого же взгляда он почему-то вызывает сочувствие и доверие. Это его смущение из-за того, что наследил в машине, и без конца повторяемое «сенк′ю» как-то располагают к себе, не дают оснований подозревать в нем злоумышленника.

Мог он быть одним из приверженцев Кришны или Заратустры, принадлежать к какой-нибудь восточной секте или, скажем, к тем, кого мы не раз видели по вечерам на углу огромного билдинга, где они, бритоголовые, в таких же вот пурпурных хламидах, как этот, став полукругом, притоптывая босыми ногами, протяжно и грустно распевают непонятные для прохожих древние, быть может, еще санскритские гимны… Вполне вероятно, что участники этих сборищ перед тем нарочно изнуряют себя, потому что вид у них такой, будто только что выбрались из больничных палат: глаза ввалились, лица при лампах дневного света белеют как-то лунно, стеариново. Однако этот, хоть и в хламиде, и бритоголовый, оказывается, не имеет ничего общего ни с богом Кришной, ни с сектами Востока. Он сам по себе. Студент-философ, он верит в вечный абсолют, в творческую сверхсилу и ищет ее приметы и воплощения в окружающей действительности.

Новый наш пассажир простуженно шмыгает носом, мокрые уши его как-то несуразно оттопырены, а на бледном, с правильными чертами лице выражение тихой беззащитности и покорности. В первые минуты он осматривается почти испуганно, будто попал не в машину, а в какую-то клетку, его беспокоит бумажный «бэг», стоящий внизу, парень боится его помять или запачкать, а там и в самом деле кое-что осталось из запасов провианта, которым щедро снабдила нас в дорогу Соня-сан.

Когда Заболотный предложил незнакомцу сандвич, он не отказался, взял, жует, хотя и без особого аппетита. Искатель вечного абсолюта, промокший под ливнем до нитки, он не производит отталкивающего впечатления, ничего в его лице и манерах нет развязного, вульгарного, как это порой можно заметить в поведении и в самоуверенных физиономиях его ровесников. Нет и коварства или криводушия в этом лице, напротив, что-то есть в нем естественное, почти детское доверчивость, мальчишеская бесхитростная чистота… Учился в колледже, и хотя не доучился, однако свободно владеет несколькими европейскими языками, в том числе и славянскими, способен также прочитать в оригинале древнеиндийские тексты, впрочем, несмотря на это, нашей стороне не сразу удается достичь с этим путешествующим полиглотом взаимопонимания. Откуда и куда? Заболотному это крайне желательно выяснить, так же как и то, что именно выгнало парня в такую непогоду «на просторы эпохи». И почему пешком? Машину украли, что ли? В голосе Заболотного, когда он расспрашивает, слышны кроме внутренней улыбки так же и нотки сочувствия, и, уловив искреннюю его заинтересованность, юноша сразу проникается доверием, позволяет себе откровенность почти интимную. Оказывается, не первый день он курсирует по этому мрачному отрезку трассы, меж пустынных дюн и лесов, ведь именно где-то здесь произошел тот трагический инцидент, та ужасная катастрофа, о которой столько писали в газетах, когда в непроницаемом тумане да еще в ночную пору какой-то автомобиль по неизвестным причинам внезапно остановился и на него, ничего не ведая об опасности, на огромных скоростях стали налетать из тьмы и тумана десятки других машин, многотонных грузовиков, цистерн… Можно лишь представить себе железный тот хаос, ту гернику трассы, где вместе со многими другими погибла и его девушка, его любимая Кэт.

— Но ведь могло случиться, что кто-то и спасся? Как вы думаете, сэр? — Взгляд юноши с надеждой обращается к Заболотному.

— Вполне вероятно, — замечает серьезно Заболотный и вспоминает случай, когда в Андах разбился о скалы многоместный лайнер с пассажирами, и хотя считали, что все летевшие погибли и розыски были прекращены, однако со временем выяснилось, что погибли не все, некоторые уцелели, расползлись по лесам.

— Иметь хотя бы искру надежды… О, как это важно! Благодарю вас, — юноша облегченно вздохнул…

Во всяком случае, он не собирается прекращать поиски, пусть это кое-кому и кажется бессмысленным. А остаться без Кэт, потерять ее в расцвете чувств, в зените любви — это не бессмысленно? Ведь без Кэт его существование вообще теряет какой бы то ни было смысл! Пусть рождены были на разных континентах, воспитывались в разных обычаях и традициях, но ведь как безошибочно почувствовали они — средь всего человечества! — свое предназначение друг для друга, созвучие своих внутренних миров! После колледжа у них было твердое намерение вместе отправиться в Индию, найти причал своему счастью где-то на берегах Ганга, ведь предки его Кэт происходили именно из тех мест и сама она своей смуглой красотой напоминала ему золотой кувшин на берегу священной ночной реки… Если есть в подлунном мире девушки, сотканные из лунного сияния, то не там ли они обитают, у берегов Ганга, не там ли ходят по ночам за город купаться и долго стоят на пологом речном берегу, и впрямь напоминая золотые кувшины, стоят, сложив руки на высокой груди, и ждут, ждут… Исполненные затаенной пылкости и страсти, вбирают в себя мудрый покой природы, грудь их ласкает теплынь напоенной жизненной силой ночи, среди которой одни лишь они, те индийские мадонны, способны оценить целительность любви. И пусть после долгого ожидания пылают они в любовном огне лишь один миг, но этот кратчайший миг для них равен вечности!

Возбужденная его речь оборвалась неожиданно, когда ему показалось, что Заболотный догоняет какую-то из идущих впереди машин, приближаясь к ней на опасное расстояние.

— Вы тоже? — произнес наш попутчик с тревогой. Убавьте скорость… Убавьте, убавьте… Je vous pris[4],- добавил он почему-то по-французски.

— Вам страшно?

— Я беспокоюсь и о вас тоже…

— Вы нас совсем не знаете.

— А вы себя знаете? Вы постигли себя? А вдруг вы совсем не те, кем себя представляете? Да, да, вдруг вы иные?

На какое-то время в машине воцарилась тишина. Странность услышанного, кажется, и на Заболотного произвела впечатление. И хотя он, уважив просьбу чудаковатого незнакомца, все же чуть сбавил скорость, но сделал это плавно, тут же пояснив:

— При плохой видимости резко сбавлять скорость опасно, об этом знает каждый на трассе. Если притормозишь внезапно, сразу же налетят, собьют следом идущие… У дороги свои законы, и мы им подвластны.

Юноша нервно вздрогнул, его словно осенила в этот миг какая-то важная для него мысль.

— Так не в этом ли разгадка повсеместных глобальных ускорений? Опасности постоянно рядом с нами — летят, догоняют… Тьма-тьмущая их наседает!.. И хочешь не хочешь, а мчись, гони, чтобы не налетели, не раздавили, как мою несчастную Кэт! — последние слова всхлипом боли вырвались из его груди.

Он откинулся всем телом на спинку сиденья, кажется, внезапная усталость и эта боль вмиг истощили его. Разбереженное горе, видимо, снова вернуло к прежнему его мысли, в голосе появилась гневная сила.

— Однако должен быть где-то предел этим нарастающим скоростям, этой гонке гонок? Речь идет, разумеется, не о том, чтобы искусственно сдерживать самих себя, возвратиться в эпоху дилижансов — я не верю, что кто-то будет в состоянии создать «неподвижное общество», — но перевести дух, оглядеться вокруг, проверить свои контакты со средой и не пора ли наконец дать гуманное направление возможностям человеческого гения?

Чувствуется, что нервы нашего попутчика вконец расшатаны, что ему и вправду нестерпимо видеть, как люди, точно обезумев, мчат и мчат куда-то сквозь ливни и туманы, охваченные яростью гонки, несутся на бешеных скоростях, одержимые, кажется, одной лишь жаждой — мчать, лететь, перегонять других, пусть даже в непроглядном тумане, в кромешной, губительной тьме! И это те, кто считает тебя венцом творения! Гонка все больше нарастает, хайвеи задыхаются, и куда от всего этого податься, куда? Как и его Кэт, он тоже убежден, что разве лишь на берегах Ганга или в Гималаях, среди людей первобытно добрых, простых, непритязательных, еще можно постигнуть смысл и привлекательность жизни. Чувствуется, что какая-то неутолимая внутренняя жажда то и дело заносит его фантазию куда-то далеко, в край вечного приволья, где все иначе, где райские дуновения лелеют каждый цветок, где исчезает тоска и страх перед судьбой, перед непостижимостью мироздания. Где-то там можно спастись от нелепости и жестокостей слепой этой гонки, ведь еще не все потеряно, еще можно найти какие-то истины, близкие к истинам вечной гармонии, и он их будет искать на первых тропках человечества, под звездами мудрых брахманов!

Заболотный тем временем продолжает таранить ливень. Сжав губы, не сводя взгляда с трассы, он как-то даже весело таранит эту нескончаемую дождевую круговерть. Из-под колес передних машин еще тяжелее бьют буруны, на лобовом стекле у нас потоком льется разбитая щетками вода, тяжесть ее чувствуется на кузове, на колесах. Заболотный весь подтянулся, ему, видно, нравится держать в руках силу, таранящую, пробивающую ливень. Трасса плещется, шипит, гудит. На параллельном полотне тоже несутся потоки машин, вылетая нам навстречу, быстро разбухая на лету клубками желто-белых огней в туманных космах, с шумом и силой пролетают мимо нас, взвихривают воду. Время от времени ливень стихает, дорога тогда обретает даль, вся она багрово течет в гроздьях мокро поблескивающих рубинов. Их множество впереди, сигнальных светил, непрерывно от нас удаляющихся. Они где-то там сливаются в едва рдеющие галактики, подвластные лишь движению точек-туманностей.

— А мне жалко таких, как этот, — говорит Лида чуть застенчиво, предполагая, что случайный пассажир не поймет нашего языка. И действительно, вид у него совершенно отсутствующий, словно он пребывает в каком-то трансе. Мы догадываемся, что его просто укачало, клонит ко сну.

— Несчастные дети всепланетного похолодания, — говорит Заболотный, мельком бросив взгляд на парня, уже дремотно понурившегося. — Советов много, прогнозов еще больше, а тем временем молодые люди в расцвете сил губят себя, валяются по всем паркам, глядя на мир, как в пустоту, с туманом равнодушия в глазах… Разные есть среди них. На минувшей неделе встретили с Соней в музее одного такого типа. Перед полотном Джорджоне стоит, жвачку жует. Неопрятный, патлатый, вроде махновца, на голой груди модные дешевые висюльки работы индийских ремесленников, а вот во взгляде что-то чистое, самоуглубленное… Я даже позволил себе спросить: почему он тут? Что привело его к этим давним полотнам? И знаете, что он ответил? Я, говорит, из тех, вероятно, для вас и смешных, кто верит в спасительную миссию искусства. Да, верю. Ибо, если что и способно в наше время всколыхнуть, укрепить и даже озарить души, то это, он считает, свет искусства. А для людей сейчас самое необходимое — встряска совести, чтобы пришло просветление…

— Уже ночь? — проснувшись, нервно спросил наш пассажир, он все-таки успел вздремнуть. — Так рано ночь?

Заболотный успокоил его, что это сумерки от туч, до ночи далеко…

— Я только что видел Кэт, — сказал парень с облегчением, — Мы с ней очутились среди атлантов… — Хиппи изучающе посмотрел на Заболотного: — Что планету когда-то населяли атланты, вы верите в это? По-моему, вы из тех, кто должен верить в атлантов…

— По крайней мере, в атлантов духа, — улыбнулся Заболотный.

— Атланты были, даже если Атлантиды и не было, — уверенно сказал наш попутчик. — Последнее из их племен, атлантов-гуанчей, конкистадоры уничтожили на Канарских островах уже на заре новой истории… Могучих, красивых, доверчивых людей, которые, подобно птицам, разговаривали только на языке свиста, безжалостно истребила шайка пигмеев-завоевателей, имевших единственное преимущество — огнестрельное оружие в руках… И это явилось началом глобального падения. С тех пор наша планета уменьшилась. И продолжает уменьшаться! Она — как шагреневая кожа: с каждым новым, грубо удовлетворенным желанием мы сами укорачиваем ее, сами уничтожаем наследие атлантов, этот, во времена Адама всем нам подаренный рай. Светлые реки отравляем, небо сделали свалкой нечистот… Шестнадцатое столетие, вершина Ренессанса, когда весь мир был озарен гениальными полотнами, разве это было так давно? И вот прошло несколько веков, и мадонн уже не рисуют, их больше воруют, продают. Психопаты набрасываются на них с ножами… Так удивительно ли, что мы с Кэт чувствуем ко всему этому непреодолимое отвращение, что нас только и тешит мечта отыскать следы золотого века человечества, ступить ногой в те заповедные края, где реки еще чисты, где все изнемогают от любви, где миг приравнивается к вечности и в страсти поцелуя открывают суть божества! Кэт, я считаю, духом даже сильнее меня, она совсем не знает депрессий и убеждена в цикличности бытия, в неизбежности «ночей брахмановых», после которых мир вновь наполнится утренней силой цветения и забудется ужас потопов, безумство саморазрушений. После грязи и смрада истребления, после всех этих дьявольских взрывов, бедствий, глобальных помрачений вновь зажужжат над миром пчелы, опьяненные нектаром райского цветка, и добрые гении будут жить в каждом деревце, растворясь в ласковом дуновении ветра, в ароматах налитой здоровьем, усеянной цветами земли!..

Странное дело, о своей Кэт он говорил сейчас как о реально существующей, будто для нее и не было катастрофы, может, он верил в бестелесное существование человеческой субстанции и, очевидно, считал вполне естественным предположить, что Кэт его и сейчас где-то там бродит под ливнем в сумерках сосен и холмов, ждет не дождется встречи с ним.

Ливень со временем заметно поутих, на дороге стало виднее, она вся открылась, до самой кромки темных, низко проплывающих над лесами и дюнами туч. И своим неудержимым движением, миганием летящих бессчетных огней дорога теперь еще больше напоминала какую-то фантастическую реку. Пассажир наш, казалось, только сейчас стал соображать, где он и куда несет его это трудное и суровое в своей непреодолимости движение трассы. Говорил тихо, будто сам себе:

— Вся жизнь человеческая — это, собственно, движение… Движение к одиночеству. И куда свернешь с этой необратимой трассы?

Но Кэт, она для него, как видно, существовала, пусть даже в каком-то бестелесном образе. Потому что, припав взглядом к лобовому стеклу, он время от времени повторял куда-то в сумерки:

— О Кэт! Моя золотая Кэт…

Лида, внимательно ловившая каждое слово попутчика, вдруг спросила, известно ли ему, что произошло в Арт-Музеуме. Какой-то маньяк порезал «Мадонну под яблоней»… Юношу это нисколько не удивило, ведь подобные случаи, по его мнению, вполне в духе времени. В Риме от руки вандала получила повреждение даже «Пьета» Микеланджело…

— Это же век преступлений, — добавил он твердо.

Потому-то они с Кэт и решили оставить этот географический пояс и спасаться бегством в края иные, желанные, где мудрую тихоструйную реку озаряет молодая луна, напоминающая рогами своего серпа бивни дикого слона — элефанта! Озаряет воды ночные и теплую плодородную тишину полей, где и они с Кэт наконец услышат серебристый смех счастья, создадут свой собственный оазис нежности и любви…

Над трассой все еще нависают целые гряды туч, взвихренных, неспокойных, то и дело озаряемых грозовыми разрядами. Юная спутница наша, которой хоть и случалось видеть в другом полушарии настоящие тайфуны, сейчас после каждого раската грома, при вспышках молнии боязливо ежится, ее, наверное, тревожат и эти, низко нависшие над трассой тучи, и могучие сполохи грозового света из-за угольно-темного леса, при которых все сооружение неба будто покачивается, дрожит, становясь угрожающе шатким, по крайней мере, у нас впечатление, что небо и впрямь содрогается. Лида время от времени бросает через заднее стекло короткие взгляды на трассу, и нам понятно, почему она оглядывается: девочке хочется убедиться, что за нами никто не увязался. Для детей дипломатов это стало почти привычкой — быть все время в напряжении, и Лида не является исключением, она тоже, подобно другим, привыкла жить в состоянии натянутых нервов, в постоянной настороженности, чаще обычного оглядываясь, к чему-то прислушиваясь.

Вот и сейчас, наклонившись к Заболотному, спрашивает, понизив голос:

— Вам не кажется, что за нами кто-то увязался?

Заболотный всматривается в зеркальце, где отражается дорога.

— Никого, Лида, — говорит спокойно. — На этот раз лишь обычный поток машин.

Попутчик наш вдруг, словно кого-то заметил, просит Заболотного остановиться. Машина, выведенная из потока, замерла на краю полотна. Парень поблагодарил и, подобрав свою хламиду, с виноватой улыбкой выскользнул на обочину трассы, хотя поблизости ни одной живой души, не видно ничего, кроме густой черноты сосен.

Лужи, мокрые кусты, взвихренные ветром, а чуть дальше, между дюнами, кучей лома лежат в назидание водителям изуродованные машины… Не раз уже они встречались нам вдоль трассы, подобные кучи исковерканного железа, их нарочно не убирают, это как знак предостережения!

Темная громада сосен, дюны и возле ржавой кучи лома ссутулившаяся опять вопросительным знаком — жалкая фигура с непокрытой головой, в пурпурной хламиде.

— Какой он несчастный, — тихо сказала Лида, снова съежившись при вспышке молнии.

Так и оставляем его в тревожной тьме на обочине дороги со щемящим, горьким осадком на душе. Как неожиданно возник было перед нами из дождя, так снова в нем и скрылся, мигом растворившись в вечернем тумане, сам став туманом среди мокрых темных лесов…

Наконец мы вырвались из-под ливня, и Заболотный теперь нажал, как он говорит, «на всю железку».

— Попробуем догнать потерянное время!

— Попробуй, хотя это еще никому не удавалось…

Ливень ощутимо выбил нас из графика, однако через несколько десятков миль под шинами внезапно зашелестела совершенно сухая дорога, тут, оказывается, и не капнуло, дождь пронесло стороной. Теперь друг мой дает себе волю — это уже не езда, это полет! За стеклом все слилось от скорости и ночи. Тараним темноту, бескрайнюю, бесформенную. Несемся, отделенные от нее лишь оболочкой этой летящей нашей «капсулы», где царит уют, теплится жизнь и витают разные мысли. Где он заночует, этот парень, оставшийся в мокрых лесах искать свою любовь? И есть ли в природе такая творческая сверхсила, которая могла бы помочь бедолаге в его положении?

Лида шмыгает носом в углу — плачет, что ли?

— Лида, ты чего?

— Ничего, это я так… Тетю Соню вспомнила. Столько у нее там сейчас волнений…

— Такой характер, — говорит вроде бы даже неодобрительно Заболотный. Пока ты в дороге, все ей кажется, что с тобой обязательно случится какой-нибудь эксидент… И как ты ей отсюда объяснишь, что задержал нас обыкновенный ливень, хоть, впрочем, и непредвиденный…

— Может, Софья Ивановна к нашим пойдет? Или в кино?

— Где там, дома будет сидеть да прислушиваться, ты же ее знаешь… Ждать не устанет, пусть хоть целую ночь… Тоже натура, как у тура… — И хотя говорит это Заболотный почти сурово, однако в голосе его слышится затаенная нежность.

Своими отношениями супруги Заболотные порой меня просто умиляют. За шутками, за иронией, даже за какими-то ссорами улавливаешь глубину настоящего чувства. Каждый раз замечаешь, как они дорожат друг другом, быть может, это именно тот случай, когда уместно говорить о полнейшем семейном согласии, о гармонии душ. Иногда посмотришь на них, будто только вчера поженились, хотя имеют двух сыновей, оба сейчас на Родине: старший — курсант мореходки, а младший учится в школе-интернате для детей дипломатов, еще год, и тоже получит аттестат зрелости… Заболотные уже завершают положенный им срок пребывания здесь, и сейчас они живут надеждой скоро быть дома, где, как Заболотный подчас похваляется, он осуществит наконец свою давнюю мечту — заведет ульи, станет пасечником, и притом непременно с научным уклоном, а Соня-сан будет при нем ассистенткой.

Одним словом, ждет их нектарная идиллия, о чем хорошо известно и этой Лиде Дударевич, чья поддержка фантазиям Заболотного уже обеспечена хотя бы потому, что речь идет о доме. А девочка остро, даже еще острее, пожалуй, нежели взрослые, переживает разлуку с родным краем, с бабушкой, чью нежность при всем желании не могут заменить все ее здешние покровительницы. Некоторое время Дударевичи жили в гостинице, заселенной преимущественно людьми преклонного возраста, приветливыми старушками, которых спроваживают сюда их взрослые дети; там-то, в гостинице, кроткие эти бабули одиноко и доживают свой век, коротая дни в условиях пансионных, казалось бы, вполне терпимых. Люди среднего достатка, они не ощущают особых материальных затруднений, но постоянное одиночество, эта тоска, это отсутствие родных… На склоне лет, в пору критическую — и вот так! Жизнь без внуков, без детского окружения, жизнь без никого… На дипломатских детей несчастные старушки просто охотятся, подстерегают со своей нежностью, когда малыши возвращаются из школы, чтобы подойти к ним, погладить по головке, что-то спросить… «Из какой ты страны? Кто твой отец, кто твоя мама?» Не раз Лида чувствовала на своей головке прикосновение чьей-то сухонькой теплой руки, видела перед собой незнакомую мучительную старость с непритворной добротой в глазах, и каждый раз ей было не по себе, даже, неизвестно почему, чувствовала стыд, неловкость и боль от изъявления накопившейся ласки со стороны этих совершенно незнакомых людей. И вот теперь, признавшись нам, как она старалась иногда избегать встреч с этими гостиничными чистенькими бабулями, Лида, запоздало сожалея, вздохнула:

— София Ивановна была права, говоря, что я поступала с ними нехорошо! Теперь я понимаю, что надо было иначе… Они от одиночества подстерегают нас, дипломатских, чтобы сунуть шоколадку или погладить тебя по головке, будто родную внучку.

Образ Заболотной, видно, не покидает сейчас Лиду. Вспомнив какой-то случай, девочка принялась изображать довольно остроумно, как однажды, порученная матерью Соне-сан, она летела с ней из Токио и какого тогда страха натерпелись обе, когда их самолет попал в грозу: вот уж где был эксидент! В салоне стало совсем темно, только молния бьет раз за разом… То потемнеет, то снова за иллюминатором слепящие вспышки но всему крылу. Пассажиры были охвачены ужасом, больше всех перепугался тогда их сосед, кругленький такой бизнесмен из Гонконга, бедняге показалось, что от удара молнии уже загорелось крыло.

— А Соня-сан хоть и сама дрожала в испуге, однако смешно так его успокаивала: «Пожара не может быть, сэр! Я знаю, ведь у меня муж летчик!..»

— Серьезный аргумент против молнии, — улыбнулся Заболотный.

— Лететь в самолете сквозь грозу — это и вправду жутко, — рассказывала Лида, — С того раза летать боюсь, но, если бы это рейс домой, согласна хоть сейчас. Скорее бы уже к своим! А там Крым, Артек! Кирилл Петрович, вам в детстве приходилось бывать в Артеке?

— Далеко он был тогда от Терновщины.

— Ах, мистер Кирик… Везде были, все видели, а с Артеком разминулись.

— Что поделаешь… Кроме того, быстро мы тогда из артековского возраста выходили.

— Помню, еще до школы меня мучил один вопрос: что будет, если все люди одновременно вырастут? Если все, кто есть на земле, станут взрослыми?

— О, это было бы ужасно.

— По пути в Артек, Кирилл Петрович, мы непременно заедем посмотреть на вашу Терновщину… Вы же с тетей Соней обещали мне. Приглашали даже на свою будущую пасеку…

— Слово не меняем.

— Я просто мечтаю увидеть эту вашу Соловьиную балку, и вербы под кручей… и среди них беленькую виллу Заболотных.

— Вилла, правда, не с паркетами — с глиняным полом. Зато он у нас там травкой зеленой устлан… И хоть моря нет и колдобины высохли, однако воздух: пей — не напьешься!.. Ах, Лида, Лида…

— Нет-нет, я должна там побывать.

— А как же! Непременно побываешь.

А что, пусть бы и в самом деле увидела девчонка нашу Терновщину, да еще такой, какой она предстала передо мной и Заболотным в один из последних наших приездов: весенняя, в цветении садов, с воздухом, и в самом деле удивительным, льющимся прямо в душу… Вышли мы тогда с ним за школу, в степь, вдохнули полной грудью и переглянулись.

— Ах, дышать бы и дышать!.. Нигде так не дышится…

— Организм, что ли, настроен на этот воздух? Льется в грудь сама жизнь…

В тот же день предстали нашим глазам будто уменьшенные, щемящие душу балки, холмы и степная дорожка, освещенная для нас когда-то красными яблоками, разложенными на столбиках. А среди степи на переднем месте хуторок тополями к небу тянется, стройными, высокими, как тогда!

Еще в селе нам сказали:

— Яворову балку вряд ли узнаете… Такое это, видать, место живучее: пеньки несколько лет торчали после Романового сада, при немцах там больных лошадей пристреливали, а теперь снова на той Романовщине жизнь, целый хутор вырос… Правда, называется иначе: полевой стан или лагерь. Пристанище наших механизаторов.

Не могли же мы это место не проведать…

Стан как стан: между тополями просторный двор, на нем аккуратно самоходные комбайны выстроились, ожидая страды; под огромным длинным навесом тоже полно всякой техники, которой мы и названий не знаем. А дальше, по дороге в ложбину, весь в кипении цвета белеет сад. Тихий, полный солнца, и пчела где-то в лепестках чуть слышно гудит…

— Кирилл, где это мы очутились?

— В самом деле, где?

Не снится ли нам пчелиный виолончелевый этот гул и солнцем залитое праздничное это цветение, такое тихое, что и лепесток не упадет? И нигде никого. Лишь ласточки мелькают, прошивают подворье туда и сюда, где-то у них гнезда под навесом, и под крышей хаты, видимо, тоже… Хата куда больше той, что когда-то стояла на этом месте и приветливо впускала нас, когда мы, утопая в снегу, со звездой приходили на рассвете сюда щедровать… Только окнами и эта стоит к слободе, к солнцу, а вдоль побеленной стены к самому краю хаты тянется цветник, целое лето тут пламенеют розы — красные, точно жар, «Майор Гагарин» и ни с чем не сравнимые желто-золотистые, цвета солнца, с целой гаммой оттенков «Глория Дэй»…

Из глубины сада, из того сияющего цветения, пригибаясь под ветками, медленно приближается разлапистая фигура в теплой, несмотря на жару, фуфайке, с берданкой через плечо, какой-то нелепой среди этого цветущего сада, среди безлюдия и тишины, где одни только пчелы жужжат… Что же это за страж такой мрачный, что издали, недоверчиво, цепко приглядываясь к нам, то и дело стряхивая на себя берданкой лепестковый цвет, пробирается в нашу сторону согбенно, с лицом эллинского сатира, в котором, однако, угадывается нечто нам знакомое?

Да это же Мина Омелькович! Ссохся, сжался, но даже не поседел, стал серо-бурый какой-то…

— Я вас из сада давно заметил, по нарочно притаился: ну-ка, думаю, что они будут делать? — говорит он, когда мы уже сидим все втроем в тени на веранде, — На свадьбе гуляли? Знаю, знаю. Ялосоветка сына женит, только меня позвать забыла… Когда старший братан твой, бросил взгляд Мина Омелькович на Заболотного, — дочку отдавал за агронома, так все-таки догадались Мину позвать, а эти молодожены… Да я и не пошел бы. Во-первых, не на кого пост бросить, хоть оно, известное дело, комбайн никто не украдет. А главное… Больно насмешливый у тебя племянник, Кирилл, в «Перец» бы ему писать. Правда, ты и сам такой же, все вы, Заболотные, отродясь насмешники… — И вдруг из-под ощетинившихся серо-бурых бровей не по-стариковски острый взгляд на Заболотного. — Неужели и вправду ты больше десятка чужих языков знаешь?

— Не считал. Может быть, и знаю.

— Ну-ка, поговори со мной на каком-нибудь, — оживился Мина. — На самом непонятном языке заговори! Так, чтобы я ничего не понял!

Заболотный, улыбнувшись, заговорил. Две-три фразы было сказано на бенгали или, может, хинди.

Мина выслушал внимательно, оценивающе.

— Ала-бала, а все-таки язык… До чего-то докумекаться можно… «Руси хинди, бхай, бхай…» А мне, вишь, не пришлось учиться. Уже взрослым обратился было к Андрею Галактионовичу: «Научите меня высшей математике!» А он: «На что тебе высшая, когда ты и в низшей ничего не петраешь…» Наотрез отказался Галактионович тогда со мной возиться, невзлюбил он меня, не знаю и за что… «Апостол разрушительства» и всякое такое… А какой из меня апостол?

— Однако в трудную минуту именно Андрей Галактионович дал селькору Око спрятаться у нас на «Камчатке», от гнева толпы оградил, помните? Когда взбунтовавшиеся женщины за вами гнались? — улыбнулся Заболотный. — Если бы не учитель, ох, задали бы вам нахлобучку, так чуб и трещал бы.

— Чуб — мало сказать… Растерзали бы насмерть, — уточнил Мина Омелькович. — Летели ж целым табуном, как ведьмы разъяренные…

Навсегда врезалась в память нам сцена, когда учитель, преградив дорогу разъяренным женщинам, стал, распявшись, у двери: «В классе никого нет, только дети!» А Мина в это время трясся под задней партой со связкой ключей в руке. После этого мы даже упрекали учителя: вы нас правде учите, а сами ведь неправду сказали? «Сказал, дети, взял на себя грех, зато человек жив».

— В тот день Андрей Галактионович, может, и жизнь мне сберег, рассуждает Мина. — Зато позже, когда мы с ним за колючей проволокой очутились, не раз и я его выручал. Макуху или свеклу сырую если где раздобуду, то все на двоих, пополам… Горе, хлопцы, оно хоть кого научит: что темного, что ученого… Жаль только, что поздно, когда уже с ярмарки едешь, догоняет тебя эта твоя высшая без низшей математика…

Не спеша закурив (у Мины теперь сигареты с фильтром), он бросает изучающий взгляд то на одного из нас, то на другого.

— А ты! — вдруг обращается ко мне. — Все за чистоту рек и морей борешься? Борись, борись, нужное дело. Вон гэсовское море скоро все будет в сине-зеленых водорослях, рыба дохнет, вода гниет. Вонища, аж в Терновщине слышно… Столько сел и угодий затопили, а толку?

— Куда же селькор Око смотрит? — спрашивает Заболотный.

Мина впервые улыбается.

— Шутники. А что не забыли проведать Мину Омельковича, за это хвалю, — говорит он и снова сворачивает на то, что ему, видно, не дает покоя: почему племянник Заболотного не пригласил его на свадьбу. — Всех своих дружков-механизаторов позвал, никого не забыл, а Мину, поди, не догадался. Сиди себе здесь, дед, сторожи марево, — он кивает в степь на марево, что катится и катится по горизонту, — Вон небесный Петр отары овец все гонит куда-то, а куда он их гонит и откуда?.. Много непонятного на свете. Климат весь меняется, а почему? Про людей и не говорю. Вон гуляют без меня на свадьбе — пусть! Да только обидно! Весь год при них, при механизаторах, а как дойдет до свадьбы… Или совсем забыли о моем существовании? Вот так сидишь в степи целехонький день один как перст, никто тебя тут не видит… Зато я отсюда вижу всех! И председателя, и помощничков! Кто тепленький проехал дорогой, кто да кого ночью в лесополосу с тока повел… Все вижу!

— Узнаем селькора Око — не дремлет… Ну как, еще пишется?

— Селькор Око, хлопцы, отписал свое. Теперь он чаще устно обличает, режет правду-матку в глаза даже начальству — и большому, и малому. Потому и не везде желанный он… Ничего не скажу, механизаторы, они парни стоящие, и племянник твой, Кирилл, всю весну с трактора не слазил, насиделся па своем троне так, что, наверно, и штаны болят. А вот уважения к старшим — этому бы не мешало ему подучиться… Как соберутся здесь после работы лясы точить, только и слышу: «А где это наш долгожитель? Наверное, опять перед телевизором уснул? Хоть бы сказочку нам какую рассказал про свои заслуги!..» Сказочку, слышите? Они, молодые, считают, что жизнь Мины Омельковича — это сказочка, что человек он без всяких заслуг. Черт знает что мелят языком! Будто Мина этот гирями бросал, да еще в кого, в Романа Винника, своего же односельчанина! И рушники будто бы у него со стен посрывал, и домотканый ковер стащил… Все у них перепутано, как у Клима Подового! А не было же такого — кому, как не вам, знать, хлопцы!.. Вы бы мне хоть справку написали от себя и печать в сельсовете заверили: не было, мол, ничего подобного не было! А то ведь народ пошел: цигарку в зубы, поухмыляются — и снова за свое: расскажите, Омелькович, веселую ту байку, как бабы вас в хомуте по селу водили… Нужно им это? Забава Мина для них, что ли?

— Молодежь любит шутки.

— Ничего себе шуточки. Родной сын и тот, как-то после чарки, давай шпынять: а вы, батя, тогда таки дров наломали, кого следует и кого не следует под одну графу подвели… Но этот хоть по-доброму…

Расспрашиваем Мину Омельковича о его сыне Гришане, товарище наших детских лет. Тут Мине есть чем похвастаться: не подвел его сын. Все эти годы прошли У Гришани на Дальнем Севере, работал он там радистом высокого класса, на островах зимовал, где ночь полгода тянется, где только пурга свистит да белые медведи тебя проведывают. Впрочем, и в тех суровых широтах Гришаня будто бы интересовался Терновщиной, не раз делал попытки разыскать среди северян следы Романа Винника, с непонятным упорством, вроде нынешних следопытов, доискивался весточки о нем…

— Дался же ему тот Роман, — вдруг сердито отворачивается в сторону Мина Омелькович.

Спрашиваем, что нынче слыхать от Гришани, знаем, что домой-то он не часто наведывался, правда, собирался, когда уйдет в отставку, возвратиться в родные края и осесть здесь основательно… Не передумал ли?

— Да он уже здесь, в трех шагах от Терновщины, — снова веселеет Мина. — В озерянском совхозе пристроился со всей своей капеллой. И знаете, каким делом занялся?

— На радиоузле?

— Вовсе нет. Пчелами увлекся! Кто бы мог подумать… Вот и сейчас на курсы пчеловодов укатил в Гадяч, а пчелки его тем временем в нашем саду пасутся. Вот прислушайтесь: это они гудят.

Мы вслушиваемся, и нам вправду кажется, что мы слышим золотое гудение среди ветвей расцветших яблонь, насквозь прогретых солнцем… А из села доносятся удары барабана, музыка, песни раздольные, видно, свадьба уже выплеснулась на майдан.

— Слышите, поют, — обращаю внимание Мины Омельковича. — А вы говорили когда-то…

— Что говорил? — И он внезапно осекся.

Промелькнуло, может быть, и у него в памяти, какие ссоры возникали у него на толоке с Климом-звонарем, который, стоя на страже духовности, донимал Мину по любому поводу:

— Колокола посбрасываешь, хоры переломаешь, а петь где?

— Не будем петь! — свирепел в таких случаях Мина. — Отпели свое… Не петь, а плакать будут все, кто элемент!..

И вот прошли годы…

— Поют, да еще как, — говорит Мина, прислушиваясь к терновщанской свадьбе. — А касательно предсказаний… Может, в чем и я ошибся, кто не ошибается? Лошадь о четырех ногах и то спотыкается… Кому под силу предвидеть все, что будет? Вот и он, — Мина бросает взгляд на Заболотного, — когда падал с неба на Узловой, думал, наверно, что амба уже ему, крышка посреди степи широкой, а вышло иначе, он там еще и судьбу свою нашел. — Это Мина Омелькович, ясное дело, имеет в виду Софийку. — Или вот со мной: эти Романовы пчелы у меня в печенках сидели, терпеть их не мог, а родной сын теперь, пожалуйста… Ну, разве не насмешка судьбы? Уверяет, что на диво разумно они и справедливо живут, весной, как ослабеют, так одна другую кормит — верите, что может быть такое?

— У пчел все мотет быть, — улыбается Заболотный.

— Нет, я вас всерьез спрашиваю… Как это удается угадать ей, с какого цветка брать, а с какого нет? Или почему, скажем, хоть как далеко ни залетит, а не заблудится?

Мы заметили, что нынешний Мина больше теперь спрашивает, то и знай обращается к вопросительной форме, хоть раньше сам без колебаний давал Терновщине ответы на все вопросы бытия решительно и категорично.

— Такое ведь крохотное создание, никто его не учил, — продолжает Мина рассуждать о пчелах, — а чтобы так держаться артельно, выручать друг друга в беде, ну откуда у них такое понятие?

— Ученые говорят, инстинкт, — весело поясняет Заболотный.

— Ты все шутишь, — недоверчиво посматривает на него Мина Омелькович. Правда, у тебя работа такая… Вашему брату так и нужно, чтобы не поняли, где всерьез, где в шутку… А моя работа простая, хотя к культуре тоже тянемся. Вот в этой хате имеется красный уголок… львовский телевизор, газеты, радио… И шашки, только играть-то с кем? Хоть сам с собой играй, если на свадьбу тебя забудут позвать. Ноль внимания на тебя. Потому как для них ты — вчерашний, живое «скопаемое»… Ты им смешной. А если бы Мина хутора не посносил, межи не распахал, — где бы они нынешней техникой размахнулись? Никакой чересполосицы, гонам конца-края нет — кто им создал этот простор? Ведь не само по себе все это возникло! Лучше всего «Аврора» тут родит, в жатву вы бы посмотрели — горы зерна… Когда стою перед такою горой ночью со своей берданкой, не раз, бывает, вспомнится, как лебеду ели и зеленые колоски стригли. Вспомнишь, аж душу тебе сдавит, сам не знаешь, отчего. О, сколько, хлопцы, за ночи сторожевые всего тут передумаешь… — Мина Омелькович вдруг наклоняет к Заболотному голову. — Вот ты, Кирилл, сними с меня кепку. Снимай, снимай, не бойся!

Снял Заболотный с него кепку, выгоревшую, пропотевшую, что служит Мине, кажется, еще с тридцатых годов.

— Ну, что там? — спрашивает Мина.

— Лысина.

— А отчего? От задумчивости, хлопцы. Потому что и тучка где-то в небе плывет, а ты думаешь: где она была? Что видела? Как там люди за морями живут?

Затем он показывает нам свое хозяйство. Видим и большой телевизор в красном уголке, и выстроившиеся в шкафу тома энциклопедии, которые Мина будто бы подряд все читает, и аккуратно застеленные кровати, где в непогоду ночуют уставшие на работе люди, те, что сейчас на свадьбе веселятся, забыв об одном долгожителе, стерегущем тут полевой их стан.

Осмотрим все: и сад, что пышно расцветал на том месте, где смуглая красота чья-то встречала по утрам росную полыхающую зарю; побываем внизу, у возрожденного пруда, очертаниями похожего на тот, где каждую зиму Надька, раскрасневшись от мороза, полотняные «ризы прала»; молча постоим возле колодца, который хоть и без журавля, с воротом и цепью, но вода в нем из дубового ведра такая же сладкая, свежая, как и тогда.

Пчелу послушаем.

Дух цветения грудью вберем.

Вечер опускается над степью, ласточки мелькают в предзакатном солнце, а от Терновщины еще сильнее доносится гомон разгулявшейся свадьбы… Ой, у полi криниченька, там холодна водиченька!..

Среди сада остановимся, среди бело-розовых соцветий, наполненных солнцем и пчелами. Не хочется отсюда уходить, со всем этим неохота расставаться. Во имя чего природа так щедро создает прекрасное? Что за музыка повсюду звучит? Что за сила тут пробивается сквозь былую жизнь, сквозь множество ее видоизменений?

Пчелы гудят, гудят…

Все тут успокаивает душу, пробуждает в ней жажду жить и жить, быть в этом прекрасном мире всегда.

До самой дороги провожает нас Мина Омелькович. Еще постоим тут, прежде чем идти догуливать свадьбу. Повечерело уже. Воздух теплый, душистый. Вызвездило небо. Звездочка покатилась куда-то на Терновщину, вроде в балку… И еще одна… Эта упала где-то за Латышевой горой…

Проходит немало времени, пока навстречу нам из-за горизонта выплывают несметные огни города и на полнеба встают фантомы небоскребов. Приближаются, кажутся грозными, светят загадками своих бесчисленных окон. Пригород встречает нас духотой, тут ливня не было, снова угар, смог, и, хотя время позднее, в теснинах между билдингами движение, и среди хаоса танцующих реклам, как и на рассвете, без конца-края летят потоки машин, громыхают вверху по мостам и эстакадам, совершают виражи на поворотах дорог, выскакивают откуда-то из-под земли и снова ныряют под землю… Перед нами возникает тоннель: сплошь облицованный белым, полный света, весь он аж сияет, насквозь гудит звучным органным гудением, будто поет хвалу своим строителям.

— Люблю эту чертову аэродинамическую трубу! — говорит Заболотный, когда мы оказываемся в тоннеле, где нас, кажется, самим ветром несет вперед.

Еще немного, и вот уже тихая улочка с пожарной каланчой, и постовой полисмен, узнав Заболотного, привычно здоровается с ним, и, если бы не жалюзи на окнах, где-то с верхнего этажа, наверное, выглянула бы навстречу моему другу его Софья Ивановна, или, как он говорит, «новых времен Ярославна с н-ской стрит…»

…Так и есть, ни к знакомым «миссис Заболотная» не пошла, ни спать не легла, сидит за опущенными жалюзи в обществе неутомимого, на двенадцать программ телевизора. Должно быть, со всех двенадцати каналов пробы сняла, пока дождалась возвращения мужа… Изящная, словно девушка, живо вскочила навстречу Заболотному и, засияв глазами, по-девичьи неловко прижалась к его груди. А через секунду уже отстранилась, кротко смотрит ему в глаза. И, как всегда, когда она так смотрит снизу вверх на своего Кирика, глаза ее наливаются яркой, просто-таки небесной синевой… По всему видно, что современная эта Ярославна с н-ской стрит приготовилась в надлежащем виде встретить своего путешественника: лобастая головка гладко причесана, плечи прикрыты белоснежным шарфиком, на открытой шее блестит какое-то украшение…

— Переживала?

— И не думала.

— Вот и молодчина… Напрасно Лида беспокоилась…

— А как она перенесла дорогу?

— Не укачивало, и то уже хорошо. Ну, и контроль был надежный…

— Дударевичи тут переволновались из-за своего чада.

(Дударевичи живут двумя этажами ниже.)

— Это мы заметили, — говорит Заболотный, — Оба — и он, и она — прямо к лифту выскочили принимать свою отважную путешественницу.

— Представляю, как девочка устала…

— А между тем в дороге не докучала, умничка, есть у нее такт и почтение к протоколу…

— Ну, а Мадонна? Увидеть удалось?

— Что за вопрос!

— Так расскажите же, какая.

Заболотный, прищурясь, смотрит на жену, словно чего-то доискивается в ее глазах, еще полных того синего, влажно сияющего…

— Во взгляде есть у вас с ней нечто общее… И такая же яснолицая, склонившись с этакой шутливой церемонностью, он припадает губами к Сониной руке. Впрочем, в этом его движении чувствуется искренность. — На всех вас, женщин, чем-то она похожа… Поскольку вы и вправду создания прекрасные. Если сравнивать с мужской половиной человечества, вы, женщины, без сомнения, лучше нас.

— Наконец-то уразумел, — улыбается Соня снисходительно и обращается ко мне: — А вы довольны поездкой? Для вас, пожалуй, подобные скорости непривычны?

Действительно, на каких только скоростях мы не мчались сегодня! Побывали там, где, кажется, само время ускоряет свой бег. Обезумевшее железо, свистящий гудрон, угар, загазованность, непреодолимая, как наркотик, жажда нарастающих скоростей… Как тут не очуметь! Спутница наша, славная эта девчушка, хоть вроде и привычная к подобным трассам, вышла из машины, совсем вымотанная дорогой, едва до лифта дотащилась, да и нас, взрослых, от усталости покачивало, — эти гонки-перегонки нелегко человеку даются.

И сейчас еще голова у меня гудит от дороги, от этого напряжения. Пора б ужо и уйти, но Заболотные не хотят меня отпускать, оставляют ночевать у себя.

— Будем еще ужинать, чем-нибудь снимем вашу усталость, — подбадривает меня хозяйка.

Пока супруги заняты на кухне, я имею возможность на экране телевизора еще раз увидеть мельком показанный фасад Арт-Музеума, а за ним на зеленых газонах каменные скульптуры работы неизвестных художников, слышу несколько слов также и о «Славянской Мадонне», и о том, что техника, в которой выполнен портрет, оказалась какой-то загадочной, местным специалистам незнакомой, потому-то поврежденный шедевр отправят на реставрацию в Европу или даже в Африку, на родину фаюмских портретов… Выключив телевизор, где экран уже заполнился поздней рекламой новой зубной пасты, от нечего делать разглядываю гостиную Заболотных, эту по-своему знаменитую комнату, фотоснимки которой, наверное, лежат не в одном стальном сейфе… Вон над самым телевизором висит фотография молодых летчиков. Она здесь не может не привлечь внимание: на фотокарточке, а также на обоях рядом с ней проступает несколько характерных дырочек, какие бывают на мишени. Это следы пуль…

Произошел тут случай, который дикостью своей и наглостью вызвал в свое время волну возмущения не только в семьях дипломатов… Миссия давала в тот вечер официальный праздничный прием, а это именно то событие, когда матерям с малолетними детьми приходится особенно хлопотно: надо позаботиться, куда бы на время приема пристроить своих малышей, и чаще всего выходит так, что оказываются они в подобных случаях в квартире у Заболотных. Известно, что у Заболотной душа безотказная, и детей Соня любит, и дети льнут к ней, соседи считают, что у Софьи Ивановны просто врожденный талант воспитательницы. «Кроме того, она у меня еще и философ, шутит по этому поводу Заболотный, — для нее возня с детьми, — это ни более ни менее, как встреча с младшей частью человечества». А впрочем, и самому Заболотному тоже нравится, что их квартира время от времени превращается как бы в детсадик, шумный, говорливый. Своей детской непосредственностью — вот чем больше всего привлекает моего друга «племя младое», этот предельно искренний, славный народец… Однажды Заболотный говорил мне, что только среди этой бесхитростной публики он по-настоящему и отдыхает душой, выбравшись из дипломатических джунглей, где на каждом шагу подстерегают тебя двуликие янусы, потенциальные отщепенцы, поражающие неожиданности хамелеоновых превращений…

Но поскольку Софье Ивановне в этот вечер тоже надлежало быть внизу на приеме, чтобы вместе с соотечественницами принимать гостей, улыбаясь, как водится, кому полной улыбкой, а кому и полуулыбкой, то детям, приведенным матерями под крышу Заболотных, на какое-то время пришлось остаться одним: вот вам игрушки, вот телевизор, пусть в этот вечер он побудет в роли няньки…

Все складывалось хорошо, взрослые развлекались внизу, дети забавлялись наверху, однако после того, как игрушки им надоели, захотелось малышам, выключив свет, поднять металлическую штору — жалюзи, чтобы посмотреть из окна этого высотного этажа на вечерний город, каков он отсюда? Знакомая каланча скучно темнела по ту сторону улицы, за ней тянулся куда-то вглубь ландшафт крыш, горы строений, торчали, громоздясь в тесноте, утесы билдингов, ближних и дальних, влекущих своей таинственностью, могучим хаосом — нескончаемые каменные джунгли терялись в темноте, усеянной тут и там множеством одинаковых окон, за которыми полным-полно загадок, ведь за каждым кто-то живет… Ущелья стритов где-то внизу только угадывались, всюду господствовал камень, его застывшее властное однообразие… Утолив любопытство, забыв о жалюзи, дети вскоре снова вернулись к телевизору и не успели еще усесться перед экраном, подняв веселую возню за места, как вдруг непонятно просвистело что-то над русой головкой самой высокой среди детей Лиды Дударевич… Первая пуля расколола вазу с цветами, стоящую на телевизоре — брызнул во все стороны осколками хрусталь! — и в ту же секунду свистнуло еще раз — рассыпалось вдребезги стекло фотографии на стене. Что это? Откуда? Младшие еще не успели понять, что происходит, как Лида крикнула им:

— На пол! Ложитесь все!

И, повалив малышей, сама тоже упала на пол. Считается, что этим Лида спасла и себя и других — именно тем, что первой опомнилась, но растерялась от страха и не то чтобы не испугалась, а, как она потом объяснила, «не успела испугаться»… Четыре выстрела было сделано по детям, и просто какое-то чудо их спасло, потому что, как потом установила экспертиза, неизвестный террорист целился как раз в детские головки — силуэты их он отчетливо видел на фоне голубого экрана…

Когда на тревожные крики отцы и матери вбежали толпой в квартиру Заболотных, жалюзи уже снова были опущены, свет включен, дети, живые и невредимые, сбились на кухне, неестественно возбужденные, почти веселые, хотя у самых маленьких в растерянных глазах еще блестел ужас. Не задерживаясь возле детей, Заболотный тут же бросился к окну и, рывком подняв жалюзи, устремился взглядом в ущелье темноты, поглотившей крыши, едва заметные между утесами билдингов… Побледневший стоял тогда у окна Заболотный и, не прячась, смотрел в ту зловещую пропасть, словно был уверен, что оттуда по нему стрелять не посмеют. Бесчисленное множество крыш, вполне вероятных бойниц — из какой же вели огонь? «Кирик!» — с отчаянным криком жена мигом очутилась возле него, резко оттолкнув мужа, дернула шторку, и тяжелые жалюзи с металлическим грохотом потекли вниз. «Сумасшедший», — лишь теперь испуганно улыбнулась она, прильнув к мужу.

С тех пор так они и живут здесь, зашторенные металлом, словно заблокированные, живут при вечно опущенных жалюзи.

Считается, что детвора отделалась легким испугом, только Лида после этого стала заметно молчаливей, в глазах появилась тоска. Родители даже показали ее психоаналитику, и хотя при обследовании в состоянии ее здоровья не было обнаружено ничего угрожающего, однако молчаливость и печаль в глазах девочки не исчезли, они стали для Лиды как бы приметой, так что когда вас теперь знакомят с ней, то непременно добавят: «Это та самая, которая не растерялась, первой во время обстрела сориентировалась, чем и спасла себя и малышей». Девочка как девочка, однако знакомые и незнакомые при встрече почему-то смотрят на нее внимательнее, нежели на других детей. Непонятно даже: почему? Перемен вроде никаких в девочке не произошло, учится нормально, отцу, если он торопится, а мама отсутствует, Лида быстро приготовит его любимый стейк и поможет подобрать галстук в тон — удачно подобранным с участием дочери галстуком Дударевич не преминет потом похвастаться перед коллегами. Иногда он даже посвящает дочку в свои служебные заботы, потому-то его любимица считает, скажем, что папочку ее следовало бы уже возвести в более высокий дипломатический ранг и что вообще лучше б ему работать «по квоте», ибо там, где он сейчас наращивает стаж, ему приходится очень и очень нелегко. Имеет она определенное представление и об ЮНИСЕФе (Международном фонде помощи детям), которому отдает свою неуемную энергию Заболотный, и Лиде иногда приходит на ум, почему бы и ее папочке не устроиться в этот ЮНИСЕФ, ведь там, по Лидиным наблюдениям, работают самые дружные и веселые люди.

Наиболее чувствительная травма во время обстрела квартиры Заболотных, пожалуй, была нанесена фотографии, когда-то подаренной Соне ее будущим мужем, увеличенную карточку эту Заболотная, странствуя с мужем по свету, возит с собой всегда. Фронтовой снимок здесь тоже украшал их гостиную, да, впрочем, и сейчас он, хоть несколько и продырявлен, все же остается на прежнем месте, сохранив свое первичное весеннее настроение: четверо молодых летчиков в комбинезонах, обнявшись, щурясь от солнца, веселой группой стоят на полевом аэродроме, в свободных позах застыли, утопая по колено в цветущих травах. Засняли ребят, видимо, перед самым их вылетом, щелкнули случайно, когда вот так на минутку остановились они среди пышного разнотравья, статные, молодые, улыбающиеся соколы, и между ними в центре Заболотный, совсем еще юноша. Вид у ребят беззаботный, руки свободно лежат на плечах друг у друга — такая славная получилась группа… Немногие знают, что из них всех судьба пощадила только Заболотного… Внизу через весь угол фотографии размашистая надпись: «Запомните нас веселыми!» И как раз над той надписью следы пуль.

Соня, накрывая на стол и заметив, к чему приковано мое внимание, сказала спокойно:

— Хотела пробоины пластиком залепить, а мой не позволяет… Пусть, говорит, останется как есть. Как напоминание. Чтоб не забывали опускать жалюзи… Такой ужас пережить… Мой ведь видел того кретина, — притихшим голосом добавляет она после паузы. — Специально ездил в полицию, чтобы посмотреть…

— У тебя была встреча с тем негодяем? — спрашиваю Заболотного, когда он, нося вазу с фруктами, появляется в комнате. — Что за тип?

— Слюнявое толстомордое существо, всякой «химией» раскормленное… Вполне современный подонок. Из школы выгнали за тупость, еле-еле читает, но на чердаке, где он развлекался своим винчестером, кроме запаса патронов были найдены и целые кучи расистской литературы…

— Наплодилось их, — вздохнула Заболотная. — Вечером на улицу одной не выйти, в парк и не вздумай… Там даже среди бела дня к любой из нас может прицепиться какой-нибудь патологический тип или отчаявшийся наркоман: вежливо скалит зубы, а из-под плаща финку показывает — денег ему дай, так как он, видите ли, пропадает, ему необходимо сейчас же, немедленно купить дозу наркотика… Может быть, и тот наглотался какой-нибудь дряни?

— По крайней мере, держался он весьма нахально, — сказал Заболотный. Даже кичился: называйте меня террористом… Что это именно он стрелял, не стал отрицать. «Зачем же ты стрелял?» — «А хотел устроить вашим маленьким коммунистам сепрайс!» (То есть неожиданность…) — «Для чего сепрайс?» — «А так… Сепрайс, и все» — И при этом гадкая улыбка дегенерата.

— Конечно, заниматься этим делом следовало бы Дударевичу, а не Заболотному, — объяснила мне Соня. — Или кто-то другой мог бы, почему именно Заболотный?.. Да так уж водится: когда нужно кого-то откомандировать в их офисы на переговоры, тут жребий каждый раз выпадает на моего. Где предстоит самое неприятное — туда непременно вашего друга пошлют.

— Никто твоего Заболотного, солнышко, не посылал, он сам вызвался, уточняет хозяин.

— То-то и оно… Потому что ему больше всех надо! Отказаться он не умеет! Хоть в преисподнюю, а пойдет правды доискиваться! Скажите, — она вдруг улыбнулась мне, — неужели все такие неугомонные вырастали в этих ваших терновщанских глинищах?

Вроде бы упрек, а в словах ее слышу затаенную гордость.

— Пришлось нам. Соня, подвозить сегодня одного хиппи, — видимо, чтобы поменять тему разговора, стал рассказывать Заболотный жене. — Ливень, ночь наступает, а он, до нитки промокший, стоит на обочине, голосует.

— И вы остановились? Не побоялись брать ночного бродягу в машину? — ужаснулась жена. — Среди них ведь бывают и убийцы!

— Этот, как видишь, оказался мирным, на жизнь ближних не покушался. Просто человек-цветок. В самом деле, есть среди них такие, что и вправду считают себя цветками. Нам попался цветок довольно неухоженный, однако пришлось выручать…

— Наверно, еще один бродячий философ?

— Нечто подобное… Во всяком случае, парень не пустопорожний, оживляется Заболотный. — Некоторые его рассуждения, несомненно, достойны внимания. Скажем, он считает, что нам, землянам, нужен какой-нибудь сигнал из вселенной или даже появление внеземных пришельцев, чтобы это могло наконец объединить нас! Собрать воедино весь гений человечества и поставить его на защиту планеты, — вот первейшая необходимость, вот то, что даст нам силу опомниться, что сплотит неуживчивых планетян в единое целое и спасет наш род человеческий!

Я с удивлением смотрю на Заболотного: что это он приписывает несчастному хиппи, не говорил ведь тот ничего подобного?! А Заболотный, поняв мое удивление, ухмыляясь, успокаивает меня:

— Мог, мог этот парень и такое изречь. Ведь речь идет о том, каковы шансы удержаться, сохранить, не дать исчезнуть этому homo sapiens как биологическому виду после ночей Брахмановых…

— Для меня это слишком высокие материи, — возразила Заболотная небрежно, и мысль ее снова вернулась к ужасной той истории с обстрелом квартиры. — Конечно, что среди детей обошлось без жертв, это большое везение, хотя за Лиду, правду сказать, я и сейчас не совсем спокойна. На днях девочка призналась, каким он, тот бандит, страшилищем представляется ей иногда: волосатый весь, с когтями вместо пальцев, сидит где-то в небоскребе и каждый вечер выслеживает кого-то, прильнув кровавым глазом к оптическому прицелу винтовки…

Взгляд Заболотной невольно скользнул по зашторенным окнам. Видимо, тот монстр, волосатый вампир-вурдалак временами тревожит не только детское воображение…

— Судили его? — спрашиваю.

— Несовершеннолетним оказался, — говорит Заболотный, — и по этой причине наказанию не подлежит… Ждать нужно, пока вырастет во взрослого убийцу, в матерого террориста.

— Да ну его, не будем вспоминать такую погань на ночь глядя, — и Заболотная еще раз оглядела стол с ужином: все ли в порядке? Ведь у нее все должно быть идеально.

Хозяин тем временем начал хлопотать у бара, вмонтированного в стену, видимо, для него это приятное занятие — колдует над бутылками, как настоящий бармен, крошит лед в рюмки, с веселыми нотками в голосе спрашивает у жены:

— Тебе сегодня чего? Чистый джин или «джин энд тоник»? — это он произносит с каким-то лукавым ударением на последнем слове.

— Мне только «энд тоник», — отвечает жена с той же шутливой интонацией, и они обмениваются улыбками, какое-то, видимо, только им понятное значение вкладывая в это свое «энд тоник».

Есть люди, рядом с которыми чувствуешь себя легко, непринужденно, кажется, что своим присутствием ты их ничуть не обременяешь… Таковы эти Заболотные. Не припоминаю случая, чтобы мне было не по себе в их обществе, всегда чувствуешь, что ты здесь желанен, тебе рады, да я уверен, что это же мог бы сказать и любой из гостей… Вот мы сидим, неторопливо ужинаем, кто пьет «чистый», а кто «энд тоник», и мне приятно слушать разговор Заболотных даже о чем-то их сугубо семейном, о том, что старший сын Олег наконец-то подал им весточку — он у них мореход и время от времени дает о себе знать то с одного моря, то с другого… Матери вспомнилось, как он провожал их в последний раз. Обычная сценка, а для нее она такая памятная: стоит ее сын уже совершенно один посреди аэродромного поля, смотрит вверх, машет самолету вслед, и уже только матери дано узнать его, хотя выражения и не различить — солнце сплошными бликами легло на юношеское лицо.

— Мне казалось в тот момент, будто на всей земле он там стоит один, один… Будто часовой планеты…

Заболотный, уловив грустинку в голосе жены, хочет как-то отвлечь ее.

— У сына ус моряцкий пробивается, а мама еще такая молодая… Правда ведь, молодая? — призывает он меня в свидетели.

— Утешай, утешай, — грустно покачивает головой супруга, — Текут года, как в овражке вода… Промелькнула жизнь, и не заметили… — И она ласково посмотрела на мужа. — Поседел весь… Не рано ли ты у меня поседел, соколик мой?

— Самое время, — хмурится муж. — А вот ты как была, так и осталась чернобровой.

— Не говори, налеталась и я, — сказала она устало. — Иногда уже и покоя хочется…

— Ну-ну, — притворно насторожился Заболотный. — Что за разговорчики: «налеталась!» Все в природе создано для полета! Вон и ребята, — он указал глазами на своих нестареющих друзей, что по-прежнему ровно улыбались с фотографии на стене, — до сих пор ведь в полете… Человек летит, летит земля, вселенная со всеми своими тайнами летит, да и мы с вами, собственно, лишь частица этого вечного полета, в сущности, еще не разгаданного, никем до конца не осознанного. Даже не ведаем, откуда и куда этот лет, лишен ли он смысла или, напротив, исполнен высшей мудрости, такой высокой, что кажется и недоступной для нас?.. Летим — это и есть жизнь!

— Хочу домой, — неожиданно призналась Заболотная.

— К чему бы это? — притворно удивляется муж.

— Там везде наши, как говорит Лида… И не нужно этих жалюзи…

Заболотный, очевидно, ощутив необходимость вывести жену из ее минора, вдруг поднялся из-за стола.

— Хотите музыки?

Пока он хлопочет возле секретера, что-то разыскивая в своем магнитофонном хозяйстве, жена иронически кивает в его сторону.

— Сейчас будет его коронный номер…

— Где же кассета? — нервно роется Заболотный уже в другом ящике.

— Вместо того чтобы нервничать, лучше спокойно повторить нашу волшебную поговорку, — советует жена и подсказывает, будто в игре, скороговоркой: «Отдай, куцый, а то подавишься! Отдай, куцый, а то подавишься!»

— Стоп! Отдал, заклинание помогло, — смеется Заболотный, радуясь тому, что нашлась кассета.

Привычными точными движениями он вставил магнитофонную ленту, включил звук, и вот в тишине возникают вдруг тоненькие, какие-то удивительные звуки-позывные, и такое впечатление, что долетают они к нам из дальних миров, из самых отдаленных галактик…

В комнате свершилось нечто, и это нечто подобно чуду:

Кузнечик степной стрекотал!

Я замечаю, как Заболотные переменились, лица у него и у нее сразу посветлели, словно иной воздух наполнил комнату, уже и те молодые летчики со стены, что стоят, обнявшись, в фронтовых аэродромных бурьянах, тоже стали к этой музыке прислушиваться…

— Хобби его, — воспользовавшись паузой, посмотрела Заболотная на мужа. Как-то привез записанного перепела, в другой раз — щелканье соловья из торновщанской балки… А вот вам, пожалуйста, кузнечик выступает…

Мы слушали. Недосягаемая галактика терновщанской степи дарила нам сейчас свою едва слышную, из жаркого воздуха сотканную музыку.

— Нынче это модно, — объяснял в паузах Заболотный. — Мелодии кузнечиков, разных цикад сегодня успешно конкурируют даже с пластинками битлзов… Нервный наш век ищет для себя успокоений в этой нехитрой музыке. Да и раньше люди что-то в ней для себя находили. Анакреон или кто-то другой из античных поэтов даже оду сложил в честь такого, пожалуй, самого маленького в мире музыканта…

Пауза длится довольно долго, степь молчит, несет нам лишь свою тишину, потом снова голосок, и мы жадно вслушиваемся в удивительное, ни на что не похожее стрекотание-щелканье… Таким оно кажется нам сейчас необыкновенным, это сухое, наполненное жарким треском стрекотание кузнечика, так чем-то трогает душу, зажатую среди этих опущенных жалюзи, среди нависающих из темени ночных небоскребов. Крохотный житель степей, создание из самых малых, а какой в нем дух неукротимости, дух жизни!

— Вот вам и кузнечик, — сказал Заболотный, когда лента закончилась. Малый-малый, а захочет, то и океан перескочит!..

Этот кузнечик дал себя записать Заболотному где-то там, далеко отсюда. В тех степях, где небо чистое, сияющее, где полнит оно вам душу своей непостижимой голубой необъятностью, где ночи темны, как в тропиках, и лишь на горизонте, никогда не угасая, багрово краснеют бунчуки заводских дымов…

Там они мчались в чудесную пору, в самый разгар лета. На одной из остановок Заболотный спросил местного пастуха-инвалида, который пас корову на веревке у лесополосы:

— Не тут ли были когда-то Фондовые земли?

— Возможно. Не слыхал про такие. Может, еще до трассы…

— А трасса, она тут, кажется, недавно, сравнительно молодая?

— После войны пленные немцы ее проложили.

— До чего изменился весь край: где были дикие травы, сейчас хлеба, хлеба…

— Жизнь идет, а как же.

И они мчались дальше.

Трое их, вольных, как птицы, людей. После длительного пребывания в дальних краях, после изнурительного напряжения той жизни, где все было другим (и люди, и небо, и деревья!), где многорукие пузатые будды в течение долго тянущихся лет улыбались им с неизменной загадочностью, после всего — наконец отпуск, они едут к морю. К морю, в котором не будет акул!

А пока что — стрежень автострады, мелькание придорожных деревьев и со всех сторон такое степное раздолье, что просто опьяняет своими просторами. Раскинулось хлебами до самых небес и еще дальше, за окоем.

Трое в машине настроены весело, беззаботно. Их радует мир. Тешит их даже этот пучок серебристой травы, который торчит над передним стеклом, пристроенный вместо амулета. Заболотный где-то нащипал этой травки в лесополосе и вот пристроил над собой, на уровне глаз. Уверяет, будто летописное евшан-зелье, вокруг которого исследователи до сих пор ломают копья, было не чем иным, как этой скромной степной травушкой-метличкой, обладающей таким сильным терпковатым запахом.

— Сентиментально и сомнительно, но пусть будет по-твоему, — проявляя терпимость, соглашается Дударевич, хозяин машины.

По службе они, бывает, конфликтуют, доходит иногда до острых стычек, а сейчас у них воплощенное согласие. Тамара говорит, что это так благотворно действует на них дорога, скорость, предвкушение отдыха.

Оба приятеля сидят впереди рядом — один за рулем, другой в роли советника при нем, Тамара удобно устроилась за их спинами на заднем сиденье, обтянутом узорчатой, золотисто-оранжевой с синим тканью, которая изобилием и яркостью красок напоминает распущенный хвост павлина, так, по крайней мере, определил их обновку Заболотный.

Едут быстро, однако жаждут еще большей скорости.

Радуются, словно дети, когда удается кого-то обогнать.

— Ну-ка, обгоним эту блоху!

— А этот сарай на колесах, сколько он будет коптить перед нами?

— Из дружественной страны, а так коптит, ха-ха-ха!

— Обгоняй смолокура, — подбадривает своего Дударевича Тамара. — Гони смелее, милый!

— Гоню, мое солнышко. Здорово же идет наш «мустанг»!.. Недаром мы с тобой так усердно собирали на него сертификаты.

Неуклюжий, стреляющий копотью дизель остался позади, деликатно уступила дорогу и набитая пассажирами малолитражка с трясущимся наверху чемоданом; рассекаемый воздух, обтекая «мустанг», упрямо свистит за ветровым стеклом.

— Мчаться вот так с ветерком, — говорит, свободно откинувшись на сиденье, Тамара, — это в природе современного человека. Наверное, и в генах у него поселился дух динамизма, жажда скоростей. Дорога придает сил, тут просто молодеешь! Вы как считаете, Заболотный?

Он не успевает ответить, потому что гонка их, достигнув предела, внезапно завершается — завершается тем, чего, собственно, и следовало ожидать…

— У авиаторов это называется вынужденная посадка, — говорит Заболотный, осматривая с Дударевичем спущенное колесо. — Доставай домкрат, товарищ атташе. Или у вас в багажнике никаких орудий, кроме масок да ластов для подводного браконьерства?

— Домкрат тоже имеется, мы предусмотрительны…

Пока приятели возятся с колесом, Тамара, оставив их, ничуть не расстроившись, бродит среди придорожных шелковиц. «Ах, как здесь хорошо, какой здесь воздух!» — хочется ей сказать кому-нибудь. Шелковицы осыпалось, нападало — ногу негде поставить, и на деревьях каждая веточка облеплена плодами. Белые и черные, мягкие, сочные ягоды сами просятся в рот, положишь на язык — тают. Чистый мед!.. Чьи они, эти тутовые? Кому принадлежат?

Неподалеку кто-то сидит у лесополосы. Если это сторож, то, наверно, у него нужно спросить разрешения? Такая многозначительная композиция: сидит у дороги человек, а перед ним хлеба, хлеба, хлеба. Когда-то Тамара училась в художественной студии, хотелось бы ей изобразить это. Ничего больше, только человека усталого, и перед ним в солнечном мерцании неоглядные хлеба. Разве не могло бы это стать неким символом самой планеты? Разве не в этом ее сила и суть?

Неизвестный, ссутулившись, сидит вполоборота к Тамаре, спиной к движению, к трассе, видимо, ею совершенно не интересуясь. Загляделся куда-то в поля, задумался или, может, дремал? Плечи и кепка неподвижно темнеют среди сизых бурьянов.

Тамара, приближаясь из-за деревьев, спросила:

— Простите… Чьи это шелковицы?

Плечи шевельнулись, точно со сна, голова незнакомца с защитными комбайнерскими очками, поблескивающими на кепке, недовольно обернулась в Тамарину сторону.

— Что?

— Я позволила себе шелковицы отведать… А ведь деревья эти, должно быть, кому-то принадлежат?

Лицо у комбайнера темно-серое от пыли и щетины. А среди этой пыли и щетины две вкрапины чистой, ну просто небесной синевы, в которой после промелькнувшего недовольства тут же появилось выражение доброжелательное.

— Всехнее это добро: собирайте на здоровье — шелковица для того и родит… Наши за хлопотами и собирать не успевают… Детям, когда их везут автобусами к морю, вот кому здесь раздолье. Наедятся, поизмажутся до ушей, не знают потом, как и отмыться.

Тамара внимательно разглядывала этого человека — человека от хлебов. Сила и усталость. Тихая, мужская степенность. На виске уже серебро седины, серая пыль на серых бровях, а под ними небесная голубизна глаз, только что еще настороженных, а сейчас чем-то развеселенных — видно, комбайнера уже не раздражает, как в первую минуту, эта случайно забредшая сюда особа с трассы, любопытствующая дамочка в джинсах, в чеканных браслетах… Тамара между тем всматривается в незнакомца пристально до неприличия: кто он, какой жизни этот человек, каких дум и пристрастий? Что таит в себе эта усталая запыленная фигура, какая-то нескладная, хотя так естественно вписавшаяся в море хлебов, в изобилие света, в эту степную прозрачность воздуха?

— Почему вы так смотрите? — спросил незнакомец, почувствовав на себе изучающий взгляд Тамары. — Живого комбайнера видеть не доводилось? Так вот он перед вами, натуральный, как есть. Напарник ушел в загон, а я решил: дай немного посижу, дух переведу.

— Я ваш отдых нарушила… Извините.

— Ничего. Мы привычные. Кончим с уборкой, тогда уж отоспимся, а сейчас… Видите, сколько белых паляниц разбросано по степи, нужно ведь успеть их вовремя собрать…

Тамара окинула повеселевшим взглядом уходящие вдаль поля, словно и в самом деле надеялась там увидеть эти его паляницы… Огромная нива густые созревшие хлеба жмутся к самой лесополосе. Литая медь колосьев застыла чеканно, местами в глубине поля пшеница скручена вихрями, прибита к земле. Как ее и взять там комбайном?..

— Скажите, вас никуда отсюда не тянет?

— А куда? За длинным рублем? Кому-то нравится быть летуном, перекати-полем, — его дело. А кому-то больше по душе держаться своего корня. И сын мой думки такой же… Учится в кременчугском училище летчиков гражданской авиации, однако собирается возвратиться сюда — подкармливать хлеба. Конечно, не всегда тут рай, туго бывает, взять хотя бы нынешнее лето. У нас еще ничего, только кое-где пшеницу в кудели скрутило, будто ведьмы хороводы водили, а вот в третьей бригаде целый участок «Авроры» буря уложила за ночь… Там-то с комбайнами намучаемся… Буря с градом, да к тому же ночью — слышали вы когда-нибудь такое?

— А что, это редкое явление?

— Чтобы град ночью? Да такого никогда не бывало! Даже старики не вспомнят. Председатель наш в академию сделал запрос: откуда этот град ночью? Какие причины? Неужто из-за того, что в космосе дырок наделали?

За безбрежностью хлебов, за поблескивающим на солнце простором чуть заметно проступают из глубин горизонта облака, кучерявые, серебристо-перламутровые, до краев наполненные светом.

— А там вон снова облака, — предостерегающе кивнула в ту сторону Тамара. Она только теперь их заметила.

— Те не страшны. Такие беды не принесут. Это добрые облака. Стоят себе и стоят да тихо светятся над степью.

— Будто горные вершины… Ваши степные Арараты…

— Мы их в детстве называли «деды», — внезапно послышался веселый голос Заболотного, который, пробравшись сквозь лесополосу, как раз приближался к ним.

Механизатор с удивлением оглянулся на подошедшего.

— А у нас их и сейчас называют «дедами», — приветливо сказал Заболотному. — Земных дедов теперь маловато осталось, на фронте погибли, а там еще есть, — кивнул он вверх.

— Славные «деды», — не скрывал восхищения Заболотный и, остановившись рядом с Тамарой, загляделся на белеющие за разливом хлебов облака. Лицо его сейчас было какое-то просветленное, вроде и на него падали отблески тех далеких степных Араратов.

— «Деды» да «деды», — улыбнулась Тамара своим собеседникам. — Вот вы уже и нашли общий язык…

Никогда о том случае разговора между ними не было. Лишь однажды Лида, видимо, что-то прослышав от матери, неожиданно спросила Заболотного во время вечерней телепередачи:

— Кирилл Петрович, что там произошло у вас в степи?

— В какой степи? — пожал он плечами, хотя сразу догадался, о чем она спросила.

— Ну, тогда, во время отпуска, когда я в пионерском лагере была… Кого-то вы там с моими подобрали на трассе? Кого-то спасали ночью?

— Мало ли что случается на трассах… Дорожный эксидент.

Девочка посмотрела на него строго и пристально.

— Отец в той истории повел себя достойно?

Заболотный не сразу нашелся что ответить.

Гуси-гуси-гусенята, возьмите меня на крылышки…

— В духе времени, — ответил погодя. — Никаких к нему претензий.

Девчушка, кажется, удовлетворилась ответом.

Не станет же он рассказывать Лиде, как уже в санатории, там, где «ночь лавром и лимоном пахнет», один уважаемый, пожилого возраста товарищ из их дипломатического племени однажды во время прогулки спросил Заболотного:

«А это правда, что Валерий наш на трассе какого-то знатного механизатора спас? На высоте оказался?»

«Правда».

«Кто бы подумал… Такой себялюбец, карьерист-перворазрядник, и вдруг…»

«В людей нужно верить, Иван Маркелович», — весело сказал тогда Заболотный. Этим, собственно, и исчерпана была тема. Интересно, что со временем Дударевич и сам вполне вжился в эту свою версию с подвигом на трассе, так вжился, что, кажется, и самому поверилось, будто действовать там пришлось ему, а Заболотный, считалось, при этом как бы просто… присутствовал. Тамару это возмущало, а Заболотного больше развлекало: пусть… Немного смещены акценты — что ж такого? Проявленное коллегой умение даже забавляло его.

Волна времени многое смывает, и вот теперь их семьи снова сосуществуют довольно слаженно, среди коллег считается, что они даже дружат. Да вроде бы и похоже на то…

На следующий день был выходной, офисы везде закрыты, и, чтобы провентилировать себя, как выразился Дударевич, решено было ехать семьями на берег океана.

— Присоединяйся и ты к нам, — приглашает Заболотный и меня в эту поездку.

Пожалуй, лучше и не придумать. Несколько десятков миль быстрой, вполне приятной езды — и уже на нас повеяло водным простором…

Впереди сверкал океан.

— Здесь лучше всего, — облегченно сказала Лида Дударевич, когда мы все вышли из машины.

Вдали по окоему недвижно и спокойно стояли белые облака. Заболотные, отделившись от нас, остановились на деревянной эстакаде, проложенной вдоль берега, и смотрели на те белые-белые облака как-то необычно долго, хотя облака — как облака, разве что высокие и до самых верхушек залиты светом. Впрочем, сам процесс восприятия мира здесь, оказывается, претерпевает изменения. Отсюда, с океана, тебе, непривычному, кажется, будто солнце всходит где-то не с той стороны и что оно вообще светит вроде как бы на севере; лучи его теперь уже по-осеннему нежарки и спокойны, однако все небо над океаном в мерцающем сиянии (возможно, как раз океан и прибавляет ему света), глазам непривычно, и мы вряд ли удивились бы, уловив в мерцании воздуха что-то похожее на «летающие тарелки». Тамара Дударевич, смеясь, уверяет, что однажды она отсюда действительно видела «то самое», правда, это было летом, в день особенно слепящий…

По всему побережью тянутся поселения из стандартных домиков, их тут множество, одинаково бесцветных, сейчас полузаметенных песком, ведь место такое, что ветры в осеннюю или предосеннюю пору почти никогда здесь не утихают, и сегодня тоже ветер упругий дует, носит-вертит в воздухе чаек с такой легкостью, словно они бумажные… В летнюю жаркую пору некоторые из наших дипломатов арендуют на этом юру домики для своих семей, хотя трудно представить, как люди тут спасаются от ветра и палящего солнца, все ведь открыто ветрам океанским, а на суше ни единого деревца, только раскаленное гофрированное железо, пески да эти стандартные, тоже под цвет песка жилища-коттеджи, которые делают, кажется, из прессованных опилок. Сейчас большинство домиков закрыто наглухо, жильцов не будет в них до следующего сезона, когда океанский берег вновь позовет сюда измученных духотой горожан. Хотя и не сезон, но повсюду пестрит реклама и все еще функционирует, как и летом, городок развлечений с аттракционами, разными технизированными играми, принимает посетителей дельфинариум под открытым небом, — оттуда, с его ярко разукрашенного амфитеатра, даже сюда, на берег, доносятся взрывы смеха, крики одобрения: это дельфины демонстрируют свой ум и сноровку, с эстакады нам видно, как они снова и снова, высоко выпрыгивая из воды, пролетают в воздухе через кольца, словно первоклассные акробаты.

Выступлениями дельфинов руководит, стоя на подмостках, дрессировщик в красном, по его знаку воспитанные в океанских водах артисты довольно-таки охотно показывают людям свое мастерство, красоту пластики в сочетании с врожденной добротой и радующей зрителей сообразительностью.

— Поменяться бы им ролями, — замечает Заболотная. — Пусть бы еще тренер сквозь кольца попрыгал, а дельфины посмотрели, как это у него получается…

Лида, поднявшись на цыпочки, напряженно, с волнением следит за сеансом, улыбки дельфинов, весело летающих в воздухе, видно, забавляют девочку больше, чем та дорогостоящая игрушка, которой Дударевич решил заинтересовать дочку. Сначала я даже не понял, чем это он так настойчиво старается развлечь Лиду, и Тамара, заметив мою неосведомленность, со смехом объяснила, что в руках ее технократа миниатюрный японский компьютер, в порыве родительских чувств Валерий за нешуточную цену приобрел его для дочки, но пока что детской игрушкой чаще забавляется сам.

— А что? Все мы перед вечностью дети, — снисходительно бросает в нашу сторону Дударевич и уверяет, что его микрокомпьютер — штуковина, обладающая исключительными способностями, она может мгновенно выполнить огромное количество самых сложных расчетов, в ней заключена сила логики, и ему, Дударевичу, в самом деле приятно позабавиться на досуге столь умным устройством. Электронный малыш этот умеет делить, множить, извлекать корень, он оперирует астрономическими цифрами, с кем же Дударевич лучше мог бы потренировать свой интеллект? Уже ему будто удалось с помощью этого прибора самостоятельно определить расстояние до Луны и даже до Марса.

— А спросите его: зачем? — смеется Тамара.

— Как зачем? — удивляется муж. — Надо же проверить, не обманывают ли нас астрономы, там всякие есть…

— Ты лучше измерь нам расстояние до тех вон «дедов» на горизонте, — обращаясь к мужу, кивает Тамара на облака, белеющие своими вершинами как бы по ту сторону океана.

Дударевич на ее шутку не реагирует, у него что-то там заело в компьютере, и он, сосредоточенно нахмурившись, пытается наладить свою игрушку.

— Папа, ты скоро? — теряет терпение Лида.

— Идите гуляйте, я догоню.

Вдоль берега на много миль протянулась деревянная эстакада, построенная специально для прогулок. Сейчас на эстакаде гуляющих немного, идти по ней так хорошо… Лида, по-детски оживившись оттого, что очутилась наконец на свободе и может разгуливать по такому необычному гулкому сооружению, побежала догонять Заболотных, удалявшихся вдоль океана по этой поднятой на опорах деревянной дороге. Они удалялись довольно стремительно, будто вознамерились уйти куда-то, чуть ли не за горизонт.

Лиде явно нравилось бежать за ними, окликать их на бегу.

— Видите, оставила своих законных и подалась вдогонку — Я иногда ее к Заболотным просто ревную, — с легкой улыбкой сетует на дочку Тамара. Пойдем и мы, — обращается она ко мне. — Только не по эстакаде, лучше внизу, я люблю берегом, поближе к волне… Если повезет, океан какую-нибудь редкую ракушку выбросит вам под ноги. Впрочем, последнее время он, кажется, чаще выбрасывает мусор да нефть…

Идем медленно, тихо плещется волна, дышится легко.

— А Лида-то моя как оживилась!.. — следит глазами за дочкой Тамара. Знаете, она просто в восторге от вашего путешествия к Мадонне! Встала утром — усталости как не бывало, никакой раздражительности, вся просветленная и к нам ласковая… «Ой, сколько, мама, историй всяких я наслушалась в дороге!» Интересно, какими историями вы там ее очаровывали?

— Просто нам кое-что вспоминалось…

— Вам просто, а ей… «Ах, мама, я и не думала, что дорога мне так много откроет», — и глазки прямо сияют, — рассказывает Тамара. — Побывала, говорит, там, где мир вроде другой, и люди кажутся добрее, и никуда никто не спешит… Порой мне казалось, что невидимые хоры поют надо мной «Аве Мария» и серебряные колокола в небе радостно звонят весь день, а вокруг белым-бело от садов, так сильно они цветут, и солнце ярче, чем где-либо… «А потом я в степи побывала, голубые дожди купали меня…» Надо же так очаровать ребенка…

— Не думалось, что Лида так близко все это примет к сердцу.

— О, она очень впечатлительный ребенок… И, хотя не удалось увидеть тот шедевр, все равно для Лиды он вроде открылся, у нее осталось удивительное чувство, будто она все-таки видела ее, ту вашу степную Мадонну под яблоней… Сейчас могу признаться: я ведь умышленно навязала вам в поездку маленькую свою мизантропку, пусть, думаю, немного развеется. А то в последнее время часто хандрит и раздражительной стала, нервной… Между нами говоря, тот трагический случай не прошел для девочки бесследно, — тут и взрослому нелегко было бы выдержать такое нервное потрясение… Однажды звоню из города: как ты там, доченька? «Все в порядке, мама, готовлю уроки». А потом вдруг: «Если бы только не эти мухи! Откуда они могли налететь в комнату, эти мухи-цеце?» Господи, я думала, что умру на месте. «Лида, Лидуська, — сама не своя завопила в трубку, — какие цеце? Что ты говоришь, доченька?» А она снова совершенно спокойно: «Да, да, мама, здесь мухи-цеце». Ничем не передать ужас, охвативший меня. То было страшное смерти!..

Недавно пережитое горе, очевидно, ожило сейчас в Тамариной душе с прежней силой, всколыхнуло ее материнские чувства, слезы так и хлынули у нее из глаз. Шла, не глядя под ноги, не замечая, как волны все чаще плещут ей на туфли. Все ей в эти минуты было безразлично, мысли заняты были только дочерью, разволновавшись, она без удержу изливала мне, малознакомому человеку, свое материнское горе. Какое это поистине жуткое, ни с чем не сравнимое состояние, когда вдруг твое родное дитя, которое только что вполне здраво щебетало об уроках, о корнфлексах и бананах, в один миг, жуткий миг помрачения теряет с тобой связь, без сожаления удаляясь в другую реальность, во тьму одиночества, невменяемости, полной отчужденности… Отдалилось, ушло в сферу, для иных запретную, куда крикам твоим не пробиться, где для матери нет уже места, где властвует нечто иное, кошмарное…

— Успокойтесь, — говорил я, а женщина будто уже не мне, а океану изливала свою боль. Как она, бросив неотложные дела, ставшие вдруг ненужными, летела домой, как все окружающее вмиг потеряло для нее всякую ценность, превратилось в ничто по сравнению с доченькой. И как во сто крат прекраснее стало ее дитя — сказать страшно — именно в горе, во мраке несчастья!

Вид океана, стаи чаек, играющих с ветром, налитые светом облака, по-видимому, действовали успокаивающе и на эту издерганную горем женщину. Слез уже не было. Она постепенно приходила в себя, глядя на чаек, даже пожалела, что не захватила ничего, чтобы покормить птиц.

— Вы себе не представляете, что мы с Валерием пережили, — спустя некоторое время снова заговорила она. — Если бы не Заболотные, не знаю, чем бы это кончилось. Вариант не самый худший. Все обошлось для ребенка лишь коротким нервным потрясением… Ах, никому не пожелаю того, что мы пережили… Мой муж, уж какой вроде бы твердокаменный, а и он, когда все это стряслось, совсем упал духом, слег, врачи боялись, что будет инфаркт. Все хлопоты с полицией и врачами пришлось взять на себя Заболотному… Нет, это редкий человек, можно только позавидовать вам, что имеете такого друга! Скажите, неужели ваша дружба никогда не знала размолвок, охлаждений?

— Всякое бывало… Главное, что потом мирились… Заболотный всегда находил в себе мужество первым протянуть руку, когда видел, что обидел товарища, пусть даже не желая того. Всегда выходило так, что душой общества становился именно он.

— Конечно, с ним интересно: он много думает, тонко чувствует…

— Дело не только в этом. Есть люди, которые излучают энергию — энергию добра. В людях такого типа развит, можно сказать, инстинкт справедливости, постоянная потребность в гуманном поступке…

— О, я с вами согласна… При его кажущейся беззаботности он, если присмотреться, весьма последователен в жизни, очень, очень надежен!.. А для моей Лиды Кирилл Петрович просто идеал, рыцарь без страха и упрека… Некоторые, правда, считают, что Заболотному подчас не хватает характера, что он уязвим, слишком открыт, повсюду, как визитную карточку, выставляет свое правдолюбие, свою плебейскую приветливость… Но здесь, по-моему, подмениваются понятия. Да, он приветлив, контактен, легко заводит знакомства, но слабость ли это? Почему под характером непременно должна подразумеваться служебная угрюмость или умение работать локтями, прокладывая себе путь вперед, делая карьеру с тупым, скуластым упорством? Характер, как мне кажется, это прежде всего принципиальность, внутренняя стабильность, а этого Заболотному не занимать. Да еще есть в нем пожалуй, только нам, женщинам, дано это заметить — какая-то душевная чистота, целомудрие, которое, как ни странно, ему удалось сохранить при всем пережитом, начиная с юности и по сегодня… Представляю, как нам будет здесь без Заболотных, ведь они должны вскоре возвратиться в Союз. Мы все будем чувствовать их отсутствие, в особенности же Лида, она дышать не может без своей Сони-сан…

— Как с ней срослось это «Соня-сан».

— А ведь из шутки пошло… «Миссис Заболотная» — это холоднее, верно? Но больше всего нам нравится, когда Кирилл Петрович называет ее Софийкой… Да, она достойна его. Это, скажу я вам, святая женщина! Недаром вся дипломатская детвора так и льнет к ней, а малыши ведь лучше других чувствуют, кто есть кто. И даже в шутку не смейте тронуть Соню-сан, задеть неосторожным словом самый крохотный тут же даст отпор. А Лида, та вообще… Мы с Соней до сих пор без смеха не можем вспоминать один случай: как-то летели с ней в Париж одни, без мужей, только Лида с нами, а соседом у нас оказался некий фертик из торгпредовских наших полиглотов, довольно пошлый тип — всю дорогу он докучал нам своими плоскими шуточками, пытался ухаживать. Узнав о том, что обе мы недостаточно хорошо владеем французским, кавалер этот, чтобы продемонстрировать превосходство над нами и пощеголять своим, как он, очевидно, полагал идеальным прононсом, особенно приставал со своими пошлыми шуточками к Заболотной: «Так что: Антон — теля — пасе, Мар′яна льон — тре?» — пока Лида, сидевшая рядом с Соней, не врезала ему по-английски, да с такой шекспировской сочностью, что соседи по салону смеялись потом до самого Парижа, а неудачливый ухажер наш скис и больше не демонстрировал свой идиотский прононс…

Когда мы поравнялись с Заболотными, шагавшими с Лидой по эстакаде, спутница моя мгновенно преобразилась, слез как не бывало, на губах заиграла улыбка, солнечная, просто очаровательная!

— Вы не сердитесь, что я умыкнула вашего друга? — кокетливо обратилась она к Заболотным. — Люблю поговорить с учеными людьми, а тут ведь такой случай: доктор и профессор в одном лице, эколог международного ранга! Экология — это же сегодня самая модная из наук!

— Надеюсь, Тамара, что-то полезное вы успели почерпнуть из его профессорского красноречия? — усмехнулся Заболотный, подразумевая обычную мою молчаливость.

— Во всяком случае, не скучала без вас… Верно я говорю? — И она с подчеркнутым вниманием обернулась ко мне. — Дударевич мой по случаю вашего приезда специально читал в английском журнале вашу статью о сине-зеленых водорослях, он и меня просветил… Это ведь так важно, то, чем вы занимаетесь! Неужели сине-зеленые действительно способны расти с такой фантастической быстротой? Выходит, дай им волю, они заполонят собой все земные реки и моря? Даже весь этот океан способны превратить в вязкое вонючее болото!

— Не пугайте ребенка, — сказала Заболотная, когда мы тоже поднялись на эстакаду. — А наука зачем? Сколько умных людей ломают над этим головы… Вот и наш друг не один год ведет борьбу с этими сине-зелеными…

— Хотя борьба идет, кажется, с переменным успехом? — подкинул шпильку Заболотный.

— Можете острить, а если серьезно, то на науку вся надежда, — сказала Тамара Дударевич в раздумье, — А то ведь что делается… Тут смог, там когай, танкеры нефтью испоганили океан, скоро, пожалуй, и эти пляжи будут черными от мазута, всех чаек нефть передушит… Вы вот приехали на свой экологический конгресс, — снова зажигаясь, она обернулась ко мне, — со всего мира собрались светлые умы, чтобы защитить окружающую среду, обсуждаете, предлагаете какие-то пути, а скажите нам правду: шансы есть? Еще не поздно? Можно предотвратить беду? Или вы этого и сами не знаете?

— Знает, но не скажет, — в своем духе вставил Заболотный.

Лиде, видимо, хотелось чего-то более занимательного, и она, повиснув у матери на руке, заглянула ей в глаза.

— Мама, ты пойдешь с нами к дельфинам? Мы идем, — кивнула девочка в сторону Заболотных.

— О, ужо сговорились, — притворно обиделась мать, — Конечно же, идем все.

Вскоре мы оказались в дельфинариуме, у самой воды, где нас и разыскал Дударевич, вооруженный теперь вместо компьютера фотоаппаратом, которым решил сделать серию слайдов на темы: Лида с мамой, Лида с дельфином, Лида улыбается дельфину, а дельфин улыбается ей…

Потом Заболотный повел всех нас в павильон с напитками, где у него оказался за стойкой знакомый немец, добродушный толстяк, родом из Гамбурга, который предложил нам белопенные шипучие коктейли из свежего кокосового молока.

Чтобы убедить нашу компанию, что мы здесь имеем дело с продуктом натуральным, а не синтетическим, хозяин собственноручно принялся тут же раскалывать орехи, делая это точными, ловкими ударами специального топорика.

Не удовлетворившись кокосовым молоком, Тамара попросила мужа заказать для взрослых коктейли с шампанским, и разговор после этого заметно оживился. Дударевич взялся перечислять, какие существуют на свете способы приготовления коктейлей, их оказалось множество, даже Тамара приятно удивилась познаниям мужа: видите, он у меня все знает!..

— Прошу прощения, я вас должен на минутку оставить, — сказал спустя некоторое время Заболотный, и, когда он вышел, Соня объяснила, что у него и тут назначена какая-то деловая встреча.

Перехватив заботливо-ласковый взгляд, каким Заболотная проводила мужа, Тамара неожиданно спросила приятельницу:

— Соня, за что он вас так любит, этот ваш Заболотный? Чем вы его пленили? — И, попыхивая сигаретой (она иногда курит), стала пристально, словно впервые, вглядываться в Заболотную, невольно вовлекая и нас в странные эти смотрины. Бледное, бескровное, с тонкими чертами лицо, вид и манера скромной сельской учительницы… Над высоким лбом аккуратная прическа, волосы чуть подсинены, чтобы скрыть седину. Все в этой женщине обычно, на эффект не рассчитано, ее внешность могла бы казаться даже бесцветной, если бы не эти глаза, которые просто становятся пучками света, так и вспыхивают сиянием, когда после разлуки замечают устремленный навстречу веселый взгляд своего Заболотного. — Не делайте из этого секрета, Соня, признайтесь: чем? — приставала Тамара. — Чтобы так вот, раз и навсегда?! Почему после стольких лет он и теперь от вас без ума?

Слегка смутившись, Заболотная улыбнулась краешком губ в ответ на эту дружескую бестактность, но не обиделась.

— А вы у него спросите, — ответила почти ласково своим чистым, серебристым голосом, который здешние друзья Заболотного часто называют певучим. — Спросите, я разрешаю.

— Во-первых, Соня его землячка, — вмешался Дударевич с пояснениями, полагая, очевидно, что именно ему следует внести ясность в этот деликатный вопрос, — а Заболотный к таким вещам чувствителен… Кроме того, Софья Ивановна красиво поет, особенно свои степные песни — в ней гибнет талант! А главное, в свое время она нашему асу после одного из его падений буквально жизнь спасла, понимаешь?

— Чересчур сильно сказано, — нахмурилась Заболотная. — Люди наши его спасли. А прежде всего дети…

— Героическая личность — это вы, — Дударевич не жалел лести. — Больше всех вы рисковали собой!

— Кто тогда не рисковал?.. Всем доставалось.

— Пусть всем, но ведь ваша жизнь, Соня, постоянно находилась под страхом смерти, — взволнованно сказала Тамара. — Разве не благодаря вам наш «летающий барс» со временем смог возвратиться в полк, чтобы снова ринуться в небо? Нет, Соня, не преуменьшайте своей роли! Я хорошо помню ваш рассказ — эту картину в духе сюрреалистов: безбрежные снега, нигде не души, белая застылость без края, и лишь три темные фигурки, три женщины куда-то тянут, согнувшись, санки с летчиком, и вы, Соня, среди них, среди его спасительниц… Можно ли было предположить тогда, что судьба свяжет вас с Заболотным навсегда?

— Все это слишком личное, — сказала Соня, невольно привлекая к себе Лиду, которая, как всегда, льнула к ней.

— Кажется, милая, мы позволяем себе чрезмерное любопытство, укоризненно сказал жене Дударевич. — За что Заболотный любит Соню, за что Соня любит Заболотного, кому какое дело?

— Ну, а если мне интересно, — возразила Тамара капризно. — Допустим на минутку, Соня, что и я неравнодушна к вашему Заболотному, а?

— Это я знаю давно.

— Ах, Соня, Соня! Знайте также и то, что чувство мое безответно. Да, да, безответно. И Дударевич мой знает, тайно ревнуя… Но я ведь и не скрываю! Может, и грешно, но разве я виновата, что мне небезразличны люди именно такого склада… Эта его по-летчицки безоглядная готовность жертвовать собой во имя друзей и этот юношеский задор, странным образом сохранившийся в душе пусть и убеленного сединой дипломата, его, я бы сказала, соколиность, откуда это? И почему многим другим этого но дано?

— Петь хвалу Заболотному ты способна без конца, вся ООН знает твой репертуар, — заметил Дударевич небрежно. — Однако не думай, что и остальное человечество умирает от восторга, когда речь заходит о нашем друге. Так ли уж он безупречен? Мало ли на его счету разных, так сказать, эмоциональных глупостей?

— Что вы имеете в виду? — насторожилась Заболотная.

— Ну, скажем, хотя бы та отнюдь не дипломатическая пощечина, которую он дал на официальном банкете какому-то типу, пусть даже и заслуженно… Стоило ли связываться с ничтожеством? Или вспомните известный фронтовой случай, когда он, подговорив товарища, махнул с ним на «кукурузнике» в только что освобожденную Терновщину, с форсом совершил там виртуозную посадку чуть ли не на крыше отцовской хаты и, по всей вероятности, на радостях даже чарку опрокинул, поднесенную земляками: как же, сокол прилетел!.. А на похмелье — гауптвахта, масса неприятностей ему, его другу и старшему командиру, как и положено… И это в то время, когда сама судьба ему улыбалась. Когда он — верняком — на Героя шел! Наградная реляция была ведь уже готова! Такой шанс потерять лишь ради того, чтобы на «кукурузнике» покружить над своими несравненными глинищами, удаль свою молодецкую показать — ничего себе соколиность. И вы хотите, чтобы это вызывало у меня восторг? А по-моему, такие проделки, эдакая разухабистость именно из ряда эмоциональных глупостей, и свидетельствуют они, скорее всего, о неумении взвешивать обстоятельства, о мальчишестве, которое увы! — стало, пожалуй, слишком уж затяжным… Не о том ли говорит, кстати, и его вчерашняя поездка, странный этот вояж к Мадонне, который, как и следовало ожидать, окончился ничем…

— Почему ничем? — строго взглянула на Дударевича дочка. — Ты бы, отец, не спешил. Лучше взвешивал бы свои слова.

— О, я и забыл! Тут ведь еще одна защитница, — улыбнувшись, сразу смягчился отец. — Маленькая наша богиня совести — в таком вы, кажется, ранге?

— Совсем не смешно, — отрезала Лида.

Дударевич внимательно посмотрел на нее, извинился, потом со скептическим смешком обратился ко всем нам:

— Конечно, готовность к самопожертвованию, голос совести, диктат духа вещи звонкие, но в наше время, уверяю вас, это уже не звучит…

— А что звучит? — так и набросилась на него Тамара. — Жить сегодняшним днем? Рваться вверх по ступеням? Ждать и ждать с вожделением высшего ранга, будто в этом все счастье?

— Все ждут, мое золотко, ничего в этом нет плохого, — улыбнулся ей Дударевич своей маленькой жесткой улыбочкой. — Дело житейское.

— Дождетесь следующего ранга, а потом? — спросила Соня простодушно.

— Потом буду ждать еще более высокого.

— Ну, а дальше?

— Дальше — еще, еще и еще! — И он от предвкушения даже глаза зажмурил, «зашторил» их, как это называла Тамара. — Вверх и вверх! Ad astrum! [5]

— А там, — вздохнула Тамара, — финита ля комедия…

Возвратился Заболотный. Сел рядом с Соней и, окинув присутствующих испытующим взглядом, заметил не слишком учтиво:

— Ну, почему надулись, как сычи? Успели перессориться? Я ведь оставлял вас в атмосфере мира и полного взаимопонимания…

— Тоскуем по утере человечности в общении, — сказала Тамара без тени шутки. — Да и вы не в лучшем настроении вернулись. Какие-то неприятности? Или я ошиблась?

— Что за допрос? — сделал замечание жене Дударевич.

— Не приставай, отец, — отрезала дочка.

— Почему, Соня, — снова обратилась Тамара к Заболотной, — у вашего мужа, даже когда он улыбается, глаза всегда печальные?

— Опечален от избытка познания, — невесело пошутил Заболотный и посмотрел на Соню так, словно имел намерение чем-то поделиться с ней, но тут же сдержал себя, не хотел, видимо, никого, кроме Сони, посвящать в свои дела.

В сторонке, заказав себе кокосовые коктейли, сидели трое юношей, должно быть, студенты какого-то колледжа. Светловолосые, задумчивые, с гривами до плеч… Тамара задержала на них взгляд.

— Иногда мне кажется, что я очутилась среди нового человечества, сказала она, вздохнув. — Очевидно, каждая эпоха даже внешне лепит свой тип. Скажем, в глазах, в выражении лица фронтовика всегда можно заметить какие-то едва уловимые следы пережитого… Есть, по-моему, что-то общее в людях фронтовых… А эти парни, — посмотрела она в сторону юношей, — для меня за семью печатями, эмоции в них вроде приглушены, загнаны внутрь. И эта постоянная задумчивость, угадай, что за ней кроется… То ли способность к самопожертвованию во имя всех, то ли предрасположенность к зреющему преступлению, утонченному, хладнокровному, в духе современного терроризма… Да, да, возникло новое человечество, и мы с вами среди него, — посмотрела она на Заболотных.

— Все-то вы преувеличиваете, — возразила Заболотная. — Конечно, хотелось бы видеть более веселыми этих ребят…

— Для веселия планета наша мало оборудована, — попробовал продекламировать Дударевич, но остановился, заметив ухмылку дочери. Тамара тем временем все не переставала посматривать на Заболотного, пристально, будто скульптор, изучая его лицо. Столько лет знает его, а смотрит изучающе, почти бестактно… «Чем это лицо с первой встречи вызывает доверие? Открытое, мужественное, спокойное. Часто приветливое и всегда почему-то бледное… Пожалуй, это про людей такого типа говорили на фронте: „С ним я готов идти в разводку!..“ И хотя человек знает себе цену, однако ни в чем никакой позы, ни капельки хвастовства. Душа открывается людям самим этим взглядом, который где-то в глубине грустноватый и в то же время согрет, сказать бы, теплом правды, совестливости, — так для себя определила это Тамара. — Взгляд, в котором присутствует совесть».

— Мы тут без тебя анализировали неисчерпаемую твою положительность, обратился к Заболотному Дударевич с явным желанием сострить. Восторгались, в частности, подвигом аса, который в былое время на «кукурузнике» явился с небес в любимую свою Терновщину, совершив над ней круг почета, а на современном этапе достойно представляет земляков уже в качестве самоотверженного деятеля ЮНИСЕФа… Международный детский фонд, и среди первых его энтузиастов — бывший летчик-истребитель, разве это не трогательно?

— Остроты, папа, выдаешь сегодня не самые блестящие, — заметила Лида.

— А это не остроты, лишь констатация фактов. С миллионными фондами имеет дело наш Кирилл Петрович… Заботится, чтобы рыбий жир поставляли детям Африки… Порошок молочный да разные витамины для грудных младенцев Бангладеш…

— Об этом тоже надо кому-то заботиться, — недовольно сказала Заболотная, уловив в словах Дударевича неуместный оттенок иронии. — В нищих этих странах дети без витаминов слепнут… Постоянно бедствовать, недоедать будто дитя виновато… Да еще эта страшная засуха, свирепствующая в Африке…

— Кстати, нам завтра на прием к африканцам, — вспомнила Тамара. — Вы идете, Соня?

— Обойдутся, — ответила Заболотная. — Еще не хватало в любезностях рассыпаться перед таким извергом…

— А протокол? — напомнил Дударевич.

— Для вас протокол, а без меня вода и так освятится… Да еще кто бы приглашал. Я слышала, у того диктатора руки по локти в крови, смерть Патриса Лумумбы, говорят, на его совести. Разумеется, пришельцы колонизаторы отвратительны, но разве менее отвратительны местные их прислужники, холуи? Предатели, негодяи, которые выдавливают последние соки из своих соплеменников!..

— О, вы сердитесь сегодня. Соня, — поднялся Дударевич. — Не выбираете выражении… Пойдемте, друзья, снова к океану, там хоть будем уверены, что, кроме воли, нас никто не подслушивает…

Выйдя вновь на эстакаду, мы почувствовали, как окреп ветер, дующий с океана, женщины надели плащи, и всех нас, как это бывает перед непогодой, охватило какое-то единящее чувство. Лиду оживил открытый простор, она то и дело обращала наше внимание на движущиеся точки в небе — там с хищной целеустремленностью акул разлетались воздушные лайнеры и суперлайнеры в разных направлениях, беря курс в разные стороны света. Над водами и сушей пересекались их невидимые трассы, и иногда было слышно, как самолеты оставляют далеко за собой, точно эхо грома, свой собственный грохот.

— Бедный Фрэнк, можно себе представить, как они ревут все время над его коттеджем! — вспомнила Лида о каком-то Фрэнке и, взрослым жестом взяв под руки обеих дам, мать и Заболотную, направилась с ними по эстакаде вдоль океана.

Наше мужское общество шло следом, с удовольствием прислушиваясь к Лидиному звонкому щебетанию. Вновь зашла речь о поездке к Мадонне, и нам с Заболотным интересно было узнать, какими окажутся в Лидиной интерпретации наши терновщановские истории, которыми мы делились с ней в пути. Девочку, видимо, искренне занимал тот наш терновщанский палеолит, даже мелочи для нее имели значение.

— Лида всерьез гордится тем, что вы ее избрали маленькой богиней совести, — сказала Тамара, когда мы все вместе остановились на краю эстакады.

— Совесть, совесть — не слишком ли часто я слышу это слово на протяжении одного дня, — неожиданно вспыхнул Дударевич.

— Тебе это неприятно? — холодно усмехнулся Заболотный.

— А что вы хотите этим сказать? Для кого предназначены все эти ваши словеса? В эпоху, когда каждый поступок можно измерить «от и до», когда так называемые добро и зло можно взвесить и перевесить с микронной точностью, вы все толчете мне о каких-то полумистических выдумках, о том, что в былые времена, возможно, имело значение для пасторов да проповедников, Достоевских да Толстых, но сегодня? Что дают эти ваши абстракции человеку современному? От чего они его спасли, от чего предостерегли? В словоупотреблении болтунов под псевдонимом совести порой скрывается, я считаю, пустой звук, нечто ничего не значащее, насквозь иллюзорное!

— Для меня нет, — нахмурился Заболотный.

— Почему нет?

— За этим понятием для меня стоят всегда живые, конкретные люди. И я их видел: одних с совестью, других — без…

— А если «без», то почему? — неприятно блеснул своей маленькой улыбочкой Дударевич. — В генах не заложено?

— Вряд ли это генетическое. Скорее — благоприобретенное. То, что можно человеку привить. А можно и удалить…

— И тогда что же?

— А тогда что угодно! Тогда разгул цинизма. Культ вещей. Ничего святого. Приспособленчество ко всему, даже к самому худшему… Чинодральство. Карьеромания. Поиски протекций. Тогда «после меня — хоть потоп»! На почетном месте тогда вместо Мадонны ставлю набитый стейками холодильник… Вот так. И, если ты упал, я через тебя переступлю. Пойду дальше, и ни один нерв во мне не дрогнет! Закричишь — не услышу. Но обернусь. И все больше будет плюсов в анкете, и все меньше будет вокруг меня друзей и всего того, что для отцов наших считалось святым!..

Заболотная взяла мужа под руку.

— Успокойся, хватит тебе… Вечная это ваша тема, и тут никогда, пожалуй, согласия вам не достичь…

Ветер с океана заметно усиливается, треплет наши плащи, над головой внезапно с сатанинским грохотом прошел лайнер какой-то авиалинии, заблудился, что ли, совсем низко пропахал небо над нами.

— А, чтоб тебе пусто было! — закрыла уши от грохота Тамара. — Уже сейчас от реактивных в голове звенит, а что дальше будет? Куда несемся? — Выпрямившись, она нервным движением повернула лицо в сторону океана. — Ожидали жизни на Венере, искали разумных существ на Марсе, теперь нам говорят: где-то они дальше есть, в других галактиках… А может, это только иллюзии? Может, пора от них освободиться? Если бы дали мне возможность взобраться на некую высочайшую в мире трибуну, я бы уж сказала… Обратилась бы ко всем обитающим планеты: эй, вы! Подарена вам планета уникальная, дубликатов нет, так распорядитесь же ею достойным образом! А не умеете, передайте планету дельфинам, может, они наведут порядок? По крайней мере, себе подобных они не уничтожают!..

— Еще и тонущим купальщикам с удовольствием приходят на помощь, добавила Заболотная.

Тамара как будто и не почувствовала поддержки.

— Богоравные или звероподобные — от вас зависит доказать это! — обращала она свой огонь куда-то в пространство. — Превратить планету в смрадную клоаку или построить на ней рай земной — тоже зависит от вас, самоуверенных потомков Адама… А способны ли? Хватит ли духа подняться над распрями, над амбициями, стать выше своих пагубных страстей? Сможете ли укротить в собственных душах гаденышей эгоизма, разгул честолюбия? Колыбель ведь одна-единственная, и как можно не видеть, что она столь же прекрасна, сколь и хрупка! Эти воды, небо и этот ветер — все для нас! Рожденные в таком богатстве, имеем возможность владеть, наслаждаться всем этим, чувствовать это все, ощущать радость жизни… А мы? — она резко обернулась к нам и посмотрела с гневным укором, будто именно мы были виновны во всех бедах планеты, глаза ее возбужденно блестели, налитые слезами.

— Ты абсолютно права, — взял за руку жену Дударевич.

Он был смущен и несколько даже встревожен. Тамара разнервничалась на этот раз сильнее обычного, мы общими усилиями стали ее успокаивать, особенно Соне пришлось похлопотать, проявить немало такта и терпения, чтобы Тамара наконец взяла себя в руки. Смахнув слезу, она снова улыбнулась, хотя улыбка получилась вымученной, вроде виноватой.

— Не знаю, что это со мной…

Наше внимание вскоре привлекла красивая молодая пара, это были, очевидно, супруги. Прогуливаясь, они шли по берегу со своим мальчиком, чуть постарше того маленького симпатичного забастовщика у Арт-Музеума, который так потянулся было к Заболотному. Мальчуган, точно купидон златокудрый, браво маршировал в расстегнутой, на «молниях» курточке, держась все время впереди родителей, а когда поравнялся с нами, по-петушиному храбро что-то закричал нам на эстакаду, не разобрать что. Хорошо было смотреть, как молодые родители, прикрываясь от хлеставшего ветра одним плащом, счастливо ежась, идут за маленьким своим вожатым, который явно тешит их своим видом. Нам слышен смех молодой матери, у нее в руках веером полыхают яркие осенние листья клена, собранные, видимо, в местах нездешних, потому что тут можно пройти много миль и не увидеть ни единого деревца. Вдруг с океана шквалом налетел ветер, сильный его порыв выхватил из букета лапчатый, пылающий багрянцем кленовый лист, и он, подхваченный воздушной струёй, полетел впереди молодой четы, и мальчишка, радостно взвизгнув, во весь дух бросился за ним вдогонку. Несколько раз он почти догонял добычу, убегающую из-под ног, но поймать ее ему так и не удалось листочек, извиваясь, словно живой, убегал от малыша все дальше по песчаному холму, пока не затерялся меж дюн, где с каждого гребня ветром срывало желтые волны песка. Родители громко смеялись, радуясь упорству сына в этой забавной погоне, а у нас с Заболотным снова перед глазами промелькнула Терновщина, степь, ветер осенний треплет, обнажает Романов сад, смугло-красные листья гонит и гонит перед нами по стерне, развеивая их по холодной уже степи, а мы, пастушья ватага, радостно галдя, долго гоняемся каждый за своим, убегающим дальше всех вишневым листочком, бежим, готовые гнаться за ним по колкой стерне хоть на край света!..

Живет на берегу океана человек. Денно и нощно стоит над ним несмолкающий рев самолета — рядом аэродром. Каждые две минуты самолеты с громовым грохотом проносятся над крышей домика, то идя на посадку, то, с ходу оторвавшись от взлетной бетонной полосы, берут курс на океан. Но, какой бы ни стоял в небе грохот и рев, хозяин домика занят на земле своим делом. Он либо кому-нибудь лодку чинит, либо разбирает рыбацкие сети, а то, склонившись, прислушивается к другому гулу, совсем не похожему на тот, что разламывает небо, — слушает тихий поющий гул улья, волны золотой его музыки… Пасеки тут! Пчелы прижились под этим грохочущим небом! Куда-то, не зная устали, летают, где-то находят цветы и, быть может, даже на том угарном поле аэродромном тоже берут нектар… Деревянный типовой домик хозяина в отличие от других — настоящее произведение искусства, весь он разрисован огромными цветами-медоносами фантастической яркости, изображением ульев различных систем, украшен гигантскими пчелами, крылатыми, радостными, которые то в лепестках цветов гнездятся, то устремляются в полет… А перед домиком у въезда, словно своеобразный тотем, стоит глыба белого камня, и на ней тоже нарисована пчела, которая как бы сама себя рекламирует и приглашает в домик людей:

— Плиз, если желаете приобрести баночку меда…

Весьма удачная мысль расписать коттедж вот так, до самой крыши, цветами и пчелами — реклама, пожалуй, на весь континент самая что ни на есть поэтичная…

Проживает здесь Фрэнк, пасечник и рыбак. Старый негр, толстый, грузный, с лицом глянцевито-темным, почти сизым, человек, нравом не очень приветливый, не склонный к пустым разговорам. К тому же еще, кажется, и немного глуховатый, да как не оглохнуть от этих несмолкающих аэродромных грохотов. Человек дела, бывший корабельный механик, помимо того, что занимается пасекой, он еще ремонтирует моторы к лодкам и яхтам, у него также можно достать свежих лобстеров и копченых угрей, благодаря чему небольшая ферма Фрэнка пользуется на побережье широкой известностью горожане, в частности, сотрудники дипломатических служб, летом приезжающие сюда отдыхать, хорошо знают дорогу к этой декоративной пчеле на белом камне у Фрэнкова коттеджа.

Никогда автомобиль Заболотных без остановки но промчится мимо Фрэнка, мимо его двора, хоть на минутку, да остановятся наши друзья у домика этого одинокого человека, даже если ничего им от него не нужно. Подобное бескорыстие старик ценит превыше всего. Есть случай перекинуться словом, шуткой, этим всеобъемлющим «о′кей», постоять хотя бы недолго у расписанного цветами и пчелами коттеджа, глядя вместе с хозяином на океан, где даже средь бела дня появляются странные, вроде растущие огни; слепяще-белые, алмазные, вихрясь, взмывают они навстречу солнцу, а за ними остаются два хвоста черного дыма… На первый взгляд они будто неподвижно застыли, стоят, как бы зависнув на месте, но это лишь мгновение, тут же глаза замечают, что они растут, — это просто на вас, снижаясь, идет гигантский лайнер! Вот он истошно ревет над головой, проносится над вами, подрагивая своим тяжелым маслянистым чревом с выпущенными шасси, с рубином сигнального огонька внизу… Сто тонн летящего ревущего металла! Сотрясая все вокруг, наполнил грохотом небо, так что задребезжали окна, пошел на полосу… И так неумолимо каждые две минуты все по той же невидимой, но четко проложенной воздушной трассе, пролегающей через ваши нервы, прямехонько через Фрэнков пчелиный коттедж, через его жизнь… А потом направление рева резко изменится — теперь уже с противоположной стороны от аэродрома разгонится точно такой же или еще больший гигант, супергигант, и пойдет в сторону океана… Заболотный долго провожает его глазами, а женщины, оглушенные новым грохотом, досадливо морщатся, затыкая уши, у Фрэнка это вызывает добродушную улыбку. Он к этим небесным встряскам привык, приспособился, оказывается, человек ко многому может приноровиться. Вот слона в прошлом году привезли из Таиланда в местный зоопарк, что неподалеку от аэродрома, так гость из джунглей не выдержал этих грохотаний и так взъярился, что пришлось ему уши закрыть звукоизоляционными, специально для слонов сделанными наушниками. Фрэнк, рассказывая это, обращается, главным образом, к Лиде, очевидно, полагая, что такой персонаж, как слон в наушниках, более всего подходит для детского восприятия, для психики ребенка.

Проревел реактивный, ушел, растворившись в голубизне, и тогда возле коттеджа вы слышите звук другой, не травмирующий душу, а, наоборот, успокаивающий… Какую-то минуту-две слышите вы тихую музыку пчелы.

На пасеке тридцать ульев, один из них трехэтажный, контрольный, он стоит на весах. Тут и бумажка — каждый день делается запись, сколько граммов или фунтов меда прибавилось в улье… Поблизости пристройка, похожая на парники, только поставленная наклонно. Непосвященный вряд ли поймет, что это и для чего.

— Новинка, такого вы нигде не увидите: солнце вытапливает воск, — не без гордости объясняет хозяин.

Фрэнк сегодня в хорошем настроении и потому позволяет себе пошутить, рассказывает о какой-то госпоже-миллионерше, привозившей недавно сюда своих беби, которые держали пари, — жалят пчелы Фрэнка или нет. «Вот смотрите, убеждала она своих упрямцев, — они его не жалят! Узнают среди других людей! Пчелы его знают!..»

— Нет, это я их знаю, — улыбается Фрэнк. — Знаю, в каком состоянии они не жалят — когда медом полны…

Небо над нами опять ревет, содрогается, сплошь гудит, будто металлическое, а потом смолкает на какое-то время, изначально, тихо голубея…

— Слава твоя растет, дружище Фрэнк, — хлопнув друга по плечу, говорит Заболотный. — Вот мой соотечественник, ученый-эколог, даже заинтересовался твоим промыслом, вернее, даже не столько промыслом, сколько самой твоей личностью. — И, обернувшись ко мне, Заболотный представляет хозяина по всем правилам: — Это и есть тот легендарный Фрэнк, который подобно своему фольклорному пращуру перегнал рой пчел через весь континент! Да, да, от океана до океана перегнал, не потеряв ни единой!

Фрэнк смущается от похвалы, хотя она ему, видимо, по душе. Лида пристально, будто впервые, всматривается в возмущенное добродушное лицо Фрэнка, воображение сейчас, наверное, рисует девочке странного человека, перегоняющего палицей табун пчел через горы, через дикие прерии… Руки у Фрэнка тяжелые, крестьянские. Не только окружающие его люди, но каждая пчела тут, пожалуй, могла бы засвидетельствовать, как много эти руки сделали в жизни, какими они, грубые на вид, могут быть чуткими и нежными умельцами…

Натуральные, без примесей меды Фрэнка, как и его океанские лобстеры, популярны в здешних местах, от покупателей отбоя нет. Правда, не каждому отпускает старик лобстеров из свежего улова или дары своей испытанной грохотом на прочность удивительной пасеки. Иногда скажет, не таясь:

— Немного есть, но это я оставляю для мистера Кирика.

И тут уж не просите, не настаивайте, Фрэнк от своего не отступится. Да в конце концов имеет же он право отдать предпочтение друзьям, тем, кому хочет сделать приятное, доставить удовольствие! Дружба, по его понятиям, превыше всего. Ни Фрэнк, ни «мистер Кирик», наверное, не могли бы толком объяснить, как они, собственно, сдружились, почему после случайной встречи у этого белого камня с рекламной пчелой возникли у них доверительные человеческие отношения, постепенно перешедшие в дружбу. Пасечник, живущий у самого аэродрома, и дипломат, проезжающий тут время от времени то на берег океана, то снова в город, казалось бы, что может быть общего между ними, какая душевная нить могла бы объединить их? А между тем Фрэнк заметно скучает, вроде даже тоскует, когда его приятель долго не появляется: нет «мистера Кирика», что-то давно за лобстерами не приезжал, отчего бы это? Сначала Фрэнк даже не знал, откуда родом этот по пути заезжающий к нему седой джентльмен, чем занимается, как его имя. Знал только, что любитель он ездить на больших скоростях, в особенности когда один в машине, — гонит, едва ли не в воздух взлетает! Да еще какое-то чутье подсказывало Фрэнку, что перед ним человек доброжелательный, бескорыстный, а для Фрэнка это наивысшая аттестация, о ком бы ни шла речь.

Когда во дворе или у белого «тотема» появляются супруги Заболотные, у Франка — удивительное дело! — вроде и глухота исчезает, он становится словоохотлив, показывает Заболотным в который уж раз свою пасеку, потому что чувствует со стороны этих людей искреннее, не показное расположение.

— Маловыгодное занятие, — жалуется Фрэнк, обращаясь больше к «мистеру Кирику», — дает прибыли в среднем десять центов в час, таков этот нектар, однако же…

— Вот то-то и оно! Разве измеришь, сколько это занятие дает нектара для души! — весело восклицает Заболотный. — Сколько и какого именно… Не так ли, Фрэнк? Не одними же прибылями наш брат на свете живет!..

— Мы вот никак не дождемся, дорогой Фрэнк, когда наш коллега Заболотный тоже станет пасечником, — обращается Дударевич к негру. — Известно ли вам, что пчелы — это его хобби, вернее, будущее хобби, которому он решил посвятить остаток жизни?

— А что, так и будет! Правда, Соня? Возвращаемся домой, и сразу же переключаюсь на пчел!

Песенку о том, как Заболотный, очутившись где-то на хуторе близ Диканьки или близ Терновщины, отдается этой своей заветной, хотя и недостаточно оцененной в современном мире профессии, Тамара Дударевич слышит уже не раз, потому-то она, как участница этой игры, со снисходительной улыбкой напоминает будущему пасечнику:

— Вы же там и нас не забудьте… Приберегите на нашу долю мед самый душистый, из наилучших степных цветов! Да еще маточное молочко для косметики!..

— О, как бы мне хотелось увидеть дядю Кирика в пчелиной кольчуге, улыбается Лида, — Непременно проведаю вас на пасеке! Мы ведь договорились, правда?

— Там ты его вряд ли узнаешь, — остерегает Лиду отец. — Там Кирилл Петрович опростится до неузнаваемости седую бороду отпустит, уподобившись тем восточным мудрецам, которые шли когда-то в горы и годами неподвижно сидели меж скал, углубившись в себя, предаваясь самосозерцанию… Лица их, как сказано в древних книгах, омывали дожди, бороды ветер расчесывал, а руки их спокойно лежали на груди, увитые травами и цветами… Вот таким, Лида, и Кириллу Петровичу суждено быть в скором времени… Чем не перспектива? Будет тренировать пчел, писать мемуары, сидя, словно маг бородатый, средь степи широкой на Украине милой…

— Длинная сказочка, — говорит Заболотная, кажется, чуть обиженно. — Вот слушаю вас и думаю: сколько лет вы с Кириллом Петровичем вместе, в одной, можно сказать, упряжке, а что вас, кроме службы, в сущности объединяет?

— Тетя Соня, папка ведь шутит, — Лида на этот раз встала на защиту отца.

— Сомнительные шутки, — уже не скрывала обиды Заболотная.

— Соня, вы меня не поняли, — возразил Дударевич. — В свое оправдание скажу, что я даже завидую Кириллу Петровичу, его будущей деятельности на ниве пчеловодства… Но смотрите, милая Соня-сан, — снова перешел Дударевич на тон шутливый, — как бы ваш муж не развел в наших краях агрессивных пчел вроде бразильско-африканской породы…

— О, это величайшая неосмотрительность, — с помощью Лиды Фрэнк наконец уловил, о чем речь. — Сто раз надо было подумать, прежде чем пойти на подобный эксперимент…

Тамара Дударевич призналась, что она понятия не имеет об этих пчелиных экспериментах, и ей сообща начали объяснять, что в Бразилии путем скрещивания выведена новая порода пчел — гибрид местной и дикой африканской. Рассчитывали резко увеличить медосбор, однако оказалось, что нововыведенные пчелы отличаются неслыханной агрессивностью и к тому же плодовитость их превзошла все ожидания. Распространяясь с ужасной быстротой по всему региону, они стали нападать на скот и на людей, зарегистрирован ряд случаев, когда рассвирепевшие гибридные рои жалили людей до смерти!

— В Бразилии этих пчел теперь боятся больше, чем аллигаторов — те хоть не летают, — попытался было сострить Дударевич. — А хуже всего, что крылатые эти орды пусть медленно, но неуклонно движутся с южного полушария сюда, к нам, грешным, атакуя все живое на своем пути. Недавно они учинили нападение на какой-то провинциальный городок и целый день держали в осаде его жителей. Так продолжалось, пока не прибыли пожарники в асбестовых костюмах и не пошли на пчел с водометами! Представляете?

— Ты шутишь, — с беспокойством в голосе сказала Тамара.

— Я излагаю почерпнутые из печати факты, — холодно возразил Дударевич, а Заболотный, обращаясь к хозяину, снова перешел на шутливый тон.

— Дорогой Фрэнк, не отправиться ли нам с вами на переговоры к тем агрессивным пчелам? Нужно же кому-то попытаться уладить этот невиданный в истории конфликт человека с пчелой…

— Только этого тебе не хватало, — невесело усмехнулась Заболотная, — еще не навоевался…

— Фрэнк, я уверен, умеет словом заговаривать, — сказал Лиде Заболотный, так что все будет о′кей…

— А пока что, дорогой наш Фрэнк, — обратилась к хозяину Тамара, — мы вас просим принять заказ на лобстеры, если, конечно, поймаете. Плохо ловятся? Так или иначе, имейте нас в виду на следующий уик-энд. Наверное, на приеме нас и африканцы будут угощать лобстерами, но ваши вне конкуренции!

Пока мы разговариваем, Лида все время держится возле Заболотной, вслушиваясь в тяжелое громыхание самолетов, то и дело раскалывающих небо над Фрэнковым коттеджем.

Уже когда мы собрались уезжать, Фрэнк с заметным любопытством посмотрел на девочку.

— Это та самая? — негромко спросил он у Заболотного.

Тамара поспешила ответить, что действительно это она, та, «о которой нота была»…

Фрэнк, насупившись, стал вроде сам себе бормотать, что, если бы от него зависело, он нашел бы способ усмирить всю эту гангстерскую нечисть, терроризирующую город, парки и метро… Теперь до того обнаглели, что уже на детей дипломатов нападают… Затем старик, обращаясь непосредственно к Лиде, негромко советует ей быть осмотрительной, особенно на местах стоянок, паркований, а если она одна остается в машине, чтоб не забывала сразу же запирать все дверцы изнутри, потому что и там может появиться какой-нибудь психопат…

— Лида наша осторожна, — говорит Фрэнку Заболотная. — Только вот по дому сильно скучает… Да и все остальные наши ребята… Перед приходом почты малышня уже за час толчется у стола, где «письма с Родины»… А ведь не каждый раз они бывают…

Девочка все это слушает молча, а я смотрю на ее русую головку с двумя косичками и аккуратно вплетенными в них ленточками (так были когда-то вплетены ленточки у Настуси), и меня вдруг пронизывает чувство какой-то смутной давней утраты…

Снова низко над нами прогрохотал самолет, пробуравив небо ревом турбин.

— Мне жаль это небо, — произнесла Лида со смущенной, вымученной улыбкой. По-видимому, это беспокойное, вдоль и поперек изрезанное небо, только что вновь продырявленное летящим металлом, вызвало в детской впечатлительной душе нечто и впрямь похожее на сочувствие.

А Фрэнк тем временем, отлучившись на минутку, возвращается к нам, уже держа в руке баночку меда, на которой наклеена этикетка с цветком ромашки, — знак его скромной пчелиной фирмы. Старый негр с доброй улыбкой вручает Лиде презент, пошутив, что нектар этот хоть и добывался возле аэродрома, однако аромат у него все-таки цветов, а не петролеума, то есть нефти, бензина.

Лида, приняв подарок, спрашивает, чем бы она могла отблагодарить его, человека, который без потерь пропел рой пчел через весь континент?

— Когда поедешь домой и посмотришь на ваш Днепро-ривер, — говорит Фрэнк девочке, — вспомни, что живет где-то там под вечным грохотом такой себе чернокожий дедушка Фрэнк, который, однако, умеет дорожить дружбой. Вспомни, дитя, старика, и это будет для него лучшим подарком жизни…

Приемы такого накала Тамара в своем кругу шутя называла: египетские ночи.

Как только она вышла со своим Дударевичем из скоростного лифта на сто каком-то там этаже, навстречу им ударили звуки тамтамов.

— Где мы? — спросила она у мужа. — Кажется, здесь ожидают нас неслыханные сюрпризы… Наконец-то побываю в Африке!

Ноги ее сразу утонули в пушистых коврах, которыми был устлан весь холл, и света здесь было так много, будто светили не лампы, а стосильное африканское солнце. Повидала Тамара многое в жизни, а вот по таким коврам ступала впервые. Светлые, мохнато-ворсистые, они доходили своим ворсом чуть ли не до колен, утопать в них было приятно до щекотки, хотелось брести и брести по седым этим травам взлохмаченной иллюзорной саванны.

В холле никого, мощные канделябры освещают лишь громадного негра в золотых аксельбантах, который одиноко стоит среди своей саванны, понимающе и молча оценивает вас: кто вы? Пускать вас в рай или — от ворот поворот? Широкие двери полуоткрыты, виден бесконечный притемненный зал, полный людей, оттуда, из пещерно низкой глубины его, и долетают сейчас звуки тамтамов. Все пространство зала наполнено притягательным гулом; в искусственных лесных чащах, в отблесках красного пламени, вырывающегося из огромных костров, искусно имитированных, а может, и настоящих, снуют декольтированные дамы в бриллиантах, мужчины с бокалами в руках, а сверху вьющиеся лианы и гирлянды цветов свисают над многолюдным этим сборищем черных и белых участников пиршества. Сделано все, чтобы создать полную иллюзию темной тропической ночи, которая как бы сама рождает страсть, будоражит плоть, ночи, где вокруг лесного костра черные обнаженные люди какого-то обитающего в джунглях племени время от времени подбадривают себя гортанным возгласом-кличем, старательно вершат под гром барабанов свой ритуальный танец. Действо совершается, надо полагать, после удачной охоты, в пылу возбуждения. Сколько фантазии, размаха, роскоши… Где-то чуть ли не в поднебесье, в изголовье стальных ваших билдингов вдруг полыхание костров, джунгли, веселье под звуки победных тамтамов!

Очутившись в столь экзотическом зале, Тамара, хоть ей и не привыкать к приемам разного уровня, почувствовала, как у нее захватывает дух от ошеломляющей пышности, гомона, какого-то безрадостного, как бы натужного веселья этого поднебесного вигвама. Ей сразу стало жарко, истомно от благоухания живой тропической растительности и от множества взглядов, которые, как Тамаре казалось, заинтересованно, а то и бесцеремонно, к тому же отнюдь не целомудренно, были отовсюду устремлены на нее. Еще даже не пригубив вина, она уже захмелела от возбуждающих ритмов этой стремительной дикой музыки, которой сегодня потчует гостей заезжий африканский диктатор. Где же он? Нужно явиться пред его очи, так велит этикет…

Быстро овладев собой, Тамара в сопровождении Дударевича двигалась по залу свободно, как-то даже подчеркнуто свободно, ценой внутреннего напряжения обретая непринужденность и ту легкость, когда плывешь в воздухе, точно сама грация: для посторонних взглядов в Тамаре сейчас не было и намека на скованность, ни малейшего смущения не чувствовалось — она умела в такие минуты проплыть по залу с королевским видом. Пусть каждый нерв как натянутая струна, но внешне Тамара — само спокойствие, беспечное обаяние, у нее, как нередко бывает в таких случаях, появляется внутреннее озорство, дерзость: ладно, смотрите, обстреливайте взглядами, я ведь вижу вас насквозь, вижу, у кого восхищение, а у кого и зависть вызывают стройная моя фигура, и упругая грудь, и пряди красивых волос, свободно ниспадающие на мои плавные плечи, которые Дударевич называет античными. Я иду, улыбаясь одновременно всем и никому, глаза мои излучают внутреннюю страсть и очарование женщины, умеющей любить, и кто скажет, что эта блестящая миссис Дударевич, смуглая красавица, чья сверкающая улыбка, возможно, даже помогает мужу в его карьере, что эта благородной осанки женщина знала когда-то такое трудное военное детство, по ночам коченела на морозном ветру в очередях за пайковым хлебом, а очутившись с матерью в степях Кулунды, уже тогда, будучи городской девчонкой, научилась надевать тяжелый хомут на шею лошади, сеять и боронить, а при случае могла и выругаться по-мальчишески, когда проклятый трактор никак не хотел заводиться!..

— Вот его превосходительство, — заметив сквозь публику хозяина приема, шепнул Дударевич жене. — А рядом старшая дама из его гарема, говорят, очень влиятельная особа… Понравься ей!

В окружении многочисленной челяди, слуг и телохранителей освещенный зловеще красными отблесками костров чернокожий владыка, осклабясь, встречал без конца подходивших гостей, он стоял со своей маленькой супругой в середине зала под пальмовыми ветвями, пламя волнами отблесков играло на нем, шея его темно лоснилась, за спиной его превосходительства что-то шипело на громадных жаровнях. Тамара не удивилась бы, узнав, что там жарят для гостей антилоп или даже настоящих носорогов! И, хотя было известно, что этот черный верзила не так уж прост, как хочет себя преподать, расплывшись перед четой Дударевичей в белозубой улыбке до ушей, хотя знала Тамара, что стоит перед ней не черный лидер с открытой светлой душой, а жестокий убийца, вероломный предатель своего народа, «черная марионетка в руках белых монополий», как высказался о нем сегодня, собираясь на прием, Заболотный, — все же Тамара вынуждена была, придерживаясь дипломатического этикета, ответить ему улыбкой на улыбку, более того, даже сделать вид, что пожатие его мясистой, потной, в бриллиантах на всех пальцах руки доставляет ей удовольствие, хотя на самом деле в этой комедии не было для Тамары ничего приятного, скорее, наоборот, приходилось подавлять в себе нечто похожее на отвращение. А спутница жизни этого владыки, маленькое измученное существо, которое жалось к своему повелителю, бессловесно раздавая гостям вымученные улыбки, пробудила у Тамары совсем иное чувство: эта черная африканская леди чем-то сразу вызвала к себе симпатию, возможно, тем, что в умных ее глазах за внешним благополучием проглядывала глубоко припрятанная тоска. Жалостью и сочувствием прониклась Тамара к этой чернокожей маленькой женщине, когда, обменявшись обычными, принятыми в подобных случаях формулами любезности, они на какое-то мгновение встретились взглядами — глаза в глаза. «Какая ты, наверное, счастливая, — что-то такое или похожее, как показалось Тамаре, говорили ее опечаленные глаза, — пусть нет у тебя ни алмазных копей, ни фантастических капиталов в иностранных банках, но не знаешь ты и того дикого произвола и постоянных унижений, среди которых проходит моя изувеченная этим тираном жизнь…»

А тиран был сейчас сама любезность, раскормленный, заплывший жиром, он глядел на Тамару в упор.

— Мадам, нравится ли вам наша музыка?

— О, йэс!

— А наши джунгли вас не пугают?

— О, нет!..

— Советую попробовать жареное мясо… Молодая антилопа.

— Благодарю, но я вегетарианка!

Формальности приема для Дударевичей, собственно, на этом и закончились, глубокомысленный диалог состоялся, после чего Тамара с Валерием окунулись в человеческий водоворот, бурлящий под сенью деревьев, увитых цветами и лианами. Тамара сразу почувствовала облегчение и ничуть не обиделась, когда Дударевич оставил ее ради какого-то араба, тем более что ее тут же подхватили знакомые поляки, предложили выбрать что-нибудь из напитков, и она взяла себе джин-тоник. Вообще теперь можно было чувствовать себя и в самом деле непринужденно, можно было наконец кому-то кивнуть, с кем-то обменяться улыбкой, а потом снова, очутившись в кругу своих польских друзей, дать себе волю всласть посмеяться, выслушивая их остроты, хорошо приперченные каламбуры, на которые только со временем наткнешься в варшавских «Шпильках». А уж поточить лясы, с кем-то слегка пококетничать, весело потолочь воду в этой дипломатической ступе — это, откровенно говоря, Тамаре всегда было по душе. Давно прошло то время, когда она, едва став женой дипломата, волновалась перед каждым приемом, с ужасом представив себе, что совершит какой-то промах, нарушит протокол или случится с ней нечто конфузное в обществе, сорвется с языка что-то невпопад и станет она всеобщим посмешищем… Нет, теперь она здесь как рыба в воде. И даже сегодняшней этой экзотикой ее не ошеломить, Тамара научилась при любых обстоятельствах ориентироваться молниеносно, друзья знают это ее качество — с полуслова, с полувзгляда пани Дударевич определит, кто есть кто!

Однако эти несмолкающие гремящие тамтамы, чувственные танцы полуобнаженных людей в отблесках костров, чьи-то веселые призывные взгляды, россыпи комплиментов — все это волнует горячую, молодую кровь. Джин-тоник, конечно, оказывает свое действие, но ты лишь слегка захмелела, мысль работает ясно и остро, ничто не остается незамеченным, ты на лету ловишь улыбки, без усилия расшифровываешь мельком брошенные взгляды, за словом вроде бы нейтральным видишь подтексты и двусмысленность, ты сейчас так уверена в себе, в женском своем обаянии, что тебе, кажется, под силу очаровать здесь любого, кого угодно могла бы ты завлечь сейчас под эти возбуждающие, страстные тамтамы! Не затмить тебя и этим сверх всякой меры декольтированным твоим африканским соперницам, хотя они, смуглокожие молодые жены богачей или просто чьи-то любовницы, бросая в твою сторону ревнивые взгляды, черными королевами проплывают туда и сюда по залу, зазывные, смелоглазые, гордо проносящие в ушах целые состояния. Нет, им тебя не затмить сиянием своих каратов, ты сегодня в блеске своего обаяния, язык твой как бритва, кроме всего прочего, ты же любишь перед сном читать «плетки о панях», кое-что беря оттуда на свое веселое вооружение. Все знают: где ты — там весело! Удачно пошутила здесь, а тебе уже подают знаки из другого места, потому что везде тебе рады, переброситься с тобой словечком многим приятно, а кое-кому даже лестно. Походя состроила глазки тонкобровому мексиканцу, который был этим даже озадачен, задержалась на минутку со знакомым новозеландцем, но дольше всего пришлось пробыть в обществе японской супружеской пары, так как эта милая, в радужном кимоно японочка (Тамара забыла, как ее зовут) оказалась такой щебетуньей, что болтовни ее хватило бы на весь вечер; японочку интересует, как там поживает супруга мистера Заболотного, не забыла ли она своих японских друзей, которые до сих пор вспоминают милую Соню-сан и всегда будут благодарны этой женщине за ее столь великодушный поступок! Можно подумать, вся Япония только тем и живет, что поет хвалу Заболотной-сан, японские матери до сих пор не могут успокоиться, вспоминая женщину, которой удалось когда-то добыть лекарства для японских детей, больных полиомиелитом… Если верить этой щебетунье, то японские матери и поныне превозносят Заболотную-сан до небес!.. Раскрасневшись, став пунцовой от возбуждения, японочка и дальше щебетала бы, однако, заметив не без помощи своего спутника, что для Тамары эта тема становится скучной, она учтиво поклонилась, то же самое сделал ее корректный, безмолвный, спрятавшийся под маску загадочности спутник, и людской водоворот подхватил их, унося в разные стороны.

Очутившись уже в другой компании, Тамара позволила себе взять предложенный кельнером еще один джин-тоник и в этот момент уловила посланный издали предупреждающий, совершенно трезвый взгляд своего Дударевича, который, поправляя черную бабочку на белоснежной рубашке, тем самым подавал Тамаре знак, чтобы она не слишком увлекалась, чтобы не забывала, где и среди кого находится… Однако Тамара была уверена: джин-тоник ее только веселит, греет душу, голова же остается ясной и язык лишнего себе не позволит, потому что она как раз из тех, кто владеет умением говорить обо всем и ни о чем, среди приятельниц считается, что именно ей принадлежит шутливый афоризм, который всем нравится: «Имеем все и не надеем ничего!..» Так что грозный Дударевич может не беспокоиться, все идет о кей. Тамара в хорошем настроении, и, как бы ни бурлили здесь водовороты, она, как хороший пловец, чувствует себя уверенно, вся эта людская круговерть ее даже забавляет. Перед знакомыми и незнакомыми она сегодня предстает такой, какой хотела быть, — свободной, раскованной, магнетично привлекательной в своей женственности. И, хотя успела уже со многими знакомыми обменяться улыбками и перекинуться словом, она все же интуитивно чувствует, что глаза ее как бы сами по себе ищут среди присутствующих еще кого-то… Не того ли седого джентльмена, который издали улыбается приветливо и ободряюще? Заболотный с бокалом в руке, сегодня почему-то особенно элегантный, с выражением доброжелательности на бледном лице, стоя среди нависших лиан, беседует с резвым круглолицым французом, который в прошлом, как и Заболотный, тоже был летчиком, их на приемах всегда тянет друг к другу.

— Вот перед нами особа, «пьяна юностью и надеждами», — сказал Заболотный, когда Тамара подошла к ним. — Вы, Тамара, сегодня в ударе!.. Всех наповал… Не только простые смертные, но даже его превосходительство, как было замечено, не остались равнодушны к действию ваших чар.

Француз охотно поддержал Заболотного:

— Позвольте узнать, мадам, как вам удается пленять нас с первого взгляда? Каким тайным оружием вы пользуете?

— Чуточку легкомыслия, немножко дерзости и джин-тоник в придачу — только и всего… А вы что пьете?

— Мы, по обычаям предков, виски со льдом, — усмехнулся Заболотный, только с годами приходится несколько менять пропорции: меньше виски больше льда… Верно, Жан? — улыбнулся он другу.

— Я тоже хочу выпить виски, — сказала Тамара, и тут же, как из-под земли, вырос кельнер с подносом, и вот уже наполненный хрустальный бокал с большим куском льда сверкает у Тамары в руке.

— Сто лет! — посмотрела она на Заболотного. — За всех, кто нам дорог…

— За дружбу, — сказал француз тихо и задумчиво. — За все, что объединяет… У нас с месье Заболотным, — объяснил он Тамаре, — оказались общие друзья из полка «Нормандия — Неман»…

— И к тому же друзья очень близкие, — подтвердил Заболотный.

На какое-то мгновение воцарилось молчание, каждый из них, очевидно, вспомнил что-то свое, и в синих глазах Заболотного Тамара уловила то выражение, какое не раз у него замечала: сквозь покров внешней беспечности проступала стойкая тоска… Чтобы сменить это настроение, она оживленно, почти в манере японочки защебетала о том, как еще школьницей мечтала, чтобы в нее влюбился летчик, высокий юноша с соседней улицы, приезжавший из своего небесного полка к матери в отпуск. И хотя Тамару он, кажется, совсем не замечал (бегает там какая-то девчонка несовершеннолетняя), однако, когда наступила весна и сирень так роскошно расцвела в их палисаднике, Тамара, задыхаясь от волнения, искала цветочки на счастье в пышных гроздьях сирени, то есть цветочки с пятью крылышками-лепестками, похожими, кстати, на те знаки, которые были у него в петлицах. Нашла и съела те пятикрылые звездочки, чтобы задуманное ею исполнилось!.. Однако летчика с соседней улицы она так больше никогда и не встретила…

Рассказ Тамары, кажется, произвел на ее собеседников именно то впечатление, на которое она и рассчитывала, оба они, и Заболотный, и его французский друг, очевидно, уловили, что Тамара хоть и рассказывала о своих юных задушевных тайнах вроде бы из кокетства, будто между прочим, но в ее словах крылось и еще что-то, совсем не игривое.

— Vouloir c′est pouvoir! [6] — сказал Жан.

— О, нет, не всегда, — возразила Тамара, и легкая тучка внезапно набежала на ее лицо.

Глядя на Заболотного, Тамара впервые, кажется, ощутила странное желание глубже разобраться в самой себе. Скажем, знала ли она когда-нибудь любовь? Любила ли по-настоящему, или никогда и никого? Были школьные увлечения, флирты студенческих лет, случайные вспышки чувств, а потом это ее скоропалительное замужество и дальше привыкание, привыкание… Притерпелась, свыклась, сосуществует, а где же она — пылкая, всепоглощающая? И внезапно ее осенило: тот единственный, кого ты действительно могла бы полюбить, да что скрывать от себя, давно уже любишь, любишь преданно и безответно, вот он, перед тобой! Единственная твоя любовь — она сейчас рядом, в шаге от тебя, дотронуться можно и в то же время так она далека, недосягаема, будто звезда из иных миров… Однако не суждено…

— Сегодня вы разгулялись, — вдруг послышался за спиной знакомый голос. Это Дударевич, бесшумно вынырнув из толпы, уже тут как тут, стоит над ее душой.

Тамара даже не обернулась к нему.

— А я бы и напиться не прочь, — сказала Тамара, обращаясь к французу, с вызовом, весело. — Давайте за какую-нибудь звезду!..

— Звезда звездой, дорогая, однако нам пора, — напомнил Дударевич жене, а Заболотному сказал, что они сейчас едут к ним забрать дочку домой. — Может, и ты с нами?

— Нет, — и Заболотный сослался на то, что должен еще остаться, у них с Жаном разговор не окончен…

— Я хочу поцеловать вашего друга! — смеясь, неожиданно заявила Тамара, и не успел Заболотный слова сказать, как она уже чмокнула Жана в щеку горячо и крепко, и лишь после этого разрешила Валерию взять себя под руку, направившись с ним к выходу.

Дударевич знал за Тамарой эти приступы озорства, бурного непонятного веселья, порой беспричинного, как ему казалось, знал и немного побаивался подобных минут. Именно поэтому он поспешил увести от общества свою, по его шутливому выражению, «хулиганку». Потому что Тамара могла выкинуть нечто совершенно непредвиденное, экстравагантное, такое, что не согласуется ни с каким протоколом. Сейчас его озорница была именно в таком состоянии. Он видел, что ей хочется что-нибудь отколоть, подразнить своего благоверного, поиграть у него на нервах. И, что удивительно, Тамара, пожалуй, сильнее всего нравилась ему именно в таких своих приступах озорства. Дударевич старался в душе даже оправдать ее, найти объяснение Тамариным выходкам, очевидно, это у нее своеобразная реакция на бесконечное множество протокольных предписании, правил, условностей, неизвестно когда и кем созданных для людей, несущих бремя дипломатической службы, которая в силу своей специфики, по мнению Дударевича, и не может быть иной. Во всяком случае, ничего ему не оставалось, как только запастись терпением и выдержкой, зажать нервы в кулак, видя, как Тамара «завелась» и готова очертя голову дать себе волю, а там хоть трава не расти!

В холле, подобрав в присутствии громадного негра-портье свое вечернее, все в блестках платье, она нарочно стала расхаживать по роскошным коврам, гуляла по ним пушистым, словно по диким серебристым травам своей далекой Кулунды, весело объясняя негру, что хорошо бы на эти степные ковыли упасть да покачаться, только бы знать точно, позволяет ли протокол нечто подобное… Оказавшись в лифте, она вместо кнопки «даун» (вниз) пыталась нажать «ап» (вверх), поскольку, видите ли, хотела, чтобы ее унесло отсюда в небеса, ей совершенно необходимо побывать на самой макушке этого стального билдинга, ощутить, какой ветер гуляет сейчас там, на высочайшей точке планеты, и каким видится оттуда человеку созданный им самим урбанистический ад, его ночная бездна с щелями захламленных улиц, где даже целый легион мусорщиков не в силах поддерживать чистоту. Наконец, после некоторой борьбы, Дударевичу все же удалось дать лифту нужное направление, и, пока их несло вниз, он все не выпускал Тамару из объятий, чтобы его сумасбродка не смогла воспользоваться кнопками.

Когда они, отыскав припаркованную в соседнем квартале машину, очутились в ней, у Тамары возникло новое желание:

— Поехали смотреть наркоманов!

Дударевич пробовал унять ее: дескать, что за глупости, что за нездоровая страсть…

— Нет, едем! — настаивала она. — К тому же это как раз в твоем духе!

— Что ты выдумываешь?

— А за экватором чем ты меня развлекал, когда мы только поженились? «Поедем да поедем, дорогая, смотреть контрасты!» А это разве не контрасты? Поехали, а не то пешком пойду!

Спорить с ней в таких случаях бесполезно, так что ничего другого Дударевичу не остается, как отправиться в район с весьма сомнительной репутацией, где по вечерам выползают на свет неонов всякие неудачники, разного рода прорицатели, ослепленные мистическими видениями, психопаты, фанатики, а то и просто подонки, жулики, мошенники, спекулирующие на чувствах людей искалеченных, измученных одиночеством, тоскующих по человеческому теплу, потерянному или никогда не изведанному. В районе небоскребов у дома, тускло поблескивающего при ночном освещении черным алюминием и бронезированным стеклом, собралась целая толпа юношей и девушек, окруживших своего очередного кумира, бритоголового, с акульим ртом провидца в желтом балахоне. Кумир как раз что-то проповедует, зовет присутствующих в совершенно иной мир, то и дело постукивая поднятым над головой бубном, должно быть, для того, чтобы придать неотразимую силу своим аргументам.

— Гуру или обыкновенный шаман? — спросила Тамара и, попросив мужа остановить машину, стала прислушиваться.

В проповеди шла речь о «неизвестном порте», который существует где-то в горах, в Андах или Гималаях, и куда избранным предначертано добраться для встречи с пришельцами из космоса, возможно, и часть этих молодых людей будет взята «на борт»… Ибо вскоре должна появиться из дальних, внеземных цивилизаций армия НЛО специального назначения: спасти биологический вид, близкий к исчезновению, и если кто спасется на летающих дисках, то только лишь самые праведные и совершенные, — атланты современных гибнущих атлантид, сохранено будет всего лишь несколько тысяч атлантов… Отобранные последуют в иные миры, где они проведут тысячу лет в состоянии анабиоза, а возвращены на свою планету будут лишь тогда, когда она, испепеленная и отравленная, заново возродится, покроется пышными цветами и зеленью могучих девственных лесов.

— Ну хватит, все и так ясно, — твердо сказал Дударевич и повел машину дальше.

Вскоре он выехал на ту, словно юпитерами освещенную улицу, что во всем мире считается самой яркой, эта стрит вовсю бурлила, вихрилась неутомимой пляской реклам, била в глаза мерцающим хаосом причудливых коммерческих огней, то гаснущих на миг, то вновь возникающих Дударевичи очутились словно на какой-то ярмарочной ослепительной магистрали, где все наперебой зазывало их, заманивало, кричало и уговаривало, соревнуясь в изобретательности своих соблазнов. Если здесь вас зовут, заманивают своими деликатесами восточные рестораны, то из другого переулка световое табло оповещает о выходе на экраны нового порнографического фильма, а с огромных сверкающих витрин, сколько едешь, все тебе улыбаются элегантные девы-манекены, чьи стройные ножки и оголенные плечи, кажется, так и дышат жизнью и совсем человеческим теплом… Уличный художник, бородач с лицом страдальчески угрюмым, окончив работу, собирает нарисованные этюды, некоторые из них Тамара вроде бы видит не впервые — работы и впрямь неплохие, а купить их почему-то никто не спешит… У самой витрины на тротуаре на обрывках газет устраивается ночевать бездомный старик в лохмотьях, человек, явно обреченный, заживо вычеркнутый из жизни… Дударевич кривился, не скрывая от жены своего недовольства, его затошнило от спертого духа вентиляторов, гнавших откуда-то перегоревший воздух и неприятные запахи кухни.

Тамара, казалось, ждала чего-то.

— Наркоманка! — вдруг схватила она Валерия за плечо. — Притормози! Поезжай тише!

Он послушался и повел машину медленно вдоль самого тротуара, а Тамара с жадным любопытством и в то же время с ужасом смотрела на высокую женщину, которая гордо шла мимо витрин, устремив взгляд прямо перед собой. Не обращая ни на кого внимания, идет величаво, в дорогой шубе нараспашку, каштановые волосы красиво распущены по плечам, бесконечно равнодушная ко всему вокруг. В каждом движении, в этой стремительности и в широко раскрытых глазах отрешенность и порыв куда-то, к другим мирам, к каким-то, может быть, героином навеянным райским видениям…

— Смотри, у нее шуба из канадской норки! — с ужасом вскрикнула Тамара. Точно как у меня!.. Какое совпадение! Нет, с меня хватит! Домой! К Заболотным!

Словно выдохнувшись, Тамара устало откинулась на спинку сиденья и после этого ехала молча всю дорогу, заговорила, лишь когда поднялись в квартиру Заболотных.

Едва переступив порог, спросила у Сони:

— Как Лида?

— Не волнуйся, — ответила Заболотная, заметив, каким полным тревоги взглядом окинула Тамара комнату, — Спит, примостившись на диване у Кирилла Петровича… «А дитиночка — мов зориночка», смотри, как разрумянилась, — добавила она, когда обе остановились над Лидой, — Недавно заснула, ждала вас… Ну, как там было?

— После, после, — Тамара, не снимая шубы, стояла, смотрела на дочку, а минуту спустя, вернувшись в гостиную, так в шубе и опустилась на стул. — Нет, я все-таки плохая мать. Опять подбросила вам дитя, точно кукушка, а сама помчалась развлекаться… Грешная мать!

«Вот когда просыпается в тебе материнский инстинкт», — порадовался в душе Дударевич и, заметив на диване перед Заболотной раскрытый чемодан, который она, кажется, укладывала, с обычным ироническим оттенком в голосе спросил:

— Уже в Союз собираетесь, Софья Ивановна? Не рано ли?

Для Дударевича не было неожиданностью, что коллега его должен срочно отправиться в ответственную служебную командировку, однако ему захотелось почему-то разыграть сейчас сценку неведения, сделать вид, что для него это новость.

— Куда и в какую дорогу, вы уже знаете… — с досадой ответила Заболотная. — И что это дорога отнюдь не домой…

Склонившись над чемоданами, она стала снова перебирать дорожные вещи, выглаженные рубашки мужа, любимые его галстуки, потертый несессер, когда-то кем-то ему подаренный, с ним Заболотный никак не мог расстаться, да еще томик «Кобзаря», который хозяин тоже всегда берет с собой в дорогу.

До Тамары как будто только сейчас дошло, чем занята Заболотная… Она едва не вскочила.

— Как? Снова в дорогу?!

— Так получается, — глухо отозвалась Софья Ивановна.

— Как это случилось? Почему? — бросила Тамара гневный взгляд на Дударевича. — Снова вместо кого-то?

— Как всегда, — обиженно сказала Заболотная, — В последний момент кто-то там по состоянию здоровья не смог или просто счел за лучшее уклониться, так кому же лететь? Понятное дело, Заболотному.

Дударевич подошел к телевизору, неохотно включил его, — на экране появилось именно то, в чем он знает толк: авторалли! С дикой скоростью, поднимая пыль столбом, безумствует на каких-то пустырях еще одна автомобильная гонка… Усевшись перед телевизором, Дударевич сказал Софье Ивановне:

— Связался он с этим ЮНИСЕФом… Я же ему говорил… Международный детский фонд всех, Соня, не спасет. Там засуха, там голод, там ураганы, по неким данным, на алмазных копях и урановых рудниках компании используют детей в качестве рабочих. Самый дешевый, по сути, рабский труд маленьких черных невольников… А доберись туда… Верховоды компаний и концернов не любят, когда кто-либо пытается заглянуть в их дела. Ох, как не любят они посторонних глаз!..

— Но ведь должен же кто-то за детей заступиться! — оставив чемодан, удивленно подняла на него глаза Заболотная.

— При желании он мог бы вполне законно избежать этой командировки.

— Не из тех он, кто уклоняется! Это вам хорошо известно.

— Уверяю вас, Софья Ивановна, для него этот полет так же не обязателен, как, между прочим, и его странное путешествие к Мадонне.

Заболотная выпрямилась, разгневанно прищурилась:

— Именно потому, что этот полет является для него продолжением того путешествия, он летит.

— Софья Ивановна, как это прикажете понимать?

— А так. Что он решил, то решил. И не будем больше об этом.

— Только пусть не летит над Бермудами, — задумчиво сказала Тамара, не сводя глаз с фотографии молодых улыбающихся летчиков на стене. Сидела в шубе нараспашку, в небрежной позе, словно пребывала в каком-то сомнамбулическом состоянии. — Дело в том, что над Бермудами… останавливается время. Оно там просто исчезает…

После африканского приема Заболотный заехал ко мне в гостиницу. И вот мы сидим на тридцать пятом этаже этого урбанистического улья в одной из его тесных, с низким потолком комнатушек, где тебя окружает удобная и практичная синтетика, где как будто все есть для человека и все же чего-то самого существенного не хватает. Есть холодильник с различными соками и беленький телефон на столе, и Библия, и кондишен, нагнетающий необходимый вашим легким воздух, есть даже окошечко, притом не зашторенное опущенными жалюзи, потому что с противоположной стороны никто в тебя не выстрелит, ведь там, за окном, совсем близко темнеет глухая закопченная столетней сажей стена, сквозь которую ни солнце не пробьется, ни ветерок не продует. Никогда не увидеть отсюда, как голубеет небо, как занимается утренняя заря или как по горизонту ложится густо-красный вечерний закат.

— Ты счастливый, — говорит Заболотный, устраиваясь на диване и доставая сигареты с неизменными пирамидами и верблюдом, хотя при мне не раз обещал Соне бросить курить, уверяя, будто полностью осознал, что если откажется от сигарет, то станет бессмертным.

— Что я счастлив, это, конечно, приятно слышать, но в чем заключается сие счастье? — спрашиваю друга.

— А в том, что через несколько дней уже будешь дома! Днепро-ривер под крылом тебе сверкнет, полевой ветерок будет струиться навстречу, а эта гостиничная клетка с ее неистребимым духом синтетики, она останется далеко… Лишь в воспоминаниях, может, всплывет, когда примешься писать мемуары. Да, брат, сложна эта c′est la vie…

Заболотный заметно возбужден, внутренне взволнован, я давно его не видел таким. Дымя сигаретой, рассказывает, что только с приема, был в гостях у некоего диктатора из джунглей. Теперь и эти, разжиревшие у корыта монополий квислинги, новоиспеченные вельможи научились представлять себя публике весьма эффектно. Вот и для этого приема выбрана самая фешенебельная гостиница, где обычно останавливаются мультимиллионеры и президенты, в зале создана полная иллюзия джунглей с кроваво-красными зловещими кострами, с исступленным грохотом тамтамов… Вся эта экзотика, дикарский шик, вульгарно-развязное шныряние полуголых черных красавиц, непомерно осыпанных бриллиантами, их самоуверенный диктатор в окружении рептильной туземной знати, чудовищно разбогатевшей на алмазных копях и урановых рудниках, — не это, оказывается, больше всего потрясло Заболотного, такими вещами его не удивишь, поразило другое… Ведь прием проходил — какое странное стечение обстоятельств! — именно в том зале, где в свое время местная знать чествовала участников бомбардировки Хиросимы, устроив банкет в честь матери старшего из офицеров, именем которой — тоже какой цинизм! — был назван тот апокалиптический бомбардировщик с атомной бомбой на борту.

— Ты не знал этого? А их не постыдились чествовать тогда, как героев, не спеша рассказывает Заболотный, — хотя сами-то охваченные мистическим ужасом «герои» с молитвами и проклятьями стремились быстрее убежать от собственного преступления, от ударной взрывной волны, которая гналась в хиросимском небе за ними, гналась, словно возмездие самой судьбы… «Боже мой! Что мы наделали?..» — записал один из тех, кто перед самым вылетом так усердно слушал в тропической темноте напутственную, бесконечно кощунственную мессу из уст своего армейского капеллана… «Что мы наделали?» Ему не ясно — что! Величайшая руина мира возникла в один миг! Ад разверзся под вами пылающе, даже кабину вашу наполнил отвратительным багровым светом, возможно, даже похожим на тот, который только что полыхал в зале дикарского этого приема… Пожалуй, изо всех приемов сегодняшний для меня самый тяжкий, — Заболотный дышал взволнованно. — Старался забыться, веселился, как другие, а оно снова накатывается, вновь терзает душу. Да что же это такое? Почему это совпадение? Почему так быстро забыты жертвы, живые «огарки» людей, почему как будто бы и нет уже тех пожизненных калек, которых мы видели в японском атомном лазарете?

— Эти «почему» и «почему», — говорю ему, — можно называть без конца. И в разных сферах…

— Ты имеешь в виду свои экологические проблемы?

— Их тоже. Хотя они настолько же мои, как и твои.

— Это верно. Планета неделима, каждый из нас за нее в ответе Соня, скажем, не может уже слышать охотничьего выстрела… Считает дикостью, что он еще узаконен. Представляешь: вечер необыкновенный, заря полыхает в полнеба, а на озерах пальба, канонада…

— А Красная книга? Это ведь книга обвинений… И чем дальше, тем она больше разрастается…

— Необходимо предпринимать что-то кардинальное, повсеместное, — хмурит чело Заболотный. — Леса планеты, разве такой они требуют заботы? Реки, которые раньше называли пречистыми, а теперь… Есть поступки, которые ныне должны восприниматься как коллективный грех человечества, только так! И каждый из нас должен взять на себя частицу искупления, каждый должен проникнуться мыслью, что ты часовой планеты, отвечаешь на ней за всех и за все, иначе… иначе…

Я подал ему стакан воды. Меня встревожила чрезмерная его бледность, он тяжело дышал, хватал воздух. Лишь сейчас я заметил, что все в нем клокочет от внутреннего возбуждения, он крайне напряжен, подумалось, насколько нервы у моего друга расшатаны, если уж он разрешил себе сбросить свою постоянную внешнюю сдержанность и свою почти беспечную «о′кейность». Глотнул воды, смущенно взглянул на меня, и с лица его сошла гримаса страдания, которую он, пожалуй, только в этой серой клетке тридцать пятого этажа позволил себе не скрывать. Я сказал, что пора бы ему действительно подумать об отдыхе, распружиниться укрепить нервишки, и при этих моих словах он вдруг знакомо и тепло улыбнулся — снова передо мной был Кирик Заболотный!

— О′кей, — сказал он уже весело, словно за секунду перед тем не был таким, каким был. — Дело, в принципе, решено. Надеюсь, следующим летом встретимся дома. Вот увидишь, еще предстанет сей муж перед тобой, как Роман Винник, в пчелиной кольчуге…

И все же было мне почему-то щемяще больно на него смотреть. Власть лет — это все-таки власть… Не тот и Кирик. Может быть, только от его юной, нестареющей улыбки временами проблескивало то, что было в нашей жизни и что никогда уже не вернется…

Закурив сигарету, он неожиданно ударился в лирику:

— Да, брат, вот аж где они встретились, пасленовы дети. И вербы наши уже вырублены в балках, где соловьи гнездились… Колючую акацию посадили по глинищам и оврагам… В Чернечьей балке даже лисиц видели…

— Посадили лес, чтоб эрозию приостановить, — говорю я.

— А как мы тогда оставляли Терновщину… Помнишь, как бабуся с Ялосоветкой стояли возле мельницы…

В этот вечер вспомнился нам почему-то еще и рабфак, наша студенческая юность в парусиновых туфлях — о, как мы их, бывало, белили зубным порошком перед тем, как идти в общежитие к девушкам… Вспомнили и тот день, когда мы, сдавая нормы ГТО, пошли прыгать с парашютной вышки.

— Как я ждал того дня! — оживляется мои друг. — Стою потом на вышке, лямки пристегнуты, собрался с духом, готовый к прыжку… Делаю шаг назад, чтобы разогнаться, и вдруг слышу над ухом: «Пшел!» — и толчок в спину! Это наш инструктор-мурло подумал, что я испугался, и турнул меня сзади, чтобы, видите ли, придать храбрости! На глазах у девушек сделал из меня труса. До сих пор не могу ему этого простить. Ну и мурло, ну и дубина! — с улыбкой ругается Заболотный. — До него даже не дошло, что он лишил меня счастья по собственной воле, не по принуждению броситься в воздух, пережить праздник духа, первое блаженство полета…

— Может, назло ему ты и летчиком стал? — говорю Заболотному шутя.

— А что ты думаешь? Может, и это имело значение, — не приняв шутки, отвечает он. — Во всяком случае, именно после того конфуза я немедленно записался в аэроклуб.

— Прыжок твой затяжным оказался. С тех пор, можно сказать, все время в полете… В общем, достойно сложилась у тебя жизнь.

— На судьбу не жалуюсь… Пройти сквозь жернова пережитых лет, выдержать все перегрузки, да, друг, мы с тобой знаем, что это такое… Даже не то меня удивляет, что бывает человек изуродован, измордован, сбит с ног, удивляет другое: как, несмотря ни на что, вопреки всему злому человек в конце концов находит в себе силы снова подняться, выбраться из-под тех жерновов, выпрямиться душой и телом, и снова обретает неодолимую тягу души к источнику того истинного и светлого, что только и делает нас людьми…

— Досталось нам от жизни, это правда… Многим можно гордиться, а кое о чем хотелось бы, пожалуй, и забыть… О, если бы молодость знала!..

Заболотный молча глядит в потолок, углубленный в собственные мысли.

— Это верно, — слышу его спустя некоторое время, — были полеты, были и приземления… Порой смеялись над тем, над чем не стоило бы смеяться. Преклонялись перед тем, что не выдержало потом испытаний правдой суровой… Сквозь какие дебри заблуждений, ослепления приходилось продираться людям нашего поколения, а, что ни говори, движение все же шло по восходящей! К прозрению, к истине или, образно говоря, к открытию каждым своей Мадонны…

— Светлеет мир. Энергии прибавляет познание. Да только годы бегут… Устал?

— «Жить на пределе» ты слышал такое выражение? — после короткой паузы взглянул на меня Заболотный. — Было такое в обиходе у ребят нашей эскадрильи. Все время находиться в состоянии наивысшего напряжения, на грани, на предельной черте так это у нас тогда понималось…

— Где-то я читал, что ни у кого из фронтовых летчиков не зафиксирован инфаркт во время полета… Ты как считаешь, это отвечает истине?

— По крайней мере, я не припомню у нас ни одного такого случая… Даже тяжело раненный, даже смертельно — и тот в конце концов дотягивал до аэродромного поля… Умирали потом, но не в полете.

— Выходит, наука могла бы сказать, что в полете смертный пребывает на пороге бессмертия?

— Шутки шутками, а пока летишь, напряжение нервов, очевидно, действительно такое, что его не просто преодолеть… И вообще в человеке много загадочного… Если верить йогам и тем же фронтовым летчикам, улыбнулся Заболотный, — человек обладает потенциалом возможностей поистине фантастических, до конца еще никем не исследованных…

— Соня говорила, что после той японской аварии тебе врачи запретили летать. Даже в ранге обыкновенного пассажира?

— В прошлом году во время отпуска впервые прорвался в небо! Можешь себе представить, каково летчику после продолжительного перерыва снова очутиться на борту, даже если это всего-навсего скромный наш «Ан-24»… Чувствуешь себя так, ну, словно действительно впервые, — петь хотелось, ей-же-ей… Еще и не взлетели, а уже несется воздушная струя, вижу, как ветер гонит под крылом самолета аэродромную траву… «Соня! — кричу, смотри!» А она только смеется… Кстати, как там она, верная моя Хранительница?.. Дай-ка позвоню.

Разговаривая с Соней по телефону, Заболотный время от времени хмурится.

— Знаю, знаю, голубушка… Все будет в порядке. О перемене рейса мне еще днем сказали в секретариате. — И, положив трубку, резко обернулся. — Вот, брат, снова лечу! Вместо того, чтобы домой, лечу на «Черный континент»…

Для меня это было полной неожиданностью. Ведь в последние дни только и разговоров, что Заболотные, отбыв уже здесь свое, вот-вот должны возвратиться в Союз, домой к своим мифическим пчелам, которые всегда вызывают улыбку среди окружающих, и вдруг такое…

— Это окончательно?

— Обсуждению не подлежит. Миссия весьма важная. Мне, впрочем, не привыкать, полот так полет, а вот Соню жалко, — говорит Заболотный. — Она совсем уж настроилась домой. Женам нашим вообще достается. Когда долго приходится быть в разлуке, где-то в дальней командировке, то самым трудным оказывается все-таки это: а как там она? А что с ней? В особенности если в такую дыру попадешь, что и связаться с домом невозможно, не имеешь никакой весточки оттуда… Тогда, пожалуй, острее всего чувствуешь себя моральным должником перед ней, перед самым близким в жизни человеком. Всю жизнь она ведь посвятила тебе! Любовь, способности, безмерную щедрость души, не знающую усталости заботливость все отдала тебе и детям, от чего-то, может, взлелеянного в мечтах отказалась, без колебаний приняв иную судьбу — кочевать по градам и весям со своим вечным странником, делить с ним все, что выпадет на его долю.

Мне даже странно было слышать это от него, всегда сдержанного, скрывавшего свое интимное под защитной оболочкой юмора, слышать неожиданно откровенную эту исповедь о его чувствах к Соне, признание в том, как он порой чувствует себя виновным перед ней, ведь, что греха таить, далеко не всегда бывал он к своей подруге жизни достаточно внимательным, порой причинял ей огорчения, даже не замечая этого, — на такие вещи почему-то чаще всего обращаешь внимание лишь перед дальней дорогой… Сколько раз, скажем, забывал на работе за своими служебными хлопотами даже позвонить ей, не вовремя являлся домой, где-то там проводил часы, шутил за коктейлями с людьми, в сущности, посторонними, а она, человек самый близкий и так преданный, в это время ждала, ждала и, между прочим, не всегда находила нужным потом упрекнуть тебя… Есть люди, как бы заряженные одним-единственным чувством, и казались бы они, возможно, даже примитивными в своей моноэмоциональности, не будь это чувство любовью!.. Он говорил об этом сейчас самоуглубленно, словно впервые у него появилась такая возможность — вглядеться в себя, за будничной суетой сделать попытку докопаться до сути, и вот здесь, в этом случайном номере гостиницы, он словно открывает для себя еще одну грань любви, всю неизмеримую ценность близкого ему человека, матери его детей. Чувствовалось, как волна нежности, внезапно нахлынувшей благодарности сейчас переполняет его…

— Жаль, — говорю, — что Соня не слышит сейчас этих твоих излияний.

— Хочешь, поедем к нам пить чай? — предложил он, вставая.

— Нет, благодарю, время позднее.

— Ну, смотри… А для нас позднего времени не существует. Не забудь к тому же, что мы сейчас находимся с тобой на противоположной от Терновщины стороне планеты, а там еще солнце светит вовсю…

Прямой, подтянутый, даже повеселевший, он положил мне руну на плечо, на минутку задержав ее.

— Передай привет Терновщине. Каждой стежке, каждой травинке передай… Зорям нашим утренним и вечерним…

— Что за минор? Ты ведь скоро и сам будешь дома?

— Буду, буду, но ты передай…

И, улыбнувшись, направился к выходу.

Утро погожее, погода летная, возле здания миссии друзья провожают Заболотного. Приятно видеть, сколько у него здесь людей близких и дружелюбно настроенных, преимущественно молодых, но в своем деле опытных и вполне знающих цену своему старшему, в жерновах жизни испытанному коллеге. И когда взрослые, а особенно дети желают сейчас Заболотному счастливого полета, то чувствуется, что тут не только долг вежливости, а что делают они это от всей души. День рабочий, и в аэропорт могут поехать не все, кто хотел бы. Кроме жены, которая ничем не выдает перед провожающими горечи разлуки, Заболотный разрешает проводить себя в аэропорт и мне, как «представителю Терновщины», а также и нашей мудрой не по возрасту, сосредоточенной сейчас на каких-то своих мыслях Лиде вместе с ее мамочкой, шутя уверяющей, что без нее аэродромная служба разрешения на вылет не даст.

Итак, Заболотный летит!

Плащ переброшен через руку, «атташе-кейс» в руке, и сам он, наш мистер Кирик, в хорошем настроении, с малышами шутит, выделяясь высоким ростом, цветет сединой над всеми, кто собрался возле миссии проводить его.

За руль «бьюика» садится Софья Ивановна впервые после длительного перерыва, вызванного дорожной травмой, и друзья ее подбадривают: наконец-то машина в руках настоящего водителя, относящегося с должным уважением к правилам! Рядом с женой садится Заболотный, мы втроем устраиваемся на заднем сиденье и уже через какую-то там минуту несемся в потоке машин, в каньоне улиц, где царит безветрие и низко висит смог, темный туман, к которому, пожалуй, и за сто лет не привыкнешь.

«Бьюик» наш то набирает скорость, то едва ползет, улицы запружены множеством машин, Заболотная удивляется:

— Еще больше их стало, что ли? И до часа «пик» вроде бы далеко…

Автомобили идут впритык, крыло к крылу, похоже, что мы вот-вот кого-то притрем или, наоборот, нас кто-то прижмет и фары наши и подфарники только захрустят, однако Заболотная и впрямь показывает здесь незаурядное водительское умение, есть у нее чутье, необходимое именно для таких ситуаций: каждый освободившийся сантиметр она тут же использует, автомобиль в ее руках на редкость послушен, умен, он избегает, казалось бы, неизбежных столкновений, медленно, но неуклонно продвигаясь дальше и дальше.

То и дело возникающие задержки, неожиданные остановки, кажущиеся бесконечно долгими, и еще более продолжительные стоянки перед светофорами требуют стальных нервов, и они, бесспорно, у Софьи Ивановны есть — сталь и нежность, без сомнения, в ней соединились. От Тамары Дударевич уже слышим нервные проклятия этой дорожной сутолоке, а из уст водителя ни слова упрека, ни тени недовольства, словно так и должно быть, зачем же сетовать на обстоятельства, которые ты изменить не в состоянии? Через тоннель Заболотная не едет, щадя Лиду, с которой однажды случился обморок, когда в каком-то тоннеле образовалась огромная пробка и движение долго не удавалось возобновить. От выхлопных газов даже кое-кто из взрослых тогда угорел, слабые здоровьем теряли сознание в тоннельной дыре. Однако по этой, верхней дороге движение нам дается с трудом, никак не можем вырваться из затора, поток, подчиняясь своим законам, несет нас совсем не с той скоростью, какая нам нужна, чтобы вовремя прибыть в аэропорт.

А в пригороде, где, казалось бы, должно быть просторнее, перед светофором в центре площади весь этот плывущий стальной ледоход и вовсе остановился, словно наткнувшись на какую-то мощную запруду, непонятно замер во всех направлениях. На важнейшем перекрестке дорог вдруг это неожиданное — стоп! Почему? В чем причина? Как бы там ни было, но пробка! Да еще какая! Озабоченные водители выглядывают из кабин, хотя дорога, собственно, и не просматривается, она забита намертво, железу машин конца-края не видно, одни только стальные их спины блестят.

— Не пробка, а суперпробка! Вот вам призрак будущего, — замечает Тамара Дударевич, а Лида к словам матери добавляет, что всегда так получается, когда торопишься…

Застряли, кажется, надолго. И это когда до аэропорта уже рукой подать…

— Что же будет? — спрашивает Лида неизвестно кого.

— Будет то, что будет, чему быть, того не миновать, — отвечает Заболотная терпеливо-спокойно. — Придется ждать.

Но разве ждать — это для Заболотного, разве вы не знаете его характера?

— Нужно, братцы, разведать…

Не успела Соня ни возразить, ни согласиться, как он уже нырнул между машин, длинноногий, широко шагающий, отправился вперед выяснять: что там? Такое впечатление, что он шагает прямо по машинам, по застывшей массе разноцветного лакированного металла — видим удаляющуюся его седину и бледное лицо, когда он оглядывается с любопытством по сторонам, а потом привычно кричит кому-то «о′кей!», хотя какой там «о′кей» — сидеть в этой пробке, изнывать в этом замершем железном вавилоне…

Итак, снова испытание нервам, всеобщая неподвижность, духота, запах разогретых на солнце лаков, металла… К таким вещам здесь нужно привыкать.

— Лучше было бы все-таки ехать нам через туннель, — рассуждает вслух Лида. — Да и красив он, белый, как дворец, тот Диоген-туннель, особенно когда влетаешь в него из темноты ночи… из-под дождя! Могли бы, а вместо этого…

— Никогда не жалей о том, чего не возвратишь, — замечает ее мама. Считай, что выпала нам именно эта дорога, а не другая…

Пока Заболотный где-то там выясняет ситуацию, мы терпеливо сидим в машине и слушаем музыку. Тамара, закурив сигарету, доверительно обращается к Заболотной:

— Вы должны были, Соня, все-таки настоять… В самом деле, почему не кто-то другой? Отказался бы — и дело с концом. Нашли бы замену!

— Что бы он, да отказался! — Соня произнесла это с гордостью, в которой и ирония, и чувство достоинства. — Что вы, Тамара? Вы же знаете его не первый год… Отказаться, уклониться, да еще когда речь идет о судьбе детей? Хорошенького же вы мнения о нем!

Она не скрывала сейчас своего превосходства над Тамарой, давая понять, что есть вещи, которые ей элементарно ясны, но недоступны ее приятельнице.

— А ты, Лида, как считаешь? — призвала она девочку в качестве арбитра.

— Я за вас, тетя Соня, — поддержала Заболотную Лида. — Подписываюсь под каждым вашим словом…

И, ближе наклонившись к Соне, что-то зашептала ей на ухо. Их секретничанье, видимо, было неприятно Тамаре.

— Где больше двух, говорят вслух, — сделала она замечание Лиде, но это касалось обеих. — Вы лучше вверх поглядите, небо-то какое… Небо, оно везде и почти всегда красиво… Воистину, как у поэта: «Цвітуть осінні тихі небеса…»

Цветут, цветут… А пробка пока что словно окаменела, ничем ее, кажется, не сдвинуть. Больше того, где-то и там вдали, куда глаз не достанет, эта суперпробка с каждой минутой во всех направлениях растет и растет. Юноша, водитель соседней машины, шутит: не вырастет ли такая, что во весь континент?..

— Геликоптер, смотрите! — восклицает Лида, указывая на восточный сектор неба. — Не иначе как полицейский пробует оттуда регулировать!..

Мощно грохоча, вертолет задребезжал над нами, вот он, снижаясь, уже кружит над площадью, где, видимо, произошло что-то серьезное, — даже геликоптер как бы занервничал, до нас доносится гул его, сердитый, прямо-таки грозный.

— Ну, где же он там запропастился? — вырывается у Софьи Ивановны согретый гордостью тревожный упрек, относящийся, конечно, к Заболотному, которого за столпотворением теперь и совсем не видать. — Вечно ему больше всех надо…

Лида внимательно посмотрела на нее…

— Но ведь и этим Кирилл Петрович вам тоже нравится? Скажите честно?

— Смотрите, какая проницательная, — с улыбкой покосилась на нее Заболотная.

— Такое неравнодушие ко всему можно только приветствовать в человеке, пустилась в рассуждения Тамара. — В этом, по существу, раскрывает себя душа, характер, личность и, разумеется, темперамент… Надеюсь, меня поддержит и доктор наук, который сегодня одаривает нас больше ученым своим молчанием, — ссылается соседка на меня. — Только пусть у вас, товарищ эколог, не создается впечатление, что, воздавая должное Заболотному, мадам Дударевич тем самым будто преуменьшает достоинства собственного мужа… У моего благоверного столько несомненных заслуг! Он у меня, скажем, теннисист международного класса, никто из наших, в том числе и Заболотный, у него не выигрывает, никому этого не дано, кроме меня, разумеется. Труднейшими йоговскими упражнениями овладел, куда там до него Заболотному… Мой на голове по полчаса может стоять! Даже делает асану, которая называется «замок»: собственную ногу на шею себе забрасывает, представляете?.. Однажды забросил, «замкнул себя», я поехала по магазинам, возвращаюсь, а он все сидит, посинел, замкнуться-то замкнулся, а разомкнуться без меня никак не может!..

— Мама! — с упреком посмотрела Лида на повеселевшую мать, которая, заливаясь смехом, видно, ничуть не жалела, что выбалтывает сугубо семейные подробности.

Стоим глухо, ни с места.

Вроде ничего и не горит, дыма не видно, однако откуда-то появляется, еле продвигаясь в давке, красная пожарная машина с командой пожарников, подчеркнуто серьезных, напряженных, устроившихся у бортов в своих блестящих, точно у римских воинов, касках. За ними, непрерывно сигналя, пробиваются полицейские машины, и все в ту сторону, на площадь, где перед светофором не прекращается какая-то непонятная нам возня… Полицейский вертолет, как и прежде, кружит над площадью, над местом наибольшего скопления, тарахтит, высматривает, должно быть, каким образом помочь выйти из затруднений в создавшейся ситуации. Дело, очевидно, не шуточное, если так сразу, мгновенно, словно по мановению невидимого волшебного жезла, остановилась вся стальная армада с ее кажущейся сверхмощностью, если напрочь застыл на месте этот отовсюду несущийся поток сверкающего никеля, лака, стекла, если стало ничем само движение множества людей, переполнявших трассу своим нетерпением, вихрем желаний, устремлений, распаленных чьих-то страстей, воль, темпераментов… Стоп! Остановись! — кем-то отдан приказ всему движению, которое день и ночь властвовало тут мощно, неудержимо, и вдруг превратилось в силу, равную нулю, образовав зону сплошной неподвижности, и это на самом скрещении трасс, у самой сердцевины узлом связанных бетонных артерий… Кому же оказалось под силу вдруг остановить столь мощное движение, дать магический знак всем скоростям замереть, мгновенно исчезнуть?

Геликоптер снова с грохотом низко пронесся над нами, с птичьего полета осматривает этот, во все концы разветвленный, неслыханный затор, осматривает, точно доктор, который видит беду, однако ничем не может ее предотвратить. Всех стоящих именно это, кажется, и донимает больше всего: откуда он, чем вызван таких огромных масштабов затор, будто навеки заклинивший металлом дороги? Многих неизвестность раздражает, нервозность водителей достигает предела, кто-то нажал на клаксон, за ним другой, и пошла перекличка, присоединилась для солидарности и наша Соня-сан, и вот уже все сигналят, сигналят, веселый бунт клаксонов нетерпеливо неистовствует, водительское племя дало волю своему озорству, воздух переполнен сплошным воем и визгом — какофония нарастает невыносимо — до одури, до ошаления!

Наконец докатывается весточка от передних: вся причина в светофоре, что-то с ним случилось непредвиденное… Служба, однако, берется за дело, всем видно, как пожарники установили у светофора раскладную металлическую лестницу, похожую на одну из тех, какими пользуются в садах, чтобы снимать плоды с верхушек деревьев. Тут эта железная лестница сама, словно из земли, выскакивает вверх, безлюдная, мгновение она ждет, кто же ею воспользуется, и вот уже по ней медленно поднимается плотный негр в белом халате, держа в руках белую сумку неизвестного назначения. Что за кудесник, привлекший все взоры к себе? Остановился наверху, неторопливо начинает, делая странные движения, колдовать над светофором… В каком деле он специалист, какое мастерство вывело его на это возвышение? Издалека и вблизи все следят за ним напряженно, вой автомобильных сирен при его появлении одновременно прекратился, все взгляды сейчас скрестились на нем: что же он там чинит, над чем не спеша колдует, словно многоопытный часовщик на башне какой-нибудь средневековой ратуши, где вдруг отказали затейливые часы с кукушками или с фигурками появляющихся апостолов… Возможно, это такой мастер, что способен исправить и самое время, ускорить или замедлить его бег? Способен, может, сдвинуть с места реку времени, если она вдруг остановилась, способен ее течение согласовать с течением самой человеческой жизни? Это была просто фантастика — тысячные потоки ослепительно застывших под солнцем машин стоят, ждут, завися, возможно, от малейшего движения чьей-то руки, эта изнемогающая в вынужденной неподвижности суперпробка, железная Дунай-река, вытянувшаяся как бы через весь континент, она сейчас напряженными взглядами водителей следит за непонятными манипуляциями странного человека, который не спеша с чем-то там возится на торчащей лестнице у главного светофора. Стальные табуны скоростей, все они застыли и терпеливо ждут, чем это кончится, а тот, в белом халате, никуда не торопясь, не привыкший, видимо, что-либо делать кое-как, на скорую руку, все еще хлопочет у светофора, все там чего-то мудрит и мудрит…

Но вот чернокожий мастер, завершив свое дело, стал неторопливо спускаться по железной лестнице, степенно переступая со ступеньки на ступеньку, и теперь видно было, что в руке он осторожно держит все ту же свою белую, но уже чем-то наполненную сумку, похожую на обыкновеннейшую наволочку, — она теперь как бы наполнена самим воздухом. Да воздухом ли?

Что-то, однако, произошло, далеко впереди появились признаки движения. Чародей помог, выручил всех нас, открыл путь, сомнений теперь нет, и вот машины уже и неподалеку от нас с места тронулись, начали двигаться, и к нам, быстро пробираясь среди кузовов, спешит Заболотный, его бледное сухощавое лицо почему то сияет, он смеется!

— Что с тобой? — с облегчением спросила жена, когда Заболотный вскочил в машину и мы двинулись. — Что там тебя развеселило так?

— Знаете, кто нас держал? Ни за что не догадаетесь!

— Кто?

— Пчелы!

— Не разыгрывайте, — засмеялась Тамара.

— Совершенно серьезно. Рой пчел сел на светофор, перекрыл все драйвы, все магистрали! — возбужденно и, явно радуясь, рассказывает Заболотный. Ни зеленого, ни красного, никакого вам не даю! Стойте на месте, все мистеры-твистеры и вы тоже, дорогая миссис Заболотная! Дух переведите, на небо поглядите, на ясное солнышко! О главном подумайте, о сущем! — Из него прямо рвались наружу возбуждение, энергия, мальчишеская радость, он уже будто и рукой махнул на тот аэропорт, хотя времени оставалось мало. — Нужно же такое отколоть! Нет, все-таки пчелы — создания уникальные, определенно, они пришельцы, мы еще их не знаем!..

Соня, видимо, все время помнила, что времени в обрез, что каждый миг сейчас дорог. Она старалась этот миг не упустить, в потоке несущихся машин держалась уверенно, и Заболотный, видя ее старания, вроде еще охотнее рассказывал, какая там у светофора поднялась кутерьма, как сначала не знали, что делать, даже полиция растерялась — никогда такого ведь не было, случай, пожалуй, первый в истории: пчела перекрыла движение! Пожарники сперва намеревались пустить в дело шланги, смыть этот рой водой, но тут же выяснилось, что не имеют такого права! Почему? А потому, что рой чья-то собственность, следовательно, пчела, согласно закону, существо неприкосновенное! Да еще и страх берет: а вдруг это бразильские, те самые, агрессивные?

— О, тех только раздразни! Они постоят за себя! — смеялась Тамара. Комедия, да и только!..

— Пришлось вызывать — кого бы вы думали? Нашего друга Фрэнка! Вот мы и ждали, пока он явится да пчелок в торбу соберет с этого всесильного светофора… Все полицейские удивлялись, что берет пчел голыми руками и ни одна его не жалит.

— Может, это как раз тот легендарный рой, который он через океан перегнал? — шутя спросила Тамара, а Лида, чуть смутившись, поправила:

— Не через океан, мама, а через континент…

— Какая разница, — отмахнулась Тамара, — и через океан мог бы тоже!..

Все мы весело возбуждены, едем с шутками, вызванными странным этим роем пчел, которые, оседлав светофор, сумели перекрыть такой силы движение.

— Вот так, Лидуся, — обращается Заболотный к юной своей провожатой. Возблагодарим пчелок, что, не придя во гнев, послушались Фрэнка и открыли нам светофор… Кто станет теперь оспаривать, что пчелы — создания поистине мудрые, что перед нами еще одно чудо природы, «чудо с крылышками»!

— Кирилл Петрович, почему они сели именно на светофор, как вы думаете? — спросила девочка.

— Трудно сказать, — сморщил лоб Заболотный. — Может, они приняли светофор за улей… Причем улей какой-нибудь необыкновенной конструкции, и они решили, что это будет их дом.

— А может, он им цветком показался? — дала волю фантазии Лида. — Потому что разноцветный, цветет, играет посреди площади яркими лепестками света…

— И такое может быть, кто знает…

Думай кто как хочет, но случай действительно исключительный.

Надолго запомнится Лиде этот эпизод. И, где бы потом ни очутилась, куда бы жизнь ее ни забросила, случись в дороге подобная пробка, взгляд Лиды каждый раз будет искать пчел на светофоре: не завис ли там целой гирляндой пчелиный рой, не его ли вмешательству послушно покорилось бесконечное движение трасс?

— Так или иначе, а что-то все же в этом есть… — говорит Тамара. Почему не допустить, скажем, что это всем нам некое предостережение? Как знать, может, именно пчела избрана природой для такой роли? Может, как раз ей дарована способность лучше других существ проникать в самую сущность, в смысл жизни, в извечное, как проникает она в красоту налитого росой цветка…

— Здорово же, Тамара, разгулялось ваше воображение, — усмехнулся Заболотный, а Соня добавляет со своей стороны:

— Будем считать, что пчелы, как и дождик, хорошая примета перед дорогой…

Едем, а дорожное происшествие никак не забывается, оно и веселит, и почему-то тревожит. Что же это все-таки было? Тот светофор, облепленный роем пчел, их живой гроздью, он определенно может быть воспринят как некий знак, причудливый символ, иероглиф, который возник неожиданно на перекрестке дорог перед людьми, без удержу мчащимися в жажде бешеных скоростей, не успевающих думать, вечно погруженных в суету сует… Знак, символ? Но как его расшифровать? Своего рода предостережение скоростям, смогам, дымам, власти железа и чада? Или взывает оно прежде всего к нам самим, напоминая о ценностях, которые до конца еще не осмыслены и которые могут быть утрачены легкомысленно и навсегда?

До самого аэропорта хватило нам этих пчел. Где-то там Фрэнк их пристраивает, и завтра они уже полетят искать цветы, животворные нектары, не зная ни устали, ни страха, пожужжат в просторы, в свой пчелиный мир.

А вот уже и мы приближаемся к цели: самолеты поблескивают на аэродромном поле, и океан возник широко, необъятностью света засиял перед нами.

К самолету мы едва успели. Рев турбин, блеск и гул современного аэропорта, взлеты и приземления крылатых гигантов — возникни вдруг из небытия какой-нибудь индеец с орлиными перьями на голове, бесстрашный абориген здешних мест, он, пожалуй, при одном взгляде на это столпотворение обезумел бы от стресса, потерял бы присутствие духа, а Кирик наш тут, как рыба в воде: быстро проделал все необходимые формальности и, прощаясь на бегу, спешит к самолету, ведь оттуда уже торопят, торопят… Пассажиры на местах, Заболотный взбегает по трапу последним. Очутившись наверху, оглянулся еще раз, сверкнул нам улыбкой. На миг задержался рядом со стюардессой, стоит со своим плащом и «кейсом», высокий и стройный, голова, как всегда, открыта, океанский ветер или ветер турбин развевает его серебристый чуб, и мы, глядя на него, чувствуем, что это уже человек полета, человек небес. Еще он успел оттуда, сверху, что-то весело крикнуть нам, но что? Улыбка видна, а слов не разобрать из-за ветра и грохота.

Трап откатился, самолет, тяжело пошатываясь, направляется на взлетную полосу.

— Что он крикнул? — переспрашиваем друг друга.

Никто не расслышал, даже Лида, хоть у нее и музыкальный слух, тоже только плечами пожимает. В самом деле, что?

Лайнер блестит далеко на взлетной полосе. Там все переполнено светом неба и океана. Не успели мы еще волнение унять, как серебристый, залитый солнцем гигант уже был в воздухе. Взяв разгон с бетонной полосы, с ревом промчавшись над Франковой крышей, пошел на океан, быстро набирая высоту, пока не растаял в сиянии небес…