Многие годы сестра Николетта служила высшей силе. Она молилась девять раз в день. Ее жизнь состояла из работы, молитв, нескольких часов сна, новой работы и новых молитв. Тысячи благочестивых слов устремлялись в небеса, но не находили ответа - только жестокую, мертвую тишину. Когда богохульные сны начали одолевать ее, единственным выходом стало умертвщление плоти. Она помнила слова святого отца Эскривы о страдании: «Возлюбите боль. Почитайте боль. Восхваляйте боль!»… так что с великим рвением взялась за хлыст, но как бы не истязала себя, ничто не могло изгнать демонов из ее головы, кошмарных фамильяров, мучивших ее в течение жизни.

В детстве вступление в орден казалось Николетте единственным вариантом спасения, единственной возможностью очистить сердце от множества грехов, которые, как утверждали ее родители, она совершила. «Каждый грех, даже самый малый, это пятно на твоей душе, и из-за него ты будешь навеки проклята», часто говорила ее мать. Если верить родителям, каждая ее мысль, слово и деяние были греховны. Вину ничто не искупало. Ничто не спасало от тяжкого груза ее бессчетных ошибок. Как и от ярости, которую она прятала от всего мира вместе с темными фантазиями о боли и отмщении.

Занятия сексом и греховные мысли были, конечно, запрещены, но это не значило, что она избежала искушения. Возможно, из-за целибата все стало еще хуже, хотя откуда ей было знать? В семнадцать лет она оказалась в монастыре, так и не поцеловав мальчика, не испытав, каково это – провести ночь с настоящим мужчиной в реальности, во плоти. Ей это было не суждено.

Первые дни в монастыре, пытаясь спасти свою прогнившую душу, сестра Николетта изображала абсолютную набожность, доказывая другим, что монашество – ее призвание. Ее поступки были правильны, а слова – чисты. Безупречные поступки, маска невинности и благочестия отнимали все ее силы, но родители, одержимые догмами, убедили Николетту, что это – единственный путь к спасению.

Все стало еще хуже, когда служить утреннюю мессу назначили отца Ксавье. Он был так хорош собой, так мужествен, так отличался от высохших стариков, прежде заботившихся о духовных нуждах монахинь. Николетта убедилась, что другие сестры тоже мечтали о нем. Она чувствовала, как улучшалось их настроение, стоило ему войти в комнату. Ощущала жар, исходящий от них, когда они опускались перед ним на колени, и он совершал таинство. От случайного прикосновения пальцев отца Ксавье к ее рту, когда он давал ей облатку, по ее телу побежали искры. Сестра Николетта жила этим воспоминанием, хотя и понимала, что для него оно ничего не значило.

Каждую ночь, когда остальные спали, она истязала плоть, пока та не начинала кровоточить, но это не отгоняло мысли о добром отце, напротив, боль пробудила в ней чувственность. Она представляла, что это Ксавье держал хлыст, избивал ее до потери сознания. Падала на пол, без сил, окровавленная, с закрытыми глазами, обнаженная и беззащитная, представляя, как он возвышается над ней. Все еще зажмурившись, бралась за кожаную рукоять хлыста, воображая, что это он врывается в нее, делает ей больно. Она любила эту – его - боль, почитала и восхваляла ее. Ей пришлось сжать зубами тряпку, чтобы заглушить крики. Так сестра Николетта впервые кончила: истекая потом, обнаженная и окровавленная на холодном каменном полу. Удовлетворенная на миг и – отныне - ненасытная.

Через некоторое время она улучшила свою технику. Чтобы усилить удовольствие, она обматывала шею концом хлыста и вводила в себя рукоятку. С каждым рывком петля затягивалась все туже и душила ее. Это усиливало оргазмы. Она кончала снова и снова, содрогаясь, как старая машина, которую заводили зимним морозным утром. Во рту у нее была горечь: открыв глаза, она оказывалась одна. Сестре Николетте суждено было увять в одиночестве. Ни один мужчина не пришел бы, чтобы заполнить огромный высохший колодец ее страсти.

Она вставала, приводила себя в порядок, вытирала слезы обиды и гнева, опускалась на колени на холодный пол и бичевала себя снова и снова за немыслимые мечты и деяния.

Днем сестра Николетта носила веригу – маленькую металлическую цепь с шипами к телу – вокруг чресл. Она застегивала ее так туго, как только могла. Верига должна была напоминать Николетте о страстях Христовых, но лишь возвращала ее к минутам тайных свиданий с тенью отца Ксавье. Сексуальные фантазии стали мучить ее при свете дня. Ирония заключалась в том, что она не могла покаяться и очистить душу – ее единственным исповедником был отец Ксавье. Грехи просто копились, вырастая, как вавилонская башня, чернея и разлагаясь с каждым часом.

Новая греза начала мучить сестру Николетту. Она признается во всем отцу Ксавье. Он ужаснется и, вытащив ее из исповедальни, бросит у подножия алтаря. Сорвет с нее одежды и отхлещет ее кнутом с металлическими наконечниками, попирая ее плоть, пока она не начнет умолять о пощаде. Ее кровь брызнет на прекрасный алтарный покров и лица каменных святых. Отец Ксавье возьмет ее прямо на мраморном полу у алтаря под огромным золотым распятием. Он сбросит рясу, и она увидит его безупречное тело и уд. Она могла только воображать, каким он будет: цвета слоновой кости, твердый и прекрасный, как меч храмовника. В ее фантазиях отец Ксавье пронзал ее не только своим богоданным орудием, но и другими реликвиями, оказывавшимися под рукой, чем священней, тем лучше. Все, чтобы очистить и спасти ее грязное тело и больной разум.

Сестра Николетта чувствовала, как здравомыслие покидает ее, сгорая в огне бредовых, неотвязных мыслей. Преследуемая желаниями, она продолжала истязать свое проклятое тело, пока оно не покрылось шрамами. Она попросила о допуске в библиотечные архивы в монастырском, похожем на катакомбы, подвале, чтобы успокоиться и остыть. Там внизу пылились тысячи книг, ветхих бумаг, писем и эпистол, посланий от пап и кардиналов. Возможно, погружение в историю отвлекло бы ее от жалкой одинокой жизни.

Именно там поздним вечером сестра Николетта нашла древний манускрипт в старом, свинцовом ящике с давно проржавевшим замком. Его спрятали в темной нише, далеко от входа, и забыли навеки. Внутри таилась россыпь черных ломких жуков, несколько кроваво-красных засушенных роз и пыльное чучело вороны – клюв открыт, язык высунут, словно исторгая проклятие.

Книга называлась Гримуар Енохии и была написана в пятнадцатом веке Рафаэлем Афанасием. Перевод с латыни занял несколько недель. Впервые за долгие годы, что-то отвлекло сестру Николетту от кровавого мира нечестивых грез. Скоро она поняла, что обнаружила нечто более увлекательное, чем ее фантазии. Афанасий был алхимиком, некромантом и криптографом, а также другом известного убийцы, любителя черной магии и брата по оружию Жанны д’Арк, маршала Жиля де Рэ. На первый взгляд, в книге Афанасия рассказывалось, как призывать и говорить с ангелами и демонами. Впрочем, вскоре сестре Николетте стало ясно, что эта рукопись содержит гораздо больше, чем несколько фокусов и легенд.

Заклинания Афанасия открывали пути в другое измерение: место, чьи древние, как тьма, обитатели могли понять ее жажду. Эти создания звались сенобитами и являлись членами другого ордена - в нем удовольствие и боль считались нормой, а не язвами, которые следовало скрывать. Николетта была заинтригована и мечтала, что однажды отыщет дорогу в их мир, получит ответы на терзавшие ее вопросы от родственных душ.

Она поняла, что устала от прежней жизни, пресытилась ею до тошноты, не из-за того, что творила по ночам, не из-за секретов или грехов, а потому, что устала исполнять чужую волю. Она никогда не поступала по-своему, никогда не следовала зову сердца, постоянно унижаясь. Душа Николетты болела, но ее вины в том не было. Она жаждала освобождения, и Афанасий предложил ей путь. Не назад - в мир жалких, мелочных людишек, которых она презирала – слишком уж они походили на ее родителей, - и остальных, гадких лицемерных лжецов, но в темное, похожее на лабиринт, святилище страсти, наслаждения, боли, чувств, силы и крови - храм богохульного ордена Гэша.

После нескольких неудачных попыток, сестра Николетта, наконец, расшифровала адские секреты Афанасия. Конечно, важно было не нарушать ритуал, но, погрузившись в текст, она поняла, что обладала главной и самой важной составляющей успеха: огромным желанием совершить богохульство, которое позволит сенобитам войти в этот мир и явить ей свои чудеса.

Она готовилась к их прибытию, очень внимательно. Нашла заброшенную, душную келью по соседству с библиотекой, где поставила самодельный алтарь, украшенный пыточными инструментами, которые, как ей казалось, могли порадовать сенобитов. В больнице рядом с монастырем она нашла смертельно больного ребенка, который уже не заметил, как она взяла у него пинту крови в четвертом часу по полуночи. Николетта смешала ее с собственной менструальной кровью и вылила в чашу, украденную из монастырской часовни. В качестве личного подношения, она положила на алтарь свой хлыст и веригу.

Едва сестра Николетта произнесла последнюю фразу латинского заклинания Афанасия, она услышала мелодичный перезвон, слишком тихий и нежный, на ее вкус. Следом ударил похоронный колокол. Звуки не долетали издалека, но раздавались где-то поблизости, прямо среди темных катакомб, где не так давно погребали тела умерших монахинь, и, по слухам, рожденных ими во грехе детей. Свет мерцал, вторя ударам колокола, и она знала, дело не в обычных перебоях электричества. Нечто, некто приближался. Сожаление кольнуло ее сердце, она вздрогнула, но отогнала страх, мысленно закричав на себя. Она устала бояться, устала чувствовать вину из-за пустяков, устала от собственной слабости. Она жаждала силы, могущества и острых ощущений. Желала сломить других, дабы они почувствовали себя на ее месте. Хотела, чтобы ее уничтожили и воссоздали заново по образу и подобию ордена Гэша.

Раздался новый звук - тик, тик, тик метронома, вторящего ее лихорадочно бившемуся сердцу. Стены комнаты застонали в такт, вздымаясь и опадая. В паутине трещин Николетта увидела свет, желтовато-белый, болезненный. Стены содрогнулись, и она отступила к порогу, готовая бежать, если ей не хватит смелости. Свет залил келью, и до нее донеслись голоса, прекрасные, но жуткие, как саундтрек к фильму, воспроизведенный не на той скорости.

Высокий сенобит – мужчина – вошел, сопровождаемый остальными, но Николетта не обратила на них внимания. Она ахнула, не от ужаса, от восхищения. Он был великолепен, как падший ангел, сиял, словно прекрасный принц, несмотря на шрамы, раны, булавки, проволоку и гвозди, терзавшие его лицо и тело. В его глазах плескалась адская мука, пришпиленные булавками веки навсегда остались открытыми. К длинному черному кожаному фартуку, мокрому от крови, пристали кусочки мяса. Голые руки покрывали вериги – их острые, как бритва, шипы впивались в кожу. Колючая проволока стягивала его грудь, на ногах звенели цепи.

Он поднял окованную сталью плетку-девятихвостку из черной кожи. Сестра Николетта поняла зачем: это был подарок. Специально для нее. Она опустилась на колени и, изящно, словно мадонна, раскинула руки в немой благодарности. Он улыбнулся, показав идеальные окровавленные зубы, заостренные, как клыки.

Сильный теплый порыв ветра, наполненный ароматом ванили, ударил с его стороны, швырнув сестру Николетту на пол. Ее одежды взметнулись, обнажив ее потайные места и на миг ослепив. Она подняла руки, и с нее сорвало рясу и плат. Они улетели во тьму, как огромная обезумевшая черная птица.

Он взглянул на Сестру Николетту – обнаженную, покорную монахиню – все еще улыбаясь, почти удивленный ее восторгом. Заговорил, и его голос отразился от стен кельи:

- Ты понимаешь, о чем нас просишь? Знаешь, что с тобой будет?

Сестра Николетта ответила:

- Да, я всем сердцем желаю этого. Возьми меня. Сделай меня одной из вас, если сочтешь достойной. Я отдам тебе все. Душу, тело, разум и сердце. Ты знаешь, они уже твои, если хочешь.

Он засмеялся, следом и остальные, скрытые тьмой. Его веселье не напугало сестру Николетту, напротив обрадовало ее. Она жаждала его объятий. Хотела подняться и подойти к нему, но не смогла пошевелиться. Она почувствовала, как что-то впилось ей в запястья и лодыжки, опустила глаза и увидела серебряные, оканчивающиеся крюками цепи, натянутые невидимыми руками. Они уходили во мрак, раскрывая ее, растягивая, словно на незримом пыточном колесе. Боль от острых, как иглы, крюков, терзавших ее, ослепляла, но не могла сравниться с новыми ощущениями, переполнявшими тело. Казалось, ее нервы горели огнем, отзываясь на каждую пылинку, опускавшуюся на беззащитную плоть, каждая песчинка царапала спину и ягодицы. Она чувствовала, словно ее сжигают заживо, даже дышать было больно – воздух резал легкие. Но боль не сводила с ума, не пугала, лишь глубже погружала в странный экстаз. Потайной огонь, зародившийся в ее промежности, поднялся к бедрам и выплеснулся наружу, волнами жгучих содроганий. Сестра Николетта кричала и дергалась, удовольствие и боль смешались в адский коктейль. В нем было все, о чем она мечтала, даже больше.

Сенобит рассмеялся снова, наслаждаясь ее восхитительной агонией, и начал колдовать над ней плеткой, стегая ее обнаженные груди и гениталии. Могла ли она испытать большую муку? Большее наслаждение? Среди теней остальные сенобиты аплодировали открывшемуся зрелищу. Такого удовольствия они не получали уже несколько веков.

Металлические крючки на кожаных ремешках плетки впивались в кожу сестры Николетты, вырывая кусочки плоти. Она чувствовала, что он стегал не только тело, но и ее душу. Ей было все равно. Она отчаянно жаждала освобождения от прежнего “я”. Счастлива была обменять этот усталый мешок с костями, на нечто иное, прекрасное, как ее сенобит. Она хотела стать им – упрямым, неукротимым, могущественным, покорным лишь своим желаниям. Хотела, чтобы его гвозди, булавки, проволока, когти и зубы впились в нее, разорвали и превратили унылый мешок с грехами в окровавленного ангела тьмы – на зависть всем демонам. Она взывала к нему, крича от кошмарного восторга, наслаждения и благодарности.

Наконец, он остановился и отбросил промокшую плеть. Приблизился и, расставив ноги, застыл над ее телом. Боль была невыносимой, и сестра Николетта продолжала кричать. Он медленно опустился на колени, почти оседлав ее, и вынул тончайший хирургический скальпель. Наклонился, взял за подбородок и нежно запрокинул ей голову. Неспособная больше кричать, сестра Николетта молотила ногами, издавая приглушенные стоны боли, пока он медленно и артистично вырезал в ней новое отверстие. Тонкой платиновой проволокой он проколол ее щеки. Используя получившееся кружево, словно якорь, пронзил крюками кожу на шее и отвел ее от зияющей раны. Закончив, он распрямился и приподнял свой фартук, чтобы показать еще один приготовленный им подарок.

Огонь, обжигавший ее кожу, не значил ничего. Ее кровоточившая рана не значила ничего. Терзавшие ее кнуты и цепи не значили ничего. То, что случится потом, навсегда уничтожит сестру Николетту, разорвет ее на куски, швырнет ее, словно в водоворот, в бездну божественного разрушения, в то особое место, о котором она так давно мечтала.

Сенобит входил в нее, используя все отверстия, старые и новые. Она задыхалась, кошмарные крики боли срывались с ее губ, но в них звучал и восторг. Бешеные содрогания ее тела лишь подчеркивали глубину ее мук и желания.

Стоявшие в тени зрители вновь ей зааплодировали. Что за девочка! Любовь сестры Николетты к пыткам, острым ощущениям и агонии войдет в легенду даже у них.