Дживс поставил скворчащую яичницу с беконом на стол, и мы с Реджинальдом Сельдингом – по прозвищу Селедка – схватили вилки и ножи и принялись с жадностью уплетать завтрак. Сельдинг – мой друг с незапамятных времен, нас с ним связывают неизгладимые воспоминания, вроде бы так их принято именовать. Много лет назад, в нежном возрасте, мы вместе отбывали срок в Малверн-Хаусе в Брамли-он-Си – приготовительной школе, руководимой непревзойденнейшим злодеем всех времен и народов, магистром гуманитарных наук Обри Апджоном, и частенько ждали вместе в кабинете Апджона, когда он влепит нам полдюжины горячих тростью, которая, по известному выражению, кусает, как змей, и жалит, как аспид. Так что мы привязаны друг к другу, как два старых вояки, сражавшихся плечом к плечу в День святого Криспина, если только я не перепутал этого Криспина с кем-то еще.

Мы мигом очистили тарелки, залили горячий бекон укрепляющим дух и тело кофе, и я уже потянулся за мармеладом, но тут услышал верещание телефона в холле. Я поднялся из-за стола и снял трубку.

– Резиденция Бертрама Вустера, – произнес я. – Вустер у аппарата. А, привет, – добавил я, ибо голос, гудевший на другом конце провода, принадлежал миссис Томас Портарлингтон Траверс из Бринкли-Корта, Маркет-Снодсбери, под Дройтвичем, или, говоря проще, моей обожаемой тетушке Далии. – Сердечно приветствую вас, дражайшая родственница, – сказал я. Я действительно был рад ее звонку: с этой дамой я всегда готов почесать языком.

– У-лю-лю! – услышал я знакомый охотничий клич. – Как поживаешь, юный осквернитель пейзажа? – ласково осведомилась она. – С чего это ты так рано поднялся? Или еще не ложился после ночного загула?

Я поспешил опровергнуть клеветнические обвинения:

– Пальцем в небо. Никаких загулов. Уже неделя, как я встаю с жаворонками, чтобы составить компанию Селедке. Он сейчас живет у меня, его новая квартира еще не готова. Помнишь Селедку? Я как-то летом привозил его в Бринкли. Ну этот, с боксерским ухом.

– Теперь вспомнила. Похож на Джека Демпси.

– Точно. Даже больше, чем сам Джек Демпси. Он теперь штатный сотрудник «Рецензий по четвергам», есть такой еженедельник, может, вы знаете, и в связи с этим встречает рассвет уже в редакции. Когда я сообщу ему, что вы звонили, уверен, он пошлет вам нежнейший поклон, ибо испытывает к вам самое глубокое уважение. «Непревзойденное гостеприимство» – вот как он обычно о вас вспоминает. До чего же я рад снова слышать ваш голос, несравненная родственница. А как дела в Маркет-Снодсбери?

– Живем помаленьку. Но я сейчас говорю не из Бринкли. Я в Лондоне.

– И надолго?

– Сегодня же вечером обратно.

– Тогда приглашаю вас на обед.

– Извини, сегодня не получится. Я договорилась перекусить с сэром Родериком Глоссопом.

Ну и ну. Вот уж с кем бы я ни за что не согласился обедать, так с этим знаменитым психиатром; по правде говоря, мы с ним в натянутых отношениях с той самой ночи в доме леди Уикем в Хартфордшире, когда я, по наущению хозяйской дочери Роберты, в сладкий предрассветный час проткнул его грелку шилом. Без злого умысла, конечно. Я хотел продырявить грелку его племянника, Балбеса Глоссопа, с которым с тех пор нахожусь в состоянии войны, – а они возьми да и поменяйся комнатами. Прискорбное недоразумение, какие, к сожалению, нередко случаются в жизни.

– Бог мой, зачем вам это надо?

– Почему бы и нет? Он угощает.

С этим доводом нельзя было не согласиться: сэкономил – как на дороге нашел, но я все равно не мог ее понять. Чертовщина какая-то: тетушка Далия, вроде бы сама себе голова, по собственной воле готова принимать дневной рацион в обществе этой грозы психов. Однако теток надо принимать такими, какие они есть, это один из первых уроков, которые мы извлекаем из жизни, и поэтому я лишь пожал плечами.

– Что ж, дело ваше, но, по-моему, вы поступаете опрометчиво. Вы, стало быть, прискакали в Лондон лишь затем, чтобы покутить с Глоссопом?

– Нет, я приехала забрать нашего нового дворецкого.

– Нового дворецкого? А что случилось с Сеппингсом?

– Сеппингс нас покинул, Берти.

Я огорченно прищелкнул языком. Мне очень нравился теткин мажордом, немало портвейна выпил я в его буфетной, и эта новость меня расстроила.

– Да что вы говорите, – сказал я. – То-то мне показалось, что он неважно выглядит, когда я последний раз его видел. Да, вот она – жизнь. Все прах и тлен на свете.

– Он уехал в Богнор-Реджис, у него отпуск.

Я с облегчением прищелкнул языком.

– Ах вот как. Тогда другое дело. В последнее время эти краеугольные камни домашнего очага завели обыкновение уезжать бог знает куда во время отпуска. Прямо великое переселение народов в Средние века, про которое мне рассказывал Дживс. Кстати, и сам Дживс с сегодняшнего дня в отпуске. Едет в Херн-Бей ловить креветок, и я уже чувствую себя, как тот горемыка из поэмы, который лишился своей любимой газели – или какое там у него было домашнее животное. Просто не знаю, что я стану без него делать.

– Зато я знаю. У тебя есть чистая рубашка?

– Даже несколько.

– А зубная щетка?

– Две, и обе превосходного качества.

– Тогда положи все это в чемодан. Завтра ты переезжаешь в Бринкли.

Тоска, которая, подобно туману, окутывает душу Бертрама Вустера всякий раз, когда Дживс убывает в ежегодный отпуск, тотчас рассеялась. Мало что на свете может сравниться с удовольствием погостить в поместье тетушки Далии. Живописнейшая природа, песчаная почва, все мыслимые удобства, включая канализацию и водопровод, и, что самое главное, превосходная кухня настоящего французского повара Анатоля, истинный праздник для желудка гурмана. Словом, все, о чем можно лишь мечтать.

– С превеликим наслаждением! – воскликнул я. – Вы избавили меня от всех забот и, как факир, выпустили из рукава синюю птицу счастья. Можете не сомневаться: завтра же после полудня вы будете иметь удовольствие наблюдать, как я подкачу в моем спортивном авто, с пробором в волосах и с песней на устах. Мне почему-то кажется, что мое присутствие подвигнет Анатоля к новым высотам в кулинарных свершениях. Кто-нибудь еще гостит в вашем бедламе?

– Еще пятеро.

– Пятеро? Ничего себе! – Я снова пощелкал языком. – Дядя Том наверняка в бешенстве, – заметил я, зная, что старикан терпеть не может гостей. Даже один-единственный постоялец, заехавший на уик-энд, порой вышибает его из колеи.

– Том уехал на воды в Харрогит с Артроузом.

– С артрозом? Вы хотите сказать – с радикулитом?

Я считал, что у него радикулит.

– Да не с артрозом, а с Артроузом! С Хомером Артроузом. Это американский магнат, сподобившийся посетить наши палестины. Страдает от язвы желудка, и врач прописал ему минеральные воды в Харрогите. Том отправился с ним, чтобы держать его за руку во время процедур и выслушивать по вечерам жалобы на отвратительный вкус пойла, которое ему приходится глотать днем.

– Очень антагонистично.

– Как?

– Я хотел сказать – очень альтруистично с его стороны. Вряд ли вы знаете это слово, я сам его недавно услышал от Дживса. Это когда один человек проявляет к другому бескорыстное участие, не жалея времени и сил.

– Бескорыстное? Как бы не так! Том хочет заключить с Артроузом очень выгодную сделку. Если это удастся, он сорвет большой куш, не облагаемый подоходным налогом. Поэтому он лебезит перед ним, как начинающая актриса перед голливудским продюсером.

Я понимающе кивнул, хотя мог и не трудиться – все равно она меня не видит. Мне не составило никакого труда воссоздать ход мыслей мужа моей тетки. Т. Портарлингтон Траверс сколотил себе состояние, которого вполне хватило бы на семерых, но при этом постоянно озабочен тем, как бы еще добавить в кубышку хоть малую толику, полагая – и совершенно справедливо, – что всякая толика, добавленная к уже имеющемуся, делает кубышку на толику полнее. А уж в чем ему нет равных, так это в умении уклоняться от уплаты налогов: каждый пенс, который государству удается из него вытянуть, он оплакивает, как собственного сына.

– Вот почему на прощание он заклинал меня всячески ублажать миссис Артроуз и ее сына Уилли и обращаться с ними, как с королевскими особами. Так что они теперь окопались в Бринкли.

– Вы говорите, его зовут Уилли?

– Уменьшительное от Уилберта.

Я задумался. Уилли Артроуз. Вроде бы знакомое имя. То ли я его где-то слышал, то ли в газетах мелькнуло. Но где, не помню.

– Адела Артроуз пишет детективные романы. Ты не поклонник ее творчества? Как только приедешь, придется штудировать ее романы, в таких делах не следует пренебрегать и малым. У меня есть полное собрание ее сочинений. Она превосходно пишет.

– С удовольствием готов прочесть все, что она настряпала, – ответил я, будучи – черт, как это называется по-испански? – афи-кто-то остросюжетного чтива. Кажется, афишинадо[1]. – Особенно если там парочка-другая трупов. Стало быть, мы установили, что в числе ваших постояльцев числятся миссис Артроуз и ее сын Уилберт. Кто еще?

– Леди Уикем с дочерью Робертой.

Я пошатнулся, словно чья-то невидимая рука нанесла мне удар под ложечку.

– Как? Бобби Уикем? Только этого не хватало!

– Что это ты так всполошился? Ты ее знаешь?

– Еще бы мне ее не знать!

– А, понимаю. Она что, из легиона девиц, с которыми ты когда-то был помолвлен?

– Не совсем. Формально мы не были помолвлены. Но лишь потому, что она не захотела пойти мне навстречу.

– То есть дала от ворот поворот.

– Слава Богу, да.

– Почему слава Богу? По-моему, очень эффектная барышня.

– Согласен, ее внешность не оскорбляет глаз.

– Красавица.

– Совершенно справедливо, но разве красота – все? Душа, по-вашему, не в счет?

– А что, по части души имеются претензии?

– Увы. Душа на уровне гораздо ниже среднестатистического. Могу вам сказать, что… Впрочем, довольно об этом. Зачем бередить раны.

Я мог бы назвать не менее сотни причин, по которым любой разумный индивид, пекущийся о своем душевном покое, предпочтет держаться подальше от вышеупомянутой рыжеволосой фурии, но это заняло бы слишком много времени, а мне не терпелось вернуться к мармеладу. Скажу лишь, что я давно уже очнулся от гипноза и всецело осознал, что, отклонив мое предложение прошествовать к алтарю в стае подружек невесты, юная леди оказала мне неоценимую услугу, и вот почему.

Когда тетя Далия назвала этого беса в юбке красавицей, она ничуть не погрешила против истины. В самом деле, ее внешняя оболочка того сорта, что заставляет случайного наблюдателя качнуться на каблуках и присвистнуть от восхищения. Но, обладая глазами, сияющими, как звезды, волосами оттенка спелой вишни, неотразимым шармом, espieglerie[2] и прочими необходимыми аксессуарами, Б. Уикем сочетает с ними непредсказуемость бомбы с часовым механизмом. Находясь в ее обществе, постоянно испытываешь тоскливое чувство, что вот-вот все с треском полетит к чертовой бабушке. Никогда не знаешь, что она может выкинуть и в какую невообразимую передрягу влипнешь по милости ее легкомыслия.

– Мисс Уикем недостает серьезности, сэр, – предостерег меня Дживс, когда моя любовная лихорадка была в самом разгаре, – она ветрена и легкомысленна. Я бы не рискнул рекомендовать кому бы то ни было в качестве спутницы жизни юную леди с рыжими волосами столь яркого оттенка.

И он, как всегда, был прав. Я уже рассказывал, как она подговорила меня прокрасться в спальню сэра Родерика Глоссопа и проткнуть шилом его грелку, и это еще цветочки по сравнению с другими ее выходками. Короче говоря, Роберта, дочь покойного сэра Катберта и леди Уикем из Скелдингс-Холла, Хартс – сущий динамит, и всякому, мечтающему о спокойной жизни, лучше держаться от нее подальше. Перспектива оказаться с ней под одной крышей, при всех тех возможностях, которые загородный дом предоставляет изобретательной девушке, чтобы втянуть своих друзей и близких в очередную заваруху, породила у меня серьезные сомнения и чуть было не заставила отказаться от поездки.

Не успел я оправиться от этого удара, как престарелая родственница нанесла следующий, и это был чистый нокдаун.

– И еще у нас гостит Обри Апджон со своей падчерицей Филлис Миллс, – сказала она. – Такая вот компания. Что с тобой? У тебя астма?

Очевидно, она спросила про астму, услышав хриплый стон, который сорвался с моих губ, и должен сознаться, что он весьма походил на предсмертный крик подстреленной дикой утки. Впрочем, такая моя реакция была вполне оправданной. Человек с более слабыми нервами взвыл бы на моем месте, как пожарная сирена. На ум пришли слова, которые сказал мне как-то Селедка. «Знаешь, Берти, – сказал он, находясь в философическом настроении, – нам с тобой есть за что благодарить судьбу. Как бы ни была сурова к нам жизнь, есть одна мысль, которая должна нас укреплять и поддерживать во всех наших невзгодах. Пусть над нашими головами сгущаются тучи и тьма скроет полуденное солнце; пусть в ботинке вылезет гвоздь или мы угодим под дождь без зонтика; спустившись к завтраку, мы можем обнаружить, что кто-то съел последнее яйцо всмятку; но при всем этом у нас всегда есть утешение, что мы никогда больше не увидим этого кровопийцу Обри Апджона. Вспоминай об этом в минуты уныния», – сказал он, и я всегда свято следовал его совету. И вдруг сейчас этот прохвост снова всплывает в моей жизни. Тут самый мужественный человек затрубит умирающим селезнем.

– Обри Апджон? – дрожащим голосом спросил я. – Тот самый Обри Апджон?

– Именно. После того как ты сбежал из его каталажки, он женился на Джейн Миллс, моей подруге и обладательнице крупного состояния. Она умерла, у нее осталась дочь, моя крестница. Апджон вышел в отставку и занялся политикой. По последним слухам, местные политиканы собираются выдвинуть его кандидатом консерваторов от Маркет-Снодсбери на следующих дополнительных выборах. Тебе, наверное, любопытно будет снова с ним повидаться. Или, может, ты боишься?

– Разумеется, нет. Нас, Вустеров, не так легко запугать. Но какого дьявола вы пригласили его в Бринкли?

– Я и не приглашала. Мне хотелось повидать Филлис, а он сам навязался.

– Надо было его выставить.

– Духу не хватило.

– Слабеете, тетушка, слабеете…

– Кроме того, он мне нужен. Будет вручать призы школьникам в Маркет-Снодсбери. Нас, как всегда, известили в последнюю минуту, нужно произнести речь об идеалах и о взрослом мире, который ждет этих шалопаев за порогом школы, а Апджон идеально подходит для этой роли. Мне кажется, он превосходный оратор. Правда, он двух слов не свяжет, если у него с собой нет готового текста. Он называет это «свериться с тезисами». Мне Филлис рассказала. Она сама ему их перепечатывает.

– Это уж совсем неприлично, – сурово сказал я. – Я, например, никогда не поднимался выше исполнения «Свадебной песни пахаря» на сельских концертах, но, прежде чем предстать перед публикой, неизменно выучиваю текст назубок. Хотя в «Свадебной песне», если забыл слова, можно просто без конца повторять «Гоп-гоп-гоп, гей-гей-гей, еду к суженой своей». Короче говоря…

Я бы еще долго развивал эту тему, но тетка сказала, чтобы я перестал болтать вздор, и, любезно велев не разевать по дороге рот, дала отбой.

Я шел обратно к столу, и ноги у меня были как ватные. Да, видать, компания там подобралась неслабая. Одной Бобби Уикем хватило бы за глаза и за уши, с ее талантом баламутить все и вся и, что ни день, затевать новые авантюры, способные повергнуть в хаос весь цивилизованный мир. А тут еще Обри Апджон – нет, это явный перебор. Не знаю, заметил ли Селедка на моем лице «налет мысли бледной», как любит выражаться Дживс. Скорее всего не заметил, потому что он в этот миг был всецело поглощен тостами с мармеладом, но упомянутый налет, несомненно, на моем лице присутствовал. И, как это нередко случалось прежде, я вдруг ощутил на себе дыхание рока. Конечно, я не мог сказать, в какую именно форму отольется на сей раз его карающая воля, но внутренний голос шепнул мне, что Бертрам уже отмечен его печатью и в ближайшем будущем получит под дых.

– Тетя Далия звонила, – сказал я.

– Дай ей Бог здоровья, – сказал Селедка. – Достойнейшая из достойных. При цитировании ссылаться на источник разрешается. Никогда не забуду счастливые дни, проведенные в Бринкли. С удовольствием бы снова напросился на приглашение – готов посетить ее в любое удобное для нее время. Она что, в Лондоне?

– Сегодня возвращается в Бринкли.

– Надеюсь, мы успеем до отвала накормить твою любимую родственницу.

– Нет, она уже приглашена на обед. Будет щипать траву в обществе сэра Родерика Глоссопа, он специалист по психам. Ты ведь с ним незнаком?

– Нет, но ты мне про него рассказывал. Кошмарный тип, насколько я понял.

– Кошмарнее не бывает.

– Это он обнаружил у тебя в спальне двадцать четыре кошки?

– Двадцать три, – поправил я. Во всем люблю точность. – И это были не мои кошки. Их туда притащили мои кузены, Клод и Юстас. Но объяснить присутствие кошек в спальне оказалось не так-то просто. Глоссоп совсем не умеет слушать. Надеюсь, уж его-то я в Бринкли не встречу.

– А ты что, едешь в Бринкли?

– Завтра днем.

– Счастливчик.

– Ты думаешь? Я в этом далеко не уверен.

– Да ты спятил! Вспомни Анатоля! Вспомни его ужины! Слышал про Пери, что – безутешная – стоит у ворот Эдема?

– Дживс что-то рассказывал.

– Именно такие чувства испытываю я, когда вспоминаю ужины в исполнении Анатоля. Представлю, что он по-прежнему ежедневно творит чудеса, а меня там нет, и готов разрыдаться. Ты сам не понимаешь своего счастья. Бринкли-Корт – это рай на земле.

– Во многих отношениях действительно рай, но в настоящее время жизнь там имеет и целый ряд недостатков. Одно из тех мест, «где так совершенна природа, но низок и подл человек». Угадай, кто сейчас гостит в этом вертепе? Обри Апджон.

Видно было, что он потрясен. Глаза его широко раскрылись, недоеденный кусок тоста выпал из внезапно ослабевших рук.

– Тот самый Апджон? Ты шутишь!

– Ничуть. Он, собственной персоной. А ведь не далее как вчера ты пытался поддержать мой боевой дух заверениями, что я никогда больше его не увижу. «Пусть над нашими головами сгущаются тучи…» – помнится, говорил ты…

– Но как его занесло в Бринкли?

– Именно этот вопрос я задал моей дражайшей родственнице, и она представила объяснение, которое вполне удовлетворяет имеющимся фактам. Оказывается, после того, как мы сделали ему ручкой, он женился на тетушкиной подруге, некой Джейн Миллс, и получил в придачу падчерицу, Филлис Миллс, а Филлис Миллс – крестная дочь тетушки Далии. Тетя пригласила юную Миллс в Бринкли, ну и Апджон решил заодно прокатиться.

– Теперь понятно. Неудивительно, что ты дрожишь как осиновый лист.

– Не совсем как лист… Впрочем, ты прав – ощущение похожее. Как вспомнишь этот его рыбий взгляд…

– И широкую бритую верхнюю губу. Не слишком приятная перспектива – любоваться на это уродство за обеденным столом. А вот Филлис тебе понравится.

– Ты с ней знаком?

– Мы встречались в Швейцарии, на прошлое Рождество. Передай ей от меня большущий привет, ладно? Славная девушка, хотя умом не блещет. Никогда не говорила, что имеет отношение к Апджону.

– Ничего удивительного – любой нормальный человек постарается такое скрыть.

– Уж это точно. Все равно что быть в кровном родстве с отравителем Цезарем Борджиа. Какими ужасными помоями он нас кормил, когда мы отбывали срок в Малверн-Хаусе! Помнишь сосиски по воскресеньям? А вареную баранину с каперсами?

– А маргарин? Кстати, о маргарине – нелегко будет смотреть, как он набивает себе брюхо лучшим сливочным маслом в Англии. Скажите, Дживс, – спросил я, когда тот снова возник в комнате, чтобы прибрать со стола, – вам ведь не доводилось посещать приготовительную школу на южном побережье Англии?

– Нет, сэр, я получил частное образование.

– Тогда вам нас не понять. Мы с мистером Сельдингом вспоминаем нашего учителя в приготовительной школе, Обри Апджона, магистра гуманитарных наук. Кстати, Селедка, тетя Далия мне о нем такое рассказала, мне бы сроду в голову не пришло: стыд, позор, все мыслящее человечество с презрением от него отвернется. Помнишь прочувствованные речи, с которыми он обращался к нам в конце каждого семестра? Так вот, он никогда бы не смог их произнести, если бы перед ним не лежал полный машинописный текст, и он его просто нам зачитывал. Без этих тезисов – как он их называет – он абсолютно беспомощен. Отвратительно, как вы считаете, Дживс?

– Насколько мне известно, многие ораторы испытывают те же затруднения.

– Вы слишком снисходительны, Дживс, слишком… Вам следует бороться с таким мягкотелым мировоззрением. Впрочем, я вспомнил про Апджона потому, что он снова возник в моей жизни, вернее, вот-вот возникнет. Он сейчас гостит в Бринкли, а завтра туда собираюсь я. Мне только что звонила тетя Далия, просит приехать. Вы не могли бы собрать мне все, что требуется?

– Хорошо, сэр.

– Когда вы отправляетесь в этот ваш Херн-Бей?

– Хотел уехать сегодня, утренним поездом, сэр, но если вам удобнее, чтобы я задержался до завтра…

– Нет-нет, можете ехать, когда хотите. А что смешного? – спросил я, когда Дживс закрыл за собой дверь, потому что Селедка беззвучно давился от смеха. Это не так-то просто, когда рот у тебя набит тостами с мармеладом, но он умудрился.

– Я думал об Апджоне, – сказал он.

Я был поражен. Совершенно невероятно, чтобы человек, некогда учившийся в Малверн-Хаусе, Брамли-он-Си, мог смеяться, пусть и беззвучно, вспоминая об этом прохвосте. Все равно что смеяться над инопланетными монстрами, которыми нас в последнее время пугают с киноэкрана.

– Завидую я тебе, Берти, – продолжал он, по-прежнему давясь от смеха. – Тебя ждет фантастическое удовольствие. Ты будешь присутствовать на завтраке в тот день, когда Апджон раскроет свежий номер «Рецензий по четвергам» и начнет просматривать рубрику, посвященную литературным новинкам. Должен тебе сказать, что среди книг, которые поступили к нам в редакцию, было и его сочинение – тоненькая брошюрка, в которой он превозносит роль приготовительных школ. Годы, которые мы провели в его школе, пишет он в этой книжонке, не только способствовали формированию гармоничных личностей, но и были самыми счастливыми в нашей жизни.

– Вот гад!

– Ему и в голову не приходило, что его детище попадет на рецензию к бывшему каторжанину из Малверн-Хауса. Послушай меня, Берти, это необходимо знать всякому молодому человеку. Не будь подонком: сколько бы подонок ни благоденствовал, все до поры до времени. Рано или поздно придет час расплаты. Вряд ли необходимо говорить тебе, что я камня на камне не оставил от омерзительной брошюрки. Мысль о воскресных сосисках наполняла мою душу праведным гневом Ювенала.

– Гневом кого?

– Не важно, ты его не знаешь. Давным-давно умер. Я ощутил прилив творческих сил. Обычно на подобную книгу я отвожу полторы строчки в колонке «Последние новинки», но этой я посвятил шестьсот слов вдохновеннейшей прозы. Вот почему я считаю, что тебе сказочно повезло – ведь ты сможешь увидеть его физиономию, когда он будет их читать.

– С чего ты так уверен, что он их прочтет?

– Он наш подписчик. В разделе «Нам пишут читатели» было опубликовано его письмо, где он особо подчеркивает, что много лет выписывает наш журнал.

– А ты подписал заметку?

– Нет. Главный не любит, когда такая мелкая сошка, как я, пытается вписать свое имя в скрижали.

– И что, ты его там здорово отделал?

– По первое число. Так что внимательно следи за ним во время завтрака. Интересно, как он будет реагировать. Готов поспорить, краска стыда и раскаяния на его щеках зардеет.

– Тут есть одна загвоздка – в Бринкли я никогда не спускаюсь к завтраку. Но ради такого случая готов на любые жертвы.

– Да уж, постарайся. Увидишь – дело того стоит, – сказал Селедка и вскоре ускакал добывать в поте лица свой хлеб насущный.

Минут через двадцать в комнату вошел Дживс со шляпой в руках, чтобы попрощаться. Торжественный миг, требующий огромного самообладания от нас обоих. Нам удалось сохранить присутствие духа и даже переброситься парой шутливых фраз. Когда он уже был в дверях, мне вдруг пришло в голову, что он может что-то знать – по своим каналам – про этого Уилберта Артроуза, о котором упоминала тетя Далия. Как мне уже не раз доводилось убедиться, Дживс знает все обо всех на свете.

– Еще полсекунды, Дживс, – сказал я.

– Сэр?

– Забыл спросить. Штука в том, что среди приглашенных в Бринкли будет некая миссис Хомер Артроуз, жена американского толстосума, и ее сын Уилберт, известный более как Уилли, и это имя – Уилли Артроуз – вызывает какой-то смутный отклик в струнах. Оно почему-то ассоциируется у меня с нашими поездками в Нью-Йорк, но в какой связи – понятия не имею. А вам оно ни о чем не говорит?

– Говорит, сэр. Об этом джентльмене часто пишут бульварные нью-йоркские газеты, особенно в разделе, который ведет мистер Уолтер Уинчел. Обычно он проходит там под кличкой Бродвейский Уилли.

– Ну, разумеется. Да-да, припоминаю. Таких молодцов называют плейбоями.

– Совершенно верно, сэр. Он славится своими экстравагантными выходками.

– Ну вот, теперь окончательно вспомнил. Этот тип имеет обыкновение приносить в ночные клубы бомбы со зловонным газом, что, на мой взгляд, все равно что возить уголь в Ньюкасл, а когда получает деньги по чеку в банке, то сует кассиру под нос «кольт» со словами: «Спокойно, это ограбление».

– И еще… Нет, сэр, сожалею… выскользнуло из памяти.

– Что выскользнуло?

– Так, незначительная подробность, сэр, касающаяся мистера Артроуза. Если вспомню, я вам сообщу, сэр.

– Да, пожалуйста. Хотелось бы иметь полную картину. Ах, черт!

– Сэр?

– Нет, ничего. Просто вдруг пришло в голову… Хорошо, Дживс, отчаливайте, не то на поезд опоздаете. Желаю вам крупных креветок, да побольше.

Теперь я скажу вам, что именно мне пришло в голову. Я уже говорил, как мало меня вдохновляет перспектива проживания в одном доме с Бобби Уикем и Обри Апджоном, ведь никому не ведомо, какие плоды принесет такое соседство. Когда же я представил, что в дополнение к этим двум обормотам мне придется постоянно находиться бок о бок с нью-йоркским плейбоем, у которого явно не все дома, я стал думать, что этот визит не для хрупкого здоровья Бертрама, и почувствовал искушение послать телеграмму с извинениями и никуда не ехать.

Потом вспомнил кулинарные изыски Анатоля и вновь укрепился духом. Кто хоть раз их вкусил, не в состоянии добровольно лишить себя деликатесов этого волшебника. Какие бы душевные муки ни были уготованы мне в Бринкли-Корте, пребывание там даст возможность насладиться паштетом из гусиных печенок, вымоченных в шампанском, и мечтой гурмана из цыплят «Маленький герцог». Но ловушки, но каверзы, которые ждут меня в вустерширской глухомани! Что греха таить, при мысли о них я почувствовал себя очень неуютно, и, когда я закуривал утреннюю сигарету, рука моя заметно дрожала.

В эту минуту сильнейшего нервного напряжения снова зазвонил телефон, и я подскочил на месте, словно услышал трубу архангела, сзывающего грешников на Страшный суд. Когда я снял трубку, меня трясло, как в лихорадке.

Голос на другом конце провода явно принадлежал какому-то дворецкому.

– Мистер Вустер?

– Он самый.

– Доброе утро, сэр. С вами желает поговорить ее светлость леди Уикем, сэр. Мистер Вустер у телефона, миледи.

И я услышал в трубке голос матери Бобби.

Должен вам заметить, что во время моей содержательной беседы с дворецким до моего слуха доносились звуки, похожие на отдаленные рыдания, эдакое музыкальное сопровождение. Теперь стало очевидно, что звуки эти исходят из гортани вдовы покойного сэра Катберта. Ей не сразу удалось подавить рыдания и заставить работать голосовые связки, и, пока я ждал, я старался найти ответ на две мучившие меня загадки: первая – с какой стати эта дама вдруг решила мне позвонить, и вторая – уж если позвонила, то ведь не для того же, чтобы часами рыдать в трубку.

Меня особенно занимала загадка номер один, потому что после случая с грелкой наши отношения с родительницей Бобби оставались несколько натянутыми. Для меня, разумеется, не секрет, что в ее глазах я не намного лучше самых отпетых представителей преступного мира. Я это знаю со слов самой Бобби, которая весьма живо изобразила в лицах разговор обо мне между ее матушкой и сочувственно поддакивающими подругами, и, должен признаться, ее отношение меня не удивляет. Какой хозяйке, предоставляющей гостеприимство другу своей дочери, понравится, что юный гость шастает по всему дому в три часа утра, протыкает людям грелки и после этого спокойно исчезает, не потрудившись попрощаться. Да, я вполне понимаю ее чувства, и именно поэтому меня так удивило, что она вдруг пожелала со мной говорить. Зная ее аллергическую реакцию на Бертрама Вустера, я был уверен, что она скорее умрет, чем позвонит мне по телефону. Однако вот позвонила.

– Мистер Вустер?

– Доброе утро, леди Уикем.

– Вы меня слушаете?

Я заверил ее, что слушаю, и она опять взяла тайм-аут, чтобы порыдать. Потом она заговорила гортанным, осипшим голосом, словно исполнительница цыганских романсов, у которой в горле застряла рыбья кость.

– Так это правда?

– Простите?

– О Боже, Боже, Боже мой!

– Я не совсем понимаю…

– Сегодня… в утренней «Таймс»…

Я очень быстро соображаю, а потому догадался, что в номере «Таймс», опубликованном сегодня утром, по-видимому, напечатано нечто, по какой-то причине огорчившее ее, однако почему она выбрала именно меня, чтобы излить свое горе, оставалось для меня тайной за семью печатями. Я решил провести необходимые изыскания в надежде подобрать ключ к этой тайне, но в дополнение к рыданиям она вдруг захохотала, как гиена, и я своим чутким ухом уловил, что у нее началась истерика. Я не успел и рта раскрыть, как услышал глухой звук, дающий основание предположить, что где-то на землю упало некое твердое тело, и, когда разговор возобновился, оказалось, что в игру снова вступил дворецкий – видимо, в качестве дублера своей хозяйки.

– Мистер Вустер?

– Да, слушаю.

– С огорчением должен сообщить вам, что ее светлость упала в обморок.

– А-а, то-то я слышал, что-то грохнулось.

– Это была ее светлость, сэр. Большое спасибо, сэр. До свидания.

Он повесил трубку и вернулся к своим служебным обязанностям, в числе которых наверняка значились и такие, как необходимость расшнуровать даме корсет и поднести к носу жженые перья, а мне, лишившемуся информации с места боевых действий, не оставалось ничего иного, как размышлять над создавшимся положением.

Я решил, что разумнее всего найти номер «Таймс» и посмотреть, что он может нам предложить в плане разъяснения. Я не часто заглядываю в эту газету и за завтраком предпочитаю читать «Миррор» или «Мейл», но Дживс ее регулярно покупает, и я иногда ее у него беру, чтобы порешать кроссворд. Возможно, он оставил сегодняшний номер на кухне, и так оно и оказалось. Я принес газету в комнату, поудобнее устроился в кресле, закурил еще одну сигарету и принялся изучать содержание номера.

При беглом просмотре мне не удалось обнаружить там ничего «обморочного». Герцогиня такая-то присутствовала на открытии благотворительного базара в Уимблдоне, была статья, посвященная ловле лосося на Аляске, член кабинета министров произнес речь об условиях труда в хлопчатобумажной промышленности, но я не обнаружил в этих заметках ничего такого, что могло бы привести к потере сознания. В равной мере мне представлялось маловероятным, чтобы леди Уикем могла грохнуться на пол, прочитав, что Герберт Робинсон (26 лет) из Гров-Роуд, Пондерс-Энд, угодил за решетку за кражу пары зеленых брюк в желтую клеточку. Я перешел к новостям крикета. Возможно, кто-то из ее друзей упустил вчера шанс победить в матче на первенство графства из-за ошибки судьи на линии?

Лишь дойдя до последней страницы, где помещен раздел «Рождения и браки», я удосужился взглянуть в колонку «Помолвки» и тут же вылетел из кресла с такой стремительностью, как будто пружина проткнула обивку сиденья и впилась мне в мягкие ткани.

– Дживс! – завопил я и тотчас вспомнил, что его уже унес прочь ветер странствий. Мне стало ужасно горько на душе, ибо бывают минуты, когда мне жизненно необходимы его совет и помощь, и сейчас настала та самая минута. Все, что я смог сделать, выступая solo, – это издать замогильный стон и закрыть лицо руками. И хотя в ушах моих уже звучит неодобрительное шиканье публики при виде такого постыдного малодушия, то, что я там прочел, его оправдывает. А написано там было вот что:

Я уже упоминал, что, поддавшись шарму Роберты Уикем, я несколько раз подкатывался к ней с предложениями о брачном союзе, но, клянусь, она всякий раз эти предложения отвергала, причем в форме – я хочу подчеркнуть это особо, – исключающей малейшие сомнения в искренности ее отказа. По-моему, если порядочный человек предлагает девушке руку и сердце, а та в ответ лишь хохочет как сумасшедшая и советует ему не быть ослом, то человек этот имеет все основания полагать, что его предложение отклонено. Поэтому, когда я прочитал объявление в «Таймс», мне лишь оставалось предположить, что во время одной из таких попыток она, потупив глазки, пролепетала «да», а я почему-то отвлекся и пропустил ее слова мимо ушей. Но хоть убей – не помню, когда такое случилось.

Теперь вам нетрудно понять, почему на следующий день, когда Бертрам Вустер вышел из своего спортивного авто у дверей Бринкли-Корта, вокруг глаз у него чернели круги, башка трещала по всем швам, а сам он спрашивал себя, какого дьявола все это значит? Я был в полнейшей растерянности. Первое, что мне следует сделать, это разыскать мою невесту и потребовать, чтобы она внесла свой скромный вклад – ну, в смысле прояснила ситуацию.

Вокруг не было ни души, как это часто бывает в загородном доме в погожий день. В положенное время все соберутся пить чай на лужайке, но сейчас я не видел ни одного дружелюбно настроенного туземца, который бы сказал, где можно найти Бобби. Поэтому я пустился бродить по парку в надежде, что случайно ее встречу. Жаль, я не прихватил с собой пару ищеек, потому что поместье у Траверсов обширное, а солнце сияло вовсю, впрочем, как вы понимаете, только в небесах, но отнюдь не в моей душе.

Я плелся по заросшей мхом тропинке, утирая со лба трудовой пот, как вдруг до моих ушей донесся голос – кто-то, вне всякого сомнения, читал вслух стихи, и в следующее мгновение я натолкнулся на парочку, бросившую якорь под развесистым деревом, в месте, которое именуется здесь Тенистой поляной.

Не успели они появиться в поле моего зрения, как небеса задрожали от оглушительного лая. Эти звуки произвела маленькая такса, которая неслась ко мне с явным желанием узнать, что у меня внутри. К счастью, лучшая часть собачьей натуры, видимо, взяла верх, ибо, прибыв к цели своего путешествия, пес ракетой взвился в воздух и лизнул меня в подбородок, показывая всем своим видом, что нашел в Бертраме Вустере тот идеал, который он искал давно и безуспешно. Я еще прежде заметил, что собаки начинают испытывать ко мне дружеские чувства, как только я оказываюсь в пределах досягаемости их обоняния. Несомненно, это связано с какими-то особенностями исходящего от Вустеров запаха, который положительно воздействует на их подсознание. Я пощекотал его за правым ухом, потом почесал спинку и, покончив со светскими любезностями, перенес внимание на поэтическую парочку.

Декламированием стихов была занята мужская половина труппы – рыжеватый тощий тип с усиками, сложением и обликом смахивающий на Дэвида Найвена. Вне всякого сомнения, был это не Обри Апджон, – ага, стало быть, Уилли Артроуз; правда, несколько странно, что он изъясняется стихами. Когда речь идет о нью-йоркском плейбое, печально известном своими похождениями, невольно ждешь от него прозы, причем самого низкого пошиба. Но, видать, и у плейбоев бывают минуты слабости.

Его спутницей оказалась миниатюрная, но весьма фигуристая барышня, которая не могла быть никем иным, как Филлис Миллс, о которой мне рассказывал Селедка. «Славная девушка, хоть и глуповата», – сказал он про нее, одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в правоте его слов. С годами вырабатывается способность безошибочно распознавать глупость в особях противоположного пола, а у этого экземпляра я заметил то выражение младенческой наивности, которое свидетельствует если не о полном отсутствии ума, как у некоторых знакомых дам, то, во всяком случае, о его несомненной скудости. Готов поспорить, она сюсюкает по любому поводу и без повода.

Что она тотчас же и доказала, спросив, правда ведь, Крошка – так звали ее таксу – «прелесть» и «сладенький песик»? Я сухо согласился, ибо предпочитаю более краткую и общепринятую форму «пес», после чего она заметила, что я, по всей видимости, племянник миссис Траверс, Берти Вустер, что, как вы знаете, полностью соответствует действительности.

– Я слышала, вы должны сегодня приехать. Меня зовут Филлис Миллс, – продолжала она, и я ответил, что так я и думал и что Селедка передает ей большущий привет, на что она воскликнула: – Как, Реджи Сельдинг? Ужасный душка, верно? – И я согласился, что его смело можно отнести к этой категории и что среди душек он занимает не последнее место, на что она сказала: – Да, он просто лапонька.

Во время нашего диалога Уилберт Артроуз оставался не у дел, вроде тех второстепенных персонажей, которых художники изображают на заднем плане картины: он хмурил брови, пощипывал усики, шаркал ногами и подергивал прочими частями тела, стараясь дать мне понять, что, по его мнению, здесь стало чересчур многолюдно и что вернуть Тенистой поляне прежнее очарование сможет только немедленное исчезновение Вустеров. Воспользовавшись паузой в разговоре, он спросил:

– Вы кого-то ищете?

Я ответил, что ищу Бобби Уикем.

– На вашем месте я бы продолжил поиски. Уверен, вы ее обязательно найдете.

– Кого, Бобби? – спросила Филлис Миллс. – Она на озере, удит рыбу.

– Тогда идите вот по этой тропинке, – просиял Уилберт Артроуз, – повернете направо, потом сразу налево, снова направо и выйдете к озеру. Проще простого. Мой совет – отправляйтесь немедленно.

Ну, это уж слишком: меня, связанного с Тенистой поляной, можно сказать, кровными узами, фактически выгоняет какой-то посторонний, но тетушка Далия ясно дала понять, что мы ни в чем не должны перечить членам семейства Артроуз, поэтому я последовал его совету и зашагал в сторону озера, воздержавшись от ответных реплик. Отойдя на некоторое расстояние, я вновь услышал за спиной вдохновенные поэтические рулады.

Хотя водоем в Бринкли гордо именуется озером, говоря по совести, это скорее начинающий пруд. Но все же достаточно большой, чтобы прокатиться на плоскодонке. И для любителей катаний здесь устроен небольшой причал с навесом для лодок. На этом-то причале и сидела Бобби с удочкой в руках, и я, стремительно преодолев разделявшее нас пространство, оказался у нее за спиной.

– Привет, – сказал я.

– Привет от старых штиблет, – отвечала она. – А, это ты, Берти? Уже приехал?

– В наблюдательности тебе не откажешь. Не могла бы ты уделить мне минуту твоего драгоценного времени, прекрасная дама?

– Погоди, кажется, клюет. Нет, показалось. Так что ты говоришь?

– Я говорю, что…

– Да, кстати, сегодня утром я разговаривала с мамой.

– А я с ней беседовал вчера.

– Так и знала, что она тебе позвонит. Ты видел объявление в «Таймс»?

– Прочел собственными глазами.

– Наверное, сначала удивился?

– Я и сейчас удивляюсь.

– Я тебе все объясню. Эта идея пришла ко мне как озарение свыше.

– Выходит, ты запустила эту «утку»?

– Конечно.

– Но зачем? – спросил я, беря, по своему обыкновению, быка за рога.

Я думал, она смутится. Ничуть не бывало!

– Чтобы приготовить путь Реджи.

Я провел рукой по вспотевшему лбу.

– Видно, у меня что-то случилось со слухом – прежде он всегда был превосходным, – сказал я. – Мне послышалось, ты сказала: «Чтобы приготовить путь Реджи».

– Ну да. Прямыми сделать стези ему. Хочу, чтобы мама примирилась с мыслью о Реджи.

Я провел другой рукой по вспотевшему лбу.

– А сейчас мне послышалось, будто ты сказала: «Чтобы мама примирилась с мыслью о Реджи».

– Именно так я и сказала. Все предельно просто. Объясняю специально для особо непонятливых. Я люблю Реджи. Реджи любит меня.

Я все равно не понял:

– Какой Реджи?

– Реджи Сельдинг.

Я чуть не упал.

– Как, Селедка?

– И не называй его, пожалуйста, Селедкой.

– Да я его всю жизнь так зову. В конце концов, – сказал я, смягчаясь, – если мальчик с фамилией Сельдинг попадает в частную школу на южном побережье Англии, какую кличку могут дать ему однокашники? Но когда это ты успела его полюбить, а он – тебя? Ты же его в глаза не видела.

– Еще как видела. Мы останавливались в одном отеле в Швейцарии на прошлое Рождество. Я учила его кататься на лыжах, – сказала она, и лучистые звезды, которые она носит на лице в качестве глаз, затуманились от нежности. – Я помогла ему подняться, когда он рухнул на склоне для начинающих. У него обе ноги закрутились вокруг шеи вроде шарфа. Думаю, именно в эту минуту в моей душе впервые пробудилась любовь. Сердце мое растаяло, пока я распутывала его ноги.

– И ты над ним не смеялась?

– Конечно, нет. Я была само понимание и сочувствие.

Тут я наконец осознал, насколько это серьезно. У Бобби весьма развито чувство юмора, и воспоминание о ее реакции на то, как в Скелдингсе я наступил в саду на грабли и рукоятка засветила мне по носу, до сих пор хранится в золотом фонде моей памяти. С ней тогда судороги сделались от смеха. И если она не померла со смеха при виде такого зрелища, как Реджинальд Сельдинг с закрученными вокруг шеи ногами, значит, речь действительно идет о глубоком и сильном чувстве.

– Хорошо, – сказал я. – Допустим, у тебя с Селедкой все обстоит именно так, как ты сказала. Но зачем в таком случае трубить на весь свет, что ты помолвлена со мной, если только возможно трубить в письменной форме?

– Я же тебе объяснила. Для того, чтобы примирить маму.

– Звучит как бред сумасшедшего – прямой репортаж из желтого дома.

– Ты что же, не понял моего гениального плана?

– По-прежнему нахожусь в нескольких парсеках от намека на понимание.

– Ты ведь знаешь, какой репутацией ты пользуешься у моей мамы?

– Наши отношения нельзя назвать слишком теплыми.

– При одном твоем имени ее трясет. Вот я и решила, что, если она подумает, будто я собираюсь за тебя замуж, а потом узнает, что на самом деле вовсе и не собираюсь, она будет так счастлива моему чудесному избавлению, что с радостью примет любого зятя, даже такого, как Реджи. Он хоть и прекрасный человек, но не блещет ни знатностью, ни богатством. По маминым понятиям, я должна выйти либо за дельца-миллионера, либо за герцога с большим личным состоянием. Теперь понимаешь?

– Да, отлично понимаю. Дживс это называет «сыграть на особенностях психологии индивидуума». Но ты уверена, что план сработает?

– Обязательно сработает. Рассмотрим сходную ситуацию. Предположим, в одно прекрасное утро тетя Далия прочтет в газете, что на рассвете тебя расстреляют.

– Исключено. Я в такую рань не встаю.

– Предположим, она все-таки прочтет. Она же здорово расстроится, верно?

– Еще бы! Могу себе представить – она во мне души не чает. Не стану отрицать, что иногда ее манеры кажутся грубоватыми. В детстве она частенько награждала меня подзатыльниками, а когда я вступил в более зрелую пору, не раз советовала мне повесить на шею кирпич и утопиться в пруду за домом. Тем не менее она любит своего Бертрама, и, если услышит, что на рассвете я буду расстрелян, она будет страдать, как от острой зубной боли. Ну и что? При чем здесь это?

– А теперь представь: ей говорят, что произошла ошибка, расстрел грозит не тебе, а кому-то другому. Разве она не обрадуется?

– Да она будет просто плясать от радости.

– Вот именно. И что бы ты ни сделал, ей все будет казаться замечательным. Какую бы глупость ты ни придумал, она придет в восторг. «Делай, как считаешь нужным», – только и скажет она тебе. То же самое почувствует моя мама, когда узнает, что я не выхожу за тебя замуж. Она испытает чувство огромного облегчения.

Я согласился, что облегчение и вправду будет огромным.

– Но ты ведь откроешь ей истинное положение дел через денек-другой? – спросил я: мне было очень важно заручиться гарантиями по этому пункту. Человек, над которым тяготеет объявление о помолвке в «Таймс», не может чувствовать себя в безопасности.

– Ну, скажем, через неделю-другую. В таких делах не следует торопиться.

– Нужно время, чтобы микстура начала действовать?

– В этом вся суть.

– А что требуется от меня? То и дело покрывать тебя страстными поцелуями?

– Нет, это лишнее.

– Как скажешь. Просто я хочу понять свою роль.

– Достаточно периодически бросать на меня томные взгляды.

– Будет сделано. Что ж, ужасно рад за тебя и Селедку, или, как ты предпочитаешь его называть, Реджи. Если и есть на свете человек, с кем мне хотелось бы видеть тебя у алтаря, так это он.

– Ты очень мужественно принял эту новость.

– Ладно, чего уж там.

– Я тебя ужасно люблю, Берти.

– Я тебя тоже.

– Но ведь я не могу выйти замуж за всех, верно?

– И не пытайся. Что ж, теперь, когда все прояснилось, я, пожалуй, пойду доложусь о прибытии тете Далии.

– А который час?

– Почти пять.

– Господи, мне надо бежать. Я сегодня за хозяйку во время чая.

– Ты? А где тетя Далия?

– Уехала. Когда она вчера вечером вернулась из Лондона, ее ждала телеграмма из школы – ее сын, Бонзо, заболел. Она попросила меня побыть за хозяйку до ее возвращения, но мне придется уехать на несколько дней, нужно срочно встретиться с мамой. С тех пор как она прочла это объявление в «Таймс», она бомбардирует меня телеграммами с просьбой приехать и сесть за стол переговоров. Что значит «имбецил»?

– Не знаю. А что?

– Именно так она называет тебя в последней из них. Цитирую: «Не могу понять, как тебе пришло в голову выйти за этого имбецила». Конец цитаты. Думаю, это слово означает примерно то же, что и «дебил» – так она охарактеризовала тебя в предшествующем послании.

– Звучит обнадеживающе.

– Да, все идет как нельзя лучше. После тебя Реджи пройдет на ура, как освежающий фруктовый десерт. Она встретит его с распростертыми объятиями.

И с прощальным воинственным воплем она чесанула в сторону дома со скоростью двадцать миль в час, не меньше. Я проследовал за ней, правда, в более медленном темпе, потому что наш разговор дал мне обильную пищу для размышлений.

Я пытался понять, в силу какого каприза природы в сердце юной Уикем возникло столь сильное чувство к моему другу Селедке. В самом деле, обратимся к фактам. Ведь при ее привлекательности – действительно наивысшего класса – у нее от женихов просто отбоя нет. Она много лет упорно отказывала всем претендентам, поэтому в конце концов сложилось мнение, что удовлетворить ее высоким требованиям сможет лишь некий экстра-суперпоклонник, заветный приз сорвет лишь сказочный принц, совершенство во всех отношениях. А она взяла и выбрала Селедку.

Только не подумайте, будто я что-то имею против старины Сельдинга. Он, что называется, соль земли. Но что касается внешности, в нем нет ничего сногсшибательного. Он с ранней юности увлекался боксом, и отсюда это изуродованное ухо, про которое я говорил тете Далии, вдобавок неведомая мне рука свернула ему нос несколько в сторону. Короче говоря, я бы никому не посоветовал ставить на него на конкурсе красоты, даже если его единственными соперниками будут Борис Карлофф, Кинг-Конг и Богач Поссер из «Трутней».

Но не будем забывать, что внешность – далеко не все. За изуродованным ухом может скрываться золотое сердце, а у Селедки сердце действительно золотое, причем золото это самой высокой пробы. Да и ум играет в таких делах не последнюю роль. Чтобы удержаться на редакторском месте в солидном лондонском еженедельнике, нужно обладать изрядным запасом серого вещества, и ни одна девушка не может этого не оценить. И следует учесть, что претенденты, которых Роберта все эти годы отвергала, относились по большей части к подвиду охотников и рыболовов: буркнув «Чего?» и похлопав себя по ляжке арапником, они считают культурную программу законченной. На этом фоне Селедка, несомненно, блистал прелестью новизны.

Но при всем при этом ситуация, как я уже говорил, давала пищу для размышлений, и, направляясь в сторону дома, я пребывал в состоянии глубокой задумчивости – вряд ли хоть один букмекер принял бы ставку даже из расчета один к тридцати на то, что я не влеплюсь во что-нибудь лбом по дороге. И я вскорости влепился. Я мог налететь на дерево, на куст или на садовую скамейку. Но судьбе было угодно, чтобы я налетел на Обри Апджона. Не успел я повернуть за угол дома, как врезался в него на всем ходу. Я обхватил его за шею, его руки обвили мою талию, и чуть не целую минуту мы, слившись в страстном объятии, топтались взад-вперед. Но вот пелена тумана спала с моих глаз, и я увидел, с кем я вальсирую. Разглядев его «во всей целостности и полноте», как любит выражаться Дживс, я был поражен, до чего же он изменился со времени наших встреч в его кабинете в Малверн-Хаусе, Брамли-он-Си, когда с замирающим сердцем я наблюдал, как он достает бамбуковую трость и делает несколько пробных взмахов для разминки мышц плечевого пояса. В тот период нашего знакомства он мне запомнился как статный пожилой джентльмен – ростом под потолок, глаза горят, из ноздрей пламя пышет. Теперь он скукожился до низкорослого старикашки, я мог бы одной левой сбить его с ног.

Чего я, разумеется, делать не стал. Но от моего прежнего трепета не осталось и следа. Неужели мне казалось когда-то, что сей представитель семейства членистоногих может одним лишь взглядом остановить мчащийся поезд?

Думаю, дело в том, что с тех пор он отрастил усы. Пятнадцать лет назад, в эпоху Малверн-Хауса, именно широкая голая верхняя губа вселяла леденящий ужас в наши детские души; это было совершенно невыносимое зрелище, особенно когда он ею подергивал. Не скажу, чтобы усы смягчили его лицо, но они, во всяком случае, скрыли какую-то его часть, что уже хорошо. В результате, вместо того чтобы, как я предполагал, оцепенеть от страха при встрече, я повел себя с ним очень непринужденно и светски – возможно, даже чересчур.

– А, здравствуйте, Апджон, – сказал я. – Как поживаете?

– Вы кто? – спросил он.

– Я – Вустер.

– Ах, Вустер, – сказал он, и в голосе его послышалось разочарование, словно он надеялся, что на моем месте окажется кто-то другой, и, разумеется, его можно понять. Не сомневаюсь, он, как и я, все эти годы утешался мыслью, что больше мы никогда не встретимся и что, какие бы каверзы ни уготовила ему судьба, уж от Бертрама-то он навсегда избавился. Могу себе представить, какой шок испытал этот старый болван, когда я вдруг выскочил из небытия, как черт из табакерки.

– Давненько не видались, – сказал я.

– Да, – мрачно подтвердил он, явно показывая, что, будь его воля, мы бы не увиделись до Страшного суда. В результате разговор увял, и, пока мы шли по газону к чайному столу, наш диалог даже с большой натяжкой трудно было бы назвать пиром мысли и духа. Разве что я заметил: «Отличный сегодня денек, а?» – а он в ответ вроде как хрюкнул.

Когда мы добрели до кормушки, то застали там одну лишь Бобби. Уилберт и Филлис остались на Тенистой поляне, а миссис Артроуз, как объяснила нам Бобби, обычно в это время трудится над новым морозпокожным романом и редко спускается к чаю. Мы уселись за стол и только поднесли к губам чашки, как из дома вышел дворецкий с блюдом фруктов и направился в нашу сторону.

Я называю его дворецким за неимением более подходящего слова. Одет он был, как дворецкий, и вел себя, как дворецкий, но с точки зрения исконного и истинного смысла слова дворецким не был.

Это был сэр Родерик Глоссоп.

В клубе «Трутни» и во многих других местах, где мне случается бывать, вы нередко можете услышать рассказы о самообладании и хладнокровии, присущим Бертраму Вустеру, – все единодушно сходятся на том, что я весьма щедро наделен этими чертами характера. Думаю, многие считают меня суперменом со стальными канатами вместо нервов, вроде тех, про которых пишут в книжках, и я не стану опровергать это мнение. Но и в моей броне можно пробить брешь, для этого достаточно выпустить на лужайку всемирно известных психиатров, наряженных дворецкими.

Я не мог ошибиться, предположив, что именно сэр Родерик Глоссоп поставил на стол фрукты и теперь семенил по лужайке обратно к дому. Только один человек в мире может похвастаться таким огромным лысым черепом и такими кустистыми бровями. Сказать, что я не был потрясен, значило бы ввести в заблуждение мировую общественность. Внезапное появление призрака заставило меня вздрогнуть, а всем известно, что случается, когда человек вздрагивает, держа в руках полную чашку чая. Содержимое чашки выплеснулось прямо на брюки магистра гуманитарных наук Обри Апджона, значительно их увлажнив. Я не слишком погрешу против истины, если скажу, что чай составлял теперь более существенную часть его наряда, нежели сами брюки.

Было видно, что он принял это обстоятельство очень близко к сердцу, поэтому меня удивило, что бедолага ограничился лишь безобидным междометием. По-видимому, людям, занимающим видное общественное положение, приходится быть сдержанными в выражениях. Если они начнут чертыхаться и изрыгать проклятия, это может произвести неблагоприятное впечатление, такое удовольствие могут позволить себе только рядовые граждане.

Впрочем, порой все понятно без слов. Во взгляде, которым он меня одарил, я прочел не менее сотни непечатных эпитетов. Так скорый на руку помощник капитана грузового парохода глядит на проштрафившегося матроса.

– Вижу, вы не изменились с тех пор, как покинули Малверн-Хаус, – сказал он с раздражением, вытирая брюки носовым платком. – Растяпа Вустер – так мы его всегда звали, – продолжал он, обращаясь к Бобби и явно рассчитывая на ее сочувствие. – Простейшего дела не мог сделать, даже такого, как взять в руки чашку с чаем, он постоянно сеял вокруг себя хаос и разрушение. У нас в Малверн-Хаусе так и говорили: если в комнате, где находится Вустер, стоит хотя бы один стул, он его обязательно опрокинет. Каков человек в детстве, таков он и в старости.

– Ради Бога, извините, – сказал я.

– Что толку от ваших извинений? Испортили мне новые брюки. Разве выведешь пятна чая с белой фланели. Впрочем, будем надеяться на лучшее.

Не знаю, правильно ли я поступил, похлопав его по плечу и воскликнув: «Вот она – истинно британская стойкость!» Скорее всего нет, потому что мое восклицание его не утешило. Он еще раз свирепо на меня глянул и большими шагами направился к дому, распространяя вокруг себя аромат чая.

– Знаешь что, Берти, – сказала Бобби, задумчиво провожая его взглядом. – По-моему, Апджон не возьмет тебя на экскурсию вместе с остальными мальчиками. Боюсь, ты в этом году не получишь от него подарка на Рождество и не рассчитывай, что сегодня вечером он придет в спальню заботливо поправить тебе одеяло.

Властным взмахом руки я опрокинул молочник.

– К черту Апджона, к черту его подарки и экскурсии. С какой стати папаша Глоссоп вырядился дворецким?

– Я так и знала, что ты спросишь. Я и сама собиралась тебе потом рассказать.

– Расскажи сейчас.

– Видишь ли, это была его идея.

Я сурово взглянул на нее. Бертрам Вустер ничего не имеет против, если кто-то слегка привирает, желая сделать рассказ более занимательным, но слушать бред буйнопомешанного – благодарю покорно.

– Его идея?

– Да.

– Ты думаешь, я поверю, будто в одно прекрасное утро сэр Родерик Глоссоп проснулся, посмотрел на себя в зеркало, решил, что он сегодня бледнее обычного, и сказал себе: «Пожалуй, мне нужна небольшая встряска. Не пойти ли мне в дворецкие?»

– Ну, не так, конечно… Не знаю даже, с чего начать.

– Начни сначала. Смелее, Б.Уикем, нечего ходить вокруг да около. – И я с вызывающим видом положил себе на тарелку кусок пирога.

Мой непреклонный тон явно задел ее за живое и раздул пламя, всегда тлеющее в этой багряноголовой угрозе общественному спокойствию, ибо она недовольно нахмурилась и сказала, чтобы я ради всего святого перестал пялиться на нее, как дохлая камбала.

– У меня есть полное право пялиться на тебя, как дохлая камбала, – холодно отвечал я, – и я буду пялиться столько, сколько сочту нужным. Я нахожусь в состоянии сильного нервного стресса. Если в дело замешана ты, жизнь сразу же превращается в ад, и я полагаю, что вправе требовать объяснений. Итак, я жду.

– Погоди, дай мне собраться с мыслями.

Она задумалась и после непродолжительного перерыва, за время которого я доел кусок пирога, начала свой рассказ.

– Пожалуй, я начну с Апджона, потому что это он во всем виноват. Понимаешь, он вбил себе в голову, что Филлис должна выйти замуж за Уилберта Артроуза.

– Ты говоришь «вбил себе в голову» …

– Вот именно: «вбил себе в голову». А когда такой человек что-то вобьет себе в голову, другим лишь остается уступить, особенно если речь идет о такой рохле, как Филлис, которая слова не скажет папочке поперек.

– Что, совсем нет своей воли?

– Ни капли. Вот для примера: пару дней назад он возил ее в Бирмингем на представление «Чайки» Чехова, решил, что это полезно для общего развития. Хотела бы я поглядеть на того, кто заставит меня пойти на «Чайку», но Филлис только кивнула и сказала: «Хорошо, папа». Даже не попыталась возразить. Теперь видишь, сколько у нее собственной воли.

Да, это уж, признаюсь. Ее рассказ произвел на меня сильное впечатление. Я знаю, что такое чеховская «Чайка». Тетя Агата как-то попросила меня сводить ее сына Тоса на представление в «Олд Вик», и должен сказать, что необходимость напряженно следить за абсурдными действиями героев по имени Заречная и Медведенко и при этом постоянно быть начеку, чтобы вовремя пресечь попытки Тоса улизнуть из зала на волю, сделала мои страдания просто невыносимыми. Так что после рассказа Бобби я уже ни секунды не сомневался в том, что Филлис Миллс принадлежит к той категории девиц, чье жизненное кредо – «Папа лучше знает». Уилберту достаточно будет сделать предложение, и она поставит свою подпись там, где помечено галочкой, потому что так хочет Апджон.

– Твоя тетя просто в ужасе.

– Так она против?

– Еще бы она была не против! Ты же часто бываешь в Нью-Йорке и наверняка наслышан об этом Уилле Артроузе.

– Да, до меня дошли слухи о его выходках. Он известен там как плейбой.

– Твоя тетка считает, что он просто чокнутый.

– По-моему, у всех этих ребят мозги набекрень. Что ж, теперь понятно, почему она против этого брака. Но, – сказал я, как всегда безошибочно выделяя суть вопроса, – это никак не объясняет присутствие папаши Глоссопа в доме моей тети.

– Очень даже объясняет. Она пригласила его наблюдать за Уилбертом.

Я опять перестал что-либо понимать.

– То есть следить за ним? Не спускать с него глаз? Но какой в этом толк?

Она нетерпеливо фыркнула.

– Он должен наблюдать за ним как врач. Ты знаешь, как работают психиатры. Внимательно следят за поведением пациентов. Вступают с ними в беседы. Незаметно проводят разные тесты. И рано или поздно…

– Кажется, понимаю. Рано или поздно он ляпнет что-то вроде того, что он чайник или папа римский, и тогда его упекут куда следует.

– Ну да, он чем-нибудь себя выдаст. Твоя тетя пожаловалась, что она просто в отчаянии, и тут меня озарило – надо пригласить Глоссопа. Ты ведь знаешь, как у меня случаются эти озарения свыше.

– Еще бы. Никогда не забуду историю с грелкой.

– Да, это хороший пример.

– Ха!

– Ты что-то сказал?

– Я сказал: «Ха!»

– Почему ты сказал «Ха!»?

– Потому что, когда я вспоминаю эту кошмарную ночь, мне хочется сказать «Ха!».

Мне показалось, она признала справедливость моих слов. Ненадолго умолкла – видимо, чтобы съесть сандвич с огурцом, – и продолжила свой рассказ:

– Поэтому я сказала твоей тете: «Я знаю, что нужно сделать. Пригласите сюда Глоссопа – и пускай он понаблюдает за Уилбертом Артроузом. Тогда вы сможете прийти к Апджону и подложить ему свинью».

Я снова перестал что-либо понимать. Насколько я помню, ни о какой свинье до сих пор речи не было.

– О чем это ты?

– Господи, какой ты бестолковый. «Тащите сюда своего друга Глоссопа, – сказала я, – и пусть он сделает свои выводы. После этого вы сможете сказать Апджону, что сэр Родерик Глоссоп, виднейший психиатр Англии, убежден, что у Уилберта Артроуза не все дома, и спросите его, правда ли, что он хочет выдать свою падчерицу за человека, который в любую минуту может пополнить список обитателей психушки?» Думаю, после этого даже у Апджона не хватит наглости настаивать на этом браке. Или ты так не считаешь?

Я тщательно взвесил ее слова.

– Пожалуй, ты права, – сказал я. – Вполне возможно, что и Апджону не чужды человеческие чувства, хотя я ни разу не имел возможности в этом убедиться, когда находился in statu pupillari[3]. Хорошо, теперь мне понятно, зачем Глоссоп приехал в Бринкли-Корт. Но почему он выступает в роли дворецкого?

– Я же тебе объяснила – это была его идея. Он сказал, что при его всемирной известности, если он объявится здесь под своим именем, это может вызвать подозрения миссис Артроуз.

– А, понимаю. Она заметит, что он наблюдает за Уилбертом, и задумается, с какой это стати…

– …и быстро смекнет, что к чему…

– …и завопит: «Какого черта все это значит?..»

– Вот именно. Ты приезжаешь погостить, а хозяйка приглашает психиатра проверить, здоров ли твой обожаемый сыночек. Какой матери такое понравится?

– Если же она заметит, что за ее сыном наблюдает дворецкий, она просто подумает: «Какой внимательный дворецкий!» Очень разумно. Поскольку дядя Том надеется заключить важную сделку с Хомером Артроузом, ни в коем случае не следует ее раздражать. Она закатит скандал Хомеру, Хомер взбеленится и скажет: «После того, что произошло, Траверс, я прекращаю переговоры», и дядя Том упустит выгодное дельце. Кстати, а в чем, собственно, оно состоит? Тетя Далия тебе рассказывала?

– Рассказывала, да я не стала вникать. Что-то насчет земли, которой где-то владеет твой дядя, а мистер Артроуз хочет ее купить и понастроить отелей и еще чего-то. Впрочем, не в том суть. Главное в том, что нам надлежит умасливать всех представителей семейства Артроуз в доме, чего бы нам это ни стоило, на этом мы должны сосредоточиться. И – никому ни слова.

– Можешь быть спокойна. Бертрам Вустер не болтун. Он умеет держать язык за зубами. Но почему вы так уверены, что Уилберт Артроуз тронутый? Мне он показался совершенно нормальным.

– А ты что, его видел?

– Мельком. На Тенистой поляне, он читал стихи этой барышне Миллс.

Мое сообщение произвело на нее сильное впечатление.

– Читал стихи? Читал стихи Филлис?

– Именно так. Странное занятие для такого типа. Комические куплеты – да. Если бы он исполнял комические куплеты, я бы еще мог это понять. Но он сыпал виршами из книжек, вроде тех, что переплетают в мягкую красную кожу и продают во время рождественских праздников. Не берусь присягнуть на Библии, но стихи подозрительно смахивают на рубаи Омара Хайяма.

И снова мои слова произвели на нее неизгладимое впечатление.

– Это нужно прекратить, Берти, прекратить как можно скорее. Нельзя терять ни минуты. Ты должен пойти и положить этому конец. Немедленно.

– Кто, я? Но почему я?

– Потому что за этим тебя сюда и позвали. Разве тетя тебе не сказала? Она хочет, чтобы ты как тень следовал за Уилбертом Артроузом и Филлис. Твоя задача состоит в том, чтобы не дать ему возможности сделать ей предложение.

– Ты хочешь сказать, что я должен повсюду таскаться за ними, вроде частного детектива или полицейского шпика? Мне это не по вкусу.

– Вовсе не обязательно, чтобы тебе было по вкусу, – отрезала Бобби. – Просто делай, что тебе велят.

Всю жизнь я был послушной игрушкой в руках слабого пола и поэтому скрепя сердце пошел и положил конец идиллии на Тенистой поляне, как мне было велено. Но на душе у меня было скверно – мало приятного, когда на тебя смотрят, как на назойливую муху, а именно так воспринимал меня Уилберт Артроуз. К моменту моего появления он уже покончил с художественным словом и, взяв Филлис за руку, по всей видимости, говорил ей – или собирался сказать – нечто очень личное и интимное. Услышав мое бодрое «Эй, там», он обернулся, поспешно выпустил из рук девичью лапку и метнул на меня взгляд, очень похожий на тот, которым недавно одарил меня Обри Апджон. Он пробормотал себе под нос, что кто-то – я не расслышал, кто именно, – по-видимому, нанялся сюда сторожем.

– Это опять вы? – сказал он.

Увы, это был опять я. Отрицать это было бы бесполезно.

– Не знаете, чем себя занять? – сказал он. – Почему бы вам не посидеть где-нибудь и не почитать хорошую книжку?

Я объяснил, что просто заскочил сказать, что на лужайке возле дома уже накрыт чай.

– О Господи! – взволнованно пискнула Филлис. – Мне надо бежать. Папа не любит, когда я опаздываю к чаю. Он считает, что это невежливо по отношению к старшим.

Я видел, что с губ Уилберта Артроуза готовы сорваться слова о том, куда, по его мнению, мог бы пойти ее папа вместе со своими взглядами на вежливость по отношению к старшим, но огромным усилием воли он заставил себя сдержаться.

– Пойду погуляю с Крошкой, – сказал он и свистнул собаке, которая обнюхивала мои ноги, наслаждаясь изысканным ароматом Вустеров.

– Так вы не идете пить чай?

– Нет.

– Сегодня горячие булочки.

В ответ он лишь возмущенно фыркнул и широко зашагал прочь в сопровождении низкобрюхого пса, оставив меня с ощущением, что и от него мне вряд ли грозит подарок на Святки. Весь его вид красноречиво свидетельствовал, что мне не удалось расширить круг моих друзей. С таксами у меня никогда не бывает проблем, но попытка подружиться с Уилбертом Артроузом с треском провалилась.

Когда мы с Филлис пришли на лужайку, то, к нашему удивлению, застали за столом только Бобби.

– А где папа? – спросила Филлис.

– Он неожиданно решил уехать в Лондон, – ответила Бобби.

– В Лондон?

– Во всяком случае, так он сказал.

– Но что случилось?

– Понятия не имею.

– Пойду поговорю с ним, – сказала Филлис и упорхнула прочь.

Бобби на минуту задумалась.

– Знаешь, что мне кажется, Берти?

– Что?

– Когда Апджон ушел из-за стола, он был просто в ярости, при этом в руках у него был свежий номер «Рецензий по четвергам». Видимо, прислали с дневной почтой. Он наверняка прочел отзыв Реджи на его книгу.

Вполне правдоподобно. Среди моих знакомых немало писателей (Боко Фиттлуорт – первое имя, которое приходит на ум), и все они неизменно дрожат от ярости, когда читают разгромные отзывы на свои опусы.

– Так ты знаешь про Селедкину статью?

– Да, Реджи мне как-то ее показывал.

– Насколько я понял, очень язвительная штука. Но это не повод мчаться в Лондон.

– Вероятно, Апджон решил узнать у главного редактора, кто написал заметку, и наказать автора хлыстом на ступеньках клуба. Но, разумеется, ему никто ничего не скажет, а так как статья без подписи… А, добрый день, миссис Артроуз.

Последние слова были обращены к высокой тощей даме с хищным ястребиным лицом, похожей, по моим представлениям, на Шерлока Холмса. На носу у нее темнело чернильное пятно – результат работы над остросюжетным романом. Совершенно невозможно написать остросюжетный роман и при этом не испачкать нос чернилами. Спросите у Агаты Кристи или у кого хотите.

– Закончила очередную главу и решила прерваться и выпить чашку чая, – сказала романистка. – Перерабатывать тоже не годится.

– Совершенно верно. Всегда лучше уйти, пока счет в твою пользу. Это племянник миссис Траверс – Берти Вустер, – сказала Бобби, как мне показалось, извиняющимся тоном. Один из многочисленных недостатков Роберты Уикем состоит в том, что когда она представляет меня людям, то делает это с таким видом, словно знакомство со мной – позорный факт ее биографии, о котором она предпочла бы умолчать. – Берти большой ваш поклонник, – добавила она, и совершено напрасно, поскольку Артроузиха тотчас же встрепенулась, как старая полковая кляча, заслышавшая звук кавалерийской трубы.

– Вот как?

– Нет больше удовольствия, чем устроиться на весь вечер в кресле с одной из ваших замечательных книг, – сказал я, надеясь, что она не станет допытываться, какая из ее книг мне особенно нравится.

– Когда я сказала ему, что вы здесь, он просто прыгал от радости.

– Приятно слышать. Я всегда рада знакомству с читателями. А какая из моих книг вам особенно нравится?

Не успел я промычать: «Ну… э-э-э…», одновременно обдумывая – впрочем, без особой надежды на успех, – удовлетворит ли ее такой ответ, как «все без исключения», как появился папаша Глоссоп, неся на подносе телеграмму для Бобби. Скорее всего от ее матери, где она сообщает новые эпитеты, которыми забыла наделить меня в своих предыдущих посланиях. А может быть, еще раз подтверждает свое прежнее убеждение в том, что я имбецил, и теперь, когда я достаточно поразмыслил, это скорее всего означает «простофиля» или «тупица».

– Спасибо, Макпалтус, – сказала Бобби и взяла телеграмму.

Слава Богу, что на этот раз в руках у меня не было чашки с чаем, потому что, когда я услышал, как она назвала сэра Родерика, я опять непроизвольно вздрогнул, и, будь упомянутая чашка у меня в руках, я бы, подобно идущему по полю сеятелю, расплескал ее содержимое во все стороны. А так я ограничился тем, что метнул сандвич с огурцом в воздух.

– Ох, извините, – сказал я, когда сандвич просвистел всего в дюйме от виска Артроузихи.

Можно было не сомневаться, что Бобби тотчас же вмешается в разговор. Эта барышня просто не в состоянии удержаться от комментариев.

– Простите его, пожалуйста, – сказала она. – Мне следовало вас предупредить: Берти готовится выступать в соревнованиях по метанию сандвичей с огурцом на следующих Олимпийских играх. Так что ему надо постоянно тренироваться.

Мамаша Артроуз задумчиво наморщила лоб – казалось, она не вполне удовлетворена объяснением Бобби. Но из дальнейших слов стало понятно, что ее не столько интересуют мои недавние действия, сколько поведение Макпалтуса. Она проводила его пристальным взглядом и, когда он скрылся из виду, спросила:

– Этот дворецкий миссис Траверс. Вы не знаете, мисс Уикем, где она его нашла?

– Как обычно – в ближайшем зоомагазине.

– Он представил рекомендации?

– Да, разумеется. Он много лет проработал у сэра Родерика Глоссопа, знаменитого психиатра. Миссис Траверс мне говорила, что сэр Родерик дал ему превосходнейшие рекомендации, они на нее произвели очень сильное впечатление.

Мамаша Артроуз презрительно хмыкнула:

– Рекомендации можно подделать.

– Боже милостивый! С чего это у вас такие мысли?

– Что-то мне в нем не нравится. У него лицо преступника.

– Ну, знаете, то же самое можно сказать и о Берти.

– Думаю, нужно предупредить миссис Траверс. В моем романе «Чернее ночи» дворецкий оказался членом шайки грабителей, он специально нанялся на службу, чтобы помочь своим сообщникам проникнуть в дом. У них это называется «козырной валет в прикупе». Подозреваю, что Макпалтус здесь с той же целью, хотя, разумеется, он может действовать и в одиночку. В одном я уверена твердо: он – не настоящий дворецкий.

– Но какие у вас основания так думать? – спросил я, утирая носовым платком внезапно вспотевший лоб. Этот разговор мне совсем не нравился. Стоит Артроузихе усомниться в том, что сэр Родерик Глоссоп настоящий дворецкий, как все пойдет прахом. Она начнет разнюхивать и наводить справки, и не успеешь оглянуться, как докопается до правды. И тогда дяде Тому придется распрощаться с мыслью о легких деньжатах, которые он рассчитывал заграбастать. Сколько я его знаю, всякий раз, когда ему не удается наложить лапу на проплывающую поблизости наличность, он впадает в глубокое уныние. Дело не в том, что он такой жадный. Просто он бескорыстно любит денежки.

Видно было, что мой вопрос ее обрадовал.

– Я вам скажу, какие у меня основания так думать. Его непрофессионализм выдает его на каждом шагу. Например, сегодня утром я видела, как он пустился в долгую беседу с Уилбертом. Настоящий дворецкий так никогда бы не поступил. Он счел бы это слишком большой вольностью.

– Совсем не обязательно, – решительно возразил я. – Позволю себе не согласиться с вашим тезисом, если я правильно понимаю значение слова «тезис». Я провел много счастливейших часов в беседах с дворецкими, и почти во всех случаях они сами вступали со мной в разговор. Они приходили ко мне и часами рассказывали о своем ревматизме. Я не нахожу в Макпалтусе ничего подозрительного.

– Это оттого, что вы не изучали криминалистику, а я изучала. У меня наметанный глаз, и моя интуиция меня ни разу не подвела. Этот человек явно замыслил недоброе.

Я видел, что Бобби начинает тихо закипать, но она взяла себя в руки и не позволила пару вырваться. Следует заметить, что Бобби с большой любовью относится к Т. Портарлингтону Траверсу, ведь тот как две капли воды похож на ее жесткошерстного терьера, который сейчас машет хвостиком на небесах, но прежде был для нее дороже всех на свете, и, видимо, ради его светлой памяти Бобби готова ни в чем не перечить Артроузихе и обращаться с ней, как с посылкой, на которой написано: «Осторожно, стекло». Она заворковала, словно лесная горлица, которая обращается к другой лесной горлице с тайной надеждой стрельнуть у нее несколько фунтов.

– А вы не думаете, миссис Артроуз, что все это лишь плод вашего воображения? Ведь у вас такое богатое воображение. Берти на днях говорил, что он просто не понимает, как вам такое удается. Я имею в виду, создавать все эти удивительные образы. Верно, Берти?

– Точно. Мои слова.

– А когда у человека богатое воображение, он не может не воображать. Правда, Берти?

– Да, это чертовски трудно.

Но ее медоточивые речи ни к чему не привели. Артроузиха уперлась, как валаамова ослица, о которой вы, несомненно, слышали.

– Никакое это не воображение, я уверена, дворецкий что-то замышляет, – с раздражением сказала она. – И мне кажется, нетрудно догадаться, что именно. Разве вы забыли, что у мистера Траверса одна из лучших коллекций старинного серебра в Англии?

Это правда. Видимо, в силу какого-то изъяна в одном из полушарий мозга дядя Том начал собирать старинное серебро, когда я еще под стол пешком ходил. Думаю, что содержимое комнаты на нижнем этаже, где он держит свои сокровища, потянет на кругленькую сумму. Я хорошо знаком с его коллекцией не только потому, что мне часами приходилось слушать его разглагольствования о канделябрах, лиственных орнаментах, горельефах в виде венков и романских орнаментах в виде овалов; к этой коллекции я имею, можно сказать, личное отношение, поскольку однажды украл для нее сливочник восемнадцатого века в виде коровы. (Это длинная история. Сейчас нет времени рассказывать. Можете прочитать о ней в архивах.)

– Миссис Траверс на днях показывала коллекцию Уилли, и она произвела на него неизгладимое впечатление. Уилли ведь сам собирает старинное серебро.

С каждой минутой я все больше терялся, пытаясь составить себе представление об У. Артроузе. Характер, не поддающийся классификации, в жизни не встречал ничего подобного. Сначала поэтические экзерсисы, теперь вот старинное серебро. Я всегда считал, что плейбоям все до лампочки, кроме блондинок и выпивки. Это лишний раз доказывает, что половина человечества не знает, как живут остальные три четверти.

– Он сказал, что в коллекции мистера Траверса есть экспонаты, за которые он готов продать душу дьяволу. Особенно ему нравится сливочник восемнадцатого века в виде коровы. Так что внимательно следите за дворецким. Уж я-то точно с него глаз не спущу. Что ж, – сказала Артроузиха и поднялась из-за стола. – Пора возвращаться в рудники. Всегда стараюсь набросать новую главу до конца рабочего дня.

Она резвым аллюром унеслась в сторону дома, и за столом воцарилась тишина.

– Ну и ну, – наконец выдохнула Бобби, и я согласился, что ничего другого в данной ситуации не скажешь.

– Нужно срочно отослать Глоссопа, – сказал я.

– Но каким образом? Решать тете, а она уехала.

– Тогда я сам отсюда смотаюсь. В здешнем оркестре чересчур громко звучит тема гибельного рока. Бринкли-Корт, некогда мирный загородный дом, превратился в мрачную обитель из новелл Эдгара Аллана По – просто мурашки по коже. Так что я уезжаю.

– Ты не имеешь права сбежать до возвращения тети. Должен же кто-то остаться за хозяина или за хозяйку, а мне просто необходимо уехать завтра домой, надо поговорить с мамой. Тебе остается только стиснуть зубы и терпеть.

– А на сильнейший нервный стресс, который я при этом испытаю, тебе, разумеется, наплевать?

– Абсолютно. Только пойдет тебе на пользу. Раскрывает поры.

Я бы наверняка сказал ей в ответ что-нибудь убийственное, если бы нашелся, что сказать, но, поскольку ничего в голову не пришло, я ничего и не сказал.

– А где остановилась тетя Далия? – спросил я.

– Отель «Ройял», Истбурн. А что?

– А то, – сказал я и взял еще один сандвич с огурцом, – что завтра же непременно позвоню ей с утра и расскажу, что творится в этом бедламе.

Не помню уж, с чего тогда зашел разговор, но Дживс однажды заметил, что «сон животворящий распутает клубок дневных забот». «Бальзам больной души» – так он тогда выразился. В том смысле, если я правильно понял, что, когда дела идут из рук вон, жизнь может снова показаться сносной после восьмичасовой отключки.

По-моему, все это чепуха на постном масле. Мне сон редко помогает, не помог и на этот раз. Я отправился на покой с самыми мрачными предчувствиями, но когда я, выражаясь высоким стилем, открыл глаза навстречу новому дню, то ситуация, сложившаяся в Бринкли-Корте, показалась мне еще более безнадежной. Кто знает, спрашивал я себя за завтраком, отставив в сторону почти не тронутое яйцо всмятку, что сумела раскопать мамаша Артроуз? И кто может поручиться, что в самом скором времени Уилберт не почувствует, что сыт по горло моей назойливостью, и просто не накостыляет мне по шее? Уже сейчас весь его вид выдает человека, которого тошнит от общества Бертрама Вустера и который, в случае если последний снова вздумает мозолить ему глаза, вынужден будет принять решительные и адекватные меры.

Погруженный в столь невеселые мысли, я во время обеда ел без всякого аппетита, хотя Анатоль в который раз превзошел самого себя. Я вздрагивал всякий раз, как Артроузиха бросала подозрительный взгляд на папашу Глоссопа, суетившегося у буфетной стойки, а уж от долгих влюбленных взглядов, которыми ее сын Уилберт одарял Филлис, у меня просто мороз пробегал по коже. После обеда он скорее всего пригласит барышню прогуляться с ним на Тенистую поляну, и напрасно надеяться, что он не испытает раздражения или даже глубокой обиды, когда я снова составлю им компанию.

К счастью, когда мы поднялись из-за стола, Филлис сказала, что пойдет к себе печатать речь для папочки, и я ненадолго успокоился – во всяком случае, по этому поводу. Даже нью-йоркский плейбой, привыкший с пеленок гоняться за блондинками, вряд ли решится последовать за ней и строить куры в ее комнате.

Видимо, осознав, что ничего конструктивного в этом направлении ему сейчас предпринять не удастся, он задумчиво объявил, что пойдет прогуляться с Крошкой. Это, как я понял, был его излюбленный способ смягчать горечь разочарования, и весьма удачный, должен заметить, с точки зрения пса, которому необходимы движение и смена впечатлений. Они тотчас же отправились в путь и вскоре скрылись из глаз: пес – резвясь и играя, он – правда, не резвясь, но то и дело нервно рассекая тростью воздух с видом сильного возбуждения; а я, решив, что это будет самым уместным при данных обстоятельствах, выбрал в библиотеке тетушки Далии один из романов мамаши Артроуз и устроился в шезлонге на лужайке. И, несомненно, получил бы от чтения массу удовольствия, ибо миссис Артроуз прекрасно владеет пером, если бы меня не разморило от жары и я не погрузился в сладкий послеобеденный сон на середине второй главы.

Когда я проснулся и проверил, не распутался ли за это время клубок дневных забот – а он, увы, не распутался, – меня позвали к телефону. Я поспешил к аппарату и услышал на другом конце провода громовые раскаты голоса тетушки Далии:

– Берти?

– Он самый.

– Какого дьявола ты так долго тащишься к телефону? Уже целый час я прижимаю к уху эту чертову трубку.

– Извините, я летел как ветер, просто я был в саду, когда вы позвонили.

– Небось дрых после обеда?

– Не исключено, что на минутку прикрыл глаза.

– У тебя по-прежнему одно обжорство на уме.

– Я всегда полагал, что в это время суток принято подкреплять себя некоторым количеством пищи, – сухо сказал я. – Как Бонзо?

– Лучше.

– А что с ним?

– Корь, но сейчас он уже вне опасности. Слушай, что у вас там стряслось? Почему ты просил меня позвонить? Захотелось услышать голос любимой тетушки?

– Я всегда рад слышать голос любимой тетушки, но на этот раз у меня более серьезные и веские причины. Думаю, вы должны знать о тайных силах, угрожающих вашему дому.

– Что еще за тайные силы?

– Во-первых, мамаша Артроуз. Развернула бурную деятельность. Она подозревает.

– Что подозревает?

– Папашу Глоссопа. Говорит, ей не нравится его лицо.

– На себя бы посмотрела!

– Она думает, он не настоящий дворецкий.

Тут у меня чуть не лопнула барабанная перепонка, и я заключил, что тетушка весело рассмеялась в ответ.

– Ну и пусть думает.

– Вас это не тревожит?

– Нисколько. А что она может сделать? Все равно Глоссоп через неделю уедет. Он сказал, что за неделю составит мнение относительно Уилберта. Так что Адела Артроуз меня совершенно не тревожит.

– Ну ладно, вам виднее, но мне кажется, она может что-нибудь выкинуть.

– Не выкинет. Что еще?

– Проблема «Уилберт Артроуз – Филлис Миллс».

– А, это другое дело. Это действительно важно. Бобби тебе сказала, что ты должен прилепиться к нему, как…

– Верная жена? «И прилепится жена к мужу своему…»

– Я хотела сказать, как лейкопластырь, но пусть будет по-твоему. Она объяснила тебе, в чем дело?

– Да, и именно этот вопрос я и хотел провентилировать.

– Хотел что?

– Провентилировать.

– Что ж, давай вентилируй.

Поскольку я достаточно долго анализировал эту проблему, мобилизовав всю мощь свойственного Вустерам интеллекта, мне не составило ни малейшего труда изложить вопрос по пунктам. Поэтому я заговорил как по писаному:

– Чем больший путь проходим мы по дороге жизни, любимая родственница, тем яснее становится, что мы должны стараться принимать во внимание точку зрения противоположной стороны, в качестве которой в данном случае выступает Уилберт Артроуз. Приходило ли вам когда-либо в голову встать на место Уилберта Артроуза и спросить себя, понравится ли ему, что за ним кто-то постоянно ходит по пятам? Ведь он же не Мэри.

– Что ты сказал?

– Я сказал, что он не Мэри. Это Мэри нравилось, что за ней все время кто-то таскается.

– Берти, по-моему, ты здорово набрался.

– Ничего подобного.

– Скажи: «На дворе трава, на траве дрова».

Я сказал.

– А теперь скажи: «Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали».

Я легко справился и с кораблями.

– Да нет, ты вроде в порядке, – нехотя признала она. – Тогда почему ты плетешь про какую-то Мэри? Что еще за Мэри?

– Не могу сообщить вам ее фамилию и адрес. Я имею в виду маленькую девочку. «У нашей Мэри есть баран, собаки он верней. В грозу, и в бурю, и в туман баран бредет за ней». Не стану утверждать, что «собаки я верней», но я таскаюсь повсюду, куда бы ни пошел Уилберт, и мне очень интересно знать, чем все это кончится. Ему осточертело мое постоянное присутствие.

– Он тебе об этом сказал?

– Нет, но он бросает на меня злобные взгляды.

– Пусть бросает. Меня ему не запугать.

Я понял, что она не улавливает сути проблемы.

– Разве вы не видите, какими это нам угрожает последствиями?

– Ты, кажется, говорил, что нам угрожают тайные силы?

– И последствия. Я хочу сказать, что, если я не прекращу это лейкопластыревое преследование, рано или поздно он неизбежно решит, что действия убедительнее слов, развернется и влепит мне хорошую плюху. А в этом случае у меня не будет иной альтернативы, как развернуться и влепить плюху ему. У Вустеров есть гордость. А уж если я кого-то двину, так двину.

В знак своего глубокого возмущения тетушка взревела, как пароходная сирена.

– И думать не смей, иначе тебе доставят мое проклятие на дом с курьерской почтой. Затеешь с ним драку, и я вырежу у тебя на груди мои инициалы кухонным ножом. Подставь ему другую щеку, дуралей. Адела Артроуз никогда не простит мне, если мой племянник вздует ее сына. Она побежит к мужу…

– И тогда накроется сделка дяди Тома. Об этом-то я вам и толкую. Если кому-то суждено поколотить Уилберта Артроуза, это должен сделать человек, не имеющий отношения к семье Траверс. Нужно срочно найти замену Бертраму.

– Ты предлагаешь мне нанять частного детектива?

– Теперь их принято называть «агентами». Но я не о них. Вы должны пригласить сюда Селедку. Он возьмет на себя мою работу и будет таскаться за Уилбертом по пятам, а если Уилберт ему врежет и он в ответ врежет Уилберту, это не будет иметь никакого значения, поскольку Селедка – человек посторонний. Да и вряд ли Уилберту придет в голову поднять на него руку, уже один вид Селедки внушает должное почтение – загорелые мускулистые ручищи, как две стальные балки, боксерское ухо.

Она молчала, нетрудно было догадаться, что она обдумывает мои слова «и умом проворным сомненью подвергает так и этак», как выражается в таких случаях Дживс. Когда она вновь заговорила, в ее голосе звучало уважение.

– Знаешь, Берти, бывают минуты – нечасто, конечно, – когда твой интеллект приближается к разуму человека. Отличная мысль! Я и не подумала про Сельдинга. Думаешь, он приедет?

– Только позавчера он мне сам говорил, что мечтает напроситься к тебе в гости. Воспоминания о кулинарных изысках Анатоля все еще свежи в его памяти.

– Пошли ему телеграмму. Можешь позвонить на почту и продиктовать. Подпиши моим именем.

– Будет сделано.

– Скажи, пусть все бросит и приезжает немедленно.

Она дала отбой, и я уже собрался набросать текст телеграммы, как вдруг почувствовал непреодолимое желание немедленно пропустить рюмочку, такое нередко случается с человеком, только что испытавшим сильное облегчение. Или, как выразился бы Дживс, осушить «кубок, льющий теплый юг». Поэтому я нажал кнопку звонка и уселся в кресло. Через некоторое время дверь отворилась, и предо мной предстала округлая фигура с лысым черепом и кустистыми бровями. Я вздрогнул от неожиданности. Забыл, что в нынешних обстоятельствах, если вызываешь дворецкого в Бринкли-Корте, на сцене неизбежно появляется сэр Родерик Глоссоп.

Не так-то легко вступить в беседу с человеком, представляющим собой помесь специалиста по психическим расстройствам с дворецким, особенно если ваши отношения в прошлом были не слишком дружескими, поэтому я растерялся и не знал, с чего начать. Я жаждал промочить горло – как «лань желает к потокам воды», но если вы просите дворецкого принести вам виски с содовой, а он по совместительству еще и знаменитый психиатр, вполне возможно, что он встанет в позу и испепелит вас взглядом. Все зависит от того, какая из двух его ипостасей возобладает в данную минуту. Поэтому я испытал облегчение, увидев, что он мне приветливо улыбается и явно рад возможности поболтать с Бертрамом Вустером. Я решил, что, если держаться подальше от воспоминаний о грелках, все может пройти наилучшим образом.

– Добрый день, мистер Вустер. Рад, что нам наконец представилась возможность поговорить наедине. Но, возможно, мисс Уикем уже успела вам все объяснить? Ага, успела. Тогда все в порядке, и я могу не опасаться, что вы случайно меня выдадите. Вы ведь понимаете, что миссис Артроуз ни в коем случае не должна заподозрить истинной цели моего пребывания в доме.

– Само собой… Молчание и тайна, верно? Если она догадается, что вы наблюдаете за ее сыном, чтобы выяснить, действительно ли у него шариков в голове не хватает, она ведь может обидеться или даже возмутиться до глубины души.

– Совершенно с вами согласен.

– Ну и как, что-то проклюнулось?

– Простите?

– Я про ваши наблюдения. Удалось вам углядеть какие-нибудь признаки того, что он слетел с катушек?

– Если вы подразумеваете, составил ли я уже определенное мнение относительно вменяемости Уилберта Артроуза, я отвечу – нет. Как правило, мне бывает достаточно одной беседы с пациентом, чтобы дать однозначный ответ, но в случае молодого Артроуза я все еще не могу ничего сказать наверняка. С одной стороны, мы знаем его «послужной список».

– Бомбы со зловонным газом?

– Совершенно верно.

– Размахивает «кольтом» в банках.

– Правильно. И другие выходки, которые указывают на психическую неуравновешенность. Вне всякого сомнения, Уилберт Артроуз – личность эксцентрическая.

– Но, по вашему мнению, мерку для смирительной рубашки снимать еще рано?

– Я бы предпочел продолжить наблюдения.

– Дживс упоминал о некоем факте из жизни Уилберта Артроуза, о котором ему кто-то рассказал, когда мы были в Нью-Йорке. Возможно, это могло бы пролить свет.

– Вполне вероятно. А что это за факт?

– Он забыл.

– Жаль. Но возвращаясь к нашему разговору: события его прежней жизни свидетельствуют о глубоко укоренившемся неврозе или даже шизофрении, но в разговоре симптомы этих заболеваний никак не проявляются. Вчера утром я имел с ним весьма продолжительную беседу, и он произвел на меня впечатление очень умного человека. Он интересуется старинным серебром и с восхищением расхваливал сливочник в виде коровы работы восемнадцатого века из коллекции вашего дяди.

– А он не говорил, что он сам – сливочник?

– Нет, разумеется.

– А может, он просто маскируется?

– Простите?

– Я хочу сказать, затаился на время. Хочет усыпить нашу бдительность. А потом, рано или поздно, покажет свое истинное лицо. Эти типы с глубоко укоренившимися неврозами бывают ужасно хитрыми.

Он с неодобрением покачал головой:

– Никогда не следует делать поспешных выводов, мистер Вустер. Мы не должны судить предвзято. Никогда не мешает как следует взвесить факты. Я думаю, вы не забыли, как однажды я поторопился при оценке вашего психического состояния. Эти двадцать три кошки в вашей спальне…

Я густо покраснел. История произошла несколько лет назад, и, на мой взгляд, стоило давно предать ее забвению.

– Но все же потом разъяснилось.

– Совершенно верно. Мне доказали, что я был не прав. Именно поэтому я и говорю, что в случае Уилберта Артроуза не стоит торопиться с выводами. Мне нужны дополнительные факты.

– Чтобы их взвесить?

– Да, если вам угодно, чтобы их взвесить. Но вы звонили, мистер Вустер. Чем могу служить?

– Честно говоря, я хотел виски с содовой, но мне неловко вас беспокоить.

– Дорогой мистер Вустер, вы забываете, что в этом доме я – пусть на время – дворецкий, и, надеюсь, добросовестный дворецкий. Я принесу вам виски немедленно.

Когда он ушел, я задумался: не сказать ли ему о том, что миссис Артроуз тоже занимается взвешиванием фактов о нем самом, и решил, что лучше не стоит. Зачем смущать его душевный покой? Хватит с него и того, что приходится откликаться на такое имя, как Макпалтус. Если навалить еще новых забот, он совсем с лица спадет.

Вернувшись, он принес мне не только кубок, льющий теплый юг, к которому я с благодарностью тут же припал, но и письмо, пришедшее с дневной почтой. Утолив жажду, я взглянул на конверт и увидел, что письмо от Дживса. Я распечатал его без особого интереса, думая, что он просто сообщает мне, что благополучно добрался до места и выражает надежду, что письмо застало меня в таком же добром здравии, в каком оно оставило его самого. Словом, обычная чепуха.

Но оказалось, что далеко не чепуха. Едва пробежав письмо глазами, я невольно охнул, отчего папаша Глоссоп взглянул на меня с интересом.

– Плохие новости, мистер Вустер? Надеюсь, ничего страшного?

– Смотря что считать плохой новостью. Сенсационная новость – уж это точно. Это от Дживса, моего слуги, он сейчас ловит креветок в Херн-Бей, и письмо его проливает ослепительный свет на частную жизнь Уилберта Артроуза.

– В самом деле? Чрезвычайно интересно.

– Начну с того, что, когда Дживс уезжал в отпуск, у нас зашел разговор об У. Артроузе, поскольку тетя Далия сказала мне, что он – один из ее гостей, и мы подробно его обсуждали. Перемывали косточки, как водится. Так вот, перед тем как уйти, Дживс и обронил то важное замечание, о котором я только что упоминал, насчет того, что он что-то слышал про Уилберта, а потом забыл. «Если вспомню – напишу», – сказал он мне. И, черт меня подери, вспомнил. Знаете, что он пишет в этом послании? Угадайте с трех раз.

– Полагаю, сейчас не время для игры в угадайку.

– Вы правы, хотя я эту игру очень люблю. Так вот, он пишет, что Уилберт Артроуз… Господи, опять забыл это слово, – я заглянул в письмо, – ну да, клептоман. А это означает – на случай, если вы не знакомы с этим термином – субъекта, который крадет все, что подвернется под руку.

– Боже милостивый!

– Я бы даже сказал: «Будь я проклят!»

– Мне и в голову не приходило…

– Я же говорил, что это маскировка. Наверное, они и за границу-то его из-за этого увезли.

– Вне всякого сомнения.

– Не учли, что в Англии тоже есть чего свистнуть, не меньше, чем в Америке. Вы ни о чем сейчас не подумали?

– Разумеется, подумал. О коллекции вашего дяди.

– И я тоже.

– Это сильное искушение для несчастного молодого человека.

– Не уверен, что он так уж несчастен. Готов поспорить, кражи доставляют ему удовольствие.

– Нужно немедленно пойти проверить коллекцию. Может быть, что-то уже пропало.

– Боюсь, что там остались лишь голые стены. Их просто не унесешь.

Нам потребовалось время, чтобы добраться до комнаты, где хранилась коллекция, ибо папаша Глоссоп был скроен скорее с расчетом на устойчивость, чем на скорость, но в конце концов мы туда доплыли, и моим первым чувством, когда я оглядел помещение, было облегчение, потому что вся серебряная рухлядь, казалось, была in statu quo[4]. И только после того, как папаша Глоссоп выдохнул «уфф» и вытер пот со лба после быстрой ходьбы, я обнаружил недостачу.

Сливочник в виде коровы исчез.

Для тех, кому интересно, спешу сообщить, что сливочник представлял собой серебряный сосуд, или кувшинчик, или как там еще называют емкости подобной формы, выполненный почему-то в виде коровы с задранным дугой хвостом и физиономией малолетней преступницы, на которой ясно было написано, что она задумала во время следующей дойки засветить хозяйке копытом промеж глаз. На спине у нее открывалась крышка на петлях, а кончик хвоста касался хребта, образуя что-то вроде ручки, за которую это сооружение надлежало держать при разливании сливок. Для меня всегда оставалось загадкой, как может нравиться подобное уродство, но, по-видимому, в восемнадцатом веке такие сливочники шли на ура, да и в наше время дядя Том от него просто без ума, так же, как и Уилберт – если верить показаниям свидетеля Глоссопа. Ну да о вкусах не спорят.

Впрочем, дело не в том, нравится кому-то это страшилище или нет, а в том, что корова бесследно исчезла, и я уже собирался поставить об этом в известность папашу Глоссопа и выяснить его просвещенное мнение по этому поводу, как в комнату вошла Бобби Уикем. Она уже приготовилась к отъезду и сменила рубашку и шорты на дорожное платье.

– Всем привет, – сказала Бобби. – Как жизнь? Чего это ты такой взъерошенный, Берти? Что стряслось?

– Я скажу тебе, что стряслось, – прямо в лоб брякнул я. – Ты знаешь коровий сливочник дяди Тома?

– Нет. Что это за штука?

– Это такой кувшинчик для сливок, безобразный до ужаса, но чертовски дорогой. Можно без преувеличения сказать, что дядя Том бережет его как зеницу ока. Просто души в нем не чает.

– Ну и на здоровье.

– Оно, конечно, так, только чертова штуковина пропала.

Тишину летнего дня нарушил звук, похожий на гудение шмеля, который пытается выбраться из бутылки. Это зажужжал папаша Глоссоп. Глаза у него округлились, нос начал подергиваться, и можно было легко догадаться, что эта новость подействовала на него, как удар по основанию черепа носком, в который предварительно набили мокрый песок.

– Пропала?

– Да.

– Вы в этом уверены?

Я сказал, что уверен, потому что, как вы знаете, так оно и было.

– Может быть, вы просто его не заметили?

– Такую штуку нельзя не заметить.

Он снова зажужжал.

– Но это же ужасно!

– Хуже не придумаешь, согласен.

– Ваш дядя будет страшно огорчен.

– Да он будет реветь от горя как белуга.

– Почему именно как белуга?

– Этого я вам сказать не могу, но то, что заревет, – гарантирую.

По выражению, появившемуся на лице Бобби, пока она слушала наш диалог, можно было догадаться, что от нее ускользает суть разговора. Как будто мы говорим на суахили.

– Ничего не понимаю, – сказала она. – Как это – пропала?

– Ее украли.

– В загородных домах не бывает краж.

– Бывают, если появится Уилберт Артроуз. Он же кле… клеп… ну, как там это называется, – сказал я и протянул ей письмо Дживса. Она с большим интересом его изучила и, когда смысл послания до нее дошел, воскликнула: «Чтоб мне провалиться со всеми потрохами!» – добавив, что в наше время можно ждать чего угодно. «Но, с другой стороны, – сказала она, – это нам на руку».

– Теперь, сэр Родерик, вы сможете с полным основанием подтвердить, что он и вправду чокнутый.

Последовала пауза, во время которой папаша Глоссоп, по-видимому, взвешивал ее слова и скорее всего сравнивал с У. Артроузом других чокнутых, которых ему доводилось встречать на протяжении долгой лечебной практики.

– Вне всякого сомнения, его метаболизм чрезмерно подвержен стрессам, возникающим вследствие взаимодействия внешних раздражителей, – произнес он, и Бобби с покровительственным видом похлопала его по плечу, на что я ни за что не отважился бы, хотя наши отношения, как я уже упоминал, стали гораздо более сердечными, чем прежде, и заявила, что лучше не скажешь.

– Ну вот, давно бы так! Повторите эти слова миссис Траверс, когда она вернется. Тогда у нее будут все козыри на руках в этой истории с Уилбертом и Филлис. У нее наконец появится аргумент, чтобы заявить протест против заключения брака. «А что вы скажете насчет его метаболизма?» – спросит она, и Апджону нечем будет крыть. Так что все прекрасно.

– Все, – уточнил я, – кроме того, что дядя Том лишился зеницы ока.

Она задумчиво закусила губу.

– Да, верно. Здесь ты прав. Какие мы можем принять меры?

Она взглянула на меня, и я сказал, что не знаю, и тогда она взглянула на папашу Глоссопа, и он тоже сказал, что не знает.

– Ситуация чрезвычайно деликатная. Вы со мной согласны, мистер Вустер?

– На все сто.

– При сложившихся обстоятельствах ваш дядя не может просто пойти к этому молодому человеку и потребовать вернуть похищенную собственность. Миссис Траверс со всей недвусмысленностью подчеркнула, что следует соблюдать величайшую осторожность, чтобы не нанести мистеру и миссис Артроуз…

– …обиды?

– Я собирался сказать «оскорбления».

– Можно и так. Что в лоб, что по лбу.

– А они, вне всякого сомнения, почувствуют себя оскорбленными, если их сына обвинят в краже.

– Да это все равно что раскрыть красный зонтик прямо перед мордой быка. Они прекрасно знают, что Уилберт воришка, но кому понравится, когда об этом говорят другие.

– Вот именно.

– Тактичный человек не станет заикаться об этом в их присутствии.

– Совершенно верно. Решительно не представляю себе, что тут можно сделать. Я в полном недоумении.

– И я тоже.

– Зато я – нет, – сказала Бобби.

Я затрепетал, как вспугнутый… как его… ну, не важно, кто бы там ни был. В ее голосе мое многоопытное ухо различило то особенное оживление, по которому я безошибочно догадался, что она опять что-то затевает. Я понял, что сейчас она предложит нам план, в результате которого не только содрогнется потрясенное человечество и луна окрасится в цвет крови, но и некий несчастный – я имел все основания подозревать, что этим несчастным буду я, – окажется ввергнутым в то, что Шекспир называл «целым морем бед», если это, конечно, Шекспир. Мне доводилось слышать это оживление в ее голосе и прежде, например, в ту ночь, когда она, вложив в мою длань шило, объясняла, где находится грелка сэра Родерика Глоссопа. Многие придерживаются мнения, что Роберту, дочь покойного сэра Катберта и леди Уикем из Скелдинг-Холла, графство Хартфордшир, нельзя держать на воле. Я один из горячих приверженцев этого философского направления.

Папаша Глоссоп, мало знакомый с данной представительницей прелестного пола и потому не знавший, что с детских лет ее девизом было «Где наша не пропадала!», был весь внимание и любезность.

– У вас есть конкретный план, мисс Уикем?

– Разумеется. Все ясно как дважды два. Вы знаете, в какой комнате живет Уилберт?

Он ответил, что знает.

– А вы согласны, что человек, который гостит в загородном доме и стащил что-то из хозяйского добра, может спрятать это что-то только в своей комнате?

Он сказал, что, несомненно, так оно и есть.

– Ну вот и прекрасно.

Он взглянул на нее «в немом оцепенении», как выразился бы Дживс.

– Вы хотите сказать… Не предлагаете же вы, чтобы…

– Чтобы кто-то пробрался в его комнату и там пошарил? Именно это я и предлагаю. И совершенно ясно, кому выпадет сей почетный жребий. Глас народа требует, чтобы это сделал Берти.

Я нисколько не удивился. Я ведь с самого начала чувствовал, что к этому идет. Не знаю почему, но всякий раз, когда возникает необходимость выполнить какую-то грязную работу, мои друзья и близкие в один голос восклицают: «Это должен сделать Вустер». Беспроигрышная лотерея. Хоть я и не питал особых надежд на то, что мои робкие протесты способны изменить приговор судьбы, я все же решил воспользоваться правом на последнее слово.

– А почему я?

– Тут нужен человек молодой.

Чувствуя, что сражение проиграно, я продолжал упираться.

– А я так не считаю, – сказал я. – По-моему, зрелый и опытный человек справится с этим гораздо успешнее, чем неоперившийся новичок вроде меня, ведь я и в детстве не отличался в игре «Найди туфлю». Это же очевидно.

– Не упрямься, Берти. Ты же обожаешь приключения, – сказала она, хотя откуда она это взяла – ума не приложу. – Представь, что ты сотрудник контрразведки, который разыскивает документ государственной важности, похищенный женщиной под черной вуалью, распространяющей вокруг себя аромат экзотических духов. Когда еще представится такой случай! Что ты сказал?

– Я сказал: «Ха!» А вдруг кто-то войдет?

– Глупости. Миссис Артроуз работает над книгой. Филлис у себя в комнате, печатает речь Апджона. Уилберт на прогулке. Апджон уехал. Войти может разве лишь Бринкликортское привидение. Если оно тебе явится, можешь презрительно рассмеяться и пройти сквозь него. Это отучит его шляться где не следует, ха-ха-ха.

– Ха-ха-ха! – залился в ответ папаша Глоссоп.

Веселье их показалось мне неуместным, а шутки – сомнительными, и я дал им это понять всем своим видом, когда выходил из комнаты. Потому что, разумеется, я тотчас вышел из комнаты. Столкновения характеров с представительницами противоположного пола всегда заканчиваются тем, что Бертрам Вустер покоряется неизбежному. Впрочем, на душе у меня было довольно тускло, и, когда Бобби, проходя мимо, назвала меня своим маленьким героем и сказала, что никогда не сомневалась в том, что на меня можно положиться, я пропустил ее слова мимо ушей с холодностью, которую она не могла не почувствовать.

День стоял великолепный, полный голубого неба, сияющего солнца и жужжания насекомых, день, в который сам Бог велел находиться на воздухе, наслаждаясь теплым ласковым ветерком со стаканом чего-нибудь холодного в руке; а я вынужден тащиться по душному коридору, обыскивать комнату фактически незнакомого мне человека, ползать по полу и заглядывать под кровати, глотая пыль и покрываясь перинным пухом, и все потому, что такая блажь взбрела в голову Бобби Уикем. Мне сделалось очень горько, хотелось плюнуть на всю эту затею и сбежать, я с трудом удержался. Просто удивительно, как по прихоти женщины я позволил вовлечь себя в подобную заваруху. Нас, Вустеров, всегда губит рыцарский дух, черт бы его побрал.

Когда я подошел к двери комнаты Уилберта и остановился, «натягивая смелость на колки», мне пришло в голову, что все это что-то очень напоминает, и я вдруг понял, что именно. То же самое чувство я испытывал много лет назад, в пору учебы в Малверн-Хаусе, когда в глухую ночную пору крался в кабинет Обри Апджона за печеньем, которое он хранил в жестянке на письменном столе: однажды, проскользнув на цыпочках по коридору, я в ночной рубашке вошел в святилище и оказался лицом к лицу с Апджоном, который сидел в кресле и сам уминал печенье за обе щеки. Весьма щекотливая ситуация. Мучительный допрос и неизбежная расплата на следующее утро – полдюжины горячих по казенному месту – навсегда останутся высеченными, в буквальном смысле этого слова, на скрижалях моей памяти.

Кроме стука пишущей машинки в конце коридора, свидетельствовавшего о том, что мамаша Артроуз трудится, не жалея сил, чтобы заморозить кровь в жилах читающей публики, все было тихо. Я помедлил перед дверью, поджидая, пока «хочется» пересилит «колется» – Дживс говорил, что именно так всегда поступала какая-то кошка из пословицы, – и осторожно повернул ручку двери, а потом – тоже очень осторожно – отворил дверь и оказался лицом к лицу с девушкой в платье горничной, которая всплеснула руками, как актриса на сцене, и подпрыгнула на несколько дюймов в воздух.

– Ух ты! – воскликнула она, снова почувствовав под ногами твердую почву. – Как вы меня напугали, сэр!

– Ужасно сожалею, – приветливо отвечал я. – По правде говоря, вы меня тоже напугали, так что мы теперь в одинаковом положении. Я ищу мистера Артроуза.

– А я ищу мышь.

Это заявление навело меня на одну любопытную мысль.

– А вы полагаете, здесь водятся мыши?

– Я видела мышь, когда убирала утром комнату. Поэтому я и принесла Огастуса, – сказала она и указала на большого черного кота, которого я только сейчас заметил. Это оказался мой старый знакомец, с которым мы нередко завтракали вместе: я уминал свою яичницу, а он лакал молоко из блюдца. – Огастус задаст им жару! – сказала она.

Как вы наверняка догадались, с самой первой минуты нашей встречи с горничной я напряженно размышлял, как бы мне от нее избавиться, потому что ее пребывание в комнате делало мою задачу невыполнимой. Невозможно обыскивать комнату, когда прислуга стоит вдоль боковой линии, а с другой стороны, нельзя, претендуя на звание preux chevalier[5], просто схватить ее за шиворот и выкинуть из комнаты. Поначалу я, признаться, почувствовал, что зашел в тупик, но потом ее слова о том, что Огастус задаст мышам жару, подсказали мне, как быть.

– Сомневаюсь, – сказал я. – Вы ведь здесь недавно, верно?

Она подтвердила, что служит здесь всего вторую неделю.

– Я так и подумал, потому что иначе вы бы знали, что в смысле ловли мышей на него надежда плохая. Я с ним уже много лет знаком и досконально изучил его психологию. Он отроду не удосужился поймать ни одной мыши. Если он не ест, он дрыхнет. Так сказать, летаргический кот. Посмотрите, он и сейчас спит.

– Ух ты! И точно, спит.

– Это своего рода болезнь. У нее даже есть научное название. Травма… что-то там. Травматическая симплегия, вот как, у этого кота – травматическая симплегия. Иначе говоря, переводя на нормальный язык, это означает, что, если другим котам достаточно восьми часов сна в день, Огастусу требуются все двадцать четыре. Так что на вашем месте я бы оставил это неблагодарное поприще и забрал кота обратно на кухню. Вы просто зря теряете время.

Мое красноречие возымело действие. Она снова сказала: «Ух ты!», взяла на руки кота, который что-то сонно пробормотал – я не разобрал, что именно, – и вышла из комнаты, оставив меня наконец одного.

Получив возможность спокойно осмотреться, я первым делом заметил, что верховная главнокомандующая, решившая, как вы знаете, не щадить сил и средств, чтобы ублажить семейство Артроуз, неплохо позаботилась об Уилберте при выборе спального помещения. По прибытии в Бринкли-Корт ему досталась так называемая голубая комната – неслыханная честь для холостяка, все равно что для актера – фамилия, набранная на афише крупным шрифтом, потому что в Бринкли, как и в большинстве загородных домов, считается, что для размещения холостого контингента годится любой закуток или даже чуланчик. К примеру, моя спальня похожа на келью отшельника, размеры которой сравнимы даже не с собачьей будкой, а с кошачьим домиком, и то, пожалуй, тесноватым для такого кота, как Огастус. Короче говоря, когда я навещаю тетушку Далию, я не слишком рассчитываю на то, что она встретит меня словами: «Добро пожаловать в усадьбу «Райские кущи», мой мальчик. Я приготовила для тебя голубую комнату. Надеюсь, тебе там будет удобно». Я как-то раз попросил ее меня там поселить, но она лишь спросила: «Кого? Тебя?», и разговор перешел на другие темы.

Голубая комната была обставлена в тяжеловесном викторианском стиле, когда-то ее занимал покойный отец дяди Тома, который любил все основательное и надежное. Там стояли кровать с пологом на четырех столбиках, коренастый туалетный столик, массивный письменный стол, разномастные кресла, на стенах картины, на которых красавцы в треуголках склонялись над кудряво-кисейными девами, а в дальнем конце комнаты находился шкаф, в котором можно было без труда разместить дюжину скелетов. Короче говоря, комната была такая большая, и в ней было так много укромных уголков, где можно спрятать украденную вещь, что всякий, кому предложили бы найти там серебряный сливочник в виде коровы, сказал бы: «Ну нет, увольте!» – и вывесил бы белый флаг.

Но у меня есть одно важное преимущество перед «всяким» – я много читаю. Это началось в раннем детстве, и я прочел больше детективных романов, еще до того как их стали называть «остросюжетными», чем съел за свою жизнь яиц всмятку, и они – я имею в виду книги, а не яйца – меня кое-чему научили, а именно: если кто-то хочет спрятать что-то в спальне, он неизменно кладет это что-то сверху на шкаф. Именно так поступали герои книг «Убийство в замке Мистлей», «Трупы по вторникам», «Выстрел из ниоткуда», «Свидетель не нужен», а также десятка других, не столь знаменитых романов, и у меня не было причин полагать, что Уилберт Артроуз отступит от канона. Поэтому первое, что я сделал, это придвинул кресло и взобрался на него посмотреть, не лежит ли сливочник на шкафу, когда Бобби, бесшумно подобравшись ко мне сзади почти вплотную, спросила:

– Ну, как дела?

Честное слово, эти современные барышни просто приводят меня в отчаяние. Казалось бы, эта Уикем должна с младых ногтей усвоить, что нет ничего хуже для человека, тайно обыскивающего чужую комнату и находящегося в состоянии крайнего нервного напряжения, чем голос из ниоткуда, вдруг спрашивающий прямо в ухо шепотом, как дела. Вряд ли есть необходимость говорить вам, что я тут же рухнул вниз, как куль с мукой. Сердце мое бешено колотилось, давление подскочило, голубая комната кружилась у меня перед глазами в плавном адажио.

Когда я снова обрел способность соображать, выяснилось, что после моего оглушительного падения Бобби почла за благо исчезнуть из комнаты, а я намертво застрял в кресле в позе, похожей на позу Селедки в Швейцарии, когда его ноги оказались обернутыми вокруг шеи. И, похоже, у меня не было никаких шансов вырваться из кресельного плена без применения мощных технических средств.

Тем не менее путем сложных манипуляций я мало-помалу высвобождал застрявшие члены и наконец, умудрившись все-таки отделить себя от кресла, уже собирался встать, когда опять услышал над собой голос.

– Боже милосердный! – произнес голос, и, подняв глаза, я обнаружил, что это не Бринкликортское привидение, как я было подумал, а миссис Хомер Артроуз. Она смотрела на меня так же, как сэр Родерик Глоссоп недавно смотрел на Бобби – «в немом оцепенении», весь ее вид свидетельствовал о том, что она совершенно сбита с толку. Я заметил, что на этот раз чернильное пятно у нее на подбородке.

– Мистер Вустер! – взвизгнула она.

Когда к вам обращаются со словами: «Мистер Вустер», ничего другого не остается, как сказать в ответ: «Здравствуйте» – что я и сделал.

– Понимаю, что вы удивлены, – продолжал я, когда она, обретя дар речи, спросила: а) что я делаю в комнате ее сына? и б) что, черт побери, все это значит? «Ради всего святого», – добавила она для пущей убедительности.

Про Бертрама Вустера нередко говорят, что он за словом в карман не полезет, и сейчас мне это очень пригодилось, потому что не так-то легко лезть в карман за чем бы то ни было, стоя на четвереньках. Впрочем, на этот раз мне не составило труда придумать отговорку; благодаря нечаянной встрече со служанкой и котом Огастусом у меня было то, что французы называют point d’appui[6]. Сняв с себя очередной обломок кресла, я сказал с искренностью, которая, по-моему, была мне очень к лицу:

– Дело в том, что я искал мышь.

Если бы она сказала в ответ: «А, ну да. Понимаю. Разумеется, мышь. Теперь ясно», – все бы прошло как по маслу, но она так не сказала.

– Мышь? – спросила она. – Что значит – мышь?

Если бы она и вправду не знала, что такое мышь, мне предстояла бы утомительная и сложная работа, и я просто не знал бы, с чего начать. Но, к моему облегчению, последующие ее слова показали, что фраза «Что значит – мышь?» не содержит вопроса о значении этого слова, а представляет собой то, что называется крик души.

– С чего вы взяли, что в комнате мыши?

– У меня есть основания так полагать.

– Вы их что, видели?

– Вообще-то нет. Но я видел следы – то, что французы называют perdu[7].

– Но почему вы решили искать здесь мышей?

– Так – дай, думаю, взгляну.

– А для чего вы залезли на кресло?

– Хотел оглядеть комнату, так сказать, с высоты птичьего полета.

– И часто вы ловите мышей в чужих спальнях?

– Я бы не сказал, что часто. Так, знаете ли, под настроение.

– Понятно. Ну, что ж…

Когда вам говорят таким тоном: «Ну, что ж», обычно это означает, что вы злоупотребляете гостеприимством, пора бы и честь знать. Видно было, что, по ее мнению, Вустерам больше нечего делать в спальных апартаментах ее сына, и, мысленно признав, что в чем-то она права, я поднялся, стряхнул пыль с коленей и, сказав несколько любезных фраз в том смысле, что, я надеюсь, работа над ее новым морозпокожным романом продвигается успешно, избавил ее от моего присутствия. Дойдя до двери, я оглянулся и, поймав ее взгляд, понял, что состояние «немого оцепенения», пожалуй, еще больше усугубилось. Ясно было, что мое поведение кажется ей странным, и не могу не признать, что таковым оно и было на самом деле. Всякий, кто свяжется с Робертой Уикем, неизбежно начинает совершать странные поступки.

В данный момент мне больше всего хотелось поговорить по душам с этой famme fatale[8], и после непродолжительных поисков я обнаружил ее на лужайке в моем шезлонге с книжкой мамаши Артроуз в руках – с той самой, которую я читал, когда она заварила всю эту кашу. Бобби встретила меня лучезарной улыбкой.

– Что, уже? – сказала она. – Нашел?

Страшным усилием воли я обуздал эмоции и заставил себя отвечать сурово, но в рамках приличий.

– Нет, – сказал я. – Не нашел.

– Видно, плохо искал.

И снова я вынужден был сделать паузу и напомнить себе, что английский джентльмен не может треснуть по шее сидящую рыжеволосую фурию, как бы сильно она на это ни напрашивалась.

– Я просто не успел. Помешала одна полоумная, она подкралась сзади и спросила, как дела.

– Я просто поинтересовалась. – Она хихикнула. – Ну и загремел же ты! «Как упал ты с неба, денница, сын зари», – сказала я себе. Какой ты нервный, Берти. Пора научиться владеть собой. Попробуй попринимать какое-нибудь успокоительное. Я уверена, сэр Родерик может тебе прописать, если ты к нему обратишься. Ну, что теперь?

– Что значит «что теперь»?

– Что ты собираешься предпринять?

– Вытряхну тебя из шезлонга, сяду в него сам, возьму книгу, первые главы которой показались мне увлекательными, продолжу чтение и постараюсь забыть весь этот бред.

– Ты хочешь сказать, что не собираешься сделать еще один заход?

– Нет. Бертрам выбывает из игры. Можешь считать это моим официальным заявлением для прессы.

– А как же коровий сливочник? Представь себе печаль и муки дяди Тома, когда он узнает о постигшей его утрате.

– Чихать я хотел на дядю Тома.

– Берти! Я тебя не узнаю!

– Ты бы и маму родную не узнала, если бы тебе пришлось, как мне, стоять на карачках в спальне Уилберта, с креслом, обмотанным вокруг шеи, а туда вошла мамаша Артроуз.

– Да что ты!

– Собственной персоной.

– И что ты ей сказал?

– Сказал, что ищу мышь.

– Неужели не мог придумать что-нибудь получше?

– Нет.

– Ну и чем все кончилось?

– Я слинял, а она осталась в полной уверенности, что у меня не все дома. Вот почему, Бобби, когда ты заводишь речь о том, чтобы сделать еще один заход, я могу лишь горько рассмеяться в ответ, – сказал я и горько рассмеялся. – Ни за что не пойду больше в эту чертову комнату! Даже за миллион фунтов стерлингов наличными в мелких купюрах.

На лице у нее появилась презрительная гримаса. Ну, вы знаете, как дамочки поджимают и одновременно вытягивают губы. Все это должно было означать, что она разочаровалась в Бертраме, хотя прежде ожидала от него гораздо большего. Потом она выразила это словами:

– И это говорит бесстрашный Вустер?

– Он самый.

– Слушай, ты человек или мышь?

– Умоляю, не произноси при мне слово «мышь».

– Но я уверена, что стоит попробовать еще раз. За битого двух небитых дают. И я тебе помогу.

– Ха!

– По-моему, я это уже где-то слышала.

– И еще не раз услышишь – не сомневайся.

– Ну, будь умником, Берти. Если мы будем действовать сообща, все пройдет как надо. Вряд ли мамаша Артроуз снова нагрянет в комнату. Молния не ударяет в одно дерево дважды.

– Кто это тебе сказал?

– А если она все-таки придет… Знаешь, как мы поступим? Ты войдешь в комнату и начнешь искать, а я буду стоять за дверью.

– Велика помощь, нечего сказать!

– Ты меня не понял: если она снова появится, я начну петь.

– Всегда рад послушать, как ты поешь, но какой от этого прок?

– Ох, Берти, ты и вправду непроходимый болван! Неужели до тебя не доходит? Когда ты услышишь, что я запела, ты будешь знать, что надвигается опасность, и у тебя будет куча времени смыться через окно.

– Ага, и сломать себе шею.

– С чего ты взял? Там же балкон. Я видела, как Уилберт Артроуз делал на балконе утреннюю зарядку. Он страшно сопел, принимал невообразимые позы и…

– К черту Уилберта вместе с его позами.

– Я просто хотела сделать мой рассказ более увлекательным. Суть в том, что в комнате есть балкон, ты выскочишь на балкон, и был таков. Рядом с балконом водосточная труба. Ты соскальзываешь вниз по трубе и идешь своей дорогой, напевая «Очи черные». Не станешь же ты утверждать, что не в состоянии слезть с балкона по водосточной трубе. Дживс рассказывал, что для тебя это плевое дело.

Я задумался. Должен признаться, что действительно в свое время немало полазил по водосточным трубам. Нередко обстоятельства складывались таким образом, что ничего другого просто не оставалось. Именно таким путем я покинул Скелдингс-Холл в три часа утра после пресловутой истории с грелкой. Так что перспектива спуска с балкона по трубе меня не пугала, хотя было бы преувеличением сказать, что лазанье по водосточным трубам является моим любимым времяпрепровождением. Я понял, что, может быть, и вправду несколько муссирую – если только это называется муссировать – предстоящую опасность.

И главное, что склонило чашу весов в пользу ее плана и заставило меня согласиться, была мысль о дяде Томе. Как ни нелепо выглядит со стороны его пристрастие к коровьему сливочнику, он ведь в самом деле всей душой привязан к этому уродцу, и мне было тяжело думать, что вот он вернется из Харрогита, скажет себе: «Пойду-ка взгляну на мой любимый сливочник» – и обнаружит, что коровы-то и нет. Летний день для него сразу же померкнет, а любящие племянники не могут допустить, чтобы летние дни меркли для их любимых дядюшек. Да, я сказал: «Чихать я хотел на дядю Тома», но на самом деле я врал. Никогда не забуду, что, когда я жил в Малверн-Хаусе, Брамли-он-Си, он, всего лишь муж моей тети, посылал мне по почте деньги, иногда по целых десять шиллингов. Короче говоря, я всегда видел от него только добро, и теперь пришел мой черед отплатить ему тем же.

Вот почему уже пять минут спустя я снова оказался перед дверью голубой комнаты, на этот раз вместе с Бобби, пока еще не вопиющей в пустыне, но готовой завопить, как только мамаша Артроуз, следуя излюбленной тактике ассирийцев, внезапно нагрянет в комнату, точно волк в овчарню. Нервы у меня были, конечно, на взводе, но не слишком. Теперь Бобби стояла на часах в коридоре и было уже не так страшно. Любой гангстер вам скажет: когда берешь сейф, главное – это знать, что кто-то стоит на стреме и вовремя крикнет: «Шухер, легавые!»

Я постучал в дверь – на всякий случай, надо ведь убедиться, что Уилберт не вернулся с прогулки. Ни звука. Кажется, путь свободен. Я сказал об этом Бобби, и она подтвердила: да уж, свободнее и быть не может.

– Теперь давай быстренько повторим еще раз, я хочу быть уверена, что ты все понял. Если я запою, что ты делаешь?

– Сразу же на балкон.

– И?..

– Спускаюсь по водосточной трубе.

– И?..

– Скрываюсь за горизонтом.

– Правильно. Тогда смело вперед! – сказала она, и я повернул ручку двери.

В комнате – уже до боли знакомой – за время моего отсутствия ничего не изменилось, и первое, что я сделал, это взобрался на другое кресло и посмотрел, не лежит ли сливочник на шкафу. К моему глубокому разочарованию, его там не оказалось. Видимо, эти клептоманы не так наивны, чтобы хранить добычу в таких общеизвестных местах. Мне ничего не оставалось, как начать утомительные планомерные поиски, и я принялся за работу, держа при этом ухо востро на случай пения в коридоре. Поскольку все было тихо, я, со свойственным всем Вустерам хладнокровием, продолжал искать там и сям, и в ходе моих изысканий забрался на четвереньках под туалетный столик, когда над моей головой вдруг прозвучал очередной голос из ниоткуда, которые столь часто раздаются в голубой комнате, и, дернувшись от неожиданности, я набил себе на голове весьма болезненную шишку.

– Боже милостивый! – произнес голос, и, выплыв на свет из-под столика, словно соленый огурец на кончике вилки, я получил удовольствие убедиться, что мамаша Артроуз опять нанесла мне визит. Она смотрела на меня сверху вниз, и на ее энергичном лице можно было без труда прочесть: «Какого черта все это значит?» И ее можно понять: приходишь в спальню сына и вдруг видишь, что из-под туалетного столика торчит обтянутый незнакомыми брюками зад.

Дальше мы в хорошем темпе разыграли уже привычный дебют.

– Мистер Вустер!

– Здравствуйте.

– Это опять вы?

– А? Да, – ответил я, потому что, разумеется, это был именно я.

Она издала какой-то странный звук, не то чтобы икнула, но что-то вроде этого.

– Вы снова ищете мышь?

– Совершенно верно. Мне показалось, она шмыгнула под столик, и я решил разобраться с ней, невзирая на пол, возраст и общественное положение.

– Но с чего вы взяли, будто в комнате мышь?

– Так, знаете, вдруг пришло в голову.

– И часто вы охотитесь на мышей?

– Да, частенько.

Тут ее, видимо, озарило.

– Может быть, вы думаете, что вы – кот?

– Нет, я так не думаю. Тут у меня нет ни малейших сомнений.

– Но вы любите ловить мышей?

– Да.

– Что ж, все это очень любопытно. Надо будет поговорить с моим психоаналитиком, когда вернусь в Нью-Йорк. Уверена, что этому мышеловному комплексу соответствует какой-то символ в подсознании. А вы не чувствуете необычного ощущения в голове?

– Еще как чувствую, – сказал я, потому что башкой я приложился очень даже крепко, до сих пор в висках стучало.

– Так я и думала. Наверное, что-то вроде жжения. А теперь сделайте, как я скажу. Ступайте в свою комнату и прилягте. Расслабьтесь. Постарайтесь заснуть. Может быть, стоит выпить чашку крепкого чая. Потом… Господи, никак не вспомню фамилию этого знаменитого психиатра, его тут все еще нахваливали. Мисс Уикем про него вчера вспоминала. Боссом? Блоссом? Глоссоп! Да-да, сэр Родерик Глоссоп. Я думаю, вам нужно ему показаться. У него в клинике лежит моя приятельница, и она говорит, что он буквально творит чудеса. Вылечивает самые запущенные случаи. Сейчас главное для вас – покой. Идите и хорошенько отдохните.

Еще в самом начале нашего разговора я стал незаметно продвигаться к выходу и теперь бочком протискивался в дверь, точно перепуганный краб на песчаном пляже, который старается не привлекать к себе внимание ребенка с лопаткой. Но я не пошел отдыхать в свою комнату – весь кипя от ярости, я отправился на поиски Бобби. Мне не терпелось поднять вопрос об отсутствии наличия пения в коридоре. Поскольку даже двух тактов из любого шлягера было бы достаточно, чтобы уберечь меня от встречи, способной привести к преждевременной седине и разжижению костного мозга, я чувствовал себя вправе требовать объяснений, почему эти такты не прозвучали.

Я обнаружил ее у парадного входа за рулем своего автомобиля.

– А, привет, Берти, – с хладнокровием мороженой трески сказала она. – Нашел?

Я скрипнул зубами от ярости и негодующе всплеснул руками.

– Нет, – сказал я, оставив без ответа ее вопрос, почему я вдруг решил делать шведскую гимнастику в это время суток. – Нет, я ничего не нашел. Но вот мамаша Артроуз меня застукала.

Она широко раскрыла глаза и негромко охнула.

– Только не говори мне, что ты снова стоял на четвереньках!

– Именно так оно и было. Я выползал из-под туалетного столика. Вот она – твоя помощь. И твое пение! – сказал я и, кажется, добавил: «Черт бы тебя побрал!»

– Ах, Берти, какая досада.

– Да уж.

– Понимаешь, меня неожиданно позвали к телефону. Мама звонила. Хотела сказать мне, что ты олигофрен.

– Господи, где она только откапывает такие словечки.

– Думаю, черпает от своих друзей-литераторов. У нее масса знакомых в мире литературы.

– Теперь понятно, откуда у нее такой богатый словарный запас.

– Она очень обрадовалась, что я еду домой. Хочет со мной серьезно поговорить.

– Насчет меня, разумеется.

– Думаю, твое имя неминуемо всплывет в разговоре. Но мне некогда с тобой здесь болтать, Берти. Если я сию минуту не уеду, я и к завтрашнему утру не доберусь до родного гнезда. Жаль, что ты все испортил. Бедный мистер Траверс, представляю себе его горе. Впрочем, «в любую жизнь приходят дни ненастья», – сказала она и укатила прочь, разбрызгивая во все стороны гравий.

Был бы здесь Дживс, я бы пошел к нему и сказал: «Вот они, женщины, Дживс», и он ответил бы: «Да, сэр» или, может быть: «Уж это точно, сэр», и это немного уврачевало бы мою израненную душу, но его здесь не было, поэтому я лишь горько рассмеялся и пошел на лужайку. Я подумал, что глава-другая из волосодыбного романа мамаши Артроуз помогут успокоить мои расшатанные нервы.

Так и оказалось. Не успел я прочесть и двух страниц, как меня одолела дремота, усталые веки сомкнулись, и я начал погружаться в мир грез и заснул не менее крепко, чем кот Огастус. Когда я проснулся, оказалось, что я проспал около двух часов, и, разминая затекшие конечности, я вдруг вспомнил, что забыл послать телеграмму Селедке. Я пошел в спальню тетушки Далии и исправил эту оплошность, продиктовав текст телеграммы почтовому служащему, которому явно не мешало бы обратиться к специалисту по проблемам слуха. После этого я снова вышел на воздух, собираясь вернуться на лужайку и продолжить чтение, но тут услышал звук мотора и, к моему огромному удивлению, увидел у парадной двери выходящего из автомобиля Селедку.

От Лондона до Бринкли-Корта около ста миль, а телеграмму я послал всего две минуты назад, поэтому, увидев Селедку у дверей дома, я не мог не подумать про себя: «Быстрая доставка, ничего не скажешь!» Он побил рекорд того парня из шуточной сценки, которую любит исполнять Китекэт Поттер-Перебрайт на концертах для курящих в клубе «Трутни», где один говорит, что собирается поехать на машине в Глазго, а другой спрашивает: «А далеко это?», и тот ему отвечает: «Триста миль», а второй спрашивает: «И сколько же ты туда будешь ехать?», на что первый отвечает: «Полчаса, приятель, примерно полчаса». Вот почему, когда я окликнул Селедку, в моем голосе прозвучало неподдельное изумление.

Услышав голос старого друга, он повернулся ко мне с резвостью кота, которого бросили на раскаленную печку, и я увидел, что его физиономия, обычно сияющая радостью бытия, на этот раз искажена душевной мукой, словно он только что проглотил несвежую устрицу. Я сразу же догадался, в чем дело, и едва заметная улыбка заиграла на моем лице. Очень скоро, сказал я себе, я верну на его щеки румянец счастья.

Он сделал судорожное глотательное движение и произнес замогильным голосом, каким говорят духи во время спиритических сеансов:

– Привет, Берти.

– Привет.

– Стало быть, это ты.

– Стало быть, я.

– Я так и рассчитывал тебя здесь встретить.

– Твоя мечта сбылась.

– Ты сам мне сказал, что едешь сюда.

– Сам.

– Как жизнь?

– Грех жаловаться.

– Тетушка здорова?

– Вполне.

– А ты?

– Более или менее.

– Замечательно. Давненько я не был в Бринкли.

– Давненько.

– Здесь мало что изменилось.

– Да, не много.

– Вот, стало быть, такие дела…

Он опять судорожно сглотнул, и я понял, что мы приступаем к разговору по существу, а все, что было до этого, – лишь неофициальный предварительный обмен репликами. Я имею в виду ту чепуху, которой потчуют друг дружку политические деятели на встречах, проходящих в атмосфере дружбы и добросердечности, перед тем как вцепиться друг другу в волосы и перейти к делу.

Я оказался прав. Он скорчил такую гримасу, словно за первой несвежей устрицей последовала вторая, уже и вовсе тухлая.

– Я прочел объявление в «Таймс», – сказал он.

Я продолжал играть свою роль. Гуманнее было бы тотчас вернуть на его лицо румянец счастья, но мне захотелось еще немного помурыжить дуралея, и потому я не спешил снять маску.

– А, ну да. В «Таймс». Объявление. Понятно. Так ты его прочел?

– В клубе. После обеда. Я глазам своим не поверил.

Что ж, и я поначалу не поверил своим глазам, но не стал ему об этом рассказывать. До чего же это похоже на Бобби – придумать хитроумный план и не известить в первую очередь его. Наверное, у нее просто выскочило из головы, а может быть, она нарочно от него скрыла, по каким-то ей одной понятным соображениям. Никогда не знаешь, что от нее ждать.

– И я скажу тебе, почему я не мог в это поверить. Как ни дико это звучит, но еще два дня назад она была помолвлена со мной.

– Да что ты говоришь?

– Можешь мне поверить.

– Помолвлена с тобой, говоришь?

– Помолвленнее не бывает. И все это время она замышляла гнусное предательство.

– Да уж, признаюсь…

– Если ты когда-то слышал о предательстве более гнусном, поделись, буду рад. Вот что такое женщины. Это ужасные создания, Берти. Нужно издать закон. Надеюсь дожить до того дня, когда женщин запретят законом.

– А как же с продолжением рода человеческого?

– А зачем ему продолжаться?

– Что ж, понимаю. В чем-то ты прав.

Он в сердцах отбросил носком ботинка проползавшего мимо жука и задумчиво нахмурился.

– Больше всего меня поразила ее холодная, бесчувственная жестокость, – продолжал он. – Ни единого намека на то, что она собирается дать мне отставку. Не далее как на прошлой неделе, за обедом, она с величайшим увлечением обсуждала, где нам лучше провести медовый месяц. И вот, пожалуйста. Хоть бы предупредила! Естественно ожидать, что девушка, решившая растоптать твою жизнь с безжалостностью парового катка, черкнет на прощание пару строк, хотя бы на почтовой открытке. Видимо, ей такое и в голову не пришло. Предпочла, чтобы я узнал об этом из утренней газеты. Прямо как обухом по голове.

– Еще бы! Наверное, в глазах потемнело.

– Весь мир померк. До конца дня я обдумывал случившееся, а утром отпросился на работе, сел в машину и приехал, чтобы сказать тебе…

Он замолчал, не в силах побороть охватившие его чувства.

– Сказать мне – что?

– Сказать: что бы ни случилось, это не должно отразиться на нашей дружбе.

– Разумеется, нет. Как тебе такое могло прийти в голову!

– Такие старые друзья.

– Старее не бывает.

– Мы подружились еще мальчишками.

– В итонской форме и с прыщами на физиономиях.

– Точно. Мы были как братья. Я, бывало, отдавал тебе последнюю ириску, а ты по-братски делил со мной заветный пакетик леденцов. Когда ты болел свинкой, я подцеплял ее от тебя, а когда у меня была корь, ты заражался от меня корью. Каждый помогал другому, чем мог. Так что мы должны и дальше дружить, будто ничего не случилось.

– Именно.

– Иногда обедать вместе, как прежде.

– Ну, разумеется.

– Играть в гольф по субботам, а иногда в сквош. А когда ты женишься и обзаведешься собственным домом, я стану время от времени заходить к вам выпить пару коктейлей.

– Да, пожалуйста.

– Непременно. Хотя мне потребуется нечеловеческое самообладание, чтобы сдержаться и не треснуть шейкером по башке эту тупорылую притворщицу миссис Бертрам Вустер, урожденную Уикем.

– Неужели обязательно называть ее тупорылой притворщицей?

– А ты что, можешь придумать что-нибудь позабористее? – спросил он с видом человека, готового обсудить любые разумные предложения. – Слышал когда-нибудь про Томаса Оттуэя?

– Не припоминаю. Это твой приятель?

– Драматург семнадцатого века. Он написал «Сироту». Так вот, в этой пьесе есть такие строки: «Какое зло на свете не совершалось женщиной? Кто предал Капитолий? Женщина. Кто погубил Марка Антония? Женщина. Кто стал причиной бесконечных войн, повергших в прах славную Трою? Женщина. Вероломная, коварная, все разрушающая женщина». Оттуэй знал, что говорил. Он взглянул на женщин под верным углом. Можно подумать, что он лично был знаком с Робертой Уикем.

На моем лице снова заиграла едва заметная улыбка. Все это меня ужасно забавляло.

– Знаешь, Селедка, может быть, я заблуждаюсь, но мне что-то подсказывает, что на данный момент ты не слишком высокого мнения о Бобби.

Он пожал плечами:

– Нет, отчего же. Не считая того, что мне хочется задушить ее собственными руками, а потом поплясать на останках в подбитых гвоздями сапогах, я к ней вполне равнодушен. Она предпочла тебя мне, и больше здесь разговаривать не о чем. Самое главное, чтобы наша с тобой дружба не пострадала.

– И ты проделал столь длинный путь лишь для того, чтобы в этом убедиться? – растроганно спросил я.

– Честно говоря, я надеялся, что мне удастся получить приглашение на ужин и отведать кулинарных изысков Анатоля прежде, чем я сниму комнату в «Безрогом быке» в Маркет-Снодсбери. Анатоль готовит все так же восхитительно?

– Лучше прежнего.

– Могу себе представить – все, наверное, так и тает во рту. Прошло два года с тех пор, как я имел счастье приобщиться к его шедеврам, а я до сих пор не могу забыть их вкус. Великий артист!

– Что и говорить! – воскликнул я и с удовольствием обнажил бы в знак уважения голову, не окажись я без шляпы.

– Как ты считаешь, есть у меня шанс напроситься на ужин?

– Разумеется, мой дорогой друг. В этом доме никогда не откажут нищему и убогому.

– Вот и чудесно. А после ужина я сделаю предложение Филлис Миллс.

– Что?

– Я знаю, что тебя смутило. Она родственница Обри Апджона, подумал ты про себя. Но, с другой стороны, Берти, разве это ее вина?

– Пожалеть, а не осуждать?

– Именно. Нужно шире смотреть на вещи. Она милая, славная девушка, не то что некоторые медноволосые Далилы, не буду уточнять, кого я имею в виду. Мне она очень нравится.

– Мне казалось, вы едва знакомы.

– Вовсе нет, в Швейцарии мы много времени проводили вместе. Мы с ней большие друзья.

Тут я понял, что пора наконец открыть миру благую весть.

– На твоем месте, Селедка, я не стал бы делать предложение Филлис Миллс. Бобби это может не понравиться.

– Но в этом-то весь смысл – показать этой змее, что на ней свет клином не сошелся, и, если ей я не нужен, кое-кто думает иначе. Чего это ты ухмыляешься во весь рот?

На самом деле на моем лице играла едва заметная улыбка, но я решил не цепляться к мелочам.

– Слушай, Селедка, – сказал я. – Я расскажу тебе одну занимательную историю.

Не знаю, доводилось ли вам когда-либо принимать «Желчегонную микстуру доктора Гордона» – «дает мгновенное облегчение при расстройствах печени, обладает чудодейственным лечебным эффектом и вызывает приятное ощущение теплоты внутри». Самому мне не доводилось, потому что состояние моей печени всегда держится на одном и том же, пусть и не лучшем, уровне, но я видел рекламный плакат. На нем изображен печеночный страдалец до и после приема микстуры, сначала с перекошенным лицом и ввалившимися глазами, кажется, он вот-вот прилюдно продемонстрирует все, что съел за обедом, потом – весь излучающий энергию, довольство и то, что французы называют bien etre[9]. Я это все к тому, что занимательная история, которую я рассказал Селедке, произвела на него такое же действие, как суточная доза для взрослых. Он тотчас воспрянул духом, он весь пришел в движение, он снова ощущал струение жизни под килем и хотя вряд ли прибавил несколько фунтов, как было обещано в рекламе, но мне показалось, что он на глазах расправляется, точно резиновый утенок, которого надувают, прежде чем пустить в ванну.

– Чтоб мне сдохнуть! – воскликнул он, когда я выложил карты на стол. – Да я теперь… я просто не знаю, что готов сделать!

– Не сомневаюсь.

– Господи, ну что за умница! Много ли найдется девушек, у которых так варит серое мозговое?

– Считанные экземпляры.

– Да, это то, что я называю спутница жизни! В смысле служения друг другу и сотрудничества. Ну и как, по-твоему, план уже действует?

– По-моему, пока все идет как по писаному. Прочитав объявление в «Таймс», Уикем-старшая забилась в истерике, а потом грохнулась в обморок.

– Ты ей не нравишься?

– Такое у меня сложилось впечатление. Впоследствии оно было подкреплено адресованными Бобби телеграммами, где она называет меня дебилом и имбецилом. Кроме того, она считает, что я олигофрен.

– Но ведь это же прекрасно! Похоже, после тебя она примет меня, как… Господи, прямо вертится на языке…

– Как освежающий фруктовый десерт?

– Именно. Ставлю десять фунтов против пяти, что в финальных кадрах фильма мы увидим, как леди Уикем заключает меня в объятия, целует в лоб и выражает уверенность в том, что я сделаю ее девочку счастливой. Берти, Берти, как представлю себе, что она скоро станет моей – я имею в виду, конечно, Бобби, а не леди Уикем – и что сегодня после захода солнца я буду наворачивать за обе щеки яства Анатоля, мне хочется станцевать сарабанду. Кстати, как ты думаешь, у меня есть шанс получить здесь не только стол, но и кров? В «Путеводителе для автомобилистов» неплохо отзываются о «Безрогом быке», но я не очень доверяю этим деревенским трактирам. Я предпочел бы остаться в Бринкли-Корте, с которым у меня связано столько счастливых воспоминаний. Не мог бы ты замолвить за меня словечко перед тетушкой?

– Ее сейчас нет. Уехала ухаживать за Бонзо, он в школе заболел корью. Но она сегодня звонила и велела послать тебе телеграмму с просьбой приехать в Бринкли.

– Шутишь!

– Считай это официальным приглашением.

– Но с чего она вдруг обо мне вспомнила?

– Хочет тебя кое о чем просить.

– Она получит все, о чем просит, – хоть полцарства. А что, собственно… – Он умолк, и по его лицу пробежала тревожная тень. – Только не говори, что она просит меня вручать призы в местной школе, как некогда Гасси.

Он имел в виду нашего общего друга, Гасси Финк-Ноттла, на которого престарелая родственница возложила прошлым летом эту почетную миссию, а он назюзюкался в хлам и выставил себя во всей красе, подняв планку ораторского искусства на высоту, недостижимую для завистливых потомков.

– Нет, ничего похожего. Призы в этом году будет вручать Обри Апджон.

– Слава Богу, прямо гора с плеч. Кстати, как он? Ты с ним уже виделся?

– Да, мы встречались. Я облил его чаем.

– И правильно сделал.

– Он отрастил усы.

– Это утешает. По крайней мере не придется смотреть на отвратительное голое пространство над его верхней губой. Помнишь, как мы все умирали со страху, когда он начинал подергивать верхней губой? Интересно, что он запоет, когда ему придется иметь дело не с одним бывшим учеником, а сразу с двумя, причем именно с теми, кто являлся ему в ночных кошмарах на протяжении последних пятнадцати лет. Я готов в бой хоть сейчас, скажи только слово.

– Его сейчас здесь нет.

– Ты же сказал, он в Бринкли.

– Правильно, он был здесь и снова будет, но сейчас он уехал в Лондон.

– Но кто-то же здесь остался?

– Конечно. Филлис Миллс…

– Милая барышня.

– …и миссис Хомер Артроуз из Нью-Йорка, штат Нью-Йорк, с сыном Уилбертом. И в этой связи я хочу рассказать, о чем тебя просит тетя Далия.

Я просветил его насчет проблемы Уилберт – Филлис и той роли, которую ему предстоит сыграть, и с облегчением отметил, что он, кажется, не собирается воспользоваться правом вето. Он внимательно выслушал мой рассказ и сказал, что будет рад сделать все, что в его силах. Совсем незначительная услуга для человека, столь глубоко уважающего тетю Далию; с тех самых пор, как она с таким гостеприимством принимала его в своем доме два года назад, он только и думал, чем бы ей отплатить.

– Можешь рассчитывать на меня, Берти, – сказал он. – Мы не допустим, чтобы Филлис связала свою судьбу с человеком, который на поверку может оказаться законченным шизиком. Я буду находиться рядом с Артроузом денно и нощно, буду следить за каждым его шагом. Всякий раз, когда он заманит несчастную девушку на Тенистую поляну, я уже буду там, притаюсь за лютиком или ромашкой, неожиданно выскочу из засады и прерву матч, как только увижу, что он готов перейти к телячьим нежностям. А теперь покажи мне, пожалуйста, мою комнату, чтобы я успел принять ванну, переодеться и предстать бодрым и свежим на сегодняшнем ужине. Скажи, Анатоль по-прежнему готовит биточки из телятины с рисом в кляре по-тулузски?

– И сильфиды с раками под взбитыми сливками.

– Никто не может с ним сравниться, – сказал Селедка, облизнувшись, как волк, заметивший на опушке леса русского мужика. – Нет ему равных…

Поскольку я понятия не имел, какие комнаты в доме свободны и где можно разместить Селедку, пришлось вызвать папашу Глоссопа. Я нажал кнопку звонка, он тотчас же явился и, едва войдя в комнату, бросил на меня заговорщический взгляд – так секретарь тайного общества глядит на приятеля, фамилию которого недавно обнаружил в членских списках.

– Это мистер Сельдинг, Макпалтус, – сказал я, в свою очередь бросая на него заговорщический взгляд, потому что привык отвечать любезностью на любезность. – Приехал посетить наши палестины.

Он поклонился в пояс, хотя определить, где именно у него пояс, не так-то просто.

– Добрый вечер, сэр.

– Он у нас погостит. Где мы его пристроим?

– Позволю себе предложить красную комнату, сэр.

– Решено, Селедка, ты будешь жить в красной комнате.

– Прекрасно.

– Я жил в этой комнате в прошлом году. «Колодцы глубже и церковные двери шире, но довольно и этой», – вспомнил я присказку Дживса. – Макпалтус, вы не проводите мистера Сельдинга?

– Хорошо, сэр.

– И не могли бы мы после этого переговорить с вами в буфетной? – сказал я и бросил на него заговорщический взгляд.

– Разумеется, сэр, – сказал он и послал мне еще более заговорщический взгляд в ответ. Это было похоже на конкурс заговорщических взглядов.

Мне не пришлось долго ждать, и, как только он появился в буфетной, я выразил свое восхищение тем, как прекрасно он играет свою роль. Я был покорен всеми этими его «хорошо, сэр», «разумеется, сэр» и поклонами в пояс. Я сказал, что даже Дживс не прочел бы текст с большей убедительностью, и он просиял от удовольствия и со скромным видом ответил, что перенял эти профессиональные ухватки от собственного дворецкого.

– Кстати, – спросил я, – где вы откопали эту фамилию – Макпалтус?

Он снисходительно усмехнулся:

– Это была идея мисс Уикем.

– Так я и думал.

– Она призналась мне, что всегда мечтала иметь дворецкого, которого зовут Макпалтус. Очаровательная юная леди. Такая веселая.

– Ей-то, может, и весело, – сказал я с горькой усмешкой. – А как насчет несчастных исполнителей ее гениальных планов, которым по ее воле выпадает судьба лягушки, раздавленной бороной? Позвольте мне рассказать вам, что произошло после того, как мы с вами расстались.

– Сгораю от нетерпения услышать.

– Тогда повесьте уши на ветви внимания и слушайте.

Могу вас заверить, что я мастерски описал все перипетии моих приключений, не упустил даже самых незначительных подробностей. Он сопровождал мой рассказ многочисленными «О боже мой!» и, когда я закончил, долго прицокивал языком и сказал, что для меня все это должно быть весьма неприятно, на что я ответил, что слово «неприятно» как нельзя более точно передает впечатление, оставшееся у меня после описанных мною событий.

– Но на вашем месте я постарался бы придумать более убедительное объяснение вашего присутствия в комнате, нежели поиски мыши.

– Например?

– Ну, так с ходу трудно сказать.

– Но мне-то нужно было сказать как раз с ходу, – не без горячности возразил я. – Тут уж не до шлифовки диалогов и состыковки сюжетных линий, когда дама с лицом Шерлока Холмса застукала вас в спальне своего сына в позе, вызывающей в памяти последние минуты гибели «Титаника» – задранная кверху корма торчит из-под туалетного столика.

– Совершенно с вами согласен. Вот только…

– Что?

– Мне бы не хотелось задеть ваши чувства…

– Выкладывайте. Мои чувства уже столько раз задевали, что, если заденут еще раз, это уже ничего не изменит.

– Вы позволите мне быть с вами откровенным?

– Да, пожалуйста.

– Видите ли, я спрашиваю себя, разумно ли было доверять эту деликатную миссию столь молодому человеку, как вы? Я мысленно возвращаюсь к тому аргументу, который вы привели, когда мы обсуждали наш план с мисс Уикем. Вы сказали, что для этого предприятия требуется человек зрелый и опытный, а не молодой и неоперившийся, который к тому же в детстве никогда не блистал в игре «Найди туфлю». Вряд ли вы станете оспаривать тот факт, что я человек зрелый, и к тому же в юные годы я отличался особенным искусством именно в этой игре. Помню, в одном из домов, куда я в детстве ходил во время рождественских праздников, хозяйка сравнила меня со щенком добермана-пинчера. Своеобразный комплимент, конечно, но именно так она выразилась.

Я взглянул на него «в немом оцепенении». Его слова можно было истолковать только одним-единственным образом.

– Вы что же, решили сами обыскать его комнату?

– Именно это я и собираюсь сделать, мистер Вустер.

– Вот так компот!

– Никогда не слышал этого выражения прежде, но, если я его правильно понял, вы считаете мое поведение эксцентричным.

– Нет, я бы так не сказал, но… вы отдаете себе отчет, какой опасности себя подвергаете? Вряд ли встреча с мамашей Артроуз доставит вам удовольствие. У нее взгляд, как у… как они называются, эти – со смертоносными взглядами? Василиски – вот как. У нее взгляд василиска. А вдруг она снова нагрянет в комнату и испепелит вас взглядом?

– Да, я учел такую возможность. Но, мистер Вустер, опасность как раз и придает моей миссии особую привлекательность. Кровь быстрее бежит в жилах.

– У меня так наоборот – стынет.

– Возможно, вы не поверите, но я думаю о предстоящем приключении с удовольствием.

– С удовольствием?!

– Да. Как ни странно это звучит, оно дает возможность вновь ощутить себя молодым. Как в те дни, когда я учился в приготовительной школе и частенько ночью тайком проникал в кабинет директора, чтобы полакомиться его печеньем.

Я вздрогнул и взглянул на него со жгучим интересом. Его слова вызвали глубокий отклик в моей душе, на сердце у меня потеплело.

– Печеньем?

– Он хранил его в жестянке на письменном столе.

– Вы в самом деле таскали печенье, когда учились в приготовительной школе?

– Это было много лет назад.

– Я делал то же самое, – сказал я и с трудом удержался, чтобы не воскликнуть: «Брат мой!»

Он поднял кустистую бровь, и было видно, что на сердце у него тоже потеплело.

– Нет, правда? Подумать только! Я полагал, что это моя оригинальная идея, но, вне всякого сомнения, сегодня по всей Англии поколение, идущее нам на смену, занимается тем же самым. Значит, и вам довелось жить в счастливой Аркадии? А какое там было печенье? Мне обычно попадалось «Ассорти».

– Присыпанное розовым и белым сахаром?

– Совершенно верно, хотя иногда бывало и простое.

– А мне обычно доставался «Имбирный орех».

– Тоже очень вкусное, но я все-таки больше люблю «Ассорти».

– Я тоже. Но тогда приходилось брать то, что есть. И вас ни разу не застукали?

– С гордостью могу сказать, что нет.

– А я один раз попался. До сих пор ноет перед ненастьем.

– Да, не повезло. Бывает. Кстати, возвращаясь к задуманному мной предприятию: меня поддерживает мысль, что, если случится худшее и меня обнаружат, мне, во всяком случае, не грозит полдюжины горячих по казенному месту, как это у нас тогда называлось. Так что можете смело доверить мне решение этой проблемы, мистер Вустер.

– Зовите меня просто Берти.

– С удовольствием, Берти.

– А можно, я буду звать вас Родериком?

– Был бы счастлив.

– Или Родди? А то Родерик натощак не выговоришь.

– Как вам больше нравится.

– И вы в самом деле пойдете искать туфлю?

– Непременно. Я глубоко уважаю и люблю вашего дядю и прекрасно сознаю, какое горе он испытает, узнав, что бесценный экспонат навсегда исчез из его коллекции. Никогда не прощу себе, если, принимая меры для возвращения принадлежащих ему ценностей, я не сделаю…

– …все от вас зависящее?

– Я собирался сказать «все, что в моих силах». Я напрягу все свои…

– …умственные способности?

– По-моему, «душевные силы» будет точнее.

– Да, вы правы. Вам надо улучить момент…

– Несомненно.

– Дождаться удобного случая…

– Именно.

– И тут уж не зевать!

– Я так и понял.

– Один совет, если позволите: не ищите на шкафу; там этой штуки нет.

– Спасибо, это полезно знать.

– Разве что он положил ее туда уже после моего ухода. Что ж, Родди, ни пуха ни пера.

– Спасибо, Берти.

Какое тепло разлилось у меня внутри, когда я возвращался на лужайку за книжкой мамаши Артроуз, чтобы поставить ее на полку в спальне тетушки Далии, – словно я принял двойную дозу желчегонной микстуры доктора Гордона. Я был до глубины души восхищен мужеством Родди. Он ведь уже в годах, ему никак не меньше пятидесяти, а сколько жизненной энергии, оказывается, еще бурлит в этом старикане, просто удивительно. Это свидетельствует о том, что… ну, не знаю о чем, но о чем-то свидетельствует. Я стал размышлять о старине Глоссопе, пытался представить, каким он был во времена ночных вылазок за печеньем. Но ничего вообразить не смог, вот разве что в ту пору он еще не был лыс, как репка. Так часто бывает, когда речь идет о людях намного тебя старше. Помню, я был потрясен, когда узнал, что дядя Перси, этот старый пень, в котором невозможно заподозрить ни малейшей искры человеческих чувств, был рекордсменом Лондона по числу скандалов и его регулярно выставляли из зала во время балов в «Ковент-Гарден».

Придя с книгой в берлогу тетушки Далии, я обнаружил, что у меня есть еще целых двадцать минут, прежде чем надо будет переодеваться к ужину, поэтому я уселся в кресло и продолжил чтение. Мне пришлось прерваться на той странице, где мамаша Артроуз, поплевав на ладони, уже готовилась повергнуть читателей в трепет ужаса. Не успел я дойти до первых улик и пятен запекшейся крови, как дверь распахнулась и предо мной предстал Селедка. И едва я на него взглянул, как действительно почувствовал трепет ужаса – лицо его пылало, как багряный закат перед ветреной погодой, и весь вид выражал полное смятение. Он выглядел как Джек Демпси в конце финального матча с Джином Танни – как вы, вероятно, помните, в тот раз он не успел «нырнуть», когда Джин выполнял свой коронный прямой правой.

– Берти, – завопил он с порога. – Я тебя по всему дому ищу!

– Я задержался с Макпалтусом в буфетной. А что стряслось?

– Что стряслось!

– Тебе не нравится красная комната?

– Красная комната!

По его виду я догадался, что он пришел не затем, чтобы выразить недовольство по поводу спальных апартаментов.

– Тогда в чем загвоздка?

– В чем загвоздка!

Тут я понял, что пора принимать решительные меры. Через десять минут переодеваться к ужину, а в эту игру можно играть часами.

– Послушай, дурья башка, – терпеливо сказал я. – Решай, да побыстрее: либо ты мой старый друг Реджинальд Сельдинг, либо эхо в Швейцарских Альпах. Если ты собираешься повторять за мной каждое слово…

Тут появился папаша Глоссоп с коктейлями, и нам пришлось прекратить обмен любезностями. Селедка залпом осушил свой бокал и немного успокоился. Когда дверь за Родди закрылась и мы смогли продолжить разговор, он заговорил уже нормально.

– Берти, – сказал он и взял второй бокал, – случилось нечто ужасное.

Должен признаться: у меня упало сердце. Вы, наверное, не забыли, как я в разговоре с Бобби сравнил Бринкли-Корт с усадьбой из рассказов покойного Эдгара Аллана По. Если вы знакомы с его произведениями, то, конечно, помните, как несладко приходилось у него тем, кто останавливался на ночь в загородном доме, – в любую минуту в комнату мог войти закутанный в окровавленный саван мертвец. В Бринкли до этого пока не доходило, но атмосфера становилась все более и более зловещей, а тут еще Селедка заявляет, что готов поведать нечто ужасное, и еще сильнее нагнетает ощущение надвигающейся беды.

– Что случилось? – спросил я.

– Я расскажу тебе, что случилось, – сказал он.

– Да, будь так добр, – попросил я.

И он рассказал.

– Берти, я думаю, ты понимаешь, что я был в полном отчаянии, когда прочитал это объявление в «Таймс»? – сказал он и взял третий бокал.

– Разумеется. Это вполне естественно.

– У меня голова шла кругом, и…

– Да, ты мне уже рассказывал. У тебя потемнело в глазах.

– Жаль, что ненадолго, – с горечью произнес он. – К сожалению, скоро это прошло. Через какое-то время тьма рассеялась, и меня охватила страшная ярость. Я буквально клокотал от злобы, а потом встал со стула и написал Бобби оскорбительное письмо.

– О Господи!

– И уж постарался от души.

– Ах ты, черт!

– Открыто обвинил ее в том, что она дала мне от ворот поворот из корыстных побуждений, чтобы выйти замуж за более богатого претендента. Назвал ее распутной Иезавелью с морковными патлами и добавил, что очень рад, что наконец-то от нее избавился. Написал, что… не помню, что я еще там написал, но выдал ей по первому разряду.

– Но ты ни разу не упомянул про письмо.

– Я был вне себя от счастья, когда узнал, что объявление в «Таймс» – всего лишь уловка и что она меня по-прежнему любит, и напрочь забыл про злосчастное послание. А сейчас вдруг вспомнил – прямо как обухом по голове. Я даже по… по…

– Поперхнулся?

– Пошатнулся. Ноги стали как ватные. Но у меня все же хватило сил дотащиться до телефона. Я позвонил в Скелдингс-Холл – мне сказали, что она только что приехала.

– Видать, неслась, как поддавший автогонщик!

– Не сомневаюсь. Одно слово – слабый пол. Короче говоря, она уже была там. И жизнерадостным тоном сообщила, что обнаружила на столе в холле мое письмо. И что ей не терпится его поскорей прочесть. Я дрожащим голосом попросил ее не читать письмо.

– Значит, ты поспел как раз вовремя.

– Вовремя – черта с два. Берти, ты же не первый день живешь на свете, и тебе приходилось сталкиваться со многими представительницами противоположного пола. Что делает девушка, когда ей говорят не вскрывать письмо?

Я понял, к чему он клонит.

– Она его вскрывает.

– Совершенно верно. Я услышал звук разрываемого конверта, и… Нет, даже вспомнить жутко.

– Она что, приняла это так близко к сердцу?

– Вот именно, настолько, что мое сердце оказалось в пятках. Тебе никогда не доводилось плавать в Индийском океане во время тайфуна?

– Нет, ни разу не бывал в той части света.

– И я тоже. Но, судя по рассказам очевидцев, это очень похоже на то, что мне пришлось испытать минуту спустя. Она говорила без остановки четверть часа, не меньше.

– И что же она сказала?

– Не могу всего повторить, да и не хочу – даже если бы смог.

– А что ты сказал?

– Она мне слова не дала вставить.

– Очень знакомо.

– Женщины трещат, как пулемет.

– Уж я-то тебя понимаю. И чем закончился матч?

– Она сказала, что очень рада за меня, наконец-то я от нее избавлюсь, но еще больше она рада, что избавится от меня: теперь она свободна и сможет осуществить свое самое заветное желание и выйти за тебя замуж.

В душеледенящем романе мамаши Артроуз, который я начал читать, есть персонаж по имени Меченый Маккол – разумеется, гангстер, – который в одно прекрасное утро садится в свою машину, поворачивает ключ зажигания и разлетается на мелкие кусочки, потому что его конкурент подложил в двигатель бомбу. Когда я прочел это место, то подумал: интересно, а что Меченый в тот миг почувствовал? Теперь я это понял. Я вскочил и бросился к двери. Селедка взглянул на меня с удивлением.

– Тебе наскучило меня слушать? – сухо спросил он.

– Вовсе нет. Просто хочу выгнать машину из гаража.

– Собираешься прокатиться?

– Да.

– Но сейчас будет ужин.

– Я не голоден.

– Куда же ты едешь?

– В Херн-Бей.

– Почему именно в Херн-Бей?

– Потому что там сейчас Дживс, он должен взять это дело в свои руки, и немедленно.

– Но что может сделать Дживс?

– Этого я сказать не могу, – ответил я, – но он непременно что-нибудь придумает. Ведь он отдыхает на морском курорте и ест много рыбы, значит, его мозг сейчас в отличной форме; поэтому все, что требуется, это предоставить дело Дживсу и не путаться под ногами.

От Бринкли-Корта до Херн-Бея не рукой подать: один находится в центре Вустершира, другой – на побережье в Кенте, и даже при самых благоприятных обстоятельствах быстро не обернешься. А тут еще непредвиденная задержка: у моего арабского скакуна случился приступ меланхолии, пришлось его буксировать в гараж для незамедлительного лечения, так что я добрался до цели моего путешествия далеко за полночь. А наутро, когда я приехал по адресу, оставленному мне Дживсом, мне сказали, что он уже ушел и неизвестно когда вернется. Я оставил записку с просьбой позвонить мне в «Трутни» и вернулся в Лондон. Я уже допивал свою обычную порцию перед ужином в курительной комнате клуба, когда меня позвали к телефону, и я услышал в трубке знакомый голос:

– Мистер Вустер? Добрый вечер, сэр. Это Дживс.

– Ну, наконец-то, – проблеял я жалобно, словно потерявшийся ягненок, который после долгой разлуки увидел свою маму-овцу на другом конце луга. – Где вы пропадали?

– Я договорился пообедать с приятелем в Фолкстоне, а когда приехал, меня уговорили остаться и выступить в качестве члена жюри на пляжном конкурсе красоты.

– В самом деле? Вижу, вы не скучаете.

– О нет, сэр.

– Ну и как прошел конкурс?

– Весьма успешно, сэр, благодарю вас.

– Кто победил?

– Некая мисс Марлен Хиггинс из Брикстона, сэр, а мисс Лана Браун из Тулс-Хилла и мисс Мерилин Бантинг из Пенжа награждены почетными дипломами. Весьма привлекательные юные особы.

– Хорошие фигуры?

– Необыкновенно стройные, сэр.

– Знаете, что я вам скажу, Дживс: стройная фигура – не главное на свете, можете даже записать это себе для памяти. Чем обольстительнее изгибы корпуса у дамы, тем скорее она выкинет нечто такое, что заставит содрогнуться адские глубины. Дживс, я в полном отчаянии. Помните, вы мне как-то рассказывали про одного парня, который говорил, будто может рассказать другому нечто, что заставит его крепко задуматься? Что-то насчет того, как звезды сошли с орбит, и еще про влюбленного дикобраза.

– Я полагаю, вы говорите о призраке отца Гамлета, принца Датского, сэр. Обращаясь к сыну, он сказал: «А то бы от слов легчайшей повести моей зашлась душа твоя и кровь застыла, глаза, как звезды, вышли из орбит и кудри отделились друг от друга, поднявши дыбом каждый волосок, как иглы на взбешенном дикобразе».

– Совершенно верно. Конечно же, глаза вышли из орбит, а не звезды. Странно только, почему он сказал «взбешенный дикобраз», когда на самом деле дикобраз был влюбленный? Наверное, просто оговорился. С призраками такое сплошь и рядом случается. Так вот, Дживс, моя история будет посильнее, чем у этого призрака. Повесть, которую я собираюсь вам поведать, из той же серии, только я бы не назвал ее «легчайшей». Вы меня слушаете?

– Да, сэр.

– Тогда держитесь крепче, чтобы не упасть, ибо я начинаю.

И я все ему рассказал самым подробнейшим образом.

– Вполне разделяю вашу озабоченность, сэр, – произнес он, когда я закончил. – Ситуация, как вы справедливо заметили, чревата серьезными последствиями. – Для Дживса это очень сильное выражение, обычно он не идет дальше «Довольно неприятное известие, сэр». – Думаю, мне следует как можно скорее приехать в Бринкли-Корт, сэр.

– Вы в самом деле приедете? Мне ужасно неловко прерывать ваш отпуск.

– Ничего страшного, сэр.

– Вы можете потом его снова продолжить.

– Конечно, сэр, если вы не против.

– А сейчас…

– Именно так, сэр. А сейчас, если позволительно будет воспользоваться известной цитатой…

– «…Настало время, когда каждый честный человек должен прийти на помощь нашей партии!»

– Именно эти слова я и собирался произнести, сэр. Завтра я постараюсь быть дома как можно раньше, сэр.

– И мы вместе поедем в Бринкли. Значит, договорились, – сказал я и отправился принимать простую, но здоровую пищу.

На следующий день я выехал в Бринкли-Корт не то чтобы с легким сердцем, но в несколько приподнятом настроении. Мысль о том, что рядом со мной сидит Дживс и его подкормленный рыбным фосфором мозг находится в моем распоряжении, позволила мне различить первые робкие голубые просветы на покрытом грозовыми тучами небосклоне, но всего лишь просветы, поскольку я спрашивал себя, по силам ли даже Дживсу решить эту проблему, снова и снова поднимавшую свою страшную голову, точно гидра? Хотя он и слыл непревзойденным мастером по части воссоединения влюбленных сердец, между которыми прошла трещина раздора, но не думаю, чтобы ему прежде приходилось сталкиваться со столь катастрофическим разломом, как тот, что зиял между сердцами Роберты Уикем и Реджинальда Сельдинга; да и, как любит повторять сам Дживс, «не во власти смертных людской успех в делах иль неуспех». А при мысли о том, что произойдет, если он не справится с возложенной на него задачей, я затрясся, как желе на заливной рыбе. Я не мог забыть о том, что, дав отставку Селедке, Бобби недвусмысленно объявила о своем намерении потащить к алтарю меня и дать отмашку священнику, чтобы тот приступал к своим обязанностям. Поэтому, как я уже сказал, я вел машину без особого ликования в душе.

Наконец мы выехали из Лондона, я получил возможность отвлекаться на разговоры, не рискуя врезаться в идущую впереди машину или задавить пешехода, и объявил прения открытыми.

– Дживс, вы не забыли о нашем вчерашнем разговоре?

– Нет, сэр.

– Надеюсь, важнейшие вехи изложенных мною событий хранятся на скрижалях вашей памяти?

– Да, сэр.

– Вы уже размышляли на эту тему?

– Да, сэр.

– Что-нибудь надумали?

– Пока нет, сэр.

– Понятно, я на это особенно и не рассчитывал. Тут требуется время.

– Да, сэр.

– Вся беда в том, – сказал я, крутанув руль, чтобы не задавить перебегавшую дорогу курицу, – что в лице Роберты Уикем мы имеем дело с натурой пылкой и высокомерной.

– Да, сэр.

– А девушек, обладающих пылкими и высокомерными характерами, следует всячески ублажать. А не называть распутной Иезавелью с морковными патлами.

– Ни в коем случае, сэр.

– Если бы меня кто-то назвал Иезавелью с морковными патлами, я бы точно обиделся. Кстати, кто такая эта Иезавель? Имя вроде знакомое, но хоть убей – не вспомню.

– Это из Ветхого Завета, сэр. Царица Израиля.

– Ну как же, конечно, царица. Скоро и свое-то имя забуду. Ее ведь потом съели псы, верно?

– Да, сэр.

– Не слишком приятный конец, что и говорить.

– Да, сэр.

– Такая уж, значит, судьба. Кстати, о возможности быть съеденным псами: в Бринкли-Корте сейчас живет такса, при первой встрече с ней у вас может создаться впечатление, что она смотрит на вас как на легкую закуску в перерывах между более обстоятельными приемами пищи. Не обращайте внимания. Это все показное. В этой воинственности…

– «…в ней много слов и страсти, нет лишь смысла», сэр?

– Именно так. Пустое бахвальство. Несколько ласковых слов, и пес к вам будет прикован… как это вы тогда выразились?

– …«прикован стальными обручами», сэр?

– Двух минут хватит. Он и мухи не обидит, просто ему нужно держать фасон, потому что его назвали Крошкой. Когда псу изо дня в день кричат: «Крошка, Крошка!» – он чувствует, что должен как-то доказать свою состоятельность, это всякому ясно. Вопрос самоуважения.

– Совершенно верно, сэр.

– Крошка вам понравится. Славный пес. У него уши наизнанку. Отчего все таксы ходят с ушами наизнанку?

– Не знаю, сэр.

– Вот и я тоже. Хотя частенько об этом думал. Однако хороши же мы, Дживс. Болтаем о разных Иезавелях и таксах, когда должны сосредоточить всю умственную энергию на…

Я умолк на полуслове. Мое внимание привлекла придорожная гостиница. Вернее, не сама гостиница, а то, что стояло перед гостиницей, а именно двухместный ярко-красный автомобиль с открытым верхом, в котором я узнал машину Бобби Уикем. Я тотчас понял, в чем дело. Возвращаясь обратно в Бринкли после двух дней, проведенных в материнском доме, она почувствовала, что становится жарко, и притормозила возле этого заведения, чтобы пропустить чего-нибудь холодненького. Кстати, очень разумная мысль. Ничто так не восстанавливает силы в жаркий летний полдень, как животворящий источник влаги.

Я нажал на педаль тормоза.

– Дживс, вы не возражаете, если я попрошу вас подождать меня минутку?

– Разумеется, сэр. Хотите поговорить с мисс Уикем?

– А, так вы тоже узнали ее машину?

– Да, сэр. Она выделяется из общего ряда.

– Как и ее хозяйка. Мне кажется, я должен попытаться что-то сделать для мирного разрешения конфликта путем ласковых увещеваний. Стоит попробовать, как по-вашему?

– Вне всякого сомнения, сэр.

– Как говорится, попытка – не пытка.

Придорожная гостиница – она называлась «Лиса и гусь», что, впрочем, к делу не относится, – ничем не отличалась от всех прочих придорожных гостиниц: внутри было полутемно, прохладно, пахло пивом, сыром, кофе, соленьями – одним словом, крепким английским крестьянским хозяйством. С улицы сразу попадаешь в уютный маленький зал с развешанными по стенам пивными кружками и расставленными там и сям столиками и стульями. На одном из стульев за одним из столиков сидела Бобби Уикем со стаканом имбирного эля в руках.

– С ума сойти, Берти! – сказала она, когда я ее окликнул. – Откуда ты взялся?

Я объяснил, что возвращаюсь на машине из Лондона в Бринкли.

– Смотри, как бы твое авто не угнали. Могу поспорить, ты оставил ключи в машине.

– Оставил, но вместе с Дживсом, который бдительно несет там бессменную вахту.

– Так ты прихватил с собой Дживса? Я думала, он в отпуске.

– Он любезно согласился его прервать.

– Какая преданность!

– Сказал ему, что он мне нужен, и он не колебался ни секунды.

– А для чего он тебе так нужен?

Пришла пора перейти к ласковым увещеваниям. Я понизил голос до конфиденциального шепота, но, когда она спросила, где я умудрился застудить горло в такую жару, заговорил громче.

– Мне кажется, он может кое-что уладить.

– Что именно?

– Скажем, вашу ссору с Селедкой, – сказал я и начал с величайшей осторожностью подбираться к сути. Я знал, что должен очень тщательно выбирать выражения, потому что с натурами пылкими и высокомерными надо действовать очень осмотрительно, особенно если у них рыжие волосы, как у Бобби. Если ей вдруг померещится в моих словах что-то оскорбительное, она тотчас обидится, а если Бобби обиделась, ей ничего не стоит взять со стола бутылку с имбирным элем и треснуть меня по башке. Я не утверждаю, что она обязательно это сделает, но сбрасывать со счетов такую возможность тоже не следует. Поэтому я очень плавно подгребал к своей цели.

– Начну с того, что Селедка мне все рассказал, и я знаю от очевидца – или правильнее будет сказать «от ухослышца» – все подробности вашего последнего телефонного разговора. Не сомневаюсь: ты сейчас подумала, что такая откровенность не делает ему чести. Но не забывай, что мы вместе росли, а делиться сердечными тайнами с человеком, с которым ты дружишь с детства, вполне естественно. Как бы там ни было, он начал изливать мне свою душу, и не успел он опорожнить ее до половины, как я заметил, что он просто вне себя от горя – лицо налилось кровью, глаза вращаются, как у буйнопомешанного, вот-вот завопит: «О смерть, где твое жало?»

Я увидел, как она вся затрепетала, и старался не упускать из виду бутылку с имбирным элем. Но даже если бы она схватила бутылку и раскроила мне череп, это не произвело бы столь ошеломляющего впечатления, как слова, которые слетели с ее губ.

– Бедненький! – вздохнула она.

Я до этого заказал себе джин с тоником. Услышав ее восклицание, я сделал большой глоток.

– Ты сказала «бедненький»?

– Да, я сказала «бедненький», хотя правильнее было бы сказать «глупенький». Подумать только, он принял все за чистую монету. Уж ему-то следовало бы знать, что на самом деле я ничего такого не думала.

Я твердо решил докопаться до истины.

– И все твои угрозы были так, пустые слова?

– Я просто разозлилась и спустила на него всех собак. Господи, разве девушка не имеет права разозлиться? Я и представить себе не могла, что он так расстроится. Реджи все всегда понимает буквально.

– Выходит, шалун Амур снова при деле?

– Трудится, не покладая рук.

– Иначе говоря, вы по-прежнему пара влюбленных голубков?

– Именно так. Может быть, я действительно верила в то, что говорила, но всего минут пять, не больше.

Я глубоко вздохнул, но тут же пожалел об этом, потому что вместе с воздухом вдохнул в легкие остатки джина с тоником.

– А Селедка об этом знает? – спросил я, когда мне удалось наконец прокашляться.

– Еще нет. Я как раз еду, чтобы все ему рассказать.

Тут я наконец осмелился спросить о том, что мне особенно важно было знать, причем наверняка.

– Тогда, если я правильно понял, для меня свадебный колокольный звон отменяется?

– Боюсь, что так.

– Ничего страшного. Как скажешь.

– Не хочу, чтобы меня посадили за двоемужество.

– Лучше не рисковать. Значит, на сегодня твой выбор – это Селедка. Я тебя вполне понимаю. Идеальный спутник жизни.

– Золотые слова. Он чудо, верно?

– Отличный парень.

– Я бы не пошла ни за кого другого, пусть бы он, как царь Соломон, прислал мне в дар обезьян, слоновую кость и павлинов. Расскажи мне, каким он был в детстве?

– Да таким же, как все.

– Не может такого быть!

– Ну, разве что вытаскивал людей из горящих зданий и спасал голубоглазых детишек из-под копыт скачущих лошадей.

– Он часто совершал все эти подвиги?

– Чуть ли не ежедневно.

– И он был гордостью школы?

– Конечно.

– Правда, судя по его рассказам, сама школа не стоила того, чтобы становиться ее гордостью. Что-то вроде Дотбойз-Холла.

– При Обри Апджоне там жилось несладко. Особенно противно вспоминать сосиски по воскресеньям.

– Реджи про них очень смешно рассказывал. Говорил, что хрюшки, из которых готовили эти сосиски, испустили дух от сапа, ящура и туберкулеза, оплакиваемые свинскими чадами и домочадцами.

– Да, очень метко. Ты уже уезжаешь? – спросил я, увидев, что она встала.

– Не в силах больше ждать ни минуты. Не терпится броситься в объятия милого Реджи. Еще немного, и я просто умру, не выдержав разлуки.

– Прекрасно понимаю твои чувства. Примерно такое же нетерпение испытывал этот малый из «Свадебной песни пахаря», только он выразил это словами: «Гоп-гоп-гоп, гей-гей-гей, еду к суженой своей». В свое время я часто исполнял эту песню на сельских праздниках, там есть одно трудное место, когда при словах «День веселой сва-а-а-дьбы» требуется изобразить, будто переезжаешь через ручей, поэтому приходится тянуть слог «сва-а-а» минут десять – тут нужно иметь могучие легкие. Помню, викарий мне как-то сказал…

На этом месте она меня перебила – почему-то такое часто случается, когда я высказываю свои соображения о «Свадебной песне пахаря», – сказав, что все это безумно интересно, но она с удовольствием прочтет об этом в моих мемуарах. Мы вместе вышли на улицу, она благополучно отчалила, а я вернулся к тому месту, где нес свою вахту Дживс, весь сияя от радости. Я имею в виду, что это я сиял от радости, а не Дживс. Самое большое, на что способен Дживс, это слегка скривить губы, обычно в левую сторону. Не помню, когда у меня было так хорошо на душе, сердце пело от счастья. Ничто так не радует, как известие о том, что твоя женитьба отменяется.

– Извините, что заставил вас ждать, Дживс, – сказал я. – Надеюсь, вы не очень скучали?

– О нет, сэр, ничуть. Я прекрасно провел время со Спинозой.

– С кем?

– С «Этикой» Спинозы, я говорю о книге, которую вы мне как-то любезно одолжили.

– Как же, как же, помню. Интересная?

– Чрезвычайно занимательная, сэр.

– Готов поспорить: в конце концов окажется, что убийца – дворецкий. Что ж, Дживс, хочу вас обрадовать: все уладилось.

– В самом деле, сэр?

– Да, трещина раздора замазана, и свадебные колокола готовы зазвонить для мистера Сельдинга с минуты на минуту. Она передумала.

– Varium et mutabile semper femina,[10] сэр.

– Удивительно верное наблюдение. А теперь, – сказал я, садясь за руль, – я поведаю вам повесть про Уилберта и сливочник в виде коровы, и если при этом ваши кудри не выйдут из орбит, я буду искренне поражен.

В Бринкли я приехал уже под вечер и, когда ставил машину в гараж, обнаружил там автомобиль тетушки Далии, из чего заключил, что престарелая родственница вернулась в родные пенаты. И не ошибся. Я нашел ее в спальне, где ей был сервирован чай и сдоба. Она приветствовала меня пронзительным «у-лю-лю» – эту привычку она усвоила на охоте в годы, когда тратила изрядную долю своей неукротимой энергии на то, чтобы отравлять жизнь британским лисицам. Вопль этот, по силе сравнимый со взрывом газового баллона, прошил меня навылет – от носа до кормы. Сам я не охочусь, но знаю, что главное для охотника – это умение издавать вопли, какие издает в ночных джунглях страдающий желудком шакал, и я не сомневаюсь, что в лучшие годы тетя Далия могла гаркнуть так, что ее собратья из «Куорна» и «Пайтчли» дружно валились с седел, несмотря на то что их отделяли от тетушки две пашни и небольшая роща.

– Привет, чучело, – сказала она. – Уже вернулся?

– Только что разорвал грудью финишную ленточку.

– Сельдинг сказал, что ты ездил в Херн-Бей.

– Да, чтобы забрать Дживса. Как Бонзо?

– Пятнистый, как леопард, но держится молодцом. Зачем тебе Дживс?

– Как оказалось, теперь он мне не нужен, но я узнал об этом на полпути сюда. Я его вез, чтобы он выступил в качестве мироборца… нет, не мироборца, а как это… миротворца между Бобби Уикем и Селедкой. Вы знали, что они помолвлены?

– Да, она мне все рассказала.

– А она вам рассказала про это объявление в «Таймс» насчет нашей с ней помолвки?

– Я была первая, кого она посвятила в свои планы. Я чуть не умерла со смеху.

– В отличие от Селедки, которого эта кретинка с опилками вместо мозгов не потрудилась предупредить. Когда он прочитал объявление, он чуть сознание не потерял и у него потемнело в глазах. Он навсегда утратил веру в женщин и, покипев немного от гнева, сел за стол и написал ей письмо в стиле Томаса Оттуэя.

– В стиле кого?

– Вы что, не знаете Томаса Оттуэя? Это драматург семнадцатого века, прославился ядовитыми афоризмами про представительниц слабого пола. Он написал пьесу «Сирота» и там разделал их под орех.

– Смотри-ка, ты, оказывается, не только комиксы читаешь.

– Ну, по правде говоря, я не слишком глубоко изучал творчество Тома, мне про него Селедка рассказывал. Этот Оттуэй придерживался мнения, что все женщины – жуткие дряни, и эту информацию Селедка донес до Бобби в том самом письме. И выдал ей по высшему разряду.

– А ты, конечно, ничего ему не объяснил?

– Конечно, объяснил. Но к тому времени он уже отослал письмо.

– Почему же этот идиот не сказал, чтобы она его не вскрывала?

– Это было первое, что он сделал. «Я только что получила от тебя письмо, моя радость», – сказала она. «Ни в коем случае не вскрывай его, мой ангел», – сказал он. И, разумеется, она его тотчас вскрыла.

Тетушка поджала губы, покачала головой и печально откусила булочку.

– Так вот почему он бродит с таким тухлым видом. Надо полагать, Роберта сразу же разорвала помолвку?

– После пятнадцатиминутной речи, произнесенной на едином вздохе без пробелов и знаков препинания.

– И ты привез Дживса в качестве миротворца?

– Таков был мой план.

– Но если все зашло так далеко…

– …Вы сомневаетесь, что даже Дживс сможет замазать трещину? – Я погладил ее по пучку волос на макушке. – Утрите горькие слезы, дорогая родственница, никакой трещины больше нет. По пути сюда я повстречал Бобби в придорожной пивнушке, и она мне сказала, что после того, как она выдала свою программу и спустила пар, настроение у нее круто изменилось. Она по-прежнему любит Селедку со страстью, кипящей, как масло во фритюрнице, и, когда мы расстались, она помчалась сюда, чтобы ему об этом сказать. Сейчас они наверняка снова неразлучны, как ветчина и яйца. У меня прямо гора с плеч – ведь после того, как Бобби разругалась с Селедкой, она заявила, что собирается выйти замуж за меня.

– Я думала, тебя это обрадует.

– Никоим образом.

– Но почему? Одно время ты был в нее по уши влюблен.

– А теперь – нет. Любовный жар прошел, пелена спала с глаз, мы просто добрые друзья. В чем беда всех влюбленных, престарелая родственница? В том, что зачастую особи одного пола выбирают неподходящих для них особей противоположного пола, поскольку ослеплены прелестями этих последних и не в состоянии судить здраво. Попробую пояснить. Все мужчины делятся на кроликов и на некроликов, а женщины – на воительниц и на мышек-норушек. Так вот, проблема в том, что мужчина-кролик может увлечься женщиной-воительницей (которая на самом деле подходит только для некролика) и слишком поздно осознает, что ему следовало бы сосредоточить свои усилия на кроткой и домовитой мышке-норушке, с которой они могли бы отлично жить-поживать и дружно хрустеть морковкой.

– Короче говоря, все дело в неверном выборе?

– Именно. Возьмем меня и Бобби. Я не меньше других вижу, как она очаровательна, но я – кролик и всегда буду кроликом, тогда как она неукротимая воительница. Все, что мне нужно, – это спокойная жизнь, а Роберта Уикем ни за что не согласится на спокойную жизнь, даже если эту жизнь ей поднесут на серебряном блюде. Бобби считает, что день прожит зря, если до захода солнца она не совершит ничего такого, что заставит содрогнуться потрясенное человечество. Одним словом, нужно, чтобы ее направляла крепкая мужская рука, каковую я, при всем желании, не смогу ей предоставить. Тогда как с Селедкой никаких проблем в этом смысле не будет, поскольку он настоящий некролик, и для него обуздать взбалмошную женщину – просто детская забава. Вот почему я всячески одобряю и приветствую их союз, и вот отчего, когда она рассказала о своих планах во время нашей последней встречи, я готов был сплясать чечетку от радости. А кстати, где Селедка? Я хочу пожать ему руку и похлопать по плечу.

– Он поехал на пикник с Уилбертом и Филлис.

От меня не ускользнул скрытый смысл этой фразы.

– Ходит за ними хвостом? Заступил на боевое дежурство?

– Да, он ни на минуту не выпускает Уилберта из виду.

– Клептоманов ни на миг нельзя оставлять без присмотра.

– Кого, кого?

– Разве вам не сказали? Уилберт – воришка.

– Как это понимать – воришка?

– А так, что он тащит все, что плохо лежит и не прибито гвоздями.

– Не валяй дурака.

– Я не валяю дурака. Он взял коровий сливочник дяди Тома.

– Знаю.

– Знаете?

– Конечно, знаю.

Ее невозмутимость, граничащая чуть ли не с равнодушием, меня крайне удивила. Я ожидал, что от моих слов ее молодая – пусть даже не столь молодая – кровь застынет в жилах, а каждый волосок ее перманента встанет дыбом, как иглы на взбешенном дикобразе, но она и бровью не повела.

– Будь я проклят, – сказал я. – Как вы спокойно об этом говорите.

– А с чего мне волноваться? Том ему эту штуку продал.

– Продал?!

– Уилберт позвонил ему в Харрогит и предложил цену, а Том связался со мной и велел передать ему сливочник. Это лишний раз показывает, насколько важна для Тома сделка с Хомером. Мне казалось, он скорее согласится лишиться правой руки, чем расстанется с этой коровой.

Я сделал глубокий вдох – к счастью, на сей раз без примеси джина с тоником. Удар был в самое сердце.

– Вы что же, хотите сказать, – произнес я, при этом мой голос дрожал, будто я пел арию для колоратурного сопрано, – что я напрасно терпел танталовы муки?

– Кто это, интересно, подверг тебя танталовым мукам?

– Мамаша Артроуз. Она накрыла меня в комнате Уилберта, когда я искал эту омерзительную корову. Я был уверен, что он ее свистнул и спрятал у себя в спальне.

– И она тебя застукала?

– И не один раз, а дважды.

– И что она сказала?

– Порекомендовала обратиться за помощью к Родди Глоссопу, который, как она слышала, не имеет себе равных в лечении тяжелых психических расстройств. Впрочем, нетрудно догадаться, почему она так сказала. Когда она вошла, я на четвереньках выползал из-под туалетного столика, и, несомненно, это обстоятельство показалось ей несколько странным.

– Берти, это просто гениально!

Слово «гениально» показалось мне совершенно неуместным, о чем я ей тут же сообщил. Но мои слова заглушил громкий хохот моей тетушки. Мне никогда прежде не доводилось слышать, чтобы кто-нибудь так от души смеялся, она затмила даже Бобби в тот день, когда я наступил на грабли и расквасил себе нос.

– Я бы не пожалела пятидесяти гиней, чтобы это увидеть, – сказала она, когда снова получила возможность пользоваться голосовыми связками. – Так ты, говоришь, выползал из-под туалетного столика?

– Это во второй раз. Во время нашей первой встречи я сидел на полу с креслом, обернутым вокруг шеи.

– Наподобие круглого елизаветинского воротника, какие носили во времена Томаса Ботвея.

– Оттуэя, – сухо поправил я. Как я уже говорил, я во всем люблю точность. От родственницы я ожидал сочувствия и утешения, а не соли на мои и без того саднящие раны, но сказать ей этого не успел: дверь распахнулась, и в комнату вошла Бобби.

Мне сразу показалось, что выглядит она как-то странно. Обычно вид этой барышни недвусмысленно свидетельствует о том, что она живет если не в лучшем из миров, то, во всяком случае, в мире достаточно хорошем, чтобы перебиться, пока не подоспеет самый лучший. То есть весела, полна жизненных сил и все такое. Теперь лицо ее выражало равнодушие, причем не ленивое равнодушие кота Огастуса, а скорее отрешенность, которую я заметил на портрете той дамы в Лувре, про которую Дживс, затащивший меня туда, сказал, что люди со всех концов света специально приезжают поглядеть на нее. Дживс, помню, обратил мое внимание на усталость в ее глазах. Вот именно такую усталость я прочел сейчас в глазах у Бобби.

Она разомкнула уста, которые были плотно сжаты с таким кислым видом, словно она только что жевала лимон.

– Извините, миссис Траверс, – сказала она. – Могу я снова взять у вас ту книжку миссис Артроуз?

– Конечно, деточка, – отвечала тетя. – Чем больше людей в этом вертепе читают ее стряпню, тем лучше. Посильный вклад каждого в общее дело.

– Значит, добралась без приключений? – спросил я. – Уже виделась с Селедкой?

Она не то фыркнула, не то хмыкнула в ответ.

– Берти, – сказала она голосом, явно только что вынутым из морозилки. – Могу я попросить тебя об одолжении?

– Разумеется. А в чем дело?

– Не упоминай, пожалуйста, в моем присутствии имени этого предателя, – сказала она и тотчас отчалила, унося усталость в глазах вместе с книжкой.

Я был совершенно сбит с толку и изо всех сил старался постичь тайный смысл ее слов. По выпученным глазам тетушки Далии я догадался, что и она не имеет ни малейшего понятия о том, что все это значит.

– Как прикажешь это понимать? – спросила она. – Ты только что уверял меня, что она обожает юного Сельдинга со страстью, кипящей, как масло во фритюрнице.

– Так она мне сказала.

– Видать, все масло выкипело. Если ты сумеешь убедить меня, что так изъясняются влюбленные барышни, я готова съесть свою шляпу, – сказала дражайшая родственница, имея в виду, по-видимому, чудовищное соломенное сооружение, водружаемое ею на голову во время работы в саду, про которое я могу сказать лишь, что оно почти такое же истрепанное, как охотничья войлочная шляпа дяди Тома, распугавшая гораздо больше ворон, чем любой другой головной убор в Вустершире. – Наверное, они поссорились.

– Похоже на то, – согласился я. – Только не могу понять, когда они успели, если учесть, что во время нашей последней встречи в ее глазах сиял свет вечной любви к Селедке и приехала она сюда полчаса назад, не больше. Что, спрашивается, может за столь краткий промежуток времени превратить юную деву, полную любви и имбирного эля, в мегеру, которая называет предмет своего обожания предателем и не желает, чтобы его имя упоминали в ее присутствии? Да, случай тяжелый. Может быть, стоит послать за Дживсом?

– Но что, скажи на милость, может сделать Дживс?

– В ответ на столь прямо поставленный вопрос я вынужден честно признать: не знаю. Видимо, у меня просто вошло в привычку посылать за Дживсом всякий раз, когда дела начинают идти вкривь и вкось. Если мы хотим узнать, что произошло, надо получить информацию из первых рук и обратиться, как говорится, к первоисточнику. Разрешить эту тайну может лишь Селедка. Немедленно лечу его искать.

Полет, однако, пришлось отменить, потому что Селедка неожиданно появился на сцене собственной персоной.

– А, вот ты где, Берти, – произнес он. – Мне сказали, что ты вернулся. Я тебя искал.

Он говорил низким, хриплым, я бы сказал, замогильным голосом, и я заметил у него все симптомы, наблюдающиеся у человека, рядом с которым только что разорвалась авиационная бомба. Плечи его обвисли, взгляд остекленел. Короче говоря, он выглядел, как тот бедолага, который еще не начал принимать желчегонную микстуру доктора Гордона. Я решил сразу же перейти к делу – сейчас не время проявлять душевную чуткость и делать вид, что ничего не замечаешь.

– Какого дьявола, Селедка? Ты что, опять поссорился с Робертой? – спросил я, и когда он ответил «да так, пустяки», я стукнул кулаком по столу и велел ему не валять дурака и выкладывать все как есть.

– Да, – поддержала меня тетушка Далия. – Немедленно рассказывайте, что случилось.

На миг мне показалось, будто он собирается с оскорбленным видом заявить, что предпочел бы, с нашего позволения, не обсуждать свои сугубо личные дела, но, едва разлетевшись, он поймал взгляд тети Далии и дрогнул. Взгляд у тети Далии очень властный, хотя ей далеко в этом отношении до тети Агаты, которая, как известно, пожирает собственное потомство и во время полнолуния приносит человеческие жертвы. Он опустился на стул с подавленным видом.

– Что ж, если вы так настаиваете, – сказал он. – Она разорвала помолвку.

Это мало что прояснило. Об этом мы и сами догадались. Не станешь называть предателем человека, с которым собираешься идти под венец.

– Но ведь всего час назад, – сказал я, – перед тем, как мы расстались около придорожной гостиницы под названием «Лиса и гусь», она пела тебе восторженные дифирамбы. Что стряслось? Что ты ей сделал?

– Да, собственно, ничего…

– Давай выкладывай.

– Ладно…. Дело было так…

Тут он остановился и заявил, что готов отдать пятьдесят гиней за двойную порцию виски с содовой, но для этого пришлось бы звонить папаше Глоссопу и нести виски из закромов в подвале, что отняло бы много времени, и тетя Далия эту идею отвергла. Вместо вожделенного освежающего эликсира она предложила ему холодную булочку, от которой он отказался, и велела ему продолжить свой рассказ.

– Ошибка моя состояла в том, – сказал он по-прежнему низким, хриплым голосом, точно простуженное привидение, – что я сделал предложение Филлис Миллс.

– Что?! – воскликнул я.

– Что?! – воскликнула тетя Далия.

– Проклятие! – сказал я.

– Зачем, ради всего святого, вы это сделали? – спросила тетя Далия.

Он смущенно заерзал на стуле, точно кто-то напустил ему муравьев в брюки.

– В ту минуту мне казалось, что это удачная мысль, – сказал он. – Бобби заявила мне по телефону, что не желает меня видеть ни в этой жизни, ни в будущей, а Филлис призналась мне, что ее очень смущает скандальное прошлое Уилберта Артроуза, но он такой обаятельный, что она не в силах будет отказать ему, если он сделает ей предложение. Так вот, поскольку моя задача состояла в том, чтобы помешать ему оное предложение сделать, я подумал, что самое простое – это самому обручиться с Филлис. Мы с Филлис все обсудили и, придя к соглашению, что это всего лишь для отвода глаз и ни к чему нас не обязывает, объявили обо всем Артроузу.

– Очень остроумно, – сказала тетя Далия. – И как он это воспринял?

– Как если бы его хватили обухом по голове.

– Мы все тут то и дело получаем обухом по голове, – сказал я. – Селедка был оглушен, когда вспомнил про письмо…

– Это сущие пустяки, – сказал Селедка, – по сравнению с тем, что я испытал пять минут назад: в тот самый миг, когда я целовал Филлис, невесть откуда появилась Бобби.

Я поморщился. Смахивает на французские романы, подумал я.

– Совершенно не обязательно было ее целовать.

– Согласен, не обязательно, но мне просто хотелось, чтобы вся сцена выглядела убедительно в глазах Артроуза.

– А, понятно. Чтобы до него по-настоящему дошло.

– Именно так. Конечно, я ни за что не стал бы ее целовать, если б знал, что Бобби передумала и хочет, чтобы все было как прежде. Но я не знал. Какая ирония судьбы! Об этом замечательно написано у Томаса Харди.

Я понятия не имею, кто такой этот Т. Харди, но мысль Селедкину понял. Подобные случаи часто описываются в приключенческих романах, где на последней странице девушки в отчаянии восклицают: «Если бы я только знала!»

– Почему же ты не объяснил ей, в чем дело?

Он посмотрел на меня с сожалением:

– С таким же успехом можно пытаться что-то объяснять взбесившейся рыжей кошке.

Я не мог не признать его правоту.

– А что было дальше?

– О, она держалась безукоризненно вежливо. Пощебетала любезно о том о сем, пока Филлис не ушла. И тут началось! Она сказала, что летела сюда как на крыльях, сердце ее чуть не разорвалось от любви, она сгорала от нетерпения поскорее упасть в мои объятия, и какой же это был для нее приятный сюрприз, когда она обнаружила, что объятия уже заняты и падать ей некуда. Ну, и много чего еще. Беда в том, что она и прежде косо поглядывала на Филлис – в Швейцарии ей казалось, что у нас с Филлис чересчур теплые отношения. Разумеется, безо всякого на то основания.

– Ну, конечно, вы были просто добрыми друзьями…

– Именно так.

– Если хотите знать, что я думаю по этому поводу… – сказала тетя Далия.

Но мы так и не узнали, что она по этому поводу думает, потому что в комнату вошла Филлис.

Взглянув на вошедшую в комнату Филлис, я подумал, что нетрудно понять, отчего Бобби подняла такой шум, когда увидела ее в объятиях Селедки. Я, конечно, не юная дева, влюбленная в штатного сотрудника газеты «Рецензии по четвергам», но, окажись я на месте Бобби, я бы не на шутку забеспокоился, застукав своего жениха со столь привлекательной особой, как приемная дочь Обри Апджона. С головой у нее, правда, не все в порядке, но что касается внешности – красотка, каких мало. Голубизна ее глаз сияла ярче небесного свода, а скромное летнее платье скорее подчеркивало, нежели скрывало грациозные обводы ее фигуры; стоит ли удивляться, что, увидев Филлис, молодой Артроуз сломя голову помчался за томиком стихов и прямиком потащил ее на ближайшую тенистую поляну.

– Добрый день, миссис Траверс, – прощебетала она. – Я только что разговаривала по телефону с папой.

Это сообщение заставило престарелую родственницу позабыть про Селедку, Бобби и все хитросплетения их многотрудных взаимоотношений, которые так занимали ее всего минуту назад, и я ничуть не удивился. Оставалось всего два дня до вручения призов в Маркет-Снодсбери – событие, на котором будет присутствовать весь цвет местного общества, и тетушка не могла не волноваться из-за столь долгого отсутствия высокопоставленной особы, намеченной для обращения к юным питомцам с рассказом о высоких идеалах и о жизни, которая ждет их во взрослом мире за порогом школы. Представьте себе, что вы член правления школы и обязались найти оратора, который выступил бы перед учениками в этот выдающийся день. Как вы будете себя чувствовать, если узнаете, что ваш златоуст укатил в Лондон, не сказав ни слова о том, когда он вернется и вернется ли вообще? Кто знает, какой на Апджона мог найти стих? Что, если он собирается фланировать по лондонским бульварам до второго пришествия? Представляете, какой выйдет скандал, если школьный шабаш останется без главного докладчика? Поэтому, услышав, что Апджон жив и здоров, тетушка, естественно, расцвела, как майская роза, и спросила, не говорил ли случайно старый прохвост о том, когда он собирается вернуться.

– Он приедет сегодня вечером. Надеется, что не заставил вас волноваться.

Сестра моего покойного отца фыркнула – казалось, неподалеку взорвался склад боеприпасов.

– Ах, вот как – он надеется? Тогда можете ему передать – он заставил меня поволноваться. А чем это он так занят в Лондоне?

– Встречался со своим адвокатом по поводу судебного дела о клевете, которое он возбуждает против газеты «Рецензии по четвергам».

Я часто спрашиваю себя, на сколько дюймов Селедка подпрыгнул на стуле при этих словах. Порой мне кажется, что на десять, иногда – что только на шесть, но, как бы там ни было, он взвился над обивкой стула, точно атлет, участвующий в состязаниях по прыжкам в высоту сидя. Меченый Маккол мог бы у него поучиться.

– Против «Рецензий по четвергам»? – переспросила тетя Далия. – Сельдинг, это же, кажется, ваша газетенка? Интересно, чем она ему так насолила?

– Все дело в книге, которую папа написал про приготовительные школы. Видите ли, он написал книгу про приготовительные школы. Вы знали, что он написал книгу про приготовительные школы?

– Не имела ни малейшего понятия. Мне никто ничего не рассказывает.

– Так вот, он написал книгу про приготовительные школы. Там речь идет о приготовительных школах.

– Понятно, о приготовительных школах.

– Да, о приготовительных школах.

– Слава Богу, мы наконец разобрались с этим вопросом. Терпение и труд все перетрут. И что же потом?

– В «Рецензиях по четвергам» напечатали что-то клеветническое про папину книжку, и папин адвокат сказал, что по суду ему должны заплатить не меньше пяти тысяч фунтов. За то, что они его оклеветали. Поэтому он и был все это время в Лондоне, советовался с адвокатом. Сегодня вечером он вернется. Приедет для вручения призов, я уже закончила печатать его речь. А, вот и мой ненаглядный Крошка, – сказала Филлис, услышав отдаленный собачий лай. – Проголодался, мой сладенький ангелочек. Сейчас, моя радость, мамочка идет, – пропела она и полетела спасать ангелочка от голодной смерти.

В комнате воцарилось молчание.

– Я знаю, о чем вы сейчас думаете, – произнесла наконец тетя Далия с вызовом. – Но ум вовсе не главное. Она милая, славная девушка. Я люблю ее, как дочь, и мне наплевать на тех, кто считает ее дурочкой. Эй, молодой человек, – сказала она, увидев, что Селедка, бессильно отвалившись на спинку стула, пытается, без особого, впрочем, успеха, вернуть в исходное положение отвисшую нижнюю челюсть. – Что с вами, Сельдинг?

Заметив, что Селедка сейчас не в состоянии поддерживать светскую беседу, я решил сам объяснить, в чем дело.

– В боксе это называется «пропустить удар», моя престарелая родственница. Вы слышали, что сказала Ф. Миллс перед тем, как отправилась ублажать Крошку? В ее словах ответ на ваш вопрос.

– Как это?

– Она же прекрасно изложила все факты. Апджон написал брошюрку, где говорится, если вы, конечно, не забыли, про приготовительные школы. И там он, как поведал мне Селедка, утверждает, что время, которое мы проводим в этих заведениях, самое счастливое в нашей жизни. Главный передал книжку Селедке на рецензию, и Селедка, вспомнив черные дни, проведенные в Малверн-Хаусе, Брамли-он-Си, где мы с ним грызли гранит науки, без колебаний разнес книжонку в пух и прах. Так было дело, Селедка?

Он снова обрел дар речи, если считать речью звуки, похожие на чавканье копыт буйвола на болоте.

– Но, черт возьми, – сказал он, когда дар этот достиг уровня членораздельной речи, – то была вполне законная критика. Я, конечно, не слишком церемонился в выражениях…

– Интересно, что это были за выражения, в которых вы не церемонились, – сказала тетя Далия, – потому что некоторые обойдутся владельцу газеты в пять тысяч столь горячо всеми любимых фунтов стерлингов. Вот что, Берти, садись в машину и дуй на станцию в Маркет-Снодсбери – у них наверняка остался экземпляр последнего номера… Или нет, погоди… Автомобильная прогулка отменяется. Я буквально на минуту, – сказала она и вышла из комнаты, оставив меня в полном недоумении. Ох уж эти тетушки, никогда не знаешь, чего от них ожидать.

– Плохо дело, – сказал я Селедке.

В ответ он скривился, что, по всей видимости, означало: «Хуже некуда».

– А что бывает, когда из-за помощника редактора еженедельной газеты ее владельца привлекают к крупному штрафу за клевету?

На этот вопрос он ответил сразу:

– Выставляют за дверь, и, что самое скверное, потом невозможно найти работу. Попадаешь в черный список.

Все понятно. Эти ребята, которые заправляют еженедельными газетами, привыкли трястись над каждым грошом. Считают, что должны положить в карман все, что можно ухватить, и каждый сотрудник обязан, как пчелка, тащить в улей свою порцию прибыли, а если он вместо этого приносит убыток, ему наверняка не поздоровится. Насколько я знаю, лавочка, где трубил Селедка, финансировалась каким-то не то правлением, не то синдикатом, но правления и синдикаты так же не любят раскошеливаться, как и единоличные владельцы. Как заметил Селедка, они не только вышвырнут проштрафившегося работника на улицу, но и оповестят об этом другие правления и синдикаты.

«Сельдинг? – спросят там, когда Селедка придет просить места. – Уж не этот ли писака пустил по миру «Рецензии по четвергам»? Спустить паршивца с лестницы, да не с парадной, а с черного хода». Если дело у Апджона выгорит, шансы Селедки получить работу в газете следует расценивать как близкие к нулю. Потребуется много лет, чтобы эту историю забыли.

– Торговать карандашами на улице – вот все, на что я могу рассчитывать, – сказал Селедка и закрыл лицо руками, как поступают люди, размышляющие о не слишком радужном будущем. В это самое мгновение дверь распахнулась, и на пороге появилась не тетя Далия, как я ожидал, а Бобби.

– Я взяла не ту книгу, – сказала она. – Мне нужна была… – Тут она заметила Селедку и застыла на месте, совсем как жена Лота, которая, как вы, вероятно, помните, сделала что-то не так во время известных событий в Содоме и Гоморре и была превращена в соляной столб, хотя, что всем этим хотели сказать, я, честно говоря, никогда не мог понять. При чем тут соль? Странно, во всяком случае, я ожидал чего-то другого.

Она смерила его презрительным взглядом, словно один его вид был для нее невыносимо оскорбителен, но тут Селедка издал глухой стон и поднял мертвенно-бледное лицо. И при виде этого мертвенно-бледного лица высокомерие Бобби как ветром сдуло, на смену ему хлынули былая любовь, сострадание, женская нежность и все прочее, она кинулась к нему, как тигрица, нашедшая наконец пропавшего тигренка.

– Реджи! Реджи, милый, что с тобой? – воскликнула она. Выражение, с которым она смотрела на Селедку, на глазах становилось все более и более нежным. Короче говоря, его страдания тронули ее сердце, как это часто случается с представительницами слабого пола. Эту черту женского характера любят воспевать поэты. Вы наверняка помните известные строки: «В минуты счастья и покоя, о женщины, вы что-то-там-такое. Когда же та-та-та невзгоды, вы та-та-та венец природы».

Она повернулась ко мне и зарычала, как разъяренная волчица.

– Что ты сделал с моим бедным ягненком? – спросила она, бросив на меня угрожающий взгляд, который мог бы сорвать первый приз на ежегодном конкурсе угрожающих взглядов в Центральных графствах. Я едва успел объяснить ей, что это не я, а злой рок согнал румянец счастья и радости с лица бедного ягненка, как вернулась тетя Далия. В руках у нее был листок бумаги.

– Я оказалась права, – сказала она. – Когда Апджон решил опубликовать книгу, он, как и следовало ожидать, первым делом подписался на пересылку ему газетных вырезок с рецензиями. Вот что я нашла на столе в холле. Это ваш отзыв на его брошюру, Сельдинг; я просмотрела статью по пути сюда: неудивительно, что она привела его в бешенство. Сейчас я вам прочту.

Как я и предполагал – а вы знаете, у меня для этого были веские основания, – отзыв, написанный Селедкой, никак нельзя было отнести к разряду хвалебных, и на меня лично он подействовал, как освежающий фруктовый десерт. Я получил огромное удовольствие. Рецензия заканчивалась так:

«Возможно, что Обри Апджон изменил бы свой взгляд на приготовительные школы, если бы ему самому довелось отбывать срок в Малверн-Хаусе, Брамли-он-Си, где он насаждал палочную дисциплину, достойную Дотбойз-Холла. Те, кому выпало несчастье это испытать, никогда не забудут сосиски по воскресеньям, изготовленные из мяса тех несчастных хрюшек, что испустили дух, оплакиваемые чадами и домочадцами, от сапа, ящура и туберкулеза».

До того момента, как моя престарелая родственница прочла заключительный пассаж, Селедка сидел, смиренно сложив ладони вместе, и время от времени кивал головой с видом: «Да, едкая, но абсолютно справедливая критика». Но тут он совершил еще один прыжок в высоту сидя, перекрыв все прежние рекорды сразу на несколько дюймов. Я мимоходом подумал, что, если ему не удастся найти другие источники дохода, он вполне сможет зарабатывать на жизнь, выступая акробатом в цирке.

– Но я этого не писал! – Он даже задохнулся от возмущения.

– Тем не менее здесь это написано – черным по белому.

– Это клевета!

– Того же мнения придерживается и Апджон вкупе со своим адвокатом. Должна признаться, на мой взгляд, этот текст вполне тянет на пять тысяч фунтов.

– Дайте взглянуть! – воскликнул Селедка. – Ничего не понимаю. Нет, одну секунду, милая. Не сейчас. Чуть позже, пожалуйста. Мне нужно сосредоточиться, – сказал он, потому что Бобби бросилась к нему и прильнула к его груди, словно ветка плюща к садовой ограде.

– Реджи! – простонала она – да, именно простонала. – Это я!

– Что ты?

– Этот абзац, который только что прочла миссис Траверс. Помнишь, как-то мы обедали вместе, ты показал мне корректуру этой статьи и попросил забросить ее в редакцию, потому что спешил на гольф. После твоего ухода я перечла статью еще раз и увидела, что ты пропустил этот эпизод с сосисками – видимо, случайно, – и так как мне он показался таким остроумным и забавным… Короче говоря, я его туда вписала. На мой взгляд, получилась прекрасная концовка…

В комнате воцарилось молчание. Нарушила его моя тетушка. «Ну и дела!» – сказала она. Селедка молча хлопал глазами – прежде мне приходилось видеть у него такое выражение лица на турнирах по боксу, когда он получал удар по какому-нибудь чувствительному месту, скажем, по носу. Посетила ли его мысль схватить Бобби за шею и открутить ее рыжую башку – сказать не берусь, но если и посетила, то лишь как минутное наваждение, потому что любовь вскоре пересилила все прочие чувства. Бобби называла его ягненком, и, когда он заговорил, в его голосе звучала кротость, которой славятся именно эти представители парнокопытных.

– Понятно. Вот, оказывается, как все было, – произнес он.

– Что я натворила!

– Да ладно, пустяки.

– Ты когда-нибудь мне простишь?

– Какой разговор…

– Я хотела как лучше.

– Понимаю.

– Это и вправду может тебе здорово навредить?

– Думаю, предстоит неприятный разговор с Главным.

– О, Реджи!

– Ничего страшного.

– Я погубила твою карьеру!

– Ерунда. «Рецензии по четвергам» не единственная газета в Лондоне. Выгонят – устроюсь в другом месте.

Это плохо вязалось с тем, что он только что говорил мне насчет черного списка, но я почел за благо не распространяться на эту тему: я заметил, его слова очень утешают Бобби, и мне не хотелось добавлять ложку дегтя и портить ей настроение. Никогда не пытайтесь вырывать чашу радости из рук девушки, особенно если она уже поднесла ее к губам и сделала большой глоток.

– Конечно, устроишься, – сказала она. – Такого ценного сотрудника любая газета будет рада заполучить.

– Они просто передерутся из-за него, – подхватил я. – Такие, как Селедка, на дороге не валяются.

– Ты такой умный!

– Спасибо.

– Да я не о тебе, балда. О Реджи.

– Ну да, конечно. У Селедки уйма достоинств.

– И тем не менее, – сказала тетя Далия, – когда вернется Апджон, я считаю, вам надо постараться завоевать его расположение.

Я понял, к чему она клонит. Из серии «приковывай стальными обручами».

– Тетя Далия права, – сказал я. – Постарайся ему понравиться, и, возможно, он отзовет свой иск.

– Куда он денется! Никто не в силах устоять перед тобой, милый.

– Ты так считаешь, милая?

– Конечно, милый.

– Что ж, будем надеяться, милая, что ты права. А пока, – сказал Селедка, – если я немедленно не выпью виски с содовой, я скончаюсь в страшных судорогах. Миссис Траверс, вы не возражаете, если я схожу поищу виски?

– Я как раз сама хотела вам это предложить. «Скачи к ручью и напейся вволю, мой бедный олень».

– Мне тоже не мешает подкрепиться, – сказала Бобби.

– И мне, – сказал я, подхваченный волной всеобщего энтузиазма. – Хотя я бы предпочел не виски, а портвейн, – добавил я, когда мы вышли из комнаты. – Благороднейший напиток. Зайдем в буфетную к Макпалтусу. У него наверняка есть то, что надо.

Мы застали папашу Глоссопа в буфетной, где он надраивал столовое серебро. Он был удивлен вторжением столь представительной делегации, но, узнав, что наши глотки пересохли от жажды, одарил нас бутылкой своего лучшего, и после того, как мы несколько восстановили угасшие силы, Селедка, который все это время хранил задумчивое молчание, поднялся и ушел, сказав, что, если мы не возражаем, он хотел бы некоторое время поразмышлять в одиночестве. Я видел, как папаша Глоссоп бросил на него быстрый взгляд, когда тот выходил из комнаты, и понял, что манера поведения Селедки возбудила его профессиональный интерес, и он безошибочным чутьем угадал в молодом человеке потенциального клиента. Эти психиатры видят людей насквозь и всегда начеку. Он деликатно дождался, пока за Селедкой закроется дверь, и спросил:

– Мистер Сельдинг – ваш давний друг, мистер Вустер?

– Берти.

– Прошу прощения, Берти. Вы его давно знаете?

– Можно сказать, с младых ногтей.

– А мисс Уикем тоже с ним близко знакома?

– Я помолвлена с Реджи Сельдингом, сэр Родерик, – сказала Бобби.

Услышав это признание, Глоссоп, по-видимому, почел за благо держать язык за зубами, потому что произнес только: «Ах, вот как», после чего перевел разговор на погоду и развивал эту тему до тех пор, пока Бобби, которая после ухода Селедки стала проявлять признаки беспокойства, не сказала, что, пожалуй, пойдет посмотрит, как он там, и тоже ушла. Глоссоп вздохнул с облегчением и заговорил о Селедке:

– Я не решился упоминать об этом в присутствии мисс Уикем, поскольку они с мистером Сельдингом помолвлены, и мне не хотелось ее расстраивать, но у молодого человека явные признаки невроза.

– Это он сейчас выглядит таким чокнутым, обычно у него более нормальный вид.

– И тем не менее…

– Вот что я вам скажу, Родди. Попади вы в такой переплет, как он, у вас бы тоже разыгрался невроз.

И решив, что неплохо бы узнать его мнение по поводу ситуации, в которой оказался Селедка, я все ему рассказал.

– Вот, стало быть, как обстоят дела, – заключил я. – Единственная возможность избежать участи, которая страшнее самой мучительной смерти – а именно, навлечь на газету штраф, размеры которого лежат за гранью воображения скупердяев-хозяев, – это снискать расположение Апджона; а любому мыслящему человеку ясно, что эта задача невыполнимая. Понимаете, он уже провел когда-то с Апджоном четыре года в Малверн-Хаусе, но так и не снискал его расположения, поэтому трудно представить, как он сможет снискать его сейчас. Так что дело – полный анпас. Французское выражение, – объяснил я, – означает, что мы попали в тупик и нет никакой надежды из него выйти.

К моему удивлению, вместо того чтобы поцокать языком и глубокомысленно покачать головой, показывая тем самым, что он видит неразрешимость возникшей проблемы, он самодовольно захихикал, словно обнаружил в этой истории некую забавную сторону, которую не удалось заметить мне. Затем он воскликнул: «Клянусь Богом!» – выражение, которым он пользуется, когда хочет сказать: «Чтоб мне провалиться!»

– Просто удивительно, дорогой Берти, – сказал он, – насколько общение с вами воскрешает в моей памяти дни юности. Каждое ваше слово будит сладкие воспоминания. Мне сейчас на ум пришел эпизод из далекого прошлого, о котором я не вспоминал многие годы. Он возник перед моим мысленным взором, как по мановению волшебной палочки. Толчком послужила проблема, возникшая перед вашим другом мистером Сельдингом. Когда вы рассказали мне о его бедах, туман прожитых лет рассеялся, стрелки часов закрутились в обратном направлении, и я снова стал юношей двадцати с небольшим лет, принимающим живое участие в довольно странной истории Берты Симмонс, Джорджа Ланчестера и отца Берты, старого мистера Симмонса, жившего в то время в Патни. Он был крупный торговец маслом и свиным жиром.

– В чьей странной истории, простите?

Он повторил состав действующих лиц, спросил, не хочу ли я еще немного портвейна – предложение, которое я охотно принял, – и продолжил свой рассказ:

– Джордж, молодой человек страстного темперамента, встретил Берту Симмонс в городской ратуше на благотворительном балу в пользу вдов железнодорожных носильщиков и сразу же без памяти в нее влюбился. И ему ответили взаимностью. На следующий день он встретил Берту на главной улице Патни и, угостив ее в кондитерской мороженым, предложил заодно свою руку и сердце, которые она с радостью приняла. Она призналась, что, когда они танцевали на балу, она почувствовала, как в душе у нее все перевернулось, и он ответил, что испытал то же самое чувство.

– Это называется «нашли друг друга».

– Совершенно справедливое определение.

– Короче, все шло как нельзя лучше?

– Вот именно. Но на пути к счастью возникло препятствие, причем очень серьезное. Джордж служил инструктором по плаванию в городском бассейне, а мистер Симмонс мечтал о блестящей партии для дочери. И не дал разрешения на брак. Это было, разумеется, еще в те времена, когда для брака требовалось разрешение родителей. И только после того как он чуть не утонул, а Джордж спас ему жизнь, он смягчился и дал молодым свое согласие и отцовское благословение.

– Как это случилось?

– Все очень просто. Я пригласил мистера Симмонса прогуляться по берегу реки и столкнул его в воду, а стоявший наготове Джордж прыгнул и вытащил его на берег. Конечно, мне потом пришлось выслушать немало жестоких упреков по поводу моей неловкости, и долгое время я не получал приглашения на воскресные ужины в Чатсворт, резиденцию Симмонсов, а это жестокое лишение для вечно голодного студента-медика без гроша в кармане, но я с радостью принес эту жертву, чтобы помочь другу, и результаты – во всяком случае для Джорджа – превзошли все ожидания. И вот теперь, когда вы рассказали мне, что мистеру Сельдингу нужно во что бы то ни стало снискать расположение мистера Апджона, у меня мелькнула мысль – а что, если подобная инсценировка поможет и в данном случае? Здесь, в Бринкли-Корте, для этого есть все, что требуется. Во время прогулок по окрестностям я заметил небольшое, но вполне подходящее для наших целей озеро, и… короче говоря, вы меня поняли, дорогой Берти. Разумеется, с моей стороны это не более чем размышления вслух.

От его слов у меня сделалось тепло на душе. Мысль о том, сколь превратно я судил о нем в те дни, когда мы еще плохо знали друг друга, пробудила во мне жгучее чувство стыда и раскаяния. Казалось невероятным, что некогда я смотрел на этого милейшего исцелителя психов с опаской и недоверием. Это мне урок на всю жизнь: несмотря на лысый череп и кустистые брови, человек может оставаться в душе истинным спортсменом и отличным малым. В моем стакане оставалось еще на дюйм рубинового напитка, и, когда он закончил свою речь, я поднял его и произнес тост в его честь. Я сказал, что он попал в десятку и может получить в качестве приза сигару или кокосовый орех – по своему выбору.

– Пойду и немедленно доложу о вашем плане верховному командованию.

– Мистер Сельдинг умеет плавать?

– Как целый косяк рыб.

– В таком случае не вижу никаких препятствий.

Мы расстались с самыми теплыми взаимными пожеланиями, и, только выйдя на летний воздух, я вспомнил, что забыл сказать ему, что Уилберт не украл сливочник, а купил, и даже хотел было вернуться и уведомить его об этом обстоятельстве. Но потом передумал. Всему свое время, решил я, сейчас самое важное – поскорее вдохнуть огонь в потухший взгляд Селедки. А с коровой можно и подождать, сказал я себе и пошел на лужайку, где, понурив головы, прогуливались наши молодые страдальцы. Скоро, совсем скоро, предвкушал я, их головы радостно воспрянут навстречу солнцу.

И не ошибся. Ликование их не знало границ. Оба безоговорочно признали, что если в душе Апджона теплится хотя бы малейшая искра человеческих чувств – что, впрочем, далеко не факт, – то дело в шляпе.

– Но сам ты бы до этого никогда не додумался, Берти, – сказала Бобби, имевшая обыкновение недооценивать интеллектуальный потенциал Вустеров. – Это тебя Дживс научил.

– Нет, честно говоря, эту идею мне подал Макпалтус.

Селедка взглянул на меня с видимым изумлением.

– Ты хочешь сказать, что все ему рассказал?

– По-моему, это была удачная мысль. Три ума хорошо, а четыре – лучше.

– И он посоветовал тебе спихнуть Апджона в воду?

– Совершенно верно.

– Очень странный дворецкий.

– Странный? Ну, не знаю. Я бы сказал – самый что ни на есть обычный. Дворецкий как дворецкий.

Мне не терпелось поскорее взяться за дело, я рвался в бой, преисполненный воли к победе. Каково же было мое разочарование, когда на следующий день выяснилось, что Дживс невысокого мнения об «операции Апджон». Я посвятил его в наши планы перед тем, как отправиться к условному месту на берегу озера, решив, что не мешает заручиться его моральной поддержкой, и был обескуражен его холодностью и даже высокомерием. Он как раз начал живописать мне свои ощущения во время судейства на пляжном конкурсе красоты, но я с большим сожалением вынужден был его прервать – признаюсь, я был просто очарован его рассказом.

– Извините, Дживс, – сказал я, взглянув на часы, – но мне пора бежать. Важная встреча. С удовольствием дослушаю как-нибудь в другой раз.

– В любое удобное для вас время, сэр.

– Вы ничем не заняты в ближайшие полчаса?

– Нет, сэр.

– Может быть, вы собирались уединиться со Спинозой в тенистом уголке сада?

– Нет, сэр.

– Тогда я настоятельно рекомендую вам отправиться к озеру – вы можете стать свидетелем весьма драматических событий.

И я в нескольких словах обрисовал ему наш план и предшествовавшие ему события. Он внимательно меня выслушал и едва заметно приподнял левую бровь.

– Это была идея мисс Уикем, сэр?

– Нет. Согласен, похоже на Бобби, но на самом деле автор сценария – сэр Родерик Глоссоп. То-то вы, наверное, удивились, увидев его здесь в роли дворецкого.

– В первую минуту это меня и вправду несколько озадачило, но сэр Родерик мне все объяснил.

– Боялся, что иначе вы можете нечаянно выдать его миссис Артроуз?

– Именно так, сэр. Ему хотелось принять все возможные меры предосторожности. Насколько я понял из его слов, сэр, он еще не пришел к окончательному заключению о психическом состоянии мистера Артроуза.

– Да, он все еще за ним наблюдает. Так вот, как я уже сказал, эта идея взошла на плодородной ниве его могучего интеллекта. Что вы скажете о нашем плане?

– На мой взгляд, он никуда не годится.

Я был потрясен. Я не верил своим ушам.

– Не годится?

– Нет, сэр.

– Но в случае с Бертой Симмонс, Джорджем Ланчестером и мистером Симмонсом он сработал без сучка и задоринки.

– Вполне допускаю, сэр.

– Тогда откуда эти пораженческие настроения?

– Просто интуиция, сэр, возможно, дело в том, что я привык действовать наверняка. Я не доверяю чересчур сложным схемам. На них никогда нельзя положиться. Как сказал поэт Бернс: «Ведь планы – и глупца, и мудреца – легко срываются по прихоти Творца».

Его поведение начинало меня раздражать, мне не нравилась его заносчивость. Я ожидал, что он благословит меня на подвиг, я ожидал услышать от него слова поддержки, а вместо этого он делает все, чтобы затупить мой боевой клинок. Я чувствовал себя, как ребенок, который прибежал к маме в расчете на похвалу и восхищение каким-то совершенным им поступком, а вместо этого получил хороший шлепок по заднему месту. Поэтому я с горячностью принялся возражать:

– Стало быть, вы полагаете, что этому вашему Бернсу наш план не понравился бы? Тогда передайте ему от меня, что он осел. Мы все продумали до мельчайших деталей. Мисс Уикем приглашает мистера Апджона на прогулку. Ведет его к озеру. Я стою на берегу и делаю вид, будто рассматриваю резвящихся в тростнике рыбок. Селедка в полной боевой готовности прячется за ближайшим деревом. После реплики мисс Уикем «Ой, смотрите!», сопровождаемой соответствующим жестом – она с девической непосредственностью взволнованно укажет на что-то в воде, – Апджон наклоняется взглянуть. Я его толкаю, Селедка ныряет, и дело сделано. Какие могут быть сомнения?

– Все это так, сэр. И все же интуиция мне подсказывает, что план не годится.

У Вустеров горячая кровь, и я уже собирался сказать ему со всей откровенностью, что я думаю о его чертовой интуиции, когда внезапно понял, почему он придирается к нашему плану. Зеленоглазое чудовище по имени зависть грызло его душу. Его раздражало, что не его мозг родил эту гениальную идею и план кампании разработан конкурирующей фирмой. Даже у великих людей есть свои слабости. Поэтому я удержался от саркастического замечания, уже готового сорваться с моих губ. Зачем сыпать ему соль на раны?

И все-таки я был на него сердит: когда человек и без того взвинчен и находится в состоянии крайнего нервного напряжения, нечего лезть к нему со всякими бернсами. Я не стал ему говорить, что наш план и так чуть было не сорвался, поскольку Апджон в Лондоне сбрил усы, из-за чего Селедка едва не отказался участвовать в операции. Он заявил, что вид голого пространства под носом у Апджона, широкого, точно русская степь, действует на него так же убийственно, как в далекие школьные годы, когда от одного взгляда на его верхнюю губу у него кровь стыла в жилах. Нам стоило немалых трудов снова поднять его боевой дух.

Но мы трудились на благодатной почве, потому что, хотя душа его какое-то время находилась в опасной близости к пяткам, тем самым ставя под сомнение его участие в операции, в три тридцать по Гринвичу он стоял на своем посту за заранее выбранным деревом, преисполненный решимости исполнить свой долг. Он выглянул из своего укрытия и, когда я бодро помахал ему рукой, вполне бодро помахал мне в ответ. Насколько я успел разглядеть, держался он молодцом.

Видимо, я пришел слишком рано, потому что ни исполнительницы главной женской роли, ни ее партнера еще не было видно. Я закурил сигарету и стал ждать их прихода, с удовлетворением отметив про себя, что погода как нельзя лучше подходит для предстоящего праздника на воде. Летом в Англии солнце нередко прячется за тучи, и с северо-востока то и дело налетает резкий холодный ветер, но сегодня был один из тех тихих знойных дней, когда от малейшего усилия на лбу выступают крупные бусинки пота, короче говоря, это был день, когда любой будет только рад, если его спихнут в озеро. «Очень освежает!» – воскликнет про себя Апджон, когда прохладная вода сомкнется над его головой.

Я принялся мысленно повторять свою роль, чтобы убедиться, что ничего не упустил, когда увидел, что ко мне приближается Уилберт Артроуз, а у его ног крутится Крошка. При виде меня пес, по своему обыкновению, с оглушительным гавканьем бросился в атаку, но, подбежав поближе и учуяв несравненный вустеровский аромат, тотчас же успокоился и дал мне возможность уделить внимание Уилберту, который, как я понял, хотел со мной поговорить.

Я заметил, что выглядит он неважно, казалось, он тоже проглотил тухлую устрицу, точь-в-точь как Селедка в день его прибытия в Бринкли. Было очевидно, что при всей придурковатости Филлис Миллс он тяжело переживает ее потерю, и я решил, что он пришел ко мне за утешением и сочувствием, которые я с радостью готов был ему предоставить. Я, впрочем, надеялся, что он будет краток и уберется восвояси до начала операции, потому что, когда труба протрубит атаку, лишние свидетели мне будут ни к чему. Когда спихиваешь кого-то в воду, ничто так не нервирует, как зрители, глазеющие на тебя из первых рядов партера.

Однако оказалось, что он пришел беседовать вовсе не о Филлис.

– Послушайте, Вустер, – сказал он. – Я недавно разговаривал с моей матерью.

– Вот как? – сказал я и сделал рукой легкий жест, означающий, что, если у него и впредь возникнет желание поговорить со своей матерью, весь дом в его полном распоряжении.

– Она сказала, что вы интересуетесь мышами.

– Что? Да, очень интересуюсь.

– И якобы вы пытались поймать мышь в моей спальне.

– Совершенно верно.

– Весьма благодарен вам за труд.

– Не стоит благодарности. Всегда рад помочь.

– Она сказала также, что вы тщательно обыскали мою комнату.

– Ну, вы понимаете, раз уж взялся за дело…

– Ну и как, нашли мышь?

– Нет, не нашел. Увы.

– А может быть, вы вместо мыши нашли там сливочник восемнадцатого века?

– Простите?

– Такой серебряный кувшинчик в форме коровы.

– Нет. А что, он лежал где-то на полу?

– Он был в ящике комода.

– В таком случае я и не мог его найти.

– Сейчас вы бы его уж точно не нашли. Его там нет.

– Нет?

– Нет.

– Вы хотите сказать – он пропал?

– Вот именно.

– Странно.

– Очень странно.

– Да, можно сказать, чрезвычайно странно, верно?

Я говорил с присущим Вустерам хладнокровием и не думаю, чтобы сторонний наблюдатель заметил, что ваш покорный слуга чем-то смущен, но могу заверить почтеннейшую публику: я был в полном смятении. Сердце мое подпрыгивало так, как не снилось ни Селедке, ни Меченому Макколу, и колотилось о ребра с глухим звуком, который наверняка был слышен в Маркет-Снодсбери. Даже гораздо менее проницательный человек без труда догадался бы, что произошло. Пропустив последнее экстренное сообщение и потому не зная счета в матче, папаша Глоссоп по-прежнему считал, что коровий сливочник – краденое имущество, которое Уилберт умыкнул во время очередной воровской вылазки. Поэтому, преисполненный похвального рвения, он – как и планировал – отправился на поиски в комнату Уилберта, и интуиция, развившаяся во время многолетних поисков туфли, привела его в нужное место. Я испытал горькие – но, увы, запоздалые – сожаления в том, что, увлекшись «операцией Апджон», не сообщил ему о последних событиях. В общем, тот самый случай, когда в романах восклицают: «Если б я только знал!»

– Хотел вас спросить, – сказал Уилберт. – Как, по-вашему, я должен поставить в известность миссис Траверс?

Хорошо, что я в тот момент курил именно тот сорт сигарет, которые придают человеку беззаботный вид, поэтому я сумел беззаботно, ну, скажем, почти беззаботно, ответить:

– Пожалуй, лучше не стоит.

– Почему?

– Это может ее огорчить.

– Она такая чувствительная натура?

– Да, чрезвычайно. На вид этого, правда, не скажешь, но внешность обманчива. На вашем месте я бы немного подождал. Возможно, выяснится, что эта штука там, куда вы ее положили, но не думали, что вы ее туда положили. Я хочу сказать, часто бывает так, что кладешь куда-то вещь, а думаешь, что положил ее совсем в другое место, а потом обнаруживаешь, что положил ее не туда, куда думал, а куда-то еще. Ну, вы меня понимаете…

– Нет, не понимаю.

– Просто нужно подождать, возможно, вы ее найдете.

– Думаете, сливочник вернется?

– Думаю.

– Как почтовый голубь?

– Вроде того.

– Вот как? – сказал Уилберт и повернулся, чтобы поздороваться с Бобби и Апджоном, которые только что подошли к лодочному причалу. Мне его манера показалась несколько странной, особенно это его «вот как?», но я был рад, что у него не возникло подозрения, будто эту чертову штуку взял я. Ему легко могло прийти в голову, что дядя Том, пожалев, что продал свое бесценное сокровище, нанял меня его похитить, как это нередко делают коллекционеры. Тем не менее я по-прежнему чувствовал себя весьма неуютно и подумал, что нужно не забыть сказать Родди Глоссопу, чтобы тот как можно скорее незаметно вернул сливочник на прежнее место.

Я перешел туда, где стояли Бобби и Апджон, и, хотя я не потерял присутствия духа и был настроен весьма решительно, не мог избавиться от ощущения, какое бывает, когда вместе с воздухом вдохнешь двойную порцию мотыльков. Я испытывал примерно те же чувства, как во время первого исполнения «Свадебной песни пахаря». Я имею в виду первое исполнение на публике, потому что в ванной-то я распевал ее чуть не каждый день.

– Привет, Бобби, – сказал я.

– Привет, Берти, – сказала она.

– Привет, Апджон, – сказал я.

Любой другой на его месте ответил бы: «Привет, Вустер», но он, по своему обыкновению, надулся и издал звук, который издает волк, которому защемило лапу капканом. Он сегодня явно не в духе, черт бы его побрал, подумал я.

Зато Бобби щебетала, как птичка.

– Берти, я только что рассказывала мистеру Апджону о большой рыбе, которую мы вчера здесь видели.

– А, ну да… очень большая рыба.

– Просто гигантская, верно?

– Удивительно крупная.

– Я привела мистера Апджона, чтобы и он на нее посмотрел.

– Правильно сделала. Она вам понравится, Апджон, вот увидите.

Я оказался прав: он был и в самом деле не в духе. В ответ он еще раз исполнил свое волчье ариозо.

– Ничего я смотреть не собираюсь, – сказал он, и я не в силах подыскать слова лучше, чем «брюзгливый», чтобы описать тон, которым он это произнес. – Мне сейчас нельзя выходить из дому – я жду звонка от моего адвоката.

– Ну, я бы не стал беспокоиться из-за каких-то адвокатов, – с сердечной улыбкой сказал я. – Все равно эти крючкотворы вам ничего хорошего не скажут. Им бы только языком молоть. Вы потом всю жизнь будете жалеть, что не увидели эту рыбину. Вы что-то сказали, Апджон? – любезно спросил я.

– Я сказал, мистер Вустер, что вы и мисс Уикем глубоко заблуждаетесь, если думаете, будто меня интересуют рыбы – большие или маленькие. Мне вообще не следовало отлучаться из дома. Я должен немедленно вернуться.

– Постойте, не уходите, – сказал я.

– Дождитесь рыбины, – сказала Бобби.

– Она вот-вот появится, – сказал я.

– С минуты на минуту, – сказала Бобби.

Наши глаза встретились, и я прочел в них, как в раскрытой книге: пора действовать. «В делах людей бывает миг прилива; он мчит их к счастью, если не упущен». Это не мои слова – Дживса. Бобби наклонилась над водой.

– Ой, смотрите! – закричала она, указывая на что-то пальцем.

Это, как я объяснил Дживсу, была та самая реплика, после которой Апджону полагалось тоже склониться над водой, тем самым облегчая мою задачу, но он и не думал никуда склоняться. Вы спросите, почему? Да потому, что невесть откуда появилась дуреха Филлис и пропела:

– Папа, тебя просят к телефону.

Апджон, как вы знаете, только того и ждал, его как ветром сдуло. Он почесал к дому с резвостью, достойной Крошки, который в это самое время носился по полю кругами, чтобы, как я понял, растрясти слишком обильный обед.

Теперь я начал понимать, что имел в виду поэт Бернс. Что может быть хуже, чем когда во время спектакля со сцены внезапно исчезает главное действующее лицо? Помню, мы играли «Тетку Чарлея» в городской ратуше Маркет-Снодсбери, благотворительный спектакль в фонд нового органа для местной церкви. Так вот, в середине второго акта у Китекэта Поттера-Перебрайта, исполнявшего роль лорда Фанкурта Баберли, пошла кровь из носа, и он убежал за кулисы.

Что касается меня и Бобби, то этот поворот событий заставил нас онеметь от неожиданности, у нас, как говорится, язык отнялся, однако у Филлис он продолжал работать как нельзя лучше.

– Я нашла эту прелестную кисулю в саду, – сказала она, и тут я впервые заметил, что на руках она держит кота Огастуса. Вид у него был весьма недовольный, и его можно понять. Ему смертельно хотелось продолжить сладкий послеобеденный сон, а она не давала ему уснуть, нашептывая на ухо всякий нежный вздор.

Филлис опустила кота на землю.

– Хочу познакомить его с Крошкой. Крошка обожает кошек, правда, мой сладенький? Поздоровайся с киской, мой ангелочек.

Я бросил взгляд на Уилберта Артроуза, мне было интересно, как он к этому отнесется. Мне казалось, что подобный монолог должен был загасить огонь любви в его груди, потому что – на мой взгляд – ничто так не охлаждает чувства, как сюсюканье. Но вместо того чтобы выразить отвращение, он жадно пожирал ее глазами и внимал ее словам, точно райской музыке. Очень странно, подумал я и только начал было размышлять о загадках человеческой души, как вдруг заметил некоторое оживление в окружающем меня пространстве.

Когда спущенный на землю Огастус свернулся клубком и впал в свое обычное сонное состояние, Крошка завершал десятый круг и собирался начать одиннадцатый. Увидев Огастуса, он остановился на всем скаку, широко улыбнулся, вывернул уши наизнанку, задрал хвост под прямым углом к своему длинному телу и с радостным лаем устремился вперед.

Разумеется, делать этого ни в коем случае не следовало. Даже самый дружелюбно настроенный кот, когда его внезапно будят посреди сладкой дремы, может проснуться в дурном настроении. А Огастус уже и так достаточно натерпелся от Филлис, которая вырвала его из объятий Морфея, чтобы притащить к озеру, а теперь весь этот шум и суета, когда он только что снова задремал, окончательно испортили ему настроение. Он злобно зашипел, издал истошный вопль, что-то коричневое и длинное пронеслось у меня между ног и рухнуло, увлекая меня за собой, в озерные глубины. Вода сомкнулась над моей головой, и на какое-то время я перестал понимать, где я и что со мной происходит.

Когда я вынырнул на поверхность, то оказалось, что мы с Крошкой не единственные любители купания. К нам присоединился Уилберт Артроуз, который прыгнул в воду, схватил пса за шиворот и теперь на приличной скорости буксировал его к берегу. И, по странному совпадению, в этот миг кто-то схватил за шиворот меня самого.

– Все в порядке, мистер Апджон, не волнуйтесь, все в по… А ты что здесь делаешь, Берти? – спросил Селедка, потому что это был он. Может быть, я ошибаюсь, но в его голосе мне послышалось раздражение.

Я выпустил изо рта около пинты Н₂О.

– Законный вопрос, – сказал я, задумчиво стряхивая с головы водяного жука. – Не знаю, знаком ли ты с поэтом Бернсом, но он сказал бы, что я оказался здесь по прихоти Творца.

Выбравшись на сушу, мы с громким хлюпаньем заковыляли в сторону дома под конвоем Бобби, словно наполеоновские гвардейцы после бегства из Москвы. Рядом с теннисным кортом нам встретилась тетя Далия, которая возилась у цветочного бордюра в своей знаменитой шляпе, удивительно похожей на корзину для рыбы. Она с изумлением вытаращила на нас глаза и после долгой паузы издала восклицание, едва ли уместное в присутствии дам – она, вне всякого сомнения, подцепила его во времена своих охотничьих подвигов. Облегчив душу, она спросила:

– Что творится в нашем бедламе? Сначала пробежал Уилберт Артроуз, мокрый до нитки, теперь вы двое, точно пара утопленников. Вы что, играли в водное поло не раздеваясь?

– Скорее участвовали в пляжном конкурсе красоты, – сказал я. – Но это долгая история, пожалуй, нам стоит поскорее вернуться в дом и надеть что-нибудь посуше, и уж потом вести с вами пространные беседы, хотя, – галантно прибавил я, – мы всегда получаем от них огромное удовольствие.

– А почему Апджон сух, как песок в пустыне Гоби? В чем дело? Он отказался вступить в ваш ватерпольный клуб?

– Ему нужно было срочно поговорить по телефону со своим адвокатом, – сказал я, и, оставив Бобби излагать подробности последних событий, мы захлюпали дальше. Вернувшись в комнату, я только-только успел сбросить промокшие доспехи и переодеться в сухой костюм из светлой фланели, когда раздался стук в дверь, и на пороге показались Селедка и Бобби.

Первое, что меня поразило, это отсутствие тоски, уныния и проч. на их лицах. Всего четверть часа назад по нашим надеждам и чаяниям был нанесен сокрушительный удар, и я ожидал увидеть их согбенными под бременем обрушившихся на них несчастий, однако оба они буквально светились радостью и излучали оптимизм. Я сперва подумал, что, с присущей им бульдожьей стойкостью, не позволяющей ни при каких обстоятельствах признать себя побежденными (качество, сделавшее англичан – и, разумеется, англичанок – такими, какие они есть), они решили не отказываться от прежнего плана и предпринять еще одну попытку.

Но на мой вопрос, так ли это на самом деле, они ответили отрицательно. Нет, сказал Селедка, у нас нет никаких шансов снова заманить Апджона на озеро, а Бобби добавила, что даже если это удастся, то все равно никакого проку не будет, я опять все испорчу.

Признаюсь, я был уязвлен.

– Что ты хочешь этим сказать – «все испорчу»?

– Ты опять раззявишь рот, запутаешься в собственных ногах и свалишься в воду, как сегодня.

– Прошу прощения, – сказал я, с трудом сохраняя тон, предписываемый английскому джентльмену в разговоре с представительницами противоположного пола, – но ты несешь несусветную чушь. Я не раззявливал рот и не путался в собственных ногах. Я был ввергнут в пучину вод в результате непреодолимых обстоятельств в лице неожиданно появившейся таксы, которая и сбила меня с ног. Если тебе обязательно нужно найти виноватого, так знай: виновата эта дура Филлис, которая приволокла Огастуса и публично назвала его прелестной кисулей. Естественно, он разозлился и не захотел вступать в дружеские отношения с несущимся на него псом.

– Совершенно справедливо, – сказал Селедка: он всегда был верным другом. – Берти не виноват, мой ангел. Что ни говори, но споткнуться о таксу в тысячу раз легче, чем о собаку любой другой породы из-за особенностей ее телосложения. Мне кажется, Берти сделал все, что мог.

– А мне не кажется, – сказала Бобби. – Впрочем, это уже не имеет значения.

– Верно, не имеет, – сказал Селедка, – потому что твоя тетушка предложила новый план, который ничуть не хуже ланчестер-симмонсовского, а может быть, даже лучше. Она вспомнила, что в свое время Боко Фиттлуорт пытался добиться расположения твоего дяди Перси, и ты храбро вызвался пойти и обругать дядю Перси самыми обидными словами, чтобы поджидающий за дверью Боко мог в нужный момент войти и вступиться за него и тем самым завоевать его расположение. Ты, наверное, помнишь этот случай?

Я вздрогнул. Еще бы мне не помнить!

– Она считает, что тот же план может сработать и с Апджоном, и, по-моему, она права. Ты же знаешь, как приятно сознавать, что у тебя есть преданный друг, человек, который не даст тебя в обиду, готов за тебя в огонь и в воду. Это очень трогает. И если прежде у тебя было предвзятое мнение об этом человеке, ты готов свое мнение изменить. Ты не сможешь сделать ничего, что повредит твоему бесценному другу. Именно такие чувства, Берти, начнет испытывать ко мне Апджон, если я вступлюсь за него и выражу свое сочувствие и поддержку в тот момент, когда ты начнешь поносить его самыми последними словами, какие только знаешь. Ты можешь почерпнуть неограниченный запас бранных слов от своей тети. Она же прежде охотилась, а охотники обязательно должны знать подобные выражения, чтобы вовремя подбодрить собак. Попроси ее составить для тебя список самых отборных.

– Да ему это ни к чему, – сказала Бобби. – Он и так помнит их все назубок.

– Разумеется. С такой тетушкой ты наверняка выучил все, что требуется, еще в пеленках. Вот, Берти, значит, сделаем так. Ты выбираешь момент, подходишь к Апджону, грозно нависаешь над ним…

– …когда он сидит, скорчившись, на стуле…

– …ты грозишь ему пальцем и начинаешь честить его на все корки. Согбенный под тяжестью оскорблений, он ждет, чтобы какой-нибудь истинный друг в беде вступился за него и прекратил эту страшную пытку, и тут вхожу я и заявляю, что все слышал. Бобби настаивает, что я должен тебе как следует двинуть, но думаю, у меня не получится. Воспоминание о нашей давней дружбе не позволит мне нанести удар. Я просто отчитаю тебя как следует. «Вустер, – скажу я. – Я потрясен. Потрясен и возмущен. Не могу понять, как ты можешь так разговаривать с человеком, которого я всегда уважал и которым всегда восхищался, с человеком, под руководством которого я провел в приготовительной школе счастливейшие годы моей жизни. Как ты мог так забыться, Вустер». После чего ты незаметно исчезаешь, раздавленный стыдом и угрызениями совести, а Апджон смущенно благодарит меня и говорит, что, если он что-то может для меня сделать, мне достаточно лишь намекнуть ему, что именно.

– Я все-таки думаю, что ты должен ему двинуть.

– Завоевав таким образом его любовь…

– Это повысит кассовый успех спектакля.

– …завоевав таким образом его любовь, я наведу разговор на судебный иск.

– Хорошая плюха по носу была бы совсем не лишней.

– Я скажу, что мне на глаза попался сегодняшний номер «Рецензий по четвергам» и что я вполне могу понять его желание оштрафовать журнал на кругленькую сумму, но! «Не забудьте, мистер Апджон, – скажу я, – что, когда еженедельная газета теряет значительную сумму денег, газете эти деньги нужно как-то восполнить, и восполнять их будут за счет увольнения молодых сотрудников редакции. Ведь вам не хотелось бы, чтобы я лишился работы, мистер Апджон?» Тут он спросит: «А разве вы работаете в «Рецензиях по четвергам»?» – «В настоящее время – да, – скажу я. – Но если вы возбудите этот иск, мне придется торговать карандашами на улице». Это самый важный момент. Взглянув ему в глаза, я вижу, что он думает о пяти тысячах фунтов, и мгновение, вполне естественно, колеблется. Но потом лучшая сторона его натуры берет верх. Его взгляд смягчается. На глазах выступают слезы. Он сжимает мою руку. Он говорит, что не хуже любого мог бы найти, на что истратить эти пять тысяч фунтов, но никакие деньги в мире не в состоянии заставить его нанести вред человеку, который столь стойко защищал его от этого негодяя Вустера, и в завершающей сцене мы идем вместе в буфетную Макпалтуса выпить по бокалу портвейна, возможно, даже обнявшись, и тем же вечером он пишет письмо своему адвокату с просьбой отозвать иск. У кого есть вопросы?

– У меня, во всяком случае, нет. Ведь он не знает, кто написал рецензию. Статья не подписана.

– Слава Главному, который строго следит, чтобы молодые не ставили подписи под заметками.

– По-моему, наш сценарий безупречен. Он вынужден будет отозвать иск.

– Честно говоря, и я так считаю. Теперь остается выбрать время и место, и Берти может приступать.

– Мне кажется, лучше всего действовать немедленно.

– Но сперва нужно найти Апджона.

– Он в кабинете мистера Траверса. Я видела его через стеклянную дверь, когда шла по саду.

– Превосходно. Тогда, Берти, если ты готов…

Вы, вероятно, заметили, что во время этого диалога я не проронил ни слова. Дело в том, что я оцепенел от предстоящего мне ужаса. В том, что этот ужас неизбежен, у меня не было ни малейшего сомнения, ибо там, где любой другой встретил бы это предложение твердым nolle prosequi[11], я был связан по рукам и ногам кодексом фамильной чести Вустеров, не позволяющим, как всем известно, бросить друга детства в беде. Если для того, чтобы спасти его от необходимости зарабатывать себе на жизнь продажей карандашей на улице (хотя, мне кажется, что торговля апельсинами – гораздо более прибыльное занятие), необходимо размахивать пальцем перед носом у Обри Апджона и обзывать его последними словами, я буду размахивать пальцем и произносить соответствующие слова. В результате этого страшного испытания мои волосы побелеют до самых корней, а от меня останется лишь жалкая тень, но я должен через все это пройти. Почему? А потому что потому! Кончается на «у», как мы любили отвечать в детстве.

Так что я просто сказал: «Ладно» – довольно хриплым голосом и попытался не думать о том, как выглядит лицо Апджона без усов. Дело в том, что я буквально цепенел при мысли о голой верхней губе, которой он – еще во время оно – отвратительно подергивал во время разговора. Я смутно припоминаю, что по пути на арену Бобби назвала меня своим маленьким героем, а Селедка заботливо осведомился, не сел ли у меня голос, но никакие восторги по поводу геройства и заботы о голосовых связках не могли восстановить душевного равновесия Бертрама Вустера. Короче говоря, когда я повернул ручку двери и нетвердой походкой вошел в кабинет, я чувствовал себя как робкий новичок, выходящий на ринг против чемпиона в тяжелом весе. Я был не в силах забыть, что Обри Апджон, которому в течение многих лет приходилось усмирять разъяренных родителей и крутой нрав которого стал притчей во языцех в Брамли-он-Си, так вот, Обри Апджон не из тех, кто позволит безнаказанно размахивать пальцем у себя перед носом.

Во время моих приездов в Бринкли-Корт я редко заходил в кабинет дяди Тома, потому что он всякий раз хватал меня за рукав и начинал бубнить про старинное серебро, зато если мы встречались в нейтральных водах, он иногда касался и других тем, поэтому я исходил из принципа, что самому лучше не нарываться. Прошло больше года с тех пор, как я последний раз навещал его святилище, и я успел забыть, что его кабинет поразительно похож на берлогу Обри Апджона в Малверн-Хаусе. Вот почему, увидев Апджона за письменным столом, совсем как в прежние годы, когда он посылал за мной, чтобы в очередной раз вернуть на кремнистую стезю добродетели, я почувствовал, что остатки мужества окончательно покинули меня. К тому же я вдруг обнаружил изъян в разработанной нами схеме, а именно: нельзя просто так ввалиться в комнату и начать осыпать человека скверными словами ни с того ни с сего; надо сперва как-то подготовить почву. Иначе говоря, необходим хоть какой-то предварительный обмен репликами, как на официальных переговорах.

– Привет! – сказал я. Такое вступление показалось мне ничуть не хуже любого другого. Думаю, что все государственные деятели примерно так начинают ответственные встречи, проходящие в сердечной и дружественной обстановке. – Читаете? – спросил я.

Он оторвался от книги – я успел заметить, что это роман мамаши Артроуз – и слегка дернул верхней губой.

– Вам не откажешь в наблюдательности, Вустер. Я и в самом деле читаю.

– Интересная книжка?

– Чрезвычайно. Жду не дождусь, когда смогу без помех продолжить чтение.

Я человек очень чуткий и тотчас понял, что обстановка на предстоящих переговорах будет далека от сердечности. Ни в его словах, ни во взгляде, который он на меня бросил, не было ничего похожего на дружбу. Всем своим видом он, казалось, хотел сказать, что я занимаю в комнате пространство, которое может быть использовано с гораздо большей пользой.

Тем не менее я продолжил артподготовку:

– Я вижу, вы сбрили усы.

– Сбрил. Надеюсь, вы не считаете, что это была ошибка?

– Вовсе нет. Я сам в прошлом году отрастил усы, но потом пришлось от них избавиться.

– В самом деле?

– Под давлением общественного мнения.

– Понятно. Что ж, с удовольствием послушал бы ваши воспоминания, Вустер, но в данный момент я жду звонка от моего адвоката.

– Я думал, вы уже.

– Простите?

– Тогда, на озере, вы уже ходили разговаривать с адвокатом.

– Пока я шел к телефону, ему надоело ждать, и он повесил трубку. Напрасно я позволил тогда мисс Уикем увести меня из дома.

– Она хотела показать вам большую рыбину.

– Это я понял.

– Кстати, о рыбе. Вы, я думаю, не ожидали встретить здесь Селедку?

– Какую селедку?

– Сельдинга.

– А, Сельдинга, – сказал он, и в его голосе я не уловил даже тени интереса. Разговор начал вянуть, и тут распахнулась дверь и в комнату впорхнула дуреха Филлис – видно было, что она прямо-таки подпрыгивает от нетерпения.

– Ах, простите, – пролепетала она. – Ты занят, папа?

– Нет, дорогая.

– Могу я с тобой кое о чем поговорить?

– Разумеется. Прощайте, Вустер.

Я понял, к чему он клонит. Мое присутствие нежелательно. Мне ничего не оставалось, как исчезнуть через стеклянную дверь, и как только я оказался в саду, на меня пантерой набросилась Бобби.

– Какого дьявола, Берти? – сказала она театральным шепотом. – Что за ахинею ты нес про какие-то усы? Я думала, он давно уже погребен под грузом оскорблений.

Я возразил, что Апджон пока не дал мне повода перейти к делу.

– Какого еще, черт тебя побери, повода?

– А такого. Должен же я как-то повернуть разговор в нужном направлении, верно?

– Дорогая, я понял, что Берти имеет в виду, – сказал Селедка. – Ему требуется…

– Point d’appui[12].

– Чего? – спросила Бобби.

– Ну, вроде исходного рубежа для атаки.

Она возмущенно фыркнула.

– А по-моему, он просто трусливый червяк. У него ноги похолодели от страха.

Мне ничего не стоило поставить ее на место, обратив внимание на тот факт, что у червяка не может быть ног – ни холодных, ни раскаленных докрасна, только неохота было с ней препираться.

– Убедительная просьба, Селедка, – с ледяным достоинством произнес я, – попроси свою приятельницу во время дискуссии держаться в рамках приличий. Ничего у меня не похолодело. Я храбр, как лев, и готов на ратный подвиг. Просто пока я ходил вокруг да около, ввалилась Филлис и заявила, что ей нужно поговорить с Апджоном.

Бобби снова фыркнула – на это раз безнадежно.

– Ну, это надолго. Нет никакого смысла ждать.

– Согласен, – сказал Селедка. – Операция временно откладывается, Берти, мы тебя известим о времени и месте следующего забега.

– Спасибо, – сказал я, и они ушли.

Я все еще стоял, погруженный в мысли о печальной судьбе, которая ожидает бедного Селедку, когда на горизонте показалась тетя Далия. До чего же я был рад ее видеть! Возможно, подумал я, она пришла, чтобы помочь и утешить, поскольку, подобно женщине из того стихотворения, она хотя и кажется порой грубоватой «в минуты счастья и покоя», но вы всегда можете рассчитывать на ее сочувствие, когда на вас наваливаются жизненные невзгоды.

Как только она подгребла поближе, мне показалось, что и ее чело омрачено тенью тревоги. И я не ошибся.

– Берти, – сказала она, возбужденно размахивая садовой лопаткой. – Знаешь, что я тебе скажу?

– Нет. Что?

– А вот что, – сказала престарелая родственница, и с ее уст сорвалось односложное восклицание, из тех, что издают охотники при виде своры гончих, преследующих зайца. – Эта дуреха Филлис только что обручилась с Уилбертом Артроузом!

Ее слова прозвучали как гром среди ясного неба. Не скажу, чтобы мне показалось, будто меня хватили обухом по голове, но я был потрясен. И то сказать: любимая тетушка из кожи вон лезет, чтобы ее крестница не угодила в лапы нью-йоркского плейбоя, и вдруг выясняется, что все ее благие намерения псу под хвост, как тут сыну ее покойного брата не содрогнуться от сострадания и жалости?

– Не может быть, – сказал я. – Кто вам это сказал?

– Она и сказала.

– Сама?

– Лично. Прискакала ко мне вприпрыжку, хлопая в ладошки от радости, и заблеяла: «Ах, дорогая миссис Траверс, я так счастлива, так счастлива». Безмозглая курица! Я чуть не треснула ее по башке лопаткой. Мне и прежде казалось, что у нее не все дома, но теперь я уверена, что там просто ни души.

– Но как это случилось?

– Все вышло из-за того, что ее пес свалился в воду.

– Верно, он искупался вместе со всеми. Но какое это имеет…

– Уилберт Артроуз прыгнул в озеро и спас его.

– Пес прекрасно мог выбраться на берег и сам. Он, собственно, уже плыл к берегу безукоризненным австралийским кролем.

– Но Филлис, с ее куриными мозгами, этого понять не в состоянии. В ее глазах Уилберт Артроуз – герой, который спас ее собаку от неминуемой гибели в водной пучине. И поэтому она выйдет за него замуж.

– Но как это можно – выйти замуж за человека лишь потому, что он спас твою таксу?

– Можно, если ты Филлис.

– Мне это кажется просто невероятным.

– Как и любому нормальному человеку. Но это так. Для меня девушки вроде Филлис Миллс – раскрытая книга. Как ты знаешь, я четыре года была владелицей и редактором еженедельного женского журнала. – Она имела в виду периодическое издание «Будуар элегантной дамы», где под рубрикой «Для мужей и братьев» была некогда опубликована моя статья, или, скорее, заметка «Что носит хорошо одетый мужчина». Недавно журнал продали какому-то простофиле из Ливерпуля, и дядя Том был просто на седьмом небе от счастья, потому что именно ему приходилось все эти годы оплачивать счета.

– Вряд ли ты регулярно читал мой журнал, – продолжала она, – и, возможно, не знаешь, что в каждом номере мы публиковали по небольшому рассказу. Так вот, в семидесяти процентах этих рассказов герой завоевывал сердце девушки, спасая ее собаку, кошку, канарейку или какую-нибудь иную живность, принадлежащую его пассии. Хотя не Филлис писала все эти рассказы, она вполне бы могла их написать, потому что именно так работает ее мозг. Когда я говорю «мозг», – добавила моя дражайшая родственница, – я имею в виду ту четверть чайной ложки серого вещества, которую удалось бы извлечь из ее головы в результате глубинного бурения. Бедная Джейн!

– Бедная кто?

– Ее мать. Джейн Миллс.

– А, ну да. Она была вашей подругой, вы рассказывали.

– Самой близкой из всех, она часто говорила мне: «Далия, если я умру раньше тебя, ради всего святого, пригляди за Филлис, не дай ей выскочить замуж за какого-нибудь ужасного типа. По-моему, она только об этом и думает. Девушки почему-то всегда только о том и думают», – сказала она, и я поняла, что она вспомнила своего первого мужа, негодяя, каких свет не видал, с которым она хлебнула немало горя, пока он, пьяный, не нырнул в один прекрасный день в Темзу, да так и не вынырнул. «Умоляю, останови ее», – сказала она, и я ответила: «Джейн, можешь на меня положиться». И вот теперь это случилось.

Я попытался ее утешить:

– Вам не в чем себя упрекнуть.

– Нет, есть.

– Это не ваша вина.

– Я пригласила Уилберта Артроуза.

– Как всякая хорошая жена, вы хотели помочь дяде Тому.

– Я позволила приехать Апджону, который подстрекал Филлис к этому замужеству.

– Верно, это Апджон во всем виноват.

– И я так считаю.

– Если бы не его тлетворное влияние – кажется, так это называется, – Филлис осталась бы холостой, или незамужней, или как там правильно… «Ты виновен, Апджон!» – вот единогласный вердикт присяжных. Ему должно быть стыдно за то, что он сделал.

– И я так ему и скажу! Я бы не пожалела десятки, чтобы Апджон оказался сейчас здесь.

– Можете получить его даром. Он в кабинете дяди Тома.

Ее лицо вспыхнуло от радости.

– В самом деле? – Она набрала полные легкие воздуха. – АПДЖОН! – взревела она, точно пастух, скликающий овец на бескрайних просторах Аравийской пустыни.

Я на всякий случай решил ее предостеречь:

– Смотрите, престарелая родственница, как бы у вас снова не поднялось давление.

– Оставь в покое мое давление. Не трогай его, и я тебя не трону. АПДЖОН!

Он показался в проеме стеклянной двери, вид у него был неприступный и суровый, точь-в-точь как во время наших задушевных бесед в Малверн-Хаусе, в которых мне приходилось участвовать отнюдь не по своей воле (обычно он посылал за мной со словами: «Я хотел бы видеть Вустера в моем кабинете сразу же после утренней молитвы»).

– Кто здесь так ужасно кричит? А, это вы, Далия.

– Да, это я.

– Вы хотели меня видеть?

– Да, но не в том виде, как сейчас. Я бы хотела видеть вас со сломанным позвоночником, с переломанными ногами, сплошь покрытого язвами проказы.

– Но, дорогая Далия!

– Я вам не дорогая Далия. Я огнедышащий вулкан! Вы видели Филлис?

– Она ушла от меня минуту назад.

– Она вам рассказала?

– Про то, что собирается замуж за Уилберта Артроуза? Разумеется.

– И вы, конечно, рады-радешеньки?

– Конечно, рад.

– Ах, вы рады! Ну еще бы, ведь ваше заветное желание – выдать несчастную девушку с бараньими мозгами за человека, взрывающего бомбы со зловонным газом в ночных клубах и крадущего серебряные ложки со стола, человека, который уже развелся с тремя женами и который, если только полиция не будет хлопать ушами, закончит свои дни на каторжных работах в нью-йоркской тюрьме Синг-Синг. При условии, конечно, что его прежде не упекут в желтый дом. Прямо сказочный принц, а не жених!

– Я вас не понимаю.

– Значит, вы просто осел.

– Ну, знаете ли! – сказал Апджон, и в голосе у него зазвучал металл. Видно было, что ее тон, далеко не любезный, и ее слова, которым явно не хватало сердечности, его разозлили. Еще немного – и он прикажет ей в наказание переписать десять раз «Отче наш» или велит нагнуться и всыплет полдюжины горячих бамбуковой тростью. С директорами приготовительных школ шутки плохи.

– Завидная участь для дочери Джейн. Бродвейский Уилли!

– Бродвейский Уилли?

– Именно так зовут его в кругах, где он вращается и куда он вскоре введет Филлис. «Познакомьтесь с моей новой подружкой», – представит он ее своим забулдыгам-приятелям, после чего, как дважды два, научит делать бомбы со зловонным газом, а дети – если у них когда-нибудь будут дети – с пеленок овладеют искусством шарить по карманам. И в ответе за это будете вы, Апджон!

Мне очень не нравилось выражение его лица. Должен признать, что престарелая родственница устроила первоклассное представление, слушать ее было одно удовольствие, но тут Апджон задергал верхней губой, а на лице его появилось выражение злорадного удовлетворения, точь-в-точь как в далекие школьные годы, когда ему удавалось обнаружить брешь в моих показаниях во время очередного разбирательства в его кабинете. Мне вспомнился один из таких случаев, когда я разбил крикетным мячом стекло в гостиной. Для меня было ясно как день, что он приготовился разделать мою дражайшую родственницу под орех, чтобы она навсегда зареклась впредь с ним связываться. Я не знал, как именно он собирается это сделать, но не сомневался, что так оно и будет.

И я оказался прав. Его верхняя губа меня не обманула.

– С вашего позволения, мне хотелось бы вставить пару слов, дорогая Далия, – сказал он. – Мне кажется, тут явное недоразумение. Вы, по-видимому, считаете, что Филлис выходит за младшего брата Уилберта – Уилфреда, доставившего столько огорчений своим близким, печально знаменитого плейбоя, известного, как вы справедливо заметили, среди своих беспутных друзей под кличкой Бродвейский Уилли. Согласен, Уилфред совершенно неподходящий жених для моей падчерицы, что он уже доказал тремя предшествующими браками, но я ни от кого еще не слышал дурного слова про Уилберта. Немного найдется молодых людей, которые снискали бы такое всеобщее уважение. Он преподает в одном из самых знаменитых американских университетов, сейчас он в отпуске и приехал в нашу страну для научной работы. Он специалист по романским языкам.

Скажите сразу, если я уже рассказывал вам эту историю. Скорее всего рассказывал. Как-то раз, в Оксфорде, я болтал на берегу реки с некоей барышней, имени которой я не могу сейчас вспомнить, как вдруг послышался громкий лай, и огромная псина, смахивающая на собаку Баскервилей, стала галопом приближаться ко мне, явно с целью нанесения тяжелых увечий, что совершенно не входило в мои ближайшие планы. Я уже приготовился предать свою душу на милость Господа и размышлял о том, что сейчас из моих новых брюк вырвут на тридцать шиллингов шерстяной фланели, как вдруг девушка, подпустив собаку на расстояние, с которого можно было разглядеть цвет глаз этой ужасной твари, с удивительным присутствием духа раскрыла яркий японский зонтик прямо перед мордой животного. Пес испуганно взвизгнул, сделал тройное заднее сальто и навсегда исчез из моей жизни.

Я об этом так подробно рассказываю потому, что, за исключением тройного заднего сальто, реакция тети Далии на это сообщение была точь-в-точь как у вышеупомянутой псины на японский зонтик. Позже тетушка призналась, что испытала такое же ощущение, как некогда во время охоты, когда она скакала верхом по вспаханному полю после сильных дождей и из-под копыт лошади едущего впереди охотника вылетели три фунта мокрой глины и попали ей прямо в физиономию.

Она сделала судорожное глотательное движение, точно бульдог, который пытается проглотить бифштекс, размеры которого во много раз превышают ширину его грудной клетки.

– Вы хотите сказать, что их двое?

– Совершенно верно.

– И Уилберт не тот из них, про которого я думала?

– Вы абсолютно верно представили себе ситуацию. Теперь вы согласитесь со мной, дорогая Далия, – сказал Апджон с тем видимым удовольствием, с которым объявлял, представив предварительно неопровержимые доказательства моей вины: «Это твоей рукой, Вустер, был пущен крикетный мяч», – теперь вы согласитесь, что ваше беспокойство, которое, разумеется, делает вам честь, было совершенно напрасным. О лучшем муже для Филлис нельзя и мечтать. У Уилберта есть все: прекрасная внешность, ум, характер… и отличное будущее, – добавил он, размазывая слова языком по небу, точно марочный портвейн. – Состояние его отца, насколько я знаю, превышает двадцать миллионов долларов, а Уилберт – его старший сын. Да, я весьма доволен, весьма…

В этот миг зазвонил телефон, и, крикнув «Ага!», он бросился обратно в комнату, точно кролик в родную нору.

После того как Апджон исчез со сцены, престарелая родственница минуту-другую была не в силах произнести ни слова. Но вот она снова обрела дар речи.

– Это же просто верх глупости! – возопила она, если только «возопить» достаточно выразительное слово. – На свете миллион разных имен, но эти идиоты Артроузы называют одного сына Уилбертом, а другого Уилфредом, и при этом оба откликаются на Уилли. Только голову людям морочат. Надо все-таки соображать!

Я снова сказал ей, чтобы она не распалялась, а лучше подумала о своем давлении, но она и на этот раз не пожелала меня слушать, пообещала оторвать мне башку и сварить на медленном огне.

– Как тут не распалиться, ведь этот самодовольный индюк Обри Апджон отчитал меня, словно прыщавого школяра, который шаркал ногами в церкви.

– Удивительно, – сказал я, пораженный неожиданным совпадением. – Он однажды устроил мне разнос как раз за это. И у меня тогда были прыщи.

– Надутый осел!

– Недаром говорят, что нет ничего нового под солнцем.

– Какого дьявола он вообще здесь делает? Я его не приглашала.

– Вот и выставьте его. Я вам это давно предлагал. «Возьмите его и бросьте в тьму внешнюю, там будет плач и скрежет зубов».

– И брошу, если он снова вздумает мне дерзить.

– Я гляжу, с вами сегодня шутки плохи.

– Уж это точно. Господи! Опять он!

И в самом деле – на лужайку снова выкатился О. Апджон. Только он уже не светился самодовольством, столь разозлившим мою родственницу. Лик его был ужасен – казалось, то, что ему сообщили по телефону, пробудило в нем доселе спавшего демона.

– Далия! – возопил он (пусть будет еще раз «возопил»). Демон, давно уже активно бодрствующий в тете Далии, тоже сделал стойку. Она метнула на Апджона суровый взгляд, точно на проштрафившегося пса из своры гончих охотничьего клуба «Куорна» или «Пайтчли».

– Что еще?

Теперь уже Апджон – как недавно тетя Далия – потерял дар речи. В этот летний день все только и делали, что теряли и снова обретали этот важнейший из даров.

– Я разговаривал по телефону с моим адвокатом, – после неловкой паузы произнес он. – До этого я просил его навести справки и узнать имя автора той клеветнической заметки в «Рецензиях по четвергам». Он только что сообщил мне, что это дело рук моего бывшего ученика Реджинальда Сельдинга.

Он помолчал, давая нам возможность осознать сказанное им, и когда мы осознали, сердце у нас упало. Вернее, это у меня упало. Тетя Далия и бровью не повела. Она только почесала подбородок садовой лопаткой и сказала:

– В самом деле?

Апджон растерянно заморгал – видно, ждал от нее большего понимания и сочувствия.

– Это все, что вы можете сказать по этому поводу?

– Все.

– Ах так. Видите ли, я возбудил судебный иск против газеты и требую возмещения нанесенного мне ущерба. В этой связи я не желаю оставаться под одной крышей с Реджинальдом Сельдингом. Если он не покинет этот дом, его покину я.

Воцарилась тишина – так тихо бывает в центре циклона перед тем, как он вдарит и пойдет крушить все, что попадется под горячую руку. Казалось, тишина пульсирует. Да, пожалуй, это слово вполне подходит. «Наэлектризованная» тоже годится. Впрочем, если вы назовете наступившую тишину «зловещей» – я возражать не стану. От подобной тишины мороз пробегает по коже и волосы на ногах встают дыбом, пока вы стоите и ждете, что вот сейчас шарахнет. Я видел, что тетя Далия начала раздуваться, как пузырь жевательной резинки, и человек, не столь благоразумный, как Бертрам Вустер, мог бы посоветовать ей подумать о своем давлении.

– Вы что-то сказали? – спросила она.

Он повторил основные тезисы.

– Вот как? – сказала она, и тут пузырь с треском лопнул. Должен заметить, Апджон сам напросился. Моя тетушка – добрейшая душа, таких мало на свете, но, если ее разозлить, она напускает на себя высокомерный вид великосветской дамы, и перед ее гневом пасуют отважнейшие из отважных. При этом ей не требуется, как другим, лорнет, чтобы указать человеку его истинное место, она прекрасно повергнет вас в прах и невооруженным глазом. – Вот как? – сказала она. – Стало быть, я теперь должна согласовывать с вами список моих гостей? У вас хватает смелости, точнее…

Я почувствовал, что она нуждается в помощи.

– Наглости, – подсказал я.

– …наглости указывать, кого мне принимать в моем доме? У вас хватает..

– …нахальства…

– …хватает бесстыдства, – поправила она, и я мысленно вынужден был признать, что так сильнее, – указывать мне, кто имеет право проживать в Бринкли-Корте, а кто нет? Что ж, если вы не в состоянии дышать одним воздухом с моими друзьями, скатертью дорога. Полагаю, что в «Безрогом быке» в Маркет-Снодсбери вам будет удобнее.

– Об этой гостинице неплохо отзываются в «Справочнике автомобилиста», – вставил я.

– Хорошо, я уеду, – сказал Апджон. – Немедленно же переберусь в гостиницу. Надеюсь, вы будете так добры и велите дворецкому упаковать мои вещи.

Он решительно зашагал прочь, а она вошла в кабинет дяди Тома, все еще возмущенно фыркая, и я последовал за ней. Она позвонила, и на пороге появился Дживс.

– Дживс? – удивилась тетушка. – Я звонила, чтобы позвать…

– У сэра Родерика сегодня выходной, мадам.

– В таком случае, Дживс, может быть, вы соберете вещи мистера Апджона? Он нас покидает.

– Хорошо, мадам.

– А ты, Берти, отвезешь его в Маркет-Снодсбери.

– Ладно, – сказал я, и хотя мне это поручение было не слишком-то по душе, мне еще меньше хотелось перечить взрывоопасной родственнице в ее нынешнем состоянии духа.

Девиз Вустеров – безопасность прежде всего.

От Бринкли-Корта до Маркет-Снодсбери рукой подать, поэтому, высадив Апджона у дверей «Безрогого быка», я покатил обратно к дому. Не скажу, чтобы мы расстались друзьями, но в общении с Апджоном есть одно преимущество – распрощавшись, уже не переживаешь, как он и что с ним, и если бы у меня не болела душа за Селедку, положение которого рисовалось мне все более и более безнадежным, я был бы вполне доволен жизнью.

Мне плохо верилось, что Селедке удастся без потерь выйти из сложной ситуации, в которую он угодил, точно кур в ощип. Во время нашей короткой поездки мы с Апджоном не обмолвились ни словом, но краем глаза я успел заметить, что вид у него самый суровый и решительный и что запас человеколюбия в его душе израсходован на несколько лет вперед. Я не видел никакой возможности заставить его изменить решение.

Я поставил машину в гараж и прошел в кабинет тети Далии убедиться, что она остыла после жаркой баталии и не представляет опасности в пожарном отношении – меня все еще беспокоило ее давление. Я не мог допустить, чтобы любимая тетушка сгорела, как стог сена в сухую погоду.

В кабинете ее не оказалось – как я узнал позже, она удалилась в свою комнату, чтобы натереть виски одеколоном и проделать дыхательную гимнастику йогов, зато я обнаружил там Бобби, и не одну, а в обществе Дживса. Я видел, как Дживс передал ей какой-то большой конверт, на что она сказала: «Я вам так благодарна, Дживс, вы спасли человека от гибели», – на что он ответил: «Не стоит благодарности, мисс». Я, честно говоря, не понял, в чем дело, да и некогда было разбираться.

– А где Селедка? – спросил я и с удивлением заметил, что Бобби приплясывает по комнате, издавая время от времени ликующие крики, напоминающие вопли ночных животных в джунглях.

– Где Реджи? – переспросила она, на секунду прервав свой дикарский танец. – Он пошел прогуляться.

– А он знает, что Апджону известно, кто написал статью?

– Да, твоя тетя ему все рассказала.

– По-моему, нам нужно собраться и обсудить план действий.

– Ты насчет этого иска о клевете? Апджон нам больше не страшен. Он лишился речи.

Я ничего не мог понять. Похоже, барышня задумала поиграть со мной в шарады. Я решил обратиться к более надежному источнику:

– Что это значит, Дживс? Апджон что – утратил способность говорить?

– Нет, сэр.

– Тогда что за бред несет эта рыжая бестия?

– Мисс Уикем имеет в виду отпечатанный на машинке текст речи, которую мистер Апджон должен произнести завтра перед учениками средней школы в Маркет-Снодсбери, сэр.

– Так, значит, у него пропал текст?

– Именно так, сэр.

Я вздрогнул от страшной догадки.

– Не хотите же вы сказать…

– Именно это он и хочет сказать, – произнесла Бобби и вернулась к хореографическим экзерсисам в лучших традициях русского балета. – Твоя тетя попросила Дживса упаковать чемоданы Апджона, и первое, что попалось ему на глаза, была речь Апджона. Он сунул ее в карман и принес мне.

Такого я от него не ожидал.

– Ну, Дживс, это уж… признаюсь.

– Я полагал, что это наилучший выход, сэр.

– И правильно полагал, – сказала Бобби, исполняя па-де-что-то-там из балета Нижинского. – Либо Апджон согласится закрыть дело о клевете, либо не получит назад эти, как он их называет, тезисы, без которых он не в состоянии издать ни звука. Ему придется согласиться на наши условия, чтобы вернуть свои бумажки. Верно, Дживс?

– Мне кажется, мисс, у него нет иного выхода.

– Разве что стоять на сцене и беззвучно открывать рот, как щука. Он у нас в руках.

– Так-то оно так, да вот только…

Мне не хотелось этого говорить. Я ни за что не стал бы отравлять юной деве миг душевного восторга, если бы не одно соображение.

– Я прекрасно понимаю ход ваших мыслей. Тетя Далия упоминала, что Апджон теряет свое хваленое красноречие, если перед ним не лежит печатный текст; но что, если он скажется больным и не придет на выступление?

– Он этого не сделает.

– Я бы именно так и поступил.

– Но ты же не хочешь, чтобы тебя выдвинули кандидатом консерваторов в дополнительных выборах от Маркет-Снодсбери. А Апджон хочет, и для него жизненно важно предстать завтра перед широкими массами и произвести хорошее впечатление, поскольку у половины членов избирательной комиссии сыновья учатся в этой школе, и они придут лично убедиться, что он собой представляет как оратор. Прежний кандидат страдал сильным заиканием, а они обнаружили это, только когда пришло время выступать перед избирателями. Так что они боятся снова промахнуться.

– Теперь понятно, – сказал я, вспомнив, что тетя Далия рассказывала мне о политических амбициях Апджона.

– Значит, дело в шляпе, – сказала Бобби. – Его будущее зависит от этой речи, у него ее нет, а у нас она есть. Вот от этого и будем плясать.

– Но как ему об этом сообщить?

– Мы уже все продумали. Он должен позвонить с минуты на минуту, чтобы узнать, куда делся текст. Когда он позвонит, ты подойдешь к телефону и изложишь ему наши условия.

– Я?

– Разумеется.

– Но почему я?

– Дживс считает, что ты – лучший кандидат.

– От вас я этого не ожидал, Дживс! А почему не Селедка?

– Мистер Апджон не разговаривает с мистером Сельдингом, сэр.

– Подумай, что произойдет, когда он услышит по телефону голос Реджи. Он просто бросит трубку, и все придется начинать сначала. Тогда как тебя он выслушает с глубочайшим вниманием.

– Но, черт побери…

– Как бы там ни было, Реджи пошел прогуляться, и его здесь нет. Почему с тобой всегда так трудно, Берти? Твоя тетя говорит, что ты с детства такой. Когда тебе давали овсянку на завтрак, ты всегда топорщился, как еж, и упирался, точно Ионова ослица в Библии.

Этого я не мог пропустить незамеченным. Всем известно, что в школе я получил приз за знание Священного Писания.

– Валаамова ослица. Иона – это тот парень с китом. Дживс!

– Сэр?

– Разрешите наш спор – ведь это Валаамова ослица объявила nolle prosequi?

– Да, сэр.

– Я же тебе говорил, – сказал я Бобби и непременно стер бы ее в порошок, если бы в этот момент не зазвонил телефон и не отвлек меня от этой увлекательной темы. При звуке звонка у меня обмякли ноги – я знал, что он предвещает.

Бобби тоже не осталась безучастной.

– Ага! – вскричала она. – Если я не ошибаюсь, вот и наш клиент. Вперед, Берти, и ни пуха ни пера!

Я уже говорил, что в отношениях с представителями сильного пола Бертрам Вустер тверже дамасской стали, но в женских руках он становится мягким как воск, и данный случай не составил исключения из общего правила. Если не брать в расчет спуск в бочке по Ниагарскому водопаду, ничто на свете не пугало меня больше, чем перспектива беседы по телефону с Обри Апджоном, особенно на такую щекотливую тему, но, поскольку представительница лучшей половины человеческого рода попросила меня взвалить на себя эту тяжкую ношу, мне ничего не оставалось, как подчиниться. Назвавшись рыцарем без страха и упрека, приходится всю жизнь нести свой крест.

Поэтому я безропотно подошел к аппарату и снял трубку; я был далеко не в лучшей форме для поединка, а уж когда услышал голос Апджона на другом конце провода, последние остатки моего мужества лопнули, как мыльный пузырь. Ибо по голосу его я понял, что он зол, как черт. Злее, чем в тот день, когда в Малверн-Хаусе, Брамли-он-Си, я подсыпал в чернила порошок для приготовления шипучки.

– Алло! Алло! Вы меня слышите? Это мистер Апджон.

Когда нервная система находится в состоянии стресса, советуют сделать пару глубоких вдохов. Я сделал шесть, что, естественно, заняло определенное время, и эта задержка еще пуще его разозлила. Даже на расстоянии я ощущал то, что принято называть животным магнетизмом.

– Это Бринкли-Корт?

Ответить на этот вопрос не составляло труда. Это действительно был Бринкли-Корт, и я ему так и сказал.

– Кто говорит?

Я на секунду задумался. Потом вспомнил.

– Это Вустер, мистер Апджон.

– Слушайте меня внимательно, Вустер.

– Слушаю вас, мистер Апджон. Как вы устроились в «Безрогом быке»? Надеюсь, вам там удобно?

– Что вы сказали?

– Я спросил, как вам нравится в «Безрогом быке».

– При чем тут «Безрогий бык»?

– Абсолютно ни при чем, мистер Апджон.

– Речь идет о деле чрезвычайной важности. Мне нужно поговорить со слугой, который упаковывал мой чемодан.

– Дживс.

– Что?

– Дживс.

– Что такое «дживс»?

– Дживс.

– Что вы все время твердите: «Дживс, дживс». Кто собирал мои вещи?

– Дживс.

– А, так это слугу так зовут – Дживс?

– Да, мистер Апджон.

– Так вот, он по халатности забыл положить в чемодан мои заметки для речи, которую я должен произнести завтра в школе в Маркет-Снодсбери.

– Что вы говорите! Могу представить, как вы переживаете.

– Перешиваю?

– Переживаете – через «ж».

– Что – через «ж»?

– Не «шить», а «жить».

– Вустер!

– Да, мистер Апджон.

– Вы что, пьяны?

– Нет, мистер Апджон.

– Тогда перестаньте нести околесицу, Вустер.

– Хорошо, мистер Апджон.

– Немедленно пошлите за этим Дживсом и выясните, куда он девал мои заметки.

– Да, мистер Апджон.

– Сию же минуту. Нечего стоять столбом и твердить: «Да, мистер Апджон».

– Да, мистер Апджон.

– Я требую, чтобы мне их вернули немедленно.

– Да, мистер Апджон.

Должен признать, что я не слишком успешно продвигался к поставленной цели, и со стороны могло даже показаться, будто я струсил и готов дезертировать с поля боя, но, как мне кажется, это ни в коей мере не оправдывает Бобби, которая в этот момент вырвала у меня из рук трубку и громко обозвала меня жалкой козявкой.

– Как вы меня назвали? – спросил Апджон.

– Я вас никак не называл, – сказал я. – Это меня кто-то как-то назвал.

– Я хочу поговорить с этим Дживсом.

– Ах, вы хотите с ним поговорить? – вступила в разговор Бобби. – Так вот, вам придется разговаривать со мной. Это Роберта Уикем, Апджон. Не могли бы вы уделить мне минуту вашего драгоценного времени?

Должен сказать, что при всем моем критическом отношении к этой Иезавели с морковными патлами, не могу не признать, что она в совершенстве владеет искусством разговора с бывшими директорами приготовительных школ. Крепкие выражения так и сыпались у нее с языка, животворным бальзамом лаская мой слух. Конечно, в отличие от меня она не страдала комплексом Апджона, развивающимся у всякого, кому в самом ранимом и нежном возрасте довелось прожить несколько лет под крышей Малверн-Хауса, Брамли-он-Си, и близко общаться с этим Франкенштейном, когда он еще был в расцвете лет, но все равно ее мужество заслуживает всяческого восхищения.

Начав без лишних церемоний с короткого «Послушайте, приятель», она с предельной ясностью широкими мазками набросала сложившуюся картину и, судя по ответному бормотанию, которое я прекрасно слышал, хотя и находился на некотором расстоянии от трубки, было очевидно, что смысл происходящего стал доходить и до Апджона. Бормотание постепенно стихало, он все яснее убеждался, что барышня крепко держит его за горло.

Наконец оно окончательно смолкло, и Бобби заговорила снова.

– Вот и прекрасно, – сказала она. – Я не сомневалась, что мы найдем общий язык. Я буду у вас в ближайшее время. И позаботьтесь, чтобы в вашей авторучке было достаточно чернил.

Она повесила трубку и выкатилась из комнаты, издав на прощание все тот же вопль ночного хищника в джунглях, а я повернулся к Дживсу, как нередко делал и прежде, когда хотел поговорить о непостижимости слабого пола.

– Женщины, Дживс!

– Да, сэр.

– Вы слышали весь разговор?

– Да, сэр.

– Насколько я понял, Апджон, клянясь… Как там дальше?

– «Клянясь, что не уступит, уступает», сэр.

– Он отказывается от иска.

– Да, сэр. И мисс Уикем благоразумно обговорила, чтобы отказ был зафиксирован в письменной форме.

– Чтобы потом он не мог пойти на попятный?

– Да, сэр.

– Она все предусмотрела.

– Да, сэр.

– И проявила беспримерную твердость.

– Да, сэр.

– Рыжие волосы – видимо, в них все дело.

– Да, сэр.

– Вот уж никогда не думал, что мне доведется услышать, как кто-то обращается к Апджону: «Послушайте, приятель»…

Я бы еще долго мог разглагольствовать на эту тему, но тут дверь открылась, на пороге появилась мамаша Артроуз, и Дживс молча выскользнул из комнаты. За исключением тех случаев, когда ему по каким-то причинам необходимо остаться, он всегда исчезает из комнаты, когда приходят, как он выражается, «господа».

Я сегодня еще не встречался с мамашей Артроуз – она уезжала обедать к друзьям в Бирмингем, и я бы с удовольствием вообще уклонился от встречи с ней, потому что, едва взглянув на нее, понял, что встреча эта не предвещает ничего хорошего. Она еще больше, чем прежде, была похожа на Шерлока Холмса. Наряди ее в халат, дай в руки скрипку – и она может смело отправляться на Бейкер-стрит: никто даже не поинтересуется, что она там делает. Она бросила на меня проницательный взгляд и сказала:

– А, вот вы где, Вустер. Вы-то мне и нужны.

– Хотите со мной поговорить?

– Да. Может быть, теперь вы мне поверите.

– Простите?

– Насчет дворецкого.

– Что насчет дворецкого?

– А вот что. На вашем месте я бы села. Это долгий разговор.

Я сел. Причем с удовольствием, потому что внезапно ощутил слабость в ногах.

– Помните, я сказала вам, что он мне сразу не понравился?

– Да, как же. Именно так вы и сказали.

– Я сказала, что у него лицо преступника.

– Ну, он же не виноват, что у него такое лицо.

– А в том, что он мошенник и самозванец, тоже не виноват? Выдает себя за дворецкого! Ничего, в полиции его быстро выведут на чистую воду. Он такой же дворецкий, как я.

Я изо всех сил пытался спасти положение:

– Но у него же прекрасные рекомендации.

– Это ничего не значит.

– Он не смог бы работать мажордомом у сэра Родерика Глоссопа, если бы не был честным человеком.

– Он у него и не работал.

– Но Бобби говорила…

– Я прекрасно помню, что сказала мисс Уикем. Она сказала, что он многие годы прослужил у сэра Родерика Глоссопа.

– Ну, вот видите.

– И вы считаете, что это снимает с него подозрения?

– Разумеется.

– Я так не считаю и сейчас объясню вам почему. У сэра Родерика Глоссопа большая клиника в Чафнелл-Реджисе, в графстве Сомерсетшир, и там сейчас лечится моя подруга. Я написала ей с просьбой повидать леди Глоссоп и получить всю возможную информацию о ее бывшем дворецком по имени Макпалтус. Сегодня, вернувшись из Бирмингема, я получила от нее ответ. Так вот, леди Глоссоп утверждает, что у нее никогда не было дворецкого по фамилии Макпалтус. Как вам это нравится?

Я по-прежнему старался сделать все, что в моих силах. Вустеры никогда не сдаются.

– Вы ведь лично не знакомы с леди Глоссоп?

– Конечно, нет, иначе я бы ей сама написала.

– Очаровательная женщина, но память у нее как решето. Из тех, кто всегда забывает перчатку в театре. Естественно, ей не под силу запомнить имя дворецкого. Она наверняка думает, что его звали Фотерингей, или Бинкс, или еще как-то. Такие провалы в памяти – обычная вещь. В Оксфорде я учился с одним парнем по фамилии Робинсон, и как раз недавно я пытался вспомнить, как его звали, и в голове у меня всплыла почему-то фамилия Фосдайк. Его настоящую фамилию я вспомнил только вчера, когда прочитал в «Таймс», что Герберт Робинсон (26), проживающий на Гров-роуд, Пондерс-Энд, доставлен в полицейский участок на Бошер-стрит по обвинению в краже пары брюк в желто-зеленую клетку. Это, конечно, не мой приятель, но вы поняли, что я имею в виду. Не сомневаюсь, что в одно прекрасное утро леди Глоссоп стукнет себя по лбу и воскликнет: «Макпалтус! Ну, конечно же! А я была уверена, что этого честнейшего малого звали О’Map».

Она хмыкнула. Сказать, что мне понравилось, как она хмыкнула, значило бы намеренно вводить в заблуждение общественность. Такой звук мог бы издать Шерлок Холмс, перед тем как защелкнуть наручники на запястьях похитителя рубина махараджи.

– Честнейший малый, вы говорите? Тогда как вы объясните следующее обстоятельство. Я только что разговаривала с Уилли, и он сказал мне, что у него исчез дорогой серебряный сливочник работы восемнадцатого века, который он купил у мистера Траверса. И где он, вы спросите? В комнате Макпалтуса, спрятан под рубашками в ящике комода.

Я говорил, что Вустеры никогда не сдаются, но я ошибался. Слова эти подействовали на меня, как удар в солнечное сплетение, и мой боевой дух улетучился в мгновение ока, вместо прежней храбрости остался лишь отработанный пар.

– Ах, вот где, – сказал я. Не слишком умная реплика, но ничего умнее я не придумал.

– Да, сэр, именно там. Как только Уилли сказал мне, что сливочник пропал, я сразу поняла, куда он делся. Я пошла в комнату Макпалтуса, обыскала ее, и там он, естественно, и оказался. Я вызвала полицию.

Мне показалось, что я пропустил еще один удар – на этот раз это был чистый нокдаун. Открыв рот, я уставился на старую даму.

– Вы вызвали полицию?

– Да, они обещали прислать сержанта. Он будет здесь с минуты на минуту. И знаете, что я вам скажу? Я собираюсь встать на часах у двери в комнату Макпалтуса, чтобы никто не вздумал попытаться избавиться от улики. Я не из тех, кто полагается на волю случая. Не хочу сказать, что я вам совершенно не доверяю, мистер Вустер, но мне не нравится, что вы так рьяно защищаете этого типа. На мой вкус, вы чересчур ему симпатизируете.

– Просто я подумал, что, возможно, он поддался минутному искушению.

– Чепуха. Скорее всего он промышляет этим всю жизнь. Могу поспорить, что он крал еще ребенком.

– Только печенье.

– Простите?

– В Америке его называют «крекеры». Он говорил, что в юные годы иногда таскал крекеры.

– Вот видите! Начинается с крекеров, а кончается серебряными сливочниками. Такова суровая логика жизни, – сказала она и понеслась на пост, а я мысленно обругал себя за то, что растерялся и не сказал ей, что «по принужденью милость не действует, а падает она – о чем вы, разумеется, знаете – как тихий дождь», и напоминание об этом обстоятельстве могло бы смягчить ее душу.

Я все еще размышлял об этом своем промахе и пытался придумать, что же здесь можно сделать, когда вошли Бобби и тетя Далия, и выглядели они обе так, как только могут выглядеть молодая дама и дама среднего возраста, находящиеся в самом прекрасном расположении духа.

– Роберта только что рассказала мне, что сумела убедить Апджона отозвать иск, – сказала тетя Далия. – Я, конечно, страшно рада, но будь я проклята, если понимаю, как ей это удалось.

– Я просто обратилась к лучшим чувствам, скрытым в душе каждого человека, – сказала Бобби и бросила на меня заговорщический взгляд. Я понял, что она хочет этим сказать. Престарелая родственница не должна знать, что Бобби достигла своей цели, поставив под угрозу речь Апджона перед юными питомцами средней школы Маркет-Снодсбери. – Я сказала ему, что по принужденью… Что с тобой, Берти?

– Ничего. Чисто нервное.

– С чего бы это тебе нервничать?

– Мне казалось, что закон не запрещает нервничать в Бринкли-Корте в это время суток. Так ты говорила, что «по принужденью…».

– Да, «по принужденью милость не действует».

– Думаю, что нет.

– И в случае, если ты не в курсе, «сильней всего она в руках у сильных. Она – царям приличнее венца». Я приехала в «Безрогого быка» и изложила этот тезис Апджону, и он со мной согласился. Так что теперь все прекрасно.

Я саркастически рассмеялся.

– Нет, – сказал я, отвечая на вопрос тети Далии, – я не проглотил собственные миндалины, я просто саркастически рассмеялся. Дело в том, что в ту самую минуту, когда эта юная особа говорит, что все прекрасно, новая беда уже маячит на пороге. Я вынужден поведать вам мою повесть, и вы согласитесь, что она из серии взбешенного дикобраза, – сказал я и без дальнейших предисловий изложил все как есть.

Мое сообщение потрясло их до глубины души. Тетя Далия была оглушена, как будто ее ударили обухом по затылку, а Бобби зашаталась, будто нажала на спусковой крючок приставленного к груди револьвера, не подозревая, что тот заряжен.

– Теперь вы понимаете, как будут развиваться события дальше, – сказал я, не с целью насыпать им соль на раны, а лишь для того, чтобы они до конца осознали серьезность положения. – Глоссоп сегодня возвращается в Бринкли, чтобы приступить к своим обязанностям, и обнаруживает, что его величество закон ждет его с наручниками наготове. Вряд ли стоит надеяться, что он без звука согласится отсидеть полагающийся за такие подвиги тюремный срок, поэтому первым делом он откроет всю правду. «Я признаю, – скажет он, – что стащил эту идиотскую серебряную корову, но сделал я это, исходя из предположения, что прежде ее украл Уилберт и что мне следует вернуть ее обратно в стойло». После чего он объяснит цель своего пребывания в доме, и все это, учтите, в присутствии мамаши Артроуз. И что же за этим последует? Сержант снимает с Глоссопа наручники, а мамаша Артроуз спрашивает, нельзя ли ей ненадолго воспользоваться телефоном, чтобы сделать междугородний звонок своему мужу. Папаша Артроуз внимательно ее выслушивает, и когда дядя Том спустя некоторое время приходит его навестить, он видит, что тот, скрестив на груди руки, встречает его угрюмым взглядом. «Траверс, – говорит он, – сделка отменяется». – «Отменяется?» – задрожав, как осиновый лист, спрашивает дядя Том. «Отменяется, – говорит Артроуз. – От-ме-ня-ет-ся. Не желаю иметь никаких дел с людьми, жены которых приглашают психиатров наблюдать за моим сыном». Недавно мамаша Артроуз крепко меня приложила и потом спросила, как мне это нравится. Сейчас моя очередь задать вам тот же вопрос.

Тетя Далия рухнула в кресло, и лицо ее стало обретать свекольный оттенок. Сильные эмоции всегда оказывают на нее подобное действие.

– Мне кажется, единственное, что нам осталось, – сказал я, – это уповать на вмешательство высших сил.

– Ты прав, – сказала родственница, обмахивая пылающее лицо. – Роберта, ступай и пригласи сюда Дживса. А ты, Берти, садись в автомобиль и объезди всю округу, может быть, тебе удастся найти Глоссопа и предупредить об опасности. Ну, давай же, сделай хоть раз в жизни что-нибудь полезное. Чего ты дожидаешься?

Собственно говоря, я ничего не дожидался. Я просто размышлял о том, что поставленная предо мной задача подозрительно напоминает поиски иголки в стоге сена. Скажите, ну как можно найти врача-психиатра во время его законного выходного, разъезжая по Вустерширу на автомобиле! Для этого нужны ищейки, носовой платок, который они могли бы сперва понюхать, и тому подобные профессиональные хитрости. Но что мне оставалось делать?

– Ладно, – сказал я. – Чего не сделаешь, чтобы угодить любимой тете.

Как я и подозревал с самого начала, дурацкая затея потерпела полное фиаско. Я покатался по окрестностям около часа и, определив по характерному сосущему чувству в районе ватерлинии, что близится время ужина, лег на обратный курс.

Когда я вернулся в дом, Бобби сидела в гостиной. По напряженному выражению ее лица было заметно, что она чего-то ждет, и когда она сказала, что с минуты на минуту должны подать коктейли, я понял, чего именно.

– Коктейли? – сказал я. – Думаю, джин с тоником мне бы сейчас не повредил, а то, пожалуй, и пара. Тщетные поиски психиатров окончательно подорвали мои силы. Глоссопа нигде нет. То есть где-то он, конечно, есть, но Вустершир надежно хранит свои тайны.

– Глоссоп? – удивленно спросила она. – Да он уже сто лет как вернулся.

Тут настала моя очередь удивляться. Меня поразило спокойствие, с которым она это сказала.

– Боже мой! Значит, все пропало!

– Что «все»?

– «Все» значит «все». Он арестован?

– Нет, конечно. Он открыл свое настоящее имя и все объяснил.

– О Господи!

– О чем ты? Ну, конечно, я же забыла. Ведь ты еще не знаешь. Дживс все уладил.

– Уладил?

– В мгновение ока. Все оказалось на удивление просто. Странно, как мы сами не додумались. По его совету Глоссоп признался, кто он такой, и сказал, что твоя тетя пригласила его в дом, чтобы наблюдать за тобой.

Я был оглушен и наверняка рухнул бы на пол, не ухватись я за стоявшую на ближайшем столике фотографию дяди Тома в форме добровольцев Восточного Вустершира.

– За мной? – Я ушам своим не верил.

– И, конечно, миссис Артроуз тотчас на это клюнула. Твоя тетя объяснила, что ее давно уже беспокоит твое поведение, что ты совершаешь странные поступки – лазаешь по водосточным трубам, держишь в спальне двадцать три кошки и тому подобное, а миссис Артроуз вспомнила, как застала тебя под туалетным столиком, когда ты охотился за мышью, поэтому она сразу же признала, что тебя давно следует поместить под наблюдение опытного специалиста вроде Глоссопа. Она очень обрадовалась, когда Глоссоп уверил ее, что не сомневается в успешном и скором твоем излечении. Он сказал, что мы все должны обращаться с тобой как можно деликатнее. Так что все обстоит просто замечательно. Удивительно, как все удачно разрешилось, – с радостным смехом сказала она.

Следовало ли мне тут же схватить ее железными пальцами за горло и трясти до образования устойчивой пены – вопрос, на который мне до сих пор трудно дать однозначный ответ. Как ни противен мне был ее разудалый смех, вряд ли рыцарский дух Вустеров позволил бы мне опуститься до подобного поступка, но проверить мое предположение на практике мне не удалось, потому что в этот момент вошел Дживс с подносом, на котором стояли стаканы и внушительного размера шейкер, наполненный до краев ароматным можжевеловым нектаром. Бобби в два глотка осушила свой бокал и ушла, сказав, что ей нужно поскорее переодеться, чтобы не опоздать на ужин, и мы с Дживсом остались одни, точно герои ковбойского фильма: двое настоящих мужчин стоят лицом к лицу, и сила – единственный закон.

– Ну что, Дживс? – сказал я.

– Сэр?

– Мисс Уикем мне все рассказала.

– Вот как, сэр?

– И вы воображаете, что слова «вот как, сэр» достаточное оправдание вашего поступка? Хорошенькие вы себе позволяете… как это… забыл – начинается на «и». Ин…

– Инсинуации, сэр?

– Точно. Инсинуации. В каком виде вы меня выставили? Ну, спасибо!

– Да, сэр.

– И перестаньте твердить «да, сэр». По вашей милости все теперь думают, что я чокнутый.

– Не все, сэр. Только узкий круг знакомых, живущих в настоящее время в Бринкли-Корте.

– Вы представили меня в глазах мировой общественности человеком, у которого в голове шариков не хватает.

– Очень сложно было придумать альтернативную схему, сэр.

– И позвольте вам заметить, – сказал я, желая уязвить его самолюбие, – я удивлен, что ваша схема вообще сработала.

– Сэр?

– В ней есть изъян, который сразу бросается в глаза.

– Сэр?

– Ваши бесконечные «сэр?» вас не спасут, Дживс. Это же очевидно. Коровий сливочник был обнаружен в комнате Глоссопа. Как ему удалось объяснить это обстоятельство?

– По моему совету, сэр, он сказал, что забрал его из вашей комнаты, где вы спрятали сливочник после того, как похитили его у мистера Артроуза.

Я чуть не подпрыгнул.

– Вы хотите сказать, – взорвался я, – вы хотите сказать, что теперь я заклеймен не только как, если можно так выразиться, нормальный помешанный, но еще и как кле… клеп-то… или как там это называется?

– Лишь в глазах узкого круга знакомых, живущих сейчас в Бринкли-Корте, сэр.

– Вы все время твердите про узкий круг, хотя прекрасно знаете, что это совершеннейшая чушь. Можно подумать, вы верите, будто Артроузы будут тактично помалкивать. Да они долгие годы на всех званых обедах будут развлекать гостей рассказами обо мне. Вернувшись в Америку, они разнесут эту весть от скалистого побережья штата Мэн до болотистых равнин Флориды, и когда я снова окажусь в этой части света, во всех приличных домах люди будут шептаться у меня за спиной и пересчитывать серебряные ложки перед моим уходом. Отдаете ли вы себе отчет в том, что через несколько минут мне предстоит встретиться за ужином с миссис Артроуз, которая будет со мной «очень, очень деликатна»? Это ранит гордость Вустеров, Дживс.

– Мой совет, сэр, крепиться и мужественно выдержать это испытание.

– Но как?

– Во-первых, существуют коктейли, сэр. Желаете еще один?

– Желаю.

– И никогда не следует забывать, что сказал поэт Лонгфелло.

– А что он сказал?

– «Себя забыв – другим помочь, и сон ночной блажен». У вас останется утешение, что вы принесли себя в жертву ради интересов мистера Траверса.

Дживс нашел веский аргумент. Я вспомнил о почтовых переводах, иногда на целых десять шиллингов, которые дядя Том присылал мне когда-то в Малверн-Хаус. Я смягчился. Не могу сказать с уверенностью, что у меня на глаза навернулась скупая мужская слеза, но я смягчился – можете расценивать это как официальное заявление.

– Вы, как всегда, правы, Дживс! – сказал я.

Aficionado – страстный любитель (исп.).

Игривость (фр.).

В обучении(лат.).

Здесь: на месте (лат.).

Доблестный рыцарь (фр.).

Точка опоры (фр.).

Еле заметный (фр.).

Роковая женщина (фр.).

Хорошее самочувствие (фр.).

Женщины непостоянны и ветрены (лат.).

Прекращение производства дела (лат.).

Точка опоры (фр.).