В книгу Леонида Словина вошли 7 повестей, объединенных главным героем — инспектором уголовного розыска Денисовым, произведения остросюжетны, рассказывают о сложной и благородной транспортной милиции.
1.1 — замена иллюстраций, обработка скриптами, форматирование, исправление ошибок OCR, вычитка, замена обложки Fachmann
Оттепель началась внезапно, за несколько часов до Нового года. Сначала повалил снег, влажный и рыхлый, потом зачастил дождь. Даже в темноте чувствовался туман, к ночи он еще больше усилился, плотная, опустившаяся сверху завеса застыла метрах в десяти над перроном.
Денисов поднял воротник, на свой излюбленный манер стащил куртку назад, сунул руки в карманы.
По всем платформам Астраханского вокзала шли люди. Наплыв пассажиров продолжался уже несколько дней.
— Граждане пассажиры! От первой платформы шестого пути отправится электропоезд… — конец сообщения Денисов не расслышал.
Выход к перронам мгновенно оказался запруженным людьми. Они быстро двигались Денисову навстречу — встревоженный муравейник, заполнивший границы платформы.
Впереди бежал человек с квадратным стеклом для аквариума. Денисов взял в сторону, с полсекунды помедлил, пропуская женщину, листавшую на ходу расписание поездов, потом внезапно, рывком, продвинулся на несколько метров вперед. Вплотную за женщиной шли двое — парень в пальто с шалевым воротником и девушка. Сделав сложный поворот, Денисов прошел между ними.
Пробираясь сквозь толпу, он мысленно отделял встречных друг от друга и привычно индивидуализировал. Пассажиры, с которыми на платформе произошла бы беда, могли рассчитывать на неожиданную энергичную поддержку инспектора уголовного розыска.
Ближе к вокзалу толпа заметно редела.
Денисову предстояло обогнуть высокого моряка, младшего лейтенанта, пройти метров тридцать по диагонали, затем плавно повернуть к маленькой незаметной справочной. Это уже не было трудным — впереди освобождали дорогу: отъезжающие как бы признали его право двигаться против течения. Внезапное чувство заставило Денисова обернуться, посмотреть младшему лейтенанту вслед: морская фуражка, полоска кашне над шинелью… Неясный черный мазок с секунду продержался еще в зрительной памяти.
Временная потеря курса не прошла бесследно. Сбоку на Денисова наскочил бородач с авоськой, полной журналов. Увернувшись от бородача, он столкнулся со стариком железнодорожником.
— Тесновато, товарищ начальник? — старшина у входа в центральный зал вытянулся с тяжеловесной щеголеватостью старослужащего, слегка прижал жестко выставленные по сторонам локти.
С возвышения ему был хорошо виден сложный фарватер дежурного инспектора розыска.
— Людей много, — ответил Денисов, обеими руками встряхнул на себе куртку. — Я буду на антресолях.
— Понятно, — старшина поправил висевший на груди миниатюрный микрофон.
Едва войдя в зал, Денисов снова понял: такого количества отъезжающих Астраханский вокзал еще не знал. Диваны, кресла, боковые проходы были заняты. Огромный зал напоминал стадион, только места для зрителей находились посредине арены.
Завеса тумана по ту сторону стеклянных панелей висела по-прежнему низко, о том, чтобы увидеть привычную бегущую неоновую строчку уличного катехизиса: «
Громадное электрическое табло показывало 21.15.
Денисов стянул с головы мокрую шапку, прошел к двери, скрытой стойками касс, и винтовой лестницей поднялся на антресоли. Гул центрального зала слышался здесь глуше — казалось, совсем близко, не прекращаясь ни на минуту, шумит по деревьям светлый весенний ливень.
«Чем меня заинтересовал этот моряк на платформе? — неожиданно подумал Денисов. Давно — после демобилизации — он везде по привычке обращал внимание на моряков — искал «своих». Потом это прошло. — Может, кого-то напомнил? Но кого? Лица я его не видел, фигуру тоже как следует не разглядел…»
Пока Денисов отсутствовал, картину беспокойного ожидания внизу сменила картина великого исхода. Дежурные по посадке открыли двери на перрон, со всех сторон к ним устремились отъезжающие.
— Граждане пассажиры, — с опозданием сообщила дикторша, — объявляется посадка на дополнительный скорый поезд Москва — Астрахань…
Течение, начало которого проследить было трудно, крепло, в середине зала огибало приподнятую над полом площадку, где стояли кресла, и направлялось к дверям.
Денисов еще несколько минут, раздумывая, постоял на антресолях, потом достал блокнот, ручку.
«31 декабря, младший лейтенант флота, 21 час 12 мин. Платформа 1».
Он взял за правило записывать все, что требовалось объяснить или запомнить. Без этого, Денисов знал, не может быть инспектора уголовного розыска.
Илья снова увидел Капитана, когда волна отъезжающих вынесла обоих из зала. Тот оказался впереди, чуточку сбоку. Здесь, на платформе, им не грозила опасность, и он уже крутил головой, отыскивая Илью. В такие минуты Илья едва переносил своего напарника: на лице Капитана не отражалось ничего, кроме безграничной преданности и любопытства.
За время их знакомства Капитан заметно изменился к лучшему: почти не пил, щеголял в новой, с иголочки, морской форме. Как-то внезапно, в одно утро, на выбритых теперь до глянцевого блеска щеках появились симпатичные, почти юношеские ямочки. Илья с трудом узнавал в моложавом белобрысом младшем лейтенанте флота жалкое существо, с которым случайно познакомился на вокзале.
— Счастливо встретить праздник, Илья Александрович! — кротко пожелал Капитан, принимая ношу. — Я пошел!
Капитан сразу почувствовал, что портфель Ильи набит не одними тряпками.
— Завтра, как договорились, — небольшой, перехваченный бечевой сверток Илья оставил себе.
Выпавший с вечера снег быстро таял. Уборочные машины, отчаянно сигналя, забрасывали лужи пригоршнями мокрого песка. Несколько раз принимался идти дождь, с разных сторон в направлении к поездам спешили люди.
«Видел бы сейчас тесть эту сутолоку», — подумал Илья. Сунув сверток под пальто, он вместе со всеми побежал к платформе.
Воспоминание об отце жены было мимолетным: в последние годы, когда ноги старика отказали, он переехал в Юрюзань и часами сиживал у окна, наблюдал. Невинное, с точки зрения Ильи, желание прохожих срезать угол газона или проложить дорожку через цветник вызывало у тестя осуждение: старик уважал порядок.
— Если приходится топтать газон, чтобы сократить путь, — объяснял Илья новейшую концепцию, — значит, дорожки проложены не там, где следует.
Тесть не соглашался.
— Человек должен желать пройти весь путь! Не укорачивать. Иначе вот к чему подойдем! — старик доставал с полки белый полиэтиленовый стакан без ручки. — Будет в каждом доме по такому сервизу на сто персон. Попил чай — и можешь выбросить!
— При чем здесь стакан?
— Старались, как прямее да короче!
Спор был с подтекстом.
— …Слышал я, — не уступал тесть, — где-то, перед тем как дорожку проложить, засевают все травой и ждут. Где протопчут тропинки — там и быть асфальту. Да только не верю я в это! Другой все равно для себя дорогу вытопчет. Не с дорожек начинать надо — с человека!
…В полутемном тамбуре электрички на полу стояли лужи. Свет полностью не зажигали. Илья внезапно очнулся, откинул голову к стене.
«Зачем я здесь? — подумал он. — Какого черта мне надо?!»
Теперешнее положение требовало от Ильи ежечасно новых, каждый раз все более удовлетворительных объяснений. Необходимо было доказать самому себе, что не сошел с ума, не заболел, не сделал страшной, непоправимой ошибки, совершив этот внезапный на сто восемьдесят градусов поворот — оставшись в Москве и решившись на авантюру с Капитаном.
«Все время думаю об одном и том же! Какой тогда прок от всего этого? Ведь, кроме меня и Капитана, никто ни о чем не знает! Только я и он. Но Капитан не в счет — через пару дней мы расстанемся. Значит, все дело во мне. Почему же не посмотреть проще? Скажем, так: «Лыжник Илья М., воспользовавшись боковой лыжней, слегка выпрямил дистанцию гонки. Конечно, это нельзя приветствовать, но до него так поступали многие!.. «Выпрямил». Видимо, никуда не уйти от этого слова».
Заработали моторы, люминесцентный свет разлился по вагону. Илья вздохнул свободнее.
«…Во мне ничто не изменилось. Так же я продолжаю любить жену, сына, рисунки Анри де Тулуз-Лотрека, «Дон-Карлоса», арию Далилы. Экономия в бюджете не распространяется на книги, музыкальные записи. Без «Москоу ньюс» я уже давно никуда не хожу, при первой возможности зубрю слова. Лексика, упражнения, увеличение словарного фонда — все, как было раньше. Одно должно измениться: через несколько дней я куплю дачу, а через год — машину! Как это у Стендаля? «Если Жюльен только тростник колеблющийся, пусть погибает, а если это человек мужественный, пусть пробивается сам».
— Товарищ Денисов! — разнесли по вокзалу динамики. — Срочно подойдите к бригадиру поезда номер пять Москва — Баку. Повторяю…
Денисов взглянул на часы: посадка на бакинский заканчивалась.
Стеклянный свод над платформой дальних поездов усиливал возникавшие внизу звуки — шарканье ног, голоса, таинственные звонки, доносившиеся из операторской.
У последнего вагона затянутый в форменный плащ бригадир поезда внимательно слушал, что ему поочередно говорят майор Блохин и незнакомый пассажир. Появление Денисова всех троих как бы подхлестнуло.
— Вот товарищ две сумки поставил в купе и пошел за женой, — Блохин, не снимая очки, пальцами протер стекла. — Пока остальные вещи принес, сумки украли.
Он передернул плечами. Вечер старший инспектор провел на перроне и основательно промерз в своем колючем пальто и новой шляпе-«дипломат» с загнутыми вверх полями.
— Да-а, — вздохнул бригадир и еще сильнее затянул кушак на плаще, — такой это день, товарищ! В четвертый вагон на одно место три билета продали, в шестом тоже два двойника… — голова его была крепко забита своим. — Куда их посадить, ума не приложу. А ехать всем хочется!
— Сержанта я послал в метро, к эскалатору. Сейчас следует хотя бы часть вещей переписать, — в руках Блохин держал блокнот и авторучку, — ориентировать наряд… И поезд отходит!
Денисов заметил, что движение в вагонах прекратилось. Провожающие выстроились вдоль окон.
— …Может, тебе стоянку такси перекрыть, Денисов?
— Действовали не без головы, — потерпевший мигнул Денисову, — видно, следили. Я успел кое-что узнать: оказывается, вторая проводница все видела. Главный у них — в коричневом пальто, носатый. Он на стреме стоял, потом исчез. На левой поле нижняя пуговица пальто оторвана…
— Вы в каком купе едете? — спросил Денисов потерпевшего.
— В третьем. Девятое и десятое места. Если выходы на площадь перекрыть, по-моему, можно еще задержать: примета характерная!
— Извините.
Денисов бросился к вагону.
— Зеленый дали! — крикнул Блохин.
Тамбур был забит людьми.
— Провожающие! — волновалась в дверях проводница. — Есть еще провожающие?
Денисов протиснулся вперед. В первом купе ехали летчики.
— Не видели, здесь выносили сумки?..
— Разве уследишь?
Во втором и третьем купе он тоже ничего не узнал.
— Здесь уже спрашивал какой-то мужчина, — сообщили в четвертом.
Неожиданно Денисов увидел две одинаковые сумки, занимавшие всю нижнюю полку соседнего купе.
— Чье это?
— Когда мы вошли, они уже стояли.
Послышался толчок. Поезд отправился.
— Товарищи, чьи сумки?
На голоса в купе пробилась женщина.
— Господи! Как вы нашли?!
— Ваш муж поставил их в чужое купе…
По забитому людьми проходу Денисов устремился назад. Навстречу, энергично работая локтями, двигался потерпевший. Как пловцы на дистанции, не замечая друг друга, проследовали они каждый по своей дорожке. Проводница закрывала тамбур.
— Нельзя! — крикнула она Денисову. — Теперь только через два часа.
— Уголовный розыск!
Тон его не позволил усомниться. Денисов спустился на подножку. Опережая свой тихий свист, совсем рядом — по соседнему пути — проскочила электричка.
— Осторожнее!
Денисов спрыгнул с поезда за выходными стрелками. Блохин ждал его в конце платформы.
— Порядок? Думал, тебя в Баку увезут!
— Со спальными местами туго.
На перронах, успел заметить, пассажиров сильно поубавилось — верный знак, что время приближается к полуночи.
— Хорошо сработано, — признал Блохин.
Денисов отвернулся: улыбка, с которой он ничего не мог поделать, уже выдавала его скромный неофициальный триумф.
Время в переполненной людьми электричке пролетело незаметно. В Деганове Илья вышел из поезда, спрыгнул с платформы и пустырем зашагал к оврагу. Снова вовсю хлестал дождь. Ветер, который на вокзале почти не чувствовался, завывал здесь длинно, тоскливо. Впереди на бугре чернел забор мебельной фабрики. Тропа вела к мосткам, построенным для рабочих, живших по ту сторону оврага. Пройдя по пустырю метров триста, Илья резко повернул назад, присел на корточки и замер. Позади никого не было. Ни один подозрительный звук не доносился и от домов, вплотную подходивших к пустырю сбоку. Илья немного подождал, поднялся и стал осторожно спускаться по склону оврага.
Туман постепенно рассеивался. На дне оврага бурлил ручей. Благодаря отходам мебельного производства он не замерзал даже в самые лютые морозы. Илья спустился по склону. В том месте, где ручей втягивался в бетонированную трубу, он присел и снова огляделся. Ледяной наст с вмерзшим в него камышом держал крепко. Илья положил сверток на наст, заголил руку, окунул в ледяную воду.
Банка была на месте. Илья достал ее, проверил герметически закрывавшуюся крышку. В банке лежал капитал, предназначенный для покупки дачи. Илья переложил деньги из кармана в банку и снова тщательно ее закупорил.
Теперь он совсем близок к цели: прописка — и сразу домик в Подмосковье. Через месяц-другой можно будет, пожалуй, перевозить семью.
Обратный путь к домам оказался много легче. Прижимая сверток локтем, Илья поднялся по склону оврага, прямиком быстро дошел до жилого массива. По случаю праздника в домах не было ни одного темного окна. Илья нашел дом, поднялся лифтом на восьмой этаж.
— Вы?! — принимая сверток, хозяйка затрепетала. — Догадываюсь, что это. Хрусталь? — она пожала руку красноватыми крепкими, похожими на мытую морковь в пучке пальцами. — Очень тронута, спасибо. Все в сборе. Он должен сейчас подъехать, уже звонил…
Ждали начальника ЖЭКа, который обещал помочь с пропиской. Илья снял пальто, закурил, прошел к висевшему в конце коридора зеркалу. Из овальной рамки на него глянуло несколько помятое лицо тридцатилетнего мужчины, с крупным носом и чуть заметной красноватой ниточкой в глубине левого глаза. Илья поправил галстук.
«…Этот костюм, рубашка, чистое лицо, руки — разве легко было содержать себя в чистоте, когда приходилось ночевать где попало — на вокзальных скамьях, даже в подъездах?! Сейчас самое страшное позади. Есть деньги, жилье, правда, еще нет прописки».
Позади раздался звонок — Илья вздрогнул. Проклятые нервы!
— Наконец-то! — хозяйка пошла кому-то навстречу, послышался звук поцелуя. — А мы уж совсем заждались! Теперь все в сборе.
— Погода-то какая! Еле нашел такси, — ответил густой бас. — Вся Москва как с цепи сорвалась!
Вслед за ними Илья прошел в гостиную.
— Илья, племянник Виктора, учитель физики в школе в Юрюзани и студент-заочник Института иностранных языков, — начальнику ЖЭКа надо было говорить правду — все равно узнает из документов.
— Помню, — начальник ЖЭКа оказался нестарым, но с лицом, изрытым морщинами. — Я уже зондировал почву, молодой человек, кажется, все будет в порядке.
Кивнув Илье, он снова повернулся к хозяйке:
— Так что у нас главное, мать? На что, так сказать, прицел держать? Грибы? Соленья?
Чтобы не мозолить глаза, Илья незаметно удалился. В кухне муж хозяйки, Виктор, вел разговор об ипподроме:
— …Первым Натюрморт был — все видели! От Магнолии и Евфрата.
Одна из хозяйничавших в кухне женщин вручила Илье круглый консервный нож:
— Вот кому поручим консервы. Люблю, когда мужчины накрывают на стол: красиво у них получается.
Илья улыбнулся из приличия. Другие женщины его не интересуют, хотя он в браке уже восемь лет. Он любит жену. Это как страсть. Как она сказала ему перед отъездом? «Страсть» и «страдание» — слова даже этимологически связаны. То же и в немецком — «ляйден» и «ляйденшафт». У нее врожденная способность к языку… Нет, он не ошибся, когда настоял, чтобы она тоже поступала в иняз. Тесть был против: лишь две специальности тесть считал на свете стоящими — бухгалтера и часового мастера… Да еще, пожалуй, врача!
— У вас определенные способности, молодой человек, — женщина сделала еще одну попытку его расшевелить.
— Только прилежание.
— Прилежание и упорство лучше, чем гений и безалаберность.
«…Сейчас другое время, — доказывал Илья тестю, — о куске хлеба и глотке воды можно не заботиться, а вот о машине, о даче…» Они сидели у тестя в избе, разговаривая, смотрели на вытянувшуюся вдоль забора поленницу. «Если не будете нам мешать, обещаю, она будет счастлива. Я на ветер слов не бросаю». Это был еще один вексель, по которому теперь следовало расплачиваться. Тесть молча пил чай, размачивая сушки в молоке. Будь он покрепче, лет десять назад, он бы не потерпел у себя за столом таких разговоров. «Она будет учиться заочно, уедет со мной в Юрюзань. Но и там мы надолго не останемся, переедем в большой город». — «Каким же это путем?» — спросил старик. «Посмотрим», — пожал плечами Илья. Тесть помолчал. «Будто вся жизнь для тебя в этом, Илья, — дача, машина… Зверьки есть такие — лемминги. По радио передавали: упрутся однажды и за тысячи километров бегут к морю, как кто их гонит! Стая за стаей. Там и топятся… Ничем, передали, не своротишь!»
— К столу! — закричали из комнат.
Облезлый хозяйский дог вошел в кухню, прижался мордой Илье к колену.
«Откуда же такое чувство, будто что-то обязательно должно случиться? Словно взялся обучить грамоте этого старого, облезлого дога, прозаложил голову: или он научится читать, или моя голова с плеч долой. И с кем-то из нас неминуемо что-то произойдет! — Илья тихо отстранил собаку. — Может, милиционер на вокзале о чем-то заподозрил? Он как-то странно посмотрел… Или мне показалось? Конечно, все завертится, когда объявятся первые потерпевшие. Скорее бы он проходил, Новый год!»
Дождь прекратился внезапно. Температура воздуха упала, образовалась гололедица, которую тут же принялись травить солью и посыпать песком. По платформам засновали уборочные машины. Несколько раз Денисов видел издалека парадную фуражку начальника вокзала, которую тот надевал в исключительных случаях.
Ни на минуту не умолкало радио. Дежурные по посадке метались от вагонов к администратору — устраивали места, согласовывали.
Заканчивался час дополнительных поездов, автокаров, перевозки почты, тележек носильщиков — «час разъезда», час «пик», которого так долго ждали.
Внезапно освещенные окна мариупольского скорого отправлением в 23.50 медленно двинулись вдоль перрона. Казалось, кто-то невидимый из темноты потянул к себе провод с маленькими электрическими лампочками. Скошенными квадратами поплыли по асфальту тени.
Картине отходящего поезда не хватало завершающего штриха.
И когда последний вагон поравнялся со срединой платформы, из тоннеля показалась традиционная фигура опоздавшего. Неудачник в сердцах грохнул чемоданом об асфальт, как это делало до него несколько поколений опаздывавших, и сел, подперев голову руками. Хотя причина опоздания была у каждого из них сугубо личная, все они были заранее принесены в жертву неумолимому Закону больших чисел, определяющему количество всего, в том числе новогодних пассажиров, следственных версий, вещей, оставленных в чужих купе, и опоздавших.
Наступила тишина. Туман рассеялся еще раньше. Открылись верхние этажи окрестных зданий, Дубниковский мост. Выведенное вязью «Москва» светилось высоко над головой необыкновенно чистым пламенем…
Денисов прошел через тоннель в автоматическую камеру хранения. Здесь было тоже тихо. Аккуратно пронумерованные ячейки поблескивали матово-черными рукоятками электронных шифраторов. Постояв несколько минут, Денисов эскалатором поднялся наверх. Огромный зал был почти пуст. Непривычно ярко блестели скрытые всегда под ногами тысячи квадратных метров вымытого к утру торжественно-серого кавказского мрамора.
«Вот он и иссяк, нескончаемый — длиной от одного праздника до другого — поток пассажиров», — подумал Денисов.
Капитан ехал в той же электричке, что и Илья. Он стоял в тамбуре и сквозь разбитое стекло двери смотрел в темноту. На станции Деганово он заметил спрыгнувшего с платформы Илью, но не вышел следом: Илья мог увидеть и заподозрить неладное. На ходу с шипением сомкнув двери, электричка двинулась дальше. Никаких планов у Капитана не было. На минуту ему захотелось вернуться в Москву, купить в гастрономе у вокзала «Столичную» или коньяк, но, подумав, Капитан отверг эту мысль: гастроном был уже закрыт, а клянчить у швейцаров ресторана не хотелось. Кроме того, Капитан был одинок — помимо выпивки, душа его жаждала простого человеческого общения. Все-таки это был необычный вечер!
Пока Капитан решал, электричка увозила его все дальше от Москвы, мимо некоторых станций она проносилась без остановок. Новый год теперь уже наверняка должен был застать его в незнакомом месте, одного или со случайными попутчиками.
Капитан стоял в тамбуре со своим туго набитым портфелем и терпеливо ждал. Неплохо было бы продать все, что находится в портфеле, не обнаглевшим барыгам-перекупщикам, а просто людям, которые будут благодарны за свалившееся на них по дешевке богатство. Посидеть за столом, «обмыть» покупку, утром налегке вернуться. Портфель можно будет просто выбросить.
Иногда Капитана спрашивали:
— На следующей выходите?
Увидев мокрый асфальт, черные силуэты на платформе, он отстранялся. Поезд шел дальше — через неглубокие перелески, за которыми мелькали огни домов, дождливое шоссе.
Народ в тамбуре менялся. Капитан продолжал терпеливо ждать. Он знал, что только один раз за вечер, не больше, судьба предоставит в его распоряжение шанс, которым надо суметь воспользоваться. Терпения его хватило бы на всю Юго-Восточную магистраль.
В Валееве-Пассажирском толпа внесла в вагон хрупкую пожилую женщину. Капитан уважал старость.
— Осторожно! Пожилой человек здесь! — он метнулся в середину, освобождая свое место у стенки. — Не толкайте!
Призыв достиг цели.
— Женщину сдавили! — крикнул кто-то.
Старушке давно уже ничто не угрожало, но Капитану казалось этого мало.
— Еще назад, товарищи!
Желание делать добро, как по цепи, передалось всем. В переполненном тамбуре мгновенно отгородили достаточно места, где старушка могла стоять, никого не касаясь. При этом пришлось потеснить нескольких женщин, в том числе одну с ребенком, — никто, и она в том числе, на это не сетовал. Капитан проявил себя прирожденным лидером. Под его руководством пассажиры образовали проход, по которому он переправил пенсионерку к дверям и вместе с ней втиснулся в салон.
— Сюда, мамаша…
На ближайшей скамье нашлось место. Старушка растерялась, забыла поблагодарить своего покровителя. За нее это сделали трое мужчин-южан, сидевших напротив.
— Присаживайтесь, товарищ капитан! — все трое аппетитно попахивали коньячком, ехали, как потом выяснилось, в аэропорт и начали встречать Новый год заблаговременно.
— Благородный человек! — старший из них, что сидел у окна, добавил несколько слов на родном языке и поднял с пола плоский ящичек-чемодан с блестящими замками — в нем оказались стоящие вертикально бутылки. — За благородный человек!
Предутренние часы тянулись особенно долго. Возбуждение после бессонной ночи давало о себе знать беспокойством и непроходящей моторностью.
Происшествий не было. В ожидании первой электрички Денисов вошел в дежурку. За стеклянной перегородкой Антон Сабодаш читал журнал. Обтекаемые формы аппаратов и пластик придавали дежурной комнате вид ультрасовременный. На пульте связи лежали накопившиеся за ночь бумаги. Сабодаш не поднимал головы.
— Зима какая-то чудная в этом году, — провести молча оставшиеся до поезда минуты Денисову казалось неудобным. — Вот и Новый год тоже: дождь и мороз…
— Есть неопределенность, — не отрываясь от журнала, подтвердил Сабодаш.
— Может, весна будет дружной?
— Не исключено.
Теперь можно было уходить, оставив дежурного наедине с его журналом.
— Скоро поезд.
Первую электричку по традиции встречали еще с той поры, когда не было связи с дальними полевыми станциями.
— Возьми с собой старшину, он в бытовке, — Антон перевернул страницу, — я сейчас.
— О чем там все-таки? — Денисова разобрало любопытство. — Детектив?
Сабодаш наконец поднял голову.
— Как тебе сказать? — он заглянул в мудреное название. — Кто-то забыл в электричке. Мне его утром сдавать.
— Убийство?
— Квартирная кража. В общем, скрипку Страдивари украли. Меня другое заинтересовало. Идея такая: у каждого человека есть в жизни событие, от которого все зависит на будущее. Уот! — твердое носовое «уот!» служило Антону для усиления главной мысли. — Понимаешь, как бы звучат колокола судьбы. Только одни их слышат, а другие проходят мимо… Уот!
— До чего же невыносливый пошел пассажир! Особенно мужчины! Дашь им нести одну-единственную вещь, скажем, к примеру, магнитофон, — и уже стоны! Рядом слабая жена несет две сумки — и ничего!
Женщина держала в руках авоськи со всякой всячиной — детскими варежками, колготками, лыжными костюмчиками.
— Мы уезжаем, — объявила она дежурному по автоматической камере хранения, — можете предложить нашу ячейку желающим.
— Сейчас освободим, — подтвердил муж.
Дежурный, парень с вьющимися до плеч волосами, рассеянно посмотрел в их сторону и сделал несколько шагов длинными, вяло ступавшими ногами. Мысли его витали далеко от автокамеры.
Мужчина подошел к ячейке, набрал шифр и дернул дверцу. Дверца не открылась. Тогда он поставил магнитофон на пол.
— Ох уж этот мне сильный пол! — теперь они держались за рукоятку вдвоем.
Ячейка не поддавалась.
Утренний зал быстро наполнялся людьми. Прибыли первые в новом году поезда дальнего следования — фирменный «Лотос» и почтово-багажный. Короткие каникулы зала для транзитных пассажиров продолжались в общей сложности не больше трех часов.
— Ну что дергать-то зря? — рыжеватый человек с повязкой «Механик» протиснулся к ячейке. — Шифр надо правильно набирать! — он оставался за дежурного.
— Мы правильно набирали, — женщина хотела что-то добавить, но мужчина сказал примирительно:
— Бывает, конечно. Как же теперь быть?
— Сейчас узнаем, — грубоватый механик что-то прочитал на клочке бумаги, который предварительно извлек из кармана. — Открытой вы оставили ячейку. Я ее после вас запирал, вот она — четыреста семьдесят четвертая. У меня все записано, — он ловко вывинтил контрольный винт и, услыхав зуммер, ключом-секреткой поддел внутренний рычаг запора. — А дел-то, между прочим, всего: бросил монету, набери четыре цифры изнутри, чтобы никто не видел, захлопни дверцу и иди!
Пока он говорил, зуммер продолжал тревожно звенеть.
— Что в ячейке?
— Сумка, чемодан, — женщина растерялась, — все перечислять? В сумке подарки… Авоська с апельсинами…
— Сверху что? — механик поставил на место контрольный винт, и звонок прекратился.
— Два плаща-болонья — зеленый и синий, капюшон от зеленого лежит отдельно, — она успокоилась, — в кармане сумки: деньги, аккредитивы, документы… Учебник английского языка Бонка и Лукьяновой, авиабилет от Южно-Сахалинска. Две бутылки водки. Кинокамера, экспонометр…
Механик распахнул дверцу.
— Что это? — спросила женщина.
Слева, в дальнем углу ячейки, стояли две бутылки фруктового напитка «Саяны» и наполовину пустая авоська с апельсинами. Сбоку белел сверток с этикеткой «Детского мира», других вещей в ячейке не было.
— Где же чемодан? Сумка?!
Ранние пассажиры и длинноволосый дежурный, прогуливавшийся вдоль отсека, словно догадались о происшедшем — напряженно смотрели в их сторону.
…Под Дубниковским мостом, на стрелках, уже виднелась первая электричка. Она, казалось, стояла на месте, только середина ее беззвучно раздувалась то с одной, то с другой стороны, как будто странное пресмыкающееся дышало.
— Товарищ Денисов! — раздалось вдруг из громкоговорителей. — Срочно зайдите в автоматическую камеру хранения. Повторяю…
Потерпевшие стояли у раскрытой ячейки.
— Слушаю вас. Младший лейтенант Денисов.
Мужчина скользнул взглядом по его небрежно откинутой назад куртке. Шапку с опущенными наушниками Денисов держал в руке — он снимал ее, как только предстояло работать в помещении.
— Просто не верится, — женщина закусила губу, — как сон!
— Как же, сон! — Горелов, механик по автоматическим камерам хранения, не принимал к сердцу бед огромного количества растерях, именуемых пассажирами, которые, считал он, едут, едут зачем-то и зимой, и летом, и пожилые, и больные, и с детьми, не могут верно набрать и запомнить шифр, а правил пользования камерами хранения и вовсе не читают — отсюда и идут все их и его неприятности.
Коренастый милиционер с красным лицом — он словно только что покинул парилку, появился неожиданно, как из-под земли:
— Ячейку, товарищ младший лейтенант, обнаружили открытой вчера вечером. Думали, кто-то забыл сверток и бутылки. Я распорядился закрыть на другой шифр.
— В какое время обнаружили? — спросил Денисов.
— Примерно в двадцать один тридцать.
— А мы ячейкой пользовались часов в пять вечера, — вступил в разговор потерпевший.
— Дверцу хорошо проверили? — спросил механик.
— Закрыто было — это я точно говорю.
«Ячейка не могла простоять открытой почти пять часов», — подумал Денисов.
— Кто из вас набирал шифр?
— Я набирал, девятнадцать — тридцать восемь, — мужчина старался держаться с достоинством.
— Хотя бы документы подбросили, — его жена хрустнула переплетенными пальцами. — Как вы думаете, на какой день могут подбросить документы?
— Одному документы, другому — только бы конспекты нашлись, — вспылил Горелов, — третьему — удостоверение или права! Преступников надо искать, обезвреживать их!
Денисов оглянулся: дежурный по камере хранения Порываев видел, что с ячейкой что-то произошло, однако не спешил подойти — разговаривал с пассажирами.
Автоматические камеры хранения Денисов знал лучше других инспекторов, потому что, когда впервые появились автоматы, стоял на посту у автокамер. Секций тогда было совсем мало, и Денисов в основном занимался тем, что объяснял их назначение пассажирам.
— Принцип работы совсем простой, — говорил он, — четыре рукоятки шифратора снаружи, четыре внутри. Все соединены с цифрами. Поставьте в ячейку вещи, наберите четыре цифры на внутренней стороне дверцы, опустите монету и можете закрывать. Когда нужно открыть, снова наберите те же цифры, но уже снаружи.
И здесь же показывал, как это делается: поворачивал черные ребристые рукоятки шифраторов с внутренней и внешней стороны дверцы.
«Принцип работы несложен, — сформулировал Денисов для себя еще в те дни, — автокамеры подчиняются тому, кто владеет шифром. Одно плохо: они не делают разницы между теми, кто этот шифр избрал, и теми, кто его подсмотрел, подслушал или угадал».
…Мокрый воротник холодил шею, Денисов снова отбросил его назад.
— Когда вы заняли эту ячейку? — это был один из наиболее важных вопросов.
— Тридцатого вечером, как только прилетели с Сахалина. Мы уже третий день в Москве — ходим по гостям, принимаем подарки, сами дарим, — мужчине никак не удавалось перевести дух. — За эти дни несколько раз открывали ячейку, все было в порядке. И вчера вечером тоже…
— Шифр меняли?
— Пользовались одним. Считаете, следовало менять?
— Правило надо читать! — снова взорвался механик. — Там же черным по белому — «нельзя пользоваться дважды»… И так далее. Вот люди!
Денисов перебил его:
— Не могли у вас подсмотреть?
— Как только ячейка открывалась, я сразу набирал снаружи первые попавшиеся цифры… Шифр оставался только изнутри. Понимаете? Там его никто не мог увидеть.
— Сосредоточьтесь на последнем приходе в автокамеру. Если шифр подсмотрели, то только в этот раз.
— Тогда я спокоен.
— Не понял.
— Именно в этот раз шифр подсмотреть не могли. Здесь никого не было.
— Совсем никого?
— Ни одного человека — в такую минуту попали. Открыли ячейку, сунули веши, монету бросили — и хлоп! Дверцу закрыли. Всего несколько секунд стояли.
Горелов вмешался в разговор:
— Тогда их никто не взял. Целы вещи!
— Думаете? Где же они?
— В другой ячейке.
— Но мы в эту клали.
Механик раздраженно хмыкнул.
— Поймите раз и навсегда: нельзя открыть ячейку, если не знаешь шифра. А вы сами сказали — рядом никого не было!
— Тогда как же попали в ячейку апельсины? Джинсы из «Детского мира»? Кто их туда переложил?
— Джинсы! Здесь и не такие чудеса бывают! Вчера, например, у пассажира сумка в одной, а портфель — в другой ячейке… Да и не в том отсеке! И все цело, а человек доказывает: «Вместе клал!» Ячейки, они все одинаковые. Бывает, человек отвлечется — вещи положил в одну, а шифр набирает на другой! Вот что: пишите заявление, приметы вещей укажите. Будут камеры хранения проверять, найдут — вышлют по указанному адресу, — Горелов лез из кожи, чтобы дело обернулось привычной перепиской между пассажиром и вокзалом.
— Как часто проверка?
— Через каждые десять дней. Последняя была двадцать восьмого.
Пассажир вопросительно посмотрел на жену. Денисов вмешался:
— Соседние ячейки проверим сейчас. Дежурный будет приоткрывать дверцы, не показывая шифр, а вы следите. Может, действительно найдем.
Механик в сердцах махнул рукой. Дежурный по камере хранения Порываев по кивку Денисова подошел ближе.
— Но вы же не знаете, на какой шифр заперты ячейки! — потерпевший с сомнением взглянул на Денисова.
— В камере хранения есть ключи ко всем ячейкам. Один хранится у дежурного, второй — у механика. Открывайте, пожалуйста, с четыреста пятьдесят пятого.
Порываев словно ждал сигнала. Тревожно зазвенел зуммер.
— А дежурный, между прочим, тот же самый. При нем приходили, — как-то со средины продолжил свою мысль потерпевший, отходя с Денисовым в сторону. Жена его в это время как завороженная следила за хорошо отрепетированными движениями дежурного. — Вот вы спросили, кто был, когда мы в последний раз открывали ячейки. Я ведь о нем не подумал. А он был. Несколько раз мимо меня прошел… — потерпевший незаметно кивнул на Порываева.
— Любопытно…
— Меня еще память ни разу не подводила.
«Что это за история с сумкой и портфелем, которые клали вместе, а нашли в разных ячейках? Выдумка Горелова, чтобы легче отделаться от потерпевших? А если нет? Выходит, кто-то специально перенес вещи в другую ячейку. Зачем? Чтобы потом взять. Но почему все цело?» Порываев проверил ячейки до угла отсека и теперь приближался к Денисову и потерпевшему по другой стороне ряда, ловко орудуя ключом-секреткой.
— …Вам не кажется подозрительным? Почему он подходил к нам, когда мы закрывали ячейку? Какая в этом была необходимость?
Денисов не ответил.
— Стойте! — неожиданно крикнула женщина. — Вот наши вещи! Сумка и чемодан!
Мужчина метнулся к ячейке:
— Они самые!
— Видите! — зашумел Горелов. — И ячейку-то правильно не запомнят! А все едут, едут… И шифр другой — четыре пятерки!
Потерпевший притих, он смущенно улыбался, пока жена проверяла вещи.
— Что это?! Я «молнию» застегнула до конца. Хорошо помню! Кинокамеры нет. Еще каких-то вещей… Хрусталя, баккара в серебре. Я его отдельно завертывала. Экспонометра…
— Испорченный был, искупался в Тыми прошлый год…
— …Духи. Ну и апельсины…
При упоминании об апельсинах механик нервно хрустнул нераспечатанной пачкой «Столичных».
— Вы лучше ищите! Если бы уж взяли, то все взяли, вместе с сумкой. Станет вам вор здесь с вещами располагаться, отбирать! Ждать, когда поймают! Он взял — и ходу!
«Надо вызывать следователя, давать ориентировки, — подумал Денисов, — как пишется «баккара»? С двумя «к»?»
31 декабря примерно в 21 час на Астраханском вокзале совершена кража вещей из автоматической камеры хранения. В числе похищенного — хрустальная ваза, баккара в серебре в виде чаши, закусочный прибор серебряный на восемь предметов, кинокамера «Кварц», фотоэкспонометр «Ленинград» — номера уточняются, флакон французских духов «Ле галон» с изображением на этикетке парусного судна, деньги в сумме…
Прошу принять меры розыска преступников и похищенных вещей. Дежурный по отделу милиции на станции Москва-Астраханская.
Следователь и эксперт заканчивали составлять протокол осмотра, когда в отсеке камеры хранения появился майор Блохин. Старший инспектор был не один — позади держались двое похожих друг на друга мужчин — отец с сыном.
— Кажется, еще кража, — объявил Денисову Блохин, — ну и подежурили мы! Наверное, по благодарности отхватим, — он протер пальцами стекла очков и пристально посмотрел на Денисова. — Набрали шифр, а ячейка не открывается.
Денисов отвел взгляд: Блохин мог «пересмотреть» кого угодно.
— Может, перепутали шифр? Или ячейку?
— Вряд ли.
В подтверждение его слов потерпевший-сын кивнул.
Следователь и эксперт из оперативной группы управления милиции подошли ближе, прислушиваясь к разговору.
— Нам пока не уходить? — спросил эксперт. — Заодно и эту ячейку осмотрим.
Ему явно не хотелось снова приезжать на Астраханский.
— Сейчас узнаем. Молодой человек! — крикнул Блохин Порываеву, видневшемуся в конце отсека. — Подойдите на минутку!
Блохин нервно передернул плечами — казалось, он так и не отогрелся за ночь. Полные, обросшие за ночь щеки старшего инспектора и особенно шея отливали с мороза лиловато-красным.
Дежурный подошел к ячейке. Дверца открылась под тревожный аккомпанемент зуммера: внутри оказался чемодан из свиной кожи, перетянутый толстыми ремнями.
— Не наш, — сказал молодой, сильный акцент выдавал в нем уроженца Прибалтики, — наш небольшой, новый. Мы его неделю назад купили в Каунасе.
— Когда вы клали вещи? — заученно спросил Блохин.
Потерпевшие перекинулись несколькими фразами.
— Отец говорит, что он клал чемодан утром тридцать первого. Он говорит еще, что здесь в это время было много людей, но отец надеется, что все будет в порядке, поскольку он аккуратно выполнил все предписания.
— Спросите, кого он подозревает из тех, кто находился в отсеке? — разговаривая, Блохин снимал и снова надевал свою шляпу. — Кто из них мог подсмотреть шифр?
— Он говорит, что не знает.
— Извините, — Денисов почувствовал неловкость, демонстрируя явное нетерпение, — на какой шифр была закрыта ячейка?
— Год своего рождения…
— А именно?
— Одна тысяча восемьсот девяносто два.
Все оглянулись на человека, который не подозревал, что речь идет о нем, и все время, пока находился у ячейки, оставался одинаково невозмутимым. Блохин снова разыскал Порываева, успевшего скрыться в лабиринте отсеков.
— Измените шифр так, чтобы новый никто не знал. Когда придут за чемоданом, пошлите ко мне или к Денисову — узнаем, с какого времени лежат вещи.
Порываев просунул руку в ячейку, не глядя, чтобы его не могли потом упрекнуть, изменил шифр внутри.
— Могу идти?
Старик литовец что-то сказал, показав на дежурного, сын перевел.
— Этот дежурный был недалеко.
— Мы вернемся к этому разговору. Что же находилось в чемодане? — Блохин глубже натянул шляпу-«дипломат».
— Он говорит, — начал сын с излюбленной формулы, — вещи и чемодан большой ценности не представляют. Только кожаная папка, она лежала на дне чемодана. В ней были деньги. Он еще говорит, что приехал покупать машину «Жигули».
— И сразу заявили о второй краже! — кричал в трубку Сабодаш. Увидев Денисова, дежурный на секунду зажал своею огромной ладонью мембрану. — Ничего нового нет? Звонки, брат, совсем одолели! Сейчас с дежурным по управлению разговариваю в третий раз! Алло! Да, слушаю! Куда мне пропадать?!
Еще несколько секунд они говорили втроем.
— Первая электричка как? Нормально? — спросил Денисов.
— Нормально. Вон портфель кто-то забыл, футляр от электробритвы.
— Детективов больше не приносили?
Антон вздохнул, убрал с мембраны ладонь:
— …Сейчас инспектор подошел — пока ничего нового…
За то время, пока Денисов отсутствовал, дежурная часть сильно изменилась, со стола исчезло все лишнее, пол подметен, журнал, который всю ночь читал Сабодаш, лежал в стороне, прикрытый суточной ведомостью нарядов.
Пока дежурный, ежесекундно замирая, разговаривал по телефону с начальством, у Денисова появилась первая возможность осмыслить случившееся. Обычно преступник забирал вещи сразу после того, как узнавал шифр. Поэтому время последнего пользования ячейкой и время кражи практически совпадало. Если допустить, что обе кражи совершены одним лицом, на этот раз все обстояло по-другому: одну ячейку закрыли утром, другую — поздно вечером. Может, преступник подсмотрел шифр литовца утром, а за вещами приехал вечером и одновременно узнал шифр ячейки с хрусталем?!
Денисов отверг эту возможность: вор не мог быть уверенным, что старик литовец не возьмет до вечера свой чемодан — рисковать не имело смысла. Вор мог приехать дважды. Интересно, с какого часа лежит в ячейке литовцев чемодан из свиной кожи? С утра или его положили вечером?
Резкий звонок оборвал его рассуждения. На коммутаторе оперативной связи вспыхнула красная точка.
— Дежурный слушает! — в руке Сабодаша трубка выглядела маленькой гуттаперчевой игрушкой. — Здравия желаю, товарищ полковник!
«Новое, пожалуй, и то, что в одном случае преступник не взял вещи полностью, а только самые ценные — хрусталь, кинокамеру, деньги… Остальное почему-то перенес в свободную ячейку — перепрятал. Может, думает вернуться?»
— Веришь ли, — отключая коммутатор, сказал Сабодаш, — когда с начальством говорю, всегда тушуюсь! И всегда в мое дежурство оно приезжает, — Сабодаш был человеком решительным и храбрым, не любил особенно задумываться, предпочитая напористость сомнениям и выжиданию. — Холодилин звонил. Из машины. Через десять минут будет здесь.
— Успеешь подготовиться, Антон? Кто ориентирован, кого куда направил?
— Подожди — покурю. Он только выехал…
Однако злосчастной судьбе Сабодаша даже десять минут, отпущенные Холодилиным, по-видимому, показались чрезмерно большим сроком. Совсем скоро за окнами мелькнули черные крылья разворачивающейся «Волги». Вторая, серая, неприметная, с работниками уголовного розыска, приткнулась поодаль, между контейнерами почтовой перевозки.
В коридоре послышались стук дверей, шаги, громкие голоса.
Первым вошел полковник Холодилин, заместитель начальника управления, высокий, сухой, в надвинутой на глаза папахе. За ним — работники опергруппы, все, кто в этот час оказался под рукой. Холодилин не стал дожидаться рапорта, посмотрел на Денисова, который, подобрав руки по швам, стоял у дверей, и сразу прошел к столу дежурного.
— Какие изменения?
— Все по-прежнему, товарищ полковник, как я докладывал…
На коммутаторе зажегся огонек — трубку снял Холодилин.
— Нет, не ошиблись. Дежурная комната милиции. Холодилин у телефона, — звонивший на том конце провода от неожиданности, должно быть, потерял дар речи, потому что Холодилин немного помолчал, давая время прийти в себя. — На вокзале совершены два преступления. Когда вы думаете прибыть? А успеете? Прошу прибыть в течение часа и обеспечить руководство нарядом…
Разговаривая, заместитель начальника управления цепким взглядом прошелся по дежурке, обнаружил высунувшийся из-под ведомости журнал.
— История Амати и Страдивари? — положив трубку, он пробежал глазами оглавление. — Всю ночь читали?
На дежурного было жалко смотреть.
— Я мельком… Самую суть!
— Гете потратил восемьдесят лет, чтобы научиться читать эту самую суть…
— Разрешите! — на пороге показался старший инспектор Блохин, он привычно, не снимая очков, протер пальцами стекла. — Есть новые данные.
— Прошу, — как многие прошедшие по служебной лестнице с самого низа, Холодилин обращался к подчиненным по званиям и произносил их подчеркнуто уважительно, — докладывайте, товарищ майор.
— Чемодан со второй кражи нашелся. В нем все цело…
— Кроме денег?
— Да, за исключением денег.
— О преступнике ничего не известно?
— Нам кажется, преступник в обоих случаях был особенный: шифром не интересовался.
— Что вы имеете в виду?
— Товарищ полковник… — Блохин перевел дыхание. — Когда потерпевшие, муж с женой, клали вещи, в отсеке не было ни одного человека. Ни души! Как преступник мог узнать шифр? Другая важная деталь: чемоданы и сумки преступник с собою не забирает! Наша точка зрения, — он кивнул на дежурного и Денисова, — в совершении краж участвовал кто-то из персонала камеры хранения. Без своих здесь не обошлось. Их все знают, им нельзя вынести сумку или чемодан целиком, поэтому исчезает то, что занимает мало места, что можно спрятать в карман, в портфель. Обстановка разрядилась.
— Значит, вы уже успели кое-что проанализировать…
Денисов выдержал испытующий взгляд Холодилина, хотя ему не понравилось, что старший инспектор включил его в число авторов своей версии. Зачем это? В последнее время Блохин всюду, где только мог, превозносил его — будто наверстывал упущенное за то, что не замечал раньше.
— …Засада у ячеек не имеет смысла: вор за оставшимися вещами не придет, товарищ полковник.
— Пока рано делать вывод. Розыск начнет оперативная группа управления. Часть людей мы выделим для свободного поиска преступника. Наиболее сильных. Они будут как бы на положении «блуждающих форвардов», — Холодилин взглянул на часы. — Скоро приедет начальник розыска, он организует проверку версий. Вы, товарищ майор, — Блохин сделал шаг вперед, — вместе с младшим лейтенантом идите отдыхать. Утром продолжите розыск. Капитан Сабодаш, — Холодилин не забыл дежурного, — будет с вами. Новый год он будет встречать позднее. Нет возражений?
— Ясно, товарищ полковник, — громко ответил за всех Антон, — разрешите исполнять?
В отдел милиции Астраханского вокзала поступило второе заявление о краже вещей, приметы похищенного уточняются. В связи с появлением на узле преступника, совершающего кражи из автоматических камер хранения, примите меры предосторожности на московских вокзалах, совместно с администрацией организуйте разъяснение правил пользования автокамерами, усильте наряды милиции по охране указанных объектов. Приметами преступника не располагаем.
Срочно сообщите наличие нераскрытых краж из автоматических камер хранения, аналогичных совершенным в Москве на Астраханском вокзале, сведения о лицах, намеревавшихся выехать в Москву с целью совершения краж…
В отдел милиции Астраханского вокзала поступило третье заявление о краже вещей из автоматической камеры хранения…
Полковник Холодилин не колебался: несмотря на праздничный день, разыскные мероприятия следовало развертывать в полном объеме. Следующее преступление могло произойти в любую минуту, на любом из девяти московских вокзалов. Для координации действий был создан оперативный штаб. Холодилин сам принял на себя руководство операцией.
И хотя кражи совершались на одном Астраханском, главное внимание управление милиции сосредоточило на Курском и Казанском вокзалах, где было размещено несколько тысяч автоматических ячеек. Сюда решено было стянуть резервы со всего железнодорожного узла, оперативный дивизион, усиленный курсантами школы подготовки со станции Силикатная.
Перфокартотека должна была выбрать наиболее квалифицированных преступников — специалистов по кражам из автоматических камер хранения, не приобщившихся к труду и общественно полезному образу жизни.
Во все концы полетели запросы с просьбами о срочных проверках.
Сигнал тревоги прозвучал в аэропортах, аэровокзалах, где тоже имелись автокамеры и велся учет лиц, задерживавшихся при попытках самочинно ознакомиться с содержимым чужих ячеек. Первыми ощутили приближение начинающейся операции сотрудницы Центрального адресного бюро — по невиданному доселе в первые новогодние часы количеству запросов и справок. Начальник архива получил приказ прибыть на службу.
Штаб Московского управления транспортной милиции получил приказ на 21 час 30 минут представить руководству комплексный анализ оперативной обстановки с указанием необходимых упреждающих мероприятий органов милиции.
— Ну и спать ты! — с завистью сказал Блохин, дергая Денисова за плечо. — Я и кофе пил, и в отделе побывал, — он заглянул Денисову в лицо, пытаясь «поймать на взгляд», — где, думаю, ты пропадаешь? Может, все преступления успел раскрыть?
Денисов поднялся. Комната отдыха локомотивных бригад, в которой для него нашлось место, казалась необыкновенно сухой — с геранью на окнах, домашними ситцевыми занавесками.
— …Отдохнул?
Денисов догадался: старшему инспектору не терпится сообщить какую-то важную новость.
— Вчера ты пятьсот вторую ячейку вскрывал?
— Когда искали хрусталь, мы проверили весь отсек.
— В ней вещи были? Не помнишь?
— Наверно! Пустых ячеек не было.
Одеваясь, Денисов подошел к окну. С высоты вокзала открывался вид на тихий, непроснувшийся город. Неярко светило солнце. В прозрачном воздухе дали казались особенно тонко прорисованными, точно высветленными.
Несмотря на большое расстояние, Денисов различил вдали очертания бывшего Спасо-Андрониковского монастыря, Сыромятники. Тени домов лежали на пустых улицах. Денисов давно уже не видел такого ясного утра.
Фирменный астраханский «Лотос» выполз с Дубниковки на мост между сдвинутых углом высоких, непохожих друг на друга зданий. Скоро должны были объявить посадку.
— Так вот: пятьсот вторая ячейка обворована, — Блохин не позволил долго любоваться видом столицы. — Если хочешь, для меня это новостью не явилось. Вещи лежали с двадцать шестого декабря. Сегодня Порываев ее открывал — вещи были. Теперь она пуста.
Последний вагон астраханского фирменного, описав полукруг, скрылся по другую сторону площади.
— …Сомнений быть не может.
Денисов накинул куртку, вслед за Блохиным узким проходом пошел к винтовой лестнице. Эта старая, не подвергавшаяся реконструкции часть вокзала славилась лабиринтами переходов от узких, в которых едва можно было разминуться вдвоем, до невиданно широких — дань исчезнувшему архитектурному стилю, — про них говорили, что автофургон мог спокойно проехать от кабинета начальника станции до операторской.
— Мало поспали, — сказала вслед дежурная, — может, еще придете?
— Спасибо. В другой раз…
— Известно еще кое-что, — на ходу объяснял Блохин, — известный тебе Порываев иногда появляется на вокзале не в свою смену. Видят его и в час, и в два часа ночи… Иногда спит у механика, за билетной кассой.
— Странно.
— И еще как! Живет на линии, в Белых Столбах. Зачем ему приезжать в Москву?
— У тебя точные данные?
— Абсолютно достоверные. Дежурная по посадке недавно видела; приехал с последней электричкой… Может, он и занимается кражами?
Старший инспектор все время чуточку спешил и в своих рассуждениях был как бы тоже на ступеньку впереди Денисова. Едва Денисов оказывался рядом и пытался в чем-то самостоятельно разобраться, Блохин снова делал шаг вперед. Работать с ним в паре было всегда нелегко. Наконец Денисову удалось временно перехватить инициативу.
— На других вокзалах все тихо?
— В том-то и дело. Если бы кто завелся, с Казанского бы давно просигналили. Смущает меня этот дежурный!
— Но ведь Порываев всю ночь провел с нами. Когда ему успеть совершить кражу?
— Мы с тобой за Порываевым не следили, а потом и вовсе ушли.
— Остался милиционер…
— А во-вторых, дежурному необязательно красть самому, — Блохин чуть задержался, открывая дверь в зал, — достаточно открыть ключом ячейку, подсмотреть шифр и передать сообщнику!
— Но в этом случае необязательно брать столько, чтобы уместилось в кармане или портфеле! Можно взять чемодан целиком.
— И все же, если шифр не подсматривали, значит, ячейку открыли ключом! Согласен?
Чтобы никому не мешать и в то же время почувствовать обстановку, они пристроились к очереди, тянувшейся к суточной кассе. Людей в зале было не очень много, но пассажиры все прибывали. Тяжелые входные двери из стекла и металла ни на секунду не оставались в покое.
— Холодилин предложил тебя для проведения личного сыска на вокзале, — вспомнил Блохин, — помнишь, он говорил — «блуждающий форвард», глаза и уши отделения уголовного розыска…
— Про глаза и уши не помню.
— Это он раньше на совещании так выразился. Смотри не подведи, — по ревнивому тону Денисов понял, что его назначение задело старшего инспектора. — Мне тоже придется больше находиться в залах, но в первую очередь я думаю заняться Порываевым.
— Он еще на работе?
— Там путаница с отгулами. Сегодня он будет до шестнадцати, отдохнет и снова выйдет в ночь.
— А механик?
— Горелов тоже… Хочешь пари?
Денисов тайно считал себя неплохим психологом, но порою он становился в тупик, пытаясь понять Блохина: границы его характера были слишком расплывчаты и нечетко очерчены, а строй мышления незнаком вовсе. Вот и сейчас старший инспектор сказал то, что Денисов от него совсем не ожидал.
— Посмотришь: сегодня или завтра в автокамере будет еще кража. Чтобы снять подозрения с дежурных. Вы, мол, нас проверяете, а кражи продолжаются, — Блохин покосился на очередь, но никто ничего не слышал. — Вспомнишь меня! — он поправил шляпу и громко простился: — Давай, старик, пиши!
Денисов немного постоял в очереди. Ему ни разу не приходилось быть на положении «блуждающего форварда». Он припомнил все, что связано со свободным розыском, — раскрепощенность версий, работа в относительной изоляции — без непосредственной локтевой связи с товарищами наблюдать, делать выводы, сопоставлять.
Передаю приметы вещей, похищенных в период с 26 декабря по 1 января из ячейки автоматической камеры хранения № 502 на Астраханском вокзале.
Для сведения сообщаю, что футляр похищенной электробритвы «Эра» обнаружен в электропоезде Аэропорт — Москва, прибывшем на Астраханский вокзал 1 января в 4 часа 12 минут, в том же вагоне электропоезда изъят бесхозный портфель коричневого цвета импортного производства.
Кабинет, который Денисов занимал вместе с Блохиным и еще одним инспектором — капитаном Кирой Колыхаловой — ККК, значившейся в краткосрочном отпуске по случаю Нового года, был особенный — с ромбовидным стрельчатым окном, ступеньками у входа и колонной, поддерживавшей арочный свод. Холодилин разместил в нем свою оперативную группу и обосновался сам.
Когда Денисов и Блохин появились в кабинете, там уже сидело несколько человек. Никто из них не снял пальто, готовый в любую минуту спуститься к машине. Позади полковника Холодилина, сидевшего за столом Блохина, с пачкой телеграмм стоял Сабодаш, он тоскливо посмотрел на вошедших.
За приставным столиком сидела проводница утреннего электропоезда Нина Устюжанина. Она успела переодеться — Денисов ее едва узнал.
— …Только спустилась я с платформы, стала хвостовой вагон огибать, слышу, кто-то идет сзади!
— Вы хотите сказать — кто-то из пассажиров электрички пошел не к вокзалу, а через товарный парк? Назад? — сидевший напротив инспектор перегнулся к ней через столик.
Нина кивнула.
— Куда же он мог в таком случае идти?
— Видно, на Дубниковку пошел, — Устюжанина достала из кармана платок, приложила к лицу. Ей, по-видимому, нравились резкие тона: платок был ярко-оранжевый, пальто из жатой кожи алое, брюки из темно-фиолетовой шерсти. — А может, на станцию, — она показала на окно, — в девятиэтажку. Я даже перепугалась сначала!
За хитросплетением переулков, за одинаково занесенными снегом заборами розовел новый девятиэтажный дом.
— Как вообще прошла поездка? — спросил тот же инспектор. — Трудная была ночь? Пассажиров много?
Денисову нравилось, как инспектор задает вопросы, только голос был уж чересчур вкрадчивым.
— С аэропорта не знаю сколько село…
— А в Тополином?
— Там платформа дугой, плохо видно.
— Вы сами проходили по вагонам в аэропорту?
— А как же?
— Этого всего не было? — вторгшийся в разговор Холодилин показал на расстеленную в углу газету.
Денисов повернул голову, куда указал полковник. Кроме обычного вагонного сора, он увидел коричневый мятый портфель, пластмассовый черный футляр от электробритвы, несколько окурков. Денисов догадался, что Холодилин приказал подмести вагон и осмотреть мусор.
— Портфель бы я увидела, — Устюжанина пожала плечами.
По знаку Холодилина инспектор выключил диктофон и вместе с проводницей поднялся к дверям. С ними ушел еще один инспектор, который сидел у окна, третий их товарищ, дремавший на диване, остался неподвижным.
— Что еще? — спросил Холодилин у дежурного.
— Ничего существенного, товарищ полковник, — Сабодаш перелистнул не сколько ориентировок. — Кража ковра из пункта технического осмотра на Павелецком… «Господин Абдулали Саад-Эль Омейра утерял дипломатическую карточку и билет на самолет Москва — Бейрут».
В коридоре раздался шум, Холодилин поморщился. Инспектор, провожавший Устюжанину, показался в дверях:
— Генерал приехал! Находится внизу, у автокамер.
Холодилин встал. Сабодаш легонько тронул спящего инспектора за плечо, тот не пошевелился.
Холодилин обернулся:
— Пусть немного поспит, только форточку прикройте — простудится…
Денисов нагнулся к сейфу. В огромном двухъярусном шкафу «Бр. Смирновы, Москва, уг. Лубянской шт., Мебельные ряды» ему принадлежало нижнее отделение. Многие удачные мысли посетили Денисова в то время, пока он, сидя на корточках, смотрел в этот раскрытый стальной ящик.
«Некоторые пассажиры еще не знают, что у них украдены вещи… — подумал Денисов. — Всех потерпевших и настоящие масштабы преступления мы сможем узнать лишь через пять дней — после окончания срока хранения вещей».
Пронзительный телефонный звонок рассыпался на множество мелких тревожных звоночков. Инспектор на диване так и не проснулся, Денисов поднял трубку.
— …Начальник караула с Москвы-Третьей. Такое дело. Вы пассажиром интересуетесь из первой электрички? Он в девятиэтажку забежал. Наш стрелок его видел.
— Алло?!
— …На планерке рассказывал.
— Еду к вам. Где он сейчас находится?
— Первый пакгауз, за арбузными шатрами.
— Предупредите его: я сейчас буду!
— Я считал, что вы знаете об этом, — стрелок, встречавший Денисова на Москве-Третьей, приоткрыл овчинный тулуп, который закрывал его с головой, — только сам я этого не видел. Весовщица говорила с контейнерной площадки. Побежал, сказала, в девятиэтажный дом на Дубниковку, где «Галантерея».
— Как зовут весовщицу? Вы сможете ее показать?
— Почему же? Невысоконькая. Валей зовут.
Прошло минут пятнадцать, пока Денисов и стрелок в тяжелом тулупе обошли контейнерную площадку, растянувшуюся на добрый километр.
— Нигде не вижу, — от стрелка клубами валил пар. Валенки с литыми галошами задевали за каждую шпалу. — Шапочка у нее еще со шнурочком…
Сверху, из кабин грузовых кранов, их сопровождали острые взгляды. Стропальщики, прыгавшие по крышам контейнеров, тоже интересовались. Стрелок и милиционер в гражданском кого-то искали, и наблюдать за ними было увлекательнее, чем делать обычную работу — цеплять по два пустых контейнера и смотреть, как они висят над землей, словно две большие горбушки, прижавшиеся друг к другу корками.
— Кого ищете? — не выдержал парнишка-стропальщик, проезжавший рядом на лесенке крана. — Может, помочь?
— Весовщицу! Невысоконькую, в шапочке…
— Со шнурочком? Валю? Так бы и сказали! Отпросилась она — скоро будет.
— Попросите ее позвонить, — Денисов нахмурился, достал визитку.
— О! — присвистнул стропальщик. — Инспектёр де инструксьон криминель…
Карточка была на двух языках, за образец Денисов взял визитную карточку Кристинина.
— Э бьен! Как только появится — сразу передам. Вот и образование пригодилось!
Инспектора на диване уже не было.
Слыша за собой шаги, Денисов проскользнул к столу, сбросил куртку на диван и быстро открыл сейф. Занимаясь личным сыском на вокзале, он, безусловно, не должен был уезжать. Холодилин застал Денисова в той же позе, в которой и оставил час назад, — сидящим на корточках у раскрытого сейфа.
— Никто меня не спрашивал? — спросил Холодилин.
— При мне нет.
На одной плоскости была товарная станция, стрелок в литых галошах и огромном тулупе, бойкий, понимавший по-французски стропальщик, он сам, Денисов, только что прибежавший с товарной станции, на другой — заместитель начальника управления полковник Холодилин, полагавший, что все это время Денисов провел в кабинете, вокзал, кабинет с колонной, опять же он сам, инспектор Денисов, являвший ту единственную грань, в которой обе эти плоскости пересекались.
— …Я отлучался…
Прозвенел телефон.
— Астраханский вокзал, милиция.
— Меня просили позвонить. Я из контейнерного отделения…
— Инспектор Денисов. Здравствуйте, — он на секунду замялся. — Уголовному розыску важно знать, как вы встретили Новый год. Не удивляйтесь.
В трубке раздался смех.
— Неплохо: смотрели телевизор. Часа в три ночи вышли на лыжах. В лесу хорошо! Не приходилось бывать?
— Приходилось, но давно. Во сколько часов вы вернулись из леса?
— В шесть, сразу на работу поехала. Можете объяснить, зачем это уголовному розыску?
Основной вопрос Денисов приберегал на конец.
— Каким образом вам стало известно, что из электрички в четыре двенадцать кто-то побежал на Дубниковскую улицу? К девятиэтажке?
— Вот оно что? А я-то думала! — весовщица снова засмеялась. — Мне подружка рассказала — Нина Устюжанина. Она в той электричке проводницей ездила.
— Вас понял.
Круг замкнулся.
— Кто это приходил к тебе тридцать первого декабря вечером на работу? — спросил Блохин у дежурного по автоматической камере хранения, полушутя и как бы не придавая большого значения. — Давно его знаешь?
Блохин пригласил Порываева для беседы в кабинет.
— …Или только познакомились?
Длинноволосый Порываев сидел перед столом, выставив вперед тонкие, в огромных ботинках ноги. Вопрос застал его врасплох.
— Да нет. Наш один — белостолбовский.
— Сосед, что ли?
— Он вроде теперь в Москве живет, — Порываев оглядел кабинет.
Блохин спрашивал наугад.
— Будем считать: товарищ, — он оживился. — Что его на вокзал-то принесло? В такой день!
— Кто знает? Может, просто так пришел!
— Ну уж просто так! Как, говоришь, его фамилия?
— Я и имени-то не знаю. Поздороваешься обычно: «Как дела, старик?» — «Ничего». Вот и все, — Порываев разговаривал нехотя, но Блохина это не смущало: у него была своя линия поведения во время таких бесед.
— Бывает. У меня тоже, бывало, друзья-знакомые! Полгорода здоровается, где ни появишься, в любое время суток! Этот-то к тебе в какое время заявился?
— После мариупольского.
— Примерно в двадцать один час. Выпивали? По глазам вижу! А закуска? — Блохин засмеялся, снял с головы шляпу, подумал и снова надел. — Или под водичку?
Порываев колебался.
— Не бойся, начальнику вокзала не скажу. Старый год провожали?
Независимо от ответа Блохин знал правду — выпивали. Во время кражи из автоматической камеры хранения дежурный был навеселе. К нему приходил человек, которого дежурный либо не знает, либо хочет скрыть. Все вместе это составляло освященный традицией набор ингредиентов раскрытия любого преступления: подозреваемый, ведущий сомнительный образ жизни; сообщник, которого «не знают», и алкоголь.
— Ну ладно. Не хочешь — можешь не называть. Не настаиваю. Вот мне что скажи: когда ты открываешь ячейку и видишь, что в ней нет вещей, как ты обязан поступить?
— Пустую ячейку я оставлю открытой — пусть пассажиры пользуются.
— Правильно. Следующий вопрос: когда по указанию инспектора ты вскрывал ячейки, какую-нибудь из них оставил открытой?
— Я? — Порываев с секунду смотрел Блохину в глаза, потом не выдержал, отвел взгляд.
— Да или нет?
— Нет.
— Вот видишь! Значит, во всех ячейках лежали вещи!
Порываев не догадывался, куда клонит Блохин, но чувствовал подвох.
— Повторяю: поскольку ты ни одной ячейки не оставил открытой, значит, среди них не было ни одной пустой — вывод из двух первых посылок. Так?
— Так.
— Следовательно, в пятьсот второй — слушай внимательно! — лежали в это время вещи. Их украли уже после этого. Верно?
— Погодите! Про них я ничего не знаю! Я же только приоткрывал ячейки, чтобы пассажиры свои вещи искали! А сам в них не заглядывал.
— Ловко? Так и не заглядывал?!
— Зачем мне? — Порываев переступил на полу тяжелыми нелепыми ботинками. — Да еще при инспекторе?
— Но, если бы ты открыл пустую ячейку, тебе бы потерпевшие подсказали!
— А я откуда знаю? С них и спрашивайте.
«Нечем тебя прижать, ведь врешь! — подумал Блохин. — Сейчас хотя бы еще улику, самую малую!»
Тут ему снова повезло.
— Ну ладно, Порываев, верю — не знаешь, не видел… Но о встрече-то с тем человеком вы договорились? Он к тебе зайдет после Нового года или ты к нему? Как?
Блохин снова попал в точку — и это почувствовал. Дежурный заерзал на стуле.
— Сказал, утром вернется с первой электричкой…
— С первой?!
— Он так сказал…
— Понимаю, — Блохин пока еще ничего не понимал. — В чем он одет?
— По-рабочему: куртка, сапоги.
На ваш № 01/1 от 1 января сообщаю, в период с 22 по 26 декабря на бакинском вокзале зарегистрирован ряд краж из ячеек автоматической камеры хранения. При этом направляю словесное описание лиц, вызвавших подозрение дежурных сотрудников милиции и камеры хранения.
Далее шли описания — всего одиннадцать словесных портретов.
— Ну, теперь краж не будет, честное слово! — обрадовался Денисову механик. — Кончились кражи! При вас не посмеют! Отрезано, товарищ начальник! — Горелов показал на баул, который Денисов нес в руке. — Это вы хорошо придумали. Полная конспирация!
В лабиринтах камеры хранения было много людей. Щелкали шифраторы, хлопали дверцы ячеек. Уборщицы едва успевали отбрасывать в сторону оберточную бумагу, стружки.
Киоскер напротив залавливал покупателей, модулируя глухим, хорошо поставленным баритоном:
— «Две зимы, три лета» — писателя Федора Абрамова! Последние экземпляры! Факты биографии разведчика Георгия Суханова-Ставрова!
Все книги, проходившие через киоск, оказывались в конце концов детективами.
— Предупреждаю, товарищи, всем не хватит! Не становитесь. Очень интересная книга!
У киоска быстро росла очередь.
Открывая ячейки, чтобы что-то взять или положить, большинство пассажиров не меняло шифр изнутри — как только электронное устройство срабатывало и щелкал замок, они быстро изменяли цифры на наружном шифраторе. Так было проще. Уложив вещи, просто опускали монету и гулко хлопали дверцами. Шифр внутри оставался тот же.
Денисов прошел по всем отсекам. Обстановку для совершения кражи из автокамеры трудно было назвать благоприятной: наступал очередной прилив пассажиров. Он продолжался два часа, пока были закрыты на обед магазины.
Вернувшись, обычно из «Лейпцига», «Тысячи мелочей», «Людмилы», пассажиры сортировали покупки. У входа в отсеки толпилось не менее двух-трех десятков ожидающих. О том, чтобы в таких условиях подобрать шифр, переходить от ячейки к ячейке, не могло быть и речи.
— Пока ничего насчет вчерашних краж? — подошедший сзади Горелов положил Денисову руку на плечо. — Так с концами?
— Пока да.
— Хитро делают! Значит, среди них тоже головы есть — будь здоров артисты! А эти… — механик показал на очередь. — Едут-едут, а шифр и тот набрать ни один как следует не умеет… Ну ладно. К врачу иду!
В руке он держал портфель.
Сколько помнил Денисов Горелова, тот всегда лечился — это очень вязалось с его обликом лодыря и горлопана. Он лечил зубы, уши, белые пятнышки на руках, болезнь Витилиго.
— Совсем ушел?
— Скоро буду, — механик махнул портфелем.
На Денисова пахнуло апельсинами.
— Блохин нашел человека, с которым выпивал Порываев, — сообщил Сабодаш, которого Холодилин на время прислал в камеру хранения, — оказывается, на багажке работал грузчиком! Не слыхал? И фотоэкспонометр нашли…
— Не может быть!
Денисов побежал в багажное отделение.
«Возможно, пассажир, который напугал проводницу, шел сюда! Багажное отделение как раз против последнего вагона…»
В открытом сверху каменном мешке багажки, как по дну котлована, передвигались люди. Они оттаскивали ящики. Денисов был здесь впервые. Сбоку, со стороны города, к багажке примыкала глухая стена кирпичного дома, с трех остальных — глухой каменный забор.
— Где нашли фотоэкспонометр? — спросил Денисов у милиционера, стоявшего с рацией у входа в багажный двор.
— Вот в том углу. Майор Блохин пришел, чтобы узнать, кто из грузчиков ночью отсутствовал, смотрит: что это? — милиционер показал на дальнюю часть котлована, где мелькала шляпа старшего инспектора. Поодаль, с группой гражданских, стоял Холодилин. — Фотоэкспонометр! Лежит себе на ящике с сервантом…
— Любопытно. Ящик этот давно поставили?
— Ночью, завезли с транзитом.
— Кто из грузчиков ставил?
— Орлов!
— О чем люди думают?! — услышал Денисов сзади — заведующая багажным двором кивнула ему как знакомому. — Ведь у Орлова двое детей. Сколько раз говорила, предупреждала: «Ты ведь не холостой парень! Семейный!» После получки, бывало, идешь — они у палатки стоят. «Иди, — говорю, — домой!» — «Я ничего, Татьяна Ивановна, только пивка! Сейчас уходим!» Вот и доигрался.
— Думаете, он?
— Клишко на это не пойдет! Давно работает, пожилой и вообще! А Орлов как с вечера ушел, так утром только появился. Решил остаться отработать, но и сейчас он пьяный. Где вот пропадал? — она вздохнула.
— Чужие не могли сюда проникнуть? Сколько человек в бригаде? — спросил Денисов.
— Кроме Орлова, шесть. Три женщины, их можно не считать. Остаются Клишко, Орлов и старик Ахмадулин…
— Вы не замечали? — милиционер поправил висевшую на плече рацию. — Он ни с какой группой не связан?
— С какой еще группой? — подавленная новым подозрением, заведующая всколыхнулась. — Ни с кем он не связан! Выпивать выпивает, не скрываю!
Но милиционер ее не слышал: запищала рация, и он, подхватив микрофон, побежал к Холодилину.
— Куда выходит этот угол двора? — спросил Денисов.
— На перрон.
Вопросы, которые ей задавали работники милиции, не были связаны друг с другом, сбивали с толку и заставляли ежесекундно перестраиваться.
— Конечно, на перрон.
Подошел Блохин, тронул Денисова за рукав.
— Такие дела получаются, Денис! — он был доволен.
— Думаешь, грузчик этот, Орлов?..
— Выходит, да. Но придется повозиться. Он и сейчас пьян — нельзя допрашивать, — Блохин достал из кармана полиэтиленовый мешочек, внутри его что-то лежало. — Узнаешь? «Ле галон» — духи. Успел жене подарить…
Денисов увидел поодаль женщину в искусственной дубленке, видимо жену Орлова, она тоскливо смотрела в их сторону.
— Набрала номер, а ячейка не открывается, — сказала женщина, и Денисов весь напрягся, словно почувствовал еле уловимую разницу в поведении этой и других пассажирок, обращавшихся с такими же просьбами. — Кто здесь старший?
Женщина выглядела не старой, на ней был плюшевый жакет, вязаный платок и резиновые сапоги — униформа тульских колхозниц, приезжающих в Москву за покупками.
— Пишите заявление, — подошел Порываев, — давайте паспорт.
— Нет у нас паспорта.
— Приезжайте с паспортом — без документа не имею права.
— Да у меня все вещи переписаны!
— Не могу.
— Давайте проверим, — предложил Денисов.
Порываев пожал плечами.
— Под вашу ответственность.
— Наша сто сороковая, — женщина пошла впереди.
Денисов остался у входа. Он видел, как из бокового отсека появился Антон Сабодаш и пошел вслед за Порываевым и пассажиркой в плюшевом жакете. Денисов проводил их глазами.
По радио объявили посадку на саратовский и сразу же о прибытии опоздавшего из Липецка.
— «…К услугам пассажиров, — зачитывала дикторша, — имеются комнаты отдыха, парикмахерские, ресторан, автоматические камеры хранения ручной клади…»
Отсутствовали они недолго. Первым появился Сабодаш. Денисов все понял, едва увидел его растерянное лицо.
— Опять? — спросил Денисов, и все у него внутри заныло.
Антон кивнул.
— Вы должны вспомнить, — потерпевших оказалось двое: рядом с женщиной, которую Денисов уже видел, стояла ее младшая сестра, в таком же платке и жакете, — кто мог видеть, как вы клали вещи, — Сабодаш явно подражал Блохину. — Сосредоточьтесь! Сейчас это крайне важно.
— Мамочки, да что же это приключилось! — у старшей были сухие глаза плакальщицы и тонкий голос — Антона она не слышала. — Ведь на свадьбу сироте-то насобирали-и-и…
Невеста теребила платок, видимо, с детских лет привыкнув во всем полагаться на сестру.
— Прошу вас, — вмешался Денисов, — что находилось в чемодане?
Из-под черного плюшевого жакета появилась на свет перегнутая ученическая, в линейку, тетрадь с записями:
«…Фата — 11 руб.
Туфли белые — 31 руб.
Гипюр — 5 метров.
Два зол. кольца…»
— …Платье белое из салона новобрачных. В первый день брали. Пододеяльники, полотенца, подзоры… У нас уж так заведено, чтобы все невестино! Подарок жениху, подарок родителям…
— Может, вы в другую ячейку положили?
— Вчера открывали — все на месте лежало… И сегодня с утра проверяли!
— Сегодня? В какое время?
— В пол-одиннадцатого!
— Какой вы шифр набирали? — спросил Антон.
— Один-девять-пять. И четыре.
— Снаружи он не оставался?
— Я его снаружи весь перешорудила. Снаружи у меня стояло ноль девять восемьдесят семь. Это я точно помню… Дальше-то теперь что делать?
В голосе старшей сестры послышалось отчаяние. Невеста сказала:
— Не судьба. Не пойду замуж.
— Осмотрите соседние ячейки! — что-то запершило у Денисова в горле. Не ожидая, пока Порываев начнет ключом открывать камеры, Денисов пошел вдоль отсека.
У выхода его догнал Антон.
— Старшая запомнила человека, который стоял у соседней ячейки. Он один мог подсмотреть шифр. Вот приметы. Память у нее отличная. Заметил? Больше никого не было — только этот человек и работники автокамеры…
— Поставь в известность начальника розыска и дежурного…
«…Блуждающий форвард из меня аховый!»
Он вышел на перрон.
Впереди виднелся огромный, опутанный рельсами, акварельно-синий парк прибытия. Краски на станции никогда не повторялись. Денисов видел ее графитно-серой, туманной и прозрачно-сиреневой. Сегодня она казалась синей над полосами отполированных рельсов. Завтра могла легко стать аспидно-черной.
«Значит, сегодня это сделано путем подсмотра, — без особой, впрочем, уверенности уточнил Денисов. Это была уже третья версия преступления. — Как будто выслеживаем невидимку. Ни одного свидетеля, который хоть что-нибудь видел!»
На междупутье несколько уборщиков в оранжевого цвета робах жгли мусор. Сухой белый дым стоял, как воткнутая в снег палка.
Станция не пустовала ни минуты. Под Дубниковский мост медленно втягивалась очередная электричка. Стекла ее задней, нерабочей, кабины мерцали, как странный неживой глаз огромного пресмыкающегося.
На другой платформе Денисов снова увидел обеих потерпевших. Они шли в отдел милиции в сопровождении младшего инспектора розыска. Из-за потока пассажиров Денисов не заметил, несут ли они чемодан, но был уверен — вещи найдутся в другой ячейке. Не будет только денег, подарков и обручальных колец.
В камере горел свет. Блестели окрашенные охрой половицы. Сосед по камере прохаживался вдоль нар, накинув на плечи пальто. Орлову показалось, что все время, пока он находился здесь, тот не переставая ходил по камере.
— У вас закурить найдется? — Орлов сел, поджал ноги.
— Проснулись? — сокамерник тонкими пальцами вынул из кармана сигарету, положил на нары. — Спички есть?
— Есть. Ну и ситуация…
— Создается впечатление, что вы попали в беду, и в большую. В первый раз?
— В первый.
— Понятно. Моя фамилия Савватьев. Еще вопрос: вы москвич?
— Москвич.
— Будем надеяться, что жена и родственники не оставят нас без внимания. Все-таки Новый год! Только бы не догадались сырокопченую колбасу купить! — Савватьев сделал еще несколько шагов.
— Нельзя?
— Не положено: быстропортящаяся! Будем надеяться, что в КПЗ объяснят. В стеклянной посуде тоже воспрещено.
Практицизм Савватьева немного успокоил Орлова.
— А вы что натворили?
— Кто вам на это ответит? — Савватьев присел на край нар. — За такой вопрос раньше подсвечниками били. «В чем вас обвиняют?» Разницу улавливаете? Отвечаю: мое дело простое. Не стоит выеденного яйца. Теперь спрашиваю я: в чем вас обвиняют?
— В краже вещей из автоматической камеры хранения, — Орлов в последний раз затянулся, поискал, куда бросить окурок, но не нашел, поплевав, сунул в карман.
— Вещи краденые нашли?
— Экспонометр и флакон духов. Духи жене подарил.
— По первой части пойдешь, — Савватьев уверенно перешел на «ты». — Что показываешь следователю? Заметь, молодой человек: я не спрашиваю, как было дело. Как показываешь?
Орлов вздохнул, но как-то неискренне. Он, правда, не знал пока, откуда придет помощь, но знал, что она придет, поскольку так бывало всегда. Настоящие беды обычно проносились над ним. Выручали родители, жена, заведующая багажным двором, сердобольные пенсионерки из дома, в котором он вырос. В последний момент удавалось кого-то неожиданно уговорить, разжалобить, умаслить. Ходатаи заверяли, унижались, клялись, что он переживает, раскаивается, давали слово, что ничто не повторится. Самому Орлову почти не приходилось говорить, он появлялся на сцене в последнюю минуту, когда все было уже решено, и ему приходилось только постоять несколько минут потупившись. Его прощали за молодость, за беспечность, за разлет густых бровей. Ради жены, которая вся извелась, живя с ним. Ради детей. Но проходило совсем немного времени, и все начиналось сначала.
— Загулял: с последней электричкой уехал на Москву-Третью. Там вагоны разгружают с вином… Утром с первой электричкой вернулся — почтово-багажный принимать. Только сервант перенесли, смотрю — сверху, на ящике, экспонометр. Духи на снегу валяются.
— Примитивно, — Савватьев поморщился, — в духе дворовой шпаны. Как упрутся на своем… Дети есть?
— Двое.
— Родители, иждивенцы?
— Мать — инвалид труда, двадцать пять лет на «Рот-Фронте»…
— Тогда лучше на чистосердечное. Мать, дети, все такое. Я смотрю, жена не спешит с передачей? Хорошо с ней жили?
— Всяко бывало. Позвольте еще сигарету?
— Магазин закрыт… — Савватьев встал, еще немного походил по камере. В руках он держал спичечный коробок, который быстро переворачивал наподобие колоды с картами. Все время, пока они с Орловым разговаривали, пальцы Савватьева постоянно находились в движении. Наконец Савватьев принял решение: — Кури. Потом сочтемся. Передачку мне сделаете или перевод. Проси у дежурного лист бумаги и карандаш. Скажи, явку с повинной хочешь оформить. Слыхал о повинной?
Немолодой, плотно сбитый сержант передал в камеру два листа бумаги и карандаш.
— Нашли себе работу, Савватьев? Эх, елки пушистые…
— Раз просит человек, — Савватьев развел руками.
Окошко захлопнулось.
— На имя прокурора будем писать? — спросил грузчик.
— В два адреса, в чем и хитрость, — Савватьев подмигнул. — Прессу подключим, — он назвал фамилию известного публициста, автора судебных очерков. — Слыхал?
Потом Орлов получил обещанную сигарету и не шевелясь, тихо, чтобы не тревожить наторевшую в ходатайствах мысль сокамерника, курил в углу, а Савватьев, раздевшись до кальсон и аккуратно сложив костюм, сидел на нарах.
Писал:
Илья вернулся домой под утро. Квартира оказалась пустой — хозяйка встречала Новый год в гостях у сына. На столе Илья обнаружил ее поздравительное послание, кусок торта «Прага», испеченного лично хозяйкой, и программу телепередач на праздники. «Щелкунчик» был отчеркнут жирной красной чертой.
И все же Илья не любил этот дом. Рядом, на лестничной клетке, жил заместитель начальника отделения милиции Александр Иванович, постоянный партнер хозяйки по шахматам, совсем молодой еще человек. В соседнем доме размещалась жилищно-эксплуатационная контора — с паспортисткой, товарищеским судом, штабом народной дружины, — чреватое опасностью соседство. Впрочем, жить в этом доме Илья не собирался: временное пристанище давало право на прописку, и только.
Несколько минут Илья слонялся по квартире, хотел убедиться в том, что он действительно один. Потом спокойно и обстоятельно осмотрел свои вещи. Их было немного — все ценное хранилось в камерах хранения в Киеве и на Рижском вокзале в Москве. При себе держал только то, что не успел или не хотел отправить на Рижский, — «пентакон», две отличные кинокамеры, еще потрепанный чемоданчик с барахлом, вот и все.
Илья поднял крышку чемодана — мелькнули расклеенные веером репродукции Айвазовского, несколько смазливых девиц, вырезанных из журналов, фотографии военных кораблей — Илья позаимствовал этот чемодан у Капитана на время, в самом начале знакомства. Все содержимое лежало в том же порядке, в каком Илья оставил его, — хозяйка особым любопытством не отличалась.
Хотелось спать. Илья лег на софу, укрылся с головой клетчатым спальным мешком, заменявшим одеяло. Под окном с перерывами скребли асфальт дворники. Звук от скребков был такой, словно там что-то жарилось и шипело на огромной, прикрытой крышкой сковородке.
Сон неожиданно пропал.
С Капитаном они познакомились на вокзале.
Илья привез в камеру хранения портфель с учебниками. Второй экзамен он тоже завалил, и, значит, прощай, институт. Илья уже представлял себе тягостное возвращение в Юрюзань, лицо жены, ее по-детски оттопыренную, перед тем как заплакать, пухлую нижнюю губу. Настроение было испорчено, Илья был подавлен, смят случившимся.
Дежурный по камере хранения листал забытую кем-то из пассажиров толстую книгу «Оценка доказательств в советском уголовном процессе» — ее передавали по смене недели две. Сержант, молодая женщина в «интересном положении», как говорили еще лет пятнадцать — двадцать назад, беседовала за столом с приезжей.
Свободных ячеек почти не было. Илья нашел одну — в самом конце отсека. Здесь уже находился пассажир. Мельком бросив взгляд на Илью, он продолжал заниматься своим чемоданом. Илья тут же забыл о нем.
Похожее на металлическое корыто дно ячейки оказалось сплошь покрытым царапинами. Приезжая в Москву на сессии, Илья успел познакомиться со многими ячейками, но в эту клал вещи впервые. Он продвинул портфель дальше, вглубь, и потянулся к шифратору.
Вид шифратора сразу насторожил: с внутренней стороны дверцы стояли четыре нуля, словно кто-то специально стер остающийся обычно чужой шифр. Илья посмотрел на человека, возившегося с чемоданом, — поворот головы, спина показались Илье подозрительными — в них чувствовалась неподвижная литая тяжесть.
Щелк! Илья повернул рукоятку шифратора на одно деление — незнакомец замер, весь обратившись в слух.
Продолжая наблюдать, Илья набрал шифр.
Щелк! щелк! — отбивал старенький шифратор с каждым поворотом диска.
Илья не стал запутывать незнакомца — каждый диск щелкнул ровно пять раз. «5555» — выскочили цифры с внутренней стороны дверцы. Потом Илья опустил в приемник монету, захлопнул ячейку и пошел к выходу.
Женщина-сержант продолжала тихо консультироваться с приезжей, дежурный ни разу не оторвался от захватившей его книги.
«Пока не узнает, уехал я или нет, все равно не возьмет», — подумал Илья, идя к выходу, и в ту же секунду услыхал позади тихое пошаркивание — незнакомец взял его под наблюдение.
Неожиданное событие на время отвлекло от тягостных мыслей. Минут пятнадцать Илья и незнакомец ходили по вокзалу вместе, словно связанные невидимой, но крепкой нитью.
Илья купил в киоске свежий номер «Москоу ньюс» и в это время еще раз мельком оглядел незнакомца. Тот оказался уже в годах, белобрысый, одетый небрежно, с темными кругами под глазами. Незнакомец купил себе программу телепередач и кусок мыла — продавали в киоске вместе с газетами.
«Спокоен, видимо, уверен в себе, а может, пьян!» — Илье захотелось поговорить с этим человеком, который рискует свободой ради несвежей сорочки, англо-русского словаря и нескольких учебников.
Направляясь к такси, Илья потерял вора из виду и больше уже не оглядывался, пока не попал на стоянку. Здесь оказалось немного людей.
— Прямо! — сказал Илья, садясь рядом с водителем.
Едва машина вырвалась на простор Садового кольца, Илья добавил:
— А теперь снова на стоянку.
«Оперативник», — сообразил таксист.
Назад Илья продвигался осторожно, чтобы раньше времени не напороться на незнакомца. Поднявшись на антресоли, он остановился у медкомнаты. Илья знал вокзал хорошо, теперь вор не мог ускользнуть незамеченным.
Ждать пришлось недолго. Новый владелец его портфеля появился на эскалаторе, быстро огляделся по сторонам. Прячась за пассажирами, Илья поспешил следом. Оба снова вышли к стоянке такси. Ближайший водитель показал незнакомцу место рядом с собой.
— Держитесь вон за той машиной! — скомандовал Илья, вскочив в свободное такси. — Не потеряйте из виду!
— Ну и денек у вас сегодня! — рядом оказался тот же шофер, который делал с ним круг по площади.
— Случается.
«Белобрысый» — так Илья окрестил незнакомца — привез его на Астраханский вокзал. Здесь Белобрысый оставил такси и некоторое время прятался позади павильона передвижной камеры хранения.
Когда в одной из электричек раздался звонок к отправлению, Белобрысый оглянулся и рысцой побежал на посадку. Илья оказался на высоте — он ждал нечто подобное: прежде чем тот вбежал в крайний тамбур и оглянулся, Илья обогнал его и вскочил в вагон в другую дверь. Электропоезд тут же отправился.
Ехать пришлось недолго. Выйдя вслед за Белобрысым в Коломенском, Илья спрыгнул с высокой платформы и перебежал через пути. Вор не пренебрег обязанностями пешехода и воспользовался для той же цели переходным мостом. Убедившись, что опасность больше не угрожает, он зашагал спокойнее — обошел постового у табачного киоска, срезал угол маленького скверика и вошел в подъезд серого невыразительного дома. Илья ускорил шаг, а как только Белобрысый скрылся в подъезде, побежал бегом. На площадке четвертого этажа Илья догнал незнакомца, уже открывавшего квартиру, и, не дав опомниться, шагнул вместе с ним в неосвещенную прихожую. Автоматический замок щелкнул за спиной.
Не обращая внимания на хозяина, Илья заглянул в кухню. Там никого не было. В мойке лежала груда немытой посуды. Сбоку, на холодильнике, — форменная морская фуражка.
Вор оказался человеком опытным и ничего не сказал, ожидая, пока прояснится ситуация. Краденый портфель он держал в руке.
— Там тоже никого? — Илья заглянул в комнату.
Она выглядела темноватой, сплошь заставленной мебелью. На дверях, спинках стульев, ручках встроенных шкафов висели кофты, куртки, все поношенные и нечистые. По углам валялись стоптанные туфли. Такой же развал царил по всей квартире, словно многочисленные шкафы, шкафчики, ящики, серванты и подсерванты выдвигались лишь в одном направлении — наружу, а не внутрь.
— Так вы живете? — спросил Илья.
Хозяин квартиры будто ждал этих слов. Он сразу успокоился, поставил портфель на стол, неожиданно угодливо, по-кошачьи выгнул спину.
— Здесь моя сестра живет. Сейчас она в больнице, — на щеках его появилось некоторое подобие ямочек. — Хотите выпить?
— Не пью, спасибо.
— Совсем не пьете? — он явно лебезил перед Ильей.
— Можно сказать, почти совсем не пью.
— Тогда я сам, извините. Я ведь подумал, что вы из милиции.
— Не служу. Дружинником, впрочем, был.
— Уважаю дружину, — вставил Белобрысый.
— Здесь можно снять пальто?
— Позвольте, я повешу. Такой беспорядок. У сестры все руки не доходили… Должен сказать, вы меня здорово выследили. Гениально, — он несколько раз подходил к серванту, «прикладывался» по этому случаю. — Талантливо… Садитесь на диван, там чисто. А все барахло сбросьте на пол.
Илья присел на диван, потянулся в карман за сигаретами.
— Пожалуйста, — белобрысый зажег спичку, поднес Илье. Выпив, он стал более разговорчивым, внимательным — несколько раз Илья ловил на себе его изучающий взгляд. — Как вас отец с матерью ругали? Извините, если не так выразился.
— Ильей, по деду.
— А полностью?
— Ильей Александровичем.
— А я — Капитан, — белобрысый улыбнулся. — В детстве, говорят, матроску носил. Ну и пошло с тех пор. На всю жизнь. Одесса, море.
— Плавали?
— Не хочу врать. Всякое бывало, Илья Александрович, — Капитан нашел в углу, за сервантом, непочатую бутылку «Старки», ловко раскупорил ее зубами и налил себе больше половины стакана, — теперь вот на мели. То, что вы сегодня увидели, так, случайность. На рюмку водки, пачку сигарет.
— А если поймают? Потерпевшие, например?
— Извинюсь! Принимаю, товарищи, ваше негодование как заслуженное, возмущаюсь вместе с вами. Но поймите и вы меня: родных никого не имею, Кроме сестры-шизофренички. Сейчас она лежит в Кащенко. Всю жизнь скитаюсь под влиянием многих обстоятельств, пенсию не заработал, — Капитан не спускал с Ильи внимательных глаз, — а заработал одни пороки. Веду, товарищи, краховый образ жизни, хотя в свое время, говорят, подавал надежды, — он снова приложился к бутылке. — Самостоятельно теперь уже ни на что не способен. Даже на воровство. Даже щелчкам этим научился у людей: примитивно, но довольно тонко.
— Тонко? — Илья засмеялся. — Это тонко?!
— Я вас не понимаю.
— Потому что мало пользовались автокамерами! А если вас научить отгадывать шифр, не подслушивая и не подсматривая?
— Разве можно?
— Определенный шифр.
Капитан растерянно развел руками.
Илья встал, прошелся по комнате, заглянул в окно. В чахлом сквере, у магазина, о чем-то спорили пенсионеры, ниже, на путях, вытянулись в нитку белоснежные вагоны-рефрижераторы. В доме было тихо, выше этажом кто-то с завидным упорством разучивал на рояле гаммы.
Странно, что никогда до этого дня он не думал о нем — единственном оказавшемся в его распоряжении шансе. Шанс этот предоставлял возможность отыграть у жизни все — большой собственный дом, комфорт, машину, даже диплом. Все, что обещал тестю, когда уговаривал его не мешать счастью дочери, чем бредил сам и смог увлечь жену. Если он сейчас не воспользуется им — впереди у него грустный приезд в Юрюзань, многозначительные умалчивания коллег-учителей, упреки жены. Больше ничего… «Играя честно, выиграть бесчестно?» На это мало надежды.
— И вы научите меня этому способу, Илья Александрович?
«Перед этим субъектом можно не играть, — подумал Илья, — подонок не осудит, потому что он подонок. С ним проще. А потом никогда с ним больше не встречаться. Вернуться к тому, что было, стать снова честным…»
Он еще колебался. Капитан держал в одной руке бутылку «Старки», в другой — чистый стакан.
— Какая минута! — Капитан неожиданно прослезился, выбежал на кухню, вымыл Илье стакан. — Мне самому не нравится моя жизнь! В голове другое: «Есть у моря свои законы, есть у моря свои повадки…» Читали? Прекрасные стихи поэта Григория Поженяна. «…Море может быть то зеленым, с белым гребнем на резкой складке. То без гребня…» Это трудно — то, о чем вы сейчас сказали?
— Просто. Просто, как все гениальное.
— Пейте! За это вы обязаны выпить. Вас любит фортуна, Илья Александрович. С вами я бы мог накопить денег и уехать в Одессу!
— Только не копить! — Илья залпом выпил и отстранил руку Капитана, подававшего ему огурец. — На это у меня просто нет времени.
— «Волгу», дорогой Илья Александрович, в ячейку никто не поставит. То есть, я имею в виду, в первую попавшуюся ячейку…
— Тогда надо поискать во второй, в третьей!
— Преклоняюсь перед масштабами — это совершенно искренне! Как только вы еще вошли сюда… — Илья почувствовал: перед ним подонок порочнее, чем показался с первого взгляда, предприимчивый, наглый — такой, какой неожиданно, вдруг, теперь потребовался. — Вы видели море в Одессе, Илья Александрович? «То без гребня, свинцово-сизым, с мелкой рябью волны гусиной…» Никогда не пожалею о сегодняшнем дне!
— Только я, наверное, зря с вами разговариваю: вы же дуете водку стаканами!
— Все! Эта стопка последняя. Вы у нас капитан.
— У вас есть знакомства на вокзалах? В автоматических камерах хранения?
— Вообще-то масса полезных знакомств. Особенно на площади трех вокзалов. Барыги, девочки… Так я пью последнюю… За вас!
— Девочки не понадобятся. Барыги? — Илья вдруг понял, что надо многое обдумать, прежде чем действовать. — Переночевать, наверное, мне предложат здесь?
— Вы меня обижаете… «Море может быть в час заката то лиловым, то красноватым…» Вы действительно не знаете эти стихи? «…Чуть колышемым легким бризом…»
Напиваясь, Капитан становился сердечнее, болтливее, жаловался на соседей, читал стихи, его тянуло ко сну, но он крепился. Илья хорошо рассмотрел его хрящеватый нос, порозовевшие щеки, короткие, довольно красивые темные брови, белобрысую челку. У Ильи было такое чувство, будто он близко к глазам поднес стрекозу или кузнечика и неожиданно обнаружил перед собою сложное живое существо.
— Вы не представляете, Илья Александрович, каким одиноким провел я свою жизнь…
Он положил голову на край стола, заставленного немытой посудой, вздохнул и перед тем, как заснуть, вдруг посмотрел на Илью так отчетливо-трезво, что Илья даже усомнился: не разыгрывают ли его. Но в следующую минуту Капитан уже спал, жуя и причмокивая во сне.
«И такой человек решается плыть против течения, устанавливает для себя законы существования. А я не решался! Грош была мне цена!»
Из кухонного окна открывался вид на старый кирпичный заводик. Он был пуст, но в разбросанных по двору помещениях что-то парило. Белые дымы рассеивались по крышам. На высокой насыпи беззвучно — из-за плотно законопаченных рам — работал экскаватор. Комки глины скатывались с насыпи к скучному, растянувшемуся на целый квартал забору, окруженному липовыми саженцами. Бродячий пес обнюхивал чахлые деревца.
«Деньги, какие у меня остались, надо отослать домой. Написать, что заработал на переводах и аннотациях. Себе оставить в обрез, только на дорогу, сжечь мосты, чтобы некуда было отступать. И еще: начать, пожалуй, лучше в другом городе — в Баку, в Киеве. Потом вернуться в Москву и здесь закончить».
1 января сего года между 10.30 и 12.15 часами на Астраханском вокзале совершена кража вещей из автоматической камеры хранения у сестер Малаховых, приезжавших в Москву из Тульской области. После совершения кражи чемодан, принадлежащий Малаховым, был перенесен в ячейку в семи метрах от места кражи. Похищены деньги в сумме 800 рублей, два обручальных кольца, отрез кримплена фиолетового цвета. В краже подозревается неизвестный мужчина, пользовавшийся соседней ячейкой, — на вид 35–40 лет, среднего роста, нормального телосложения, одет в полупальто синего цвета, черную меховую кепку, черные полуботинки. Обращаю ваше внимание, что все кражи совершаются из ячеек, в которых в качестве шифра потерпевшими используется год рождения. Примите предупредительные меры…
Телетайп застучал, как всегда, внезапно, словно разбуженный среди ночи. Ориентировка о краже у невесты, переданная с Астраханского вокзала дежурному по управлению, рикошетом возвращалась назад. Штаб управления ее переработал, внес дополнения, и теперь передача шла одновременно на весь железнодорожный узел.
Вскоре последовал приказ: перейти на усиленный вариант несения службы, всему инспекторскому составу занять посты согласно разработанной штабом схеме.
Такие же меры были приняты и на других вокзалах. В поединок, начавшийся в стальном отсеке Астраханского в новогоднюю ночь, постепенно втягивались все большие силы транспортной милиции.
— Аврал! — объяснил всем предпенсионного вида старшина, дежуривший у входа в отдел. — Получить инструкции у дежурного! Приказ — всем в залы!
Илья прошел мимо витрин гастрономического отдела. В них аппетитно располагались колбасы. Толстые стекла прилавка и термометр изнутри наводили на мысль о барокамере. Покупателей в магазине почти не было.
— А на третье я подала Коленьке мусс, — услышал Илья, проходя мимо кассы. Седая старушка доверительно разговаривала с кассиром. — Мусс он любит.
«Кто считает, что в Москве все бегут, не замечая друг друга, сильно ошибается, — думал Илья, косясь в окно. — Здесь больше улочек тихих, с маленькими сквериками, с посыпанными песком тротуарами. В магазинах, как этот, постоянная клиентура, ровные отношения».
Илья снова обогнул беседовавшую с кассиром старушку и пошел к выходу: находиться в пустом магазине и наблюдать за переулком было решительно невозможно. Илья приехал на место встречи намного раньше обусловленного срока.
Когда Капитан уезжал продавать вещи, Илья нервничал, не находил себе места. Он и сам заметил, как быстро у него стало меняться настроение, достаточно было малейшего намека на опасность, дурной приметы. Он часто смотрел на часы, словно подгоняя время, и сутки для него стали емкими, как никогда раньше.
Больше всего Илья боялся, что Капитана задержат при продаже вещей и он расколется. Поскольку адреса Ильи Капитан не знал, Капитан мог привести милицию только на место встречи. Поэтому Илья приезжал за полтора-два часа до срока, внимательно все осматривал. Так было в Баку и в Киеве, теперь здесь, в Москве.
Выйдя из магазина, Илья перешел дорогу, юркнул в подъезд. Сверкающий отполированными ручками лифт с широким зеркалом посредине поднял его на пятый этаж. Здесь Илья вышел из лифта, подошел к окну и стал снова осматривать улицу.
«Милиция вряд ли привезла бы Капитана на задержание, от него потребовали бы только место, остальное — дело милиции». — «А нельзя сделать так, чтобы Илья ничего не знал, — попросит Капитан, — ну вроде все получилось случайно?» Вверху хлопнула дверь.
«…Вдруг они пришли еще раньше? И уже здесь?! — мысли, мысли, мысли, тревожное ожидание, страх — все мгновенно перемешалось. — Как они будут меня брать? Скорее всего поручат двоим-троим в штатском. Один притворится пьяным, попросит у меня закурить, сразу же выбежит второй. Завяжут между собой ссору, перекроют лестницу, чтобы я не мог уйти… Где я читал об этом? Откуда-то, как из-под земли, «случайно» появится участковый: «Разберемся! А вас, товарищ, попрошу быть свидетелем, разрешите паспорт…», «О! Вы не москвич? Где временно остановились? Мы вынуждены проехать к вам домой — удостовериться… Это займет несколько минут, тысяча извинений…», «Вы фотографируете? Кинокамера тоже ваша? Позвольте, эти вещи значатся в розыске…» И все завертится. И никакого намека на Капитана».
Шаги приближались. Странный бородатый старик с палкой и ученическим портфелем спускался с лестницы.
— Молодой человек! Позвольте прикурить?
Илья с трудом вытащил зажигалку — ему легче было б пронести наверх по лестнице чемодан, наполненный кирпичами.
— Спасибо. Красивая вещица, — старику не хотелось уходить. — Вам неведомо, как назывался раньше этот переулок?.. Жаль. В ваши годы я прекрасно знал и Москву, и Питер. Прекрасно помню, как в двадцать девятом году шел с читательской конференции из Дома печати — бывший дворец княгини Елены Павловны. Выступавших помню… А вот где живет мой редактор, не помню, хотя у него вчера был, и забыл, как теперь называется переулок. Только этаж запомнил. Простите, у вас какая-то неприятность? Почему так дрожат руки?
Илья наконец понял, что этого чудака бояться не следует: он никак не мог участвовать в спектакле, сценарий которого родился у Ильи в голове минуту назад. Нервы, сжатые в комок, как-то сами разжались. Вместе со стариком он спустился вниз. Илья не мог больше думать о Капитане, в который раз мысленно переживать свой арест.
Впереди, на повороте улицы, мелькнула надпись «Вина — воды».
— Давайте зайдем, — неожиданно предложил он.
Старик вынул из бокового кармана круглые часы на ремешке.
— Пожалуй, только совсем ненадолго. Мой редактор — человек пунктуальный, к тому же нездоров. Я отвечаю перед лечащим врачом…
— Вот говорят: «Все мы отвечаем друг за друга», — неожиданно вдруг заговорил Илья. — Но ведь за меня вы отвечать не собираетесь. Это только слова! Кто я вам? Да и перед кем отвечать?
— Так-то так…
— Я часто думаю об этом последние дни. Или еще вот: пока человек один, нельзя ничего сказать о том, есть у него совесть или ее нет. Ведь сам-то человек ни хороший и ни плохой. Только по отношению к другим людям он бывает положительным либо отрицательным…
С потолка магазина свешивались нити с продетыми на них бамбуковыми стаканчиками. Ударяясь друг о друга, стаканчики издавали приятное звучание. Сквозь завесу бамбука по двое, по трое в магазин входили мужчины, чтобы через несколько минут вот так же жарко говорить о чем-то, что раньше не принимали близко к сердцу, а сейчас, после стакана вина, вдруг стало дорогим, хоть плачь, и непонятно, как ты жил без всего этого.
— Так, так, — соглашался старик.
— Я ни за кого не отвечаю. Разве только за жену и сына. И других прошу не отвечать за меня. Сам разберусь, — Илья только пригубил стакан и поставил на стойку.
— Молодой человек, — спросил старик, — вы что-нибудь слышали о битве при Каннах?
— Канны? Когда учил историю на первом курсе.
Ксилофоном звучали бамбуковые стаканчики, слышалась неясная речь.
— …Пятьдесят тысяч римлян погибло, пять тысяч попало в плен. Тогда Ганнибал сказал пленным, чтобы они выбрали десять человек, которые вернутся в Рим и убедят соотечественников выкупить всех римлян из рабства. Но дело не в этом. Уходя, посланцы поклялись Ганнибалу, что обязательно возвратятся, — вот к чему я веду речь. Когда посланцы покинули лагерь, один из десяти с дороги вернулся: притворился, что забыл какую-то вещь. А потом снова догнал товарищей. Так он освободил себя от клятвы, данной Ганнибалу…
Незнакомые мужчины притихли, слушая старика.
— …Что говорить? Мнения в римском сенате разделились. И тогда сказал Тит Манлий Торкват, человек честный, воспитанный в строгих правилах: «Сдавшихся без боя на милость победителей спасать нелепо…» Я обращаю внимание на другое. Когда сенат отказал посланцам в выкупе, девять из десяти пошли назад, к Ганнибалу, рыдая и обливаясь слезами. А десятый, у которого не было совести, выражаясь вашими словами, как ни в чем не бывало остался дома… Так вот. Сенат так не оставил дело: хитреца взяли под стражу и под конвоем отправили к Ганнибалу, — странный старик улыбнулся, отпил из стакана. — К чему, спросите вы, такая щепетильность? Да еще в отношении противника?! Не проще ли объявить поступок лжеца военной хитростью, а его девятерых товарищей представить простаками? Совесть представляется вам чем-то абстрактным. На самом же деле она реальна, как наши руки, цвет глаз. Древние это понимали. Совесть не может исчезнуть на время и появиться снова.
— Совесть, по-моему, дело личное.
— Уверен в обратном. Вы задумывались, почему человечество так болезненно-упорно призывает к совести? Что заставляет нас веками твердить — «бедный, но честный», «честь смолоду», «угрызения совести», в то время когда вокруг всегда предостаточно других примеров? Попробуйте противопоставить что-нибудь этому. Не найдете. Я искал. Ни на родной мудрости, ни даже более-менее авторитетного высказывания. Нет их! И быть не может. Почему? Подумайте.
— Вы латинист? — Илья пожалел, что затронул больной для себя вопрос.
— Преподавал когда-то. Теперь я графоман, — он кивнул на потрепанный ученический портфель, прислоненный к столику. — Не знаете, что это такое? Не дай Бог узнать. То же, что и писатель. Те же муки творчества и радости, может, их даже больше, чем у настоящего писателя, потому что вся жизнь в этом… Только, кроме редакторов, вас никто не читает. Вы извините. Я, кажется, погорячился — вино. Вино и годы! — и уже совсем спокойно, даже скучно, добавил: — Из лжи ничего, кроме лжи, не получается. В жизни только правда и ложь — терциум нон датум. Третьего не дано.
Капитан появился со стороны трамвайной остановки, откуда его ждал Илья. Он приближался быстрыми аккуратными шажками и выглядел как человек, проживший на этой улице всю жизнь. Илью всегда поражало это умение Капитана применяться к окружающему. Каждый день он выглядел иначе. Сейчас на Капитане было скромное пальто-деми, ондатровая шапка. Не доходя до Ильи и не видя его, он тоже заскочил было в продовольственный магазин, но не выдержал его тишины и безлюдья, купил баночку гусиного паштета и выбрался на улицу.
— Как дела? — спросил Илья, внезапно появляясь из подъезда.
— В лучшем виде, — Капитан достал бумажник, доля Ильи лежала отдельно — зеленоватые хрустящие купюры. — Только экспонометр я выбросил — не работает, заодно духи — народ за версту принюхивается.
— Барыга надежный?
— Барыга бы столько не заплатил — гости столицы! Сейчас, должно быть, уже у себя дома на курорте… Между прочим, я слышал сегодня, как милиция про нас говорила…
Илья нахмурился.
— …На Казанском вокзале, в автокамере, Илья Александрович, — человек не первой молодости, Капитан словно играл роль недалекого школяра, грубо добивающегося похвалы учителя, — один в гражданском подходит к другому и спрашивает: «Ты до двадцати трех, Дощечкин?» Тот отвечает: «Да». — «Смотри, — говорит, — Дощечкин, в оба, не упусти преступника…» Потом о чем-то еще поговорили, я не расслышал.
— Мало ли о ком шла речь! Он же сказал — преступника…
— Дай Бог бы не про нас, — он снова пошарил по карманам, достал баночку с паштетом. — Гусиный! Вы как-то сказали, что любите. Пожалуйста.
Пользуясь своим правом «блуждающего форварда», Денисов перешел в центральный зал, где у него было заветное место — у телеграфа. Отсюда был хорошо виден эскалатор, соединявший зал с автоматической камерой хранения, и здесь Денисову никто не мешал. Стеклянные стены окружали телеграф с обеих сторон, а впереди высилась стена с антресолями, словно борт огромного, многопалубного судна, пришвартовавшегося к дебаркадеру. Люди, бродившие по залу, могли легко сойти за пассажиров с корабля, мраморные плиты под ногами напоминали пирс.
Денисов внимательно смотрел вокруг, пока не почувствовал, что сам неожиданно стал объектом чьего-то пристального внимания. Вначале ему показалось, что он ошибается. Но нет, за ним определенно наблюдали. Денисов даже мог примерно указать откуда — со скамей, стоявших метрах в пятнадцати справа.
Сделав это открытие, Денисов чуть переместился в сторону, чтобы скамьи оказались перед ним. Теперь он мог незаметно оглядеть каждого, чтобы разобраться, кто за ним следит и с какой целью: скучающий пассажир, которому просто нечего делать, или лицо заинтересованное.
Под потолком плавали разноцветные шары. Их ловили с помощью других шаров — на длинных нитках, вымазанных почтовым клеем. Забава эта повторялась каждый день…
Денисов поднял голову к потолку и сразу быстро провел взглядом по скамьям. Никто не встретился с ним глазами. Это насторожило: наблюдавший принял меры предосторожности — выбрал второй объект и перевел взгляд, когда инспектор посмотрел в его сторону.
Денисов снова огляделся. Вторым объектом могли быть и шары, и электрическое табло, и голуби, перелетавшие с карниза на карниз, и другие пассажиры… Подозрение вызвал человек, рассматривавший светильник над входом в ресторан, — два точно таких же висели ближе и удобнее для обзора.
Денисов подождал. Когда неизвестный с тем же вниманием стал изучать геральдического петушка, ничем не отличавшегося от своих собратьев на другой стене, он уже точно знал: им интересуется этот не примечательный ничем человек, сидящий в первом ряду с краю.
«Сейчас проверим…» — Денисов поправил куртку и, словно кого-то увидев, резко повернул за угол телеграфа.
Они встретились нос к носу. Незнакомец оказался строен, на вид лет двадцати семи — двадцати девяти, с аккуратно подстриженными висками. Он носил форменное серое кашне и туфли знакомого покроя.
— Московская транспортная милиция! — Денисов дотронулся до верхнего кармана, где лежало удостоверение. — Денисов, инспектор розыска.
Незнакомец вздрогнул от неожиданности.
— К вам в помощь, — Денисов увидел у него в руках размноженную на ротаторе ориентировку о кражах. Сверху было размашисто написано: «РУО» — регистрационно-учетное отделение — «ст. лейтенанту», фамилия выведена неразборчиво.
— Я ведь не в полупальто, товарищ старший лейтенант, и меховой кепки на мне тоже нет!
— Вы стояли в таком месте… — ему нельзя было отказать в наблюдательности. — Пока все тихо. Не перед бурей ли затишье?
— Кто знает?!
— Почерк, я слышал, по всем кражам один и тот же.
Денисов поморщился: «затишье перед бурей» и «почерк преступника» — люди, раскрывавшие преступления, не разговаривали таким языком. Он еще немного подождал, но старший лейтенант, видимо, исчерпал запас профессионализмов.
— Давайте не наступать друг другу на пятки, — предложил он перед тем, как разойтись.
Денисов не возражал:
— Собственно, в зале я случайно.
Спор получил неожиданное разрешение сверху.
— Товарищ Денисов, — объявило радио, — срочно зайдите к дежурному по милиции. Повторяю…
В отделе милиции Денисова ждал Сабодаш. Антон протянул для пожатия обе руки, как на ринге.
— Зачем вызвал? — после такого рукопожатия хотелось прикрыть нижнюю челюсть.
— Ячейка литовцев была пуста уже в начале десятого вечера. Я разговаривал с пассажиром, который ее потом занял.
Значит, одновременно с кражей баккара, подумал Денисов, преступник очистил еще две ячейки.
Антон помолчал, потом добавил без всякого перехода:
— Блохин допрашивает Орлова, грузчик берет все на себя…
Крохотный замочек долго не хотел открываться — Илья с трудом подыскал ключ. На дне чемодана оказались паспорт и несколько аккредитивов. Пока он возился с вещами, подошел Капитан. Обычно он только наблюдал со стороны — принимал меры на случай опасности.
— На предъявителя, — Илья сунул ему в руки бумаги.
Ничего другого брать не имело смысла.
— Сегодня много милиции в штатском, — сказал Капитан, пряча аккредитивы, — утверждать не могу, но чувствую спиной. Лучше уйти.
Спина опытного жулика словно аккумулировала тревожные сигналы.
Илья не спешил закрывать ячейку.
— Не надо паниковать. Владелец аккредитивов сначала подойдет к своей ячейке, попытается открыть, потом позовет дежурного. Мы десять раз успеем уйти…
— Ваше слово для меня закон, но все же…
— Секция, у которой мы стоим, навела меня когда-то на способ угадывания шифров. Какое совпадение! Я учился тогда на первом курсе, ночевал в общежитии, вещи держал на вокзале. Удобно: общежитие далеко, вокзал — в центре. В день, бывало, по нескольку раз приедешь — то учебник взять, то деньги, то рубашку сменить. Вот и ломаешь голову, как этот ящик перехитрить, чтобы без монет закрылся! — Илья похлопал ладонью по дверце. — Надо бы отметить ее серебряной табличкой. Как думаешь, разрешат?
— Безусловно. А теперь пора: надо быстрее получить по аккредитивам.
— Ерунда! Потерпевший может появиться через неделю, когда нас не будет в Москве!
— Решим этот вопрос в другом месте, — Капитан не мог скрыть беспокойства. — Закрывайте лавочку! Вон их сколько кругом!
— Мы стоим у своей ячейки! Что нам бояться?
— Механик идет.
— Знаете, мне вдруг захотелось апельсинов. Они лежат где-то поблизости. Не желаете?
— Что с вами?
— Сейчас почти в каждой ячейке апельсины. Видели ларьки у вокзала? С самого утра торгуют.
— Ставлю ящик апельсинов, если вы закроете сейчас ячейку.
На Илью, обычно осторожного, словно что-то нашло.
— Я открою всего две ячейки — вот эту и ту. Если в них нет, мы сейчас же уходим.
— Черт! — отступать было поздно.
— Товарищи, — подходя, строго сказал Горелов, — положили вещи — идите! Не создавайте тесноты для других пассажиров.
— Не все еще взяли, отец, — Илья бесстрашно сделал несколько шагов вдоль секции. — Где у нас апельсины? Дайте вспомнить! Кажется, здесь…
— Номер надо записывать! — заворчал механик. — Едут, едут, а набрать шифр ни один правильно не умеет!
— Шифр я помню: тысяча… Сказать?
— Мне ваш шифр неинтересен! При себе держите, — разговаривая с пассажирами побойчее, вроде Ильи, Горелов сдерживался. — Берите апельсины и идите… — он не хотел уходить посрамленным, а мало-мальски достойный предлог для отступления не находился.
Илье пришлось подбирать шифр в его присутствии. Капитана подмывало бросить все и пойти к выходу.
Он успел бы проскочить к эскалатору раньше, чем механик поднял крик. Илья держался, как хитрый мышонок, который задумал поиграть с грозной, но весьма недалекой кошкой. С секунды на секунду Капитан ждал, что кошка вот-вот бросится на мышонка и сцапает его. А заодно и самого Капитана.
Щелк! щелк! — стучал шифратор.
У Ильи выступил на лбу пот. Капитан отвернулся. Теперь он уже не успел бы к эскалатору, даже если бы и поспешил. В конце отсека показался милиционер, он не спеша приближался, на ходу перебрасываясь словами с дежурным. Милиционер был похож на того, что в последний раз арестовывал Капитана в Омске, только погоны у этого были прикреплены не к синей шинели, а к серому, весьма современного покроя пальто.
Ячейка открылась. Кроме чемодана, в ней лежала большая хозяйственная сумка с апельсинами.
— Ну вот, — Илья достал платок, вытер лоб, — все на месте, а мы беспокоимся, — он выбрал тройку апельсинов покрупнее, один протянул механику: — Угощайся, отец! Остальные пусть пока полежат.
— Спасибо, — буркнул «отец», принимая угощение, — народ разный идет — понимать надо! Есть и такие: едут, едут, а сами и шифры не могут набрать как следует. За такими только глаз да глаз!
Весь этот месяц пассажиры щедро угощали механика апельсинами.
Денисов был в кабинете, когда в коридоре раздались шаги и голоса:
— Кончай ночевать, Денис! — Сабодаш вошел в кабинет, потирая руки. — Задержали твоего… Уот! Инспектор задержал, из регистрационно-учетного…
В дверях, позади дежурного, появилась давешняя фигура в пальто с форменным серым шарфом.
— Не может быть! — Денисов вскочил.
— Холодилин приехал, сейчас с ним беседует… Прямо у ячейки взял!
Антон прикурил папиросу, которая тут же погасла, выбросил, достал новую.
Денисов еще не верил: Сабодаш мог и разыграть. Но почему здесь старший лейтенант? Отбой тревоги?!
— …Ну и кабинетик! — старший лейтенант осмотрелся. — Часовня здесь была, что ли? — потом продолжил прерванный разговор с дежурным: — Как будто и оборвалось все во мне! Сначала вижу кепку, на пальто не смотрю… Меховая, черная — есть! Смотрю ниже — синее! Пальто или полупальто? Полупальто! Не вижу ботинок. Иду как привязанный, будто, кроме нас, никого на вокзале. Черные полуботинки. Все сходится, надо брать! Он к ячейкам… Все это считанные секунды, а казалось, час ходил за ним и все на меня смотрели!
— Бывает, — кивал Сабодаш.
В коридоре было шумно. Заступающая смена постовых получала оружие и радиостанции, перекидывалась шуточками.
— Завтра за грибами поспеем — к ночи обещали тридцать градусов ниже нуля.
— За волнушками?
— Нынче белых урожай!
На разводе им продиктовали приметы подозреваемого, который мог видеть шифр сестер Малаховых, попросили повторить, запомнить, потом дежурный поговорил с кем-то по телефону:
— Внимание, наряд! Ввиду задержания подозреваемого последняя ориентировка отменяется.
Из залов подтягивались в отдел сотрудники. Звонили с других вокзалов, просили старшего лейтенанта к телефону. Безалаберное настроение не покидало всех до той минуты, пока из кабинета начальника отдела не появился Холодилин вместе с незнакомым человеком, одетым в синее полупальто и черные полуботинки. Меховую кепку подозреваемый держал в руке. Холодилин проводил его до дверей.
— Еще раз прошу извинить, — почему-то строго сказал Холодилин, прощаясь, — от себя и от имени сотрудников.
— Понимаю, — мужчина подал руку Холодилину. — Кроме меня и этих женщин, у ячейки действительно никого не было.
Когда он пошел к выходу, старослужащий у дверей взял под козырек. Следом, немного поотстав, не прощаясь, ушел старший лейтенант.
— Грузчика Орлова ко мне, — приказал Холодилин, входя в дежурку, на ходу он просматривал заявление задержанного.
Орлов признавался в совершении инкриминируемого ему деяния: рано утром, еще пьяный, возвращаясь с Москвы-Третьей, где морально неустойчивые люди из числа проводников вагонов с вином предлагают другим морально неустойчивым лицам свою продукцию, он случайно оказался в зале, увидел запечатлевшийся мгновенно в воспаленном мозгу шифр автоматической камеры хранения…
Задержанный ставил вопрос об освобождении от наказания:
Однако не закрывал путь для переквалификации действий по другим статьям Уголовного кодекса Федерации, предусматривающим меньший срок наказания:
Заканчивал он так:
— Орлова! — уточнил Холодилин, дочитав заявление. — И через пятнадцать минут из той же камеры Савватьева!
Между центральным залом и входом в метро Денисов увидел женщину в искусственной дубленке. Лицо ее показалось ему знакомым. Женщина вела мужчину в куртке и сапогах. Спутник спотыкался, хотя пьяным не был. Прохожие оглядывались вслед.
«Орловы! — вспомнил Денисов. — Значит, грузчик невиновен?!»
После всех перипетий этих суток, смены надежд и разочарований Денисов впервые по-настоящему почувствовал усталость.
«Съездить домой?» — он колебался.
Подумав, Денисов вернулся в камеру хранения. Здесь снова был полный штиль. Примерно третья часть ячеек пустовала.
Одинокая пассажирка — дама в шубе и меховой шапке, похожей на тиару, — закрывала ячейку у входа. Денисов с секунду наблюдал за ее нехитрыми манипуляциями: быстро повернув каждую из рукояток, дама захлопнула ячейку, не записав шифр.
Денисов подошел ближе.
— Добрый вечер. Правила, между прочим, не рекомендуют набирать вместо шифра год рождения. Рискованно, извините.
— Почему? Разве вы знаете, сколько мне лет? — дама еще раз дернула за рукоятку и насмешливо улыбнулась.
— Это узнается просто, — он подошел к ячейке и обеими руками стал быстро перекручивать шифратор.
— Ну, — торопила женщина.
Денисов в последний раз повернул диск. Раздался характерный щелчок — дверца открылась.
— Вы опасный человек: мне, между прочим, еще никто не давал моих лет, — дама открыла сумочку и быстро подкрасила губы.
Денисов не ответил. Из бокового отсека появился Порываев. Он казался непричастным ко всему, что происходило в автокамерах, — несмотря на символ власти — ключ от ячеек, с которым никогда не расставался.
Денисов знал ребят Подмосковья — валеевских, белостолбовских, с их романтическими прическами и правилами хорошего тона, которые предписывали внешнее спокойствие, даже развязность во всех случаях жизни, особенно во взаимоотношениях с милицией и любимыми девушками.
«Любимая девушка! Вот оно! — подумал Денисов. — Как это мне не приходило в голову?! Эта отрешенность, ночные приезды на вокзал… У него появилась девушка, он думает о ней. Где она живет? Видимо, не в Москве и не в Белых Столбах — тогда бы в два часа ночи он не попал на вокзал… Господи, как просто! Она живет между Москвой и Белыми Столбами, ближе к Москве. Он провожает ее с последней электричкой и успевает только на ту, что идет на отстой в Москву».
Порываев не замечал инспектора. Лишь подойдя ближе, он словно почувствовал что-то, подозрительно посмотрел в его сторону.
— Слыхал, скоро на свадьбу пригласишь, — сказал Денисов, — правда, что ли?
Дежурный не ответил.
— По-моему, я ее знаю. Она на семь одна ездит…
Все они, жившие на линии и приезжавшие на работу в Москву, были «расписаны» по времени отправления утренних и вечерних электропоездов.
Порываев поколебался. Денисов понял: ответ на его вопрос будет дан в наиболее независимой форме.
— На семь одна она сроду не ездила, — Порываев цыкнул зубом. — На семь шестнадцать, а по пятницам и вовсе на семь двадцать девять!
Денисов понял, что не ошибся. Порываев хотел что-то добавить, но его позвали.
Денисов прошел в дальний отсек. Молоденький милиционер без пальто, в форменном мундире, по-домашнему, бродил лабиринтами камеры хранения, следуя какой-то известной ему одному системе — наступая на белые мраморные квадраты и старательно пропуская другие.
В углу стояло несколько деревянных тумбочек-подставок, для пользования ячейками верхнего яруса. Денисов присел на одну из них. Здесь, вблизи стальных сейфов с их ячейками и шифраторами, мыслилось значительно яснее и четче, чем в кабинете.
В том, чтобы открыть ячейку, в которой вместо шифра набран год рождения, ничего трудного нет. Не надо даже примерно знать возраст пассажира: число возможных цифровых перемещений существенно уменьшится. Вместо десяти тысяч, как обычно, останется сорок — пятьдесят. Но как преступник узнает, в каких ячейках набран год рождения и в каких нет? Ведь не крутит же он все шифраторы подряд!
Денисов достал блокнот. Кроме новогодней записи о младшем лейтенанте флота, здесь была еще одна, сделанная наспех, той же ночью. Денисов с трудом ее разобрал.
Денисов еще утром хотел сказать об этом Блохину, но за весь день они так и не увиделись. После допроса Орлова Блохин уехал в Белые Столбы, проверяя показания Порываева.
Теперь Денисов внес в блокнот дополнительные записи:
И еще:
На дверях ближайших столовых висели стандартные объявления «Санитарный день». Денисов сел в троллейбус и стал смотреть в окно, подыскивая, где бы можно было поесть.
В одном переулке он увидел подъезд, к которому небольшими группами шли люди. Подъезд был неярко освещен, но в боковом огне мелькнули витрина буфета и белый халат.
Уже внутри он узнал, что здание арендовано клубом служебного собаководства для ежегодной отчетной конференции. Регистрация делегатов заканчивалась, с началом работы совещания должен был закрыться буфет. Тем не менее Денисов успел плотно подкрепиться стаканом сметаны, холодными сардельками, пирожками с мясом, выпить чаю и бутылку лимонада. У него сразу поднялось настроение.
— По-моему, Мини-Брет немного сыроват, — заметив, что Денисов покончил с едой, доверительно шепнул его визави, мужчина с маленькими чаплинскими усиками.
Денисов неопределенно пожал плечами.
— Сыроват. Кроме того, уши у него определенно легковаты!
Стоявшая в очереди у буфета женщина обернулась:
— Зато у вашего в потомстве исчезают премоляры!
— Клевета!
Уходя, Денисов подошел к боковой кулисе и посмотрел в зал.
Все места были заняты, на сцене стоял стол для президиума. Собрание начиналось. Прямо против двери крайнее место было свободно. Удивительное чувство успокоенности поднялось в Денисове при виде этого единственного незанятого кресла — с подлокотником, уютно задрапированным пальто соседа. Раздевалка внизу не работала.
— Проходите, — шепнули Денисову, — не занято.
Он колебался не более секунды. С трудом протиснув колени между сдвинутых рядов, Денисов буквально упал в кресло. Никакая сила, казалось, уже не могла поднять теперь его с места и послать на вокзал. «Только бы не заснуть», — подумал Денисов и закрыл глаза.
Засыпая, он слышал перебранку по поводу регламента: докладчик просил час, собрание соглашалось на сорок пять минут, зная, что он все равно будет говорить час. После этого докладчик произнес первую фразу:
— В сравнительно сжатые сроки мы изжили серьезные пороки эрдельтерьеров: выпрямленность задних конечностей и растянутость корпуса…
Денисов не знал, сколько он спал. Открыв глаза, он увидел на трибуне седую женщину в жокейской шапочке. Женщина рассказывала о чем-то сугубо личном, видимо, не очень интересном. Многие ее не слушали. Пожилой мужчина в спортивном костюме что-то выкрикнул, приложив руку ко рту. Денисов прислушался.
— …Это был щенок на редкость общительный и жизнерадостный. Весь дом полюбил его. Однажды, когда нам пришлось подклеить ему пластырем уши, Крош заплакал. Он плакал, товарищи, такими слезами, что их можно было собирать в ладонь. Это надо видеть. И вот вчера нашего щенка украли…
— Рег-ла-мент! — выгибаясь сабельным клинком, снова крикнул мужчина в спортивном костюме.
Женщина в жокейской шапочке обвела глазами зал, словно отыскивая кого-то, кто сопереживал ей сильнее других. Неожиданно таким человеком оказался Денисов. История вызвала у него чисто профессиональный интерес.
— Потом мы узнали, что вор готовился к краже заранее. Мы нашли место недалеко от площадки — вор приготовил его, чтобы спрятать щенка…
— Ко-ро-че!
На обладателя спортивного костюма зашикали, но женщина в шапочке уже спустилась с трибуны.
«На какой шифр была закрыта ячейка, в которой нашлись вещи невесты?» — подумал вдруг Денисов.
Он еще не знал, что произошло, не знал, как применит то, что сейчас пришло ему в голову, но уже вставал со своего уютного места и протискивался в боковой проход.
Капитан изрядно продрог, пока ждал Илью у платформы, за переездом. Одна за другой подходили электрички, пассажиров было мало. И все-таки Капитан едва не упустил Илью, когда тот спрыгнул на насыпь и, по-заячьи заметая следы, ежесекундно перепроверяясь, направился к оврагу.
«Хитер! Тертый, как будто на терке растирали…»
Капитан следил за ним издалека, к ручью не спускался.
Илье вскоре надоело петлять: из оврага он прямиком отправился к домам. Капитан запомнил кирпичный многоэтажный дом, подъезд и даже угловое окно, которое сразу же осветилось после того, как Илья поднялся к себе.
«Теперь мы квиты, — подумал Капитан, — я ведь тоже тогда — с вокзала — не приглашал к себе в гости».
До следующего захода в автокамеру оставалось время. Капитан подошел к пивной палатке на углу. В ней горел свет. Используя новогоднюю конъюнктуру, расторопная продавщица бойко торговала пивом.
«Наверняка разбавленное, — равнодушно подумал Капитан, вставая в очередь, — самый момент — никто не станет проверять».
Узнав адрес Ильи, Капитан сразу успокоился, остальное было тоже привычным, не претерпевавшим почти никаких изменений от случая к случаю. Вещи и деньги Илья увозил с собой на квартиру. Дальнейшую их судьбу определить было нетрудно: деньги учитель прятал, а вещи переправлял в автоматическую камеру хранения на один из тихих московских вокзалов, например на Савеловский. Они там не бывали ни разу.
Записи с номерами ячеек, где хранятся вещи, и шифры должны находиться на квартире — носить их с собою рискованно. Следующий этап — посещение квартиры в отсутствие квартиранта. Это вовсе несложно.
«Надо только не суетиться, — так и этак раскидывал умом Капитан, наблюдая за быстрыми, хорошо отрепетированными приемами продавщицы, разливавшей пиво, — продолжать работать под простака, заглядывать шефу в рот: «Гениально, Илья Александрович!», «Мне бы это и в голову не пришло, Илья Александрович, а ведь я, слава Богу… профессионал, кормлюсь этим…»
Мысль обворовать Илью пришла к Капитану сразу, в тот же день, когда они познакомились и решили действовать сообща. Впрочем, «пришла» в данном случае нельзя было сказать, потому что мысль о краже никогда и никуда не уходила. Просто стало ясным, кто станет следующей жертвой. Илья! Иначе не могло быть, поскольку только через кражу Капитан и мог реализовать свое глубоко скрытое от окружающих «я». Кражу эту Капитан готовил со всей изобретательностью рецидивиста, даже не столько из материальной корысти, сколько ради самого преступления, в состоянии полного эмоционального безразличия.
Лишь иногда, в особо удачные минуты, в Капитане вспыхивало подобие чисто профессионального удовлетворения — на квартире, когда Илья согласился «работать совместно», на следующий день, когда Илья поверил, что перед ним действительно спившийся интеллигент…
Капитан не выдержал, фыркнул — стоявший перед ним в очереди мужчина, по виду шофер, обернулся.
«…Какая, к черту, Одесса и кто, собственно, спившийся интеллигент?! Он, что ли, Костька Филин — Камбала?! Справка за восемь классов да девять судимостей!»
Кража у Ильи казалась заманчивее оттого, что воровать у вора всегда безопаснее. Вор — существо запятнанное. Не побежит же он в милицию заявлять, что подло обманут своим сообщником.
«…Впрочем, какой же он, Илья, вор? Фрайер чистой воды. Случайно наткнулся на золотую жилу и теперь гребет лопатой. К тому же жаден, скуп. Тут всю жизнь воруешь, и никогда денег нет, ни дома, ни шубы. Встретился бы этот Илья на Колыме лет пятнадцать — двадцать назад!»
Неопределенного вида цыганки кого-то ожидали сбоку от ларька. На Капитана они не обратили никакого внимания.
«Чем и хороша форма! К лицу не присматриваются — к фуражке только да к погонам! Моряк — вот и вся примета, все как на одно лицо!»
От нечего делать он пристал к цыганкам:
— Зумавэсса! Гадаешь?
Та, что стояла ближе, лениво посмотрела в его сторону.
— Шутишь, дядя?
Капитан нашел в кармане металлический рубль.
Цыганка поймала рубль на лету.
— Как тебе гадать, дорогой? На судьбу или на даму?
— Давай на судьбу!
— Загни один палец. Если на даму — два… Вижу: не про хлеб-соль думаешь, про судьбу свою, — она заговорила скороговоркой: — Много у тебя денег было, все ты роздал, простая у тебя душа и деньги легкие. Только похитрей будь, все вернется…
«Пожалуй, верно она! Все точно!»
— Мечтаешь ты о пиковом короле, ждешь с ним встречи, через него все расстраиваешься. Правду я говорю, нет? А жизни тебе будет девяносто два года. Бойся только черного глаза да стрелы летящей.
Вторая цыганка дернула гадалку за платок.
— Идти надо, дядя. Все! Дай папиросочку!
Гадание неожиданно встревожило. Капитан выпил пива, в соседнем магазине взял бутылку «Солнцедара», прошел в ближайший подъезд.
«Часть вещей учитель может еще держать в Киеве — не зря под праздник летал туда. Бросил пятиалтынный в ячейку, и назад. Вечером самолетом вернулся. Дороговато, правда…»
Алкоголь подействовал привычным образом: как большинство рецидивистов, кроме тщательно запланированных, Капитан совершал еще кражи с ходу — внезапные, связанные со сложившимися благоприятными обстоятельствами либо с пьянством.
Капитан поставил пустую бутылку под лестницу и, покачиваясь для вида, пошел наверх.
В подъезде было уютно, жильцы придавали чистоте особое значение, являясь, следовательно, по мнению Капитана, людьми до некоторой степени особенными. В таких домах всегда было чем поживиться. Поднимаясь по лестнице, Капитан нажимал на аккуратные, отделанные под дуб двери и прислушивался.
«Ишь замков понаставили! Жить надо проще, добра не копить!» — квартирные воры тоже заботятся о мотивации своих поступков.
Дверь на пятом этаже оказалась незапертой. Капитан нажал на нее, тихо вступил в прихожую. На всякий случай, если заметят, в уме держал дежурную фразу: «Вам стакана не жалко? Мы сейчас вернем…»
Однако из комнат никто не появился. В прихожей висело много одежды: синтетическая шуба, пальто, куртка и фуражка летчика. Из комнат доносилась музыка. Раздумывать было некогда.
В течение последних суток совершен ряд краж из автоматических камер хранения. Способ совершения преступлений характеризуется предварительным перемещением похищаемых вещей в другие ячейки. Следует полагать, что, готовясь к совершению краж, преступник занимает в отсеках камеры хранения определенное число ячеек, которые использует во время совершения преступлений в качестве базовых — для осмотра и сортировки вещей. В результате поиска похищенного ряд менее ценных вещей, принадлежавших потерпевшим, обнаружен в ячейках, закрытых на шифры 1881, 2727, 5555, являющихся, возможно, личными постоянными либо временными шифрами преступников. Не исключено также, что в настоящее время на обслуживаемых объектах имеются базовые ячейки преступника, закрытые с помощью вышеуказанных шифров.
Приказываю срочно установить на обслуживаемых объектах наличие ячеек с шифрами 1881, 2727, 5555, обеспечить за ними эффективное наблюдение.
В необходимых случаях с санкции прокуратуры произведите тщательный осмотр содержимого ячеек на предмет обнаружения вещей, объявленных в розыск, и доказательств, могущих содействовать установлению преступника.
Одновременно расследуйте имевшие место случаи противоправного перемещения вещей в автоматических камерах хранения. Срочно сообщите шифры ячеек, в которых оказались перемещенные вещи…
Неожиданное бездумно-веселое настроение овладело Денисовым после того, как он, выбравшись из зала, нашел телефон и позвонил начальнику розыска. Трубку взял Сабодаш:
— Начальник говорит по другому телефону. Что передать?
— Говорит Денисов… Преступник заранее занимает ячейки, готовит… Потом переносит в них ворованное. Надо искать его ячейки.
— Ты опоздал, дорогой «блуждающий форвард», — ответил начальник розыска, которому Антон успел передать трубку, — но ненамного. Действительно, идеи носятся в воздухе. Несколько минут назад получено указание проверить ячейки. Так что немного опоздал.
Денисов не стал рассказывать, что на мысль о приготовленных заранее ячейках его навело выступление женщины в жокейской шапочке, рассказавшей об удивительном щенке, плакавшем святыми человеческими слезами.
— Нового пока ничего?
— Новое будет часа через два-три, когда закончится проверка базовых ячеек. Поспать удалось?
— Немного. На других вокзалах тихо?
— Все тихо.
Денисов не вернулся в зал, хотя ему хотелось найти и ободрить женщину в жокейской шапочке, оставить свой телефон на случай, если щенок не найдется. На выходе к Денисову подошел человек с чаплинскими усиками, которого он видел в буфете.
— Сейчас начнется голосование, — он заговорщицки оглянулся, — чем меньше потомства Мини-Брета, тем лучше. Согласны?
— Абсолютно, — ободрил Денисов.
— Для эрдельтерьера он легковат…
— Истинная правда. И корпус растянут, — Денисов кивнул.
— Значит, вы знаете, как вам голосовать?
— На том стоим!
— Идите в зал, я сейчас приду. Не надо, чтобы нас вместе видели.
Система была строго продумана.
Несмотря на то что в базовые ячейки уже были рассованы старенькие портфели и чемоданчики с непременными электробритвами, сорочками либо пуловерами, Илья привозил с собой на вокзал еще баул или сумку. Пассажир без вещей не пассажир!
Осмотревшись, Илья открывал базовую ячейку, вынимал находившийся в ней чемодан или портфель и ставил рядом. Каждый, кто заглянул бы в эту минуту в отсек, решил для себя, что видит приезжего с «двумя местами», занятого перекладкой вещей.
В этот вечер, собираясь на вокзал, Илья не думал изменять правилу. Смущал очередной баул, он выглядел чересчур приметным — пестрый, окраска «в шашечку» и молния по диагонали.
Подумав, Илья вытащил из-под кровати чемоданчик Капитана, вытряхнул содержимое, в спальный мешок — ключи, зачетку, записную книжку с номерами ячеек в Киеве и на Рижском вокзале, золотые запонки в коробке и много других нужных и ненужных предметов. В чемоданчик Илья положил электробритву «Харьков», две нейлоновые сорочки, туфли, посмотрел на часы и поехал на вокзал.
Астраханский встретил Илью огнями и мощным звуковым фоном, который оглушал еще в дверях. Звуки вокзала одновременно успокаивали и настораживали.
Потолкавшись по центральному залу, Илья перешел в детский, некоторое время сидел, наблюдая за входом, потом покинул вокзал — кружил по площади. Все было тихо. Илья вернулся в зал и эскалатором спустился в камеру хранения. Первая базовая ячейка, занятая Капитаном, находилась в углу бокового отсека, Илья не спеша направился в ее сторону.
До последней минуты, пока не откроется дверца чужой ячейки, Илья мог считать себя неуязвимым на случай проверки. В чемодане, оклеенном морскими фотографиями Капитана, не было ни одной краденой вещи — бритва, купленная женой еще в Юрюзани, стоптанные туфли, сорочки. В базовой ячейке тоже ничего лишнего.
В отсеке толпилось много людей, возможно, среди них находились работники милиции. Илья на ходу присматривался к ячейкам, почти каждая из них имела для него свое лицо.
…Старая, часто неисправная двести семьдесят девятая — он как-то пометил ее крестом. Беднягу вечно чинили, потому что монеты, пролетая в приемник, каким-то образом размыкали ее пораженное неизлечимым недугом запирающее устройство. Илья иногда пользовался двести семьдесят девятой, будучи студентом.
Одновременно Илья приглядывался к шифраторам, подыскивал нужные сочетания цифр. Обычно, подходя к базовой ячейке, он уже держал в голове несколько приемлемых вариантов. На этот раз Илья не увидел в отсеке ни одной знакомой комбинации. На шифраторах сплошь стояли цифры одного порядка — единицы и двойки или восьмерки с девятками. Вначале Илья не придал этому никакого значения: «Нет здесь — найдем дальше, в конце отсека…»
До базовой ячейки оставалось всего несколько шагов. Илья вдруг занервничал, даже лоб у него покрылся холодной испариной.
«…Все рукоятки снаружи перекручены! Кем? С какой целью?»
И вдруг его словно осенило: «Ищут! Базовые ячейки ищут!»
Он замедлил шаг. Много раз говорил себе: нельзя пользоваться одним и тем же шифром дважды, для каждой базовой ячейки надо выбирать новый. Думал, обойдется — щадил себя: слишком много цифр пришлось бы держать в голове. Теперь дождался! И оттого, что все ячейки, которые занимал одновременно, закрывал на один шифр! «Какой же из шифров провалился? Судя по всему, четыре пятерки — безусловно. А как другие?»
Илья рассчитывал, что милиция не станет искать вещи по всем ячейкам раньше, чем произойдет плановая проверка автокамеры. Впереди, по его расчетам, было еще пять суток форы.
Это была грубая, непростительная ошибка. Все шифры, которыми он пользовался, следовало теперь считать проваленными. Илья поравнялся с бывшей базовой ячейкой и прошел мимо.
Первая мысль, которая пришла на ум, когда он удалялся от поставленного милицией капкана, была: «К черту все! Как можно скорее сматывать удочки!»
Отсек был длинный, повернуть назад Илья не мог — это выглядело бы подозрительно. Проще всего было поставить чемодан в любую свободную ячейку.
Постепенно Илья успокоился.
Бросить все? Когда сделано главное? Когда почти решен вопрос о прописке и уже выбрана дача?! Что, собственно, узнала милиция? Его прежние базовые ячейки? Его шифры? Так он сменит их! Возьмет другие шифры, займет новые базовые ячейки! Станет во сто крат осторожнее прежнего!
Позже, заняв новую базовую ячейку и покинув вокзал, Илья сделал еще одно малоприятное для себя открытие. Чемодан, из которого он взял обручальные кольца и деньги, остался в базовой ячейке с шифром 2727. Нашла ли его милиция? Если нашла, пропала его личная, Ильи, ячейка с вещами в Киеве и еще одна в Москве, на Рижском вокзале, — горжетка из трех куниц, он приготовил ее в подарок жене, японский транзистор «Хитачи», авторучки — необычные, с паспортами, словно это были Бог весть какие сложные аппараты, с номерами пишущих устройств и объемистыми инструкциями на трех языках, и много других вещей.
Было поздно, когда Денисов снова подъехал к вокзалу.
Боковые улицы казались совершенно пусты. Встречные лавины такси замерли на перекрестке. Выше, над машинами, перечеркнутые Дубниковским мостом, в несколько ярусов поднимались громады серого камня — дома, выстроенные в начале тридцатых годов, угловатые, прямолинейные, напоминающие друг друга своею непохожестью.
Новое здание Астраханского вокзала было в чем-то сродни этим домам и в то же время отличалось от всех. Сквозь стекло отчетливо виднелись люди.
Астраханский жил ночью той же необычной жизнью, что и днем. Люди приезжали и уезжали, сидели за никелированными столиками кафе, брились, знакомились, завтракали, разговаривали на десятках языков, давали телеграммы, встречались и провожали. Ни на минуту не умолкало радио, вращались турникеты. Подкатывали машины с утренними выпусками газет, мелькали знакомые трафареты — «Известия», «Гудок», «Литературная газета».
«Не люблю вокзалы» — называлась книга, которую Денисов как-то увидел в киоске. Название удивило и запомнилось. Как можно не любить вокзалы?
Из центрального зала навстречу Денисову толпой выходили французы, он узнал их по красным заплечным сумкам фирмы «Франс-Вояж», комбинезонам и беретам с помпонами у мужчин, брюкам и очкам — у седовласых дам.
Переговариваясь, французы шли к автобусам.
Еще издали на стоянке служебного автотранспорта Денисов заметил много легковых машин.
«Ого! — подумал он. — Кто-то из гостей МВД уезжает! Холодилин определенно здесь — вон его машина!»
Под крытые своды перрона Денисов вышел с первыми звуками марша. Обстановка была праздничная. Впереди странно маячил последний вагон только что отошедшего поезда. Денисов не сразу решил, движется состав или еще стоит: весивший десятки тонн вагон, казалось, плавал над рельсами со скоростью парящей пылинки.
В начале платформы с недавних пор была установлена привлекавшая к себе внимание ярко-желтая тумба с кнопкой и четко выведенными надписями: «Милиция», «Кратковременно нажмите кнопку» и «Говорите!».
Денисов нажал кнопку. Тотчас беспокойно замигал световой маяк, подзывая ближайшего постового.
— Говорит Денисов. Кто уезжает?
— Гость из Республики Южный Йемен, — ответил в микрофон оперативный дежурный, — ты рацию получил, Денисов?
— Я уезжал отдыхать, начальник розыска знает.
На призыв светового маяка спешило сразу два милиционера. Денисов махнул им рукой: деловой разговор — помощь не требуется, и пошел по платформе.
В группе провожающих, стоявшей особняком, он увидел нескольких дипломатов, сотрудников министерства во главе с министром и невольно подтянулся. В это время поезд, набрав наконец более или менее заметную скорость, выполз из-под стеклянного свода. Провожающие надели шляпы.
Пропустив вперед министра и представителей дипломатического корпуса, стараясь не попасть на глаза полковнику Холодилину, Денисов прошел в дежурку и получил рацию: за выход на службу без нее строго взыскивали. Затем Денисов спустился в автоматическую камеру хранения.
Условия, в которых он, как «блуждающий форвард», находился, открывали простор для собственных версий, фантазии, и Денисову это нравилось.
У боковой стены камеры хранения, рядом с эскалатором, стояла молодая пара. Денисов прошел мимо, потом обернулся — ему вдруг представилось важным увидеть их лица — кто вот так стоит вдвоем на виду у всех и смотрит в глаза другому.
Однако он ничего не увидел: парня и девушку заслонили другие пассажиры.
В камере хранения все оставалось без изменений, в том же состоянии, как и до его ухода, несмотря на важные сведения, полученные уголовным розыском. Вдалеке, в самом крайнем отсеке, Антон Сабодаш и младший инспектор розыска продолжали поиск базовых ячеек. Инспектор шел впереди и последовательно пробовал шифры — 1881, 2727 и 5555. Если дверца не открывалась, он переходил к следующей ячейке, а шедший сзади Сабодаш убирал пятерки — перекручивая рукоятки шифраторов в разные стороны. Дело продвигалось споро, было приятно смотреть за их слаженными действиями.
— Становись, Денис, — подмигнул Антон, — принимай работу!
Когда Сабодаш своею огромной ладонью поворачивал рукоятку вправо, вместо пятерки, остававшейся после младшего инспектора, появлялась восьмерка или девятка. Когда же Антон с той же силой налегал влево — двойка, реже — единица. На всех ячейках, осмотренных ими, уже не оставалось ни одной пятерки, не было ни четверок, ни шестерок.
Денисов в растерянности прошел по отсеку.
— Что вы делаете?! У вас ведь все шифраторы как близнецы!
— Вот еще! А пассажиры как делают?! Думаешь, они присматриваются? — огрызнулся Антон. — Крутанут рукоятку и уходят. И не обращают внимания, что там, снаружи! Им главное — внутри! Уот!
— Святая простота! — Денисов чуть не застонал от злости. — Взгляни на свою работу.
Сабодаш, набычившись, отошел в сторону. Когда он вернулся, вид у него был смущенный.
— Да… Приходится держать ушки топориком, — Денисов не удержался, посмотрел на его плотно прижатые мясистые уши борца. — Сейчас все переделаем. Уот! Будет в лучшем виде…
По восьмеркам и двойкам можно узнать, что вначале на их месте были пятерки… Не по тому ли принципу преступник находит ячейки, в которых зашифрован год рождения? Но как? Почему? Ведь шифр пассажиры набирают изнутри и никогда снаружи.
Денисов сбросил куртку, вдвоем с Антоном начали перекручивать рукоятки в разные стороны.
А мысль его сосредоточилась на одном, еще не осознанном до конца и с которым нужно было обращаться очень бережно, чтобы оно не рассеялось как мираж, — колеблющаяся связь цифр внешнего и внутреннего шифраторов.
Преступник каким-то образом устанавливает ячейки, в которых набран год рождения, в том случае, если тот же год рождения по какой-то причине ранее набирали на наружном шифраторе.
Денисов думал об этом и потом, когда они покончили с рукоятками, когда, отдыхая, сидел в удобном кресле посреди зала и глядел, как на экран, в огромное электрическое табло.
«Но зачем пассажирам набирать свой год рождения снаружи? Для чего?»
Перед ним была стена, сквозь которую никак не удавалось пробиться.
В результате успешного поиска базовых ячеек преступников на московских вокзалах заблокирован ряд ячеек, которые, по всей вероятности, абонированы разыскиваемым в преступных целях.
На Рижском вокзале в Москве обнаружена ячейка № 347, шифр 2727, в которой оказалось значительное число похищенных вещей и предметов, объявленных в розыск. Среди них: горжетка из куниц, украденная из автоматической камеры хранения на станции Киев-Главный в декабре месяце; японского производства транзисторный радиоприемник «Хитачи», авторучки фирмы «Паркер» (США)… Всего сто десять наименований.
На некоторые вещи и предметы заявки о кражах до сего времени не поступали. В процессе осмотра ячейки экспертом выявлены невидимые отпечатки пальцев, пригодные для идентификации. Все обнаруженные ячейки обеспечены наблюдением.
Примите меры к установлению владельцев всех изъятых на Рижском вокзале вещей.
Денисов чувствовал — все решится сегодня. Он не знал, куда себя деть, — слонялся по кабинетам, уходил в даль платформ к Дубниковскому мосту, снова возвращался в камеру хранения. Положение человека, занятого личным сыском, освобождало от участия в общих мероприятиях, в его присутствии начальник розыска давал поручения другим инспекторам, связывался с коллегами на вокзалах.
…Женщина поставила сумку, сбила теплый платок на затылок.
Рука, поставившая сумку, была затекшей, с мертвенно-белыми бороздами поперек ладони.
Денисов видел, как женщина решительно подула на пальцы и набрала снаружи шифр — «тысяча девятьсот двадцать семь». Ячейка открылась. Те же цифры стояли внутри.
Женщина посмотрела по сторонам и, никого не заметив, быстро перекрутила наружный шифратор. Цифры снаружи изменились — шифр теперь оставался только внутри ячейки. Женщина не собиралась его менять после того, как переложит часть вещей из сумки в ячейку.
Ячейка снова будет закрыта на тот же шифр.
Денисов, как зачарованный, смотрел на цифры наружного шифратора…
Девять человек сидели в кабинете полковника Холодилина — начальники розысков всех московских вокзалов, десятым был начальник штаба, одиннадцатым — инспектор отдела милиции на Москве-Астраханской младший лейтенант Денисов.
В отсутствие Холодилина собравшиеся негромко переговаривались. Всего несколько человек знали, по какому поводу их вызвали. Холодилин должен был вот-вот приехать из министерства.
— У меня он из трех ячеек чемоданы вытащил, — начальник розыска Курского, сидевший рядом с Денисовым, обвел глазами коллег.
— Еще неизвестно, сколько он вытащил на других вокзалах! Потерпевшие придут не сразу.
— Три вытащил и ничего не взял, только все вещи перевернул. Младший инспектор Дощечкин в том же отсеке стоял — ничего не заметил!
— Трудно! Тот ведь прямо к ячейкам прет, как хозяин!
Холодилин появился вместе с начальником уголовного розыска управления и сутулым человеком с длинными, свисающими вниз усами.
— Товарищи офицеры, — предупредил сосед Денисова.
Начальники розысков встали одинаково дружно, и лица их приняли одинаково непроницаемые выражения.
— На совещании присутствует конструктор существующих систем автоматических камер хранения, — Холодилин сказал это так, будто участие изобретателя в ночных совещаниях уголовного розыска было делом само собою разумеющимся. Усатый наклонил голову. — Предлагаю обменяться мнениями по поводу краж из ячеек. Слово инспектору Денисову.
Начальники переглянулись.
— Дело такого рода, — этой фразой Денисов начинал все свои не многочисленные публичные выступления, — все последние кражи имеют две особенности: внутри ячеек набран год рождения, и каждый потерпевший пользовался своим шифром дважды. Проще говоря, дважды закрывал ячейку на один и тот же шифр…
— Что категорически запрещено правилами, — заметил конструктор, кивнул и стал что-то быстро записывать в блокнот, покрывая крупным размашистым почерком одну страницу за другой.
— Последнее означает, что все они хотя бы раз набирали свой шифр снаружи, а потом его перекручивали…
Денисов чувствовал, что его не все понимают. Было бы много легче подойти к ячейке, набрать снаружи шифр, например 1927, как у той женщины с отекшими руками, и предложить начальникам розысков изменить его.
Единицу бы обязательно сместили влево — на нуль, дальше рукоятка не проворачивалась, семерка при повороте до упора вправо стала бы девяткой. Вместо 1927 появилось бы 0909, 0609, 0709 или 0409. Все равно комбинация цифр начиналась бы с нуля и кончалась девяткой.
— Есть закономерность, на которую преступник талантливо обратил внимание. Изменяя снаружи цифры, пассажир поворачивает рукоятку в сторону нуля или девятки, в зависимости от того, что ближе. Дело в том, что рукоятка существующего шифратора не имеет кругового вращения и поворачивается только до упора… Я понятно объяснил? — Денисов помолчал. — У меня все.
Холодилин посмотрел одобрительно: он уважал краткость.
Обмен мнениями не занял много времени. Начальники розысков коротко отчитались о принятых мерах. Конструктор не был готов возразить Денисову, он только рассказал о новой модели ячеек, поступившей на Киевский вокзал.
— Три обозначения цифровых и одно буквенное, — несколько раз повторил он, — никакого больше года рождения. Над секцией зеленый огонек, как у такси, свободную ячейку видно издалека.
Потом конструктор перешел к главному — к особенностям запирающих устройств.
— Щелчки исчезли напрочь, подслушать поворот диска невозможно. Реле времени, даже если шифр набран правильно, не позволит ячейке открыться сразу, так что подбирать шифр одним поворотом рукоятки уже нельзя, — он постучал карандашом по блокноту с записями. — Что касается сообщения товарища, выступавшего первым, то мы должны его изучить…
— Управление милиции подготовит соответствующие предложения, — сказал Холодилин.
— Не проще закрывать ячейку на ключ? — спросил незнакомый Денисову начальник розыска.
Конструктор поправил гайдуцкие усы.
— Ключ, вы понимаете, — вчерашний день техники. Ключ можно потерять, можно подобрать новый. При соблюдении правил эксплуатации электроника дает неизмеримые преимущества. Не подумайте, что я говорю это как один из авторов… Я уверен, что наши новые камеры хранения КХС-6 практически неуязвимы.
Ответив на вопросы, конструктор уехал.
— Будем заканчивать, — Холодилин встал. — В соответствии с рекомендациями Управления транспортной милиции мы приступаем к широкой оперативно-штабной операции по изъятию преступника. Кодовое наименование — «Магистраль». Операция проводится комплексно — одновременно на нескольких дорогах.
В кабинете было тихо, изредка слышался шелест проносившихся за окном машин. Старинные часы под стеклянным колпаком бесшумно вели отсчет времени.
— Какие практические меры мы в состоянии предпринять? — он вышел из-за стола. — Во-первых, полностью пресечь кражи из автокамер еще до того, как преступник будет установлен. Следует взять отсеки под наблюдение и удалить с наружных шифраторов особенности, о которых здесь говорил младший лейтенант Денисов. Без них преступник не в состоянии найти ячейки с годом рождения. Во-вторых, — Холодилин помолчал, сделал несколько шагов по кабинету. Он умел думать на людях. — Надо как можно скорее определить точное количество и приметы всех похищенных вещей… Наконец, на всех станциях, вокзалах должно подготовить ячейки-ловушки с нулями и девятками. При попытке совершить кражу из них преступник будет задержан. В этом суть операции «Магистраль». Вопросы есть? Вокзалам доложить о готовности через тридцать минут.
В соответствии с планом проведения операции «Магистраль» взяты под контроль остающиеся после набора шифров комбинации цифр наружных шифраторов. В каждом отсеке оставлено по две ячейки-ловушки для поимки преступника с поличным в момент подбора шифра. Ячейки-ловушки обеспечены оперативным наблюдением.
В приемной отдела Денисов в третий раз за эти сутки увидел жену грузчика Орлова. Она всюду теперь сопровождала мужа и испуганно оглянулась на Денисова, когда тот проходил в дежурку.
— Что нового? — поинтересовался Денисов у помощника дежурного.
Самого дежурного не было. Молоденький помощник не пригласил инспектора к себе, за стеклянную перегородку, ответил как положено — в микрофон.
— Объявлена операция «Магистраль».
— Майор Блохин не приезжал?
— Нет. Его ждет грузчик Орлов.
Микрофон работал нормально.
— Я хочу с ним поговорить.
— Материалы в столе, товарищ младший лейтенант.
«Четкий парень», — подумал о помощнике Денисов.
Заявление Орлова о явке с повинной лежало вместе с протоколом его допроса. В витиеватых выражениях признаваясь в кражах и уповая на снисхождение, в допросе Орлов не мог указать ни одной подробности совершенных преступлений. Вверху почерком Холодилина было выведено: «Освободить».
Орлов ожидал, что допрашивать его будет майор Блохин, и, увидев Денисова, был разочарован.
— Меня уже допрашивали в этом кабинете. Майор Блохин.
— Садитесь. Сколько времени вы знакомы с дежурным по камере хранения?
— С Борисом? Не знаю.
— Тридцать первого вы с ним выпивали?
Орлов опустил голову. Получилось неискренне, Денисов заметил это.
Вначале Денисову было важнее всего понять, кто перед ним. Важнее, чем признание. Кто? Как относится к себе, близким? Чем жив?
— Выпивали?
— Было, — он вздохнул.
— Потом вы поехали на товарную станцию? К вагонам с вином? Там тоже выпивали?
Орлов снова сделал вид, будто раскаивается, переживает.
— Чем закусывали?
— Где? У вагона? — вопрос удивил.
— Нет, в автокамере.
— Апельсинами. Механик принес.
Денисов задумался.
— Много апельсинов?
— Штуки три. Он без апельсинов не бывает…
Из отдела милиции они вышли втроем — Орлова держалась чуть поодаль. Было морозно и тихо. Несколько электричек стояло у платформ. В центре перрона не спеша разговаривали двое постовых, издали к ним направлялся еще один, дежуривший на площади.
«Пустая платформа, электропоезда с опущенными пантографами, сбежавшиеся перекурить постовые, — подумал Денисов, — ночной вокзальный пейзаж».
Из дверей центрального зала выглядывали пассажиры бакинского скорого — ждали посадки.
— Ну, мы пойдем, — сказала Орлова, — простите его!
Денисов успел забыть о них: странная супружеская пара — задерганная женщина и гуляка-муж, которого она никогда не оставит в беде, не бросит и не предаст. Немногим выпадает такое.
Илья ждал скрещения поездов. Начало посадки на бакинский скорый и прибытие ночного астраханского приходились на одни и те же минуты. В это время автоматическая камера хранения всегда была наполнена пассажирами.
Вся ночь шла кувырком. В поисках базовых ячеек сотрудники милиции изменили структуры цифр на наружных шифраторах. Исчезли привычные комбинации, Илья несколько раз проходил по отсеку к своей ячейке. Надо было уходить либо ждать новых пассажиров.
Илья нервничал. Появление Капитана не добавило обычной порции энергии. Помощник явился с опозданием. На этот раз он был в куртке летчика. Форменная фуражка, надетая чуть набекрень, придавала испитому лицу вид насмешливый.
«Ничто ему не грозит, — в который раз с неприязнью подумал Илья о напарнике, — подбирать шифр не приходится, к ячейкам подходить не надо. Поставить вещи в базовую ячейку да задать пару вопросов дежурному: «Сколько хранятся вещи?», «Как поступить, если забыл номер ячейки?», «Где предварительная касса?». И — до свиданья!»
Увидев Илью, Капитан сразу же заспешил навстречу — само дружелюбие и мягкость.
— Все в порядке?
Илье показалось, что от него попахивает алкоголем.
— Пока вы со мной, что может с нами случиться? — привычно рассыпался в комплиментах Капитан. — Просто удивительно: никогда не чувствовал себя настолько спокойно.
Он еще глубже, как в панцирь, втянулся в свою новую куртку.
Илья не стал вводить его в курс дела с базовыми ячейками: зачем паниковать раньше времени?
— …Я, Илья Александрович, решил пригласить вас с женой и ребенком этим летом в Одессу. Принимаете приглашение? Мне попалось расписание Черноморского пароходства: отход из Одессы в пять ноль-ноль ежедневно, и через пару дней вы в Батуми! Заботы о каютах я беру на себя — некоторые связи еще остались…
Они остановились у киоска военторга. Илья протянул руку — постучал по дереву: просил удачи на ближайший час, дальше не загадывал.
— Внимание! Граждане, встречающие пассажиров! Ко второй платформе…
Астраханский прибывал без опоздания.
На эскалаторе появились первые пассажиры. Вновь прибывшие рассыпались по отсекам, занимая ячейки. С минуты на минуту Илья ждал начала посадки на бакинский.
— Начинается посадка, — наконец объявило радио, — на скорый поезд Москва — Баку…
Вместе с другими пассажирами Илья прошел в отсек к базовой ячейке, открыл ее. Потертый чемодан Капитана показался на свет, Илья даже не взглянул на него. Вокруг спешили пассажиры, Илья тоже спешил. Здесь же, в отсеке, он увидел давешнего механика с повязкой и с ним еще одного в гражданском — оба подходили к ячейкам, проверяли шифраторы. Надо было во что бы то ни стало найти знакомые комбинации цифр. Илья сделал несколько шагов в сторону — напрасно! Вернулся назад — снова ничего.
«Эх, была не была!» — Илья пошел вдоль секций в глубь камеры.
Никто не обращал на него внимания: многие занимали ячейки в разных концах отсека — все зависело от того, где в данный момент освобождалось место. Главное было — чувствовать себя пассажиром, которому крайне необходима ячейка.
Знакомая комбинация цифр оказалась в дальнем углу, но надо было подождать, пока уйдет расположившаяся рядом супружеская чета. Илья пошел назад.
— Дежурного не видели? — какой-то толстяк в плаще загородил дорогу.
Илья сделал вид, что не слышит: у толстяка было странное представление об этикете: ни «извините», ни «пожалуйста».
— Ячейка не срабатывает! Что здесь, все глухие в Москве? — в раскрытой ячейке среднего яруса стоял пухлый кожаный чемодан, похожий чем-то на своего пухлого бесцеремонного владельца. Проходя, Илья машинально отметил шифр — 5317.
— Где дежурный? — отчаявшись, толстяк выдернул из неисправной ячейки чемодан и переставил в соседнюю.
«Он и в этой наберет наверняка тот же шифр, ротозей!» — подумал Илья.
Денисов прошел центральным залом. Все было тихо. В почтовом отделении успели убрать сор со столов, появилась новая банка с клеем. Его должно было хватить на все бандероли и на все улетевшие воздушные шары. Пассажиры рассеялись по залу, никто не спешил вниз, к автокамерам. Залитые светом эскалаторы привычно продолжали теперь уже никому не нужную ритмичную работу.
— Двести первый! — неожиданно услышал Денисов из миниатюрного микрофона-манипулятора, прикрепленного к внутреннему карману куртки. — Двести первый! Срочно зайдите в автоматическую камеру хранения!
Денисов понял — что-то случилось, но случившееся не связано с блокированными по плану «Магистраль» ячейками. Там был для вызова другой пароль. Вызывали «блуждающего форварда» — вызов связан с происшествием.
Сбегая по эскалатору, он заметил, что дежурного по автокамере Порываева нет на месте, а дверь в служебную часть вокзала раскрыта. Несколько пассажиров растерянно выглядывали из отсека. Увидев стремительно спускающегося сверху Денисова, один из них махнул рукой на дверь. Денисов бросился туда.
Свет в коридоре был приглушен. Впереди, у дверей почтовой экспедиции, мелькнула милицейская фуражка. Там что-то происходило.
Первым, кого Денисов увидел, вбежав в экспедицию, был старший инспектор Блохин. Денисов так и не понял, как он здесь оказался. Блохин поднимал с пола чью-то подбитую мехом куртку. Сбоку стояли перепуганный насмерть старик экспедитор, Борис Порываев и молоденький милиционер.
— В окно выскочил, — растерянно объяснил экспедитор, — как вбежал — и сразу в окно! «Патрули, — говорит, — папаша! Патрули!» А сам куртку с себя…
Денисов увидел, что оконная рама над столом только притворена, не закрыта, а на полу, у радиатора, валяется форменная синяя фуражка.
Милиционер вспрыгнул на подоконник, рванул раму на себя. Худощавый, он легко проскользнул в неширокое отверстие.
Денисов связался с дежурным по рации, но не успел сказать и нескольких слов, как дежурный перебил:
— Понял! Развертываюсь!
По сигналу дежурного автоматически изменялась дислокация постов, никто не мог незамеченным покинуть с этой минуты Астраханский. Единственное, что осложняло положение, это то, что преступник, убегая через окно экспедиторской, оказывался как бы в тылу у дежурного наряда — необходимо было дополнительное маневрирование.
— Денисов! — позвал Блохин. Во внутреннем кармане куртки он обнаружил маленький картонный квадрат: «Краснодарский авиаотряд. Талон на обед». Лицо Блохина расплылось в улыбке. — Молодец, Порываев!
С этой минуты он оказывал дежурному по камере хранения всевозможные знаки внимания.
— Как все произошло?
Порываев никак не мог собраться с мыслями.
— П-пассажир мне подсказал: зайдите, говорит, в крайний отсек… Т-там, говорит, летчик по ячейкам лазит! — Порываев волновался. Волнение в первую очередь сказывалось на его речевой системе. — Я его чуть-чуть не п-поймал!
Блохин осторожно упаковал талон в специальный хлорвиниловый пакет.
— Запомнил летчика? Какой он из себя?
— Лет тридцати, нормальный… На руке, похоже, наколка.
— А свидетель?
— Постарше. Особенно не присматривался… Да что же мы? Он же там вещи бросил!
Вслед за Порываевым Блохин и Денисов побежали к ячейкам.
В камере хранения пассажиры обсуждали случившееся. Посредине отсека, метрах в пятнадцати от выхода, лежал пухлый кожаный чемодан с биркой аэропорта. Клавшие вещи обходили его стороной, никто не пытался поднять или оттащить в сторону.
Денисов снова по рации связался с дежурным.
— Как дела?
— Никаких известий. Развернулись, по-моему, нормально. Как у вас?
— Пока тоже ничего.
Блохин подтолкнул Порываева к креслам с отдыхающими людьми.
— Ищи своего свидетеля — очень важно. А мы попробуем узнать, какая ячейка вскрыта. Может, в ней есть и другие вещи.
Кто-то из проходивших пассажиров обернулся:
— Там в незапертой ячейке чемодан.
Старший инспектор и Денисов подошли к секции, на которую указывал пассажир. В ячейке стоял потертый небольшой чемоданчик. Он не мог иметь ни малейшего отношения к грузному кожаному пузану, лежавшему в проходе.
— Здесь что-то другое! — Блохин огляделся. — Хозяев вещей здесь нет? Руками никому не трогать.
Подошел огорченный Порываев.
— Не нашел.
— Куда же он мог деться? Транспорт еще не ходит…
— Может, уехал с бакинским? — Денисов размышлял вслух.
— Правильно. Он либо в поезде, либо на стоянке такси… Порываев, голубчик! Давай вместе с постовым к стоянке такси. А Денисов свяжется пока насчет талона на обед с Краснодарским авиаотрядом… Может, найдем хозяина куртки? А?
Азарт проявлялся у старшего инспектора в тех же формах, что и забота. Последнее, что увидел Денисов, покидая отсек, был Блохин, нервно обминавший поля своей новой шляпы-«дипломат».
Краснодар отозвался быстро. Трубку принял дежурный по аэропорту. Он терпеливо выслушал Денисова, потом сам овладел инициативой.
— Все понял. Что же он такое натворил? Как мне доложить начальнику?
— Пока ничего не могу сказать.
— Ого! Значит, летать не сможет? Сильно! Летчик или штурман?
— Неизвестно.
— Ну ясно… Нельзя говорить — значит, нельзя. Как там у вас насчет погоды в Москве? — дежурный заложил крутой вираж. — У нас в Краснодаре мороз завернул градусов на восемь, не меньше… Ты мне только вот что скажи: он давно у нас работает или недавно пришел? Чтобы не думать на всех!
— И этого не знаю.
— Ох и темнишь! Ну ладно. Там, в Москве, находится ростовский экипаж. У них могут быть неиспользованные талоны нашего аэропорта. Звони в Шереметьево, найди Людочку из профилактория, у нее узнаешь. А в Ростов и командиру отряда я сам позвоню. Значит, какие у тебя приметы?
— Лет тридцати, нормального телосложения. На тыльной стороне ладони небольшая татуировка… Одет…
— Среди наших, кажется, нет. Я еще позвоню.
Во время разговора против Денисова сидел Порываев. Он смотрел фотографии людей, задерживавшихся за преступления на Астраханском вокзале. Делал он это с неожиданным интересом. Особенно привлек его старый альбом, составленный сразу после войны и давно списанный. У Денисова не поднялась рука его уничтожить.
С пожелтелых страниц смотрели люди в длинных, почти до пят, пальто, в вышедших из моды полосатых джемперах, в рубашках с узкими воротничками, выпущенными поверх пиджаков. Задержанные стояли рядом с антропометрической аппаратурой Бертильона, у белых экранов, на сером фоне заборов, вложив в позы и выражения лиц одновременно вызов и отчаяние.
— Производит впечатление? — спросил Денисов.
— Производит. Но этого парня здесь нет.
— Он, наверное, и не родился, когда создавали этот альбом.
— Я тоже.
— Ваши родители были, — сказал Денисов, чтобы поддержать разговор.
— Мои родители были, но я их по фотографиям не узнал бы.
— Не узнал?
— Я же их не помню, меня бабушка воспитала, — Порываев захлопнул альбом. — В Гарме это случилось. Во время землетрясения… Кажется, все посмотрел, — он взял себя в руки, шевельнул огромным ботинком. — Знаете Гарм?
— Да, — сказал Денисов. Он никогда не слышал про Гарм, но ответить иначе не мог. — Не повезло.
Порываев ушел спать.
Телефонное обращение к Людочке в Шереметьево вызвало цепную реакцию ответных запросов и уточнений. Теперь Денисов не мог оставить телефон ни на минуту. Он сидел в кабинете рядом с окном, придававшим помещению средневековый облик, и отвечал на звонки: звонили из гостиницы для летных экипажей, из профилактория, от диспетчера. Ночь проходила в телефонных переговорах. Только снизу — от Блохина — не поступало никаких известий.
Иногда рация Денисова начинала неожиданно шуметь, и до него долетали обрывки разговоров:
— …Три пятнадцатый, проверь сорок четыре — ноль восемь идет на стоянку…
— …Тунгуска вызывает Ангару… Прием…
Речь, видимо, шла о стоянках такси: розыск преступника продолжался.
В пять часов утра после звонка начальника отдела кадров Домодедовского аэропорта до Денисова добрался дежурный из Быкова и сразу перешел в наступление:
— Где же ваша оперативность? Почему такое отношение? Внуково, Шереметьево знают, а мы не в курсе! Не считаете нужным ставить в известность?! Кто у телефона? — только узнав, что у телефона не МУР, не Главное управление внутренних дел, а всего-навсего инспектор уголовного розыска вокзала — младший лейтенант, он успокоился. — Давай приметы! Я тебе за полчаса его найду!
Денисов объяснял всем одинаково.
Уголовный розыск транспортной милиции устанавливает неизвестного. Человек этот находился ночью на Астраханском вокзале, на нем была надета меховая куртка и форменная фуражка авиатора, в кармане лежал талон на обед Краснодарского авиаотряда. Далее шли скудные приметы, указанные Порываевым.
За редким исключением все абоненты подозревали, что Денисов знает куда больше, но по понятным причинам утаивает.
— Товарищ дежурный, ради Бога! — взмолился молодой женский голос, когда Денисов в следующий раз снял трубку. — В какой он больнице? Он жив? Это его знакомая.
— Кто? О ком вы говорите?
— Второй пилот! — женщина заплакала.
— Жив! — было естественным вначале ее успокоить.
Плач усилился.
— Не обманывайте меня, умоляю!
— Жив! Теперь скажите…
— Жив! — послышался ликующий голос, и в трубке раздались гудки.
Едва Денисов нажал на рычаг, раздался новый звонок.
— Товарищ Денисов? Это из ростовского экипажа.
Наступила пауза, потом решительный голос продолжал:
— У меня с вечера человек исчез. Похож на того, кого вы описали. В такой же куртке… В Краснодаре, мне сейчас подсказали, в столовой его не видели — талон на обед у него мог быть… Где вы находитесь? Я сейчас подъеду.
На время центр розыска переместился снова в кабинет Блохина, Денисова и ККК. В ожидании приезда командира корабля сюда переехал Холодилин со своим штабом, техник связи обеспечил пару временных дополнительных каналов для прямой связи с дежурным по управлению и Петровкой, 38.
Денисову продолжали звонить из аэропортов. Холодилин словно не замечал присутствия инспектора. Денисов исподтишка наблюдал за начальством, вспоминал, что ему приходилось слышать о заместителе начальника управления.
Милиция Астраханского вокзала не ходила у полковника Холодилина в любимчиках. Говорили, что на первом инспекторском смотре, который он устроил в управлении, произошел казус. Объявив порядок движения колонн, Холодилин спросил офицеров:
— Все ясно?
— У меня нога стерта, — подал голос начальник службы Астраханского, пожилой майор: при предшественниках Холодилина особой строгости не было.
— Кому не ясна задача?
— Товарищ полковник, — думая, что Холодилин не слышал, повторил майор, — у меня пятка стерта.
— Разговоры! Вам понятна задача? Выйти из строя!
Майору пришлось выйти вперед, оказалось, что задачу он усвоил.
— Встать в строй! Теперь вопросы! Больные есть?
В управлении поняли — с Холодилиным следует держать ухо востро, а астраханцы смекнули — проверка знания уставов на Астраханском не за горами. Так и оказалось.
Теперь Денисов мог наблюдать полковника Холодилина вблизи — как разговаривает со своими помощниками, отвечает по телефону.
— …Билет на «Огонек», посвященный юбилею уголовного розыска? Большое спасибо. От нас придет самый достойный. Еще раз спасибо.
— …Установите, где продавалась обнаруженная в базовой ячейке электробритва, запросите завод. Пусть проверят по рекламациям, может, с этой тысячей номеров что-то прошло…
Поразило Денисова то, что Холодилин ничего не записывает, — пишут работники оперативного штаба, начальник уголовного розыска управления.
— Отработать методику изменения шифров в отсеках, чтобы это никому не бросалось в глаза. Рекомендации передайте всем дорогам, в первую очередь в Киев и Баку…
— Сколько задействовано подразделений в южном направлении? По каким позициям идет проверка?
Денисов многое не успел уловить. Понял только, что Холодилин и его штаб стремились к оптимальной системе поиска. В принципе та же система лежала в основе любого поиска, шла ли речь о преступнике, о дискретности наследственных факторов или других сложных проблемах, о которых Денисов знал понаслышке. Научно-техническая революция несла милиции не только компьютеры и электронику, но и изменение системы организации управления, комплексное взаимодействие во время операций типа «Магистрали».
Автомашина уверенно проскользнула под запрещающий знак на стоянку служебного транспорта. Денисов видел из окна, как широкоплечая фигура мелькнула у угла вокзала. Вскоре на лестнице послышались шаги, и в псевдомонастырскую келью, кабинет со стрельчатыми окнами, вошел человек.
— Я знал, что этим кончится, — коренастый летчик пожал руки всем, включая Денисова. — Он на свободе? Что с ним? Или правду мне пока не скажут? Хороший штурман, прекрасный товарищ… И вдруг роковая любовь! А в Ростове — жена и ребенок. Пробовали с ним говорить — куда там! Вчера, как только прилетели, сразу на такси и к ней — весь разговор! У него в куртке женской фотографии не было? Я бы сразу сказал, он это или нет?
— Фотографии не было, — Холодилин показал на стул, — садитесь. Вы не помните, есть у него татуировка? На тыльной стороне ладони, здесь?
— Кажется, есть. Крылышки. Сейчас уточню. Это городской телефон? — он так и не сел. Стоя набрал номер, круто переворачивая пальцем диск. — Людочка? Ты не помнишь, у Володи… Как? Звонил? Да я ему! — летчик в сердцах бросил трубку на рычаг, платком вытер лоб. — Сейчас звонил — скоро приедет. Куртку у него украли. С вешалки из квартиры…
Илья перелез через какой-то забор, не разбирая дороги, кинулся между кустов маленького скверика и неожиданно оказался в незнакомом месте, у бензозаправочной станции. Сбоку, на пустыре, пристроились на ночь серебристые фургоны Автотранса, большие, как железнодорожные пульманы. Впереди, у церкви-склада, стоял мотоцикл ночной милиции. Илья бросился было в темень, по направлению к товарной станции, — в это время из-за поворота неожиданно мелькнул глазок такси.
— На Каланчевку! — Илья тяжело ввалился на переднее сиденье, рядом с шофером. — Плачу вдвойне. Неприятность: хорошо, хоть не в одном белье остался! Остальное должен понять, как мужчина мужчину.
Таксист промолчал.
— Не приходилось бывать в переделках?
Водитель снова не ответил, Илья незаметно оглядел его.
«Себе на уме. Это плохо».
— Я закурю. Не возражаешь? — шофера ни на минуту не следовало оставлять наедине с его мыслями: мало ли что может прийти в голову, когда в мороз ночью встречаешь на улице человека в одном костюме.
— Мне не мешает.
— Спасибо. За мостом сверни влево.
— Через Красноказарменный быстрее…
— Ничего, — он стремился в объезд.
«Сейчас оповестят посты милиции, диспетчеров такси, через несколько минут все будут знать, что разыскивается человек без пальто и шапки…»
Встречных машин было мало. Когда ехали по какой-то набережной, их обогнал черный блестящий форд, сидевший за рулем внимательно посмотрел на Илью.
— Ночная работа тяжелая. По себе знаю!
Внезапно Илья понял причину неприязненного молчания таксиста. Работающий посменно шофер мог скорее понять мужа, чем убегающего любовника. Объяснение Илья выбрал неудачно, и теперь было поздно что-нибудь поправить.
…А началась ночь спокойно. Заметив шифр ячейки, где первоначально лежал чемодан толстого бесцеремонного пассажира, Илья подошел к базовой, закрыл ее и подался на выход. Вместе с Капитаном они несколько минут наблюдали за толстяком, который стоял у телефона-автомата, никак не мог решить, будить ему своего московского абонента или нет. Он несколько раз снимал трубку с рычага и снова водворял ее на место.
Пока делать было нечего. Капитан оглаживал новую куртку.
— Изменили морю? — Илья кивнул на форменные пуговицы.
Капитан словно ждал этого вопроса.
— Между прочим, эту робу я приобрел для вас. Вы вот смеетесь, когда я говорю, что надо носить форму… Переоденьтесь, подойдите к расписанию самолетов и оттуда заходите в отсек. Рискните!
— Пожалуй, — Илью озадачило неожиданное проявление участия. — А вы как же?
— Не беспокойтесь. Куртка мне немного мала, вам будет в самый раз.
«В пристрастии к форменной одежде есть логика, — подумал Илья, — эксплуатируются стереотипные представления обывателя о служивых людях».
Через несколько минут Илья выглядел заправским летчиком гражданской авиации.
— Я останусь стоять у киоска военторга, — мысль Капитана работала на редкость четко. — Если дежурный пойдет к вашему отсеку, я перехвачу его двумя-тремя вопросами…
Толстяк у автомата наконец решился. Результат телефонного разговора превзошел ожидания: просияв, он быстро направился в сторону стоянки такси.
Илья вошел в отсек, чувствуя себя совершенно спокойно. Ячейка открылась на шифр 5317. Пухлый чемодан пребывал в ней в состоянии благодушия, Илья сразу невзлюбил его крутые бока и манеру выставлять из-под крышки белые концы то ли рубашек, то ли носовых платков. Даже новые вещи в таких чемоданах бывали чудовищно измяты или засалены на самых видных местах; деньги, запонки лежали в них вместе с яичной скорлупой, засохшими бутербродами.
Илья оглянулся — Капитан, одетый в его, Ильи, пальто, стоял у киоска военторга, небрежно облокотившись на витрину.
Все дальнейшее было отработано Ильей до автоматизма: достать из ячейки заупрямившийся чемодан — поставить рядом — вынуть из правого кармана монету — бросить в прорезь приемника — перекрутить рукоятки шифраторов (сначала снаружи, потом изнутри) — захлопнуть дверцу — поднять чемодан — отнести в базовую ячейку, которая открыта заранее. Все! Конец первой серии.
На какое-то мгновение Илья потерял Капитана из виду и вдруг увидел дежурного по камере хранения; находящийся обычно в состоянии непреходящей меланхолии дежурный на этот раз почти бежал.
«Что-то случилось!»
Дежурный оглядывался по сторонам.
Илья сразу понял: раскрытая базовая ячейка выдает его с головой. Видавший виды рундучок Капитана и разбухший от сознания собственного превосходства кожаный чемодан с биркой «Аэрофлот» не могут принадлежать одному человеку.
— Что со мной? — Илья бросил чемодан, прижал руки к животу. — Что такое? Минутку! Пожалуйста, посмотрите за моими вещами! — ссутулившись, он отскочил в сторону.
Кожаный чемодан брал блестящий реванш.
Запнувшись о его крутой бок, Илья едва не упал, кое-как удержался на ногах, с силой отпихнул чемодан в сторону. Тот упал глухо, всей тяжестью хрястнув о мраморный пол. Илья потерял на этом не менее пяти секунд.
— Старшина! — крикнул дежурный.
Илья выскочил из отсека. Бежать по эскалатору было поздно и бессмысленно. Сбоку, на дверях, мелькнула табличка «Посторонним вход воспрещен», другого пути не было. Илья бросился в коридор.
Двери кабинетов по обе стороны были опечатаны. Впереди, почти в самом конце, мелькнула полоска света.
В комнате, пахнущей сургучом, незнакомый старик опечатывал бандероли — он испуганно покосился на Илью. В коридоре слышался шум преследования.
— Патрули, папаша, — пробормотал Илья первое, что пришло в голову, по привычке давая какие-то теперь уже никому не нужные объяснения.
Он вскочил на стол и стал с треском отдирать шпингалеты. Окно открылось не полностью. Илья так и не узнал, что ему помешало.
Сбросив куртку, он изо всех сил потянул раму на себя.
— Здесь! — раздалось у дверей.
В ту же секунду ему удалось протиснуть голову и плечи в образовавшееся отверстие, и, ни о чем больше не думая, он камнем свалился вниз.
…На Каланчевке Илья, как обещал, щедро расплатился с таксистом, но тот даже не взглянул на деньги, с обидной поспешностью включил зеленый глазок.
На улице никого не было. Каланчевка спала, припорошенная снегом, под не умолкающие всю ночь голоса маневровых диспетчеров. Где-то совсем близко за забором постукивал на стрелках тепловоз, в хлебном магазине на углу принимали выпечку. Помочь Илье там не могли, в лучшем случае могли предложить дымящуюся свежую булку.
Илья знал, почему он едет на Каланчевку. Оглядываясь по сторонам, он обежал Казанский вокзал, перелез через крышу летней камеры хранения и оказался на путях. До столовой локомотивных бригад, работавшей круглосуточно, отсюда было рукой подать.
«Если сейчас выкарабкаюсь, — подумал Илья, — значит, в рубашке родился… Счастливец!»
Обитая дерматином дверь подалась, впустив с Ильей рваный клуб морозного воздуха. В столовой сидели ранние посетители — работники станции. Несколько человек у стойки рассматривали меню. Илья уже бывал здесь. Подхватив со стола пластмассовый, потемневший от времени поднос, он бросил на него ложку с вилкой и смешался с людьми, стоявшими у буфета.
В отдел милиции на станции Москва-Казанская поступило заявление о том, что в период с 21 часа 28 декабря по 05 часов 2 января совершена кража вещей из ячейки автоматической камеры хранения. Способ совершения краж аналогичный. Часть похищенных вещей ранее, до получения заявления, была изъята в базовой ячейке преступника на Рижском вокзале. Малоценные вещи потерпевшего обнаружены перемещенными в другую ячейку того же отсека.
Установлено, что обнаруженная на месте происшествия форменная верхняя одежда — куртка и фуражка — принадлежит штурману Ростовского экипажа Латуну В. Г. и была похищена из незапертой прихожей по адресу — Москва, Овражная, 83/4 (Деганово). Прошу дать указания: разыскные мероприятия по краже проводить в контакте с отделением уголовного розыска Московского управления транспортной милиции.
Капитан давно приглядывался к дежурному по автокамере и был рад, что именно он в этот день оказался на дежурстве.
— Слушай, друг, — сказал Капитан, — срочно беги в четвертый отсек — летчик там. Лазит по ячейкам. Беги, а то упустишь!
В помещении камеры хранения было тихо, только у автоматов с водой еще толпились пассажиры. Капитан отошел к стеклянной стене, отделявшей зал от перрона. По другую сторону стекла чернели покинутые на ночь поезда.
И вдруг все в зале пришло в движение. Из отсека камеры хранения выскочил бледный, перепуганный Илья, он метнулся было к эскалатору, но, поняв, что из вокзала уже не убежать на площадь, бросился в тупик — к двери с надписью «Посторонним вход воспрещен». За ним, точно гончие, преследующие дичь, устремились милиционер и дежурный по автокамере, потом еще двое в штатском. Пассажиры вскочили со своих мест, словно внезапный вихрь пронесся в помещении.
Финал представился Капитану довольно четко — он знал, что из коридора нет другого выхода. Поэтому сразу, как только сцена освободилась для нового действия, покинул вокзал и переулками постарался уйти от него как можно дальше. Капитан знал, что работники милиции непременно будут искать свидетеля, который показал дежурному по автокамере на преступника. Встреча с ними не входила в его планы — наступавший день обещал множество других забот.
Первым делом предстояло нанести визит на квартиру Ильи, нужно было явиться туда достаточно поздно, чтобы хозяйка успела встать, и в то же время рано — раньше, чем туда приедут с обыском. Следовало найти повод, чтобы заглянуть, не вызывая подозрений, в записные книжки Ильи, найти номера и шифры базовых ячеек — и прощай, столица! Прощайте, любимый Илья Александрович, чао! К обеду неплохо будет разгрузить вашу ячейку в Киеве!
Сонный мальчишка-таксист отвез Капитана домой и подождал, пока он собрался. Собираться, собственно, пришлось недолго — портфель, сумка — он засунул в нее пальто Ильи. Никакой сестры у Капитана не было: на квартиру его пустила опекунша больной старухи, долгие годы лежавшей в больнице Кащенко. Капитан надел шинель, ключ от квартиры бросил в почтовый ящик.
Снова, как в былые годы, ничто его не удерживало: «Я не командировочный, не фрайер! Я честный вор!»
Через всю Москву таксист повез его на Юго-Запад. Было еще темно. Из машины Капитан видел людей, ехавших на работу городским транспортом. Иногда такси и автобусы подолгу задерживались вместе на перекрестках — Капитан и пассажиры автобусов бесцеремонно разглядывали друг друга. Это было неприятно Капитану, он отворачивался, смотрел на дорогу. Мелькали дома. У закрытых еще газетных киосков застыли завсегдатаи.
Между крышами домов красной точкой завис самолет.
«Скоро и мне во Внуково, — он посмотрел на часы, — только бы хозяйка квартиры не заартачилась!»
— Всю ночь за баранкой, — пожаловался таксист. — Сейчас чуть не повело. Засыпаю.
— Смотри! Давно работаешь?
— Второй день.
— Я буду говорить тебе, ты слушай. Не спи, пока не приедем.
— Валяйте какой-нибудь эпизод из морской жизни! Или так — высказывания!
— «Нет, видимо, предела человеческой подлости. Речь — ловкий сутяга, находящий ответ на все, всегда и все видящий и умеющий извернуться на тысячу ладов, чтобы оказаться правым!»
В голосе Капитана слышалось глубокое понимание этого грустного непреложного факта, он цитировал реплику государственного обвинителя, произнесенную как-то на процессе в связи с его делом.
— На Овражной ты меня подождешь, оттуда мы поедем во Внуково! Вот тебе еще афоризм: «Летайте самолетом!»
В связи с обнаружением в Москве в базовой ячейке преступника вещей, похищенных на обслуживаемом вами участке, прошу проверить возможность перевоза разыскиваемых нами ценностей в базовые ячейки на Южной железной дороге. Особое внимание прошу обратить на отработку версии по станции Киев.
Сообщаю, что дополнительной проверкой по указанным вами шифрам в автоматической камере хранения на станции Киев-Пассажирский-Главный обнаружена базовая ячейка, в которой находятся пять кинокамер, фотоаппараты, импортный трикотаж, часы и около сорока предметов украшений желтого металла. Наличие вещей, объявленных вами в розыск, проверяется. Ячейка блокирована техническими средствами, взята под круглосуточное наблюдение.
Расплывчатая вначале фигура подозреваемого принимала все более конкретные очертания.
Холодилин зачитал справку о результатах комплексного исследования вещественных доказательств, Денисов вместе со всеми слушал.
— …Объект исследования: предметы и вещи, изъятые из базовых ячеек, не значащиеся в розыске и являющиеся, по всей вероятности, личным имуществом преступника: сорочка вискозная, размер воротничка сорок первый, завернута в газету «Советская Россия», номер от 20 ноября прошлого года, отпечатана с матриц в городе Свердловске… Портфель коричневого цвета… Электробритва… Чемодан фибровый, оклеенный фотографиями размером…
Многое из того, о чем докладывал Холодилин, Денисов уже знал, слышал на ночном совещании начальников уголовных розысков и незаметно для себя отвлекался в поисках новой информации.
— Разыскиваемый прибыл в Москву из районов, прилегающих к Свердловской области…
«Само собою разумеется…»
— Обнаруженная электробритва изготовлена во втором квартале прошлого года и направлена в торговую сеть Челябинской области… Имеются образцы почерка, оставленные на номере «Москоу ньюс»… Знает английский язык в объеме курсов иностранных языков, технический текст знает значительно лучше…
— Как с отпечатками пальцев?
— Они есть. Нужен подозреваемый. Прошу всех запомнить: первого января преступник шел с электрички мимо багажного отделения и выбросил за забор испорченный фотоэкспонометр и духи… Кто-то мог его видеть! Кто-то мог идти навстречу к электричке!
Холодилин снова заговорил об устранении условий, способствовавших кражам. Денисов слышал об этом на ночном совещании начальников уголовных розысков. Интерес вернулся к нему, когда Холодилин заканчивал совещание.
— Преступник систематически переодевается. Сегодня он был в форме летчика. Чемодан, о котором мы говорили, принадлежит моряку. Это не случайно. Обращаю ваше внимание на то, что в списках подозреваемых из Баку упоминается морской офицер…
«Моряк! — вспомнил Денисов и достал блокнот. — 31 декабря, младший лейтенант флота, 21 час 12 мин. Платформа 1. Нужно срочно поставить в известность Холодилина!»
— Часть наклеенных вырезок пятилетней давности взяты из журнала «Огонек». На обороте одной из фотографий на клеевой массе обнаружен отпечаток пальца с характерным узором…
Пока заместитель начальника управления говорил, пыл Денисова постепенно угас.
«О чем поставить в известность Холодилина? О том, что тридцать первого декабря по платформе шел моряк? Можно и сейчас при желании найти на вокзале моряка, и не одного! О странном чувстве, заставившем обернуться и посмотреть вслед? Про загадки человеческой психики? Ну и что? Тот ли это офицер флота? А если и тот, чем это поможет сегодня?»
— Весьма странным выглядит, между прочим, исчезновение свидетеля, который послал Порываева в отсек за преступником. Проверкой установлено, этот человек был один, без вещей. Покинул вокзал ночью при непонятных обстоятельствах. Во всяком случае, на стоянке такси он не появлялся.
Холодилин поблагодарил за внимание.
Денисов вышел из кабинета одним из последних, однако, спускаясь по широкой парадной лестнице, вдруг заспешил, заторопился на первую платформу, как будто она могла ответить на вопрос о моряке, который теперь его интересовал.
Иллюзия пирса и корабля исчезала, когда Денисов смотрел на вокзал со стороны перрона. В обе стороны большепролетных железобетонных конструкций перекрытия разбегались вдоль путей каменные шатры, терема. В начале века специфику и перспективы развития нового вида транспорта представляли туманно, первый вокзал в Павловске, под Петербургом, служил пассажирским зданием и концертным залом одновременно.
Высоко, в стрельчатой башне, чернела открытая форточка в окнах кабинета уголовного розыска. Под ними тридцать первого декабря Денисов встретил незнакомого моряка.
Было бесконечно заманчиво докопаться до причины, по какой он выделил моряка из всех людей, проходивших по перрону. Но Денисов понимал: то, что не удалось под непосредственным впечатлением увиденного в тот же вечер, вряд ли удастся теперь. Он только вспомнил, как растекалась по платформам вначале такая компактная, сплотившаяся воедино толпа пассажиров, похожая издалека на огромный встревоженный муравейник. Посадка сразу шла на три-четыре электрички. Единственное, что Денисов мог сделать, — установить электропоезд, с каким уехал моряк.
В кирпичном домике у самого блокпоста было по-больничному тихо и чисто. Несколько свободных от смены машинистов и их помощников разбирали за столом шахматную партию. Доска и фигуры, которые передвигали игроки, обращали на себя внимание — потемневшие, закопченные, они наводили на мысль о поколениях кочегаров, игравших в шахматы до ввода электрической тяги.
В другой комнате сидел дежурный диспетчер по обороту электропоездов — сероглазая, с высоким начесом белых кукольных волос девушка.
— Слушаю, — сказала она Денисову.
Он представился.
— Хочу с вашей помощью восстановить картину станции на двадцать один пятнадцать тридцать первого декабря…
— Постараемся, — она поправила волосы и встала из-за стола.
Под начесом мелькнул нежный, казавшийся хрупким, как яйцо, девичий затылок. Денисов поймал себя на том, что ему сейчас куда проще каламбурить, чем думать серьезно.
— Присядьте.
— Позвольте, я постою.
Сидя он бы мгновенно уснул.
Откуда-то из глубины сознания всплыла история об Ахиллесе и черепахе — ее разбирали на семинаре по философии. Ахиллес никогда не догонит ползущую впереди черепаху. Пока он пробежит разделяющее их расстояние, черепаха успеет проползти еще немного, Ахиллес преодолеет его — черепаха тем временем снова продвинется… Расстояние между ними будет только бесконечно сокращаться…
«Таинственные карманы времени, безграничные, как миры, процессы деления, — Денисов совсем зарапортовался, — мы могли бы их использовать для сна: высыпаться в то самое время, в какое Ахиллес и черепаха пробегают свои чудовищно малые отрезки пути…»
Казалось, не тридцать с лишним часов, а уже несколько месяцев прошло с той минуты, когда была обнаружена первая обворованная ячейка.
Дверь к машинистам оставалась открытой, один из игравших в шахматы вошел в комнату, снял со шкафа рулон бумаги.
— Я помогу тебе, Эдит.
Вдвоем они развернули на столе схему станции. Четыре вытянутых прямоугольника обозначали ближайшие к вокзалу платформы.
— Так, — сказала кукольная Эдит, — в двадцать один пятнадцать тридцать первого декабря все пути были заняты. С какого начнем?
— С шестого.
— На шестом пути первой платформы стояла электричка до Валеева-Товарного отправлением в двадцать один час двадцать семь минут…
— Дальняя, — сказал машинист.
Оставалась еще надежда ограничить пункты розыска.
— Остановки не по всем пунктам?
— По всем, кроме трех-четырех станций.
Машинист поддерживал рулон, который ежесекундно грозил свернуться. Эдит называла номера электричек, время отправления, остановочные пункты.
Денисов постигал суть с трудом, но главное все-таки уловил: моряк сел не в первую отправлявшуюся от вокзала электричку. У платформ стояли поезда, уходившие в двадцать один шестнадцать и двадцать один двадцать одна. Последняя — в двадцать один двадцать одна — была самая дальняя, она делала остановку и в Валееве-Товарном. Преступник или человек, которого Денисов принимал за преступника, выбрал тем не менее электричку, отправлявшуюся позже. Выходит, ему не надо было спешить.
— Извините, — Денисов достал блокнот и авторучку, — на слух ничего не получилось — тупею.
Ей пришлось повторить объяснение с начала.
Вскоре стала проглядывать некая система.
«Почему же преступник не воспользовался поездом, который отправлялся раньше, — Денисов пробежал глазами по схеме, — куда он ехал?» Денисов стал рассматривать каждую строчку в отдельности и вдруг почувствовал, что без помощи со стороны ему ничего не сделать.
— Как по-вашему? Есть станции, до которых можно добраться только этой электричкой, а не другой?
Машинист внимательно посмотрел на него.
Эдит ответила первой:
— Есть. Деганово.
Денисов вновь заставил себя сосредоточиться.
Эдит оказалась права. Только в Деганово можно было попасть с электричкой, отправлявшейся в двадцать один двадцать семь. Две другие электрички в Деганове не останавливались. Ничего загадочного в поведении моряка не было.
— Спасибо, Эдит.
Уже на перроне Денисов почувствовал незначительность этой своей фразы, хотел вернуться, но вместо этого еще решительнее зашагал к вокзалу.
Обычная уверенность в себе вернулась в кафе, на антресолях. Приземистая официантка-коротконожка, про которую говорили, что она неравнодушна к Денисову, плеснула было в стакан тепловатого кофе с коричневой пенкой.
— Сейчас принесут новый термос. Будете ждать?
Сбоку от стойки стоял музыкальный автомат. Денисов опустил пятак, наугад нажал клавиш. Автомат сработал не сразу.
— «…а может быть, нам этот день запо-о-мнится, — родилось наконец в глуби не музыкального ящика, — как самый светлый день из сотен тысяч дне-е-ей…»
Денисов посмотрел на часы.
«Деганово. Жилой массив, где ночью была украдена куртка штурмана…»
Как «блуждающий форвард», Денисов имел право на самостоятельную отработку собственной версии. Он снова посмотрел на часы: в Деганово лучше было отправляться сейчас же, до дневного перерыва в движении электропоездов.
Дача выглянула сразу, как только Илья свернул с шоссе.
Увидев ее, он тут же забыл о своих злоключениях.
Было мучительно вспоминать, как в столовой он выпросил старую промасленную телогрейку у стропальщика. Стропальщик, чудак, наотрез отказался взять деньги… Как поехал в ГУМ за пальто.
Пальто купил первое попавшееся, особенно не выбирал. Сразу, на контроле, надел на себя. Упакованную продавщицей телогрейку оставил там же, в ГУМе, у фонтана, — кто найдет, будет несколько разочарован находкой.
Вспоминать, в общем, было не о чем, только страх не проходил.
Тишина и спокойствие исходили от утонувших в снегу построек. Островерхая черепичная крыша плыла между высоченными соснами.
«Моя дача!»
Дорогу к крыльцу давно не расчищали, рассохшийся почтовый ящик на калитке покосился. Илья уже не раз бывал здесь. Не заходя в дом, он остановился полюбоваться деревьями — их колеблющиеся вершины обозначали верхнюю границу недвижимого имущества высоко в небе.
Хозяин, уже немолодой, в вытертых джинсах и ватнике, вышел на крыльцо. Он жил одиноко, Илья ни разу не спрашивал у него, кто ухаживал раньше за гладиолусами в парниках, катался на трехколесном велосипеде, ржавевшем теперь за сараем. Во всем доме Илья не встретил ни одной женской вещи.
— Сколько этим соснам? — Илья виделся с хозяином дачи довольно часто за последние дни, и в обоюдных приветствиях не было необходимости.
— Лет сто — сто двадцать, кто знает? — мужчина смотрел куда-то в сторону, такая была у него манера. — Я в сарай иду. Хотите со мной?
Из сарая они прошли в дом.
Не глядя на Илью, хозяин дачи снова открывал и закрывал двери, поднимал на террасе доски, показывая состояние полов и фундамента. Так же торопливо и до обидного равнодушно открыл погреб, свел с крыльца, продемонстрировал пустой гараж.
— В прошлый раз мне показалось, что у вас яма не облицована.
— Все как в настоящем гараже. Страшно вспомнить, чего все это стоило.
— Рабочих нанимали со стороны?
— Я не об этом. Свет, между прочим, включается с террасы.
— Верстак с собой увезете?
— Еще не решил, — мужчина снял с верстака масленку, подержал, поставил на место. — У вас нет машины?
— Пока нет.
— Ну и не надо.
— Меня беспокоят жуки, вредители дерева. Говорят, если заведется, в несколько недель все изведет.
— Пока Бог милует. Кроме того, сейчас есть химикаты.
— Там тоже парники? — Илья показал в конец участка.
Хозяин дачи на секунду оживился:
— Цветы. Жена разводила отличные гладиолусы… Не интересуетесь?
«Все-таки здесь жила женщина», — подумал Илья.
Набирая полные туфли снега, Илья прошел к парникам, в дальний конец сада, под вишни.
«Сюда поведет тропинка, выложенная каменными плитами… Перед гаражом надо будет посадить зелень, пусть поглощает выхлопные газы… Под вишнями — круглый стол, камышовые кресла. Хочу пожить красиво!»
…Случайно в салоне готового платья в Юрюзани увидел он когда-то давно-давно транспарант, потрясший все его существо не меньше любимого теперь Анри де Тулуз-Лотрека.
И сейчас, много лет спустя, с закрытыми глазами Илья мог воспроизвести во всех деталях изображенный на транспаранте уголок осеннего сада — с высоченными деревьями, аккуратно обихоженными дорожками, с невиданным ранее модерновым киоском на первом плане, с манекенами, расставленными вдоль аллей. Мужчины помоложе были облачены в короткие пальто модных силуэтов, очерчивающих мужественную изысканную красоту. На пожилых — они стояли группами позади киоска или сидели на длинных садовых скамейках — пальто выглядели посолиднее, построже. Группа молодых людей готовилась к игре в лаун-теннис. На переднем плане во весь рост был изображен спортивного вида манекен, в надвинутой на лоб мягкой шляпе, с газетой и тростью. Зажав трость под мышкой, манекен поверх развернутого газетного листа улыбался женщине в мини-юбке, катившей по дорожке элегантную детскую коляску. Сбоку, за ажурной оградой, виднелась припаркованная машина. «Если Жюльен только тростник колеблющийся, пусть погибает, а если это человек мужественный, пусть пробивается сам».
Мысль о женитьбе на женщине, которая могла бы обеспечить материально, Илья отверг, что называется с порога. Тестем его стал мужик-сибиряк. Тесть мог легко поставить и раскатать избу, вырубить топорище, пройти шестьдесят километров из Пызмаса в Соть за тракторными санями, но сбережений не имел. Единственным капиталом была его дочь.
Никто не мог бросить Илье упрек в том, что он женился ради денег. Не деньги влекли его и потом, когда из райцентра он переехал с женой в Юрюзань, настоял на том, чтобы она поступила в иняз, стал готовиться к переезду в Москву. Жить стоило только той жизнью, что была изображена на транспаранте в салоне готового платья в Юрюзани.
Участковый инспектор в Деганове, средних лет, в очках, с поплавком гуманитарного вуза, вернул Денисова к действительности.
Участковый оперировал конкретными цифрами — площадь микрорайона, население, промышленность. По населению Северное и Южное Деганово оказалось равным среднему областному центру — Костроме или Вологде. По промышленности давало фору некоторым группам зарубежных стран, взятых в совокупности. По рождаемости держалось на среднем уровне.
Денисов понял, что всем формам предупредительно-профилактической работы участковый инспектор предпочитает публичные выступления перед гражданами.
С другой стороны, если послушать участкового инспектора, получалось, что искать преступника по приметам в Деганове не имеет смысла — все равно как иголку в стогу сена. С этим Денисов не мог согласиться.
— Выходит, преступление пусть остается нераскрытым?
— Прошу не передергивать! Я рассказал тебе о районе, в который ты прибыл. По площади до последнего районирования он был только на семьсот гектаров меньше Парижа… В Деганове сегодня трудится более тысячи докторов и кандидатов наук. В непосредственной близости от города здесь созданы одновременно благоустроенные зоны отдыха. Введены в строй тысячи квадратных метров жилой площади… Представляешь, сколько сотен, а то и тысяч моряков может проживать здесь постоянно, а также приезжать со всех сторон нашей необъятной страны на побывку, в гости, на экскурсии? У тебя ведь нет данных, что он прописан здесь?
— Откуда? Я вообще о нем ничего определенного не знаю. Младший лейтенант флота. Приметы… И все.
— Все? И с этим ты думаешь его найти? Так ведь это знаешь чем отдает? Нет? Детективом! «Натпинкертоновщиной»! — участковый инспектор обрадовался, найдя сразу слова, нужные для сравнения. — Сам-то ты это чувствуешь?
— Что же прикажешь делать? Преступник не позаботился о том, чтобы дать свой точный адрес. Не искать?
— Система розыска… Система! Понимаешь? Как в футболе! Вот что важно.
— Между прочим, как с кражей куртки у штурмана?
— Возбудили уголовное дело. Ищем. Должен тебе, правда, сказать, что и этот преступник, возможно, не из Деганова. Во-первых, такая кража на моем участке первая. Почерк новый…
Участковый инспектор мог оказаться прав. Спорить, не располагая фактами, было бессмысленно. Денисов молча протянул руку.
— Поехал? — спросил инспектор. — Ну давай. Я позвоню, если что будет.
Денисов вышел.
Сразу за домами начиналось полотно железной дороги, дальше пустырь, за которым вновь тянулись дома. Преступник направлялся в Южное Деганово, что ближе прилегало к железной дороге, иначе тридцать первого вечером он воспользовался бы автобусом или трамваем. Таким образом, район поиска заметно ограничивался.
«Значит, «детектив», «натпинкертоновщина», — замечание участкового инспектора неприятно задело Денисова, — но разве система розыска не требует индивидуального мастерства?
Как это называлось в книге, которую читал на дежурстве Сабодаш? Колокола судьбы? Любопытно, гремели ли эти самые колокола, когда заводской комитет комсомола рекомендовал в милицию именно меня? Наверное, гремели, но я не слышал».
Внутренним взором Денисов увидел себя постовым на платформе в первые недели работы. Медовые дачные сосны, усыпанные хвоей тропинки. Ночью вровень с высокими платформами проплывают кабины электровозов, залитые серебристым светом. Будто идут в Гавану или на Острова Зеленого Мыса…
За переездом днем играли в футбол пацаны. Денисов несколько раз за смену подходил к краю поля, ждал, когда мяч отлетит в его сторону. Денисов даже не оглядывался, приехал проверяющий или нет, — так хотелось ударить по мячу. Мяч в конце концов оказывался рядом. Денисов пробивал точно по воротам.
— Повторить! — кричали пацаны.
Он повторял. Мяч звенел от удара.
— Играйте за нас!
Но он уже жалел, что не сдержался, и уходил на пост.
Через несколько недель он ходил по платформе не один, в сопровождении двух-трех футболистов с красными повязками.
— Хорошо несет службу новенький милиционер, э, Денисов! У него авторитет перед молодежью, и пассажиры о нем отзываются положительно, — объявил как-то на разводе старший лейтенант — проверяющий. — Вот скоро на сборы его отправим, тогда и вовсе вернется асом.
— В университет его, — подсказывал кто-то из заднего ряда.
Подсказывавший словно в воду смотрел. Через год Денисов поступил на юрфак.
— Разговорчики в строю! Смирно! Слушай приказ! — командовал старший лейтенант. — Приказываю заступить на охрану общественного порядка в столице нашей Родины, городе-герое… — Денисов знал к тому времени приказ наизусть, но каждый раз, когда его читали, невольно подтягивался, — …во время несения службы строго соблюдать социалистическую законность, быть справедливым и вежливым в обращении с гражданами. На-ряд! Напра-ву! По по-о-стам шагом аррш!
Но если невидимые колокола действительно гремят, предупреждая о глубоких отдаленных последствиях наших внешне совсем обычных, даже случайных шагов, то слышнее всего они, должно быть, грохотали во время сборов, в тот день, когда он познакомился с Кристининым, попал на первую серьезную операцию…
Шлагбаум на переезде был закрыт, пропускали пассажирский состав. Денисов посмотрел на часы — «Лотос» шел без опоздания. Мелькнула дверь вагона-ресторана с поперечной металлической планкой-ограждением. Усатый повар в белом колпаке, с оголенными по локоть руками, не замечая мороза, наблюдал строительный пейзаж Деганова.
«Сначала надо проверить «горячие точки» — винные отделы гастрономов, пивные палатки, потом адресоваться к сторожам, дворникам», — решил Денисов, но тут же изменил свое решение.
Проходная маленького заводика за переездом выходила окнами на дорогу. Дверь была приоткрыта — очевидно, для притока свежего воздуха. Денисов не стал искать ближайшую «горячую точку» и пошел в проходную: «Моряк в форме — человек заметный. Может, видели?»
Пенсионного вида вахтер сразу все понял, едва Денисов попросил разрешения позвонить:
— С Петровки? Или из районного управления? Что-то не знаю тебя.
— Из тридцатки.
Московское управление транспортной милиции размещалось в доме тридцать по улице Чкалова. Денисов сослался на управление для солидности.
— Все ясно. Сейчас в бюро пропусков положат трубку, и можно звонить. У нас с ними параллельный.
Звонить Денисову было некому, он набрал номер своего кабинета. Как и рассчитывал, никто не отозвался.
— Не отвечают, придется подождать.
Вахтер сам начал разговор.
— Работы под самую завязку? Знакомо. Все бегает молодежь, все шебаршит! Потому что жизнь не понимают.
— Не так легко понять.
— А чего нелегко? Живи как вокруг живут!
— Так-то так.
— Тоже вот я шебаршился… На работе устаешь, а тут в школу вызывают: девчонка тройки носит, жена шумит! А как хирург отхватил полжелудка, так все в норму пришло. Больше не шебаршу… Ты ищешь кого или так, между прочим?
— Бывает здесь один человек. Моряк, младший лейтенант.
— Живет или как?
— Разве найдешь?! Вон сколько домов понастроили…
«Знакомая песня…» — для приличия Денисов еще раз набрал тот же номер.
— Капитан Колыхалова слушает!
Денисов положил трубку: за эти двое суток он совсем забыл о ККК.
— Куда бы тебя адресовать? — вахтер снял со стены висевшие на гвоздике заявки на пропуска. — Вот что! Сходи-ка ты для начала в общежитие техникума. Народ там — ух! Идут вечером, волосы распустят, поют — смотреть страшно, — он повертел бумажки в руках и снова наколол на гвоздик. — С них и начни!
«Вот уж там мне делать совершенно нечего…»
Поблагодарив вахтера, Денисов пошел к домам. Протянувшиеся вдоль фасадов витрины предлагали сразу несколько «горячих точек» — на выбор.
— Товарищ полковник, разрешите обратиться! — сутуловатый капитан линотделения, прикомандированный к оперативной группе вокзала, четко взял под козырек. — Установлено, что свидетель Вотрин Евгений Иванович тысяча девятьсот двадцать шестого года рождения, проживающий на Дубниковской улице, видел подозрительного мужчину, шедшего со стороны вокзала мимо багажного отделения первого января в пятом часу утра, о чем и докладываю на ваше распоряжение! — капитан словно сошел со страниц милицейской повести: в своем длинном сообщении не сделал ни одной паузы, не допустил ни одного неуставного оборота и ни разу не перевел дух. Окончив рапорт, капитан лихо рванул руку к бедру и щелкнул сапогами. Холодилин слушал скептически, потом посмотрел на Блохина, пришедшего вместе с капитаном. Блохин напряженно молчал.
— Пригласите сюда.
— Он здесь, за дверью.
Свидетель оказался человеком средних лет, в джинсах, заштопанных на коленях грубыми мужскими стежками, со значком рационализатора на куртке.
— Вот вы, полковник, юрист, — заговорил он, прежде чем Холодилин задал ему вопрос, — можете вы мне сказать, почему разбор моего дела начали раньше, чем указано в повестке? И сколькими репликами в гражданском процессе могут обмениваться прокурор с ответчиком?
Блохин положил ему руку на плечо:
— Два слова о себе, пожалуйста… Почему первого января вы пошли на вокзал?
— Я и тридцать первого декабря ходил… А что делать?
Он жил один, рано вставал, ходил пить кофе на станцию. Работа в котельной посменно нарушила ход его физиологических часов. Вотрин по привычке каждую ночь приходил в вокзальный буфет, хотя еще в сентябре его уволили из котельной и теперь он судился по поводу восстановления на работу.
Холодилин ни разу не прервал сбивчивый рассказ слесаря, мысленно подыскивая объяснение странному костюму Вотрина, латкам на джинсах, значку, личной неустроенности — всем несоответствиям, вытекавшим из его рассказа.
— …Я не задерживаю?
— Пожалуйста, пожалуйста.
Рассказчиком Вотрин оказался плохим.
— Работал как все. Еще рационализацией занимался, — Вотрин показал на значок, — ни одного дня не болел. А когда завхозу понадобилось своего человека в котельную взять, вспомнили: инвалид, нельзя использовать на работе с механизмами… Да! А тут, значит, так было… Я иду мимо девятиэтажки. Пятый час, никого. Один только человек от вокзала. Знаете, где церковь за багажным двором? Трубы еще выведены из алтаря на крышу?
— Далеко он от вас прошел?
— Вот как вы сейчас сидите.
— Молодой?
— Лет за сорок, высокий. В форме.
— В форме? В какой?
— В какой, не помню. Голова своим забита, — Вотрин помолчал. — Как вы думаете, товарищ полковник, могут отменить решение суда, если нарушен принцип несменяемости судей?
В винном отделе гастронома Денисов ничего не узнал — час неурочный: отсутствовали завсегдатаи. В «Березку» завотделом идти не посоветовала — кафе только открылось, не подобрался постоянный контингент. В кинотеатре шли «Озорные повороты».
По случаю демонстрации популярного фильма контролера в дверях не оказалось.
Темнело.
Все так до удивления не клеилось, что становилось смешно.
У палатки, торговавшей черствыми мучными деликатесами, Денисов увидел пьяненького мужичка — он приставал к прохожим с одним и тем же вопросом:
— Куда мне сейчас, товарищи? К законной или к незаконной?
— Конечно, к законной!
— Да-а, она опять пилить будет!
Инспектора мужичок обошел, обостренной интуицией пьяного почувствовал возможную от этой встречи неприятность.
Денисов просунул голову в окно палатки.
— Моего дружка не видела? Приветик!
Скучающая девица с припухлыми веками взглянула недоверчиво.
— Какого еще дружка?
— Здравствуй! Морячка, младшего лейтенанта! Пиво у тебя пьет. Вспомнила?
— Вспомнила, — продавщица легла грудью на прилавок. — Боишься, потеряется?
— Приходится за ручку водить, — отшутился Денисов. — Не видела его сегодня?
— Может, видела. Что мне за это будет?
Вид у нее был плутоватый, но Денисов вдруг понял, что в устах этой скучающей девицы правда и должна выглядеть именно так — сильно замаскированной под ложь.
— Да я серьезно говорю.
— И я серьезно.
— Не шучу.
— Какие могут быть шутки!
Видя, что Денисов не собирается просить пива или клянчить взаймы, она успокоилась.
— Я ему электродрель принес, — Денисов назвал первое, что пришло в голову, — полки книжные вешать, а он ушел. И дрель возвращать надо. Давно его видела?
— Утром. Я как раз открывала. Он к парикмахерской шел.
— Туда?
Продавщица внимательно посмотрела на Денисова.
— Ты не угорел, милый? Да вот сзади тебя. За восьмым корпусом.
Как большинство моряков-северян, Денисов плохо плавал. Бегал отлично, через несколько секунд был уже в парикмахерской.
В мужском салоне никого не оказалось. В дамском юная парикмахерша делала начес своей коллеге. Громко играло радио. Иосиф Кобзон исполнял песню из «Семнадцати мгновений весны».
— Девочки, к вам моряк не заходил? Младший лейтенант?
Никто не ответил. Денисов знал песню — Кобзону оставалось еще два длиннющих куплета.
— Большая просьба…
— С утра никого, — шепнула появившаяся сзади пожилая уборщица, — весь день только и щиплют друг дружку.
Денисов бегом вернулся к палатке.
— Когда вы его перед этим видели? Давно?
— Вчера, перед закрытием. Ему, между прочим, еще цыганка гадала — я его поэтому и запомнила, — волнение Денисова передалось продавщице. — А что он сделал?
Официальное «вы» отвергало мысль о книжных полках и электродрели.
— Это точно, что он заходил в парикмахерскую?
— Не знаю. Шел между корпусами.
— Не помните, что у него было в руках?
— Портфель, что ли…
— Вчера он был здесь один?
— Один. Взял два пива.
— А раньше?
— Раньше я его никогда не видела.
Денисов отошел от окошка. Откуда-то из домов пропищали сигналы точного времени. Семнадцать часов.
Денисов огляделся. Сразу за палаткой простирался пустырь, он заканчивался оврагом. По другую сторону улицы белел новый жилой массив. Свободная застройка чередовалась в нем с нудной, успевшей порядком надоесть рядностью.
Переговоры с хозяином дачи закончились на веранде, за старым столом, испачканным белилами.
— Вначале я перееду как квартирант, потом внесу остальные деньги. Скажем, в трехмесячный срок. Не возражаете? — Илья, собственно, предвидел, каков будет ответ.
— Меня это устраивает. Переезжайте в любое время. Теперь я здесь один, — Илье показалось, что он незаметно смахнул слезу, — круглые сутки.
— Вам не кажется, что цена все-таки немного завышена?
— Продажа дач не мое хобби. Я сказал, что она стоит. Другой на моем месте запросил бы больше. Тем более с вас. Где вы возьмете такие деньги?
— Не волнуйтесь, — Илья не стал торговаться.
О задатке договорились тоже быстро — обоим хотелось поскорее покончить с этим делом. Обмыть сделку Илья отказался.
— Вы на электричку? — спросил хозяин дачи, прощаясь.
— Нет, автобусом.
— Тогда тропинкой, через пруд. Так короче.
Автобус подошел быстро и сразу же двинулся с места, едва Илья встал на ступеньку. На задней площадке было много людей. Илье удалось протиснуться к кассе. Здесь его прижали к болезненного вида человечку, и с этой минуты Илья уже не мог пошевелиться: с обеих сторон подпирали люди, в том числе женщина в нечищеном пальто с въевшимися в него комочками пыли. Неподвижно согнутая рука пассажира уперлась Илье в грудь.
Дорога шла проселком. Автобус несколько раз тряхнуло, болезненного вида мужчина неожиданно еще сильнее прильнул к Илье. В этот момент женщина стала поворачиваться, готовясь к выходу. Илью совсем сжали, но он был начеку.
— А ну отодвинься! — он перехватил руку, успевшую расстегнуть пуговицу пальто.
— Да вы что? — болезненного вида карманник несколько раз испуганно икнул.
Женщина в грязном пальто накинулась на Илью:
— Что пристаете? Не видите, инвалид едет?! — сообщница оказалась препротивной — под глазом тускло просвечивал то ли синяк, то ли близко расположенный кровеносный сосуд.
— Я вам дам инвалид!
С другого бока кто-то массивный тоже стал разворачиваться — спокойно, со знанием дела; Илья почувствовал прижатый к его ребру нахальный локоть третьего карманника.
— Это на тебя, что ли, Василий? Трудягу порочить?
— Едет без билета да еще к людям пристает! — тусклый синяк маячил у Ильи перед лицом.
Болезненного вида карманник продолжал громко икать.
— Человека расстроил! Не видишь?
— Проходимцы! — искренне вырвалось у Ильи. — Надо работать, а не по карманам шарить. Скажите спасибо: в милицию идти некогда!
— Пошли! Пошли в милицию!
Илья схватился за вертикальный поручень, подтянулся к дверям, нажал на кнопку. Карманники в нерешительности замолчали. Автобус остановился.
— Тесно? Тогда такси бери! — опомнилась женщина, когда Илья выходил.
— Видать, хлюст хороший! — улюлюкал тот, что был поздоровее. — Сам вот ты и лазишь по чужим карманам. Вот ты какой!
«…Нет, я не такой! Если и такой, то временно, на несколько дней. Это вам уже никогда не быть честными. Воровство у вас в крови, въелось в плоть! Представляю, что вы делаете, когда удается заиметь ваши жалкие гроши!»
Сгоряча он быстро шел по шоссе.
«…Важно не то, что присваиваешь чужие деньги, а то, что собирешься делать дальше — пропивать, проматывать или употребить с толком, чтобы была польза для тебя, а значит, и для всего общества! Я, например, тополя высажу от дачи до остановки».
Позади настойчиво засигналила машина. Шофер грузовика показал на свободное место рядом. Илья мотнул головой.
Спешить было некуда. Впереди мог быть только вокзал. Капитан, старый пройдоха, бросивший в трудную минуту… Что там еще? Стенд с надписью «Их разыскивает милиция», медлительный дежурный по камере хранения.
Решение пришло вдруг: «Хватит. Как это у жуликов? Бросаю? Нет! Завязываю!»
Денисову удалось выделить участок поиска довольно четко.
Дорожкой, которая вела к парикмахерской, пользовались не все. Она укорачивала путь к платформе Деганово только жителям отдаленных домов. Все другие предпочитали тропинку, начинавшуюся ближе к станции. Внутри обозначенного Денисовым многоугольника оказалось десятка три кирпичных домов и десятка полтора блочных башен.
Никто из тех, к кому обращался Денисов на улице, кроме продавщицы пивной палатки, никогда не видел здесь моряка, младшего лейтенанта. Была еще надежда на дворников, но первая же дворничиха, молоденькая, в спортивных брючках и дымчатых очках, ее отвела:
— Пока я здесь разметалась, — то, что она проделывала метлой, определить точнее было бы затруднительно, — пока я здесь разметалась, моряки не проходили.
— А у парикмахерской? Кто там разметается?
— Мой муж. Но сегодня я за него. У нас здесь много моряков живет…
— Много?
Денисов был слишком увлечен своей версией, чтобы отнестись к ней критически, и в то же время видел, что она не безупречна. Именно это останавливало его от официального рапорта Холодилину. Что-то подсказывало: «Тот ли это моряк, которого ты ищешь?», «Можешь ли ты утверждать, что младший лейтенант на платформе и моряк у пивной палатки — одно лицо?» и, наконец: «Кто сказал, что тридцать первого вечером ты видел преступника?»
Отступать было поздно. Стараясь не думать о том, что ему предстоит, Денисов вошел в ближайший подъезд, постучал в первую дверь.
Шофер такси ММТ 13–42 показал, что перевозил ночью сего числа пассажира, схожего по приметам с разыскиваемым, без верхней одежды. Неизвестный сел в машину в районе Астраханского вокзала и вышел на Каланчевской улице (территория 68-го отделения милиции). После ухода в машине обнаружена газета «Москоу ньюс» от первого января.
«Ты учись расслабляться, Денисов, — говорил ему еще на заводе старый мастер, проработавший не один десяток лет, заядлый шахматист, — иногда можно и легче к чему-нибудь подойти, и проще. Что ты все время как будто турнирную партию играешь? Ну сделаешь не тот ход сначала — пускай! Вторым выправишь, третьим! Расслабься, положи локти на стол, доставь себе удовольствие от игры! Бывает, дотронешься не до той фигуры, но ведь не на турнире! Никто не закричит: «Тронуто — схожено!» В жизни надо иной раз и уметь снять напряжение, перейти с большей фазы на меньшую…»
Он соглашался, но следовать совету не мог. Коллеги посмеивались над его медлительной основательностью:
— Зачем далеко загадывать, Денис!
«Может, это у меня от работы в электроцехе, — пробовал себе объяснить Денисов, — когда рядом электрические провода, невольно будешь осмотрительнее!»
…Ничего такого не требовалось сейчас.
Была работа, не требовавшая ни сообразительности, ни особенных умственных усилий. В некотором смысле даже тупая, неинтересная, и все же Денисов ни на секунду не разрешал себе расслабиться.
Открывались и закрывались двери. Менялись цвета обоев в прихожих, циновки, половики. Процедуры отпирания и запирания замков.
— Сюда, пожалуйста.
— Вы не могли бы спросить у соседей? Мы здесь недавно.
— Хозяина дома нет. Придите завтра.
Денисов постепенно совершенствовал тактику: поднимался лифтом на самый верх — ноги сами вели вниз.
— Здравствуйте, я на минуту. Не наслежу? Ваши окна выходят на улицу? Вы не видели моряка в форме? Я его целый день ищу. Где-то здесь живет. Младший лейтенант…
— Вы обратились бы лучше в адресный стол! Фамилию, год и место рождения знаете?
— Моряка? По-моему, нет…
— Слышь, Коля, уже моряк объявился! Ну и райончик! До остановки пешком! Ям понарыли… Как на острове, ну Сицилия! Только мафии нам не хватало!
— Моя жена редактор. Ей, извините, некогда в окна глазеть!
— Здесь как-то подрались двое, думали, поубивают друг друга. Хоть бы, думаю, кто милицию догадался вызвать! Куда там! А на третий день опять у палатки как ни в чем не бывало вместе…
Задачу: «Во что бы то ни стало найти младшего лейтенанта» — Денисов вскоре сформулировал более конкретно: «Опросить жителей близлежащих домов».
Через несколько часов безуспешных поисков до него постепенно стали доходить смысл и масштабы им затеянного, но Денисов не позволил себе думать только о них.
Было странно, что во время этого бесконечного опускания по лестницам Денисов меньше всего вспоминал «моряка», которого стремился отыскать во что бы то ни стало. Даже когда задавал свои стереотипные вопросы и выслушивал такие же стереотипные ответы. Думал о вещах, никак не связанных с сегодняшним, — о Кристинине, вылетевшем на задержание в Хорог, о пианино из Хорогского музея, о котором как-то рассказывал Михаил Иосифович Горбунов, о никогда прежде не встречавшейся ему породе собак — эрдельтерьер, наконец, об обязанностях, какие человек берет на себя от рождения перед другими людьми, — «долг», «совесть» — можно их называть как угодно.
— Нет, моряка не встречала…
— Вы не обращались в тридцать первую? Там все знают!
— Господи! Какой еще моряк?
У одного из подъездов Денисову встретились дружинники. Он объяснил, почему находится здесь. Дружинники вызвались поговорить с лифтерами, в хлебном, в прачечной. Двое сразу же отправились дежурить на переезд — девушка и парень в очках, — им было все равно, где дежурить, только б вдвоем.
Дом Денисов оставил себе.
— Мне помнится, вы как-то уже приходили с месяц назад. После этого у нас случай произошел в подъезде.
— А я работал тогда в шестом главном… Сразу нас на машины и на стадион. Игра заканчивается. Судья растерян, хронометра нет. Да-а… И вот подходит ко мне моряк… Аккурат такой, как ты ищешь…
Час возвращений с работы сменил час ужина. Ароматные запахи растеклись по подъездам. Они не оставили Денисова равнодушным — жаркое, гороховый суп, макароны по-флотски. В одной из двенадцатиэтажных башен на восьмом этаже готовили баранью ногу. Нога лежала в духовке, приправленная чесночком, зеленым горошком и жареным луком. Денисов как будто видел эту живописную картину. Аккуратная хозяйка открывала духовку и каждые несколько минут поливала ногу кипящим бараньим жиром.
Запах готовых мясных котлет! Разве его можно спутать с запахом домашних! Хозяйки добавляют в котлеты приперченный фарш и сырые яйца — от этого запах меняется, и чуткое обоняние его фиксирует…
Казалось, Денисов спускается все время по одной, растянувшейся на многие километры лестнице.
Стемнело.
Из квартир в подъезды проникли звуки телевизоров, хрипы эфира.
«В роли Петрушки актер раскрыл не только тему трагической сломленности, — сопровождал Денисова в непрерывном опускании хрипловатый голос, — но и тему невероятной духовной живучести, тему воскрешения…»
Денисов уже не верил, что найдет «моряка», и хотел одного — поскорее выйти из последней двенадцатиэтажной коробки и сесть на крыльцо.
Парень ужинал. Впустив Денисова, он вернулся в кухню и сел за стол. Движения были исполнены неторопливой уверенности.
На парне была майка, она открывала худые плечи с голубоватыми линиями татуировок. По ним Денисов предположил основные вехи его биографии — детская воспитательная колония, судимость, колония для взрослых. Сейчас с этим, видимо, было покончено. Парень вернулся с работы, принял душ, ужинал без спиртного.
— Я видел такого, как говоришь, моряка.
Денисов присел на табурет. Человек, помогавший ему вольно или невольно в поисках, безусловно, заслуживал благодарности, и Денисов сидел, хотя больше всего в эту минуту ему хотелось уйти, молчал, хотя вопрос уже вертелся на кончике языка.
— Своего кореша ищешь? — спросил парень, продолжая есть.
Денисов молча показал синий якорек на кисти — память о службе в бухте Лиинахамари.
Парень встал к окну:
— Котельную видишь? Теперь бери правее. Второй подъезд. Я его утром видел. Дуй туда.
Трубку не снимали долго. Из телефонной будки Денисов видел занесенные снегом детские песочницы, покатые горки — не самодельные, устроенные кое-как, а типовые, о двух скатах — отдельно для младшего и среднего возраста.
Большой благоустроенный двор не напоминал Денисову о его детстве, потому что он рос в другом — с лопухами у забора, дорожками из красного кирпича. Мужчины играли за столом в «козла», молодежь танцевала под выставленную на подоконник радиолу…
Двор в Булатникове, где вырос Денисов, много выигрывал от бревен, вповалку валявшихся у забора. Никто не знал, когда они появились, зачем. Сидя на бревнах, пацаны вели разговоры, делились наблюдениями, ссорились, дрались. На этих самых бревнах он признался Лине. Что останется в памяти пацанов из этого двора? Вспомнят ли они о нем, чистеньком, безликом?
— Капитан Колыхалова слушает, — Денисов не мог себе представить, что будет, если никого не окажется на месте. — Иду по коридору, слышу звонки. Что нового?
— Потом расскажу… Срочное дело. Скажи дежурному, что хочешь, возьми машину и приезжай в Деганово. Совершенно необходимо. По делу «Магистраль». Я на Овражной, три, у палатки, — не дав Кире возразить, Денисов повесил трубку.
Он по-прежнему почти не думал о «моряке», действуя словно запрограммированная машина: окончание каждой предыдущей операции служило началом последующей. Мимо второго подъезда, в который ему еще предстояло войти, Денисов направился в контору ЖЭКа.
В конторе ЖЭКа худенькая, похожая на белую мышку паспортистка с шумом задвигала ящики картотеки. Мужчина с лицом, изрытым морщинами, ждал ее. Денисов показал удостоверение, объяснил, в чем дело. Паспортистка вернула красную книжечку, вздохнула, словно отрезала:
— В этом подъезде моряков нет и никогда не было. Я сама в нем живу.
— Его видели утром и вчера тоже… Вечером он…
Она не дослушала.
— Вчера вечером? Враки. Я часов до десяти гуляла с собакой. Ни один в дом не входил!
— Вас, по-видимому, дезориентировали, — пророкотал мужчина начальственным басом.
Денисов присел на стул, наблюдая, как женщина ловко собирает паспорта и укладывает в деревянные ящички.
— Трудная у вас работа, — сказала паспортистка, чтобы его как-то утешить, — но интересная… Недавно книгу принесли. Читаешь, дух захватывает! На месте преступления оставили обыкновенную пуговицу…
Именно инспектору уголовного розыска приходится выслушивать чаще других чудовищно перевранные, а то и вовсе несостоятельные криминальные истории. Может, люди считают, что профессионалу интересно знать обо всем, что связано с преступлениями?
— Вот вызывает его следователь на допрос, а пакет уже на столе. «Значит, невиновны?» — «Невиновен!» — «Так и запишем! А теперь откройте пакет!» А в пакете пуговица! Потрясающая книга!
Рассказ паспортистки вызвал в Денисове неожиданный отклик.
В споре с дегановским участковым проиграл он — Денисов. Поиск моряка с самого начала был чистой «натпинкертоновщиной». «Блуждающий форвард» действительно подстраховывал, но раскрыть преступление могла только система Холодилина!
…В эпоху широких оперативно-штабных мероприятий сыщик-одиночка выглядел анахронизмом, чем-то вроде достославного странствующего рыцаря, и требовался новый гений, равный талантом великому Сервантесу, чтобы покончить с литературой о сыщике, как тот лет триста назад разделался навсегда с рыцарскими романами!
— Я прошу еще раз проверить, это очень важно, — сказал Денисов.
Мужчина вынул из-под стопы домовых книг тетрадь в коленкоровых корках.
— Подождите, я попробую уточнить, — его начальственный бас заполнил помещение.
Денисов поднялся.
Жилищно-эксплуатационная контора № 38 выпускала стенную газету «За культуру быта». Денисов подошел к ней, усилием воли заставил себя читать строчку за строчкой.
Обладатель командирского баса кому-то звонил, решал одновременно какие-то свои хозяйственные вопросы, шутил, порою оказывался настоятельно строг.
Наконец он сказал:
— Хлопотливое дело — руководить ЖЭКом: какие только вопросы решать не приходится: от покуса собаки до сдачи нормы пищевых отходов… Не верите? — у него было изрытое морщинами лицо, серое, как его перешитая из папахи каракулевая шапка. — Моряк действительно приходил в подъезд. Но не вчера — сегодня. В сто пятьдесят восьмую квартиру. У нас он не проживает.
Денисов не знал, как отнестись к этому сообщению.
— Кто живет в сто пятьдесят восьмой?
— Пенсионерка, одинокая женщина… Моряк? К ней? Не знаю… Между прочим, на той же площадке, напротив, живет заместитель начальника милиции Александр Иванович. Хороший мужик, только вы вряд ли его застанете — работа!
Капитан Кира Колыхалова отпустила машину в начале улицы и пешком подошла к палатке. Денисов ждал ее.
— Чем могу быть полезной? — ККК откинула прядь выбившихся из-под шапки иссиня-черных волос, — Что произошло? — капитан Колыхалова держала себя немного примадонной, оттого что была единственной женщиной-старшим инспектором уголовного розыска в управлении…
Рассказав суть своих предположений, Денисов ненадолго вновь почувствовал себя свободно. Он и не стал уточнять, какой ценой он нашел дом, в который приходил неизвестный моряк.
— Пойдем на место, — распорядилась Кира.
— Как дела на вокзале?
— Ждут, когда ты привезешь моряка, — Кира была в ударе, — конвой готовят.
Денисов промолчал.
— Я не шучу. Как зовут ее соседа? Александр Иванович?
Заместителя начальника милиции дома не оказалось — Кира решительно позвонила в дверь пенсионерки.
— Добрый вечер. Пришли к вашему соседу, а он опаздывает…
— Двери этой квартиры открыты для друзей Александра Ивановича в любое время суток, — церемонно приветствовала их хозяйка, приглашая в квартиру, — добро пожаловать!
— Как у вас мило! Мы не помешали?
— О чем вы говорите?! Даже неудобно. Если бы вы знали, как надоедает одиночество! Прошу!
Денисов знал за ККК эту особенность — она нравилась другим женщинам и быстро сходилась с людьми. Благодаря Кире им тут же предложили раздеться и пройти в комнату, к столу, покрытому красным торжественным плюшем. К неудовольствию Денисова, из серванта был извлечен кофейный сервиз, мельхиоровые ложечки, лопатка для кекса, какая-то особенная вилка с двумя зубцами.
Посещение затягивалось. Хозяйка — с жесткими волосами и маленькими черными усиками — предложила выпить кофе, перекурить. Своего соседа — Александра Ивановича — она безгранично уважала.
«Где я видел это лицо, распадающиеся на две стороны прямые волосы, усики? — вспоминал Денисов, отпивая маленькими глотками кофе. — Может, в старом муровском альбоме, когда показывал его Порываеву?»
Кира нашла в сумочке распечатанную пачку «Мальборо», щелкнула зажигалкой.
Денисов мог быть спокоен: она ничего не упустит. Сквозь наплывавшую дрему до него долетали обрывки разговора:
— …И перемолвиться не с кем. А приведись заболеть?
― …Моя мама всегда держала квартирантов… Сколько себя помню!
— …Учитель он из Юрюзани. Хочет постоянно прописаться. Если придет, я вас познакомлю.
— Если? Если придет ночевать?
— Вы меня не так поняли… Илья Александрович — мужчина самостоятельный. Без баловства — ни знакомств, ни выпивок. Сессия у них! Засиживается допоздна, а то и ночует в общежитии. Как сейчас трудно стало учиться!
«Где я видел ее?» — думал Денисов, задремать ему так и не удалось.
— …Мы с мамой жили тогда в Севастополе, — необычной, понятной ему одному интонацией голоса Кира настойчиво пригласила участвовать в разговоре. — Лучших квартирантов, чем моряки, пожалуй, не придумаешь. Любопытный народ, и никаких с ними хлопот — по нескольку месяцев в плавании…
— Люди бывалые, — промямлил Денисов.
— …Последний, помню, капитан дальнего плавания — красавец, весельчак. Как у нас говорили, жовиальный… Настоящий морской волк. Вам приходилось встречаться с такими?
Против потока Кириной доброжелательности было трудно устоять.
— Представьте: как раз сегодня раз говаривала!
— Что вы говорите?!
— Чего он только не знает! В каких морях-океанах не побывал!
«…Выходит, квартирант ни при чем?»
Кира снова вооружилась зажигалкой, пододвинула собеседнице сигареты. В эту минуту она напоминала хирурга в ответственнейший момент операции. Легкая испарина показалась у нее на висках.
Денисов не вмешивался: малейшая психологическая неточность могла все испортить. Найти верный тон для следующего вопроса!
— Кто же он? Капитан? Штурман?
У Денисова отлегло от сердца: так мог спросить только очень вежливый собеседник. Из любопытства. И только!
— У него одна звездочка на погоне. Маленькая.
— Наверное, штурман…
— Возможно. Позвольте еще чашечку…
— И мне, пожалуйста, — сказал Денисов.
Хозяйка поправила волосы.
Денисов вдруг вспомнил, где видел эту прическу, маленькие черные усики — фотоальбом здесь был совсем ни при чем! Кольбер! Министр финансов одного из Людовиков. Учебник по истории государства и права. Курсовая работа.
— Ему, вероятно, сказали, что здесь так мило — он решил снять комнату…
— Совсем не так.
— Какая-нибудь романтическая история.
Женщина с усиками а-ля Кольбер оживилась.
— Он привез Илье Александровичу его пальто. Ничего романтического…
«…И все-таки квартирант!»
— У вашего квартиранта блестящие связи.
— Оказывается, они вчера где-то встретились, и Илья Александрович предложил ему свое пальто. Понимаете, моряк! Все время в форме! В отпуске…
— Не думала, что южане проводят отпуска в Москве!
— Сегодня он уезжает.
— Жаль, что мы не встретились. Правда, Денисов?
— Правда, — с трудом выжал из себя Денисов. — Я только не пойму, как же ваш квартирант? Без пальто, в такой мороз…
— Видимо, взял куртку в общежитии. Моряк ждал его, чтобы поблагодарить, — Илья Александрович так и не приехал.
Кира завела длинный разговор о детстве, о Севастополе, о своем маленьком сыне, — когда они с Денисовым уйдут, только этот последний разговор и останется в памяти хозяйки, если она вздумает пересказать его Илье Александровичу.
В открытую дверь второй комнаты Денисову была видна кинокамера, лежавшая на софе.
— Я могу на нее взглянуть? — спросил Денисов.
Хозяйка, словно впервые заметила его — полную противоположность светской, жизнерадостной Колыхаловой.
— Только осторожно.
Денисов вошел во вторую комнату. На софе, застеленной спальным мешком, кроме кинокамеры, валялись исписанные четвертушки бумаги, запонки, пустая коробочка «Ювелирторга», шахматный учебник. Кинокамера оказалась не новой, с девятизначным номером. Денисову пришлось разделить его на две половины. Семизначный он запоминал целиком.
Когда Денисов вернулся в комнату, Кира даже не взглянула в его сторону. В такие минуты они без слов отлично понимали друг друга и как по нотам разыгрывали каждый свою партию.
Женщины успели обсудить достоинства газовых зажигалок, королевского мохера.
— …Илья Александрович как-то привез отрез чудесного фиолетового кримплена. В провинции все легче достать: и кримплен, и хрусталь.
«Мы эту провинцию давно знаем: там была еще фата, обручальные кольца, капроновый тюль…»
Денисов участия в разговоре не принимал.
Неожиданно ему открылась причина, по которой «моряк» оказался в его блокноте. Офицер флота после окончания училища получает не одну, а сразу две звездочки. Какое-то количество младших лейтенантов, может быть, и несет службу, но Денисов их никогда не встречал — ни в Москве, ни в Лиинахамари. Вечером тридцать первого декабря на платформе сознание непроизвольно это зафиксировало.
Наконец Кира решила, что пора прощаться.
— Придется приходить в другой раз: я думаю, Александр Иванович раньше полуночи не появится.
— Всегда заходите.
На улице, когда они вышли, было совсем пустынно. На неяркий зеленоватый свет фонарей слетали снежинки. За магазином, на бугре, жгли ящики. Там полыхало пламя.
Денисов ждал приговора ККК.
— Совсем забыла, — Кира вынула из сумочки конверт, — тебе у дежурного лежал.
Денисов не глядя сунул конверт в карман — сейчас было не до новогодних поздравлений.
— Где здесь телефонная будка?
Из автомата Кира позвонила начальнику розыска — не застала его на месте, набрала номер Холодилина. Операцией «Магистраль» он руководил лично.
— Докладывает капитан Колыхалова… — Кира чуть повернула трубку, чтобы Денисов мог тоже слышать.
Холодилин долго молчал, не прерывая и не поддакивая, и Денисову стало казаться вскоре, что на том конце провода никого нет. Наконец заместитель начальника управления взял разговор на себя.
— Пожалуй, это они… Повторите номер кинокамеры… Записал… Как его фамилия?
— Маевский Илья Александрович. Юрюзань, улица…
— Неясны пока обстоятельства обмена одеждой…
Телефонная трубка не была предназначена для переговоров втроем: голос Холодилина то пропадал, то появлялся снова. Денисов понял только, что он вместе с Кирой останется в засаде у дома. К ним присоединится опергруппа. После задержания Маевского опергруппа произведет обыск в его комнате.
— …Запрос в Юрюзань мы сейчас отправим, кроме того, вышлем самолетом оперативную группу. К утру придут первые ответы, — услышал еще Денисов. — Все ясно?
— Ясно, товарищ полковник, — Колыхалова обращалась к начальнику как-то особенно звонко и даже здесь, в темноте будки, словно чуть перегибалась в сторону воображаемого Холодилина.
Денисову это не нравилось: говорить надо со всеми одним тоном.
Лучший момент для того, чтобы завязать, исчезнуть, вернуться к тому, от чего ушел, было трудно придумать.
Илья понял это не сразу — лишь отшагав добрых километров пять по шоссе. Впереди, будто огромные зонтики, по линейке выстроились мачты светильников. Они вели в Москву. Мороз то усиливался, то отпускал снова — менялось направление ветра.
С Капитаном было покончено навсегда, все произошло само собой. Уверенный в том, что Илью арестовали, он наверняка бежал к себе в Одессу. Капитал у него был. Ничего не осталось после их недолгого сотрудничества. Только стихотворение: «…и порою в ночном дозоре глянешь за борт, и под тобою то ли небо, а то ли море…»
Для самого Ильи путь на вокзалы закрыт — ищут! Может, и к лучшему все? Хватило бы у него самого силы завязать?
«Но почему я решил, что меня будут искать только на вокзалах? Из чего это следует?»
Таким образом, все сходилось на одном — срочно, сейчас же, надо переехать на дачу, исчезнуть, залечь, никому не давать знать о себе. Не выходить даже в магазин… Тогда… Тогда по истечении некоторого времени можно будет вернуться в Юрюзань таким же честным, свободным человеком, каким уехал на экзамены. И не только честным.
Переезд на дачу он перенес на ночь — больше такси, меньше людей. Оставалось как-то убить время — ходить по улицам было рискованно.
Вечер Илья провел в библиотеке. Копался в журнальных подшивках, перелистывал словари. Несколько книг попросил оставить за собой — «Оксфордский учебник» Хорнби, Джесперсена и одну историческую «Война с Ганнибалом» — о битве при Каннах.
Илья ушел из библиотеки перед самым закрытием. Милиционер у выхода проверил его контрольный листок, Илья оделся, пешком через пустой Большой Каменный мост подался в сторону метро «Новокузнецкая».
Особенная послепраздничная тишина стояла на набережной. Транспорт почти полностью отсутствовал. На Пятницкой, у магазина «Меха», Илья неожиданно наткнулся на группу женщин.
— Что-нибудь случилось?
Одна, побойчее, со свернутой в трубку школьной тетрадкой, в черном жакете, засмеялась, махнула рукой на витрину.
— Шубы стережем! Для вашей жены не требуются?
Илья поколебался.
— Записывайтесь, пока желающих мало.
Жене, безусловно, понадобится шуба: на Рижском теперь показываться рискованно. Но ведь он хотел исчезнуть уже сегодня ночью?
— Это ведь вас ни к чему не обязывает! Хотите — приходите, хотите — нет! — она угадала его сомнения.
— Пишите: Маевский.
— Между прочим, мужские шапки тоже будут.
— У меня есть.
Он не покупал себе ничего, кроме самого необходимого, презирал мужчин, придававших значение своим туалетам — «внизу с разрезом, здесь две пуговицы…» Не это, считал, главное.
Главное… Всегда вперед и было главное!
Так и шло: «Сначала перейди в следующий класс!», «Поступишь в техникум, будешь получать стипендию — делай как знаешь!», «Вот сдашь сессию…», «Сначала получи распределение!», «Женишься…»
Наверное, были и другие наставления. Даже определенно — о чести, о порядочности. Но ведь дети усваивают от родителей не то, о чем им чаще приходится слышать, а прежде всего то главное, порою даже незаметное, что родители часто и не предполагают в себе, только догадываются и бывают страшно удивлены, обнаруживая много лет спустя в своих детях.
«…Живут люди. Фибиков хапнул десять тысяч… Сейчас кум королю, сват министру… Машина. Дача».
«Хабибулина помните? Уже в Москве живет! Вызвал мать, будет записывать дачу на нее — восемь комнат, ванная, гараж. Газ подведен, вторую половину записали на золовку…»
Собственно, жизнь с ее будничными радостями отодвигалась все время на неопределенный срок. Не хватало всегда какого-то существенного компонента, чтобы начать дышать полной грудью, по-настоящему.
За седьмым классом грозно вставал восьмой с его четырьмя сложными экзаменами, за одним днем рождения — другой, казалось, еще более значимый, а там уже самостоятельная жизнь со своими вехами — рубежами… На выпускной вечер в десятом классе не пошел: если уж отмечать, то поступление в институт!
На приемных экзаменах в институт — сразу после школы — срезался…
Сегодняшний день не имел веса, потому что был как бы только ступенькой к завтрашнему, праздничному. А завтрашний никак не приходил: чего-то не хватало. Много раз думал об этом: «Сколько же можно ждать?»
Заочный педагогический институт, работа в школе — все было лишь временным… Институт иностранных языков обещал впереди вполне определенные реальные перспективы.
Постоянное ожидание давалось нелегко. Илья срывался на мелочах, не мог заставить себя садиться за учебники. У него вошло в привычку приезжать на сессии в Москву без подготовки, на авось, слоняться вечерами у витрин магазинов, ресторанов. В институте его несколько раз предупреждали, он давал последнее слово — жена ни о чем не знала. И вдруг как снег на голову два заваленных экзамена, приказ по институту, список отчисленных.
«Если Илья Маевский только тростник колеблющийся, пусть погибает, а если это человек мужественный — пусть пробивается сам!» В тот самый день судьба послала ему Капитана.
Неожиданно Илья подумал о жене. Эмоционально она была раскованнее его. Когда Илья улыбался, она уже смеялась, когда ему было только смешно — хохотала. Она плакала, когда Илья бывал лишь расстроен. Она не умела лгать.
«Что же с ней будет, если она все узнает?!» — впервые вдруг с особой отчетливостью подумал Илья.
Странный одинокий прохожий прошел мимо по направлению к собору, держа в каждой руке по бумажному пакету с картофелинами. Откуда он шел ночью? Почему с картофелем? Неожиданно один из пакетов прорвался — картофелины, как шарики для пинг-понга, запрыгали по тротуару.
«Что же с ней будет? Как она посмотрит на меня: ведь красть-то действительно низко… Никуда от этого не денешься!»
— Товарищ! Никак вас не догоню!
Илья обернулся. Женщина, записывавшая в очередь за шубами, махнула ему тетрадкой.
— Забыла сказать: перекличка перед открытием магазина! В десять сорок пять!
— Спасибо!
Женщина повернула обратно. Ее шаги гулко слышались за углом, у огромного собора, занимавшего с половину квартала.
Произведенным дактилоскопическим исследованием установлено, что отпечатки пальцев, изъятые на внутренней поверхности чемодана, оставленного преступником на Астраханском вокзале, принадлежат вору-рецидивисту Филину Константину Федоровичу, уголовная кличка Камбала. Фотография и описание примет направляются фототелеграфом. Прошу срочно ориентировать на розыск преступника весь личный состав.
За ряд краж, совершенных в автоматических камерах хранения в гг. Москве, Киеве, Баку, совместно с Филиным К. Ф. разыскивается Маевский Илья Александрович, работавший преподавателем физики в школе в г. Юрюзани, приметы…
Примите срочные меры розыска преступников.
Прошу ускорить выполнение нашей телеграммы, выделите сотрудников в помощь оперативной группе, направленной для проведения обыска и других следственных мероприятий.
Ночь нельзя было назвать ни глухой, ни длинной — обычная ночь города, какой каждый день видят ее водители такси, милиция, представители десятка служб, работающих по ночам.
Подъезд, в который должен был вернуться Маевский, находился против детской площадки. По другую сторону, за небольшой оградой, виднелись освещенные витрины новой парикмахерской. Денисов и Колыхалова ходили по двору, сквозь стекла рассматривали интерьер.
За магазином тлели остатки костра. Где-то на верхних этажах блочного здания повизгивала собака.
— Что за порода собак эрдельтерьеры? — спросил Денисов. — Не знаешь?
— Как тебе сказать? — Кира знала решительно все. — Предположим, нужно встретить твоего хорошего знакомого, а ты, как назло, занят. Овчарку не пошлешь, если она этому не обучена. А эрделя… Берешь двумя руками его милую морду, смотришь в глаза и объясняешь: «Старик, автобус сто шестьдесят четвертый, на остановке, под часами, в двадцать сорок…»
Денисов засмеялся.
— Четыре эрдельтерьера берут льва. Это уже серьезно.
Еще до полуночи появилась группа захвата, поставила свои машины наискосок, у булочной № 567 — одну и рядом другую. Старший оперативной группы подошел к Колыхаловой прикурить. Они успели обо всем договориться.
Время шло — Маевского не было. В половине второго Денисов с Кирой ушли в подъезд, к окну над батареей — излюбленному месту свиданий ночных пар: дольше оставаться во дворе становилось рискованным.
Денисов быстро задремал в тепле, уткнувшись в воротник куртки.
Его разбудили тихие шаги на лестнице. Кира стояла, молча глядя в окно. Денисов решил, что это один из группы захвата, которым строжайше было запрещено до сигнала входить в подъезд.
— Кажется, нас меняют…
— Может, не нас, а только тебя? — усмехнулась Колыхалова.
— Я третью ночь на ногах, — оглянувшись, он вдруг увидел, что человек на лестнице — вовсе не работник оперативной группы — стоит у перил и растерянно смотрит на них. — Что скажете? — спросил его Денисов.
Он сразу узнал Маевского — по описанию Порываева и женщины с усиками а-ля министр Кольбер.
Естественность Денисова подействовала на Маевского успокаивающе.
— Пора иметь свой дом, а не стоять в подъездах, — он ничего не заподозрил. — Спички у вас хотя бы найдутся?
Кира щелкнула зажигалкой, подала сигнал опергруппе.
— Весьма признателен.
— Ничего не стоит.
Маевский поднялся на пятый этаж, открыл ключом дверь.
Денисов показал Колыхаловой на окно: внизу Маевского ждало такси.
Быстро потекли минуты.
Машины группы захвата маневрировали по дорожкам, проложенным между домами. Наконец первая оперативная машина подошла к подъезду. Кто-то из инспекторов пересел в такси, и оно отъехало за угол. Оперативная машина заняла его место напротив двери. Инспектора из второй машины поднялись на крыльцо.
На пятом этаже снова щелкнул замок. Послышались приглушенные голоса, звуки передвигаемых чемоданов.
— Он сказал, что друг вашей семьи! Кроме того, я узнала пальто, — хозяйка квартиры старалась говорить тише, но голос ее разносился по этажам. — И зачем ему ваша записная книжка?! Мне и в голову не пришло!
— Теперь это неважно.
— Всего на несколько минут оставила в комнате: он попросил воды…
— Я приеду через месяц.
Маевский появился с двумя неудобными большими чемоданами, они то задевали перила, то ударяли его по ногам.
— Пойдем и мы? — пропустив Маевского вперед, спросила Кира негромко. — Когда спать будешь?
С этой минуты их роль в операции менялась. В случае, если Маевскому удалось бы выскочить из устроенной на крыльце засады, Денисов и Колыхалова должны были отрезать путь назад, в дом.
Внизу хлопнула дверь. Оставив Денисова, Колыхалова устремилась вниз. Ее всегда влекло в самое пекло. Денисов едва успел схватить Киру за руку.
— Нельзя!
Киру била дрожь, невозможно было чувствовать себя спокойно: из-под лестницы доносились негромкие восклицания. Дверь хлопнула вторично.
— Руки! — послышалось внизу.
Раздался лязг наручников. Кира как-то сразу обмякла. Стараясь не шуметь, они быстро спустились по лестнице.
Внизу Денисов снова увидел Маевского. Илья тяжело дышал, рукав нового пальто был испачкан белым, на запястье виднелся металлический браслет. Второй наручник старший группы захвата замкнул у себя на руке. Схватка была короткой и стремительной.
Еще через секунду задержанный и задержавший вместе сели в машину. Кира заняла место рядом с шофером, Денисов — на втором сиденье, по другую сторону от Маевского.
Разом хлопнули дверцы. Следователь, который оставался, чтобы принять участие в обыске, махнул рукой. Денисов с сочувствием посмотрел в его сторону: с поимкой Маевского дело для следователя еще только начиналось, для Денисова же и других инспекторов уголовного розыска самое главное было теперь позади.
На территории обслуживания аэропорта Внуково обнаружена бывшая в употреблении шинель военнослужащего ВМФ, размер 58, рост 5, без существующих знаков различия. Предполагается, что шинель оставлена вором-рецидивистом Филиным, объявленным в розыск вместе с подозреваемым Маевским. Филина видели в последний раз 2 января сего года около шести часов утра на улице Веерной, у дома, где он проживал без прописки с декабря прошлого года. Филин был одет в форму младшего лейтенанта ВМФ. О возможных изменениях в одежде разыскиваемого срочно ориентируйте личный состав.
Розыск подозреваемого в совершении краж Маевского И. А. прекратить в связи с задержанием последнего в г. Москве.
На Астраханском вокзале в комнате для доставленных, куда Илью ввели вначале, несмотря на поздний час, было шумно. Много людей разговаривало одновременно: спрашивали, отвечали на вопросы, куда-то звонили со всех расставленных по столам телефонов. Дежурный и его помощники оформляли документы, актировали ценности. В шуме было трудно что-то понять.
— …Не нарядно нарядилась, не бело умылася… — умильно тянул сидевший на скамье у входа пьяный, — знала, что милого нет, нисколь не торопилася…
Руки его в смирительной рубашке были связаны, но он не замечал этого, присутствуя мысленно на большом семейном празднике, окруженный близкими и родными.
— Маевский Илья Александрович, — представил Илью инспектор, отстегивая наручник.
Крепко сбитый, моложавый сержант протопал к дверям, закрыл на ключ. Илья успел заметить, что сержант ладен и спор; когда Илья поздоровался, он спросил:
— Что, елки пушистые, приехали?
Все вокруг отдавало непробиваемой прочностью — и конвоир, и засов, и сами «елки пушистые».
Пока ехали, пока его водили по кабинетам, задавали анкетные вопросы, фотографировали, заполняли многочисленные протоколы, карточки, Илья мучительно старался вспомнить название маленьких животных, о которых рассказывал тесть:
— Упрутся однажды и за тысячи километров бегут к морю, словно кто их гонит! Стая за стаей, все — в воду, в воду! Пока не перетонут… И ведь видят задние, что впереди тонут и им то же будет, все равно прут! Не остановишь!
Возбуждение, в котором Илья находился, выдавало себя приступом необычайной говорливости, он глушил мысли словами и понимал это: «Говорю, значит, существую!»
— Не помните? — спросил Илья у доставившего его инспектора. — Кажется, это Платон недоумевал, почему люди знают, что хорошо, а делают то, что плохо?
Инспектор не ответил. Ладно скроенный сержант взял Илью за руку.
— Ну, елки пушистые, ладно, — сказал он грубовато, — мы не курить остановились. Показывайте карманы.
В зале для транзитных пассажиров в Киеве до глубокой ночи толпились люди, слышалась громкая, непривычная уху речь.
Капитану мало приходилось бывать здесь. Он нашел в лабиринте камеры хранения ячейку Ильи, но не подошел, занял для себя ячейку поблизости. Потом вышел в зал, совсем рядом со входом оказалось свободное место. Когда он не знал, как лучше поступить, он ждал. И мог ждать сколько угодно: час, полдня, сутки. Игра стоила свеч. В случае ошибки, понимал, рискует всем.
Многолетний опыт подсказывал Капитану, что сотрудники милиции скорее всего здесь же, среди пассажиров. Капитан одного за другим отводил пассажиров, которые не участвовали в игре: кто-то неудобно сидел — не мог видеть вход в зал, кто-то только что позавтракал прямо на скамье, несколько человек в разных концах зала Капитан отвел из-за их бород — ношение бород в милиции не допускалось. Возраст, комплекция, выражение лица — все подвергалось тщательной оценке, изучалось, отсеивалось.
Время шло. Капитан ни на минуту не упускал милиционеров в форме, на его глазах пришла третья смена постовых. Капитан все еще ждал, следил, с кем заговорят постовые, кто обратится к ним вдали от глаз, где-нибудь за колоннами, с кем из пассажиров неожиданно поздоровается носильщик или по привычке кивнет дежурный администратор. Капитану удалось выявить одного такого, но он с восемнадцати часов больше не появлялся, видимо, успел смениться.
Одного за другим прощупывал Капитан каждого, кто входил в автоматическую камеру хранения.
Рядом с Капитаном на скамье сидели двое — женщина в длинном, спускающемся чуть не до пола платке, и мужчина в шубе, похожей на дамскую. Они везли четыре чемодана и круглую картонку, затянутую ремнем: в другое время Капитан поинтересовался бы картонкой — она стояла сбоку, и за ней не смотрели.
— Вы еще будете с полчаса? — спросил он у странной пары. — Я оставлю портфель. Думаю перекусить.
— Мы будем всю ночь, — ответила женщина. — Идите.
У черного входа ресторана Капитан приобрел бутылку водки, в буфете нашелся жареный судак, полтавская колбаса и курица. Стакан ему вначале не дали, он выпил из бумажного фунтика, сделанного из газеты. Потом уборщица принесла стакан. Выпив, Капитан поставил бутылку сбоку, у прилавка. С Маевским было покончено, Капитану не надо было прикидываться овцой, отказывать себе в привычном.
Из уличного телефона-автомата набрал 02.
— Милиция? Вокзал! В зале, где автоматическая камера хранения, вещи украли! Скорее, жду! Напротив колонны!
Быстрым шагом Капитан вернулся в зал, засек время: два часа тридцать шесть минут. Странная пара продолжала разговаривать, картонка по-прежнему стояла сбоку вне внимания.
«Воров нет, что ли?» — подумал Капитан.
В два тридцать девять к буфету за колонной подошел гражданский в каракулевой шапке. Он не встал в очередь, о чем-то спросил буфетчицу, несколько раз окинул глазами зал. Постовые незаметно следили за ним.
«За три минуты сработали…»
Продолжая наблюдать за действиями инспектора уголовного розыска, Капитан не оставлял без внимания выходные двери. Несколько человек покуривали там на сквознячке. Капитан оглядел и запомнил каждого: кто-то из них определенно прикрывал выход из зала.
Пройдя вдоль диванов с пассажирами, инспектор в каракулевой шапке снова подошел к буфету. Туда же подтянулся вскоре и один из курильщиков — маленького роста, сутуловатый. Теперь Капитан смотрел за этими двумя. Они никак не могли понять, куда делся человек, обратившийся в милицию.
Наконец, решив, что искать дольше не имеет смысла, они разошлись. Через сутуловатого, в гражданском, Капитан вскоре установил его коллегу — он сидел в самой глубине зала, у окна.
«Вот, пожалуй, все…» — подумал Капитан, оглядываясь.
Странная пара на скамье вызывала у Капитана чувство недоумения: кто такие? Зачем живут? Зачем ездят?! Как и под Новый год, хотелось поговорить о жизни, отвести душу. Зачем ездите, дорогие? Кто попадает под трамваи, под электрички? Такие, как вы, растеряхи, очкарики… Воруют у кого? Опять же у вас. Электрички, жулики улучшают человеческую породу! А как же? На то и щука в море, чтобы карась не дремал! Специальная наука, писали в журнале, вас изучает — виктимология, что ли? Смотрите, как надо жить, болезные, учитесь!
Но смотреть пока было не на что. Капитана изрядно развезло, но он держался молодцом: там, в камере хранения, в ячейке, лежало целое состояние.
В начале пятого часа оба работника милиции неожиданно потянулись к выходу. Зал спал, всякое движение прекратилось. Сотрудники сверили часы — Капитан догадался, что в это время перерыв.
Капитан дал им уйти подальше, прошел к автоматам с газированной водой, постоял секунды три и быстро вошел в камеру хранения.
Длинный ярко освещенный отсек был пуст. Так однажды Капитан проник в больницу и шел нескончаемым коридором мимо уснувших больных, свернувшихся калачиком медсестер, наполненных внутренней дрожью, разболтанных огромных холодильников. Все было ярко освещено, пусто, чисто.
Базовая ячейка Ильи была в конце отсека. Капитан набрал шифр — реле времени отсчитало заветные три секунды…
Автомобильный гудок потряс больничную чистоту автокамеры. Капитан с силой ударил кулаком по дверце — гудок не прекратился. Казалось, кто-то изо всех сил сжимает резиновую грушу старого довоенного клаксона. Капитан заметался по отсекам, как две капли воды похожим один на другой.
У выхода его уже ждали… Сосед по скамье в шубе, он уже не казался странным, — инспектор розыска, участвовавший в операции.
Капитан сжал себя в комок, на всякий случай поднял обе руки. Каждая клеточка мозга, каждый мускул напряженно работали, пока он медленными шагами шел к выходу.
Можно было испробовать один вариант, но не сейчас — когда выведут из зала… На путях работал маневровый локомотив… Спасение заключалось в том, чтобы выскользнуть из рук, когда поведут, и броситься наперерез маневровому, проскочить перед ним… Такое уже удавалось, преследователи отстанут — только когда на карту поставлено все, тогда бегут через путь!
Он пошел быстрее, привычно льстиво выгнув спину, как еще недавно делал перед Ильей:
— Сдаюсь! Гениально выслежен! Преклоняюсь, просто преклоняюсь!
Пронзительный телефонный звонок разбудил Денисова.
Не поднимаясь со стула, он попытался достать трубку, но выронил — трубка со стуком ударила в настольное стекло.
— Слушаю, Денисов, — он был уверен, что кто-то случайно набрал не тот номер.
Звонил Сабодаш.
— Не уехал еще?
— Электричку жду.
— Так… В четыре двенадцать, значит? — в голосе Антона слышалась неуверенность. — Понимаешь, Маевский хочет сделать важное заявление… И вот я подумал: лучше тебе с ним. Как говорится, сыграл первую скрипку.
— Скажешь тоже! — Денисов пошевелил затекшими пальцами. — Где он?
— Возьми его в кабинет начальника отдела. Там все материалы. Учти: скоро Холодилин появится! — Сабодаш снова привычно трусил. — Ни пуха!
Кабинет Бахметьева был тоже весьма необычным, хотя и похуже денисовского — одно из окон кабинета выходило в центральный зал на уровне верхних антресолей. Сквозь открытую форточку снизу доносились те же непрекращающиеся звуки шумящего по деревьям дождя. Денисов мельком окинул глазами зал. Сбоку, у колонны, стояли сиротливо чьи-то чемоданы, младший инспектор посматривал за ними со своего места — от суточных касс. В ряду спящих Денисов задержал взгляд на девушке в ватнике и вспомнил знакомую официантку из третьего буфета: любопытно, что она нашла в нем, в Денисове… Высокий худой старик рисовал спящих, удобно устроившись в кресле, карандаш его так и скользил над альбомом.
— Ко мне ничего не будет? — негромко кашлянув, спросил конвоир.
Денисов очнулся.
— Спасибо, идите, — он прикрыл форточку, шум ливня мгновенно прекратился.
На столе лежали подобранные к приезду Холодилина документы — ответы на ночные телеграммы, справки, меморандум ночного разговора Сабодаша с начальником уголовного розыска из Юрюзани. Денисов видел все, перед тем как уйти спать. В углу были сложены привезенные с обыска вещи, их было немного.
Отдельно, под сургучом, содержался пакет с деньгами — денег не хватило бы даже на то, чтобы возместить ущерб одному литовцу.
Маевский выглядел чуточку возбужденным. Ему не пришлось пока остаться одному. Все это время он был в центре внимания дежурных, все было вновь, неожиданно буднично, не так, как представлялось.
— И двери не открываются с жалобным стоном, и никаких темных комнат… — сказал Маевский, войдя в кабинет начальника отдела, — и нет комиссара Мегрэ… Я могу сесть?
— Прощу. Слушаю вас.
Денисов сел за приставной столик, Маевского посадил напротив. Кресло начальника отдела осталось незанятым — на случай, если приедет Холодилин.
— Мне необходимо встретиться с кем-то из руководящих работников аппарата министерства: надо обсудить несколько вопросов первостепенной важности, — задержанный хотел поправить галстук, но вспомнил, что его отобрали при обыске, поэтому только провел рукой по воротничку. — Вы в состоянии организовать такое свидание? С кем я разговариваю?
Денисов представился:
— Младший лейтенант Денисов, инспектор уголовного розыска.
— Маевский Илья Александрович, — Илья держался солидно. — Речь пойдет об автокамерах.
— Самостоятельно вопросы не решаю, хочу предупредить.
— То, что я сообщу, перевернет ваши представления о профилактике краж из камер хранения. Конструкторы получат новый аспект для изысканий. Министерство сможет перестроить комплекс предупредительных мер. Видите, я не думаю запираться… Мне нужна свобода.
— С вами будет разговаривать заместитель начальника управления. Я это знаю. У вас все?
Отсутствие любопытства со стороны младшего лейтенанта — инспектора задело Илью.
— Понимаю, что кажусь вам обычным уголовником, — Илья попытался улыбнуться. — И все же, верите или нет, это факт: за свою жизнь я ни у кого не взял и копейки без спроса… До того, как стал открывать ячейки, — он избегал слова «воровать», — вам это подтвердит каждый…
— Что же произошло?
— Я предвидел вопрос. Ничего не произошло… Постоянно воровать я не собирался, — наконец он произнес слово, которое ему никак не давалось, — разрешил себе стать нечестным на время. Какое-то затмение нашло…
Слушая, Денисов просматривал прибывшие из Юрюзани материалы, некоторые подтверждали показания задержанного:
Встречалось, правда, и другое:
«Дорогой радиослушатель! Благодарим Вас за Ваше письмо, которое Вы передали жюри конкурса. Как только будут известны результаты конкурса, мы сообщим о них в наших передачах.
С совершенным почтением русский отдел Би-би-си».
— Как-то на вокзале в Риге я увидел слепую девушку — ее никто не встречал. У нее оказался тяжелый, набитый продуктами и вещами чемодан… Я взял такси и отвез ее домой, в записной книжке есть адрес. Можно допросить. Родители не знали, как меня отблагодарить.
Преступника легче распознать, подумал Денисов, если он кровожаден, подл, обладает одними патологическими извращениями, жестокими инстинктами, труднее представить себе подлеца, который помогает слабым, любит животных, не представляет себе близости с женщиной без любви…
Денисов прибег к приему, который называл для себя испытание потерпевшим: человек с совестью, опустившийся под влиянием обстоятельств, глубоко страдал, когда следователь напоминал о его жертвах.
— А потерпевшие? Сыграли ли они какую-нибудь роль в вашем падении?
Маевский не дал договорить.
— Если бы они действовали по инструкции о правилах эксплуатации! — он снова поправил воротничок. — Ротозеи!
Денисова всегда удивляла эта злоба на пострадавших, желание возложить вину за преступление на свои жертвы.
Денисов еще задал несколько вопросов Маевскому: испытание соучастником, испытание корыстью…
Только о семье решил не спрашивать — чего уж тут спрашивать?!
Маевский отвечал охотно — чувствовалось, что он рад всеми силами отсрочить возвращение в камеру:
— Настоящего имени Капитана я не знаю, фамилии тоже. Что можно о нем сказать? Личность ничтожная, — соучастника Илья не собирался выгораживать. За деньги же был намерен бороться. — Я и сам не знаю, как они разошлись: часть прокутил, часть у меня в автобусе украли, — Денисов почувствовал фальшь, но промолчал. — Но я выплачу всю сумму, не беспокойтесь, займу, буду работать — рассчитаюсь!
— Как, по-вашему, где сейчас Капитан?
— Сейчас, должно быть, уже в Одессе… Вы не поверите: во мне ничего не изменилось после этих проклятых краж! Я сам не перестаю этому удивляться!
Встреться они в других условиях, прочитай лежащие на столе бумаги, Денисов, пожалуй, мог и в самом деле принять Илью за сбившегося с пути «бессребреника». Недаром в меморандуме из Юрюзани цитировались слова молодой учительницы, работавшей вместе с Маевским:
Весьма любопытным оказалось свидетельство бывшего преподавателя Института иностранных языков:
В целом преподаватель высоко оценивал Маевского, и, когда ночью его поднял звонок Сабодаша, первое, что он сказал, было:
— Я пророчил ему аспирантуру…
— Суд решит, — отвечал ему Антон Сабодаш, которому предстояло обзвонить многих, чьи телефоны были записаны в блокноте задержанного.
Об этом Антон рассказывал позже, в справке же он записал:
— «Если Жюльен только тростник колеблющийся, пусть погибает, а если человек мужественный, пусть пробивается сам», — процитировал Илья. ― «Куда важнее не то, что мы можем сделать, а то, чего сделать не в состоянии. Человек не может сознательно, на время, разрешить себе совершать подлости, какими бы соображениями он при этом ни руководствовался».
Жюльен Сорель, которого цитировал задержанный, и Илья Маевский жили в иных эпохах, ставили перед собой неодинаковые задачи и добивались их разрешения непохожими средствами.
Появился ладный сержант из конвойного взвода.
Денисову осталось задать последний, чисто профессиональный вопрос:
— Вы воровали в основном на Астраханском вокзале. Почему?
— Больше ячеек первого выпуска. Я тоже хочу спросить. Разрешите?
Денисов понял, о чем пойдет речь.
— Вы ведь и сейчас не можете догадаться, как вскрывались ячейки? — Маевский поднялся. — Пассажир набрал шифр, никого рядом не было, полная гарантия — и вдруг! Удивительно?
Денисов не ответил.
— Если мне вернут свободу, я немедленно открою секрет.
Когда Маевского увели, Денисов привел в порядок бумаги на столе, подошел к окну, выходившему в зал.
Внизу, на диванах, еще спали. По-прежнему в отдалении стояли оставленные еще с вечера чемоданы. Разметав руки по сторонам, спала девушка в ватнике — круглолицая, с короткими тяжелыми ногами, похожая на официантку третьего буфета. Старик художник делал эскизы, далеко отставляя острый локоть. Денисову был хорошо виден высокий свод черепа художника, крупный нос, глубоко запавшие глазницы. «До чего совершенной может быть голова человека», — подумал Денисов, который незадолго до этого прочитал «Родена».
На этот раз Сабодаш лучше подготовился к приезду заместителя начальника управления, и полковник Холодилин, прошедший напрямую, через зал, не застал дежурного врасплох.
— …На участке обслуживания происшествий не зарегистрировано, объявленный в розыск преступник задержан, находится в ИВС, — Антон подождал. — С личным составом все в порядке.
Холодилин не прервал короткого доклада, был он в гражданской одежде, нешумный, покладистый. В семь утра ему предстояло доложить выводы «дела Маевского — Филина» начальнику управления, в девять — заместителю министра.
Он за руку поздоровался с дежурным.
— …Задержанный передал, товарищ полковник, что хочет сделать заявление, представляющее интерес для органов транспортной милиции. Я дал команду вывести Маевского из камеры. С ним разговаривал младший лейтенант Денисов.
«Снова Денисов, — подумал Холодилин. — Начальник штаба говорил, что ищет к себе в аппарат человека…»
— …Так, я решил, будет лучше для общего дела. Уот!
— В чем суть заявления?
— Маевский готов открыть способ, каким угадывал шифр… В обмен на личную свободу.
Холодилин помолчал.
— Инспектор поставил его в известность о том, что способ этот мы знаем?
— Нет, товарищ полковник. Он написал здесь подробный рапорт с обоснованием, почему так сделал. Этот вопрос он увязывает с возмещением материального ущерба.
Кончалась ночь. Первые утренние электропоезда оставляли одну за другой промерзшие за ночь платформы, они отправлялись полупустые — до начала работы метро. Зато все приходившие электрички были переполнены.
Холодилин прочитал рапорт о беседе с Маевским — необходимость срочного разговора с задержанным отпала, в жестком распорядке дня Холодилина неожиданно возник резерв свободного времени.
Постепенно к дежурному возвращалась уверенность, не покидавшая его в отсутствие высокого начальства. Казалось, преследовавший Антона злой рок отступил.
— Штангой больше не занимаетесь? — спросил Холодилин вдруг.
— Иногда, товарищ полковник. Так, для себя.
— А тянет?
— Как же! Столько лет…
Сабодаш не успел договорить. Красный огонек вспыхнул на коммутаторе: у входа в центральный зал милиционер подошел к ярко-желтой тумбе, снабженной четкими надписями — «Милиция», «Кратковременно нажмите кнопку» и «Говорите».
— Капитан Сабодаш, слушаю вас, — специально для Холодилина Антон нажал на тумблер громкости, подкрутил регулятор. Голос милиционера вошел в помещение.
— Товарищ капитан! В автоматическую камеру хранения пришла заявительница. Говорит, что из ячейки похищен кассетный магнитофон…
— Ячейка пуста?
— Нет, там чужие вещи.
— Хорошо, сейчас буду.
Глазок на коммутаторе потух, Сабодаш улыбнулся:
— Маевский сидит в ИВС, товарищ полковник, а некоторые потерпевшие еще считают, что их ценности преспокойно лежат в ячейках. Натворил он дел! Вы… — дерзкая мысль пришла к нему, в первую секунду Антон был сам ошарашен ее дерзостью. — Не хотите взглянуть, товарищ полковник?
Холодилин посмотрел на часы.
— Пожалуй.
Он вышел первым, за ним, без шинели, не чувствуя холода, двинулся Сабодаш. Помощник дежурного занял место за пультом.
— Не понимаю таких, как Маевский, — Антон вспомнил журнал, найденный в электричке. — Ведь есть такие события, после которых вся жизнь может пойти по-другому… Как бы звучат колокола судьбы! Только их слышать надо. Уот!
В автоматической камере хранения людей было немного, заявительница ждала сотрудников милиции в конце отсека, приземистая, с коротко остриженными цвета хны волосами, крупными чертами лица, с сигаретой.
— Никуда не годится, друзья мои! — выговаривала она дежурной по камере хранения, сменившей на этом посту Бориса Порываева, и другой женщине — механику-практикантке. — Факт налицо: был магнитофон, сумка, а теперь… пшик!
Увидев работников милиции, она торопливо заспешила навстречу.
— Уголрозыск, ну наконец-то! Господи, как вы медленно!
— Когда вы положили вещи? — спросил Сабодаш, здороваясь.
— Это сейчас так важно? Мне кажется, теперь важнее что-то предпринять, где-то искать, кого-то проверить… Вы уголрозыск, не мне вас учить, вы лучше знаете… Вещи я клала тридцать первого, если это, конечно, вам надо. Кассетный магнитофон импортный, сумку с вещами. Отдельно лежал лещ копченый, в сетке. Знала б, лучше б в поезде раздала…
— Вы приехали из Астрахани?
— Да, я ездила в гости.
— В качестве шифра, надо полагать, набрали год своего рождения?
— Вы догадались или…
— Догадался. Ячейку вскрывали дважды, шифр не меняли.
— Точно.
— Могу одно сказать, — Антон ненадолго задумался, — часть вещей, в том числе лещ, где-то в соседних ячейках, магнитофон, вероятнее всего, придется искать далеко отсюда. А жулик сидит в камере…
— Чудеса какие-то, — рукой с сигареткой она разогнала дым, — не могу выразить, насколько я вам признательна.
— Опишите приметы вещей.
Холодилин прошел лабиринтом стальных отсеков, главная мысль доклада руководству вырисовалась еще раньше, сейчас она снова получила подтверждение. Современный транспорт неотделим от автоматических камер хранения, от электроники, век старозаветных камер хранения ручной клади с квитанциями и жетончиками кончился. Надо предпринять все, чтобы «дело Маевского — Филина» не могло повториться. Возможно ли это? Главный конструктор, звонивший Холодилину на квартиру, рассказал, что документация на усовершенствования, которые предлагала милиция, была разработана, но в свое время ее не приняли во внимание. Теперь, безусловно, этим предложениям будет дана зеленая улица…
— Сейчас дежурная будет открывать соседние ячейки, — Сабодаш уверенно проводил в жизнь методику Денисова, — смотрите внимательно, не пропустите сетку с лещом!
…Заместитель министра обязательно будет интересоваться деталями проведения операции «Магистраль». Что можно сказать? Все органы милиции, участвовавшие в поиске, сработали четко. Результаты говорят сами за себя: с момента поступления первого заявления о краже до установления преступников прошло менее трех суток.
Холодилин поднялся по эскалатору, прошел в центральный зал, незнакомый молоденький милиционер что-то объяснял женщине, окруженной детьми, по-видимому воспитательнице.
Когда он снова спустился к автоматическим камерам хранения, Сабодаш и заявительница стояли у телефона, рядом со столиком дежурной. Вид у Сабодаша был растерянный.
— В ячейках нет, все осмотрели, товарищ полковник. Я позвонил помощнику. Сейчас он ищет магнитофон по ориентировкам — среди вещей, изъятых в базовых ячейках Ильи Маевского…
— Меня так успокоили! — перебила потерпевшая.
— Одну минуточку.
Она выразительно закатила глаза к потолку.
— «Одну минуточку»! Сколько мы уже времени потеряли?! Может, как раз мой магнитофон сейчас пропивают и закусывают моим же лещом?!
Заливисто прозвенел телефон, Сабодаш снял трубку.
— Хорошо проверил? — он посмотрел на Холодилина. — Нигде нет, товарищ полковник.
— Действуйте, — приказал заместитель начальника управления.
Он не собирался подменять дежурного, по крайней мере на этом, начальном этапе поиска — включение в розыск необходимого числа сотрудников, организация их работы, знал Холодилин, много важнее для дела, чем появление сейчас в отсеке еще одного дежурного или, в лучшем случае, еще одного инспектора в звании полковника.
Сабодаш словно только и ждал этого распоряжения.
— …Вызывайте наличный инспекторский состав по схеме «Кража в камере хранения», поставьте в известность следователя и эксперта-криминалиста. Дежурного по управлению я проинформирую сам, — он положил трубку. — Вокзал есть вокзал! Ушки надо держать топориком!
Холодилин заметил время. Потекли минуты, из тех, что оставляли след в «Книге учета происшествий». Заместителю начальника управления неожиданно представилась возможность наблюдать подчиненный аппарат как бы со стороны.
Все так же шли вдоль отсеков пассажиры, их становилось все больше. Заявительница и Сабодаш ждали. Холодилин поглядывал на часы.
Первой появилась в камере хранения капитан Колыхалова, старший инспектор уголовного розыска.
— Что случилось? Здравия желаю, товарищ полковник…
Через минуту прибежал Блохин, вскоре за ним в конце отсека возник Денисов. Инспектора здоровались с заместителем начальника управления, пристраивались рядом с Сабодашем и потерпевшей. Три инспектора — три характера; Холодилин, как опытный работник розыска, представлял их себе в целом: увлекающаяся первой версией Колыхалова; осторожный, недоверчивый Блохин; внешне простоватый, старающийся заглянуть чуть дальше, чем все, Денисов. Каждый из инспекторов словно уже нашел точку приложения своих сил. Блохин присматривался к любопытствующим, собравшимся у бокового отсека. Кира не спускала глаз с потерпевшей. Денисов осматривал автоматическую секцию.
— Вы хорошо помните, что оставили ячейку закрытой? — спросила Колыхалова. — За ручку подергали?
— Извините, родненькая, вы не за ту меня принимаете. Я могла оторвать — так дергала. Ничего, если я буду курить? Дико волнуюсь за вещи…
— Может, кто-то подсмотрел ваш шифр?
— Никто! Я же все понимаю! Если вы написали «Держите в тайне набранный шифр!», — она ткнула в «Правила эксплуатации», висевшие посреди отсека, — будьте уверены: я набрала шифр так, что никто не увидел.
— Тогда я что-то упустила…
— Разрешите, я помогу, не обижайтесь… Давайте рассуждать логически! Раз никто посторонний не мог узнать шифр, тогда… Продолжайте развивать вашу мысль! Эти женщины, дежурные… Вы меня извините, родненькие! — она обернулась к работникам камеры хранения и тут же снова к Колыхаловой: — Разве нельзя у них посмотреть?! Должны быть какие-то ящички, подсобные каморки… Вы уголрозыск, вам лучше знать! В крайнем случае можно потом извиниться. Я сама, родненькие, перед вами извинюсь…
Даже Холодилин, заинтересовавшись, на время оставил без внимания своих сотрудников.
— Может, вы доверили шифр кому-нибудь вне вокзала? — Колыхалова прервала потерпевшую величественным жестом примадонны. — Кто знал, что ваши вещи здесь?
Женщина застыла, словно наткнулась на неожиданное препятствие.
— Господи, как я могла забыть?! Своей подруге…
— Кому еще? Вспомните.
Денисов участия в разговоре не принимал, рассматривал наружные цифры соседних секций.
— Только ей — я просила съездить за моими вещами. Она вчера приехала ко мне поздно, сказала, что ячейка не открылась. Какая же я слепая…
— Подождите! — возмутилась Колыхалова. — Какие у вас основания подозревать?
— …Я решила, что она что-то напутала, не придала значения! — заявительница снова закатила глаза к потолку. — Тут мне надо самой… Я ей скажу: «Тоня, родненькая! Пока не поздно! Милиция ничего не знает! Не бери грех на душу!»
— А если не она?
Колыхалова и Блохин обсуждали ситуацию серьезно: потерпевшая не вызывала симпатии, но они не имели права руководствоваться такими критериями, как «симпатия» и «антипатия».
— Извинюсь! «Тоня, — скажу, — родненькая, извини, ради Бога!»
У нее было два обращения — «родненькая» и «друзья мои», — и она поочередно пользовалась обоими.
— Вы не могли бы сделать у нее обыск?
Блохин снял шляпу-«дипломат», основательно размял поля.
— А если кто-нибудь вот так покажет на меня, на вас? Что тогда? Обыск?!
— Надо же что-то делать, друзья мои! Не век же стоять здесь!
— Мария Ивановна, — неожиданно обратился Денисов к дежурной по камере хранения, — откройте еще раз ячейку. Пожалуйста.
Зуммер не привлек внимания других пассажиров, они продолжали заниматься своими делами. Денисов заглянул внутрь: несколько пачек в типографской обертке, отрывные календари… Ячейку занимал книгоноша, тот самый, что рекламировал все поступавшие к нему издания как детективы.
Денисов не спеша произвел тщательный осмотр. Книгоноша был человеком предприимчивым, острым на язык, некоторые подходили нарочно, чтобы его послушать. Как-то один из покупателей вернулся к нему с жалобой:
— Вы говорили, детектив! А здесь об осушении торфяника…
Книгоноша и глазом не моргнул:
— Жизнь работяг вас не интересует?! Вам только про жуликов подавай! Где вы трудитесь, любопытно? С удовольствием бы приехал к вам на службу…
Денисов вынул голову из ячейки.
— В этой ячейке лещ не лежал. А если лежал, то давно.
Книгоноша никогда не положил бы товар в ящик, пропахший рыбой.
— Извините, друзья мои! — женщина с силой погасила сигаретку о край урны. — Всему существует предел. Кто-то есть и повыше вас… — она неплохо разобралась в ситуации и косвенно обращалась к прохаживавшемуся по отсеку Холодилину.
— Мария Ивановна, пожалуйста, проверьте монетоприемник, — Денисов привычно откинул воротник куртки назад.
Дежурная по камере хранения другим ключом — не тем, каким открыла ячейку, — извлекла монетоприемник, стальную копилку, в которой скапливались пятнадцатикопеечные монеты.
— Я так и думал, — Денисов потряс металлической погремушкой, — здесь только одна монета!
— Выходит, я не платила?!
— Вы платили…
Колыхалова на лету поймала его мысль.
— …Только до тридцатого декабря. Тридцатого у нас выемка денег. Раз второй монеты нет, значит, вы опускали свою до выемки…
— Что из того?
— Надо было на третий день приехать и доплатить. Здесь же написано — срок хранения три дня!
— А мои вещи…
— На складе забытых вещей. Сейчас я позвоню туда.
Сабодаш пошел проводить заместителя начальника управления к машине.
— …Денисов в таких делах как рыба в воде. Уот! Чувствую, возьмете его от нас, товарищ полковник! В добрый час.
Холодилин молчал.
За годы работы наблюдал он многих работников, в том числе таких, как Сабодаш, — честных, старательных, в то же время часто попадающих в тупик. Такие работники, Холодилин знал это, отнюдь не были бесполезны: когда версия бывала определена, никто скрупулезнее и тщательнее, чем они, не проходил столбовой дорогой поиска. Безусловно, главную силу уголовного розыска составляли другие — их было абсолютное большинство, те, кто умел извлечь из доказательств максимум того, что из них можно извлечь. И были единицы. Они смотрели на улики под каким-то совершенно неожиданным углом зрения и поэтому замечали то, что упускали другие.
«Нет, — подумал Холодилин, вышагивая рядом с Сабодашем, то и дело останавливаясь, чтобы пропустить людей, устремившихся в метро, — начальник штаба подыщет себе другого работника. Место Денисова в уголовном розыске, в самой гуще событий, на вокзале».
Поняв, что полковник не намерен говорить на эту тему, Сабодаш перевел разговор:
— Это верно? Говорят, «Голубой огонек» будет к юбилею детективов… О нас!
Все эти дни Денисов ни разу не вспомнил о доме. И вот он возвращается с дежурства.
На станции Булатниково он оставляет полупустой вагон электрички, здоровается со знакомым милиционером на платформе и длинной улицей идет к дому. Дом появляется издалека, и, если смотреть только на окна верхнего этажа, кажется, что он не приближается, а тянется вверх на твоих глазах. В кармане Денисова шуршит конверт, который вручила ему ККК, — Денисов распечатает его только завтра. Денисов идет с дежурства. На улице много людей, хотя еще темно. Прохожие спешат навстречу, к станции, и только он один возвращается с работы домой.
Он идет небыстро. Все пережитое живо в нем.
Протокол допроса Маевского подошьют в дело вместе с другими документами. Лист к листу, в хронологическом порядке.
По материалам уголовного дела всегда трудно представить, как раскрыто преступление, кем. За протоколами допросов Бориса Порываева и сестер Малаховых неожиданно мелькнет постановление о задержании Маевского.
Имя Денисова нигде не будет упомянуто. Не останется ни строчки о том, как разгадана тайна шифра. И Денисов сам забудет об этом. Останется главное: работа. Преступления на вокзалах раскрыты. Зло обнаружено, справедливости не нанесен ущерб. С этим все.
Денисов опять нащупал конверт. Пора было возвращаться к обычной жизни. В конверте лежал листок плотной тисненой бумаги.
Тов. Денисов!
Дирекция Главной Редакции музыкальных передач Центрального телевидения приглашает вас в качестве гостя на «Голубой огонек», посвященный юбилею уголовного розыска.
При попытке вскрыть ячейку-ловушку автоматической камеры хранения на станции Киев-Пассажирский-Главный был взят под наблюдение объявленный в розыск Филин, уголовная кличка Камбала. Последний пытался скрыться, бросившись бежать через пути впереди маневренного тепловоза, однако был смертельно травмирован передними колесами. Проводится расследование.
Представление, направленное в порядке статьи 140 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР об устранении условий, способствовавших совершению краж из автоматических камер хранения, обсуждено на техническом совещании с широким привлечением заводской общественности и представителей транспортной милиции.
В настоящее время внедрены в производство разработанные ранее конструктивные усовершенствования, полностью исключающие возможность подбора шифра.
Заканчиваются работы по переводу оставшихся секций первого выпуска на новый вид шифраторов.
В связи с выполнением комплекса задач, связанных с раскрытием и предотвращением краж из автоматических камер хранения, операцию «Магистраль» считать завершенной.
Управление транспортной милиции МВД СССР объявляет благодарность сотрудникам, активно участвовавшим в ее проведении.
Появившаяся из-за леса электричка уже несколько секунд беззвучно подрагивала на краю горизонта. Лобовая часть ее быстро росла, заполняя неглубокую ложбину впереди. Моторный вагон теперь втягивался под путепровод в полукилометре от того места, где работала оперативная группа.
«Мы всегда либо в прошлом, либо в будущем, — подумал Денисов. — И почти никогда — в настоящем!»
Неожиданно он словно увидел все со стороны: голый февральский лес, как бы на возвышении по обеим сторонам железнодорожных путей, втягивающуюся в воронку под однопролетным путепроводом электричку и черную сеть контактных подвесок над заснеженным полотном.
В направлении Москвы воронка круто расширялась. Ничем не нарушаемая тишина стояла кругом.
«…Как все произошло? Как она попала сюда? Что навсегда умерло вместе с нею? Как будем искать?! Все только в прошлом и будущем!»
— Дальше отходите! — махнул огромной, похожей на лопату рукавицей капитан Антон Сабодаш — дежурный.
Снега намело много, отходить пришлось по своим следам.
Денисов бросил взгляд на погибшую. В бескровном лице было невозможно ничего прочитать. Оно казалось отрешенным и скорбным. По плечам струились рыжеватые, видимо крашеные, волосы. Руки бессильно раскинуты. Между свитером и колготками, припорошенное снегом, белело бедро — доступная постороннему взгляду неукрытость мертвого тела.
— Быстрее! — крикнул Антон, отступая с насыпи.
Гипертрофированный передний вагон, все больше растягиваясь, закрыл собой путепровод и большую часть окружающего леса, где линии мачт по обе стороны сходились, казалось, совсем близко. Кабина машиниста, приближаясь, словно взмывала вверх.
«Может, возвращается та же локомотивная бригада… — думал Денисов в последние мгновения тишины, — те, кто обнаружили труп?»
Мощный гул налетел внезапно, вместе с морозным шквалом. За несколько метров до места происшествия все задрожало, ощущая приблизившуюся на огромной скорости тысячетонную массу.
Сообщение поступило в Москву около четырнадцати.
Звонила женщина, билетный кассир из Михнева. Связь работала плохо. Помощник дежурного по отделу милиции на вокзале понял только: встретить электричку, проследовавшую через Михнево в сторону Москвы, потому что бригаде известно о каком-то случае.
— Когда? С кем?
— Не сказали.
Помощник дежурного отыскал нужный тумблер на пульте связи. В кабинете со стрельчатым окном, с колонной, поддерживающей свод, — в старой, не подвергавшейся реконструкции части вокзала — трубку снял Денисов. В этот воскресный день по части уголовного розыска все замыкалось на нем.
— Говорите! — крикнул помощник.
— Во время стоянки передали! — женщина объяснила сбивчиво. — С электрички…
— Несчастный случай?! — Денисов тоже мало что понял.
— Вроде… На перегоне…
— Давно проследовали?
— Только сейчас.
«Надо ехать навстречу бригаде, — подумал Денисов, — будет быстрее».
В окно увидел: внезапно начавшийся снегопад прекратился, платформы у поездов дальнего следования белы и пустынны, а все вокзальные часы показывают одно и то же время — четырнадцать ноль шесть.
К отправлявшемуся с восьмого пути сцепу спешили люди.
— Выезжаю, — сказал Денисов помощнику. — Запиши выезд.
Дежурка отреагировала спокойно.
— Сразу звони, Денисов, если что…
Локомотивную бригаду Денисову удалось перехватить на платформе в Расторгуево. Сведения исходили от машиниста.
— Как едешь на Москву — справа. Там сориентируетесь! — он не спускал глаз со светофора. Помощник машиниста, сверстник Денисова, наоборот, внимательно разглядывал инспектора.[1] — Второй пикет! У контактной мачты… Кричу: «Человек лежит! Неужели не видел?!»
Денисов уточнил:
— Вблизи переезда?
— Не-ет! От шоссе порядочно.
— В лесу?!
— Ну! — машинист тревожно переступал, по-прежнему не отрывая глаз от светофора. — За путепроводом…
— Прямо на полотне?
— С краю.
— А вблизи? Никого не заметили?
— Глухое место! Там и летом никто не ходит!
Зажегся светофор, машинист был само внимание.
— Выходной по второму пути! Два желтых… — на стрелках всю зиму устанавливали ограничение скорости. — Мы поехали… Вызывать будете?
— Ну! — ответил Денисов в тон.
Из билетной кассы позвонил в Москву.
— Дело серьезное…
Связь разладилась окончательно. В аппарате что-то чавкало, будто в нем обитало живое существо.
— …В трех километрах от Михнева в направлении Шугарова.
— К Шугарову?
— В трех километрах!
— А обстоятельства?
— Ничего не известно, — обитавшее в трубке существо немного утихло.
В Москве замолчали.
Теперь день раскололся на «до» и «после» телефонного сообщения… Денисов знал это — сводка о случившемся будет доложена в управление, взята на контроль… Сейчас там начнется!
— Денис!..
Он узнал голос ответственного дежурного — капитана Антона Сабодаша.
— …Я тоже выезжаю. Встретимся на месте, — Денисов ощутил плохо скрываемую тревогу. — Оперативная группа со следователем прокуратуры и экспертом подключится из Каширы. На всякий случай помощник вызывает и группу райотдела…
Жестко колотились колеса. На стыках рельсов вагоны неуклюже подскакивали — громоздкие, серо-зеленые, под цвет леса.
Колюче стеганул ветер. Денисов успел заметить: из электрички что-то вылетело.
Спичечный коробок…
Воздушная волна несколько раз перевернула его, раскрыла, швырнула на полотно. Спички веером рассыпались по сторонам. Затем все стихло.
— «…Труп девушки-подростка, — судебно-медицинский эксперт поправил очки, — предположительно шестнадцати — семнадцати лет, в четырех метрах от правой нити пути, припорошен снегом. Голова запрокинута, правая нога вытянута, левая полусогнута…»
Следователь прокуратуры, молодой, немногословный, время от времени переставал писать, растирал руки, не снимая перчаток, засовывал их глубоко в карманы.
Денисов работал с ним впервые.
— «…На трупе короткие полусапожки с рантами, два свитера, — перечислял эксперт, — полушерстяной красный и черный хлопчатобумажный, брюки темно-синего цвета, колготки. Ценности и документы отсутствуют. Правый карман брюк вывернут. В левом — неполная пачка сигарет «БТ». На верхнем свитере у плеча имеется свежий разрыв ткани прямолинейной формы…»
Денисов пошел в сторону путепровода. Это было для него правилом — высмотреть на месте происшествия все самому. Но сейчас он уходил от монотонного голоса эксперта, которым тот сообщал страшную истину, — эта девушка уже не засмеется, не заплачет, не удивится…
Снежные барханы были чисты. Денисов шел уже полчаса, но продвинулся недалеко. Электричке понадобились бы для этого минуты.
Смеркалось.
Цепочка сотрудников возвращалась с осмотра по ту сторону третьего — Валуйского — пути, ничего не обнаружив, и теперь полукругом огибала место происшествия. Снег выпал около четырнадцати, и можно было утверждать, что с этого времени никто, кроме оперативной группы, к железнодорожному полотну не приближался.
Денисов посмотрел на часы: «Восемнадцать…»
Недалеко от путепровода, у одной из контактных мачт, Денисов насторожился. Снега здесь было меньше. Вмятина в снегу напоминала очертания человеческого тела. Будто кто-то лежал незадолго до снегопада за бетонным основанием. Еле заметный след волочения соединял вдавленность с железнодорожным полотном и там пропадал. Неподалеку из кювета что-то торчало.
Бутылка!..
Денисов поднял ее. Явно брошена недавно: на дне виднелись капли жидкости. «Портвейн Бiле» — значилось на этикетке.
Увязая в снегу, Денисов вышел на опушку, по лестнице с раскрошившимися ступенями из силикатного бетона поднялся к путепроводу. Наверху было пусто и ветрено. Контактные подвески над полотном вдали казались частыми, в направлении Москвы интенсивность их возрастала. Отрезок главных путей внизу выгибался, обоими концами упираясь в горизонт.
Где-то далеко, слева, неожиданно прокричал петух, потом еще. Там была деревня. Денисов постоял.
«Машинист ошибся: летом здесь, безусловно, кипит жизнь», — подумал он. — Впрочем, это неважно».
Следователь, которому Денисов, возвратившись, отдал бутылку и рассказал о вмятине, подышал на перчатку.
— Занятно! — он так и не смог согреться.
Денисов присел рядом со следователем. На теле пострадавшей изобиловали рваные, ушибленные, скальпированные раны — следствие удара или нанесенные орудиями преступления.
— Откуда она?.. — ни к кому не обращаясь, спросила одна из железнодорожниц, понятая. — Чья?
«Чья?» Денисова ожгло это слово — «Чья!» Почему не «кто»? Кто она? Какая она была? Добрая или злая, веселая или грустная? Как могла сложиться ее жизнь?!
Два поезда, не снижая скорости, прошли в обоих направлениях. Воздушные течения упруго коснулись Денисова, возвращая к узкоделовой задаче, стоящей всегда перед инспектором уголовного розыска на месте происшествия.
Девять вопросов, на которые следует ответить — «имеется ли убийство?», «какие следы оставил преступник на трупе и какие могли остаться на преступнике?», «в каком положении находились преступник и пострадавшая в момент совершения преступления?»…
Трупных пятен Денисов не увидел: спазм, низкая температура не позволяли крови стекать в нижележащие сосуды и подкожную клетчатку.
Следователь и эксперт негромко разговаривали, до Денисова долетали отдельные фразы:
— …не были ли повреждения посмертны, в то время как действительная причина иная?
— …ответ в данном случае однозначный? Следов колес на теле не видно…
— Нельзя ничего упустить!
Оперативный саквояж следователя был открыт, вверху лежала пачка «БТ», найденная в кармане у погибшей. Денисов осторожно, рукой в перчатке, поднял ее. Сигарет оставалось не более десятка. Он высыпал их на ладонь, пересмотрел, снова сложил. Под слюдяной обложкой и внутри пачки ничего не было. Он уже хотел положить ее в саквояж, но вдруг на основании пачки заметил буквы, нацарапанные шариковой ручкой: «Не режь по живому, Малыш!»
Денисов показал следователю, потом понятым. Следователь кивнул благодарно.
— Очень важно!
Подошли инспектора оперативной группы. С ними дежурный.
— Сброшена с поезда, шедшего в Москву, — Антон уверенно поставил точку над «i».
«Даже слишком уверенно», — подумал Денисов.
Эксперт долго поправлял очки.
— Скажем так: падение с поезда.
Это был деликатный человек. Ничто не обязывало его дать на месте категорическое заключение.
— Ушибы, множественные переломы… Плюс это… — он показал на железобетонное основание контактной мачты, послужившее ложем для трупа.
Антон вздохнул:
— В электропоездах двери открываются автоматически. Падение все равно не может быть случайным.
— А если применен стоп-кран?!
— И тогда двери не открываются сами. Грузовые поезда практически отпадают…
— Остаются пассажирские?
— В поездах дальнего следования, — объяснил Антон эксперту, — бригадир по прибытии сдает вещи и билет «отставшего» пассажира!..
— «Выброшена» или «падение»… — эксперт помедлил, — для медика иногда может выглядеть идентично…
— Астраханский поезд прибыл нормально? — спросил следователь.
— В том-то и дело. Бригадиры не приходили ни с астраханского, ни с саратовского, — Антон достал «Беломор».
Он курил много и все не мог похудеть. Форменный полушубок на нем дышал каждым швом, готовый лопнуть.
— …После астраханского было пятнадцатиминутное «окно», потом прошли две электрички. Вторая локомотивная бригада обнаружила труп!
На путепроводе над чахлым леском показался товарный состав. Отцепка грузовых вагонов тянулась поверх главных путей со скоростью улитки. Под путепроводом тоже показался поезд.
«На месте происшествия больше ничего не узнать. Все! — подумал Денисов. — А составление протокола займет не менее полутора-двух часов…»
Его молчаливый призыв дошел до следователя.
— Сабодашу и инспектору уголовного розыска, — он оторвался от протокола, — я думаю, лучше возвратиться в Москву, — следователь вздохнул. — Первоочередная задача: осмотры прибывших поездов, электричек. Поиск свидетелей. Работы хватит. Особенно инспектору…
Денисов возблагодарил судьбу за то, что работает инспектором.
Казалось, запущенный кем-то тяжелый чугунный шар катится в огромном кегельбане.
Сабодаш надел шапку, сошел с полотна.
С приближающейся электрички заметили сигналы; машинист выключил прожектор.
— Надо стянуть людей на вокзал, — сказал Антон. Мысленно он был уже в Москве, руководил дежурным нарядом. — Установить все электрички с неисправностями компрессорных установок. Может найтись электричка, в которой дверь не закрывалась.
Денисов кивнул.
— …Кроме того, кровь в тамбуре! Следы сопротивления!
Следователь снова оторвался от протокола:
— Связь со мной держать круглосуточно…
Тормозной путь электрички растянулся почти на километр.
— Что случилось?
Моторный вагон остановился против Денисова.
В кабине горел свет, лицо помощника машиниста Денисов не рассмотрел.
Антон взялся за поручень.
— Здравствуйте… Экстренный случай. Транспортная милиция участка!
— Садитесь.
Денисов поднялся следом. Кабина была высоко. В дверях он обернулся: фигурка девушки на снегу казалась совсем жалкой. Снежные пласты отдавали голубизной.
— Зеленый… — помощник машиниста не вышел из кабины.
Электропоезд двинулся, с места набрал скорость.
Денисов прошел в вагон. Пассажиров было немного, все головы повернулись к нему. Подумалось: «В электричках перманентный интерес к каждому, кто входит…»
Он выбрал скамью над действующим обогревателем, сел. Антон остался с локомотивной бригадой, чтобы на первой стоянке звонить в Москву.
«Труп появился совсем недавно… — Денисов обеими руками отбросил на себе верх куртки, воротник пришелся на лопатки. — С проходящих электропоездов его обязательно бы заметили. Может, трагедия произошла в электричке, которая бежала за астраханским?» Он подумал о поезде как о живом существе.
— «Платформа Пятьдесят первый километр…» — объявило радио.
Свет не зажигали. В тамбуре курил парень, сквозь стекло он неожиданно враждебно взглянул на Денисова.
— «Товарищи пассажиры! Соблюдайте в вагонах чистоту и порядок…» — прохрипело радио и смолкло.
Напротив Денисова сидел мужчина с рюкзаком. Рядом занимала место молодая пара.
«В электричке всегда найдутся очевидцы… — Денисов поправил куртку. — Во всяком случае, на первом этапе. Где и с кем она села в поезд? Кто подходил к ней?»
Он посмотрел в окно, на две трети словно залитое мутной молочно-белой краской; нижнюю треть занимала полынь, простоявшая ползимы в снегу. Лишенные запаха высохшие соцветия клонил ветер.
Внезапно профиль пути изменился — рельсы скользнули вниз; крутой склон, покрытый толстым слоем сугробов, придвинулся к самому окну.
«Почему потерпевшая оказалась в тамбуре? Вышла курить? Что означает фраза «Не режь по живому, Малыш!»? Кто ее написал? И разве может юное существо, которое нежно называют Малышом, резать по живому? Резать по живому — больно!»
Денисов вынул записную книжку. Она была необычной — подарок фирмы «Фише-Бош», изготовительницы несгораемых шкафов, сувенир международной криминалистической выставки. Он рассеянно проглядел первую страницу. «Приступая к осмотру, путем опроса следует выяснить, не перемещал ли кто-нибудь труп, не изменял ли его позу или положение одежды…»
Ничто еще не было упущено, потеряно безвозвратно. Не дана ни одна ориентировка. Денисов знал: каждый раз должно начинать с самого начала, с собственных первых шагов. Таково непреложное правило.
Ссадины, которые он видел на потерпевшей, имели вид пергаментных пятен. Образовавшиеся посмертно, они выглядят так же, как и те, что возникли непосредственно перед смертью.
«Окончательное заключение о прижизненности повреждений принадлежит эксперту… — мысли перемежались. — Но вот разорванный свитер на плече? Если б удалось быстро установить ее личность». Но Денисов не верил, что потерпевшая жила по соседству с местом происшествия. Он отложил «Фише-Бош».
Парень в тамбуре потушил сигарету, вразвалку пошел по вагону. Недалеко от места, где сидел Денисов, он неожиданно шаркнул подошвой и стал сразу понятнее: недружелюбие скрывало его уязвимость — неловкость. Денисову была знакома эта манера.
Народ в вагоне прибывал.
«Дневную смену уголовного розыска, безусловно, оставили на вокзале до особого распоряжения… — Денисов представил, что сейчас делается в отделе после звонка Сабодаша. — Подтянули инспекторов со всего узла… ЧП! Операцию, наверное, возглавляет начальник отдела Бахметьев».
Естественное течение мысли отклонялось то в одном, то в другом направлении:
«…Вмятина за контактной мачтой, метрах в четырехстах от трупа. Словно кто-то лежал там до снегопада. Как она образовалась? И эта бутылка «Бiле» в кювете… Из электрички?»
Мелькали платформы. В Белых Столбах на краю поселка стоял сруб. Дальше тянулся лес.
Ель со сломанной верхушкой напомнила о потерпевшей.
«Где ее пальто, варежки? Шапка, наконец? Что произошло? Всегда только в прошлом либо в будущем. И почти никогда в настоящем!..»
Денисов знал свой недостаток: ему не хватало непрерывности последовательного мышления. Мысли необходимо было несколько раз снова пробежать всю цепь, чтобы пробиться вперед на самую малость. «Начать сначала» — это было как проклятие. Казалось, он постоянно обдумывает одни и те же посылки.
Перед Расторгуевом Денисов задремал. Проснулся от стука. Почти все места вокруг были заняты, с хвоста поезда по вагону шли ревизоры. Один из них сразу прошел в тамбур, к кабине машинистов, — он и разбудил Денисова. Двое других двигались по вагону. Среди ревизоров имелись свои асы. Приближавшийся от кабины был одним из них: двух-трех пассажиров попросил предъявить проездные документы, других миновал, безошибочно определив владельцев льготных абонементных билетов. Денисов наблюдал до тех пор, пока физиономист-ревизор не скользнул напряженным взглядом по скамье, где сидел Денисов.
Электропоезд прогрохотал через Варшавское шоссе над нескончаемым потоком машин. Слева открылась Москва-река.
Денисов отвернулся к окну. За Автозаводским мостом покачивался на воде едва различимый в темноте малый буксирный флот. Река рябила.
«Лыжный костюм!.. — разгадка, видимо, была в двух теплых свитерах потерпевшей. — Лыжная прогулка…»
Денисов раскрыл блокнот, записал: «Отправлялся ли сегодня поезд здоровья?»
Электричка заложила последний крутой вираж вокруг парка прибытия Москвы-Товарной. Показались белые дымы, неподвижные, как свечи. Ближе — водонапорная башня, затейливо выложенная, похожая на минарет.
«Поезд здоровья! Воскресный состав для любителей зимнего отдыха… — он поправил куртку, отложил наконец воротник. — Как я упустил из вида поезд с лыжниками?!»
Он дописал: «Не прошел ли в «окно» между астраханским и электричкой поезд здоровья? Узнать, какого райсовета. Кто ответственный за вагоны? Изъять скоростемерную ленту. И еще: вмятина в снегу в четырехстах метрах от трупа в направлении Шугарова».
Собираясь на выход, Денисов снова увидел ревизора. Ас разговаривал с коллегами. Взгляды их встретились, дальнейшее было нетрудно предвидеть. Ревизор неожиданно нашел разгадку психического феномена, мешавшего во время ревизии, обрадованный, через вагон направился к Денисову. Коллеги его следили, готовые немедленно прийти на помощь.
— Приехали? — ревизор остановился в двух шагах. — А как с билетиком, молодой человек?
За стеклянной дверью показался Антон. Весь вагон наблюдал, как Денисов доставал удостоверение.
«Надо срочно связаться с районными туристскими отделениями, — Денисов не думал больше об асе. — Мы выясним, откуда девушка. Должны существовать списки ехавших с поездом здоровья».
«…Руководствуясь ст. 78, 184 и 187 УПК РСФСР, назначить судебно-медицинскую экспертизу, поручив производство районному судебно-медицинскому эксперту.
Поставить на разрешение следующие вопросы:
…4. Имеются ли следы, указывающие на возможную борьбу и самооборону?
5. Принимала ли потерпевшая незадолго до смерти алкоголь? Если принимала, в каком количестве?
6. Каков механизм возникновения повреждений, обнаруженных на трупе, и могли ли данные повреждения возникнуть при падении с движущегося поезда (60–80 км/ч) на снег и последующем ударе об основание контактной мачты?..»
— …Колыхалова, Денисов, Сабодаш, к начальнику. Повторяю…
Полковник Бахметьев выключил динамик. Все трое вызванных уже входили в кабинет.
— Предварительная проверка через туристское отделение кое-что дала, — сказал Бахметьев. — Можно утверждать, что погибшей является Роза Анкудинова, учащаяся ПТУ, — он вышел из-за стола. — Известно, что в поезде здоровья она была в компании своих приятелей. Мыслю: все это совпадает с информацией, которая получена в результате частного сигнала по телефону. Об этом звонке вы знаете…
Против стола Бахметьева светлело круглое окно в центральный зал. Сотни людей бессистемно двигались внизу, словно в огромной, ожившей модели молекулярного движения Броуна.
— …Поезд здоровья отправился в обратный путь на Москву в тринадцать тридцать восемь, в тринадцать пятьдесят он был на перегоне, где обнаружена потерпевшая. Двенадцать минут, — было очевидно, что Бахметьев стремился уяснить все это для себя. — Всего через двенадцать минут после отправления из Жилева… Что произошло? Что значит надпись на пачке «БТ» «Не режь по живому, Малыш!»?
Бахметьев был в прошлом работником ОБХСС, следователем. Он не забывал дела, которые вел по линии отдела борьбы с хищениями социалистической собственности: письменные предупреждения в них бывали довольно часто.
— Эта надпись… что это? Угроза, высказанная в корректной форме? Намек?
— Может, девочка о чем-то знала? — капитан Кира Колыхалова, ККК, как в шутку ее называли коллеги, старший инспектор уголовного розыска, начала почему-то с середины. — Вдруг девочке было известно о крупной краже? — Кира словно размышляла вслух. — О нераскрытом убийстве или разбойном нападении, наконец?
Бахметьев кивнул:
— Продолжайте, — дела по линии уголовного розыска все еще требовали от него большого напряжения.
«В ОБХСС четко: документы, накладные… — посочувствовал Денисов. — И всего один мотив: нажива! А здесь?»
Он снова представил себе путепровод, частую сеть контактных подвесок над линией — вжатый в снег кусок полотна — место происшествия.
— …И теперь преступник, возможно, считает, что единственный свидетель — Роза Анкудинова — устранен… — продолжала Колыхалова.
Антон Сабодаш спросил:
— Почему преступник?
— Преступник, — Колыхалова поправила черную, как вороново крыло, прядку волос, — или преступница… И чувствуют себя преспокойно! — капитан Колыхалова, в шубке, в вязаной мохеровой шапочке, с незажженной сигаретой, олицетворяла в вокзальном уголовном розыске опасный для преступников тонкий расчет и до некоторой степени присущий профессии макиавеллизм.
— Что вы имеете в виду? — спросил Бахметьев.
— Сейчас скажу, — она щелкнула зажигалкой, но тут же сбила пламя. — Преступники должны думать, что девочка жива. Что они не достигли цели. Тогда они забегают. Допустят десятки промахов… — утонченная хитрость Колыхаловой проявилась и на этот раз. — Мы не должны оставить им ни одного шанса! Так? — спросила ККК.
За круглым окном кабинета Бахметьева, в зале для транзитных пассажиров, объявили посадку. По серому мрамору, обтекая скамьи и буфетные стойки, пополз к дверям бурлящий поток пассажиров. Он вызвал у Денисова тревожное чувство.
— …Мы заставим преступников выдать себя! — подытожила Колыхалова. — Понимаете?
Бахметьев помолчал, потом нажал на клавиши коммутатора. Зажглась лампочка — начальник штаба поднял трубку.
— Информацию о гибели потерпевшей не давать, — сказал Бахметьев, он не стеснялся учиться у своих подчиненных. — Жива, находится в тяжелом состоянии в больнице. Предупредите всех, включая медкомнату вокзала.
Подумав, Бахметьев развил мысль, высказанную Колыхаловой:
— Местом госпитализации Анкудиновой будет считаться… — он помешкал, — больница в городе Видном. Больницу не упоминать. Устанавливать всех, кто будет этим интересоваться. Запишите: одновременно организовать в больнице круглосуточное дежурство. Впредь, до раскрытия преступления… Все!
Бахметьев вынул чистый платок, коснулся им глаза, пострадавшего в войну, во время контузии.
— Теперь о наших ближайших действиях…
Задание обещало быть нестандартным.
― …Один из близких знакомых погибшей установлен. Его зовут Славой. Живет у метро «Профсоюзная», в доме рядом с магазином «Цветы». Вход под арку. Там многие из компании погибшей живут… — мысль Бахметьева работала четко. — Задача: узнать ее приятелей, подруг. Она облегчается тем, что сегодня компания собирается отмечать чей-то день рождения. Хорошо, если бы вам удалось всех увидеть, чтобы лучше представлять, с кем имеем дело. Кто они? Их связи, характеристики, образ жизни. Это главное. Кроме того, проверьте, нет ли на ком-то из них телесных повреждений, гематом, царапин. Мыслю: разворачиваться начнем с утра… — «Мыслю» было его любимым словечком, он употреблял его в первом лице настоящего времени.
Бахметьев взглянул в круглое окно: посадка на поезд подходила к концу, поток пассажиров в зале уменьшился.
Вслед за Бахметьевым Денисов тоже посмотрел в окно на центральный зал. Казалось, там, внизу, как всегда, шелестит по деревьям несильный весенний ливень.
— …И еще, — Бахметьев оглядел всех троих, — на Профсоюзной, сорок три, под аркой, вас будет ждать инспектор сто двадцатого отделения… Возьмите машину, рации. Звоните… Никто не хочет ничего сказать?
Было рано делать предположения…
Частный сигнал, о котором упомянул Бахметьев, поступил на пульт дежурного в двадцать один сорок, сразу после возвращения Денисова и Сабодаша с места происшествия.
Мужской голос в трубке казался глуховатым. Звонили не из автомата.
— Милиция?
— Дежурный капитан Сабодаш… — Антон включил звукозаписывающее устройство.
Пауза. Потом тот же голос:
— Несчастных случаев на вашем участке не было? Девушка не вернулась домой…
— Фамилия, возраст!
— Тумблер, Антон! — показала Колыхалова. — Громкость!
Антон щелкнул рычажком.
— Анкудинова Роза, семнадцать лет, — глуховатый голос наполнил помещение.
— Ваш адрес?
Мужчина на другом конце провода колебался.
— Профсоюзная… — он назвал номер квартиры, затем дома. — Давно уже должна быть и нет…
— Кем вы ей доводитесь?
— Отец. Отчим…
Антон перешел к уточнениям:
— Одежда, приметы.
— Синие брюки, колготки, свитер красный… Сама русая, даже рыжеватая. На шее цепочка золотая с лезвием безопасной бритвы. Украшение такое. Имитация… Обещала: вернусь — позвоню.
— Когда она ушла из дома?
— Утром еще. Собиралась на лыжах… С поездом здоровья.
Денисов вздрогнул, будто неизвестный абонент назвал его по фамилии: он так и предполагал!
— Путевку достали приятели…
— Вы знаете их? — Сабодаш расширил круг вопросов: первичное обращение отчима, возможно, будут не раз сопоставлять с материалами допросов, оценивать, анализировать.
— Дима, Слава… — Анкудинов словно все еще не был уверен: правильно ли он сделал, впутав милицию в эту историю. — Фамилии жена знает. Она не пришла с работы.
— Где они живут?
— Дима жил в сорок третьем доме, потом переехал на Автозаводскую. Он дружит с Розой…
— Давно?
— С год…
— А Слава?
— Рядом с магазином «Цветы». Там арка. Сегодня у него отмечают день рождения.
— Почему вы думаете, что Роза не там?
— Роза бы позвонила. Ей завтра уезжать…
— Далеко?
— В Крым, в санаторий.
— Что-нибудь со здоровьем?
— Бронхит хронический.
Антон помедлил.
— Ваш телефон…
— Сейчас! Извините!.. Кто-то идет…
Раздались гудки.
В дежурке стало шумно. Антон перекрутил магнитофонную пленку, включил воспроизведение: «Милиция?.. Несчастных случаев на вашем участке не было? Девушка не вернулась домой…»
Денисов поднялся к себе в кабинет, попробовал связаться по телефону с руководством Совета по туризму. Было поздно, ни один из номеров не отвечал. Еще через несколько минут в углу под потолком щелкнул динамик:
— Колыхалова, Денисов, Сабодаш! К начальнику…
У метро было безлюдно. Пустые троллейбусы объезжали огороженный щитами прямоугольник: там что-то ремонтировали. Мутно светились красные лампочки на щитах. Поток свободных такси, не останавливаясь на стоянке, правил в сторону Мосфильмовской.
Инспектор сто двадцатого отделения мерз на Профсоюзной у дома под аркой — долговязый, в куртке, в шапочке с помпоном.
— Молодой человек! — Колыхалова приоткрыла переднюю дверцу машины, достала сигареты.
Инспектор подошел, щелкнул зажигалкой. Представился:
— Борис.
— Садитесь, — Сабодаш на заднем сиденье сдвинул грузное тело, освобождая место.
— Вы и есть транспортный уголовный розыск? — удостоверился инспектор сто двадцатого.
Вместо ответа Кира спросила:
— Ребят установили? Славу?
— Фамилия его Момот. Студент… — Борис достал записную книжку. — Что-нибудь серьезное?
— Пока неизвестно, — Кира уклонилась от ответа. — Где он был сегодня?
— Катался на лыжах. Сейчас кейфует, день рождения.
— Он новорожденный?
— Не он. Верховский Володя — юрисконсульт какой-то фирмы…
Инспектор сто двадцатого отделения проинформировал:
— Двадцать восемь лет, несудим. Живет вместе с бабушкой. А пируют у их друга Бабичева Евгения.
Кира в зеркале заднего вида посмотрела удивленно, инспектор поспешил добавить:
— Здесь отдельная квартира. Бабичев живет один.
— А родители?
— В Средней Азии метро строят. Один, и с ним еще собака, — Борис пояснил: — Я сам из этого дома. Поэтому в курсе всего.
— Розу знаете? — Антон не ходил кружными путями. — Анкудинову? Рыженькую?
— С Димой дружит.
— А самого Диму?
— Горяинова? Знаю.
— Он здесь?
— Вам Горяинов нужен? Тогда следует действовать через Момота.
— Почему?
— Лучший друг!
— А вообще… что они все? — вмешалась Колыхалова.
Инспектор попробовал пошевелиться — не смог.
— Как чувствовал: что-то должно случиться. Не нравились они мне… Вино, тряпки. Правда, музыку любят, интересуются, — ему все же удалось потеснить Антона. — Держатся замкнуто, особенно не подпускают. Называют себя «компанией».
— Много их?
— Человек одиннадцать. Мозг у них не Момот и не Верховский, хотя он и старше всех. Бабичев Женька… Момот Славка — это исполнитель. И опять же свой юрист — Верховский.
— Почему он справляет рождение не у себя? — спросила ККК.
— Площадь не позволяет. Да и не побезобразничаешь: бабушка!
— Покажете их? — спросил Денисов.
— Не знаю. Вас трое все-таки…
— Один, — Кира погасила сигарету. — Вот он, Денисов.
— Одному можно, — согласился инспектор. — Пальто оставим у моих знакомых, — он немного отогрелся, несколько раз осторожно хлюпнул носом.
— А как войти? — спросила Колыхалова.
— На дни рождения, праздники приходят без приглашений. Так принято!
Через двор шли в таком порядке: Борис, Денисов, Кира.
Денисов обратил внимание: двор большой, с выходом на Профсоюзную и Нахимовский проспект. В центре скамейки, столы. Дорожки аккуратно расчищены после снегопада.
— Мы не растеряем друзей, когда они начнут расходиться? — от ККК не ускользнула сложная география двора.
— Позвоните, чтобы ваши подъезжали к двадцати трем. Парней здесь будет много, — Борис показал на крыльцо: — Нам сюда.
Темный подъезд обдал стойким запахом апельсинов.
— Магазин «Овощи-фрукты». Овощехранилище как раз под нами, — пояснил Борис.
На лестнице гремел магнитофон, разнося тяжелый рок на любителей. Пока они поднимались, рок сменил голос певца.
— Маккартни, — шепнула Денисову Колыхалова. — Моя любовь…
На третьем этаже дверь оказалась открытой. Свет на площадке не горел.
— Сюда, — Борис шагнул в квартиру.
В прихожей было тоже полутемно. Инспектор закрыл дверь, щелкнул выключателем.
— Раздевайся, зеркало там, — он кивнул Денисову в узкий коридорчик.
Из комнаты вышел парень в свитере. Увидев Бориса, приветственно махнул рукой.
— Алексей, — представил его инспектор сто двадцатого.
Они пошептались. Алексей снял с вешалки пиджак.
— Он проводит, — Борис хлопнул Алексея по плечу, обернулся к Денисову: — Мы с капитаном Колыхаловой будем ждать здесь.
— Пошли? — Алексей открыл дверь.
Лестничный колодец был опять наполнен громом бит-музыки. Скользнул лифт, остановился выше этажом, кто-то помешкал, затем дважды металлически щелкнула дверца. Алексей предпочел подняться пешком, Денисов не вмешивался. На неосвещенных лестничных площадках, у окон, стояли и сидели. Алексей с кем-то поздоровался, ему ответили. Пустая бутылка, которую Денисов задел, завертелась со скрежетом.
— А-а-а-а-а-а! — где-то выше отчаянно закричал певец, воздух вокруг задрожал.
— «Панасоник», — шепнул Алексей. — Отличная машина.
Обитая коленкором дверь оказалась открытой. Они вошли.
В полутьме квартиры двигались танцующие — длинноволосые, молчаливые. Из установленных по углам динамиков доносились оглушающие удары музыкальных авангардистов. Стараясь никого не задеть, Алексей и Денисов прошли в темноту комнаты. Алексея знали все. Никто не обратил на них внимания.
Во второй комнате на кушетке против двери молча полусидели, полулежали трое гостей. Дверь на балкон была открыта, морозный воздух стекал на паркет. Что-то напряженное почудилось Денисову в этом молчании по соседству с бешеным гулким стереозвуком, наполняющим квартиру.
В углу, за балконной дверью, выстроилась батарея пустых бутылок. Сбоку, у кушетки, спала собака.
Танцевали под песню «Мани, мани, мани», которую исполнял шведский квартет «АББА».
— …Потрясающая мелодия. Правда? — вполголоса сказал Алексей.
Им дали место на кушетке. Рядом с Денисовым оказалась девушка. Он почувствовал запах розового болгарского масла, ощутил хрупкость плеча. Девушка шепталась с худощавым юношей, полусидевшим по другую сторону ее. Денисов пригляделся. У обоих было развито чувство уюта. Денисов сразу определял людей, которым оно было присуще, потому что в его семье, сколько он помнил, телу давался только необходимый прожиточный минимум — раскладушка, матрац, подушка.
— Мечтаю о «Грюндиге», — прошептала соседка Денисова своему партнеру.
Тот отнесся с пониманием. Несколько минут они серьезно обсуждали высказанную мысль. Потом юноша спросил:
— А как же «Весна-стерео»?
— Сдам в комиссионный!
— Возьмут?
— Конечно. Отлично пашет, поставлены японские головки.
— Горяиновы довольны «Юпитером»?
— Ольга на седьмом небе.
Ансамбль «АББА» сменил Элтон Джонн, потом «Квин». Кто-то прибавил громкости. Чистый звук бился о стены как кровь в висках.
«Отлично пашет…», «Клево!» — повторяли вокруг на все лады.
Рядом с магнитофоном, в углу, сидели на корточках несколько ребят. Денисов определил: на вид им лет по шестнадцать — семнадцать. Майки «адидас», нестриженые патлы, металлические побрякушки. Под ночником мальчик-лобастик в очках читал книжку.
Теперь Денисов смог разглядеть танцевавших в первой комнате. Неухоженные волосы, словно униформа одежда — батники, джинсы. И на девушках и на парнях. Танцуют небрежно, как будто нехотя. Скупой, точно выверенный жест… Всплеск, ожидание.
Мебели в первой комнате не было — только палас. На стене чеканка — вытянутые фигурки людей. Денисов видел такие в Риге, в Домском соборе, — уродливые в своем средневековом реализме. Ночник разливал красноватый дрожащий свет: имитация трепета камелька.
«Эти ребята весь день провели с Анкудиновой, — подумал Денисов. — Кто-то из них, безусловно, знает многое…»
— Вон Славка Момот, — прошептал Алексей.
Парень с глубоко посаженными глазами, с раздвоенным подбородком, в свитере, прокладывал себе дорогу среди танцующих. Тело его плавно вибрировало в такт музыке, а на правой брови — Денисов весь напрягся — что-то белело.
— …За ним Ольга, сестра Димки Горяинова!
Девушка казалась чересчур высокой даже в этой компании акселератов. Она была полная, со вздернутым носом, сонными глазами.
— Момот не в своей тарелке. Грустный какой-то, — подумав, добавил Алексей.
— Уверен? — Денисов решил не фиксировать внимание Алексея на брови Момота, пока сам не разберется хорошенько.
— Абсолютно. И Димки не видно.
Вальяжная сестра Горяинова вплыла во вторую комнату.
Денисов вдруг понял, кого она напоминает: «Маменькина дочка из сказки, вечная соперница Золушки — этот низкий лоб, прическа, раздвоенная со лба, вздернутый нос…»
— Что невеселые, черти? — спросила Ольга Горяинова.
— Вымотались, — ответил кто-то.
— Мать, ты где? — позвала она.
Соседка Денисова пошевелилась, Горяинова поймала ее руку.
— Надо посоветоваться!..
— Теперь поздно…
— Не глупи, Ленка! — Горяинова потянула ее к себе. — Что-то ведь говорить придется…
Обе вышли из комнаты. «Сколько их всего было в поезде здоровья?» — подумал Денисов.
— Моя соседка… Кто она? — шепнул он Алексею.
— Ленка, в восьмом ЖЭКе работает.
— Родители есть?
— Ушла она от них.
— А где живет?
— Здесь, рядом. На служебной площади…
— А ее сосед?
— Бабичев Женька.
Денисов удивился.
— Хозяин квартиры?!
— Самый авторитетный здесь. Личность! Очень скрытный. Вожак…
— Р-ребята! — в комнату ввалился сутулый парень в очках, в широкополой шляпе. Он был пьян. — За новорожденного! — в одной руке он нес рюмку, в другой — бутылку «Айгешата». — За его двадцать с малым…
— Верховский Володя, — шепнул Денисову Алексей.
Верховский наполнял рюмку. Вино плескалось, ребята судорожно отодвигались: джинсы в «опасности».
Рядом с мальчишкой-лобастиком, читавшим книгу, Верховский остановился. Картина была трогательная. Ночник скупо освещал страницу, в стереоколонках гремел Джеймс Ласт, лобастик сосредоточенно читал.
Верховский постоял, затем, нагнув к пацану черную, давно не стриженную голову, спросил:
— Тебе хорошо с нами, Малыш?
«Малыш»! Денисов замер: «Тебе хорошо с нами, Малыш?» И там, на перегоне, на пачке сигарет — «Не режь по живому, Малыш!». Одна и та же конструкция фразы!
Верховский погладил лобастика по плечу:
— Нравится?
— Фирменный вечер, — парнишка тряхнул головой.
— Что читаешь?
— «Находки в Кумранских пещерах…»
Верховский, пошатываясь, поставил рюмку на пол.
— Опять Плиния?!
— Плиний Старший великий историк… — лобастик поднял книгу выше, к ночнику. — Он писал об ессеях… Вот: «Племя уединенное и наиболее удивительное из всех во всем мире: у них нет ни одной женщины, — лобастик заметно покраснел: — Они отвергают плотскую любовь, не знают денег и живут среди пальм».
В углу засмеялись.
— Значит, не было и ревности, — сказал кто-то.
Денисову послышался намек на какие-то известные всем, кроме него, обстоятельства.
— Значит, нет. И нет стяжательства!
— Вот когда будешь жить на Севере в брошенной деревне…
— Может, и буду! Только не в брошенной, а в такой, где школа. Где можно будет учительствовать, — лобастик с вызовом вздернул голову.
Денисов интересовался разговором, но старался не упустить и того, что происходило в первой комнате.
Ольга Горяинова и Лена все еще шептались.
— Компанию не должен захватить дух стяжательства… — Верховский снял шляпу, второй рукой поднял рюмку. — Желание лепить червонцы на лоб!
— Как это лепить на лоб? — спросил мальчик-лобастик.
— Один идет с тросточкой и сбивает шляпы со всех встречных справа и слева, — пояснил Верховский. — А второй идет сзади и лепит каждому червонец на лоб: «Купи себе новую!» Понятно, Плиний?
В углу заспорили:
— Ну ты сказал!..
— Мясо сбивает, а Володя лепит…
— А как ессеи поступали с предателями, Плиний? — Бабичев поднялся с кушетки. — Брали они в руки оружие? — его уверенный голос покрыл смех.
Лобастик перелистал страницу.
— Тут этого нет, Женя.
— Брали! Когда это требовалось, они были беспощадны. Ессеи воевали с римлянами… Запомни.
— Женя! — позвали из первой комнаты.
Ольга Горяинова подошла к магнитофону, уменьшила звук.
В проеме Денисов увидел скуластого приземистого человека в пальто, ондатровой шапке, рядом с ним женщину.
— Горяиновы-старшие приехали, — шепнул Алексей. — Не Димку ли ищут?! Непонятно его отсутствие…
Бабичев что-то объяснял им, потом несколько раз кивнул, слушая Горяинова-отца.
С пола поднялся эрдельтерьер Бабичева, поочередно потряхивая лапами, вышел на середину комнаты. Компания молча следила за ним.
«Пора… — понял Денисов. — Скоро начнут расходиться».
Алексея кто-то вызвал в кухню. Денисов поднялся, не привлекая внимания, вышел на лестницу. Сидевшие на подоконниках умолкли, когда он проходил мимо.
«Заходили ли они к Бабичеву или у них была своя компания»?
Вслед Денисову на высоких нотах запел Демис Руссос. Голос певца словно путешествовал внутри причудливой и нежнейшей морской раковины.
Хотя Денисову, выходя, не удалось пристально присмотреться к Момоту, у него возникла полная уверенность в том, что на брови Момота белела маленькая наклейка пластыря.
…Выскочившие из подъезда попрятались за деревьями, приготовили снежки. Появившихся следом встретил дружный залп. Двор огласился воплями:
— Бе-ей! Осторожно: фейс![2]
Шел первый час. В глубине за домом мелькнул зеленый глазок.
— Такси!
— Все не поместимся! Ищи сарай! — имелся в виду такси-пикап.
…Вновь прибывшие инспектора уголовного розыска быстро распределили между собой уходивших гостей и двинулись, подтягивая по мини-рациям напарников, медленно рассредоточиваясь.
— Восьмой, я — пятый…
— Слышу хорошо! Прием!
С минуту дублировавшиеся в рациях голоса инспекторов и сигналы стояли в воздухе густой плотной завесой, как цокот ночных цикад.
Денисов прикрывал выход на Нахимовский проспект. Он все стоял, когда во дворе уже не было ни души. Потом из подъезда показались двое. Денисов узнал Лену, она пересекла двор в направлении проспекта. За ней шел Бабичев. Рядом с ним бежала собака. Бабичев и его спутница вышли на проспект, свернули вправо, к продовольственному магазину. Они не оглянулись. Денисов пошел позади метрах в тридцати. Народу на проспекте было совсем мало. Только на остановке пятьдесят второго троллейбуса ждали несколько человек. Бабичев и девушка шли мимо классических пропорций здания с квадратным портиком, вынесенным к тротуару. Огромные окна первого этажа светились. Подойдя ближе, Денисов прочитал: «Институт научной информации». Второе здание, поодаль, тоже имело отношение к науке — огромный лист Мебиуса был виден издалека. Бабичев и его подруга остановились под портиком.
«Дождь?» — Денисов поднял голову. Изморозь, падавшая с неба, холодила лицо.
— Двести первый!.. — впервые за вечер Денисова окликнули по рации.
— Слушаю.
— Звони на базу. Срочно!.. Как понял?
Инспектор, который вызывал его, находился где-то вблизи. Денисов огляделся. На другой стороне проспекта чернела фигура.
— Объект беру на себя, — успокоил напарник.
Бабичев и его спутница у институтского портика устроились, видимо, надолго.
— Что случилось? — спросил Денисов.
— У Горяиновых обворовали дачу. Осмотр места происшествия завтра с утра…
— Далеко?
— За Белыми Столбами. В Крестах… Сказали — от нас ты поедешь!
«Ничего не поделаешь!» — Денисов вздохнул. В последнее время ему не всегда везло.
— Понимаешь, Денис? Сначала погибает Анкудинова, а потом оказывается, что обворована дача полковника в отставке Горяинова, с сыном которого Анкудинова дружила и в доме которого бывала нередко, — рассудительно объяснял напарник. — А сын Горяинова нигде весь вечер не появляется… Это о чем-то говорит?!
Антон Сабодаш стоял у коммутатора оперативной связи и курил, испытующе глядя на вошедшего в дежурку Денисова.
— Какие новости? — спросил Антон.
— Новости здесь, в дежурке, — Денисов расстегнул куртку. — Гости разошлись… Ты знаешь…
— Не все, — Антон погасил папиросу. — Кира еще не звонила.
— Кого она вела?
— Ольгу Горяинову.
Денисов удивился.
— Разве Горяинова не уехала с родителями?
— Зашла к этому… — Антон сверился с записями, — Верховскому. Чай у него пьет. А Кира ждет в подъезде… Замерз?
— Нет. Значит, Горяинов Дмитрий так и не появился? — спросил Денисов.
— Куда он денется! Пока не засекли…
Денисов сел в вертящееся кресло.
— Жара у тебя… А как узнали про кражу на даче Горяиновых?
— Ориентировка поступила, — Сабодаш достал очередную папиросу. — Вечером родственница заезжала за яблоками. Она же заявила в милицию.
— Похоже, сами Горяиновы не знают? — Денисов вспомнил скуластого мужчину и его жену в квартире Бабичева. — Иначе вряд ли они поехали бы на Профсоюзную…
— Теперь уж узнали… — тема исчерпала себя.
Помощник дежурного, широкоплечий, под стать Антону, сибиряк, вошел в помещение.
— То дождь, то снег… — сибиряк не закончил: на коммутаторе оперативной связи зажегся огонек.
— Вот и капитан Колыхалова дает отмашку, — Антон снял трубку. — Слушаю. Дежурный по отделу милиции…
Это была не Кира. Мужской голос спросил:
— Милиция? — голос явно пытались изменить, он звучал натуженно-хрипло, скрывая возраст.
— Капитан Сабодаш, вас слушаю.
Денисов мгновенно щелкнул тумблером записывающего устройства.
— Несчастных случаев с людьми на участке не было?
— На вокзале имеете в виду? — свободной рукой Антон поднял вторую трубку, подал Денисову.
— И на линии.
— Линия большая… — в задачу Антона входило тянуть время как можно дольше, пока Денисов не свяжется с телефонной станцией, а та, в свою очередь, не засечет абонента.
— …Три линейных отделения милиции обслуживают. Какой все-таки участок вас интересует?
Неизвестный абонент помешкал:
— От платформы Жилево к Москве…
— Значит, начиная с Каширского участка, — уточнил Антон. — Сейчас наведем справки… Куда вам сообщить? — своим вопросом он ускорил развитие события.
Мужчина заспешил:
— Я сам вам позвоню.
— Одну минутку! — Сабодаш дал задний ход. — Это наша обязанность. Ваш телефон?
— Ничего. Я сам. Мне это проще.
Трубку положили, но Антон держал тумблер включенным — до звонка с телефонной станции.
— Ти-ти-ти… — пела трубка на столе.
— Надо же! — по лицу Антона поплыли багровые пятна. — В руках был!
Телефонистка АТС дала справку:
— Звонили из автомата двести шестьдесят один — семнадцать, рядом с Бауманским метро.
— Благодарю, — Денисов опустил трубку на рычаг.
Зарегистрированы ли несчастные случаи на перегоне Жилево — Москва? — интересовался неизвестный абонент. В другое время подобный звонок вряд ли насторожил бы. Но сейчас… Это же маршрут поезда здоровья!
Кира Колыхалова оказалась провидцем: кого-то весьма интересовало, жива ли Анкудинова и сможет ли она предстать перед следователем, чтобы дать показания…
Было уже совсем поздно, когда Денисов шел от электрички к дому. Он шел медленно. Слишком медленно даже для усталого человека. Что-то определенное пыталось выстроиться в утомленном мозгу, но думать, рассуждать не было сил.
Таял снег, и совсем по-весеннему пахло сыростью.
Подойдя к дому, Денисов привычно поднял голову: все окна были темны, только у него на кухне горел свет.
Лина читала журнал.
— Появилось, красно солнышко, — сказала она, когда Денисов вошел в прихожую.
Он молчал, стаскивая куртку. Как ни старался Денисов скрывать свое состояние, жене обычно с первого взгляда не составляло труда догадаться о его настроении.
— Что-нибудь не так в «конторе»? Какие-то потрясения? — и она закрыла журнал.
— Потом скажу…
— Я так и предвидела…
— В шесть утра за мной пришлют машину.
— И это тоже.
Денисов помыл руки, прошел в комнату дочери. Наташка спала на спине, закутавшись с головой. Денисов поправил одеяло. Облегченно вздохнув, дочь повернулась на бочок. Маленькая головка была влажна от пота.
«Надо бы Наташку в парикмахерскую отвести», — подумал он, заметив, как распушились в беспорядке волосы дочери.
На кухне Лина что-то разогревала.
— Иди поешь, — она сдвинула сковороду и поставила на конфорку чайник. — Обедать, конечно, не пришлось?
— Работа…
— Между прочим, такая же, как и любая другая…
— Ты серьезно считаешь, что раскрывать преступления такая же работа, как и любая другая?
— В том смысле, что между ней и личной жизнью все-таки должна быть грань…
— Ты открываешь мне глаза, Лин!
Ему не хотелось начинать дискуссию… Тем более что они уже не раз говорили об этом.
— …А ты эту грань, милый, только-только начинаешь понимать. Даже дома ты как будто продолжаешь расследование. А представь, и я начну дома мучиться: отчего дробится графит или идет расклейка… — на работе Лина отвечала за качество продукции.
— Но у вас можно установить причину на месте, не таская «хвост» за собой в дом.
— Я так и делаю… — она подумала. — И для этого быть богом вовсе не обязательно!
Он все-таки ввязался в давний непрекращающийся спор.
— А у нас это невозможно, Лин! Разве ты не видишь? Каждый раз будто начинаешь с нуля. Раскрытие вчерашнего преступления не дает никаких гарантий на раскрытие завтрашнего… Никаких преимуществ! Наверное, я просто не могу этого объяснить. И перестать думать о «деле» все равно что прервать технологический процесс у тебя на фабрике…
— Особенность только в том, что вы имеете дело с людьми…
— Вот! Тут ты права, — он отодвинул сковородку. — Ты даже сама не представляешь, Лин, насколько ты права сейчас… Мы имеем дело с высокоорганизованной тончайшей материей. Ты посмотри на нашу хитрющую Наташку, и все поймешь…
Ему расхотелось есть. Он опять видел голый февральский лес по обеим сторонам путей, частую сеть контактных подвесок над заснеженным полотном, бессильно откинутые маленькие руки Анкудиновой.
…О поезде здоровья Роза сказала накануне, в субботу: «Ребята достали путевки, не ехать неудобно…» Мне показалось, ей хотелось остаться дома. Тем более что в понедельник надо было выезжать в санаторий, да и физически она чувствовала себя неважно, несколько дней ходила в ПТУ с температурой. Мы с женой посоветовали ей отказаться от поездки. Роза ответила: «Утром решим!» Наутро она почувствовала себя лучше, за ней зашли брат и сестра Горяиновы, и Роза уехала с ними…
Уходя, Роза сказала, что обязательно днем вернется, чтобы собрать вещи для санатория. Однако не пришла и не позвонила, как это обычно бывало. Это меня насторожило, так как Роза всегда ставила нас в известность, если обещала и по какой-то причине не могла в назначенный час вернуться. Не было звонков и от ее приятелей. Я заволновался…
Вопрос. Роза — дочь вашей жены от первого брака?
Ответ. Да. Когда я женился на ее матери, девочке было семь лет.
Вопрос. Что вы можете сказать о своей падчерице?
Ответ. Она неплохая. По характеру прямая, открытая, немного упряма, очень общительна. Друзья, как правило, старше Розы, но ее уважают как товарища. В основном это ребята, живущие по соседству.
Вопрос. В районе Профсоюзной улицы?
Ответ. Да.
Вопрос. Были ли у нее с кем-либо неприязненные отношения? То есть жаловалась ли она на угрозы с чьей-нибудь стороны?
Ответ. Роза вообще ни на кого никогда не жаловалась.
Вопрос. Переписывалась ли она с кем-нибудь?
Ответ. Ей никто не писал.
Вопрос. Какие у вас с ней взаимоотношения?
Ответ. Мы дружили.
Вопрос. Замечали ли вы в последние дни за Розой что-либо необычное?
Ответ. Мне показалось, она была чем-то расстроена. Особенно в пятницу и в субботу. В пятницу Роза вернулась домой поздно. Очень поздно.
Вопрос. Вы спросили, где она была?
Ответ. Да. Она ответила: «Потом скажу!» Но на следующий день мы к этому разговору не возвращались.
Вопрос. Связываете ли вы ее гибель с какими-то событиями, предшествовавшими поездке в поезде здоровья?
Ответ. Скорее с одним человеком из их компании.
Вопрос. С кем именно?
Ответ. С Горяиновым Дмитрием.
Вопрос. Почему?
Ответ. У меня нет фактов, но вы сами убедитесь в том, что я прав.
Вопрос. Горяинов бывал у вас в доме?
Ответ. Очень часто. Можно сказать, каждый день.
Вопрос. Сегодня он тоже был? После случившегося?
Ответ. Сегодня Горяинов не приходил. И это тоже странно. Жена разговаривала с Володей Верховским, приятелем Горяинова. Верховский сказал, что после их возвращения из Жилева Горяинова никто не видел…
В Кресты Денисов попал только утром.
Всю ночь шел дождь. В электричке пахло сыростью, Денисов задремывал и снова просыпался. Остановок не объявляли, мелькали тускло освещенные платформы с металлическими, крашенными в два цвета оградками. На переездах сверкал мокрый гудрон.
Денисову больше не казалось, что, отправляя его в Кресты, Бахметьев как бы переводит во второй эшелон.
«Убирает меня на время допросов с глаз компании, — понял он. — Значит, я смогу и впредь, если потребуется, входить в их компанию…»
Еловый лес сменил березовый, но в Привалове ели снова вытолкнули березы на обочину. Мокрые стволы деревьев провожали поезд. Только за Вельяминовом, на шестьдесят шестом километре от Москвы, наметился рубеж погоды: дальше была зима.
Дача Горяиновых… Имеет ли она отношение к гибели Розы Анкудиновой? Когда обнаружили кражу, Розы уже не было в живых!
В поезде было зябко. И когда электричка остановилась в Крестах, Денисов почувствовал, что изрядно продрог. Тропинкой по-за сугробами он прошел вдоль церкви, нашел улицу, дом с голубым «Жигуленком» у калитки.
Дом Горяинова был не новый, но крепкий, с двумя террасами. С десяток яблонь чернело в дальнем конце сада вдоль забора. Там же стоял кирпичный новый гараж.
Осмотр еще не начинался. У крыльца несколько сотрудников милиции в форме и в штатском разговаривали с понятыми или свидетелями — хмурыми, одинаково продрогшими, невыспавшимися.
На крыльце молодой человек в замшевой куртке возился с замком. Несмотря на мороз, он был без головного убора. «Наверное, приехал в голубом «Жигуленке», — предположил Денисов.
— Не получается, Горяинов? — крикнул ему капитан милиции с оперативным чемоданом в руках, по-видимому, эксперт-криминалист.
Горяинов повернул лицо, чисто выбритое, приятное, с аккуратной профессорской бородкой клинышком. Это был не тот Горяинов, которого Денисов видел вечером в квартире Бабичева.
— Что-то заело замок…
— Тогда мы сами откроем. Разрешите…
Капитан действительно оказался экспертом-криминалистом, к тому же руководителем практики стажеров школы милиции, прибывших вместе с ним. Осматривая замок, он то и дело подкидывал своим подопечным каверзные вопросы.
Денисов представился, но оперативной группе было не до него. Только участковый, с чубом, в сдвинутой на затылок фуражке, обрадовался:
— И транспортная пожаловала?!
— Когда точно обнаружили кражу? — спросил Денисов.
— Горяинова приезжала сюда вчера около девятнадцати. Считай…
— Жена полковника?
— Николая, — участковый показал на молодого человека в куртке, — племянника Аркадия Ивановича, — и пояснил: — Дом этот родительский, на двух сыновей. Половина Аркадия Ивановича, полковника. Половина его брата. Но он умер. Теперь в ней сын Николай с семьей… Приедет Аркаша, даст шороху!.. — Аркадия Ивановича участковый как будто побаивался. — Всех на ноги поставит! Орел!
— Семья большая у полковника? — спросил Денисов.
— Сын Дима. Учится в институте, в Плехановском. Дочь Ольга. Тоже студентка.
— Учится там же?
— На последнем курсе…
— Сын и дочь приезжают?
— Сюда? Большой компанией. Человек по пятнадцать. Все у меня переписаны, — участковый засмеялся беззлобно. — В прошлый год штрафовал… Костры жгли. А сушь-то была какая! Не их, конечно! Самого!
— Аркадия Ивановича?
— Полковника, конечно… — он не договорил, поправил фуражку.
Подошел Николай Горяинов, поздоровался. Внимательный взгляд протянулся к Денисову.
— Вот уж меньше всего ждал… — сказал участковому Николай Горяинов. — Неужели и в замке копались?
— Экспертиза покажет, — участковый инспектор сбил фуражку снова на затылок. — Верно, капитан?
— Разве вошли не с крыльца? — спросил Денисов.
Горяинов кивнул в сторону крытого двора.
— Там двери отжали.
Эксперт на крыльце все еще экзаменовал стажеров:
— …Итак, по способу крепления, по назначению… А как еще для криминалистических целей классифицируются замки?
Денисов осмотрелся. Дорожка следов тянулась в снегу прямиком к крытому двору. Его огородили колышками. Видно, это была дорожка следов преступника.
— Изымаем замок… — неторопливо журчал эксперт, — заметим попутно, что он импортный, с четырьмя сувальдами. Даже снаружи хорошо просматривается свежий динамический след. По-видимому, от подобранного ключа…
— Зачем же в замок лазить? — спросил Горяинов. — Если взломана дверь…
Капитан услышал.
— Это другой вопрос, молодой человек! Его решать не криминалисту, а следователю!
Стоявший рядом следователь тоже заинтересовался:
— Такая сложность? К чему?
— …Если ключ подобрали, значит, в руках преступников был его оригинал! Значит, они знакомы с хозяевами дачи! Может, бывали здесь… Чтобы это скрыть, взломали дверь. Это одна из версий.
— У вас вчера шел снег? — спросил Денисов.
— Нет. В пятницу около девятнадцати, — обернулся к стажерам эксперт. — Дело вот в чем…
Пока эксперт отстаивал свою версию, Денисов покинул сад, пошел вдоль забора по внешнему периметру. Он обожал свободный поиск. Деревенская улица, казалось, еще спала, но над каждой избой торчал из трубы дым, дорожки были расчищены.
На углу, у забора, были четко обозначены следы. Кто-то махом перескочил с тропинки и затем перемахнул через забор на участок Горяиновых. Денисов осмотрелся. Но, кроме отпечатков собачьих лап поодаль, больше ничего не увидел.
— Может, эксперта позвать? — услышал он вдруг.
Оказывается, Горяинов Николай следовал за ним. Он был все еще без шапки и, казалось, не чувствовал холода.
— Да. Позовите, пожалуйста, — попросил Денисов.
Осмотрев обнаруженный Денисовым след, работники милиции вернулись в сад, но здесь их ждало разочарование: человек, перемахнувший через забор, в дачу не входил — постоял сбоку, у дощатого туалета, и снова вернулся на улицу.
— Этот человек, видно, стоял на стреме, — подумав, подытожил следователь. — Вот окурок. И с ним находилась собака!
Дом был перегорожен на две половины. Полковник с семьей занимал южную. Здесь было много пыли и больше вещей, нужных и ненужных. Зонты, богемское стекло, керамика, безделушки. В углу стояло пианино. Денисов обратил внимание на цветную фотографию веснушчатого парня, с выпиравшими верхними зубами и большим носом под свисавшими на лоб соломенными волосами. Фотография висела в простенке.
— Горяинов Дмитрий? — поинтересовался он у участкового.
— Димка! Теперь его не узнаешь, вымахал… — участковый огляделся. — По-моему, полный порядок. Шкафы заперты, все цело, — он повеселел.
Николай Горяинов огорошил:
— Сервиза нет! Кузнецовский фарфор… Стоял в горке.
Горяинов сбросил куртку, остался в шерстяных спортивных брюках с лампасами и свитере.
Из-за стажеров осмотр проходил медленно. Осмотрели дверь крытого двора со следами взлома на запорной планке, отжатой преступниками, видимо, с помощью ломика, и вторую — на половину Николая, замок на ней был сорван. В коридоре, обитом свежевыструганными рейками, пахнущими лаком, эксперт опустился на колени и предложил стажерам сделать то же — здесь ему удалось обнаружить начес шерсти.
— С ковра или паласа, — сказал эксперт.
Следователь посмотрел:
— Надо непременно исследовать. Я вынесу постановление…
— Не сомневайтесь… — эксперт осторожно упаковал все в полиэтиленовый пакет. — Можно входить, — сказал он наконец.
— Иконы!
Пустыми глазницами зияла божница в углу.
— Дед сыновьям подарил — Аркадию Ивановичу и моему отцу, — Горяинов смотрел из-под полуопущенных век, называл похищенное. — Тарелка с надписью: «Хлебъ нашъ насущный даждь намъ днесь».
С разрешения следователя он выдвинул нижний ящик комода, встал на стул, осмотрел пыль на крышке шифоньера.
— Что-то искали… Что? Понятия не имею! Но искали…
Эксперт провел серебристой кистью по тусклой поверхности иконостаса, Денисов следил. Под мягким колонком мелькнули прерывистые линии.
— Отпечатки пальцев? — Николай Горяинов вздохнул, погладил аккуратную бородку.
— Нет, перчаток.
Перед тем как начать составлять протокол, все снова обошли дом.
Преступники знали обстановку: Денисов обнаружил всего две обгорелые спички, они лежали на подоконнике. Иконы снимали в темноте.
— Фонарь горит всю ночь? — Денисов кивнул на окно.
Ответил один из понятых:
— Вечером только. Когда иду с работы, выключаю. Часов в восемь.
Следователь обратился к Горяинову:
— Названия икон помните?
— Где-то записал. Посмотрю.
— Когда в последний раз приезжали на дачу?
— В то воскресенье. Да, неделю назад.
— Значит, кража могла произойти в любой из дней недели?
Горяинов развел руками.
— Так и запишем, — сказал следователь. — И еще: выходит, похищенные иконы принадлежали двоим?
— Мне и полковнику Горяинову.
С участковым инспектором и одним из понятых Денисов вторично прошел на половину полковника.
«Если разгадка происшедшего с Анкудиновой таится здесь, на даче, — подумал Денисов, — ее следует искать именно на этой половине…»
Ольга Горяинова с матерью занимала, видимо, угловую комнату, там было больше керамики и стекла. Полковник с сыном обитал в столовой, в «зале», как назвал ее участковый. Денисов увидел здесь диски Джона Леннона, «Тич-Ин», вперемежку с конспектами по экономике производства и схемами вычислительных машин. В тетрадях Горяинова-сына попадались листки бумаги, записочки. Денисов подобрал несколько записок, листков с начатыми и перечеркнутыми фразами. На всякий случай переписал к себе в «Фише-Бош». Родители, видно, привыкли не обращать на них внимания, иначе, несомненно бы, насторожились, прочитав: «Никогда я еще не целовал ее так нежно и без всякой надежды, как тогда, ночью, в подъезде…»
Или: «К утру все прошло. И совсем непонятно, отчего с вечера этот бессмысленный приступ ревности, тоска и слезы…»
«Любовь, Жизнь, Смерть — величины одного порядка, они взаимосвязаны».
«Она появляется неожиданно, когда кажется — не осталось никакой надежды! Стоит только возникнуть тревожному чувству — не придет!..»
«…Эта прическа «пирогой» и нестойкий запах пустых конфетных коробок!..»
«Какие только мысли не лезли мне в голову за эти десять минут, пока она не появлялась. А люди выбегали из беспрестанно подкатывающих автобусов и бежали в метро».
В центре обеденного стола лежал несвежий лист ватмана, прикрывавший скатерть. Денисов обратил внимание на сделанную карандашом чьей-то размахнувшейся на пол-листа рукой надпись посередине: «Мы еще будем здесь не один световой год, спасибо!»
Карандаш, которым была сделана надпись, валялся тут же, на бумаге, рядом с учебником по бухгалтерскому учету. Денисов подумал: «Надпись могла быть сделана теми, кто приезжал за иконами…»
Под учебником лежала фотография. В Денисове дрогнуло что-то, когда он увидел чуть расширенное девичье переносье, рассыпавшиеся на лбу короткие волосы «пирогой», трагичный, как ему показалось теперь, изгиб безгубого в уголках рта.
— Роза, — пояснил участковый. — Димкина девчонка.
— Бывала здесь?
— Сколько раз. Натерпелся он от нее.
— Каким образом?
Инспектор сказал неопределенно:
— Бойка чересчур…
Дарственной надписи на фотоснимке не было. В центре лба картонной Анкудиновой виднелось отверстие. Фотография была умышленно проколота.
Денисов возвращался в Москву в «Жигуленке» Николая Горяинова. Бежали мимо прятавшиеся в сугробах деревни, опустевшие пионерские лагеря. Горяинов вел машину очень точно, экономично, и молчал. Поролоновая игрушка — мальчик в майке и джинсах — качалась у стекла.
— Слишком много людей знали об этих иконах, — сказал Горяинов, подъезжая к Москве. — Поэтому и соблазн… Предупреждал я Аркадия Ивановича: нельзя держать их в деревне!
— А он? — спросил Денисов.
— «Всю жизнь, — отвечал, — там висели».
— Подозреваете кого-нибудь?
— Нет. Да и как можно сразу?
Денисов видел в зеркальце его устремленный на дорогу взгляд, аккуратно выбритое энергичное лицо.
Из-за невысокой лесопосадки на небольших холмах показались двенадцатиэтажные башни. Они надвигались уступом одна за другой, похожие на странные геометрические построения инопланетян. Развернутым строем они подступали к деревушке, жавшейся к краю шоссе.
— Я видел, как вы записывали, — продолжал Горяинов. — «Слова улетают. Написанное остается», — процитировал он латинское изречение. — Иконы вас не интересовали! Потом вас заинтересовала фотография Анкудиновой.
— Знаете ее?
— Неужели нет?! — он помолчал. — Всех здесь перебаламутила.
Денисов заинтересовался:
— Кого «всех»?
— Димку, Ольгу. Димка институт хотел бросить… Еле отговорили!
— Что она за человек?
— Кому как… — Горяинов принял ближе к осевой. — Расскажу, как я с ней познакомился. Если интересно, конечно… В субботу, помню, приехала с ночевкой вместе со всеми. Культурно, чинно. Вечером пошли в кино. И я с ними. А после кино исчезла. Димка бледный, бегает, ищет. Мать за ним. Ольга за матерью… Полночи искали… Оказывается, ходила смотреть церковь в Ивановском, за шесть километров! Между прочим, с одним здешним пареньком.
— С кем именно?
— С Солдатенковым Сережей. Рядом дом… — Горяинов помолчал, обгоняя тягач с прицепом.
— А что Аркадий Иванович? — спросил Денисов.
— Не было его в тот день. Он бы им дал церковь! Заодно и за иконы, и за брошенные деревни на Севере.
Денисов вспомнил: вчера у Бабичева он уже слышал о северной брошенной деревне.
— А почему их интересуют эти деревни?
— Идефикс! Податься в Архангельскую область в оставленные деревни…
Они проехали мимо транспаранта с надписью: «Добро пожаловать!» С обратной стороны желалось наоборот: «Счастливого пути!» Ближе к Варшавскому шоссе поток машин стал гуще. Горяинов сбросил скорость.
«Брошенные деревни, иконы… Это может пригодиться!» — подумал Денисов.
— Если придется вас вызвать в милицию? Сложно это? — спросил он.
— Только не с работы!
— Почему?
— Да минует чаша сия!
— А если по повестке?
— Я говорю: никак!
— Где же вы работаете?
— Заведующий магазином «Мясо». Вас к вокзалу? — закончил он неожиданно.
Денисов внимательно всмотрелся в него.
— …Вы же из железнодорожной милиции! — Горяинов ехал теперь совсем медленно. — Я слышал, как участковый к вам обращался. Димка у вас?
Денисов не ответил.
— Что-то случилось с Димкой и Анкудиновой? — Горяинов отер разом вспотевший лоб. — Мы знали: этим кончится. Аркадий как в воду смотрел…
— Где вы живете? — спросил Денисов.
— Мне далеко, на Басманную.
— А ваш магазин где?
— В районе Бауманского метро, — Горяинов свернул под запрещающий знак к вокзалу, остановился. — Въезжать?
Впереди мелькнула надпись: «Отдел милиции на станции Москва-Астраханская».
— Я выйду здесь, — сказал Денисов.
У доски объявлений, в коридоре, Денисов увидел инспекторов, прикомандированных с других вокзалов. Они о чем-то оживленно переговаривались. Он прошел в учебный класс. За длинными столами милиционеры обычно изучали оружие, тактику постовой службы; вечерами смотрели по телевидению хоккей. Теперь Бахметьев превратил класс в диспетчерскую. Здесь сотрудники, выделенные для отдельных поручений, знакомились с заданиями. В углу, не успев разогреться, потрескивал видеомагнитофон. Денисов подсел к Антону Сабодашу. Из темноты на экране возникло удлиненное женское лицо с мелкими чертами, выпяченным удивленным ртом и круглыми глазами навыкате.
«Жена полковника Горяинова…» — узнал Денисов невзрачную особу, которую видел в квартире Бабичева.
— …Аркадий Иванович скоро подъедет, — сказала с экрана Горяинова.
— Вы тоже были на даче? — оператор показал следователя, неулыбчивого, с круглым, без единой морщины лбом.
— Я только оттуда, — ответила ему Горяинова.
— Похищено много?
— Кузнецовский фарфор, двенадцать маленьких немецких селедочниц, двенадцать тарелочек… Салатница.
— Что еще?
— Иконы.
Денисов отметил: Горяинова поставила иконы на последнее место.
— Как мыслите, кто мог это сделать?
Денисов узнал голос невидимого за кадром Бахметьева.
Горяинова замотала головой.
— Кому вы доверяете ключи от дачи?
— Только дочери, сыну.
— Они знали о ценности икон? — Бахметьев так и не появился на экране.
— Был разговор. Продать, мол, часть икон Ольге в приданое… Девчонка, как раньше говорили, на выданье. С частым гребнем не отдашь.
— Как отнесся к этому предложению сын? — спросил следователь.
Горяинова задумалась.
— Дима был согласен… Первое время. Потом стал возражать.
— Друзья? — догадался следователь. Он неожиданно затронул наболевшее у Горяиновой.
— Компания… В том и дело. Компания интересовалась иконами не меньше его. Носились. Узнавали названия в музее Андрея Рублева.
— Кто именно?
— Верховский Володя, Анкудинова… Момот Слава.
— Когда они были в последний раз у вас на даче, в Крестах?
— В январе, после экзаменационной сессии.
— Что вы можете о них сказать?
— С отцом Момота Аркадий Иванович вместе работал. Хорошая семья… — Денисов не услышал в голосе Горяиновой уверенности. — Слава много читает.
— А Анкудинова?
Горяинова помолчала.
— Эта их всех умнее.
— Почему вы так думаете?
— Да так… — она уклонилась от ответа. — У Верховского в голове сумбур. Деревянные храмы, Соловецкие острова. Носится с мыслью уехать на Онегу в брошенные деревни… Заинтересовал ребят иконами. Моего сына тоже.
Денисов ориентировался главным образом на интонацию: Горяинова явно преувеличивала влияние компании на сына.
— После знакомства с Верховским, Розой Дима зачастил на дачу, на половину племянника.
— К иконам?
— Да. Просил отца взять некоторые, самые ценные в Москву.
— И что отец? — лишенный морщин, крупный лоб следователя возник на экране.
— Был против! Отец у нас очень строгий. Против ему не скажи. Все на нем: институт, дача, машина…
— А вы работаете?
Оператор показал наконец Бахметьева.
— Преподавателем.
— В школе?
— В восемнадцатом ЖЭКе, на курсах кройки и шитья, — Горяинова вздохнула. — А Димка наш, он такой… На улице последний кусок друзьям отдаст. А домой вернется — возьмет себе самый лучший. Трудный парень! Оч-чень… — она произнесла это слово с двумя «ч» — торжественно и скорбно.
— Вы знали, что восьмого февраля ваш сын собирается на лыжную прогулку? — снова вступил в допрос следователь.
— Я узнала об этом от дочери накануне.
— Следствие ставит вас в известность, — негромко, без выражения начал следователь, — о том, что восьмого февраля после прохождения поезда здоровья на перегоне Шугарово — Михнево в бессознательном состоянии была обнаружена знакомая Дмитрия — Анкудинова…
— Ничего не знаю! — быстро ответила Горяинова.
— Ночевал ваш сын дома после возвращения с лыжной прогулки? — спросил следователь.
— Дома Дмитрий не появлялся.
— Чем вы объясните его отсутствие? — по какой-то причине следователь изменил тактику: вопросы его звучали более официально.
— Не знаю… Думаю, он у кого-нибудь из друзей, — ответила Горяинова.
— Может, уехал? Как вы считаете? Позвонил бы ваш сын домой, будь он в настоящее время в Москве?
Горяинова помолчала.
— Дима звонил.
— Когда?
— Сегодня ночью. Я взяла трубку, — она смахнула слезу, — стала умолять его приехать. Отец тоже его упрашивал.
— А что Дмитрий?
— Ничего не ответил.
— Совсем не говорил с вами? — переспросил следователь.
— Совсем. Потом телефон отключился.
— Почему же вы решили, что это звонил ваш сын?
— Кто ж еще, товарищ следователь, — Горяинова развела руками, — в три часа ночи звонить будет?..
— Денисов! — раздалось неожиданно. — К телефону срочно! — в дверях класса стоял сержант. — Из Крестов! По краже с дачи Горяиновых звонят!
— Надо же! — Денисов с досадой отставил стул, начал пробираться к выходу.
— Потом досмотришь! — успокоил помощник дежурного.
…Звонил участковый инспектор, с которым Денисов познакомился утром в Крестах, на месте происшествия. Ему был поручен розыск Дмитрия Горяинова.
— Сын Аркадия Ивановича так и не появлялся?
— Не приходил.
— Но вы ведь тоже будете его искать?
— Безусловно, — Денисов раскрутил замотавшиеся на телефонном шнуре кольца. — Дмитрий Горяинов слишком заметная фигура в этой истории.
— Надо узнать, где он был на прошлой неделе, — инспектор сказал об этом вскользь, как бы нехотя, — такова, очевидно, была его манера, словно он не принимал Горяинова-младшего всерьез. — Может, на даче?
— Обязательно проверим.
— Надо проверить и всю его компанию…
— У вас затруднения? — Денисов взглянул в окно.
За окном бежала по крышам домов неоновая строчка: «Пользуйтесь услугами железнодорожного транспорта».
— Видишь ли… — участковый инспектор помолчал. — Деревенские за иконами не полезут. Они им не нужны. Да и где сбыть?
— Тогда кто же, по-вашему?
Участковый помолчал опять.
— Это сделал кто-то связанный с Горяиновыми.
— Из компании? — уточнил Денисов.
— У нас есть свидетели: Димка Горяинов и Анкудинова интересовались старинной утварью. Их часто видели в Крестах. В соседней деревне.
— Давно?
— Дней десять назад. Заходили к одной старухе… Проверьте, как они вели себя в поезде. Не было ли разговоров об иконах…
«Вот почему он звонит… — подумал Денисов. — Кража в Крестах и гибель Анкудиновой! Для него одно преступление — следствие другого…»
— Может, что не поделили?.. — участковый разговорился. — Иконы могли оставить себе, а могли и предложить другим. На этой почве разногласия… Сам знаешь! И вот что еще странно… — Денисов услышал в голосе недоумение. — Эксперт оказался прав! В дачу проникали дважды! Через отжатую дверь крытого двора и с крыльца — с помощью подобранного ключа… Вот так, брат!
К видеомагнитофону Денисов так и не вернулся. Зашел в кабинет, где Колыхалова беседовала с поджарым немолодым человеком в куртке и спортивном трико — инструктором Коношевским.
Здесь же сидела его жена, много моложе, с округлым, матового цвета лицом.
— Вы были старшим по вагону?
— Да, — будто вспомнив о чем-то, Коношевский резко выпрямил спину. — А всего старших инструкторов было трое.
— Сможем мы установить всех, кто ехал в вагоне? — спросила Колыхалова.
— Думаю, да. Путевки льготные. Если кто-то передал другому, можем узнать кому.
Колыхалова последовательно шла к своей цели.
— В вашем вагоне было много туристов?
— Тридцать пять человек.
— Из них молодежи?
— Человек шестнадцать.
— В трех купе ехала молодежь, — подсказала жена. — В крайнем, напротив нас, и еще в двух.
— Несколько компаний?
— В каждом купе своя. Собственно, вагон не купейный, никаких дверей. Просто я так называю — купе: два сиденья, обращенные одно к другому.
— А где вы сидели? — спросила Кира.
— На боковых, в начале вагона.
Подумав, ККК, видимо, решила сбавить темп.
— Вы состоите в штате? — поинтересовалась она у Коношевского.
— Вообще-то оформлен по другой должности, — он пожал плечами. — Но физическое здоровье коллектива на мне! Физическое здоровье, в конце концов, всегда самое главное, согласитесь! То, о чем никогда нельзя забывать!
По этой фразе Денисов причислил его сразу к в общем-то невредной категории тех, кто запросто обращается с такими глобальными понятиями, как «главное», «всегда», «никогда». Все три слова присутствовали в его тезисе.
— Девушек много было? — спросила ККК.
Коношевская задумалась.
— В первом купе? Трое или четверо. И пять или шесть парней.
— Имена помните?
— Оля, Роза…
— Роза… у нее было на шее украшение в виде лезвия?
— Да. Я обратила внимание: девичья шея и лезвие. А в общем, в ней есть… — Коношевская поискала в воздухе пальцами, — шарм. Была еще Лена…
— А имена мальчиков назовете? — спросила Колыхалова.
— Слава, Женя…
— И Дима?
— Веснушчатый такой… Что-нибудь случилось?
— Вроде этого… — ККК не стала уточнять.
Дверь открылась, вошел Антон, поздоровался, присел на подоконник.
Денисову показалось, что при упоминании о компании взгляд инструктора сразу потускнел.
— Они не с вашего предприятия? — теперь Кира обращалась к Коношевскому.
— Нет. Юрисконсульт — этот наш.
— Верховский?
— Не знаю его фамилии. Вышла неувязка. Многих я вообще видел впервые. Особенно среди молодежи… Кто-то не поехал, кто-то передал путевку товарищу.
За окном застучали компрессоры очередной электрички: по схеме составов они всегда оказывались за стеной кабинета.
— Пренеприятнейшая публика, — уточнила жена.
— Как они вели себя?
— Как-то не так, одним словом, — Коношевский поправил «молнию» на куртке. — Я, например, всегда практикую «первую лыжню новичка», кросс. А тут разбрелись кто куда…
— И отношения между собой непростые, — подсказала жена. — Еще немного бы и передрались.
— В поезде?
— И когда на санках катались. В Жилеве… Не удовлетворен я, одним словом, этой поездкой…
— Что вы можете сказать еще об этой компании?
Инструктор повернулся к жене.
— Расскажи про свой разговор по душам с этим…
— С Димой? Вот уж действительно по душам… — Коношевская покачала головой. — Они только что перестали орать какую-то песню. Именно орать! Дима оказался сидящим с краю… Я спросила: «А спокойно петь нельзя?» Он мне: «Вы же слышали, что это за песня! Иначе не споешь!» — «Есть и другие песни!» — говорю. А он: «Под крылом самолета о чем-то поет?» Это для родителей…» — «Вы не любите своих родителей?»
— И что же он вам ответил? — Колыхалова достала сигареты.
— «Люблю, — говорит, — когда они дают деньги!» Я спрашиваю: «У них много денег?» — «Порядочно! Мне и сестре на жизнь хватит!» — Коношевская вздохнула… — У него есть сестра?
— Есть. Она тоже ехала с ними. Ольга.
— Я видела ее… — Коношевская помолчала. — Идиотская музыка, патлы до плеч, птичий язык… Здоровы ли они после этого нравственно? Конец разговора меня поразил. Я спросила: «А дальше-то как думаете жить?» А он — из Ходжи Насреддина. Насчет ямы, помните?
Кира покачала головой.
— Ходже твердили соседи: «Закопай яму во дворе — можно ноги сломать!» — «Успею». Ходже всегда некогда. Соседи напоминают и напоминают. Однажды смотрят: копает Насреддин во дворе вторую яму и землю из нее бросает в первую. «Что делаешь?» — спрашивают. «Не видите? Яму закапываю…» — «А дальше-то? Новую как закопаешь? Где земли возьмешь?» Ходжа удивился: «Не знаю… Я так далеко не заглядываю!»
— Силен! — признал молчавший в течение всего разговора Сабодаш.
Денисов спросил:
— Был ли в поезде какой-нибудь разговор об иконах?
Коношевская наморщила лоб.
— Был. Определенно был. Но какой? Я почти не слышала. Уловила только слова: «иконы», «древнее искусство». Ишь чем интересуются, подумала.
— Кто именно это говорил? Можете вспомнить?
— Не помню. Кажется, Дима и Роза…
— С кем они еще общались, кроме своей компании?
Ответил Коношевский.
— Ни с кем.
— Вы выходили в Москве вместе с ними?
— Перед Москвой мы с женой перешли в штабной вагон, в седьмой. Высадка проходила без нас…
Денисов поднялся и подошел к окну. На каменном подоконнике нежились кактусы, стук компрессоров им не мешал. Здесь же находился кувшинчик с водой.
Растения Денисов поливал сам, ночью или утром, в часы дежурств. Каждое имело свое имя — «Олененок», «Агава», «Хлопок». «Олененку» требовалось влаги вдвое больше, «Агава» могла зимой обходиться вовсе без воды.
— Доехали благополучно? — спросила ККК.
Коношевская посмотрела на нее с тревогой.
— Двоих никак не могли найти. Искали по всему составу.
— Кого именно?
— Этого самого Диму. И Розу. Что-то с ними случилось?..
Денисов заметил, как ее муж при этих словах напрягся.
— Они все время сидели на месте? — спросила Кира.
— Приходили, уходили… — Коношевская пожала плечами. — В тамбурах отирались. Девчонки ходили по всему вагону. Пели, носились с гитарой. Это важно?
…Восьмого февраля к 7 часам утра поезд был подан на посадку для обслуживания туристов. Поезд наш обычный, ходит по маршруту Новомосковск — Москва, вагоны общие и плацкартные. В девятом плацкартном вагоне дежурили я и Берзарина Аня, в десятом — Соловьева. Старшим моего вагона был инструктор Коношевский, который ехал с женой. Посадка на вокзале была большая, трудная. Ехала в моем вагоне в основном молодежь. А всего было тридцать пять человек с лыжами, санками. Путевки проверяли я и инструктор…
После отправления поезда я заварила чай и разнесла по купе. Пассажиры начали завтракать. Некоторые, только отъехав, стали принимать спиртные напитки, о чем я поставила в известность инструктора, а он предупредил пассажиров, чтобы этого не допускали. Остановок в пути поезд не делал. Молодежь пела, играла на гитарах, ходила по составу.
…По прибытии на станцию Жилево пассажиры пошли кататься с гор, а я убралась в вагоне, после чего вместе с Соловьевой и Берзариной Аней пообедали. Катание продолжалось примерно до 13 часов 30 минут, но уже в 12 часов стали возвращаться некоторые пассажиры.
В ожидании отправления поезда туристы организовали второй завтрак. Я снова приготовила чай, в седьмом штабном вагоне по талонам каждому туристу выдали сухой паек.
На обратном пути я заметила, что некоторые пассажиры были выпивши. Они ходили по вагону, переходили из купе в купе. Выбрасывали из тамбура бутылки. Я им сделала замечание. По прибытии на вокзал мы произвели высадку, после чего состав был отведен в парк отстоя поездов на станцию Москва-Товарная. На Астраханском вокзале в Москве, по возвращении и потом, ко мне никто не обращался и никаких заявлений о том, что пропала пассажирка, не делал.
Вопрос. Были ли закрыты в пути наружные двери тамбура?
Ответ. Да, двери были закрыты на специальный ключ проводника, который был у меня все время с собой.
Вопрос. Заметили ли вы что-нибудь подозрительное в поведении пассажиров? Не было ли в вагоне посторонних?
Ответ. Не было. Один раз, правда, мне показалось, что на обратном пути кто-то мелькнул в тамбуре, одетый в полушубок. Но я не придала этому значения.
Вопрос. Почему вы обратили на это внимание?
Ответ. Просто в нашем вагоне никого в полушубке не было.
Вопрос. Были ли в пути следования эксцессы, ссоры, драки между пассажирами?
Ответ. Группа молодежи, ехавшая в первом купе, недалеко от меня, была чем-то недовольна. Ребята громко разговаривали, были возбуждены. В этой группе ехали три девушки. Все, по-моему, были выпивши.
Вопрос. Кого из этой компании вы запомнили?
Ответ. Парня, которого называли Момот, двух девушек. Одна высокая, вторая маленького роста, крашеная, с украшением в виде маленького лезвия на груди. Эта девушка курила, уединялась с ребятами в тамбуре. Так, когда ехали из Жилева, она стояла в тамбуре с парнишкой из своей компании, худым, в веснушках. Похоже было, что они ссорились…
…Восьмого февраля в 6 часов 15 минут мы встретились под аркой во дворе, чтобы поехать с поездом здоровья кататься на лыжах. Путевки на поезд купил у себя в НИИ Верховский Володя, который работает там юрисконсультом. Под аркой нашего дома ждали Бабичев Женя, Слава Момот. Кроме того, были еще Ольга и Дима Горяиновы, Роза Анкудинова.
С собой у мальчишек было три бутылки вина, а также бутылка наливки, по-моему «Клубничной», и восемь бутылок «Байкала». Путевки были в девятый вагон, где мы и заняли первое купе, около проводника… Еще мы везли с собой санки, лыжи, магнитофон «Вега-201 стерео».
Мы открыли бутылки, сели завтракать. Пили ли ребята вино, я не знаю. Я лично пила только «Байкал». В вагоне нашлась гитара, мы пели песни, играли.
На станции Жилево выгрузились из вагона и отправились кататься с гор. Некоторые ребята, и я в их числе, поехали на лыжах, а другие девочки и ребята остались с санками. Лыжня была очень хорошая и прекрасное скольжение. Когда мы вернулись с лыжни, ребят уже не было на горках, мы нашли их в вагоне.
Вопрос. Была ли во время поездки напряженность среди ваших товарищей? Если да, то между кем именно и по какой причине?
Ответ. Мне показалось, что у Димы Горяинова произошло неприятное объяснение со Славой Момотом.
Вопрос. Что вам конкретно известно?
Ответ. Почти ничего. Горяинов всю дорогу нервничал, разговаривал неохотно. Когда парни ссорятся, всегда заметно.
Вопрос. А в отношении Момота что можете сказать?
Ответ. Слава волевой, с задатками лидера. Очень сильный.
Вопрос. А Горяинов?
Ответ. Дима нервный, он мягче Момота. Вспыльчивый.
Вопрос. Что можете сказать о поведении в поезде других ваших друзей? Анкудиновой?
Ответ. Роза вела себя как обычно. Была оживленна, разговорчива. Много курила. Я ничего особенного не заметила. На обратном пути мы снова пели под гитару, болтали. В дороге я немного вздремнула и проснулась почти перед самым прибытием в Москву. Анкудиновой в вагоне не было. Ее искали. Потом кто-то из ребят сказал, что нет и Горяинова. Мы поискали их, но не нашли.
Вопрос. Был ли во время поездки какой-нибудь разговор о древнем искусстве, об иконах?
Ответ. Разговор был. Его начал или Володя Верховский, или Горяинов, точно не помню. Мне этот разговор был неинтересен. В разговоре принимала участие и Роза…
Вопрос. Где, по-вашему, может сейчас находиться Дима Горяинов?
Ответ. На этот вопрос я не могу ответить.
Вопрос. Есть ли у него близкие друзья, помимо компании?
Ответ. Не знаю. Дима часто бывал у своего родственника Горяинова Николая, который работает в районе Бауманского метро директором магазина. Обычно мы звонили ему туда.
Вопрос. Видели ли вы у Димы Горяинова крупные суммы денег? Какие вещи он приобрел в последнее время?
Ответ. После нового года Дима купил себе стереомагнитофон «Юпитер».
Вопрос. Кого вы поставили в известность о том, что Анкудиновой нет в поезде?
Ответ. Инструктора Коношевского, который ехал с нами.
…Старший эксперт, образование высшее юридическое и специальное криминалистическое, стаж работы пять лет, на основании постановления следователя о назначении почерковедческой экспертизы…
…Исследуемым объектом является лист бумаги высшего качества (ватмана) размером 30×40 с рукописным текстом «Мы еще будем здесь не один световой год, спасибо!», изъятый при осмотре места происшествия — дачи гр-на Горяинова 9 февраля сего года.
При сравнительном исследовании рукописного текста с представленными образцами свободного почерка Горяинова Д. А., Горяиновой О. А., Бабичева Е. И., Момота С. Л., Анкудиновой Р. В., Верховского В. А. и других обнаружены совпадающие признаки в выполнении букв «е», «и», «у», количеству движений при выполнении букв «т», «ы», наличию рефлекторного штриха, относительной протяженности движения при выполнении буквы «м»…
В связи с чем прихожу к выводу о том, что рукописный текст записи на листе ватмана, начинающийся словами «Мы еще будем…» и т. д., выполнен Анкудиновой Розой Валерьяновной.
Вечерняя планерка была перенесена. В кабинете, кроме Бахметьева и Денисова, находился еще Антон Сабодаш. Он принес фоторепродукции портрета Димы Горяинова. Худой, с жидкими свалявшимися волосами, выпирающими передними зубами Горяинов выглядел на них весьма жалко. Денисов доложил о звонке участкового инспектора из Крестов.
— Конечно же, мы все проверим… — несколько секунд Бахметьев сидел молча. Версия о связи обоих преступлений казалась с самого начала вероятной. — На заключение почерковедческой экспертизы, по-моему, можно опереться. На ватмане рука Анкудиновой… Но опять возникает сто вопросов! Зачем оставлять улику? Зачем проникать в дачу с двух сторон? И действительно ли то, что взлом должен отвлечь следствие от тех, кто имел доступ к ключу?
— Может, действовали две совершенно самостоятельные группы… — сказал Антон.
— В поезде здоровья все опрошены? — спросил Бахметьев. Мысль его сделала неожиданный поворот. — Я имею в виду тех, кто находился вблизи от компании…
— Почти все, — Денисову удалось проследить за ее течением. — Вы насчет Горяинова?
— Вот именно! Мыслю найти логическое объяснение бегству Горяинова и не могу, — Бахметьев поднялся, прошел по кабинету. — Задаю себе вопрос: убежал бы он, будучи совершенно непричастным к случившемуся? Или нет? И не в состоянии найти другого ответа, кроме одного… — он достал из кармана платок, поднес к поврежденному глазу. — Неужели они всерьез добиваются своих целей, всерьез ревнуют, любят?! Ты ближе к нежному возрасту, Денисов… Эти совершенные, дорогие магнитофоны, на их приобретение нужны деньги, и немалые!
Денисов вздохнул, он думал о том же: «Рок-опера, вокально-инструментальные ансамбли… Его тоже коснулось это. Но не задело глубоко, не стало главным. Может, потому, что рядом не оказалось кого-то более увлеченного? Таких парней, как Бабичев, Момот?..»
Денисов представил Момота, каким увидел во время танцев — с глубоко посаженными глазами, с еле заметной наклейкой на брови, с раздвоенным подбородком. Вспомнил, как ближайший друг Димы Горяинова прокладывал себе дорогу среди танцующих, плавно вибрируя всем телом в такт музыке.
Про «Джизес Крайст», Джеймса Ласта он, Денисов, узнал позже их, когда вернулся с флота на завод. Сверстники уже перешивали джинсы, авторитетно судили о стереомагнитофонах. Ему же предстояла еще школа рабочей молодежи, переход по путевке комсомола на новую службу — в милицию, вечерний юрфак университета. О древнем искусстве, проблемах ессеев, о Плинии Старшем ему пришлось узнать позже, уже из учебников по истории государства и права.
Нет, он не мог ничего сказать Бахметьеву от имени компании, хотя некоторые из нее, например Верховский, были его сверстниками.
— В отношении Анкудиновой в медкомнату пока никто не обращался, — Бахметьев не ждал ответа, следуя своим заботам начальника отдела и руководителя группы по раскрытию преступления. — И все же засаду в Видновской городской больнице я распорядился не снимать. Пока не раскроем, — он снова взглянул на фотографию Горяинова. — До войны такую прическу мог позволить себе лишь вундеркинд — пианист или скрипач…
— Оперативно-технический отдел изготовил сто репродукций, — Сабодаш отер капельки пота со лба: он даже зимой страдал от жары. — Если к утру Дима Горяинов не будет задержан, отдел отпечатает еще триста.
Бахметьеву позвонили.
— Где?! — он привстал. — У метро «Автозаводская»? Понял, — Бахметьев посмотрел на Денисова и Сабодаша. — Денисов поедет… Его никто не знает, — он положил трубку и пояснил: — У вестибюля на «Автозаводской» собралась вся компания. Кого-то ждут. Видимо, Горяинова. Будем его задерживать… Срочно в машину.
…Роза росла бойкой. Рано научилась читать и писать. Отец ее оставил нас, когда девочке было три года, участия в воспитании ребенка не принимал. Когда Розе было семь лет, я вышла замуж за Анкудинова Валерьяна Сергеевича, от которого имею двух детей.
Училась Роза неровно, по некоторым предметам домашних заданий не делала — запоминала все на уроках. Хуже других предметов осваивала математику и иностранный язык. Бывали у нее замечания по поведению.
Девятого февраля Роза должна была уехать по льготной путевке в санаторий «Прибрежный» в район Ялты на два месяца в связи с обострением хронического бронхита. Роза очень хотела поехать в санаторий, радовалась предстоящей поездке в Крым. Однако ближе к отъезду я заметила, что она чем-то расстроена.
Роза девочка ласковая, нежная. Она очень жалела меня, делала всю работу по дому, ухаживала за младшими братьями. Домой Роза приходила в десять — одиннадцать тридцать. В нетрезвом состоянии я ее никогда не видела. Хотя здоровье у нее не очень хорошее, она никогда не жаловалась. Болезнь обычно переносила на ногах. Только когда ей становилось совсем плохо, шла к врачу.
Из увлечений Розы могу указать на диски, гитару, цветы. Сейчас молодежь стремится играть на музыкальных инструментах, слушать музыку.
В последнее время Роза заинтересовалась старинными иконами.
Характер у нее прямой, решительный. С девчонками сходится трудно. Зато имеет много друзей среди мальчиков. Из ее приятелей я знаю Бабичева Женю, Момота Славу — сына прежнего председателя шахткома, Верховского Володю — нашего соседа по лестничной клетке. Володя много старше Розы, но, как я знаю, уделяет ей внимание. Она дружит и с девочками — Ольгой Горяиновой, Ирой, Леной.
Ближе других ей Дима Горяинов, хотя в этом не признавалась. Горяинов часто бывал в нашем доме, иногда приходил в то время, когда Роза еще была в ПТУ, ждал ее прихода. Наблюдая за ним, я замечала, что настроение у него было неровным. Быстро портилось, когда дочь запаздывала. Как-то Роза сказала, что стоит ей обратить на кого-нибудь внимание, как Дима нервничает, переживает…
В последние дни Дима Горяинов тоже ходил чем-то подавленный, грустный.
Седьмого февраля Роза сказала, что утром они всей компанией собираются на лыжах, а потом на день рождения. Настроение у нее, как часто случалось в последние дни, было плохое. Я спросила: «В чем дело, дочка?» Она ответила: «Скажу вечером». Я напекла им в дорогу пирожков, сварила десяток яиц. Утром, показалось мне, настроение у Розы изменилось к лучшему. Я порадовалась. В шесть утра за ней зашел Дима Горяинов. Они ушли. Больше я Розы не видела…
Компания стояла у наземного вестибюля станции метро «Автозаводская». И явно кого-то дожидалась. Денисов еще издали узнал Верховского — сутулого, в странной широкополой шляпе. Поля ее впереди и сзади были опущены, а с боков подняты. Мальчик-лобастик и здесь был с книгой. Ольга Горяинова в капоре возвышалась над всеми и даже над Момотом. Рядом стояла Лена, которую тогда провожал Бабичев. Денисов теперь знал и ее фамилию — Гераскина. Бабичев обнимал ее за плечи.
На улице Мастеркова, по направлению к заводу «Шарикоподшипник», темнели деревья, там в асфальтовой дали таяли отъезжавшие автобусы.
Денисов переместился к доске объявлений — от нее площадь перед вестибюлем была как на ладони — и начал читать объявления. Боковым зрением он наблюдал за компанией. Он прочитал их все — об обмене и заключении договоров на работу в отъезд, о пропажах и находках. Одно, маленькое, было обращено к работникам промышленности: «Снижайте удельный вес расходов электроснабжения…»
Срок объявления истекал через пару дней, и было непонятно, каким образом работники промышленности разыщут его, чтобы прочитать — крохотное, в самом углу большого щита.
Внезапно компания зашевелилась — все ребята стали смотреть в глубь улицы Мастеркова.
Денисов зажал в руке фото Горяинова. Подумал: «Я должен его узнать…»
Но к компании подошел отнюдь не Дима Горяинов, а полковник Горяинов и его жена. Рядом с молодыми акселератами они выглядели низкорослыми, тучными.
Между Горяиновым-старшим и молодежью начался оживленный разговор. Затем компания стала расходиться.
«О Димке ничего не известно…» — понял Денисов.
Он вернулся в машину. В его отсутствие шофер записал краткую радиограмму:
«Подвижная засада…» Денисов перечитал текст. Слово «задержать» отсутствовало, его заменяла фраза «доставить в отдел» — Бахметьев не верил в виновность Горяинова.
Адрес показался Денисову знакомым.
«Басманная… — он вспомнил: — Там живет Димкин двоюродный брат — Горяинов Николай!»
— Еще передали, что сменят в полночь, — обернулся шофер к Денисову. — С вами будет старший инспектор капитан Колыхалова и кто-то из прикомандированных. Фамилию не записал… Можно ехать?
Денисов скользнул взглядом по будкам телефонов-автоматов.
— Сейчас, только позвоню домой…
…Старший эксперт, образование высшее юридическое и специальное криминалистическое, стаж работы пять лет, на основании постановления следователя о назначении почерковедческой экспертизы…
…Исследуемым объектом является стандартная коробка от сигарет «БТ» с рукописным текстом «Не режь по живому, Малыш!», обнаруженная при осмотре трупа гр-ки Анкудиновой Р. В. на месте происшествия в одежде последней (см. фото).
Указанный текст выполнен выработанным, усложненным прямолинейно-угловатым, правоокружным, средним по вертикали и размашистым по горизонтали почерком.
Образцы почерка подозреваемого Горяинова Д. А. представлены в виде свободных… (см. фото).
…Перечисленные совпадающие признаки устойчивые, в своей совокупности индивидуальны и дают основания сделать вывод о том, что исследуемые рукописные тексты выполнены одним и тем же лицом. Имеющиеся незначительные различия в своей совокупности не индивидуальны и объясняются вариационностью почерка.
На основании изложенного прихожу к выводу о том, что рукописный текст на пачке сигарет «БТ», начинающийся словами «Не режь…» и т. д., выполнен Горяиновым Дмитрием Аркадьевичем.
на студента 2-го курса Московского института народного хозяйства имени Г. В. Плеханова Горяинова Дмитрия.
За время учебы Горяинов Д. допускал прогулы. В январе пропустил 36 часов без уважительных причин. В общественной жизни участия не принимал. Имел академические задолженности. В связи с допущенными прогулами ставился вопрос о снятии со стипендии.
Выдана для представления в следственные органы…
§ 86. Нераскрытая кража икон.
Восьмого февраля обнаружена кража из дачи Горяинова А. И. и Горяинова Н. Б. в дер. Кресты Московской области.
Предполагается, что преступники для кражи использовали подобранный ключ к сувальдному замку импортного производства. Кроме того, преступники отжали запорную планку входной двери со стороны крытого двора.
С места происшествия изъяты отпечатки обуви, пригодные для идентификации. Не исключено, что вместе с преступниками находилась собака крупной породы.
Среди похищенного иконы:
«Сергий Радонежский», риза серебряная, фольга с позолотой 9×6 см.
«Иоанн-воин», риза серебряная, XVII век, 32×28 см.
«Гурий, Самон, Авив», оклад позолоченный, 31×25 см.
«Утоли моя печали», на жести, 9×6 см.
«Всех скорбящих Радосте», на дереве, риза серебряная, 32×28 см.
«Тихвинская Богоматерь», риза серебряная, XVIII–XIX век, 32×24 см.
«Смоленская Богоматерь», риза серебряная, XVII век, 19×16 см и другие.
Начальникам управления и самостоятельных отделов милиции, ГУВД, РУВД, УВД, городских отделений милиции, командирам подразделений.
Начальнику Московского управления милиции на воздушном транспорте.
Начальникам отделов милиции Московского железнодорожного узла и линейных отделов милиции на Московской железной дороге.
8 февраля с.г. в 13 часов 55 минут после проследования туристского поезда здоровья на перегоне Шугарово — Михнево Московской ж. д. обнаружен труп Анкудиновой Розы, семнадцати лет, следовавшей с поездом. В вагоне с потерпевшей находился ее знакомый Горяинов Дмитрий Аркадьевич, девятнадцати лет, студент второго курса Московского института народного хозяйства имени Г. В. Плеханова, местопребывание которого до настоящего времени не установлено.
Приметы разыскиваемого…
— Значит, он так и не появился, — констатировал Бахметьев, которому Денисов позвонил из метро.
Было около часа. Шаги опаздывающих гулко разносились по вестибюлю.
— Мыслю: Горяинов к родственникам не явится… — Бахметьев не собирался домой, в кабинете у него сидели люди. Денисов понял это по тому, что он сказал: — Надо искать новые решения.
— А как по другим адресам? — поинтересовался Денисов.
— Ты звонишь последним. Везде глухо. Посмотрим, что принесет ночь. Без Дмитрия Горяинова истории этой нам не распутать, — Бахметьев помолчал. — Сам-то как мыслишь?
Денисов посмотрел на часы: до закрытия метро оставалось совсем мало.
— Не установлены пассажиры, у которых компания брала гитару. Мало еще знаем о юристе Верховском. Кроме того, не допрошена вторая проводница.
— С проводницей проще… — у Бахметьева была привычка не торопиться. — С Верховским тоже. А что насчет гитары?
Денисов затруднился это объяснить.
— Ты имеешь в виду, что с гитарой ездят люди бывалые и Горяинов мог прибиться к незнакомым людям?
— Мы договорились с Колыхаловой завтра пораньше подъехать к Коношевскому…
— Сегодня, — поправил Бахметьев. — Уже сегодня. После инструктора Коношевского ты заедешь к Верховскому. Я намеренно отложил его допрос, пока мы не соберем больше сведений. После юрисконсульта отправляйся к проводнице. Это в одном районе…
Большая стрелка часов приближалась к двенадцати.
Немолодая, в накинутом на плечи пальто женщина, стоявшая на контроле, приблизилась к эскалатору, выразительно посмотрела на часы, потом на Денисова.
— Завтра у нас трудный день, — как с равным поделился Бахметьев. — Допрос Горяинова-старшего… Я не задерживаю тебя?
Денисов не мог предать его доверие.
— Нет.
— Я многое жду от этого допроса. Такие дела, — Бахметьев вздохнул. — Вопросы есть?
Денисов поинтересовался:
— В Видновскую больницу никто не обращался?
— По поводу Розы? Пока нет. Засада на месте.
— А в Крестах? Парнишка, с которым Анкудинова ушла после кино.
— Сергей Солдатенков? — Бахметьев с секунду припоминал. — Уехал с родителями в Пензу. У него дедушка умер… — он неожиданно спохватился: — Время-то уже! Ты как доберешься?
— Автобусом…
В автобусе Денисов сразу заснул. Ему приснилось, что он приехал домой раньше обычного, никого еще нет и он, не раздеваясь, присел на диван и спит.
Спит как обычно — особым образом: спит и знает обо всем, что происходит в квартире, видит всех и разговаривает. Приходит с работы жена, приводит из детского сада Наташу.
«Появилось, красно солнышко!»
«Появилось», — отвечает он с закрытыми глазами.
На кухне включают свет. Наташка шалит, забирается к нему на колени, дергает за волосы. Он играет с ней и… спит. Эрдель впрыгивает на диван, начинает лизать лицо. Лина смеется.
«Разбуди меня пораньше, Лин, — оказывается, он и во сне не забывает об инструкторе Коношевском, который укажет владельцев гитары. — Это очень важно…»
Автобус шел без остановок, не зажигая света в салоне. Однако в нужный момент какая-то сила подняла Денисова с сиденья и толкнула к дверям.
Денисов и Колыхалова встретили Коношевского во дворе интерната. В тренировочном костюме, берете и тапочках, инструктор занимался утренней гимнастикой. Жена его — в таком же костюме и тапочках — неторопливой трусцой бежала по кругу спортивной площадки.
— Привет! — окликнул их Коношевский, не прекращая круговых движений туловищем.
Шел седьмой час, школьники на площадке еще не появлялись. В дальнем углу, у мусоросборников гуляли с собаками. Утро было серым, промозглым, совпадало с настроением.
Денисов достал из куртки привезенный накануне список нитимфовцев, получавших путевки в поезд здоровья. Он помахал списком, крикнул:
— Требуется ваша помощь!
— Срочно? — спросил инструктор.
— Как говорят: нужно было еще вчера!
— Кто вас интересует? — инструктор подошел.
— Пассажир, у которого в поезде была гитара.
— Алик?
— Фамилию его знаете?
— Его нет в списке, — развел руками инструктор. — Он не из НИТИМФа.
— Кто же он? — вздохнул Денисов.
Подошедшая Коношевская засмеялась.
— Шикарный мальчик!
Они отошли в сторону, к дереву с отрубленной верхушкой и сучьями, каждая ветка его кончалась утолщением, похожим на бородавку, из которой, как волоски, тянулось несколько новых побегов.
— Ехали они вдвоем, — продолжила Коношевская. — На Алике был ярко-красный свитер. Парень выделялся. Его приятель Игорь был в спортивной куртке, очень светлой, с «молнией», с замочками.
— Что вы можете еще сказать о них? — спросила капитан Колыхалова.
— Спортивные, сильные. Футболисты или хоккеисты. Девочки к ним так и льнули…
— Как они вели себя?
Коношевская пожала плечами.
— Замкнуто, высокомерно. Парням они определенно не нравились.
— Не нравились? — ККК не выдала досады. — Как они вели себя с Димой Горяиновым?
— Я бы сказала, со взаимной неприязнью.
— Значит, Дима не мог уйти с ними?
— Алик и Игорь ушли вдвоем.
— Драки не было? — спросила еще Кира.
— С такими драться рискованно… — ответила Коношевская.
— Боксеры они! — вспомнил инструктор. — Кто же меня за них просил? Кажется, в городском совете по туризму!
— Они еще подходили к тебе в поезде, благодарили, — Коношевская подумала. — По-моему, оставили телефон… На журнале «Нева» у меня записан какой-то номер. Сейчас принесу, — она пошла к дому.
Инструктор задумчиво смотрел вслед жене, которая удалялась пружинистым шагом.
— Нам? Телефон? Не помню…
— Вы видели этих боксеров в тамбуре? — спросил у него Денисов.
— Нет.
— А вам не показалось, что между компаниями может произойти драка?
Коношевский поправил берет, приосанился.
— Я бы не допустил.
Коношевская вернулась с журналом «Нева», подала Денисову. Денисов переписал семизначный номер с обложки «Невы». Восьмерка в конце показалась ему переправленной из девятки, подумав, он записал оба варианта.
— Вы знаете, что Анкудинова была обнаружена у железнодорожного полотна без сознания? — спросила Кира.
— Следователь поставил нас в известность, — кивнул инструктор.
Денисов отметил: во время всего разговора инструктор ни разу не употребил ни одного из любимых словечек — «всегда», «никогда», «главное». Что-то мешало ему сейчас пуститься в обычное резонерство.
— В тот же день поздно вечером кто-то звонил нам в дежурную часть, интересовался несчастными случаями на перегоне… — сказала Колыхалова. — Следователь говорил вам?
— Нет, нет! Ничего! — как-то поспешно отозвался Коношевский. — У вас, наверное, уже есть версия? На этот счет хорошо сказал Людвиг Больцман, австрийский физик: «Нет ничего более практичного, чем хорошая теория…» Вы уже уезжаете?
Пока выбирались из лабиринта типовых десятиэтажных зданий, пошел снег. Отбрасываемый теплом радиатора, он взмывал над кабиной. Прохожих на улицах было совсем мало. Казалось, только недавно наступил рассвет.
— Безусловно, это Коношевский звонил ночью, — ККК закурила, обернулась с переднего сиденья к Денисову. — Беспокоился о последствиях. Он ведь отвечал за порядок в вагоне…
— Конечно.
— Следователь не пройдет мимо этого, — однако сейчас Колыхалову интересовало другое. — Ты считаешь, нам следует все же установить этих двоих — Алика и Игоря?
— После того, что мы знаем о них? Безусловно.
— Но Горяинова с ними нет!
— Узнаем о взаимоотношениях в поезде! — этим отличался их профессиональный почерк: Денисов не отказывался ни от одной зацепки для раскрытия преступления, какой бы малоперспективной она ни казалась. — От них я поеду на Профсоюзную.
— К Верховскому?
— И к проводнице.
— Я бы охотно поменялась заданиями…
— Сейчас-то куда ехать? — спросил шофер.
Впереди, у метро, мелькнула галерея пустых телефонных будок, Кира затушила сигарету.
— Василич, притормози.
Шофер подрулил к тротуару.
Денисов вместе с Колыхаловой вышел из машины, открыл блокнот с телефоном Алика, Кира набрала номер.
— Здравствуйте… — промурлыкала Колыхалова в трубку с настойчивой, явно облеченной правами должностного лица вежливостью. — Четыре — сорок девять — девятнадцать — двадцать восемь? Из телефонного узла говорят. Как слышите? Жалоб нет? Спасибо. Сейчас проверим… Положите трубочку, — она нажала на рычаг, бросила в прорезь новую двушку.
— А как теперь? — Кира замурлыкала снова. — Хорошо? Отмечаю: «Исправен». Номер квартиры? Сорок два? Дом? Подсказывайте! Улица? Фамилия? Спасибо, — она положила трубку. — Козловы. Улица Багрицкого. Едем!
…На Багрицкого дверь открыл мужчина в очках, небритый, в мятых брюках, не сразу сообразил, что от него хотят.
— Как вы назвали? Алик?
— Алик и Игорь… Мы были в воскресенье вместе на лыжной прогулке, — объяснила ККК.
— Не понимаю…
— Алик дал этот телефон!
Из комнаты появилась женщина — с нездоровым цветом лица, отечными веками, в странном для этого часа вечернем платье с «люрексом».
— Мы не знаем никакого Алика!
Растерянность Козловых позволила заглянуть в комнату. Повсюду в беспорядке лежала мужская одежда, у стола стоял раскрытый чемодан. Кто-то спешно покидал дом.
— Алик и Игорь… В воскресенье! — ККК улыбалась.
Денисов обратил внимание на куртку, свесившуюся со стула, с замочками, довольно светлую, такую, как описывала Коношевская.
— Игорь друг Алика… — втолковывала Колыхалова. — Они дали ваш телефон.
Мужчина в очках даже не пытался задуматься.
— Здесь не живут…
— Вот что. Я капитан милиции Колыхалова, — сказала ККК. — Мы хотим знать, что вам известно об Алике и Игоре.
Это возымело действие.
Женщина подняла отечные веки, в руке она держала сигареты и спички.
Денисов показал оба варианта номера телефона: с девяткой и восьмеркой. То ли Алик нетвердо знал номер своего телефона, то ли Коношевский из каких-то соображений изменил последнюю цифру.
— Наш телефон, — женщина ткнула пальцем в восьмерку. — А этот… — она показала на потолок. — Шемета Валентина Андреевича…
Пришлось извиниться. Извинения были приняты молча. Дверь тотчас захлопнулась. В отличие от Колыхаловой Денисов чувствовал неловкость: семья Козловых явно переживала кризис.
— Теперь к Валентину Андреевичу? — как ни в чем не бывало сказала ККК. — Тоже войдешь? Или сразу к Верховскому?
— Ты знаешь, кто он, Шемет? — спросил Денисов.
— Первый раз слышу фамилию.
Денисов удивился.
— Заслуженный мастер спорта, чемпион СССР и Европы…
— Хоккей?
— Бокс. Член президиума Международной ассоциации любительского бокса, почетный судья. Я читал его биографию…
— Знаешь, — сказала ККК, — войдем вместе. Если придется записывать, я останусь. А может, работы на пять минут: «Давали гитару?» — «Давали»… И все дела!
Таблица у двери блеснула тускло: «Шемет В. А.».
Денисов вспомнил: с таким же чувством нереальности он стоял в Калининграде у мраморной доски с надписью «Иммануил Кант» (1724–1804).
«Вроде спиритизма!..» — подумал он, нажимая на звонок.
Дверь открыл сам чемпион. Денисов узнал его по старым фотографиям. Только на них Шемет был без очков.
— Слушаю вас.
— Капитан Колыхалова, старший инспектор уголовного розыска. Это инспектор Денисов. Добрый день.
— Слушаю, — повторил Шемет, пропуская Колыхалову и Денисова и закрывая за ними дверь. — Здравствуйте.
Шемет пригласил пройти в кухню.
— В комнатах все вверх дном…
Уже в коридоре Денисов увидел висевшие в большом количестве спортивные вымпелы, значки, боевые перчатки чемпиона.
В чистой маленькой кухне не было посуды — ее скрывали блестящие с пластиковым покрытием шкафы. Только несколько кофеварок разной емкости бросались в глаза.
— Садитесь.
Когда Колыхалова объяснила цель визита, Шемет удивился.
— Алик и Игорь?! Но они уже уехали!
— Давно?
— В воскресенье! В тот же день…
— В тот же день?
Колыхалова переглянулась с Денисовым.
— Откуда они приезжали? Пожалуйста, расскажите подробнее.
— Из Инты, — Шемет оглянулся на кофеварки. — Кофе хотите?
— Не откажусь, — Кира уже снимала шубку. — Видите ли, Алик и Игорь должны пролить свет на поведение одной компании в поезде здоровья, — ККК вынула блокнот.
— Алик Турандин носит фамилию матери. Отец известный в прошлом боксер. Что же касается Игоря… — Шемет подумал. — Не знаю… Работает тренером в Инте вместе с Аликом.
— Сколько они пробыли в Москве?
— Три дня. Достал им билеты в Большой… В воскресенье отправил на лыжную прогулку… Отца Алика я отлично знал: прекрасный боксер. Работал против Марселя Тиля. Слыхали такого? — он посмотрел на Денисова.
Денисов отрицательно покачал головой.
— Марсель Тиль в прошлом чемпион мира среди профессионалов. Причем отец Алика работал с ним на равных… Во время спаррингов в Москве, я имею в виду… Алик из другого теста.
— Слабее? — спросил Денисов.
— Здоровьем бог тоже не обидел. Но… — Шемет развел руками.
— Алик уроженец Инты?
Шемет зажег электрическую плиту, поставил турку с водой.
— Нет. В Инте Алик поселился недавно, примерно с год назад. Родственники его проживали где-то в Москве, потом выехали.
— У Алика были какие-то неприятности с законом? — поинтересовалась Колыхалова.
— Ему давали срок. За что — не знаю. После освобождения приехал в Инту, — Шемет достал ручную кофемолку. — Уехали они неожиданно для меня в тот же день, в воскресенье вечером, в мое отсутствие.
— А ключи? — спросила Кира.
— Алик оставил их в почтовом ящике.
— Они поехали назад, в Инту?
— О маршруте я ничего не знаю.
— Мне придется все записать подробнейшим образом.
Кира задала еще несколько вопросов, с тем чтобы Денисов, уезжая, был в курсе всей полученной информации.
— Валентин Андреевич, где были Турандин и его товарищ в субботу седьмого февраля?
Шемет снял турку с плиты.
— В этот день, по-моему, они ходили по магазинам.
— ГУМ, ЦУМ?
— Плюс букинистические… — он разлил кофе по чашечкам.
— Что их интересовало?
— В основном вещи, книги. Пейте, пожалуйста… Кроме того, струны для гитары, диски модных ансамблей. Джинсы, иконы…
— Иконы? — переспросила ККК. — У Турандина и его товарища были с собой иконы?
— Одна небольшого размера. Алик показал мне ее в субботу. Я специалист небольшой. По-моему, «Утоли моя печали».
Кира достала из сумочки бланк протокола допроса.
— Не возражаете?
— Если вы считаете нужным, — ответил Шемет галантно.
Колыхалова обернулась к Денисову:
— Видимо, тебе лучше сначала заехать в отдел, проинформировать Бахметьева…
Полковника Бахметьева Денисов увидел на экране видеомагнитофона в учебном классе вместе со следователем и Горяиновым-старшим.
Горяинов-старший попросил в это время дать ему воды, и Бахметьев тянулся к графину.
— Звук! — крикнул один из инспекторов Денисову. — Звук покрути!
Но кто-то вскочил и опередил Денисова.
— …она буквально преследовала Диму… — Горяинов на экране отставил стакан, поблагодарив. — Каждый день они встречались по нескольку раз… Это я уже потом узнал. Утром — на Автозаводской, у нашего дома. После этого — в институте. Представляете, какой крюк она делала?! Если у него семинар — ждала внизу… А вечером, как говорится, сам бог велел встречаться. А еще — звонки! Не знаю, спала ли она этот год и когда?
Бахметьев и следователь молчали. Камера поэтому все время показывала одного Горяинова.
— …не представляю, как Дима сдал весеннюю сессию и теперь зимнюю. Собственно, ничего он не сдал. К преподавателю по вычислительным машинам я ездил и к политэконому. У математика раза четыре был. Да и когда было учиться? Встречи да звонки! Сначала мы не понимали. Поднимешь трубку — молчат… «Алло! Алло! Говорите» — гудки! Может, аппарат не срабатывает? — думали.
Оператор показал теперь следователя линейно-следственного отделения. Тот, кивая, старался не пропустить ни одного слова Горяинова.
— …впилась в него, как пиявка. Не оторвешь! Какие ребята — Женя Бабичев, Слава Момот! Все сейчас издерганные, злые! Юриста привела в компанию, а он их на десять лет старше…
Следователь уточнил:
— Верховского?
— Его самого. Загуляла, одним словом. Вот они и бесятся…
— Как вы узнали, что сыну звонила именно Анкудинова? — спросил Бахметьев.
Горяинов усмехнулся.
— Сначала я так не думал. Грешным делом, всех подозревал… — он положил на стол локти, несколько раз сжал кулаки. — Да очень просто! Если я кому-то надоблюсь, сначала могут поинтересоваться на работе: «Ушел ли?» Если звонят жене — то же. А тут как-то позвонили и молчат. Я сразу звоню на работу: «Мне не звонили сейчас, не спрашивали?» — «Нет». К жене звоню на работу: «Никто не спрашивал?» К сестре, к племяннику Николаю. Есть! «Спрашивал Димку женский голос!» На следующий день история повторяется. Сначала она его ищет у Николая, потом звонит сюда. Если мы берем трубку — бросает… — Горяинов покачал головой: — Откуда хитрость такая в нежном возрасте? Любовь? У Димки — возможно.
Денисов заметил, что в лице Горяинова что-то дрогнуло.
— Я принес тут вам некоторые высказывания сына, — Горяинов достал бумажник, выложил несколько исписанных мелким скупым почерком листочков, надел очки и стал читать:
— «Почему вдруг грустно, когда видишь дорогу в поле, облако, тихую деревню на косогоре?..» Или вот: «Чтобы миллионы людей спокойно любили, нужно, чтобы тысячи любили до исступления, а десятки — чтобы жертвовали всем…»
— Он стихи писал? — спросил следователь, поморщив лоб.
— Кто их не пишет? — сказал Горяинов. — Я сам писал. Или вот: «Все закрутилось после шестого февраля, словно подхватило течение и несет с бешеной скоростью!» А вот целый сценарий: «Ты сказала: «Наверное, все-таки не люблю. Привычка…» Я закрыл лицо. Мы стояли под навесом в детском саду. Ты не заметила слез: темно, дождь. «Тебе плохо? — спросила ты. — Тебе морально важно услышать «люблю». — «Я завишу от слов». — «Но ведь ничего не переменилось?» — «Все-таки что-то изменилось. Назвать — значит определить суть…»
Горяинов опустил голову.
— Я прав: она не любила его…
— Вы говорили с ней? — спросил следователь.
— С Анкудиновой? Один раз…
— Не нашли общего языка?
— «Что вы знаете о моей жизни?» — она так сказала.
— Там еще есть? — Бахметьев кивнул на записки.
— Это все — «Твои губы проснулись…», «Умытенькие глаза, легкий запах пустых конфетных коробок…»
— Вам, конечно, надо было бы узнать ее больше, — сказал следователь.
— Однажды собрались они в кино. Дима и Анкудинова, а на другой день у него семинары. Я приказал: «Ни в коем случае!» — Горяинов отпил воды. — Тут с работы звонят: «Нужен срочно. Приезжайте». Как назло! Я — Димке: «Без меня — никуда, учи!» Запер их вместе с женой, с Ольгой. «Приеду, — говорю, — через час выпущу!» Что же вы думаете? Ушли! Через соседний балкон. Все-таки шестой этаж!..
— А что вы мыслите?.. — начал Бахметьев.
Горяинов вздохнул.
— Девчонка далеко смотрит. Семья большая, отец неродной. Я сам в трудных условиях рос, к математику за меня пойти было некому. Не виню ее, поймите… — он оборвал себя. — Не Димка ей нужен.
— Кто же?
— Семья наша, клан. Я, наконец! Ольгу уже сейчас берут на работу в Госкомитет по внешнеэкономическим связям. Она в этом году заканчивает торгово-экономический. Димка будет неплохо устроен. Квартира, машина, дача…
Следователь придвинул бланк протокола, начал молча заполнять.
Экран погас.
Денисов увидел в дверях Колыхалову.
— Бахметьев занят, я еще не был у него, — сказал он.
— Я сама доложу. Значит, ты сейчас на Профсоюзную?
— Да! — показания Горяинова-старшего открывали новую, неизвестную пока сторону взаимоотношений членов компании, и Денисов поймал себя на том, что хочет поскорее остаться один, чтобы все обдумать.
Однако на Профсоюзной Денисову не повезло. Едва он вошел под арку, навстречу из подъезда вышел парень.
«Бабичев…» — узнал Денисов.
Независимый, с руками, засунутыми в карманы расстегнутой куртки, он шел с собакой.
«В дом идти нельзя…» — решил Денисов и под жестким взглядом Бабичева молча ему кивнул.
Рыжий с черным чепраком пес вожака компании покосился на Денисова и лег в снег.
— Ты милый! — сказал Денисов.
Год назад, узнав об этой удивительной породе собак, он свел знакомство с кинологами служебного собаководства и приобрел собаку, как две капли воды похожую на эту.
— Прекрасная собака…
Эрдель повел мордой, его крупные черные глаза затуманились.
— Ты интеллигентный, ты образованный.
Вот так… Только лаской… Денисов понял это, когда однажды тупыми ножницами, приговаривая: «Какая терпеливая, умная собака Билль», — стриг своего пса.
— Ты бесконечно смелый, умный.
Бабичев и собака слушали.
— Тебя не любят люди, остановившиеся в развитии на культе восточноевропейской овчарки, — Денисов не кривил душой. — Им и невдомек, что есть псы смелее и бесстрашнее…
— И сильнее! — Бабичев поправил куртку, но так и не застегнул ее.
— Сколько ему? — спросил Денисов.
— Год.
«Такие, как Бабичев, не будут обсуждать с посторонними дела компании… — рассудил Денисов. — Как удалиться, не расшифровывая цель визита?»
Бабичев был явно чем-то угнетен.
— Убери собаку! — раздался вдруг хриплый выкрик.
Откуда-то сбоку черный огромный дог бросился к беспечно купавшемуся в снегу эрдельтерьеру. Дог галопировал, выгнув назад гордую шею, одновременно выбрасывая прекрасные передние ноги.
— …Сколько говорил: здесь не гуляйте! — снова закричал хрипатый. — За собаку свою не отвечаю!
Из-за детского грибка в конце двора вышел человек в длинном черном пальто с поводком-удавкой в руке.
Эрдельтерьер вскочил, но дог с ходу сбил его, прижал к земле. Бабичев не двинулся, закурил. Когда он доставал зажигалку, крохотный листочек бумаги вылетел у него из кармана.
Эрдель выскользнул из лап врага и встал против огромного дога. Пасть его некрасиво ощерилась, верхняя губа поднялась, обнажив десну. Он и не думал отступать! С носа дога капала кровь — эрдель прокусил ему мягкие ткани.
Собаки стояли, тяжело дыша друг другу в пасть. Каждую секунду бой мог возобновиться. Бабичев невозмутимо курил.
— Надо растаскивать! — заволновался хрипатый. — Чего ждать!
Внезапно черный дог отскочил и, не оглядываясь, легкой трусцой побежал в сторону. Упругий саблевидный хвост его жестко качался.
— Хорошо! — отрывисто похвалил эрделя Бабичев. — Хо-ор-р-ошо!
Он кивнул Денисову и пошел в подъезд.
У Денисова возникло чувство, словно он только что наблюдал в деле не эрдельтерьера, а самого вожака компании Бабичева — жесткого, не знающего страха, готового погибнуть, но не отступить.
Денисов с минуту помешкал, поднял выпавший у Бабичева из кармана листочек — билет на электричку, аккуратно вложил его в блокнот. Идти к Верховскому было рискованно, Денисов не хотел расшифровывать себя, поэтому поднял воротник куртки и пошел назад, к остановке.
Это утро приносило сюрпризы: Шемет, показания полковника Горяинова, теперь вот встреча с Бабичевым.
«Что-то даст разговор с проводницей?» — подумал он.
Вторая проводница поезда здоровья — Берзарина — жила неподалеку, на улице Кржижановского. Выйдя на Профсоюзную, Денисов повернул вправо к Черемушкинскому загсу, прошел мимо магазинов и учреждений, занимавших нижние этажи приземистых кирпичных зданий. Погода разгулялась, и на улицах появились женщины с детьми и колясками. У входа в Черемушкинский загс стояло несколько машин, в одной за шторками мелькнула фата невесты.
«Хорошая примета», — решил Денисов.
Проводница открыла дверь и впустила Денисова в квартиру. Она оказалась совсем молоденькой — с челочкой на лбу, в комнатных туфлях, в халатике.
— Милиция Астраханского вокзала. Здравствуйте, — Денисов достал удостоверение, но Берзарина не проявила к красной книжице интереса. — Инспектор уголовного розыска.
— Снимайте пальто, проходите, — предложила Берзарина.
Денисов прошел в комнату, заставленную книжными шкафами. Тисненные золотом корешки «Брокгауза и Эфрона» глянули на него с полок.
— Я здесь на квартире, — ответила Берзарина на немой вопрос. — Хозяин в больнице, а я вот…
На письменном столе лежал учебник итальянского языка.
— Хочу перейти в Бюро международных туристских перевозок, — пояснила Берзарина, перехватив взгляд Денисова.
— В загранку?
— Да, в поезд Москва — Рим… Да вы садитесь, — предложила девушка.
Денисов сел в кресло на колесиках, оно сдвинулось в сторону. Проводница устроилась на тахте у окна.
— Неприятность у нас… — начал он.
Денисов рассказал об Анкудиновой, о компании, потом обрисовал боксера и его друга.
Берзарина внимательно слушала.
— Мужчины, которые ехали с гитарой, нас очень интересуют…
— Я видела их, — Берзарина тряхнула челкой. — И девочку эту.
— Когда ехали туда?
— И обратно тоже.
— С теми, у которых гитара?
— С одним из них, — Берзарина поправила стереонаушники на столе. — Мужчина этот лет двадцати восьми, красивый, в красном свитере. Женщины в вагоне на него заглядывались. Потом с нею стоял парнишка из ее компании. Он был возбужден, лицо совсем белое… злое.
— Парнишку помните?
— В лыжном костюме, шапка голубая с красным. Веснушчатый…
«Горяинов, — подумал Денисов, — его одежда и приметы тоже».
Берзарина снова поправила стереонаушники, отодвинула на край стола фломастеры. Денисов помолчал.
— Боковая дверь вагона была закрыта? Не помните?
Проводница вздохнула.
— По инструкции мы должны держать ее закрытой. Но практически… — она безотчетно потянулась к столу, чтобы что-нибудь переложить или поправить, — практически закрыта она была только на верхнюю задвижку…
Бахметьева в кабинете не оказалось. Несколько секунд Денисов вслушивался в тягучие гудки, потом позвонил Колыхаловой.
— Я говорил с Берзариной. Сейчас она подъедет в отдел к следователю. Встречай.
— Что-нибудь интересное?
— Горяинов-старший прав: его сын любил Анкудинову и ревновал.
— Где ты сейчас? — спросила Колыхалова.
— На Профсоюзной.
— Зайдешь к Верховскому?
— Пожалуй, нет, — визит, который Денисов сам предложил накануне, теперь, после случайной встречи с Бабичевым, представлялся рискованным. — Я должен кое-что проверить. В общем, скоро буду.
Он подошел к той же остановке троллейбуса, где поздно ночью в день гибели Анкудиновой узнал о краже с дачи Горяиновых.
«Какие шаги может предпринять компания, чтобы встретиться с Дмитрием Горяиновым? — подумал он. — Что на уме у Бабичева? Бахметьев, наверное, уже направил телеграмму в Инту о Турандине и его спутнике… — он продолжал без особого отбора, как это часто случалось, анализировать увиденное и услышанное. — Как сочетается в инструкторе Коношевском его панибратское отношение к известным категориям с мелочной психологией, равнодушием к подросткам, находившимся временно под его опекой?»
От остановки Денисову был виден двор, где обитало большинство членов компании. От угла к зданию с лентой Мебиуса на фасаде шло несколько молодых людей с собакой. Денисову показалось, среди них возвышалась Ольга Горяинова.
«Инспектор из Крестов ничего не сказал о человеке, который приходил с собакой на дачу Горяинова в день кражи, — подумал Денисов. — Кто это был? Что за собака была с ним?»
Внимание его вновь привлекла лента Мебиуса на фасаде — перекрученное кольцо наводило на мысль о неисчерпаемости процесса познания, диалектической связи противоположностей.
Троллейбуса все не было. Несколько его будущих пассажиров, не проявляя нетерпения, без любопытства поглядывали по сторонам. Немолодой мужчина впереди Денисова, считая, что никто не видит, поцеловал спутницу.
«Весна, за которой скорее всего не последует лето», — подумал о нем Денисов.
Наконец на кругу тягуче загудел троллейбус, вернее, два сразу. Троллейбусы этого маршрута чаще выходили в рейс попарно, словно опасались встретиться в одиночку со стихийными силами природы.
Денисов посмотрел на часы. До улицы Болотникова ехать было недолго. Оттуда через пятнадцать минут на электропоезде он мог доехать до вокзала.
Троллейбус потряхивало. Мужчина и женщина, целовавшиеся на остановке, предпочли заднюю площадку. Их бросало друг к другу. Это их устраивало.
Денисов вынул из блокнота билет, выпавший из кармана у Бабичева, посмотрел. Дата отпечаталась неясно.
«Туда и обратно. Девятая зона. 1 рубль 70 копеек».
Денисов пригляделся получше и прочитал: «10 февраля». Вчера? Это же очень важно!.. Почему важно, Денисов не мог еще объяснить. Но, зацепившись за эту промелькнувшую мысль, стал перечитывать записи в блокноте, отыскивая «стройматериал» для логических построений.
«Путем опроса лиц, обнаруживших труп, следует выяснить, не перемещал ли кто-нибудь труп, не изменял ли его позу или положение одежды…» Не то! Он перевернул несколько страниц: «Если я простужусь, вымокнув до нитки под вчерашним ливнем, — писал Горяинов на клочке бумаге, — значит, моя любовь ничего не стоит. На фронте не болели…»
«К утру все прошло и совсем непонятно, отчего с вечера этот бессмысленный приступ ревности, тоски и слезы…»
«Все не то…» — вздохнул Денисов.
Вмятина за контактной мачтой на полотне, метрах в четырехстах от трупа. Словно кто-то лежал там до снегопада. Как она образовалась? И эта бутылка «Бiле» в кювете… Девять проклятых вопросов: «Имеется ли убийство?», «Какие следы оставил преступник на трупе и какие могли остаться на преступнике?» А вот и не объясненное пока: «…В воскресенье для меня все кончится!..» — писал Горяинов.
— Болотниковская улица, — объявил водитель. — Метро «Варшавская», платформа «Коломенское» Московской железной дороги…
Денисов вышел, обдумывая внезапно пришедшую мысль. Он миновал управляемый не менее десятком светофоров перекресток, проходом между невыразительными корпусами обогнул здание военкомата. За военкоматом открылась поднятая метра на полтора над путями, пустая в этот час платформа «Коломенское», отрезанная с обеих сторон рельсами. От Москвы, изгибаясь, словно крупная мохнатая гусеница, шевеля щетиночками пантографов на крышах, неслышно приближалась электричка.
Она была совсем близко, когда Денисов понял, что ему не надо терять времени на телефонные разговоры, а прямо сейчас, с этой электричкой, следует срочно ехать. Для этого необходимо успеть перебежать пути и вскочить на платформу.
«У-у-у!» — загудела электричка.
«Главное — четко! Не запнуться! И не спешить!» — на бегу мысленно приказал себе Денисов.
Состав пролетел и остановился. Плечом и боком Денисов почувствовал жар миновавшей опасности, взбежал по лесенке на платформу. Холодный пот выступил под майкой.
— Следующая остановка Чертаново… — объявило вагонное радио, когда Денисов стоял уже в тамбуре.
«В соревновании с электричкой я на этот раз выиграл… Инспектор уголовного розыска обязан первенствовать», — он усмехнулся.
Подъезжая к Чертанову, Денисов успокоился.
За два прошедших дня на месте происшествия ничего не изменилось. Чернела частая сеть контактных проводов. Серый путепровод был по-прежнему пустынен и казался принадлежностью пейзажа, как голый лес по обеим сторонам путей.
Денисов дошел до контактной мачты, о которой тогда же, на месте происшествия, поставил в известность следователя. Здесь все осталось почти таким же, как тогда. Только снег немного осыпался. Но вмятина, очертаниями напоминавшая человеческое тело, осталась, как и след волочения, соединявший вмятину с железнодорожным полотном.
Денисов поднялся на путепровод. Наверху было ветрено и бесснежно. Зато внизу, у основания моста, намело сугробы, а кое-где обнажился промерзший, с блестящими перламутровыми раковинами, речной песок.
Все здесь было осмотрено, учтено, описано.
С путепровода Денисов свернул направо, в деревню, откуда в день осмотра донесся до него крик петуха. Инспектора уголовного розыска наверняка побывали и здесь, интересуясь обнаруженной на путях девушкой, о которой в деревне никто не знал.
«Если то, о чем я думаю, подтвердится, это уже не будет иметь значения…» — подумал Денисов.
За мостом, скрытая деревьями, открылась довольно большая деревенька, взбирающаяся окраинными избами и садами на невысокие увалы. Бездонной глубины тишина простиралась окрест.
Денисов старался не думать, верна ли внезапно возникшая версия, которая привела его в эту деревню.
«Волнуюсь, точно это мое первое самостоятельное дело, — подумал он. — Впрочем, «раскрытие одного преступления не дает никаких преимуществ в раскрытии следующего», — говаривал инспектор МУРа Кристинин, его первый наставник.
Узкий незамерзающий ручей разделял деревню на две части. Денисов двинулся вправо, ближе к железной дороге и путепроводу. Из крайней избы его заметили: два женских лица — старое и молодое, — приникнув к оконному стеклу, смотрели на него с любопытством.
Денисов открыл калитку. Тотчас откуда-то из-под крыльца вылетела, заливисто лая, кудлатая собачонка.
— Ты хороший, — из вежливости сказал ей Денисов.
Пес продолжал лаять и набрасываться, пока Денисов не поднялся на крыльцо и не постучал.
В избе включили свет, открыли дверь. Денисов увидел девушку — она собиралась уходить, — пучеглазую, недовольную, в круглой зеленой шапочке.
«Царевна-лягушка…» — мелькнуло в голове.
Кроме девушки, в избе находилась ее мать, подслеповатое морщинистое лицо которой было выжидающим. Кто-то похрапывал за деревянной переборкой.
Денисов снял шапку.
— Я с железной дороги. Здравствуйте…
Старуха кивнула, дочь сердито фыркнула — Денисов не показался ей с первого взгляда.
— Парень у нас пропал. Третий день ищем, с ног сбились…
— Третий день? — пожилая женщина приняла информацию сочувственно.
— С воскресенья…
— А какой он из себя?
Денисов исходил из имеющихся непреложных фактов. Первый факт: никто не видел Горяинова в поезде здоровья после отправления из Жилева; и второй: Бабичев десятого тоже приезжал сюда.
— На вид лет девятнадцати, худощавый, веснушчатый. Зубы… — Денисов растопырил пальцы, показал — выдаются немного вперед…
— Не было никого! — не дослушав, бросила «царевна-лягушка», отошла к зеркалу, мазнула по векам чем-то зеленым.
— Может, вам к командировочным сходить? — предложила старуха. — У нас здесь рабочие из Посадов. В прогон за нашим домом и вправо. На работу их возят на машинах. Может, они его видели? Ты бы проводила, Лизавета.
— Скажете тоже, мамк… — упрекнула от зеркала молодая. — Будто им парень нужен? А вы верите… Ходят, ищут дурней себя!
— Был здесь такой… — кряжистый мужичок в валенках, в телогрейке, наброшенной на плечи, часто закивал. — Молодой, высокий. Из себя занозистый. Куртка, костюм — все как ты говоришь. Сверху шапка не шапка, малахай не малахай.
— Лыжная шапочка, — подсказал Денисов.
— Пусть будет… Взошел, значит, сюда, точно, как ты, осмотрелся. «Убег, — говорит, — я! И скоро опять же начнут меня искать!..»
«Вот оно!» — подумал Денисов.
В прогон, который ему подсказала старуха, он так и не попал. Таинственным путем оказался в закутке, в самом конце села. В небольшой избе горел свет. Постучал. Дверь открыли не сразу; старик долго расспрашивал: кто, зачем?
И вот результат.
— …Смотрю, из себя ничего, ладный. «Один живешь?» — спрашивает. «Сыновья погибли, старуха померла. Спасибо, силенка покуда есть. Один живу, — я ему, значит. — Сам из каких краев будешь?» — «Московский», — он мне, — мужичок выдерживал паузы, собирался с мыслями. — Хорошо… «Родители есть?» — «Есть!» — «А кто?» — это я ему, значит. А он не ответил мне на это.
— В какое время это было? — спросил Денисов.
— В послеобед… Авдотьин на ферму прошел, рабочих еще не было. Один я во всем проулке.
— Имя спросили?
— Не сказал. Я было поинтересовался — не сказал. Только, мол, убег, скоро, значит, начнут искать.
— Он умывался в избе?
— Умывался… Я и полотенце дал.
— Крови не видели? Царапин?
— Про это не скажу, — мужичок подумал. — Про это наш участковый Филат Андреич лучше скажет.
— И участковый видел его?!
— Ты слушай! «Садись, парень, — я ему говорю, — перекуси!» Картошку достал, тушенку. Нож у него как десантный, банку в момент вспорол. «Мне его накормить, — думаю, — чтоб в сон кинуло!» Порошку оставалось немного — омлет ему сделал, ложки четыре бухнул…
«Тушенка, десантный нож, порошок… Непонятно!»
— Уснул он, значит. Только захрапел — я за дверь!
Денисов встал, прошелся по избе. На столике, в лукошке лежало десятка два свежих яиц: в яичном порошке не было никакой необходимости.
— Да что долго рассказывать? — старику показалось, что Денисов собирается уйти. — Из Москвы корреспондент приезжал!.. — мужичок поднялся, пошарил у печки на полочке. — Вот, смотри!
Денисов увидел медаль «За оборону Москвы», тускло блеснувшую на ладони.
— Особо опасным преступником тот, в малахае, оказался…
Выйдя из избы, Денисов повернул назад — отыскивать прогон, в котором жили командированные. В наступивших сумерках это оказалось непростым — он снова попал к дому «царевны-лягушки».
Прогон в общежитие рабочих кирпичного завода был совсем рядом. В большой просторной избе царила неразбериха, обычная, когда мужчины в один и тот же час готовятся на работу, ложатся спать, обедают и собираются в клуб.
— Автобус пришел! — крикнули от дверей. — Кто едет — поторапливайтесь!
На Денисова в его куртке болонья не обратили внимания. Он подсел к единственному никуда не торопившемуся пареньку с усиками, нешумному, поглядывавшему вокруг философски спокойно и иронически.
— Кто не успеет — доберется своим ходом… — успокоил философ. Сутолока в избе увеличилась. — Уж больно спешат на работу! Будто с собаками кто гонится.
— Вот именно… — вставил Денисов.
— «Семейный портрет в интерьере».
— Что ж, помирать — все равно день терять…
Парень-философ посмотрел на Денисова, видимо, остался доволен ответом.
— Спят по-черному… — Денисов намеренно упрощал. Говорил обыденное, не задерживающее внимания.
— «Воспоминания о будущем…» — философ специализировался на названиях известных фильмов. Получалось неожиданно смешно.
Сутолока в избе поуменьшилась, автобус, по-видимому, отправился.
Денисов понял: «Пора! Иначе переборщу!..»
— Друга ищу, — поделился он. — Здесь был где-то в деревне…
— Давно?
— В воскресенье.
— Может, я видел? Какой из себя? — парень пригладил усики.
Денисов не выказал нетерпения: он еще вздохнул, провел руками по коленям.
— Как столбы телеграфные гудят! Целый день хожу — все без проку… Росту он с меня, метр семьдесят восемь, в лыжном костюме. Шапка голубая…
— С красным?! — перебил парень. — Костюм темно-синий?! Волосы светлые…
— Светло-русые, — уточнил Денисов. Он не спешил поверить.
— И веснушки вроде… — ироничность, не оставлявшая парня-философа в течение разговора, внезапно пропала. — Мы видели его… Как раз на работу ехали, в воскресенье.
Большую часть пути Денисов пробежал быстрой трусцой почти на одном дыхании. Он не вернулся в Михнево, предпочтя двигаться навстречу электричке, к Шугарову. Совсем стемнело. Ни один поезд не попадался навстречу.
«Надо быстрее передать Бахметьеву разговор с посадскими… Эти сведения меняют все представления о происшедшем!» — думал на бегу Денисов.
Скрипел снег. Морозное марево отходило назад, к Москве, оставляя Каширскую сторону черной. И когда из темноты выступили первые дома станции в Шугарове, они были почти уже по-ночному плоскими, как декорации.
Наконец Денисов увидел вдали светящуюся точку и ускорил бег. Приближался поезд. Чувствуя, что все решат секунды, Денисов подбежал к платформе — оперся руками о нее, забросил ноги. Моторный вагон остановился с ним рядом. Денисов вскочил в первые двери. Они, по-гусиному шипя, сошлись за его спиной. Теперь можно было перевести дух.
«Выйду из поезда и позвоню в отдел поближе к Москве. Там, где чаще электрички, где долго не придется ждать следующую…»
В тамбуре было темно, несколько пассажиров курили по углам. Денисов не спешил в вагон, через маленький незамерзший глазок в стекле посмотрел в ночь.
Черной тенью скользнул по стеклу огромный бетонный скелет путепровода. Справа осталась деревенька, общежитие кирпичного завода, паренек-философ, видевший Дмитрия Горяинова. Промелькнуло железобетонное основание контактной мачты, где был обнаружен труп.
— Михнево, следующая станция Привалово, — объявило радио.
Посадка в Михневе оказалась неожиданно большой. Денисова притиснули к двери кабины машинистов. Поверх чьей-то головы он смотрел, как с противоположного тамбура вваливаются в салон пассажиры, быстро разбирают свободные сиденья. Последние вошли в салон, когда поезд уже двигался. Денисов узнал всех: «Бабичев, Момот, Верховский и Ольга Горяинова…»
На голове Верховского лихо сидела та же вышедшая из моды шляпа — с закрученными полями с боков.
«Как у героев Брет-Гарта…» — подумал Денисов.
Бабичев был в той же куртке, казалось, он так и не застегнул ее. Не разжимая губ, что-то бросил на ходу, обернувшись к Ольге Горяиновой. Та кивнула. Вожаки компании держались подчеркнуто независимо, прошли через вагон и вышли в тамбур. Все четверо остановились в полуметре от Денисова. Он отвернулся. Ему было хорошо слышно тяжелое, с чуть уловимым хрипом дыхание Бабичева.
Денисов старался не пропустить ни слова — о такой ситуации инспектору можно только мечтать!
— «…Предчувствиям не верю, и примет я не боюсь», — как-то невыразительно забормотал Верховский: — Дальше плохо помню… «Не надо бояться смерти ни в семнадцать лет, ни в семьдесят. Есть только явь и свет…» «И я из тех, кто выбирает сети, когда идет бессмертье косяком…»
— Димке это выражение очень нравится, — сказала Ольга. — Он переписал его на обложку библиотечного учебника. Теперь до конца семестра лишится абонемента…
— Чепуха! Я на свой возьму, — Бабичев отвернулся.
«Компания не знает того, что теперь известно мне. О чем через несколько минут будет знать Бахметьев, — подумал Денисов. — Похоже, Бабичев пытается анализировать привязанности и настроения Димы Горяинова, так же как это недавно делал я сам…»
По тому, как компания внимательно слушала объявление остановок, Денисов понял, что выйдут они скоро. Момот даже пытался рассмотреть что-то сквозь замерзшее стекло.
В Барыбине компания вышла.
«Зачем они приезжали? Может, тоже ходили по перегону? Искали?..»
Денисов сошел с поезда в Домодедове, от дежурного по станции набрал номер телефона Бахметьева.
— Говорит Денисов… — он вспомнил, что весь день не давал о себе знать.
— Ты где? — недовольно спросил Бахметьев.
— В Домодедове… Горяинов нашелся!
— Горяинов?!
— Его подобрали там же на полотне… По ходу поезда он лежал первым. Помните вмятину рядом с мачтой?
— Труп?
— В бессознательном состоянии. Его нашли рабочие посадского кирпичного завода…
— Интереснейшие сведения! — сказал кому-то Бахметьев. — Горяинов тоже лежал на путях.
— Рабочие ехали на машине. Они его подобрали и увезли к себе в Посад, в больницу…
— В такую даль?! — вырвалось у Бахметьева. Он включил дежурного. — Срочно закажите Посад, — приказал он. — Приемный покой больницы… Сейчас выезжаем туда. Вечернюю планерку отложить! До нашего возвращения никому не расходиться!
По существу заданных мне вопросов поясняю. Гитара принадлежала двум молодым людям, которые ехали в крайнем купе, от нас с другой стороны вагона, — Алику и Игорю. Алик был одет в ярко-красный свитер, Игорь — в светлую куртку. Дима во время поездки нервничал. Особенно после того, как Роза с Ольгой ушли за гитарой.
Вопрос. Как долго отсутствовали девушки?
Ответ. Минут десять. Как объяснила Роза, гитару им дали не сразу, сначала ребята сказали: «Девушки, попойте с нами! Нам скучно!» Они спели несколько песен вместе с Аликом и Игорем, после чего вернулись в купе.
Вопрос. При каких обстоятельствах вы в поезде в последний раз видели Розу Анкудинову?
Ответ. Розу в последний раз я видела в тамбуре. С ней стоял Алик, который давал гитару. Они о чем-то разговаривали. В это время рядом со мной сидел Дима Горяинов и тоже видел ее с Аликом. Он попросил меня позвать Розу в вагон. Диме не нравилось, как Роза себя вела. Он видел, что она «строила глазки» Алику. Дима даже сказал, что «смажет этому парню по физиономии». Я крикнула Розе: «Иди сюда!» Но она махнула рукой. После этого Горяинов тоже вышел в тамбур.
Вопрос. Видели ли вы Алика, когда он возвращался из тамбура после того, как туда прошел Горяинов?
Ответ. Не видела. Так как я в это время уже спала. Алика я увидела перед Москвой. Розы и Димы в это время в купе не было.
…С катания мы вернулись минут за сорок до отправления поезда. Проводница открыла вагон, и мы вошли в купе, где оставались наши вещи. Уточняю: вместе со мной вернулись Момот Слава, Володя Верховский, Лева Розин, Виктор, фамилию его не знаю, и Плиний. Фамилию и имя также не знаю. Мой брат Горяинов Дима и его девушка Анкудинова Роза с нами не ездили, сначала катались на санках, а потом смотрели, как играют в зимний футбол. Дима был чем-то расстроен, это заметили все. Решили, что они с Розой «выясняли отношения». Анкудинову Розу я знаю как соседку, проживающую на Профсоюзной улице. Она моложе нас. Примерно год назад мой брат и его друзья — Слава Момот и Евгений Бабичев — пригласили ее в нашу компанию…
На Розу в поезде обратили внимание два парня, которые ехали в нашем вагоне. Алик и Игорь. Ребята эти были старше моего брата, уже взрослые, и своим видом и одеждой выделялись среди туристов. Эти ребята играли в зимний футбол около поезда. Играли хорошо, и многие, в их числе Роза, никуда не пошли, предпочитая смотреть игру…
В вагоне до отправления поезда из Жилева мы поели, потом стали петь песни, играть на гитаре. Кто из ребят пил вино, я не знаю. Я и Роза пили только «Байкал».
На обратном пути я не видела, где ехали мой брат с Розой. Считала, что они курят в тамбуре. На половине пути в наше купе приходил Алик, чтобы взять свою гитару. Я обратила внимание на то, что красный свитер, который был на нем, разорван на плече по шву.
Перед Москвой кто-то из наших ребят спросил: «Где Димка?» В это время поезд уже прибывал на станцию. Зная обидчивость брата, я решила, что Дима с Розой ушли в другой вагон… У брата характер резкий, горячий, его поступки иногда удивляют неожиданностью. Обидевшись, он вполне мог уйти в чем был, оставив пальто, вещи…
— Полковник Бахметьев и следователь в больнице у Горяинова, — Колыхалова положила на стол довольно объемистую папку. — Само собой, ориентировка о розыске Горяинова отменяется, — сказала она.
Инспектора, собравшиеся на вечернюю планерку, ждали.
— Установлено, что он лежал ближе к дороге. Поэтому его заметили проезжавшие в автобусе рабочие кирпичного завода. Они занесли Горяинова в машину, отвезли в Посад, в больницу.
— Ошибки нет? Это действительно Горяинов? — спросил кто-то.
— С нами в больницу ездили его родители. Сейчас они тоже там… Состояние Дмитрия критическое, в сознание все еще не приходил. Обширные травмы внутренних органов, головы…
— Что же посадская милиция? Почему не сообщили? — спросил Антон Сабодаш.
— Такая деталь, товарищи… — Колыхалова подняла руку.
Было слышно, как тяжело катят вагон за вагоном за окном по восьмому пути.
— …У Горяинова на руке оказался браслет с фамилией Сергея Солдатенкова — парнишки из Крестов. Чуть не произошла беда! На браслете стояла группа крови Солдатенкова. Представляете, что могло произойти при переливании крови?!
— Значит, вместо родителей Горяинова сообщили родителям Солдатенкова?
— Именно! Но Солдатенковых нет, они уехали. Со дня на день должны вернуться.
Денисов поднял руку:
— Что обнаружено в одежде Горяинова?
Колыхалова раскрыла лежавшую на столе папку.
— Конспект по экономике производства… Единый проездной билет, ключ. Ничего существенного, — она перелистала конспект. — «Япония — 4, Франция — 9,5, Австралия — 7,5… в пересчете на годовой рост розничных цен… По свидетельству журнала английских деловых кругов…»
— Ключ от дома? — спросили ее.
— Не думаю. Родители ключ не опознали.
— А насчет браслета Солдатенкова?
— Горяиновы его видели впервые.
Вопрос. Отметили ли вы что-нибудь странное в поведении Турандина и его товарища по возвращении их с прогулки?
Ответ. Ничего особенного в их поведении я не отметил. Турандин по характеру немногословен, несколько резок в обращении. Таким он был и в этот раз, когда вернулся с прогулки. Турандин попросил у меня иголку и красную нитку, зашил свитер, который расползся по шву на плече. Товарищ Турандина в это время читал книгу.
Вопрос. Сказали они вам о том, что собираются уезжать?
Ответ. Их отъезд был для меня неожиданностью, поскольку заранее Турандин меня об этом не предупредил.
Вопрос. Куда выехали Турандин и его товарищ?
Ответ. Об этом мне неизвестно.
Начальнику отдела милиции на станции Москва-Астраханская — Турандин Александр Васильевич (Алик) работает тренером по боксу ДСО «Трудовые резервы» с января прошлого года. В настоящее время находится в очередном отпуске в городе Москве. Вместе с Турандиным может находиться тренер ДСО по зимним видам спорта Савиновский Игорь Львович. Фотографии высылаю с бригадиром поезда — начальник отделения уголовного розыска Инты.
Денисов приехал на вокзал затемно. Не проснувшимся еще центральным залом прошел к лестнице на антресоли. Торговали буфеты, звенели зуммеры автоматических камер хранения. Каждый второй, входивший в зал, направлялся к суточным кассам, где прямо на глазах росла по-утреннему неразговорчивая, нетерпеливая очередь.
Сложной цепью переходов Денисов прошел в дежурку. Здесь готовились к сдаче смены. Из всех открытых форточек клубами валил морозный воздух.
«Проветрено и даже прохладно, как в кабинете фтизиатра…» — подумал Денисов.
В кресле у коммутатора оперативной связи сидел помощник, самого дежурного не было.
— А где сам? — спросил Денисов.
— Умывается…
— Новости есть?
— Звонили, — помощник полез в черновую книгу, — Шемет…
— Валентин Андреевич?
Помощник снова сверился с записями. Работа в дежурной части требовала абсолютной точности.
— Да. Ему, в свою очередь, звонил… Турандин Александр Васильевич… Из Кишинева, гостиница «Молдова». Турандин извинился за то, что уехал, не поблагодарив. Опаздывал, сказал, на самолет. Осведомился у Шемета, все ли в порядке.
— Это очень важно! — Денисов сразу почувствовал себя легко. — И вы?
— Приняли меры… — помощник не позволил себе ответить по памяти, заглянул в записи. — Доложили руководству, передали телефонограмму в управление уголовного розыска Молдавии. Об установлении и допросе Турандина…
— Отлично!
Денисов поднялся к себе. Повсюду горел свет. Шары абажуров отражались в стрельчатых окнах. В кабинете возилась с щеткой уборщица.
У дверей Денисов увидел Горяинова-старшего, в руке он держал незажженную сигарету.
— Ко мне? — спросил Денисов.
— И сам не знаю… Сказали — в одиннадцатый кабинет. С таким трудом бросил курить! Не поверите. Казалось: чуть что — сразу закурю, не выдержу. А сейчас сын на грани жизни и смерти, а я не могу в рот взять. Понимаете?
Уборщица, захватив с собой корзину для бумаг, ушла. Денисов снял пальто, подошел к столу, увидел вчерашний план-задание, который он не выполнил, встретив на Профсоюзной Бабичева с собакой. Задание называлось: «Володя Верховский».
— А тут еще милиция в Крестах, — Горяинов вздохнул. — Вежлива, но настойчива!
— В чем там дело? — спросил Денисов.
— Просят раскрыть им кражу икон с дачи.
Денисов удивился:
— Вы в состоянии?!
— Я же там всех до одного знаю!.. — Горяинов прошелся по кабинету — приземистый, с землистого цвета лицом. — К черту! Разве у меня иконы в голове? Или мои деревенские соседи? Или Серега Солдатенков? Я спрашиваю себя: до чего нужно дойти, чтобы скинуть человека с поезда?! И кто делает? Друзья!
— Друзья?
— Или не без их участия! Бабичев, Женька, Момот… Они ведь избили его однажды. Так отделали… Не знали?
В дверях показалась Колыхалова.
— Доброе утро. Кто избил?
— Бабичев и Момот… И в этот раз, в поезде!
— От кого эти сведения? — спросила Колыхалова: у полковника Горяинова мог быть свой источник информации.
— От Ольги! Под большим секретом. Славка ударил, наш ответил. Видели у Момота наклейку на брови? Я еще в первый раз заметил…
— Из-за чего подрались?
— Разве скажут!
— Нам стало известно, что в поезде с ними ехали двое… Один из них боксер, — сказала Колыхалова, доставая из сумочки пачку «Мальборо». — Мы их разыскиваем сейчас. Между обеими компаниями в вагоне возникла напряженность, — Колыхалова не могла выразиться определеннее, не разглашая тайны следствия.
— Значит, вы подозреваете… — сказал Горяинов.
— Именно.
— Я считал, что все случившееся связано с компанией… У них что-то произошло, я чувствовал. Где, например, Димка был в пятницу? Вернулся он в час ночи. Момот дважды звонил, Плиний. Чтобы Димка не сказал ребятам, куда поехал? Куда уходит? Чудеса! — Горяинов вздохнул.
— Вы пробыли у сына всю ночь? — спросила Колыхалова.
— Я, жена и следователь. Он, наверное, и сейчас там. Глаз не сомкнул. Этой ночью жена опять поедет или Ольга, — Горяинов покачал головой. — А тут еще Крестовская милиция: «Кто из друзей Димы и Ольги приезжал на дачу?», «У кого из них есть собака?»
— Полагают, кражу совершил кто-то знакомый с обстановкой? — спросил Денисов.
Он обратил внимание: Горяинов снова перевел разговор на компанию. Полковник не принял эту версию о причастности к происшедшему посторонних.
— В основном их беспокоит один из приятелей Димы — Верховский… — Горяинов помолчал. — Мне и самому непонятно: юрист, много старше… Какой ему с ними интерес?
— Верховский говорил с вами об иконах? — спросил Денисов.
— В открытую. Просил: «Если будете продавать, поставьте меня в известность…» Это он надоумил насчет музея Андрея Рублева: свозите, мол, чтоб знать ценность… Странный парень, — Горяинов посмотрел на Колыхалову. — И взгляд какой-то тяжелый, неприятный.
— Дима бывал у него?
— И Дима и Ольга. Они там днюют и ночуют. По-моему, Верховский нравится Ольге. Не хотелось бы, конечно, в это верить.
— Он приезжал к вам на дачу с Димой?
— Однажды был и один. Племянник Николай рассказывал, — Горяинов подумал. — «Сидим, — говорит, — с женой, видим, юрист подходит к даче. «Как попал, Володя?» — спрашиваю. «Погода хорошая, решил приехать. Думал, Дима здесь».
— Никто из приятелей Димы не просил ключ от дачи? В частности, Верховский?
— Меня уже спрашивал об этом следователь, — Горяинов покачал головой. — Замок у нас немецкий, привез из Роцлау. Ключ подобрать трудно… Может, у Николая ключ пропадал? В магазине «Мясо» у него кто-нибудь…
Допрос Бабичева был записан на видеомагнитофон. Эксперт включил запись, сел за портативную пишущую машинку в углу — он печатал заключение.
— Только уважая тебя, Денисов… — эксперт рывком передвинул закладку. — Ну, я отключаюсь…
На экране видеомагнитофона Бабичев, как и в жизни, был спокоен и холоден, через плечо следователя посматривал в окно — на перрон, где шла посадка.
Следователю перрон не был виден, он сидел спиной к окну, хмурый, сосредоточенный. Видеозапись была сделана накануне, до того, как Денисов установил местонахождение Дмитрия Горяинова.
— В каких отношениях вы находились с Димой? — спросил следователь.
— В приятельских.
— Бывали у вас ссоры?
— Было всякое, — сказал Бабичев.
— Иногда заканчивались дракой?
Оператор, он же эксперт, лихо отстукивавший на машинке, отступал от строгих правил ведения процессуальной съемки, оживлял кадр. Фоном для допроса Бабичева служил перрон, толчея у последних вагонов электропоезда. Денисов подумал, что эксперт, человек с весьма острым чувством обстановки, намеренно снимал все, что видел Бабичев, обдумывая ответ следователю.
— Помните случай? К вам в дом пришли подростки, вы их сразу не впустили? — спросил следователь. — А когда открыли, из вашей квартиры выбежал Горяинов. Рубашка у него была в крови…
— Слава Момот демонстрировал ему приемы карате… — пояснил Бабичев.
— А в поезде здоровья?
— Не демонстрировал.
— Будьте точны. Показания записываются на видеомагнитофон, будут приобщены к делу в качестве вещественного доказательства, — предупредил следователь.
— Знаю, — Бабичев сидел в куртке, в которой Денисов видел его гулявшим во дворе с эрделем. — В поезде была символическая пощечина, но Горяинов обиделся, ударил чем-то. Повредил Славке бровь… Потом они помирились.
— Это произошло на обратном пути из Жилева?
— Когда ехали из Москвы…
На экране снова возникла платформа. Группа подростков стояла у последнего вагона электрички.
— Момот сказал Диме: «Ты ведешь себя как последний дурак!»
— Что он имел в виду?
— Не порть настроение компании!
— Точнее.
— Вам же известно! Роза, видимо, сказала…
«Они ничего не знают!..» — понял Денисов. Ловушка с больницей, придуманная ККК, действовала.
— …Димка обиделся. Настроение было испорчено. Вы же знаете!
Следователь на экране только повел бровью. Вопрос, который он задал, не имел отношения к делу:
— Горяинов и Анкудинова… Им, наверное, было трудно на людях?
На этот вопрос Бабичев неожиданно ответил охотно и очень искренно:
— Люди, знаете, делятся на тех, кто в компании пляшет, и на тех, кто читает стихи. И вот тот, кто пляшет, стесняется за того, кто читает стихи, хоть и любит его.
— Вы невысокого мнения об Анкудиновой…
— Напротив! Однажды при мне она смотрела с Автозаводского моста. Шел пароходик. И показала: «Там пристань!» И точно. Понимаете? Догадалась по следу на воде, — Бабичев обобщил: — Главное — природный ум. То есть ум минус эрудиция. Согласны?
Следователь уклонился от ответа.
— По-вашему, Роза знала о краже икон на даче Горяиновых? — неожиданно спросил он.
— При чем тут иконы? — Бабичев внимательно посмотрел на следователя.
— Знала или нет?
— Не имею понятия.
— А вы?
— Об иконах мне стало известно значительно позже…
Бабичев замолчал. Следователю так и не удалось вызвать его на откровенность.
Оператор снова показал перрон, группу подростков, вокзальную суету — все, что видел в этот момент Бабичев. Сбоку, рядом с подростками, Денисов заметил собаку.
— Кто вам сказал о краже? — спросил следователь.
— Горяинов Николай… Племянник полковника Горяинова.
— Он звонил?
— Звонил я, искал Диму.
— Когда?
— В понедельник вечером…
— В какой момент вы в последний раз видели Горяинова и Анкудинову в поезде?
— Это было недалеко от Жилева. Верховский Володя вышел в тамбур, дверь была открыта. В тамбуре стояли Дима и Роза.
— Потом?
— Володя вернулся за магнитофоном, закрыл за собой дверь.
— Он вез магнитофон?
— Да.
— Видели вы Анкудинову и Горяинова после этого?
— Нет.
Следователю оставалось задать лишь несколько контрольных вопросов.
— Выходил ли после Верховского кто-нибудь еще в тамбур? В частности, выходил ли после него мужчина в красном свитере, который давал девушкам гитару?
— Алик?
— Вы знаете его?
— Не знаю. Девушки сказали… Кажется, после Володи Алик не выходил в тамбур.
— Кажется или точно не выходил? Это очень важно.
— По-моему, не выходил…
Денисову предстояло еще немало дел — магазин «Мясо», поездка к Верховскому. Он отключил видеомагнитофон.
Эксперт закончил печатать заключение, сложил бумаги и тоже собирался уходить.
— Как? — спросил эксперт. — Впечатляет?
— И сильно, — Денисов показал на клавиши: — Обратная перемотка здесь?
— Здесь. Что тебя интересует?
— Вид из следственного кабинета на перрон. Сейчас промелькнул.
На экране возникла знакомая обстановка отправления пригородных поездов. Был вторник, и у торца платформ уже выстраивались контролеры-ревизоры с их добровольными помощниками для отлова потенциальных безбилетников. При желании Денисов мог бы воспроизвести все, что кричал в мегафон полный, в нахлобученной на самые уши папахе ревизор:
— Граждане пассажиры! Предъявляйте билеты общественному контролю… Повторяю…
«Почему общественному? — подумал Денисов. — Как известно, все они на зарплате и на проценте…»
Но сейчас его интересовали стоящие на платформе подростки с эрдельтерьером.
«Они ждали Бабичева… — понял Денисов. — И после его допроса старшие уехали в Михнево, а младшие куда-то еще».
Магазин «Мясо», которым руководил Николай Горяинов, Денисов увидел сразу, неподалеку от метро. Магазин занимал первый этаж небольшого дома довоенной постройки.
Шофер въехал на стоянку для служебных машин, остановился под самыми окнами магазина, рядом с узким тротуарчиком.
Денисов и Сабодаш прошли в магазин, где несколько покупательниц терпеливо пережидали друг друга, чтобы остаться с продавщицей наедине.
За скучной витриной прилавка не было ничего соблазнительного.
— Хозяйство скромное, но аккуратное, — заметил Антон.
Денисов кивнул.
— На первое или на второе, мужчины? — продавщица мгновенно распознала в Денисове и Антоне нестандартных покупателей. При них не было даже портфелей. — Хорошего, правда, пока ничего нет…
— Обидно, — сказал Антон.
Перед ними на стене висело изображение коровьей туши с обозначенными пунктиром линиями разруба и указателями сортности.
— Может, подвезут… Заходите к вечеру.
Денисов подошел к внутреннему коридору, слева была обитая черным дерматином дверь в кабинет директора, справа — лестница в подвал.
— Сам-то где? — Денисов кивнул на дверь.
Продавщица оставила покупательниц, вышла из-за прилавка. Через наружную витрину ей была хорошо видна стоявшая у тротуара служебная машина с антенной на крыше.
— Вам Николая Борисовича? — она заволновалась. — Разве он не там?
— Дверь заперта.
— Может, в подвале? Николай Борисович! — крикнула продавщица в проем лестницы.
Послышались легкие шажки. На лестнице неожиданно появился маленький мальчик лет восьми в джинсах «Ли купер», цветных подтяжках, с нотной папкой.
— Уехал папа, — сказал он.
— Куда? Не сказал? — спросила продавщица.
— Позвонили. «Если ты так настаиваешь, Володя, — сказал папа, — мы можем встретиться прямо сейчас. Хотя это смешно, то, что ты сказал…»
— Мальчик умница… — продавщица досадливо улыбнулась. — Головка золотая. А фантазер! Чего только не нафантазирует! — она заговорщицки мигнула: — Вот что… Мы сейчас телятинки поищем. Кажется, немного осталось… Парной…
Вопрос. Когда вы в последний раз были на даче в Крестах?
Ответ. Мы приезжали туда неделю назад с мамой. Там было все в порядке.
Вопрос. Видели ли вы на столе предъявленный вам следователем для опознания лист ватмана с записью карандашом «Мы будем здесь еще не один световой год» и т. д.?
Ответ. Указанный лист ватмана я видела, однако никакой записи на нем не было.
Вопрос. Кто еще приезжал на дачу после вас?
Ответ. После нас с мамой в Кресты никто не ездил.
Вопрос. Скажите: у кого из членов вашей семьи имеется ключ от дачи?
Ответ. У нас один ключ. Им распоряжаются родители. Припоминаю, что брат как-то разговаривал со своими друзьями из компании о том, что ему нужен ключ. Какой — не сказал. И больше при мне разговора о ключе не было.
Вопрос. Кто из компании мог слышать разговор о ключе?
Ответ. Только Володя Верховский.
Вопрос. Как давно Верховский появился в компании?
Ответ. Примерно год назад. В одно время с Анкудиновой. Анкудинова и Верховский живут в одном доме и подъезде, на одной лестничной клетке.
Вопрос. Как вы можете охарактеризовать его?
Ответ. Володю? Хороший товарищ…
Вопрос. Что вы под этим понимаете?
Ответ. Умеет слушать. Никогда никого не высмеивает. Ребята ему все о себе рассказывают. Уступчивый. Я имею в виду — мягкий.
Вопрос. Какие отношения у Верховского с вашим братом?
Ответ. Как со всеми. Нормальные.
Вопрос. Не было между ними какого-нибудь соперничества?
Ответ. По-моему, нет. Брат часто встречался с Верховским. Летом мы должны были вместе спускаться на плотах по Онеге.
Вопрос. В поисках предметов древнего искусства?
Ответ. Да. Мы хотели начать со Свиди и через озера Воже и Лаче попасть в Каргополь.
Вопрос. Знал ли Верховский о стоимости икон, находившихся на даче в Крестах? То есть знал ли он об оценке стоимости икон, произведенной сотрудниками музея Андрея Рублева?
Ответ. Володя был в курсе всего.
Вопрос. Кого из ребят, участвовавших в воскресной поездке, вы видели в субботу и в пятницу?
Ответ. Никого. В эти дни мы не встречались. Мой брат тоже отсутствовал.
Вопрос. Вам предъявляется ключ, обнаруженный в одежде вашего брата Горяинова Дмитрия в больнице. Видели ли вы этот ключ раньше?
Ответ. Этот ключ я прежде никогда не видела. Он не похож на ключи, которыми пользуется наша семья.
С моих слов записано верно и мною лично прочитано.
…О краже я узнал со слов жены, приезжавшей в воскресенье, 8 февраля, на дачу. Жена обратила внимание на то, что дверь в дом со стороны крытого двора отжата, имеется доступ в помещение. Видя это, она попросила соседей забить дверь, а сама заехала в районное отделение милиции и заявила о краже. На следующий день утром я приехал на дачу и принял участие в осмотре, который произвели работники милиции. Они сказали, что в дачу попали с двух сторон и, кроме того, один из взломщиков с собакой стоял около забора.
Вопрос. Кого вы подозреваете в совершении кражи? Вел ли до этого с вами разговор кто-либо об иконах? Делались ли попытки купить иконы или обменять их?
Ответ. Об иконах со мной разговаривали несколько человек из числа друзей моего двоюродного брата — Горяинова Дмитрия.
Вопрос. Кто именно?
Ответ. Верховский Владимир и Бабичев Евгений. Оба собирались ехать на Север, чтобы заняться поиском икон в брошенных деревнях. Верховский старше моего двоюродного брата и имеет на него большое и не всегда положительное влияние, как и Бабичев. У обоих часто не бывает денег. Дмитрий водит их в кафе, в пивной бар. За них расплачивается.
Вопрос. Откуда ваш брат брал деньги на это?
Ответ. По моим сведениям, деньги ему дает мать, но так, чтобы дядя об этом не знал.
Вопрос. Что именно говорили вам об иконах Верховский и Бабичев?
Ответ. Верховский настойчиво интересовался, не собираюсь ли я продать иконы.
Вопрос. Он советовал продать?
Ответ. Наоборот, этого не делать. Оставить все как есть. И не увозить их из Крестов.
Вопрос. Кто еще присутствовал при этом разговоре?
Ответ. Разговор состоялся на даче в Крестах. При разговоре могли присутствовать друзья Дмитрия и сосед по даче Солдатенков.
— Следствие ставит в известность о том, что в случае если преступники предложат выкупить у них похищенные иконы, вам надлежит немедленно сообщить об этом в милицию.
— Если мне позвонят, я сразу же свяжусь с вами.
…Лавина машин катила сзади, с площади Гагарина, словно увлекая за собой весь столичный транспорт.
— К Верховскому!
На Профсоюзной поток машин резко снизился, а скорость их, наоборот, возросла. Мелькнул небольшой овраг на правой стороне, зеленые шторы магазина «Березка».
— Позвони, когда будешь выезжать с Профсоюзной в отдел, — сказал Антон. — Может, встретимся.
Денисов кивнул, достал блокнот: «Что я записал о Верховском?»
«Верховский Володя, юрисконсульт. Шляпа, как у героев Брет Гарта. Живет с бабушкой».
Негусто!
На страничке шли записи, сделанные в Крестах. Денисов тоже пробежал их:
«…Какие только мысли не лезли в голову за эти десять минут, пока она не появилась…», «Мы еще будем здесь не один световой год, спасибо…» — надпись на ватмане.
Машина затормозила рядом с подземным переходом.
— Счастливо, — сказал Антон. — Погнали…
На этот раз Денисов вошел во двор, убедившись, что не наткнется неожиданно ни на Бабичева, ни на другого члена Компании.
Во дворе степенно прогуливались пожилые женщины с колясками. Денисов нашел нужный подъезд, поднялся по лестнице.
Здесь…
Дверь открыла старушка, круглая, похожая на грибок. Седая голова ее мелко тряслась.
— Проходите. Здравствуйте… Вы к Володе? — голос ее тоже вибрировал. Она закрыла за ним дверь. — Только знаете, Володи нет. Он был дома. Еще немного, и вы бы его застали!..
— Он не сказал, куда едет?
— К другу… А к кому, не сказал! Будто у него один друг!
— Я, собственно, по поводу книг. Из библиотеки.
Предлог был продуман еще накануне. Денисову было не о чем беспокоиться.
— «Загадка медного свитка» и «Двенадцать цезарей» Гая Светония Транквилла.
— Сколько я напоминала! «Завтра, бабушка, да завтра!» Вот и дождался!
Денисов огляделся. Две изолированные комнаты, шкаф с одеждой, тумбочка. Справа кухня. На стене против входной двери овальное зеркало, увеличенная фотография Верховского в пальто с поднятым воротником, в шляпе, с сигаретой в зубах.
— Это Володя?
— Да… — она посмотрела на Денисова. — Может, чайку? Мы с Муркой как раз заварили…
Денисов увидел под стулом в кухне ангорскую кошку — злой красноватый глаз.
— Раздевайтесь! — старушка уже хлопотала у стола. — С вишневым или абрикосовым? Малиновое варенье я не предлагаю, потому что вам опять на улицу!
— Какая у него странная шляпа! — глядя на фотографию, сказал Денисов.
— Знаете, как он ее называет? «Шериф». Девочка, соседка по лестничной клетке, придумала.
— Анкудинова?
— Вы знаете Розу?
— Тоже наша читательница.
— Я считаю, если взрослый мужчина носит такую шляпу, значит, у него затянувшееся детство. А как вы думаете? — старушка засмеялась. — И Роза со мной согласна. А Володя говорит: «Эта шляпа «шериф» способствует моей индивидуальности!» У него все способствует индивидуальности… Новый год встречал где-то на вокзале с первым встречным — тоже. Между нами говоря, Роза ему нравится. Я бы сказала даже, что он любит ее… Только… — она посмотрела на Денисова.
— Никому ни слова!.. — успокоил он.
— Стоит намекнуть, сразу шум, крик! «Я на десять лет старше», — старушка застыла с чайником. — Разве это много?! Он говорит: «Ты бы знала, бабушка, какие у нее всегда горячие руки…» Как будто я не понимаю!
— А как Роза Анкудинова к нему относится?
— Девушки все чувствуют…
— Его любовь безответна?
— Не знаю. Роза говорит: впереди у каждого из них еще несколько световых лет…
«Световых лет…» — вспомнил Денисов запись.
Старушка вдруг погрустнела.
— Володя очень переменился в последнее время. Я его таким не помню… Сейчас совсем дома не бывает!.. — она вздохнула. — А если бывает дома, ляжет на диван и молчит… Один Володя ваш должник?
— Горяиновы тоже…
— Если бы зашли вчера, застали бы Ольгу…
— У меня значится и Дмитрий Горяинов.
— Это ее брат. Дня четыре назад приходил… Вы не знаете, как Ольге тяжело дома! Отец… Большой деспот, — старушка отставила блюдце. — Мы, взрослые, думаем часто, что стараемся для семьи: машина, дача, сберкнижка… Дескать, все это нашим детям. На самом деле для себя. Детям это не нужно. Поверьте.
— Вы разрешите позвонить от вас? — спросил Денисов.
— Пожалуйста… Телефон у Володи в комнате.
Денисов прошел в комнату Верховского. Напротив, у окна, стоял письменный стол, над книжными полками висело несколько икон, на журнальном столике стоял телефон. Рядом лежал открытый блокнот с записанным поперек листа семизначным номером. Денисов переписал его в блокнот.
Набирая номер Колыхаловой, Денисов рассматривал иконы. Названий их он не знал, заметил только желобки-«ковчеги», словно рамки, отделяющие изображения. «Ковчег» указывал на возраст.
На письменном столе лежала фотография Анкудиновой — Денисов легко узнавал ее по прическе, чуть расширенному переносью, трагическому излому безгубого в уголках рта.
Трубку сняла Колыхалова.
— Ты где? — спросила она.
— У Верховского, — Денисов продолжал осматривать комнату. — Никто не звонил?
— Из Кишинева, из управления уголовного розыска. Турандина допросили. «Не видел», «не знаю»… Видимо, придется выезжать в командировку. Или везти сюда. Вечером планерка.
— А что в Посадах?
— Горяинов в сознание не приходил. Следователь пока там…
Кира продолжала говорить, а Денисов заинтересованно смотрел в блокнот Верховского.
«Знакомый телефон…»
— Уже уходите? — спросила старушка.
— Да. Спасибо за варенье, за беседу.
На лестнице Денисов остановился, словно налетел на невидимую преграду.
«Это же телефон магазина «Мясо», где работает Николай Горяинов! — он вдруг представил мальчика с нотной папкой, в джинсах «Ли купер», цветных подтяжках, вспомнил тонкий детский голосок: «Если ты так настаиваешь, Володя, мы можем встретиться прямо сейчас. Хотя это смешно, то, что ты сказал…»
«Не Верховский ли Володя позвонил в магазин и попросил о срочной встрече? — подумал вдруг Денисов. — Но зачем?»
…По существу заданных вопросов поясняю:
Будучи в очередном отпуске, с 6 по 8 февраля находился в Москве вместе со своим товарищем по работе Савиновским Игорем Львовичем. Останавливались у старого друга моего отца Шемета Валентина Андреевича.
Вопрос. Выезжали ли вы, будучи в Москве, с Савиновским И. Л. в поезде здоровья на станцию Жилево на лыжную прогулку?
Ответ. Действительно, через знакомого Шемету инструктора по туризму, достали путевку, 8 февраля я и Савиновский И. Л. выезжали с поездом здоровья на станцию Жилево. Поскольку лыж мы с собою не взяли, то, прибыв на место, с другими туристами играли в мини-футбол.
Вопрос. Как вы были одеты во время лыжной прогулки?
Ответ. На мне был ярко-красный свитер, лыжные брюки, синие с белой полосой, лыжная шапочка белого цвета. Савиновский И. Л. был в куртке светлого цвета и синем лыжном костюме.
Вопрос. Была ли у вас с собою гитара? Кто в пути следования просил ее у вас?
Ответ. Была. В пути следования к нам заходили девушки Ольга и Роза, ехавшие со своими сверстниками в крайнем купе с противоположной стороны вагона. Девушки унесли гитару к себе, и она находилась у них до приезда в Жилево, после чего они гитару вернули. На обратном пути они снова брали гитару, но не вернули ее, и я принужден был сходить за гитарой в их купе.
Вопрос. Стояли ли вы в тамбуре с девушкой по имени Роза? О чем у вас был разговор?
Ответ. Я действительно выходил курить в тамбур в то время, когда там находилась Роза. Она тоже курила. О чем мы говорили, я не помню, потому что не придал значения разговору.
Вопрос. Не заметили ли вы какого-нибудь проявления неприязни к вам со стороны попутчиков Розы?
Ответ. Я заметил, что ребята недовольны чем-то. Но причину недовольства так и не узнал, тем более что они, по-моему, перед этим передрались между собой. Один другому разбил бровь.
Вопрос. Вы оставались также в тамбуре вместе с Розой и ее попутчиком втроем? Какой у вас состоялся разговор?
Ответ. Не помню. Если Роза или ее попутчик смогут мне напомнить его содержание, возможно, я смогу дополнить ответ…
Вопрос. При каких обстоятельствах у вас оказался распоротым свитер?
Ответ. Это произошло в Жилеве во время игры в футбол…
Вопрос. Возможно ли открывание исследуемого дверного замка на даче Горяиновых предлагаемым ключом, обнаруженным в одежде Горяинова Дмитрия?
Ответ. Учитывая имеющийся в скважине каждого замка люфт ключа, а также люфт стойки для ключа в сувальдных замках, возможно отпирание замка многими ключами, размеры бороздок которых будут находиться в пределах, указанных на схемах.
Применительно к данному конкретному случаю считаю, что, поскольку параметры обнаруженного в одежде Горяинова Дмитрия ключа не выходят из приведенных пределов, открывание исследуемого замка представленным экспертизе ключом вполне возможно, что и было осуществлено в условиях лаборатории.
Вопрос. Каким образом и чем был осуществлен отжим двери крытого двора дачи Горяиновых?
Ответ. При наличии на запорной планке отчетливых динамических следов орудия взлома типа ломика следует считать, что отжим двери осуществлен указанным орудием взлома. При наличии подобного ломика у подозреваемых возможно установление соответствия выступающих элементов орудия динамическим следам, оставленным на запорной планке.
Вопрос. Какова давность оставления динамических следов на запорной планке?
Ответ. Давность оставления указанных следов порядка двух дней, то есть примерно 6 февраля сего года.
— …Мыслю: Горяинов не мог выбросить из вагона Анкудинову, как мы раньше предполагали, — сказал Бахметьев, — поскольку по ходу поезда здоровья он лежал первым. Это аксиома. Все другое в области гипотез…
Бахметьев собрал инспекторский состав в классе службы, здесь было просторнее. Сюда же перенесли из его кабинета черную школьную доску с вычерченным на ней планом дачи Горяиновых. Рядом с магнитофоном лежало наготове несколько кассет, при необходимости можно было в любую минуту воспроизвести наиболее существенные показания свидетелей.
За столами сидели все, кто участвовал в расследовании обстоятельств гибели Анкудиновой. Ждали следователя. Окончательное слово так или иначе оставалось за прокуратурой.
— …Начну с дневниковой записи Горяинова, поскольку это наиболее объективное свидетельство. Вряд ли Горяинов был причастен к нападению на себя, — Бахметьев был серьезен, почти торжествен.
«Это, пожалуй, первое большое дело Бахметьева, после того как его перевели к нам, — подумал Денисов. — Дела ОБХСС в счет не идут…»
Полковник перелистнул несколько страниц розыскного тома:
— …Вот! «Все закрутилось после шестого февраля!» — писал Дмитрий Горяинов. Случай же в поезде здоровья имел место восьмого февраля, — Бахметьев обвел глазами сидевших в классе. — Два дня! С ними мы еще не раз встретимся… — он взял в руки протокол допроса. — Анкудинов-отчим: «Мне показалось, она была чем-то расстроена. Особенно в пятницу и субботу». Так… В последние два дня… А это Ольга: «Последние два дня я никого не видела, мой брат отсутствовал…» Что произошло шестого?
Инспектора сидели молча.
— Исчерпывающий ответ дает трассологическая экспертиза следов, оставленных на запорной планке в даче Горяиновых, — продолжил Бахметьев. — В этот день была совершена кража икон на даче Горяиновых. Судя по обстоятельствам, неизвестные проникли в помещение, которое хорошо знали. В углу, где висели иконы, не нашли ни одной спички. Обнаружили две, и те лежали на подоконнике. Итак, — он подытожил, — все свидетельствует о каких-то событиях, происшедших в пятницу, и это совпадает с днем кражи икон в Крестах. А теперь позвольте мне зайти с другой стороны и поставить вопрос так: не было ли внутри компании тайного соперничества? Только ли Дмитрий Горяинов испытывал сильное чувство к Анкудиновой? Мыслю: не пересекались ли в поезде здоровья линия «Анкудинова — Горяинов» с линией «Верховский — Анкудинова»?
«Знает ли Бахметьев шахматную историю противолежащих полей? — подумал Денисов. — В пешечном окончании короли могут занимать только определенные поля, чтобы не подпустить короля противника к своим пешкам».
В построении Бахметьева чувствовался безжалостный подход теоретика.
— Роза не любила Горяинова… — Бахметьев приложил к глазу чистый платок, нагнулся над столом, прочитал: — «Ты сказала: «Наверное, все-таки не люблю. Привычка…» Она, как видите, была откровенна с ним. «Я закрыл лицо…» Так! «Тебе плохо, — сказала ты. — Тебе морально важно услышать «люблю»? — «Я завишу от слов», — ответил я…» По-моему, тут все ясно… Теперь, кто такой Верховский? Намного старше всех, неудачник. Его тяга к этим ребятам настораживает, как и его шляпа. Чудаковат, экстравагантен, зол. Принимает все, что «содействует его индивидуальности». Почему именно он организовал поездку, купил путевки? Наконец… — Бахметьев был полон решимости защищать свой пешечный строй. — Обратите внимание на показания Бабичева. Когда Верховский входил в тамбур, Анкудинова и Горяинов стояли там. После возвращения его в вагон Бабичев их уже не видел.
— Центр компании — Бабичев, — сидевший напротив Бахметьева Антон Сабодаш заметил неуверенно. — Он ее мозг… Без него ничего не происходило.
Замечание Сабодаша вызвало возражение Колыхаловой:
— Почему мы отходим от показаний Алика, товарищ полковник? Только подумайте! Турандина спросили, о чем он разговаривал в тамбуре, оставшись наедине с Розой Анкудиновой и Горяиновым? С теми, кто после этого оказался без сознания на путях… А Турандин ответил: «Не помню. Если кто-то из них напомнит мне содержание разговора, возможно, я смогу дополнить ответ…» Разве не ясно? Он уверен, что никто из них никогда не сможет напомнить!..
Два инспектора поддержали ККК:
— Удар у такого, конечно, страшный!
— И тут же оба уехали… Поэтому и засада в Видновской больнице не сработала.
— Вспомните показания Бабичева, — возразил им Антон. — Последним в тамбур выходил именно Верховский, а не Турандин!
— Что ты скажешь, Денисов? — спросил Бахметьев.
— Дело такого рода… — Денисов не знал, как лучше начать. — Я думаю, что Горяинов и Анкудинова были на даче во время кражи икон…
— Объяснись.
— Все говорит за то, что Горяинов и Анкудинова приезжали шестого вечером на дачу, — Денисов помолчал. — Во-первых, обоих в пятницу вечером никто не видел. Горяинова искали Бабичев, Плиний… Во-вторых, браслет Солдатенкова… В субботу Солдатенковых в Крестах уже не было. Раньше браслета у Горяинова никто не видел, — доказательств в его распоряжении оказалось немало. — Затем Анкудинова в тот день также вернулась домой поздно, сказала: «Потом скажу…» Сделанная ею надпись на листе ватмана: «Мы еще будем здесь не один световой год…» и так далее. Наконец, подобранный к даче ключ у Димки в кармане!
— Предположим… — сказал Бахметьев.
— За иконами пришли после того, как Горяинов и Анкудинова вошли в дачу. Вор не знал об их присутствии.
Инспектор, сменивший ушедшего на пенсию Блохина, с которым Денисов проработал два года, поднял руку.
— Но, может, кражу совершили после их ухода!
— Не думаю… — Денисов подошел к доске, взял мел. — Обгорелые спички лежали у окна, где фонарь. Здесь! Видно, света не хватило. Если кража была бы ночью, к окну со спичками не пошли бы!
— Разве фонарь не горел до утра?
— В двадцать его выключили.
— Кража могла быть раньше, — не сдавался оппонент. — До приезда Горяинова и Анкудиновой.
— Только после снегопада была кража. А снег шел вечером… — Денисов знал шахматную теорию противолежащих полей.
— Хорошо. Представь, что вор пришел за пятнадцать минут до их прихода! За десять минут! Совершил кражу и ушел?
— Нет же! Вор пропахал широкую дорогу к крытому двору. Я сам видел! — защита Денисова была неотразима. — Следов нельзя было не заметить. А раз так — Анкудинова и Горяинов, увидев их, не вошли бы в дачу…
Дверь учебного класса скрипнула, вошел следователь. У него было красное с мороза лицо. Тихо поздоровавшись, он сел.
— Значит, ты мыслишь, что преступление было совершено позже? — спросил Бахметьев.
— Преступники появились, когда Горяинов и Анкудинова были в даче. Воры прошли со стороны крытого двора и удалились тем же путем.
— Почему же Горяинов ничего не предпринял против воров? — спросил Бахметьев. — Струсил?!
Вывод Денисова все еще казался интуитивным. Хотя с логикой денисовских построений было трудно не согласиться.
— Я думаю, что Горяинов и Анкудинова знали похитителя икон. Именно поэтому!
— Не хотели его компрометировать?
За Денисова ответила ККК:
— Скорее не его, а Анкудинову! Похититель тоже прекрасно знал обоих!
— Тогда это кто-то из компании! — недавний оппонент Денисова, старший инспектор, стукнул себя по колену. — Компания была увлечена идеей коллекционирования старых икон…
— Скорее не компания, Верховский! — Бахметьев не дал отойти от фактов. — «Брошенные деревни», «оставленные иконы» — это ведь его! Через день-другой Горяинов мог дать понять похитителю о том, что ему все известно…
— …И тот заставил его и Анкудинову «замолчать»… — договорил за Бахметьева тот же старший инспектор. — Своими или чужими руками…
— Вы позволите? — спросил следователь Бахметьева.
— Конечно, — Бахметьев жестом пригласил следователя к столу: — Слово уважаемому Николаю Васильевичу.
Оказавшись в центре внимания, следователь достал из портфеля исписанную размашистым почерком пачку протоколов, перебрал их и, отложив одни, сунул другие опять в портфель.
— Все, что здесь говорилось, весьма интересно. Я не хотел прерывать… Сегодня Горяинов ненадолго пришел в себя. К счастью, я в это время был у него в палате…
Допрошен в больнице в присутствии врача-реаниматора…
…8 февраля сего года я с друзьями ездил на лыжную прогулку в поезде здоровья на станцию Жилево. На обратном пути мы с Розой Анкудиновой находились в тамбуре. Я курил у открытой двери с правой стороны по ходу поезда. Роза стояла рядом. Примерно через минут десять после отправления поезда здоровья со станции Жилево из соседнего вагона в тамбур вошло двое парней 22–23 лет, среднего роста, в черных полушубках, в шапках из кроликов. Обоих я никогда раньше не видел. Один из парней сразу подошел ко мне и грубо попросил у меня закурить. Я сказал, что сигареты в купе. Что было потом, я не помню. Узнать обоих парней вряд ли смогу. Больше я ничего не знаю.
С моих слов записано верно и мне прочитано. Дополняю: у одного из парней была ссадина на лице…
Следователь с величайшей осмотрительностью спрятал протокол допроса в портфель и обвел взглядом сидящих.
Все молчали.
— А ведь нам говорили о полушубках! — напомнил следователь.
Денисов согласно кивнул.
— Проводница вагона Ведерникова…
— Мы не обратили на это внимания, увлеклись психологической стороной, чисто человеческими отношениями… — следователь махнул рукой. — Не все еще, однако, потеряно. Есть зацепка. После допроса Горяинова я из больницы в Посадах прямиком махнул в Жилево, к начальнику милиции. И кое-что привез…
— По делу Анкудиновой и Горяинова? — уточнил кто-то из инспекторов.
— Да… Итак, до приезда в Жилево в поезде здоровья преступников никто не видел, — почти лишенное морщин, неулыбающееся лицо следователя выглядело обманчиво молодым. — В пути следования поезд остановок не имел. Значит, преступники сели в Жилеве, чтобы доехать до Москвы. О чем это говорит? О том, что они либо постоянно живут в Жилеве, либо к кому-то приезжали, — он заглянул в портфель, на этот раз чисто машинально. — Так вот… У начальника милиции есть данные… — он защелкнул портфель. — На наш участок ездят двое, приметы совпадают полностью. До этого случая ограничивались кражами в электропоездах у пьяных. Но дерзки, способны на тяжкие преступления… И осторожны. Поймать с поличным пока не представлялось возможным. Это они…
Начальнику отдела милиции на станции Москва-Астраханская полковнику милиции Бахметьеву В. А.
По имеющимся данным, в вечернее время в электропоездах, находящихся в вашем оперативном обслуживании, занимаются кражами двое неизвестных, в возрасте 22–23 лет, среднего роста, в черных полушубках, шапках из кроликов. У одного имеется на лице сбоку пятно, похожее на ссадину. По имеющимся данным, неизвестные действуют крайне осторожно, постоянно перепроверяются из-за опасения быть замеченными. В случае подозрений на слежку могут скрыться.
В соответствии с планом оперативно-розыскных мероприятий начиная с 18 часов 12 февраля сего года силами инспекторского состава уголовного розыска и приданных подразделений перекрыть на вечернее и ночное время все находящиеся в обслуживании платформы, станции, посадочные площадки и пригородные поезда.
Работу личного состава отдела милиции на период проведения операции осуществлять по усиленному варианту.
— Уходят через пути! — услышал Денисов в крошечном манипуляторе под курткой. — Скорее! — он оглянулся.
Темные фигурки уже бежали впереди, где между высокими платформами у кирпичного домика, пункта технического осмотра, на уровне колес застыл мощный луч прожектора.
— Перебегай… — подстегнула по рации Колыхалова. — Им не видно тебя за лучом! — и сразу же: — По четвертому пути электричка. Осторожнее!
Денисов спрыгнул с платформы на путь. Рядом бесшумно тормозил прибывающий электропоезд.
«Ох! И погоняют они нас сегодня!..» — подумал Денисов.
Еще не прошло и двадцати минут, как он и ККК заметили в толпе на перроне двух парней в полушубках и кроличьих шапках. У одного на щеке краснела ссадина.
И сразу началась гонка. Авторы ориентировки — работники Жилевского уголовного розыска — оказались правы, предупредив: «…постоянно перепроверяются, путают следы, очень осторожны».
— Пошли, пошли… — заторопила Денисова по рации Колыхалова.
— Я — двести восемнадцать! — вклинился в разговор невидимый Антон Сабодаш. — Рассчитывайте на меня. Подключаюсь…
— Пошли! — пересохшими губами повторила Колыхалова.
Электричка отправлялась. Парни перебежали путь, вскочили в первый вагон, ККК успела заскочить в кабину машиниста. В последнюю секунду Денисов и Антон оказались в десятом, в служебном купе проводницы.
Вагон проплыл мимо неярких вокзальных светильников, мимо десятков людей, ожидающих очередную электричку.
— Порядок! — крикнул Антон в микрофон, чтобы успокоить находившуюся за девять вагонов Колыхалову. — Погнали…
Привыкшая ко всему проводница спросила:
— Здесь поедете? Или пройдете по составу?
— Пройдем, — ответил Денисов.
Она открыла внутреннюю дверь. Денисов, за ним Сабодаш прошли в вагон. Электричка была не из дальних — до Расторгуева, пассажиров ехало немного. В первом же пустом тамбуре Денисов и Антон остановились.
— Я — двести восемнадцать! — оповестил Антон в манипулятор. — Находимся во втором вагоне от хвоста.
Колыхалова не отзывалась, видимо, стояла среди пассажиров.
— Станция Москва-Товарная… — объявила проводница по поездному радио.
Электричка остановилась.
Денисов выглянул на перрон, но никого не увидел. В пятиэтажных кирпичных домах напротив горел свет, чуть сзади по подъездному пути на холодильник толкали рефрижераторную секцию.
— Следующая — Речной вокзал… — объявила проводница.
Платформа была дугообразной. Пристройка билетной кассы скрывала начало дуги. Денисов и Сабодаш ждали: перед тем как отправиться, помощник машиниста выбежал на платформу удостовериться в безопасности пассажиров. Двери оставались открытыми.
— Пошли! — внезапно крикнула Кира.
Денисов и Сабодаш выскочили из вагона, тут же, не сговариваясь, разошлись в разные стороны: Денисов в дальний конец платформы к киоску «Союзпечати», Антон к билетной кассе.
Газетный киоск прикрывал надежно, но теперь Денисов не видел ни парней, ни Колыхалову. Словно почувствовав его тревогу, ККК успокоила:
— Вижу их хорошо.
Вся тяжесть наблюдения за преступниками теперь была на ней. Денисову оставалось разглядывать фотографии артистов, гашеные марки для коллекции.
«В детстве на каждом углу в конверте за несколько копеек ждет радость, — подумал Денисов. — И сколько их, киосков «Союзпечати» и конвертов с гашеными марками…»
— Стоят на платформе, — предупредила Колыхалова, — просматривают в окна проходящие электрички.
Парни в полушубках словно чего-то ждали.
«А Роза Анкудинова собирала фотографии киноартистов…» — глядя за стекло киоска, вспомнил Денисов. Он вдруг представил себе ее с «пирогой» рыжеватых волос, с блестящим лезвием на цепочке.
У артистов на цветных фотографиях были серьезные, грустные лица.
«Даже в обычных одеждах, — подумал Денисов, — они напоминают сыгранных ими героев, остаются Вайсами, Жегловыми, Шелленбергами…»
С двух сторон снова показались приближающиеся огни встречных электричек. Машинисты обеих приветствовали друг друга короткими гудками.
— Внимание! — крикнула ККК. — Бегут в конец платформы.
Поезда остановились, открыли двери.
Через секунду и Денисов увидел: парни в полушубках бежали вдоль вагонов, мимо не закрытых пока дверей электрички, прибывшей из Москвы. За ними быстро шел Сабодаш.
— Двести восемнадцать! — предостерегающе крикнул Денисов.
Но было уже поздно: Сабодаш шагнул в ближайший тамбур, и двери за его спиной сомкнулись. Электричка отошла.
Парни круто свернули к другой. Денисов и Кира в разных концах платформы вскочили соответственно в первый и последний вагоны.
— Следующая конечная — Москва, Астраханский вокзал! — пробурчало поездное радио.
— Нахожусь в первом вагоне, — выждав, сообщил Денисов.
— Я в десятом, — ответила ККК. — Иду к тебе.
— Они где-то в середине…
Внезапно их негромкие переговоры по рации накрыл мощный сигнал стационарной радиостанции, установленной в дежурной части милиции.
— Сто девяносто восемь, двести один! Я Руза, — в дежурке их слышали. — Помощь требуется?
— Ни в коем случае! — взволновалась Колыхалова. — Всем уйти с пятой и шестой платформ. Иначе все испортите!
Дежурный испугался:
— Всем уйти с пятой и шестой платформ! Внимание постов! Повторяю: всем уйти с пятой и шестой!
— Вижу их в шестом! Там спит пьяный, при нем чемодан. Я в тамбуре седьмого…
— Слышал… — отозвался Денисов.
Он понял, почему парни на Москве-Товарной так долго стояли, пропуская проходившие поезда: смотрели в окна, высматривая жертву.
Перегон от Москвы-Товарной до вокзала был совсем короткий: пакгауз, подъездные пути, низко нависший над рельсами Дубниковский мост. Электропоезд приняли на дальний путь рядом с забором отделения перевозки почты и пустырем. По другую сторону тянулась малоосвещенная платформа.
— Граждане пассажиры! — объявила по радио проводница. — Не оставляйте в вагоне свои вещи…
Машинист отключил пантографы, в вагонах потемнело. Денисов ждал в тамбуре. Несколько пассажиров прошли мимо него, направляясь к вокзалу, в метро.
— Ты все еще в седьмом? — окликнул Денисов Колыхалову.
— Да.
— Иду к тебе. Разумеется, не по платформе. Могут увидеть в окно.
Денисов раздвинул половинки двери с другой стороны тамбура — при отключенных пантографах пневматика не держала их, — спрыгнул на обочину, побежал вдоль забора вперед, к пустырю.
В седьмом вагоне ККК тоже откатила двери и теперь стояла в проеме на уровне денисовской головы.
— Все тихо? — спросил Денисов.
— Хотят узнать, насколько пассажир пьян…
Колыхалова, одной рукой держась за поручень, второй подтянула Денисова в вагон.
Вдвоем они вошли на переходную площадку. В глубине салона Денисов увидел две фигуры, суетившиеся вокруг третьей.
— Лазят по карманам… — зашептала ККК, словно Денисов не в состоянии был видеть. — Берут из чемодана! Не подошло. Бросили под лавку…
Денисов оставил Колыхалову на площадке, вернулся в тамбур, закрылся курткой с головой:
— Руза! Я двести первый! Перекрывай отходы с восьмого пути. Быстрее… Как поняли? Они в электричке!
— Понял! — крикнул дежурный.
Денисов отключил рацию. Возвращаться на переходную площадку ему не пришлось. Колыхалова поспешно отпрянула к нему в тамбур. Денисов услышал шаги — парни приближались. Ситуация с Анкудиновой и Горяиновым повторялась, с той разницей, что на этот раз поезд стоял. В дальнем месте станции. И, как тогда, шедший первым — коренастый, сильный — спросил:
— Закурить не найдется? — в руке у него был кастет.
Денисов ударил первым. Левым прямым в голову и правым боковым в челюсть. Оба удара достигли цели. Парень всхрапнул, но выдержал, лишь чуть замешкался. Этого оказалось достаточным, Кира метнулась к двери.
— Прыгай! — крикнул Денисов. — Вызывай Рузу!
Колыхалова соскочила на обочину, растворилась в темноте. Второй парень попытался прыгнуть следом, Денисов схватил его за полушубок. Раздался треск — кусок овчины остался в руке.
«Антона бы сейчас! Его мощь!» — пронеслось в голове у Денисова. Он нырнул под руку парня, чтобы сзади захватить предплечье и рывком бросить через себя. Пол в тамбуре оказался скользким. Стоило Денисову секунду помедлить, он уже не смог рвануть парня с необходимой силой. Тот осел и теперь уже сам валил Денисова на себя.
Преступники помешали друг другу. Парень, навалившийся на Денисова, не дал другому спрыгнуть на путь, где Колыхалова громко звала по рации на помощь. Денисову удалось высвободиться.
— Беги! — крикнул он.
Сильный удар обрушился на Денисова, и все же он успел прикрыть голову. Ударивший охнул: Денисов ногой достал его пах. Второй удар, много сильнее, возможно кастетом, пришелся Денисову по ребрам. Он бросился вперед и опять поскользнулся. Встречное движение прибавилось к силе удара. Масса, помноженная на ускорение…
В тамбур вскочило несколько человек. Денисов почувствовал крепкие руки. Он тоже ухватил кого-то в темноте. Левый бок его горел, каждое движение причиняло боль.
Заработали компрессоры, стало светло. Денисов увидел сотрудников в гражданском, державших его и парней в полушубках.
— Денисов, выходи! — сказал Бахметьев. — Сможешь?
Кто-то помог Денисову.
— На задержанных надеть наручники! Обыскать, не дать ничего выбросить… — командовал Бахметьев.
Подошли еще сотрудники, в форме. Задержанных повели, тесно сбившись в кучу. По мере приближения к дежурке конвоиров становилось больше. Незнакомые инспектора, прикомандированные от других отделов присоединялись, приноравливали шаг к идущим:
— Отбой! — передавала Руза. — Внимание постам: отбой! Повторяю: внимание постам…
У здания отдела стояла Колыхалова.
— Наконец-то дождалась…
— Только не могу вздохнуть. Ты как?
— Не обращай внимания… — ККК всхлипнула, достала сигарету, пальцы дрожали. — Сейчас мой сынуля будет звонить… Температуру воздуха каждый день отмечает, ветер. Пасмурно или ясно. В школе поручили…
— Почему ты вспомнила?
— «Будь, — говорит, — мама, осторожнее при задержании. Прошу тебя!» — она отвернулась.
— Привет ему, — сказал Денисов.
Стоявший у центрального зала младший инспектор окликнул:
— Бабичева видел? Всей компанией прошли. Наверное, в «Приэльбрусье».
— Пожалуй, это теперь неважно, — сказал Денисов. Он еще не мог отойти от схватки.
Слова младшего инспектора все же застряли в сознании. Молодежное кафе «Приэльбрусье» было рядом.
«Может, пойти? А в медкомнату? — и сам себе ответил: — Сначала ужинать, потом в медкомнату, потом на рентген…»
Денисов шел через площадь. Собственная тень кралась за ним серой кошкой.
«Предположим, что Бахметьев прав, — думал он. — Горяинову казалось самым трудным прожить эти два дня после кражи икон… И ему и Анкудиновой. Но почему? Разве они знали, что их ждет? — кругообразное движение собственных мыслей коробило. — Нет непрерывности! Даже верная гипотеза может затеряться как ключик, потому что не связана с предыдущей, — раздумье причиняло не меньше боли, чем ребра. — «Все закрутилось после шестого февраля», — писал Димка… Но что из этого?»
У входа в кафе садилась в такси шумная компания. Швейцар в форменной куртке, в очках, повторял:
— Полный порядок… Полный порядок…
В вестибюле гремела музыка. Гардеробщик — поджарый, на протезе, узнал Денисова, принял куртку без номерка.
— Иди, инспектор. Ужинай!
Гремела музыка. Однако эстрада была пуста.
«Четверг», — вспомнил Денисов.
Посетителей было мало. Зал уходил под прямым углом в сторону. Большинство гостей группировались ближе к эстраде.
Денисов нашел свободный столик недалеко от входа — вплотную к стене. С трудом сел. Малейшее движение вызывало боль.
«Как если бы я был деревом и повредил ствол, — подумал Денисов. — Не следовало приходить сюда…»
Компании Бабичева не было.
Он заказал гуляш, сметану, мясной салат. Подумав, прибавил еще ромштекс. Официантка оказалась знакомой.
— Спешите? Постараюсь не задержать…
Денисов огляделся. Сбоку за придвинутым к стене столом разговаривали несколько иностранцев в темных одеждах. Такими же темными, неулыбчивыми были их лица. Они не следили за танцующими, бутылка сухого вина стояла на их столе нетронутой. Касаясь друг друга головами, в отдалении сидели двое влюбленных, их медленная речь и касания были исполнены значения.
В другое время Денисов не уделил бы им внимания, следуя прагматическому правилу: люди смотрят, сыщики наблюдают. Но теперь, с завершением дела Анкудиновой и Горяинова, он часто думал о любви. Ведь именно любовь он положил было в основу разгадки происшедшего.
— Привет! — услышал Денисов.
Появившийся неожиданно Бабичев смотрел привычно-холодно. Рядом с ним стояла Лена Гераскина.
— Зашли поужинать? — спросил Бабичев.
Денисов кивнул.
Из-за угла зала показались Момот и Ольга Горяинова, величественная, со вздернутым носом.
— Давайте к нам, — предложил Бабичев Денисову. — Ольге поднимем настроение… К Димке на ночь никого из родственников не пустили: «Состояние тяжелое…»
То, что он говорил Денисову «вы», как бы удостоверяло: знает, что из уголовного розыска…
Бабичев сказал:
— Вы человек, который любит эрдельтерьеров. Для меня это наивысшая аттестация!..
Денисов переговорил с официанткой, вместе с Бабичевым перешел в угол зала, где сидели остальные члены компании. Не было только Горяинова, Верховского и Розы.
— Денисов, — представился он.
— Нас, по-моему, можно не представлять! — Бабичев засмеялся.
— Известны! — подтвердил Момот.
В стереоколонках раздалась барабанная дробь, вначале мелкая, потом более крупная, усиливающаяся.
Лена Гераскина потянула Бабичева за руку, прижалась к нему всем телом.
— Потанцуем!
Музыка развела их. Они разошлись в стороны, пружиня и изгибаясь. Другие ребята тоже повскакали с мест.
Денисов подвинул тарелку. Подумал: «Судить о нравственном здоровье компании? Все ли я знаю о них? Задача моя узкоделовая: уяснить истинные обстоятельства происшедшего с Анкудиновой и Горяиновым…»
Мальчик-лобастик, сидевший по другую сторону стола, перехватил взгляд Денисова, послал смущенную улыбку.
— Ну, как с ессеями? — спросил его Денисов, доедая гуляш и щедро сдабривая гарнир сметаной.
— Что вы имеете в виду? — спросил Плиний.
— Брали ли ессеи в руки оружие? — Денисов вспомнил вопрос, который задал Бабичев в день рождения Верховского. — Воевали они?
Лобастик оживился.
— Безусловно! Есть данные, что крепость Масаду от римлян защищали только ессеи. Поэтому Масада стойко держалась.
— Какая же идея у них?
— Как в каждой компании. Дружба! Дома начнешь говорить про инструментальные ансамбли, про «Стилай Спэн» или альбом «Ринго Старра» — разве тебя будут слушать? Отца потянет к газете, у матери обязательно начнет лук пригорать… Зато в компании тебя всегда выслушают с интересом.
Денисов отставил пустую тарелку, спросил:
— Значит, дружба… Хорошие ребята?
— Клевые! Настанет день, и мы уедем… — Плиний даже зажмурился от удовольствия. — Воже, Лаче… Русский Север!
— А потом?
— Свидь, Онега, Кен-озеро! — лобастик доверительно перегнулся к Денисову. — Оставленные деревни… Приходи — живи. Хочешь — покупай дом!
— Переберетесь в деревню… А что делать будете? — спросил Денисов.
— В совхозе, пожалуй, мы не меньше нужны!
— И они тоже? — Денисов глянул на танцующих. — И Лена Гераскина? И Слава Момот?
— А что Слава?! — Плиний пересел на соседний стул с Денисовым. — Слава один может выпить бутылку вина — да? Но он и прочитал всего Льва Толстого, Достоевского. Он перешивает джинсы, как заправский портной, играет на гитаре… (Плиний говорил о том, что Денисов уже не раз представлял себе.) Слава не побоялся сказать правду декану! Один пошел против пятерых хулиганов… — лобастик помолчал. — Конечно, родители будут против… Но главное — остаться человеком!
— Родители против… — повторил Денисов. — А вот Дмитрий Горяинов сказал жене Коношевского в поезде: «Люблю их, когда дают деньги…»
— Так ведь назло! — лобастик заволновался. — У нее же все было решено насчет нас. Ей хотелось только услышать подтверждение. Вы возьмите Лену Гераскину… Она работает в ЖЭКе дворником и учится, чтобы жить на собственные деньги!
— А магнитофоны, а джинсы? Все эти «супер райфл», «ранглер»?
— А сколько ребята разгрузили вагонов?! Сколько работали на холодильнике?!
Музыка стихла. Лобастик застенчиво улыбнулся, пересел на свое место. Рядом с Денисовым сел Момот. Денисов внимательнее, чем хотел, посмотрел на него.
— Есть вопросы? — Момот поднял глаза, волосы ниспадали на его плечи.
Уже час сидел Денисов в «Приэльбрусье». Знакомая официантка поглядывала, ожидая знака, чтобы рассчитаться. Денисов медлил: грабители в полушубках были задержаны и доставлены в отдел, но чувства удовлетворения не пришло. Словно загадка осталась неразгаданной.
— Кто-нибудь видел парней в черных полушубках? — спросил он. — Когда ехали в поезде здоровья… Вспомните.
За столом помолчали.
— Я нет, — сказал Бабичев.
— Тоже.
— И я нет.
— Дима видел, — сказала Ольга Горяинова.
— Он вам сказал? — Денисов круто повернулся к Ольге.
— Медсестра. С его слов. Следователь при ней его расспрашивал… Димка сказал: «Двое в черных полушубках, в шапках из кролика…»
Бабичев заметил:
— К Сережке Солдатенкову эти двое тоже подходили. Недели две назад, в электричке. Сережка рассказывал… Попросили закурить, потом обыскали.
«Вот в чем дело!..» — подумал Денисов. Превозмогая боль, поднял руку — подал знак официантке.
Врал все Горяинов!.. Денисову и раньше приходило это в голову. Теперь Бабичев подтвердил: никаких парней в полушубках в поезде здоровья не было… Это все со слов Солдатенкова… следователю рассказал Горяинов. Потому и предупредил, что узнать парней не сможет… Кругообразное движение мыслей внезапно нарушилось, в расстановке фигур появилась новая — Солдатенков. Когда же Горяинов видел Солдатенкова? Видимо, в день кражи икон… Тогда же Горяинов и взял Сережкин браслет с группой крови…
Загремела музыка, ребята из компании не пошли танцевать.
«Выходит, Солдатенков был вечером в день кражи на даче Горяиновых? — подумал Денисов. — Что он там делал? В каком качестве?»
Официантка подала Денисову счет, не глядя, сунула мелочь в карман фартука.
— Спасибо, ребята, за компанию. До свидания.
Бабичев и Момот проводили Денисова к дверям.
— У Солдатенкова есть собака? — спросил их по дороге Денисов.
— Есть, — Бабичев посмотрел внимательно, точно мог читать мысли. — Овчарка. А что?
— Так, деталь, — Денисов с трудом поднял руку, продевая ее в рукав. — Разберемся.
Его голосу не хватило уверенности.
— Денисов?! — ахнул Сабодаш в трубку. — Жив? В отделе тебя нет, дома — тоже.
— Жив… — чтобы не отвечать на вопросы о самочувствии, которые должны последовать, он спросил сам: — Что с этими? В полушубках, Антон?
— Да что с ними? У одного три или четыре бумажника, не успел выбросить. Чужие водительские права… — Антон перечислил мельком, как человек, торопящийся поскорее перейти к главному. — Тут другие новости! Потрясающие! Вот! — по знакомому долгому носовому «Уот!» Денисов понял, новости поистине потрясающие. — Позвонили в медкомнату насчет Анкудиновой! Сразу, как ты ушел! Уот! Представляешь? Мужской голос: «К вам Анкудинова Роза восьмого февраля не поступала? С поездной травмой…» Чуешь? То, что мы ждали…
— Медсестра ответила «поступала».
— «Все больницы обзвонил, травмопункты… По всем районам… Где она сейчас?» Медсестра ему по инструкции: «Обратитесь в больницу города Видное…» И сразу звонок нам, — Антон прервался, видно, доставал «Беломор».
— Дальше…
— Наши погнали в Видное, хотя там и была засада. Бахметьев, Колыхалова…
— И что?
— Клетка захлопнулась! Приехали, минут через двадцать он входит. С запиской для Анкудиновой, — Антон прикуривал, казалось, целую вечность. — Взяли! Кого ты думаешь?
Денисова словно обожгло:
— Верховского?
— Его самого! С апельсинами, с цветами. С суетливой улыбочкой…
Из автоматной будки Денисову был виден привычный высвеченный изнутри куб вокзала, зигзаги лестничных маршей, по которым с утра до глубокой ночи текла толпа.
От вокзала тянулась очередь к стоянке такси.
«Горяинов соврал, — снова подумал Денисов. — Парней в полушубках в поезде здоровья не было…»
Он не пошел в отдел. Повесил трубку. Вдоль фасада вышел на площадь. На стоянке такси очередь оказалась небольшая, однако и машины подкатывали редко.
«Пожалуй, лучше сходить за диспетчером…» — решил Денисов. Он знал, где его искать.
В буфете воинского зала старик диспетчер вел долгие беседы с демобилизованными, инвалидами, пил кофе. Беседы и дежурства вносили в одинокую жизнь пенсионера-вдовца живую струю.
— Сделаем!
— Но я не Крез, — Денисов дотронулся до кармана.
— Знаю. Пошли…
— Минуту, — Денисов снял шарф, просунул под куртку, туго стянул на ребрах.
Старик уже несколько лет жил ночною тревожною жизнью постовых, все понимал без слов.
— Эх, моя милиция!.. Родной ты мой…
Очередь заволновалась, увидев рядом с диспетчером постороннего.
— В Посады есть кто? — спросил диспетчер. — Что же, никого?
Мордастый сержант, дежуривший по площади, тоже подошел. Узнав, в чем дело, проявил активность.
— Сейчас уедешь.
Вернулся он минут через десять, позади него тоскливо тянулся таксист в заломленной фуражке, короткой куртке на меху.
— Отвезешь его, — приказал ему сержант.
— Круто берешь, начальник, — таксист противился только для видимости.
— Еще легко отделался! Ходит по залам, клиентуру подбирает… Отвезешь инспектора на оперативное задание!
— Далеко? — спросил таксист у Денисова.
— В Посад.
У Денисова наконец появилась возможность проанализировать последние события.
«Итак, Верховский звонил в медкомнату. Он же приехал в больницу… — теперь становилась понятной поездка Момота, Ольги Горяиновой, Бабичева и Верховского в район Михнева, когда Денисов встретился с ними в электричке. — Они искали Анкудинову в близлежащих больницах, расположенных вдоль железнодорожного полотна… Только потом вспомнили о медкомнате вокзала…»
Таксист выбрал кратчайший из маршрутов: через Дубниковку на набережные, где в этот час движение почти отсутствовало.
Какое предложение Верховский сделал Горяинову Николаю? В том, что именно Верховский звонил в магазин «Мясо» и просил о срочной встрече, Денисов не сомневался, сопоставив рассказ его сынишки с фактами, которыми он располагал сам.
Денисов вспомнил странную реплику, услышанную в квартире Бабичева. Подростки тогда смеялись: «Один идет с тросточкой и сбивает шляпы со всех встречных справа и слева. А второй идет сзади и лепит каждому червонец на лоб: «Купи себе новую!» Мясо сбивает, а Володя лепит!»
«Мясом» они, безусловно, называли Николая Горяинова…» — на этом мысль Денисова снова запнулась.
Шофер гнал пустыми набережными, будто скрывался от погони, не сбросив скорости, выехал на шоссе. У одного из постов ГАИ их остановили.
Подошедший молоденький сержант поздоровался, показал таксисту на мужчину и женщину у обочины.
— Подбрось по пути… Новый инспектор ГАИ едет, назначение получил, а это наш бухгалтер. Им недалеко.
— Ну, вечерок, — сказал таксист. — Садитесь. С назначением, товарищ начальник.
Вскоре попутчики вышли.
— Вон и Посад! — показал таксист. — Куда здесь?
— В больницу.
— Заболел? — впервые за дорогу Денисов почувствовал интерес к себе шофера. — Так бы и сказал!
Он остановил такси у калитки длинного каменного забора.
Здание больницы оказалось основательным, старым. У входа перед приемным покоем горел фонарь. Большая железная урна казалась чугунным геральдическим львом. С аллеи вспорхнул пятнистый нездоровый больничный голубь.
Шансов на то, что план его увенчается успехом, у Денисова было совсем мало.
«Посмотрим…» — вздохнул он.
Денисов поднялся по щербатым ступеням, словно выложенным белым туфом. В приемном покое было пусто. Мимо висевших на стене «Правил» Денисов прошел дальше, открыл дверь в кабинет. И здесь ни души. Оставалось ждать или идти наверх, в отделение.
Осторожно, боясь причинить себе боль, Денисов достал блокнот, открыл первую попавшуюся страницу, начал читать все подряд: «Ты сказала: «Наверное, все-таки не люблю. Привычка…» Я закрыл лицо. Это было под навесом в детском саду… Спросила: «Тебе важно услышать это слово?!» — «Я завишу от слов…»
«Чтобы миллионы людей спокойно любили друг друга, нужно, чтобы тысячи любили до исступления, а десятки чтобы жертвовали всем…»
Хлопнула дверь. Денисов оглянулся.
Перед ним стоял полковник Бахметьев в осеннем пальто, промерзший, и чистым платком отирал глаз.
— Удивляешься? Чуть-чуть, и я бы тебя на стоянке такси перехватил…
— Диспетчер сказал? — спросил Денисов.
— Он самый… Поехали домой!
Бахметьев ни словом не обмолвился о звонке в медкомнату, о доставлении Верховского в милицию, его допросе. Будто Денисов знал, что эта версия ложная, как и все предыдущие.
— …Сдам тебя Лине с рук на руки, пусть лечит. Отдышишься, придешь в себя…
Денисов дернулся.
— Болит? — забеспокоился Бахметьев. — Тогда подождем уезжать… Пусть все-таки хирург посмотрит.
Вошел врач — полный, с кавказскими усами, в широком халате. Он удивленно взглянул на Бахметьева.
— Опять?! Что случилось, дорогой?
— С ним, — Бахметьев кивнул на Денисова. — Упал… с крыльца.
— Покажи!
Денисов скинул куртку, пиджак, осторожно развязал шарф.
— Ну и крыльцо! Высо-о-окое!
— Закурить можно? — Бахметьев сел к окну, под форточкой.
— Закури, дорогой…
Хирург несильно, холодными подушечками пальцев надавливал на тело, следил за выражением денисовского лица.
— Больно? А здесь… Кем работаешь? — он отошел к умывальнику.
Тугая струя прокатилась по раковине.
— Инспектор он, — ответил за Денисова Бахметьев. — Инспектор уголовного розыска.
— Что скажу, дорогой? Посмотреть надо. Утром рентген сделаем.
— Ребра целы? — спросил Бахметьев.
— Думаю целы. Там увидим.
— Положите меня в палату усиленной терапии, к Горяинову… — сказал Денисов. — Такой случай. Нельзя упустить…
Хирург нахмурился, что-то поискал на столе. Оказалось, клей. Переставил пузырек ближе к настольной лампе.
— Нельзя, дорогой.
— Почему?
— Плохо ему пока…
— Так ведь я выписывать его не прошу… Только лежать рядом.
— Разговаривать будешь, — хирург посмотрел на Бахметьева, но тот отвел глаза, не желая вмешиваться.
— А если я слово даю? — Денисов снова стянул себя шарфом.
— Слово? — хирург внимательно взглянул на него. — Если слово, можно, дорогой!..
Бахметьев у окна закашлялся.
— Как мыслишь? Если у Горяинова не туда пойдет с выздоровлением?! Родители узнают, что ты лежал с ним в палате!.. Ничего?
Абсолютная тишина лежала вокруг.
Из коридора в палату усиленной терапии через застекленную дверь проникал неяркий свет. По стене откуда-то вползала толстая труба, напоминавшая анаконду.
Кровати стояли почти рядом.
Забинтованное лицо Горяинова казалось в полутьме крошечным.
«В чем Горяинов не хотел или не мог признаться следователю?» — гадал Денисов.
— Мама… — прошептал вдруг Горяинов.
Денисов отвернулся от истощенного, маленького, с детский кулачок лица. Задумался.
У нас закладывает уши от поп-рок-музыки… Рябит в глазах от крикливых одежд и застежек — и мы уже ничего хорошего не хотим видеть и слышать за этим…
Когда пацан начинает говорить про инструментальные ансамбли — про «Стилай Спэн» или альбом «Ринго Старра», отцов тянет к газетам, у матерей на кухне сразу же пригорает лук…
Горяинов, должно быть, тогда, в поезде, посмеивался над легковерием Коношевской, говоря, что далеко не заглядывает…
У этих девиц и парней тяга к современным ритмам странным образом соединяется с мечтами о заброшенных архангельских избах, с «балдежем» в подъездах, с русской иконой, с желанием жить на собственные, заработанные деньги…
Денисов не позволил мыслям о нравственном здоровье компании увести себя в сторону. Теперь он уже мог сказать:
«По-моему, я знаю, что произошло в поезде здоровья. Правда, подтвердить или опровергнуть мою версию в состоянии только один человек. Если он захочет, если сможет…»
Денисов приподнялся на локте, так он яснее видел лицо Горяинова. Тот что-то зашептал. Денисов разобрал знакомую фразу:
— Не рви! Не режь по живому, Малыш!.. — он словно просил подругу не обрывать связывающую их живую нить.
Вошла сестра, она сделала Горяинову укол, которого он не почувствовал. Дыхание его стало размереннее: он спал. Сестра ушла так же неслышно, как и появилась.
«Неужели у них проблемы?! — вспомнил Денисов брошенное Бахметьевым полушутливо. — Неужели они всерьез добиваются своих целей, всерьез любят, ревнуют, увлекаются?! Ты ближе к этому нежному возрасту, Денисов…»
«Еще какие проблемы… — подумал Денисов, прислушиваясь. — Не надо считать, что у Горяинова или Момота их мало или они не так остры, как у ККК или Бахметьева. Во внутреннем мире подрастающих они занимают столько же места, сколько и у взрослых… И, может, переживаются они еще острее! Любовь, друзья, престиж…»
Горяинов снова забормотал:
— Прикуси! Чтобы я почувствовал: это не сон… Мочку уха! Будет больно? Умоляю, Малыш! Верю боли, твоему стону… — он бредил.
Денисов мог достать из-под подушки блокнот, но при тусклом свете, падавшем из коридора, все равно бы ничего не разобрал. Он вспомнил почти дословно:
«…Какие только мысли не лезли мне в голову за эти десять минут, пока она не появлялась. А люди выбегали из беспрестанно подкатывавших автобусов и бежали в метро…»
«…К утру все прошло. И совсем непонятно, отчего с вечера этот бессмысленный приступ ревности, тоска и слезы… В воскресенье для меня все кончится…»
Денисов знал эти фразы почти наизусть.
«Записи эти вовсе не малосущественны для дела», — подумал Денисов. И вспомнил: на противоположной стороне листа, против слов «К утру все прошло…» была выписана гипотеза Бахметьева: «Не пересеклась ли в поезде здоровья линия «Анкудинова — Горяинов Дмитрий» с линией «Верховский Владимир — Анкудинова»?!»
И дальше шло извлечение из показаний Горяинова-отца, которое могло считаться ключевым: «…Я — Димке: «Без меня — никуда, учи!» Запер их вместе с женой, с Ольгой. «Приеду, — говорю, — через час, — выпущу!» Что же вы думаете? Ушли!.. Через соседний балкон. Все-таки шестой этаж!..»
С этим перекликалась найденная Денисовым в Крестах записка Горяинова-младшего: «Любовь, Жизнь, Смерть — величины одного порядка, они взаимосвязаны!»
Неожиданно Денисов увидел: темные карие глаза Горяинова открыты, смотрят в упор.
— Сколько времени?
Денисов не ответил.
Горяинов заговорил с собой:
— Кто-то меня окликнул: «Дима!» В последние дни мы просыпались в два и в три ночи. Каждый у себя. И мысленно будили другого… Звонят? — спросил он через минуту. — Она всегда звонит, когда кажется: больше без нее уже невозможно, как без воздуха. Вы любите кого-нибудь? — спросил он вдруг.
Это было выше и больше узкой утилитарной задачи, которую ставил перед собой Денисов как инспектор: узнать истину, не дать пострадать невиновным. Но и для Денисова служба, как он ее понимал, была сама жизнь.
— Почему вы молчите?..
Не меньше врача Горяинову был необходим внимательный собеседник, с которым никогда больше не встретишься, которому можно безбоязненно открыть душу.
— Да или нет?
Денисов шепнул:
— Да, — он тоже мог открыться только чужому человеку. — Спите.
— Тогда вы поймете! Она сама нежность… Я говорю вам, потому что вы не задаете дурацких вопросов… — шепот стал едва слышен, словно кто-то сгребал с тропинки сухие шелестящие под ветром листья. — Путевку в санаторий ей принесли в пятницу, всего за два дня до отъезда… Понимаете?
«Два дня!.. — отозвалось в Денисове. — Вот откуда это злополучное число «два»? Со дня, когда принесли путевку!»
— …Я не знал, что произойдет после ее отъезда. Жизнь, казалось, должна была остановиться!.. — Горяинов закашлялся. Попросил: — Пить!
— Сейчас! — Денисов хотел подняться — резкая боль в торсе пригнула к постели. Не поднимая спины, он осторожно сполз на пол, дотянулся до поильника, стоя на коленях, выпрямился, держась за кровать, поднес воду к губам Горяинова.
— Спасибо, — прошептал Горяинов. Вода попала ему в лицо, стекла на подушку. — …Я не знал, что делать. Я злился на то, что она есть. Мы решили проститься в тот же день. У нас на даче. Я был в отчаянии. Я проколол ее лицо на фотографии… Она утешала как маленького: «Два месяца… Что они в сравнении с вечностью?!» Написала на листе бумаги в столовой: «Мы еще будем здесь не один световой год!» Чудачка!
Денисов стоял на коленях, держа в руках полупустой поильник, прижав больной бок к кровати.
— …А в это время один человек, мой близкий родственник, забрался в дачу и совершил… Не знаю, как назвать… Подлость? Роза все видела и еще один парень, Серега. В тот вечер он подарил мне титановый браслет…
Горяинов долго молчал.
— Подлец всегда бросает тень на всех порядочных людей. Юрист должен поговорить с ним серьезно… Мне самому нельзя…
«Кража икон все-таки сыграла роль в этой истории… — подумал Денисов. — Горяинов должен был доказать, что он не чета подлецу, что родство по крови ничего не объясняет…»
— …Потом пришел последний день. Мы поехали кататься на лыжах. В поезде все было против нас. Какие-то парни, которые к ней липли. Поссорился с товарищами… Мы курили у открытой двери в тамбуре… — Горяинов заговорил медленнее, словно вспоминая с трудом. — Бежали деревья, дома. Скорость была страшная… Если бы день этот, последний, кончился как обычно, она забыла бы меня за месяц и была бы права…
В промежутки между паузами Денисов слушал стерильную больничную тишину, спресованную словно вата.
— …Я ждал, когда уйдет из тамбура наш товарищ, Володя. Наконец он ушел. «Я люблю тебя, — сказал я. — Сейчас ты узнаешь, как я тебя сильно люблю». Она пыталась задержать меня, схватила за куртку. Я ее оттолкнул… Человек обязан совершить подвиг ради любви… Понимаете?
Он все оттягивал последнюю фразу. Горяинову казалось: тайна принадлежит только ему и Анкудиновой. Ни следователю, ни компании — никому больше.
— …Я подождал, пока промелькнет очередная контактная мачта… — Горяинов тяжело сглотнул. — Прыгнул!..
Денисов, превозмогая стон, держась за кровать, поднялся.
«Анкудинова бросилась следом, чтобы быть рядом… — понял Денисов. Горяинов подтвердил его версию. — Какой верный, бесстрашный друг!»
В коридоре у столика дремала сестра. Денисов осторожно прошел к лестнице, в приемный покой, где вечером заметил телефон.
«Горяинов мечтал о подвиге… — Денисов вспомнил: — Он писал об этом в конспекте по экономике производства, который привезла ККК из больницы. Вплотную за цифрами, почти без знаков препинания, по-видимому, на лекции… Следователю надо отыскать это место. Между сведениями о пересчете на годовой рост розничных цен…»
У Бахметьевых долго не отвечали, наконец он сам снял трубку.
— Слушаю…
Разговор получился кратким, сухим. Денисов опустил подробности, доверенные Горяиновым ему лично.
— Ты молодец… — Бахметьев вздохнул. — Поправляйся…
Денисов переставил пузырек с клеем на столе хирурга, подошел к окну.
«Действительно ли исступленная любовь тысяч… помогает миллионам быть нравственно здоровыми? — думал Денисов, вглядываясь в темноту. — А для этого Ромео и Джульетта, Фархад и Ширин во имя любви должны свершать подвиги… Но как же тогда Аксинья и Григорий Мелехов? Тысячи других, не знавших о Шекспире? Может, для них существовали другие образцы? Вне литературы?»
Стекла отражали спартанский интерьер приемного покоя. По каким-то неуловимым признакам за окном Денисов понял: «Ночь кончилась…»
…2. Перечисленные повреждения причинены тупыми предметами или при ударе о тупые предметы вследствие падения. Возникновение их при падении с движущегося со скоростью 60–80 км/ч поезда вполне возможно.
3. Смерть наступила от несовместимости с жизнью множественных повреждений головы, позвоночного столба, грудной клетки…
…5. При фотометрическом исследовании алкоголя в организме не обнаружено…
на бывшую ученицу ГПТУ Анкудинову Розу.
Анкудинова Роза обучалась с 1 сентября по специальности «Наборщик вручную». Показала средние способности, но при желании могла бы учиться только на 4 и 5. Иногда была вспыльчива, не умела сдерживать чувств и эмоций. Очень любила петь, была жизнерадостной, отзывчивой, не любила трусость. Товарищи уважали ее за смелость и решительность. Любила твердость и справедливость…
Характеристика дана в следственные органы.
Анкудиновой Розе,
больница, г. Видное
Малыш!
Пять дней мы всей компанией искали тебя. Объездили все больницы на линии, Михнево, Барыбино… Сегодня позвонил в медкомнату вокзала — мне дали этот адрес. Ты бесстрашный человек, Малыш, и верный друг. Все ждут твоего выздоровления. Я тоже. Как мы и договорились, я позвонил этой гниде — Коле Горяинову и предложил, как юрист, возвратить черные доски, если не хочет неприятностей. Мне пришлось открыть, что Сережа Солдатенков тоже наблюдал за ним, стоя с собакой по другую сторону дачи. Мясо поверил, когда узнал, что Сережа в тот вечер подарил Диме именной браслет. Так что все поправится, доски он подбросит. Но это так: чтобы развеселить тебя.
В пакете апельсины!
До встречи, Малыш! Какие у тебя всегда горячие руки! Все будет хорошо!
«…Япония — 4, Франция — 9,5… В пересчете на годовой рост розничных цен… Малыш! Люблю тебя, милый, единственный… По свидетельству журнала английских деловых кругов «Экономист». Во имя тебя хочу совершить подвиг. «Предчувствиям не верю и примет я не боюсь…» Италия — 12, Нидерланды — 4,5, Великобритания — 8…»
Не собираясь приводить пространные доводы как в пользу принятого мною теперь решения, так и в оправдание другого, какого я придерживался во время следствия и суда по моему делу, хочу с прямотой и откровенностью сообщить обо всем, что мне известно о людях, приведших меня на скамью подсудимых, способствовавших моему моральному падению, а также раскрыть их связи, каналы приобретения и уловки при транспортировке груза, известные мне.
Прошу вызвать меня для беседы 25 августа с. г. после свидания с женою, которую хочу оповестить о предпринимаемых мною шагах.
К сему: Мостовой М. З., 1930 года рождения, осужденный, числящийся за Московским городским судом.
24 августа.
Согласно имеющимся сведениям, лица, вовлекшие Мостового М. З. (уголовная кличка Стоппер) в преступную деятельность, обязались в случае его провала полностью компенсировать материальный ущерб, причиненный арестом и конфискацией имущества, а также выплатить крупное вознаграждение семье при условии, что Стоппер не назовет на следствии основных организаторов преступления.
По тем же сведениям, лицо, направленное с деньгами к жене Стоппера, до настоящего времени в Москву не прибыло.
Срок обязательства истек 24 августа с. г.
Начальник отдела уголовного розыска полковник милиции
25 августа
Сего числа во время вручения Мостовой Ф. Т. вызова на свидание к мужу участковым инспектором была зафиксирована встреча Мостовой Ф. Т. с неустановленным гражданином, который поспешил скрыться. Мостовая Ф. Т. получила от неизвестного небольшой плоский сверток, завернутый в газету. Приметы неизвестного уточняются.
Инспектор-дежурный 47-го отделения милиции
25 августа
В соответствии с полученной инструкцией мною для беседы по существу поданного им заявления о явке с повинной был вызван Мостовой М. З. Беседа происходила в следственном изоляторе после того, как осужденному было предоставлено свидание с женой — Мостовой Ф. Т. В ходе беседы Мостовой М. З. (Стоппер) поставил меня в известность о том, что ввиду изменившихся обстоятельств он решил отказаться от сделанного им заявления и не дополнять ранее данные им на предварительном следствии показания.
Старший инспектор по особо важным делам подполковник милиции
25 августа
Свет погас в три шестнадцать, в ночь на двадцать шестое августа, через тридцать с лишним минут после отправления из Москвы: что-то грозно треснуло на групповом щите между туалетной комнатой и служебкой, и вагон погрузился в темноту.
Перед тем с ходу проскочили безлюдные платформы Бирюлево-Пассажирское, Расторгуево, впереди был город Домодедово с известным аэропортом. Большинство пассажиров спали, сморенные душной ночью, вокзальной суетой. Посадка приходилась на глухие часы суток.
Суркова, проводница одиннадцатого купейного, не пошла в штабной вагон к бригадиру, прикорнула у себя в служебке, накоротке, головой к двери. Поезд был дополнительный, на время пика пассажирских перевозок собранный по вагонным депо, — за лето в нем привыкли к неожиданностям.
Проснулась она внезапно, сразу не поняла, в чем дело. Мигнула фонарем, поднесла к часам на руке.
«Три сорок шесть…»
Состав равномерно потряхивало на стыках.
— Товарищ проводник!..
Узкоплечему человечку на пороге было не меньше семидесяти: голый стариковский череп, ребячья пижама, большие, как капустные листы, уши.
Впереди, за десять вагонов, загудел электровоз — вкрадчиво, но мирно. Человек переждал.
— Пассажира в третьем купе убили.
Голос его при этом оставался спокойным.
Дверь третьего купе оказалась приоткрытой. Луч со слепым пятном посередине потянулся к столу, все остальное в купе было в тени: бутылки, еда. Слева спали: внизу — женщина, на верхней полке — мужчина.
Суркова повела фонарем. Пассажир на двенадцатом месте вверху полусидел, склонившись к коленам, лицо было повернуто к двери. Косивший, лишенный жизни глаз следил за всем, что происходило в купе.
Человечек в пижаме стоял в коридоре.
— Надо сообщить… — он замолчал.
Проводница заметила, что лоб его испачкан в крови.
— Бегите в девятый вагон, пусть бригадир Шалимов идет сюда… — она показала в тамбур, почти не видимый в темноте. — Погодите, как ваша фамилия?
— Зачем? — он растерялся.
— На всякий случай. Спрашивать будут: кто обнаружил, как?
— Ратц. Из Хмельницкой области я. Бывшая Каменец-Подольская…
За окном все время плыл длинный голый бугор, словно состав не переставая двигался по дну огромной высохшей реки. Выше виднелась узкая полоска неба. Русло реки было прямым, с крутыми обрывистыми берегами. Суркова привыкла к ним. Время от времени набегали неяркие огни, нескончаемый бугор прерывался, и тогда не было ни реки, ни обрыва, а только бегущая вдоль полотна черная тень вагонов.
Проводница достала мешочек с билетами, кассу, нашла нужную ячейку: убитый брал билет в Москве, ехал до конечного пункта — «на Каспий», как почти все в поезде.
Она еще возилась с кассой, когда пришел заспанный озябший Шалимов.
— В тамбуре кровь. Я чиркнул спичкой — на полу большое пятно, — он хрустнул переплетенными пальцами. — Молодой?
— Тебе только молодых жалко?
Вдвоем они подошли к купе.
Постель четвертого пассажира, справа, была застлана. Рядом, ближе к окну, стояла стремянка.
— Света давно нет? — Шалимов вздохнул, сон его сразу пропал.
— От Домодедова.
— Электрика разбудила бы или меня…
Он приставил к губам пострадавшего маленькое зеркальце.
— Отъездил! — шепотом сказала Суркова.
— Да-а… — Шалимов заметил, что тыльная часть кисти у него в крови, оглянулся на проводницу. — В тамбуре, видно, зацепил. Дверь у тебя справа по ходу открыта…
— Открыта? — она вздохнула, добавила, словно кому-то назло: — Теперь ищи ветра в поле! Дверь я сама запирала!..
Пассажиры — мужчина и женщина на полках слева — по-прежнему не шевелились. Женщина дышала ровно, чуть посапывая.
— …Следователя бы сейчас!
— Подумаем, — Шалимов поскреб подбородок. — Во сколько он тебя разбудил?
— Три сорок шесть было — по Привалову.
На ходу передали обстоятельную телеграмму:
…В дверь купе стучали металлическим железным ключом, «тройником».
Денисов открыл. В коридоре стоял механик-бригадир поезда, нвп, по железнодорожной терминологии, с нарукавной повязкой. Он держал билет Денисова, выписанный по перевозочному требованию Министерства внутренних дел.
— Извините, что разбудили. Тут у нас… Документ, пожалуйста…
Денисов подал удостоверение инспектора, отпускное.
— Уголовный розыск… — бригадир только мельком заглянул под красную обложку. — Чепе, товарищ лейтенант! Пассажир убит в одиннадцатом купейном. Кто, что — неизвестно… — он словно боялся, что его остановят не выслушав. — Надо меры принимать. Пойдемте, по дороге доскажу.
Пока шли по составу, Шалимов уточнил:
— Об убийстве сообщил старичок с одиннадцатого места, Ратц. Из Хмельницкой области, бывшая Каменец-Подольская, — Шалимов сохранил эту деталь, посчитав ее важной. — Дверь в купе, видно, оставалась всю ночь открытой. Понимаете? На полу в тамбуре тоже кровь.
— А другие соседи по купе?
— Спят.
Денисов не мог сосредоточиться. Через несколько часов после начала отпуска он снова оказывался на месте происшествия.
— Остановок не делали, — сказал он. — Выходит, преступник в поезде…
— Подлец мог выскочить у Вельяминова. Там ограничение скорости.
— Наружные двери смотрели?
— Я и хочу сказать. Тамбурная дверь открыта и поручень в крови, Шалимов на ходу достал платок.
— Какая у вас схема, поезда?
— Четыре первых вагона общие, с пятого плацкартные по восьмой. Потом купейные. Пятнадцатый и шестнадцатый тоже плацкартные.
Композиция была стандартной.
— А ресторан? — поинтересовался Денисов.
— Между восьмым и девятым.
— Первые восемь отпадают — через запертый вагон-ресторан не пройти… В Кашире многие выходят?
— Немного. Почти всем на Каспий.
— Пусть проводники проверят по билетам. Если преступник выпрыгнул, кого-то должны не досчитать.
Денисов начал чувствовать обстановку.
— Что же вы? Так и искали инспектора по воинским билетам?
— А что делать?
Суркова встретила их в тамбуре.
— Людей будить, которые ехали с пострадавшим?
— Они спят? Будить обязательно.
— Не перепугать бы!
Пока бригадир вместе с Сурковой объясняли в купе ситуацию, Денисов прошел в следующий тамбур. Бурое пятно, о котором говорил Шалимов, темнело на полу у самой двери. В углу валялись осколки бутылочного стекла.
«Похоже, что-то разбилось…»
Он прошел в десятый вагон: в тамбуре и в малом коридоре виднелись бурые пятна — следы обуви. В середине вагона следы пропадали.
Денисов вернулся в одиннадцатый — наружная дверь справа по ходу оказалась незапертой, сбоку, на поручне, виднелась кровь. Он выглянул из поезда.
Над нескончаемым полем плыла гряда облаков. Нигде не виднелось ни домов, ни деревьев. Было совсем светло. Странная группа неожиданно промелькнула у насыпи — женщина в макси с букетом, двое мужчин в черных костюмах, в галстуках.
«Кто? Откуда в такую рань?..»
Дверь переходной площадки внезапно скрипнула, показался человечек с голым блестящим черепом, в пижамке. Денисов понял — Ратц. Старичок увидел Денисова, красное пятно на полу, попятился.
«…Если бы знать, — подумал Денисов, — что потребуется инспектору уголовного розыска через час, через год! Приметы промелькнувших мужчин? Ратц? Может, первостепенное сейчас — недоверчивый взгляд проводницы? Буроватый мазок на руке бригадира?»
Денисов вернулся в вагон.
Первым из купе показался мужчина — разрумянившийся после сна, в джинсах, замшевой куртке, наброшенной на голые плечи.
— Надо, значит, надо… — он не задал бригадиру поезда ни одного вопроса: «Почему?», «Зачем?», «С какой стати должен оставить купе?» Мельком оглядел оба конца пустого коридора.
— Сюда, — показал Шалимов. Он нашел два места в разных купе.
— Вещи взять? — спросил мужчина.
Шалимов посмотрел на инспектора.
— Пока не следует, — Денисов подошел ближе.
До осмотра на месте происшествия полагалось оставить все как есть: преступники могли что-то унести, что-то, наоборот, подбросить в купе.
— Не беспокойтесь, — кивнул Шалимов, — за вещами мы проследим.
— А постель?
— Там постлана чистая.
Из купе появилась проводница и следом молодая женщина в очках. Денисов заметил: ей стоило большого труда не броситься опрометью в другой вагон.
Подбирая полы халата, женщина быстро пошла за Сурковой.
— Взгляните… — Шалимов подал Денисову фонарь.
Бригадиру хотелось, чтобы затея со следователем из пассажиров оправдала себя. Поступали же точно таким образом, когда в пути требовался врач!
Денисов шагнул вперед. Лампочка в фонаре мигнула.
Убитому, определил Денисов, было не меньше пятидесяти пяти. Лицо хорошо запоминающееся: коротко подстриженные волосы, широкий лоб, слегка уплощенная спинка носа. Широко расставленные глаза.
Постепенно Денисов представил картину происшедшего и свои первые неотложные действия.
«Удар, по всей вероятности, нанесен, когда потерпевший лежал поверх простыни одетый — в майке и брюках…»
Пиджак и серая в полоску рубашка висели у изголовья, галстука Денисов не увидел. На третьей полке, над трупом, виднелся поставленный косо клетчатый баул, рядом свисали ремни пустого рюкзака.
Ранение в грудь показалось Денисову единственным. Сквозь покрывало он прощупал колено пострадавшего: трупное окоченение еще не наступило.
«У пострадавшего еще хватило сил приподняться, потом он упал головой вперед, согнувшись…»
Денисов оглядел купе — туфли на вытертом коврике, лесенка-стремянка у стола. На столе следы поспешного дорожного пиршества — «Двин», отпитый меньше чем на треть, початая бутылка «Марсалы», выдохшееся шампанское. Пробка от шампанского валялась здесь же, тот, кто открывал, проткнул ее ножом. Под столом Денисов заметил еще пустую бутылку из-под боржоми, обертки от конфет, мятый телеграфный бланк — им пользовались как салфеткой.
Требовался детальный осмотр.
— С собою принесли, — Шалимов кивнул на бутылки, — «Марсала» без штампа вагона-ресторана. А минеральная вода у нас — «Айвазовская».
— Ресторан ночью работал? — спросил Денисов.
— Не положено. Там кто знает!
Постель на нижней полке справа была едва примята: Ратц, похоже, не ложился или, поднявшись, успел аккуратно ее заправить.
— Постели постланы заранее?
— До посадки, — Шалимов достал носовой платок, повертел в руках. — У нас такое правило. Вам тоже застлали?
— Да, спасибо.
Денисов продолжил осмотр. При спущенной шторе картина преступления выглядела ненатуральной. Безжизненные глаза, восковое лицо убитого. Брови шли углом, словно приклеенные. Телесного цвета майка на потерпевшем казалась принадлежностью инсценировки.
— Закройте меня на минутку, — Денисов сделал шаг вперед, выключил фонарь.
Шалимов налег на дверную ручку. Угольно-черная темнота наполнила купе, представления Денисова о пределах мгновенно сместились: стол, стремянка, голое плечо неживого человека. Ничего невозможно было рассмотреть.
— Открывайте!
— Выяснили что-нибудь? — Шалимов ждал немедленного результата.
Денисов не ответил.
— Скорее бы сентябрь, — бригадир переменил тему. — Все едут, все на Каспий, поездов не хватает! А экипировка в дополнительных какая? Вы из территориальников? Я не рассмотрел удостоверение…
— Железнодорожная милиция. С этого вокзала.
— Уважаю, — Шалимов кивнул. — Командировка?
— Отпуск.
Денисов вышел в коридор, закрыл купе. Яркий свет ударил в глаза. Проехали Белопесоцкий. Два моста — старый и новый — на разной высоте пересекали Оку. Главный путь и с ним вагоны астраханского дополнительного скользнули вниз, два других пути, наоборот, потянулись вверх мимо старого блокпоста.
— Кашира! — Шалимов поправил китель, сразу заметно приостановился.
Между клавишами моста показалась желтоватая небыстрая Ока. Приближавшийся берег был усеян бесчисленными лодочками, катерами остановившаяся разноцветная карусель.
— Возьмите под наблюдение поручень… — сказал Денисов.
Шалимов не понял.
— Поручень, испачканный кровью. Чтобы на стоянке следы не могли уничтожить.
— Совсем выскочило из головы! Суркову я поставлю в тамбур. Пусть смотрит!
— Стоянка шесть минут? — Денисов посмотрел на часы.
— Да, дальше, на станции Ожерелье, пятнадцать.
— Сколько до Ожерелья по расписанию?
— Семнадцать минут.
«Каширская опергруппа доедет до Ожерелья, — подумал Денисов. — Итого на осмотр тридцать восемь минут. Немного…»
Мелькнула граница станции. Ржавый звук возник в середине поезда, заскрипели тормозные тяги.
Против окна Денисов неожиданно увидел оперативную группу, русоголовую голубоглазую Наташу Газимагомедову — следователя транспортной прокуратуры. Наташа что-то говорила каширским инспекторам уголовного розыска, уважительно кивавшим в ответ.
Поезд еще двигался. Денисов ощутил напряжение колесных пар, дописывавших последнюю полуокружность.
На миг показались начальник линотделения — бледный, со шрамом на тонком умном лице, пожилая женщина — патологоанатом, а рядом тяжелый, в кителе, казалось готовом ежесекундно лопнуть, Антон Сабодаш, третьего дня направленный из Москвы в командировку.
«Кашира…» — мелькнула надпись по фронтону.
Денисов стоял в коридоре, чтобы не мешать оперативной группе. В купе, как всегда в таких случаях, была суета, и спешка, и вспышки «блица», и потом короткая заминка, перед тем как стоящие ближе инспектора должны взять остывшее тело на руки, чтобы снять с полки.
На станции Ожерелье отправление дополнительного пришлось задержать. Пока упаковывались вещественные доказательства, на вагонах вывесили красные флажки.
Начальник линотделения подошел к Денисову, едва отъехали от Каширы.
— Я мыслю таким образом… С поездом поедете вы и капитан Сабодаш… — он кивнул на Антона, перегородившего коридор. — Я звонил в Москву, там дали «добро».
— О чем говорить?! — Сабодаш всем восьмипудовым телом уже ощущал жару начинающегося утра, поселившуюся в жесткой гофрированной стенке вагона.
— Я с оперативной группой беру перегон. Птичек, возможно, уже нет в клетке…
«Бригадир выразился: «Подлец мог выскочить у Вельяминова», — подумал Денисов. — Начальник линотделения, известный ревнитель ОБХСС, предпочел нейтральное «птички в клетке»…»
— У Вельяминова ограничение скорости, — заметил он.
— Мне говорили, — бледное, неулыбчивое лицо начальника линотделения выглядело маской, но Денисов почувствовал его неуверенность. — Выскочил из поезда — и беги на четыре стороны. Я мыслю: без квалифицированного осмотра перегона не обойтись… Кроме того, в случае неудачи мы успеваем в пути снова перехватить поезд, — начальник линотделения отодвинулся, пропуская женщину-патологоанатома. — Если едем с вами, теряем перегон…
— Товарищ подполковник!.. — позвали из купе.
— Денис! Я полностью в твоем распоряжении… — Антон забыл поздороваться. — Сколько нам отпущено времени?
— До Астрахани?
— Да.
— Тридцать часов.
— Вычесть на сон, на еду. Итого меньше суток… — он достал «Беломор».
Сабодаш курил много — чтобы похудеть.
— И еще я рад, что мы снова вместе.
По коридору сновали инспектора. Денисов увидел всех трех пассажиров, ехавших вместе с убитым, — уснуть им так и не удалось. Начальник линотделения что-то быстро записывал, поочередно обращаясь к свидетелям. Русоголовая, гладко причесанная на пробор, Наташа Газимагомедова присоединилась к нему. Вдвоем они управились быстрее, чем можно было ожидать.
Наташа подошла к Денисову и Антону.
— Никто ничего не знает. Все путешествуют до конца, — она стянула хирургические перчатки, бросила в бумажный пакет. — Лучше, если бы я поехала вместе с вами…
— В чем же дело? — спросил Денисов.
— Вскрытие, морг. Жара какая!..
Денисову стало жаль ее.
— Дверь в купе закрывал Ратц, — Наташа заговорила о другом, — он же, видимо, укладывался последним. Тамбурную дверь Суркова определенно заперла — кому-то понадобилось ее открыть…
Начальник линотделения и ее увлек версией о выпорхнувшем из вагона преступнике.
— Вам придется опросить каждого, кому что-нибудь известно об убитом…
Наташа была ревнителем направления, повсеместно одержавшего верх. Суть его, как заметил еще Сименон, заключалась в том, что всем на месте происшествия должен распоряжаться следователь, а роль сотрудников уголовного розыска ограничивается выполнением его, следователя, поручений.
— Товарищ начальник! — бригадир подошел от служебки. — В тамбуре пятно. Видели?
— Это вы обнаружили? — спросила Наташа.
— Я. Это кровь?
— Мы взяли соскобы, — Газимагомедова с любопытством оглядела бригадира. — С пятном все в порядке.
Они успели проверить реакцию на перекись водорода: мелкоячеистой пены, характерной для ферментов крови, на полу не было.
— Дай-то бог! — он сразу отошел.
Начальник линотделения ждал в дверях купе, теперь там оставались только эксперты и патологоанатом.
— Ранений три. Два в боковую часть грудной клетки, — Наташа заглянула в записи, — но смертельное, по-видимому, одно — в грудь. На полке, между трупом и стенкой купе, обнаружен нож с самовыбрасывающимся лезвием. Что еще? Преступник, скорее всего, касался также баула и рюкзака потерпевшего.
— Рюкзак пуст?
— Да. Составьте протокол осмотра. Бутылки мы изымем.
— А документы? — Денисов ревизовал остающееся от оперативной группы хозяйство. — Личность убитого установлена?
— Профсоюзный билет на имя Голея Николая Алексеевича, двадцатого года рождения, вступал в союз в Кировоградской области до войны.
— Что последняя запись?
— В том-то и дело — дубликат выдан в этом году. В пиджаке аккредитивы. Между прочим, на предъявителя. Блокнот…
— Блокнот?
Наташа показала тонкую книжицу.
— «Праздная жизнь не может быть чистою», — она раскрыла наугад. А. П. Чехов. «Освобождение себя от труда есть преступление…» Все в таком духе. Писарев, Толстой… И один адрес: «Астрахань, 13, Желябова, 39, Плавич». Я дам телеграмму, чтобы допросили.
Из купе показался начальник линотделения.
— В бауле тоже ничего, — он все больше нервничал. — Шорты, плавки… — начальник линотделения посмотрел на часы. — Постарайтесь в купе не наследить. В крайнем случае, в Астрахани можно будет произвести дополнительный осмотр…
Сабодаш огладил китель.
— Все будет в лучшем виде. Вот!
Долгое носовое «вот!» Антона, точнее «уот!», в зависимости от конкретной обстановки можно было перевести по-разному, но оно неизменно обозначало высшую степень его заинтересованности, старания, исполнительской дисциплины.
— Велик участок, где преступник мог выскочить, — начальник линотделения, казалось, больше всего был угнетен именно этим обстоятельством. — За час можно далеко уйти…
— Держите нас в курсе дела, — сказал Денисов, — нам будет важна полная информация.
— Обещаю.
Труп наконец вынесли в коридор, уложили на носилки. Несколько минут в купе еще стрекотала кинокамера. Каширский инспектор пробежал по поезду, показывая проводникам фотографию Голея.
Убитого подняли на руки. Денисову показалось, что грудь несчастного Голея в последний раз высоко взметнулась. Позади хлопнула дверь. В малом тамбуре показался высокий парень в форменной белой куртке с корзиной.
— Понесли! — крикнул в это время начальник линотделения.
Денисов услышал стук. Официант-разносчик ресторана, увидев труп и работников милиции, от неожиданности отпрянул назад, лицо его пожелтело, с секунду он находился в состоянии, близком к обморочному. Денисов направился было к нему, но официант уже взял себя в руки.
— Ничего положительного, — инспектор, пробежавший вдоль состава, передал Денисову профсоюзный билет с фотографией Голея. — Никто его не видел. Удачи!..
Официант-разносчик повернул назад, в десятый вагон. Денисов проводил его глазами: профессиональная полнота, длинные руки, куртка на поясе разорвана.
— Отправляемся! — предупредил Шалимов.
Когда Денисов через минуту выглянул в окно, милицейский «газик» уже разворачивался, включив сигнализацию — тревожную круговерть фиолетово-синего огня над кабиной. Таяла гряда утренних облаков. Несколько машин с надписями «Зерновая» пропускали поезд у переезда. На Северной Вытяжке все пути были забиты поданными на сортировку вагонами.
День только начинался — ясный, обещавший быть бесконечно долгим, трудным, теперь уже известным до мелочей, в котором нельзя ничего изменить.
— Почему стал жертвой именно Голей? Не я, не наши соседи? Такие пассажи дают необыкновенно богатую информацию для размышлений. Я ехал в купе с убитым, Вохмянин Игорь Николаевич, Новосибирск, улица Пархоменко… — румянец, какой бывает после глубокого здорового сна, все еще не сошел с его щек. Под курткой, наброшенной на плечи, чувствовалась не бросающаяся в глаза мускулатура. В руке Вохмянин держал короткую вересковую трубку. — Поэтому я верю в судьбу. Вы нет?
Для работы Шалимов высвободил купе, соседнее с тем, где было совершено преступление. Денисов забросил в ящик под полкой рюкзак, сумку; у Антона не было с собою ничего, кроме плаща и свежих газет.
— Расскажите о себе, — Антон достал «Беломор». — Цель поездки.
Вохмянин помедлил.
— Симпозиум по вопросам гетерогенно-каталитических реакций, точнее, по проблемам гетерогенного катализа в области жидкофазных процессов, — объясняя, он оглаживал холодную вересковую трубку, подносил к глазам, словно желал обнаружить нечто, не замеченное раньше. — Тема, понимаю, вам мало говорит. Гетерогенная система, собственно, — система, состоящая из различных по физическим свойствам или химическому составу частей. Работаю в научно-исследовательском институте заведующим лабораторией. Что еще? Женат. Приводов не имею, под административным надзором не состою.
— Вы вчера приехали в Москву? — Антон прикурил.
— Позавчера, рейс пятьсот шестой.
— Потом?
— Билетов не было, гостиницы тоже. Частично ночевал в вокзале.
— А частично?
— Бродил по Москве… Не представляю, что бы я делал в январе или в декабре.
— Вы знали убитого?
— Никогда до этой поездки.
— Познакомились?
— Позавчера, у кассы, около одиннадцати… — Вохмянин отложил трубку, но тут же взял снова. — Собственно, какое знакомство?
— Что Голей говорил о себе?
— Ничего или почти ничего, — Вохмянин задумался. — В то же время создал впечатление человека много повидавшего.
— Можете уточнить — почему?
— Нет, но в этом трудно ошибиться. Сказал, например, что мог подолгу голодать и это несколько раз спасло ему жизнь… — Вохмянин поправил аккуратно выложенные рукава куртки. — Упомянуто было между прочим, так сказать, одной строкой. Убедительно?
— Пожалуй. Он был на фронте?
— Я счел неудобным справляться.
— Перед посадкой вы тоже видели Голея?
— Он был один. Вскоре началась посадка, мы оказались вместе в купе…
Антон конспектировал.
— …Николай Алексеевич достал шампанское, боржоми. И вот этот ужин…
— Николай Алексеевич?
— Фамилию я узнал от следователя. У меня был коньяк. Сидели минут пятнадцать, не более. Выпили граммов по пятьдесят. Чуть не упустил! Сам он выпил «Марсалы». Вскоре стали готовиться ко сну. Вот все.
За окном бежал пейзаж средней полосы — поля, сохранившиеся кое-где вдоль рек рощи. Прилегающая к Подмосковью индустриальная часть Центра все больше уходила к Тульской области — Узловая, Новомосковск. Впереди были Рязанская, Липецкая.
— За ужином был какой-то разговор? — Антон ладонью вытер пот.
— Даже наверняка. Но о чем? Из тех, что невозможно вспомнить, я не говорю — пересказать.
— Что говорил Голей?
— Набор незначащих фраз. Например? «По вкусу похоже на мадеру, но более сладкое». Это о «Марсале». «Смолистый привкус…»
— А что-нибудь более существенное?
Вохмянин улыбнулся.
— Пустяки… «Почему волнистые попугайчики выводят птенцов зимой? Оказывается, на их родине это разгар лета…» В киоске он купил «Картины современной физики».
— Что-нибудь еще.
— Он говорил о собачках. Это вас тоже не интересует.
— А стержневая тема?
— В разговоре? Я действительно не помню. Разговор случайных попутчиков. Как автомобилист я, по-моему, говорил о машине: баллоны, молдинги, «дворники». Потом вышел из купе.
Антон продолжал разрабатывать вопросы первого круга:
— В коридоре было много пассажиров?
— Большинство сразу же легло спать.
— Где вы были, когда погас свет?
— Против двери. В купе в этот момент никого не было.
— Дальше.
Вохмянин развел руками.
— Утром нас разбудили!
Антон, Вохмянин и Денисов перешли в соседнее купе.
Вохмянин показал на верхнее багажное отделение.
— Мой чемодан.
— Проверьте…
В кожаном с чехлом для ракетки чемодане все оказалось в порядке: сорочки, спортивный костюм, глиняные фигурки — сувениры. На дне лежала папка с блестящей пряжкой с прямоугольной металлической монограммой.
— Все на месте.
Антон спросил:
— Кто ночью закрыл купе?
Это был один из главных вопросов следующего круга.
— Не я, — Вохмянин задумался. — Возможно даже, она оставалась открытой. Вот боковая защелка хлопнула, я слышал.
— Попробуйте все вспомнить. Когда была поставлена стремянка? Ее не могло быть, пока вы сидели за столом.
— Может, Голей?
— Когда вы ложились спать, она стояла?
— Не знаю, — Вохмянин недовольно взглянул на Антона, — не забудьте, что я укладывался в темноте.
Денисов наконец вошел в разговор. Ему так и не удалось представить себе потерпевшего.
— Голей к тому времени уже лежал?
— Да. Женщина, по-моему, тоже была в купе.
— Кто задернул штору?
— Это я хорошо помню: штору опустил Ратц. Его заботило, чтобы в купе было абсолютно темно и душно. Николай Алексеевич говорил про жару, но не смог убедить. На этой почве у них произошла размолвка.
— У Ратца с Голеем?
— Дело еще в том… — Вохмянин расправил чехол для ракетки, вделанный в крышку чемодана. — Ратц и Голей жили или работали в одних и тех же местах на Украине. Забыл название области. Кировоградская? Выяснилось случайно.
День за окном горел совсем ярко.
— Ратц тоже выпил? — сесть в купе было негде. В течение разговора все трое стояли. — Я имею в виду — за ужином… — Денисов показал на столик.
— Полрюмки, не более. Сначала отказался.
— А женщина?
— Она только пригубила.
— Вы сказали, Голей что-то говорил о собачках…
— Он спросил, не видели ли мы пассажира с собачкой. Точно не помню, — опрос начинал его тяготить.
— Какие у потерпевшего были деньги? Вы знаете?
— Случайно знаю, — Вохмянин в который раз заглянул в трубку, но интересного снова не обнаружил. — Николай Алексеевич платил за постель из маленького квадратного кошелька. Там лежали десятирублевки.
— Как велик кошелек?
— Сантиметра четыре на четыре.
— Много купюр?
— Пятнадцать. Он их пересчитал… — Вохмянин поежился. — Страшно подумать! Любой из нас этой ночью мог оказаться на месте Голея.
Они помолчали.
— Где состоится симпозиум? — спросил Денисов.
— Я понадоблюсь? — Вохмянин взглянул на него.
— Вы свидетель: ехали в купе с убитым.
— Какой свидетель: спал как сурок! Не видел, не слышал… — он сунул трубку в карман. — В прошлом году симпозиум проходил на берегу моря. В пансионате Ас-Тархан…
— Последний вопрос, — сказал Денисов. — Можете показать, кто из какого стакана пил? — он кивнул на столик.
— Сейчас… — Вохмянин в первую секунду растерялся. — Я сидел здесь, тут старичок… Это, должно быть, стакан женщины или Голея, — вся посуда по какой-то причине была сдвинута на край. — Не пойму только, как мой стакан оказался у места, где сидел Ратц…
За Михайловом несколько станций миновали без остановок: Боярцево, Голдино — участок был Денисову знаком.
«Впереди Катино, Мшанка. В семь пятьдесят Павелец-1 с тридцатишестиминутной стоянкой…» — из-за этой неспешности Денисов и выбрал для отпуска астраханский дополнительный.
Он принес из служебки расшитую карманами матерчатую «кассу», которой ведала Суркова.
— Проверим по билетам.
Вдвоем с Антоном они отыскали квадраты с соответствующими номерами. Билет Голея имел нумерацию Т № 124324, Вохмянина — Т № 124323. Денисов узнал зеленоватые бланки автоматизированной системы «Экспресс». Вохмянин и Голей покупали билеты в одной кассе. Вохмянин стоял впереди, Голей за ним.
На всякий случай Денисов обследовал остальные квадраты: бланк женщины с десятого места значился под номером Т № 124322. Ратц компостировал билет в пути следования. Другие были куплены позднее.
«Проверить «кассы» во всех вагонах, — пометил Денисов, — найти пассажира, который стоял в очереди непосредственно позади Голея…»
Ратц добавил к рассказу Вохмянина немного.
— …Сидели минут семь, легли спать. Я тоже могу получить вещи? — он словно боялся, что ему откажут.
Антон открыл ящик, поднял небольшой в парусиновом чехле чемодан.
— Проверьте, — предложил Денисов.
Ратц молча посмотрел ему в глаза.
— Там ничего особенного: майка, рубашки, — узкоплечий человек все время сверялся с реакцией собеседника.
— Фамилия Голей вам знакома? Это фамилия убитого.
— Никогда не слыхал… — Ратц развел руками. — Он сказал, что бывал в Каменец-Подольске. Но когда, что? Сам я Нововиленский. Не слыхали?
Разговаривая, они перешли в соседнее купе, к месту происшествия. На Ратца, казалось, это не произвело впечатления, он только мельком поднял глаза к полке, где ехал Голей, и вновь опустил. Глаза у Ратца были голубоватые. Рядом с морщинистым, цвета необожженной глины лицом торчали крупные уши.
— У вас произошла размолвка в пути? — спросил Денисов.
Ратц не спешил с ответом, Денисов уточнил:
— Может, Голей был против шторы?
— Ах это? Да, он был против.
— Почему?
— Не знаю, — старик снова развел руками. — Если в комнате светло или где-то лает собака, мне уже не уснуть. Я и дома все занавешиваю.
— Дверь купе заперли вы?
— Дверь — я, — Ратц кивнул. Он сидел на краю полки, у двери. Когда старик поворачивался, Денисов видел его торчащие острые лопатки.
— Защелку не поднимали?
— Только на запор…
— Почему же дверь оказалась открытой?
— Не знаю, — он подумал. — Может, кто-то открыл?
— Когда вы проснулись, в купе было темно?
— Когда опускают штору — так темно, — рассудительно сказал Ратц.
— Соседи находились в купе?
— Откуда мне знать?
Денисов помолчал.
— Но как в таком случае вы узнали про труп?
Ратц вздрогнул.
— Не знаю, — он отпер чемодан, словно пересчитывая, коснулся каждой вещи. Наверху Денисов увидел большую с глубоким вырезом майку.
— Вы едете один? Чье это?
Ратц поднял слинявшие голубые глаза.
— Мое.
Денисов задал еще несколько вопросов:
— Вы едете по делу?
— Путевку дали, — отойдя от темы, связанной с преступлением, он оживился. — В пансионат. Я сорок шесть лет в системе Облпотребсоюза. Бухгалтер. Пока на пенсию не собираюсь.
— Уснули сразу? — продолжал Денисов.
— Как провалился, в секунду.
— А проснулись?
— Мне показалось… — Ратц подумал, — кто-то вышел из купе… Наверное, так было.
— Сколько минут прошло после того, как вы проснулись, и до того, как разбудили проводницу?
— Минуты три-четыре… — старик помолчал. — Хорошие дни стоят…
Денисов посмотрел на него.
— …Про наш Нововиленский колхоз до войны мно-о-го писали, Нововиленский, рядом — Новоподольский… Не слыхали? Еврейские колхозы…
За окном показался поселок, давший название московскому вокзалу и всему этому направлению дороги, — окрашенные охрой коттеджи, метлы антенн. Вдоль пути на низкой платформе стояли женщины с ведрами вишен. Несколько сотрудников милиции во главе с начальником линотделения Павелец-1 гуськом вышагивали к одиннадцатому вагону.
Антон по-командирски одернул форму, поправил крохотные пшеничные усики.
— Может, у коллег разживусь «Беломором»…
Дополнительный остановился.
Пора было заканчивать разговор, Денисов обернулся к Ратцу.
— Вы видели у потерпевшего деньги?
— Имеете в виду сторублевые купюры?..
Денисову показалось, что он ослышался.
— …Он перекладывал их из баула в пиджак.
— Много?
— Тысяч восемь, — старик достал платок, молча вытер затылок. Неполная банковская упаковка.
— И ваши соседи видели?
— Женщина стояла в дверях… Не знаю…
Денисов подумал.
— А кошелек у потерпевшего был? Когда платили за постели…
— Кошелька, по-моему, не было. Я больше не нужен?
Заметив, что Денисов освободился, начальник линотделения Павелец-1 постучал по стеклу.
— Что для передачи в Москву? Привет… — они поздоровались.
— При потерпевшем была крупная сумма, — Денисов мысленно искал ей объяснение.
— В аккредитивах?
— Свидетель видел сторублевые купюры. Не менее восьмидесяти…
— Восемь тысяч?!
Разъясняя, Денисов в окне увидел Ратца — он покупал вишню. Навстречу старику, откинув на плечи замшевую куртку, от станции шел Вохмянин. Поравнявшись, недавние соседи по купе церемонно раскланялись.
…Сразу после Павельца в отведенном Денисову и Сабодашу купе появился электромеханик — в куртке, с чемоданчиком.
— Распределительный щит смотреть будете?
— Доброе утро, — Сабодаш уже отдувался, хотя особой жары все еще не было, а рядом с дверями даже ощущался ветерок. — Будем свободны через несколько минут.
С Денисовым, с понятыми Антон заканчивал протокол осмотра, о котором предупреждала Газимагомедова.
— Тогда я пошел! — электромеханик, похоже, был с гонорком. — В пятом тоже пассажиры ждут!
— И там света нет? — спросил Денисов.
— Генератор не возбуждается.
— Причина известна?
— Может, предохранители полетели или карданный привод… — электрик показал негнущуюся, прямую как доска спину. — Может, и вовсе ремень потеряли…
Уходя, он все же аккуратно прикрыл за собою дверь.
Денисов поднялся.
— Встретимся за завтраком…
Сабодаш поправил лежавший перед ним на газетном листе нож. Обнаруженный рядом с трупом, длинный, с самовыбрасывающимся блестящим лезвием, нож следовало ближайшим поездом переслать Газимагомедовой.
— Договорились. Закончу протокол и приду.
В служебном купе Денисова уже ждали. Суркова успела освободить место у группового щита, там возился электромеханик. Вагон был венгерской постройки — на стене, примыкавшей к туалетной комнате, рядами белели изоляторы.
Шалимов стоял у окна.
— Пробки? — поинтересовался Денисов.
— Хотел сам исправить, да только время потерял, — на Шалимове были очки в тонкой металлической оправе, придававшие лицу вид сугубо канцелярский. — Остарел, что ли? Повреждения не нашел.
— И часто так со светом?
Электромеханик промолчал, ответил Шалимов:
— С этой двадцать восьмой секцией вечно беда, — он снял очки, завернул в бархатную тряпочку.
Электромеханик внимательно оглядел каждый предохранитель, вытер платком руки, повернулся к бригадиру.
— Все целы. Монтажные провода придется проверить… — он поднял чемодан. — С обратной стороны щита. Туалет свободен?
Все потянулись за ним.
В туалетной комнате электрик подошел к боковой стенке, молча потянул на себя вешалку с полотенцем. Незакрепленная часть панели, прилегающая к служебному купе, отъехала в сторону, открылась тыльная поверхность группового щита, окрашенная в черный цвет, с красными отметками на контактах.
Электрик присвистнул:
— Короткое замыкание!.. Видите?
Массивная металлическая пластина была наброшена сверху на панели управления. Сделано это было весьма ловко: автономная система электропитания, включая генератор и щелочные батареи, оказалась выведенной из строя полностью.
— Вот это номер! — Шалимов достал тряпочку с очками. — Кому же это потребовалось? — очки он так и не надел. — Насчет поломки щита, наверное, будете протокол составлять?
— Пластину придется изъять.
— Обида! Знать заранее — все бросил, здесь бы дежурил. А то сведения готовил, разводил писанину… — бригадир посмотрел на электрика. — Пропади она совсем. Только называются сведения, а в Кашире никто и не выходит!
— Так вы и не отчитываетесь в Кашире, — электрик снова полез к щиту.
— Ну, в Ожерелье! Какая разница?
— Напомните проводникам, пусть проверят — может, в каком-то вагоне исчез пассажир… — Денисов вспомнил начальника каширского линотделения, его версию.
— Говорил уже! — бригадир махнул рукой. — Только многие спят. У нас какой поезд? Легли, считай, утром. До вечера будут отсыпаться.
— С собакой никто в поезд не садился?
— Не видел, — Шалимов посмотрел на часы. — Скоро Топилы. Завтракать идете?
— Надо проверить кассы. Кто покупал билеты вместе с убитым? Вот номер бланка, — Денисов вырвал из блокнота лист. — Потребуется ваша помощь.
Он тоже взглянул на часы.
«Восемь сорок четыре. Пять часов прошло…»
За окном показались Топилы: сотен пять одинаковых двускатных крыш вразброс, сады, антрацитово-черная земля. За штакетником виднелись заросшие травой прогоны. Под насыпью лежало стадо, бородатый пастух, запрокинув голову, пил из бутылки молоко.
В дополнительном наступил «час умывания». В коридорах все чаще попадались пассажиры.
Денисов осмотрел «кассы» в последних вагонах. Большинство билетов были самопечатными: аккуратные пригласительные билеты в поездку, четкие ряды цифр. Автоматизированная система связывала кассиров с вычислительным комплексом, электронный мозг подбирал места, подсчитывал. Кассирам оставалось вставить пронумерованный бланк в пишущую машинку, нажать клавишу.
Пассажир, бравший билет после Голея, получил бланк «Т № 124325», следующий — «Т № 124326»…
Денисов находился в четырнадцатом, когда поездное радио объявило: «Товарищ Денисов, зайдите к бригадиру поезда».
— Вас, — полусонная проводница четырнадцатого тряхнула головой. Надо же! Первая ночь, когда из Москвы отправляемся, всегда кажется за две. Никогда не привыкну… — пока Денисов смотрел «кассу», проводница несколько раз засыпала.
«Да, свидетелей в ночном поезде найти трудно…» — уходя подумал Денисов.
В своем бригадирском, на одного человека, купе Шалимов был не один. Увидев Денисова, он кивнул на сидевшего против него прямого как палка, худого человека с бородой клином и узловатыми красными морщинами. Человек словно пролежал ночь лицом вниз на связке канатов.
— Я почему вызвал?! Вот у них… — Шалимов надел очки.
На столике лежал зеленоватый бланк. Денисов прочитал: «Т № 124325…»
— Понимаете? — Шалимов незаметно подмигнул. — Короче: проездные документы до конечного пункта…
Пассажир не без интереса наблюдал за ним:
— Другие, безусловно, едут до Троекурова…
Бригадир растерялся:
— Почему до Троекурова?! И до Астрахани…
— Вы серьезно?! — спросил пассажир.
Денисов показал визитную карточку. Обычно было нетрудно решить: кому следовало представиться по форме — с удостоверением и кого могла удовлетворить визитка и даже способствовать разговору.
— «Инспектёр де инструксьон криминель Денисов…» — прочитал бородатый, карточка была на двух языках. — Очень приятно. Шпак… Еду в этом вагоне, — он достал паспорт. — Чем могу быть полезен?
Паспорт был в кожаной обложке. Полистав, Денисов вернул его бородатому.
— Вы из Кагана?
— Да, там я живу. Под Бухарой. Любопытные места.
— Это есть.
Денисову пришлось два дня провести в командировке в Бухарской области, в Гиждуване. Ничего особо примечательного в самом Гиждуване он не нашел, но Бухара запомнилась, а в ней Бала-Хауз, ансамбль — водоем, минарет и мечеть.
— Любопытные? А что там? — Шалимов заинтересовался.
Шпак пожал плечами.
— В самом Кагане ничего, — узловатые морщины на его лице были красными, а глаза и борода одинакового пронзительно-серого цвета. — Раньше охота была, фазаны…
— Через Бейнеу, Кунград в Астрахань не ближе? — спросил Денисов.
— Привыкли уже через столицу ездить.
— Ваша профессия?
— Инженер по фармацевтическому оборудованию.
— Надолго в Астрахань?
— В отпуск, — Шпак словно еще больше выпрямился.
Со взаимными представлениями было покончено.
— Билет компостировали на вокзале? — Денисова все больше интересовал Шпак.
— Позавчера. В первой половине дня.
— Очередь была большая?
— По московским меркам, может, и ничтожна, но для Кагана… — Шпак пожал плечами.
— Кто стоял впереди вас? Мужчина, женщина?
— Мужчина. Я предупреждал его, когда отходил пить воду. По-моему, в очках… — Шпак коснулся оконечности бороды. — Лица не рассмотрел. Он что-то держал в руке.
— Может, баул?
— Не помню. Это имеет отношение к преступлению?
— Вы уже знаете?
— Весь поезд в курсе дела.
Денисов показал на бланк, лежавший перед Шалимовым.
— Вы стояли позади убитого.
Шпак несколько секунд молчал.
— По-моему, он с кем-то разговаривал.
— С кем?
— Не помню. Речь шла о гостинице, — Шпак спрятал паспорт в карман, аккуратно пригладил снаружи. — Нашему брату, транзитному, с гостиницей туго. Но пострадавший, между прочим, устроился… Об этом они говорили.
— Это все?
— Да.
Шалимов составил очередную телеграмму о наличии свободных мест, спрятал в планшет.
«Негусто, — подумал Денисов, — хотя какой-то пробел, безусловно, заполнен».
Он спросил еще:
— Вы не видели пассажира с собакой?
— В поезде?
— Или во время посадки…
Шпак задумался.
— В поезде — нет. А на перроне… — он сидел, по-прежнему неестественно выправив спину и шею. — Кого-то держали, кто-то побежал звонить в милицию. Толпа возбужденных людей… Спрашиваю: «В чем дело?» Оказывается, пассажир пнул собаку, его задержали.
— Где это случилось?
— Недалеко от багажного двора.
— Перед отправлением?
— Около часа ночи. Имеет ли это отношение к вашему вопросу? — Шпак повел серыми пронзительными глазами. — Сцена, между прочим, прехарактернейшая. У животного нашлись десятки защитников. И это на вокзале, где ни у кого ни секунды свободного времени! Интересно, собрались бы все эти люди, если бы хулиган пнул вас или меня? Или оскорбил бы женщину?
Когда Денисов вместе с Шалимовым пришел в вагон-ресторан, там уже были люди. Вовсю шла торговля водой — второй салон был весь заставлен ящиками с «Айвазовской». Вагон-ресторан был новый — с холодильником для ликеров в буфете, отделанном серым пластиком, с легкими занавесками, наполненными ветром.
Сабодаш за столиком разговаривал с женщиной в очках, которую Денисов видел у места происшествия. Теперь на ней была серебристая кофточка с короткими рукавами, расклешенные брюки.
— Ну, я пойду, — бригадир взял бутылку кефира, пошел к двери. Милости прошу, когда надо.
— Не забудьте про объявление по радио…
— Все сделаю. «Пассажиров, проходивших ночью через одиннадцатый вагон, приглашают к бригадиру поезда…»
Денисов подошел к столику, Антон подвинул ему стул, представил:
— Денисов, инспектор. Марина.
Женщина не узнала его, взглянула внимательно-запоминающе.
— Ужасный сон! Честное слово… — она чувствовала себя неважно, за массивной оправой Денисов заметил круги.
Заказ у Денисова принял директор вагона-ресторана, он же буфетчик, с печальными глазами, двумя рядами золотых зубов и короткой челюстью.
— Есть почки, гуляш… — он натянуто улыбнулся. — Редко принимаем у себя сотрудников столичной транспортной милиции… Прямо беда…
— Здравствуйте! — Денисов видел его впервые. — Пожалуйста, почки. Творог есть?
— Сметана очень свежая… Творога нет. Мне обо всем известно: дикий случай! Нет слов!
— Тогда сметаны. И чай. Хлеба три кусочка…
Заказ директор передал официантке, сам занял место за буфетом.
— Пробки починили? — Антон не знал про распределительный щит.
— Порядок.
Сабодаш пододвинул блокнот, в котором делал записи.
— Посмотри пока.
Денисов пробежал глазами конспект.
«Не знает», «не помнит»… — заметил Денисов.
Официантка поставила перед Денисовым стакан со сметаной, хлеб.
Марина продолжала прерванный разговор с Антоном:
— …Выезжаем обычно по пятницам. С детьми, с мужьями, с мангалами. «Москвичи», «Жигули», «Запорожцы» — целый кортеж… — они говорили о чем-то, не имевшем отношения к сто шестьдесят восьмому дополнительному, к Голею.
Денисов позавидовал Антону: сам он, приступая к расследованию, уже не мог думать ни о чем постороннем.
— …В Сумах в это время столпотворение: пыль, автобусы, — она словно видела жаркие улицы, заполненные людьми тротуары родного города. — Негде яблоку упасть… А у нас, на реке, зелень, кузнечики стрекочут!..
Наискосок, через два столика, спиной к двери сидел Ратц. Денисов увидел голый стариковский череп, узкие плечи подростка. Старик безвкусно жевал.
Дальше, к выходу, Вохмянин в ожидании официантки листал журналы.
— Раскладываем палатки, мешки… — Марина сожалела о чем-то, окапываемся на случай дождя. И вот уже дети бегут за хворостом, собаки лают, трещит костер. А мы: кто моет овощи, кто с шашлыками… На закате мужики удят, мы кормим детей, собираемся к костру. Иногда до утра сидим. В институте завидовали нашей компании…
У буфета появился официант-разносчик, верзила, которого Денисов видел утром в малом тамбуре, когда выносили труп. Парень что-то сказал директору-буфетчику, прошел в раздаточную. Вскоре он показался с корзиной, полной поездной снеди. Директор на ходу сунул ему в куртку накладную.
— …Так чудесно, честное слово! Песня есть… — Антон был из Бийска, там же, перед тем как поступить на истфак, закончил курс вечернего Алтайского политехнического. — «Где свиданья назначали у рябины, где тайком курили в балке у реки…» Ничего особенного! Ни автора не знаю, ни названия… — он покатал хлебную горошину. — И ничего похожего не было! И свиданий не назначали, и курить начал уже после армии. Никаких рябин, только секция тяжелой атлетики… — Антон улыбнулся. — А собираемся вместе бывшие однокурсники — и лучше песни нет!
— Прекрасно понимаю!
Денисов подождал, пока они отойдут от воспоминаний.
— Что Голей имел против собак? Что вы запомнили?
Марина вспыхнула, поправила очки.
— По-моему, он интересовался, не видели ли мы в поезде собаки. Мне было плохо слышно: я стояла в коридоре.
Денисов предпочел уточнить:
— В коридоре? Значит, было два разговора?
— Реплика и продолжение. Несколько слов.
— Но собакой интересовался Голей?
— Да, он начал разговор… — Марина подозвала официантку.
— Убийца принимал в расчет, что пассажиры большую часть ночи провели на ногах… — вздохнул Антон, когда Марина вышла. — Свидетели мало что запомнят.
Ратц за своим столиком тоже расплатился с официанткой.
Денисов поднялся, подошел к директору-буфетчику.
— У меня просьба…
— Я слушаю вас, — директор нервничал.
— Кто-то, возможно, попытается разменять сторублевые купюры. Надо поставить нас в известность.
— Уже разменяли, — он поскучнел. — Перед завтраком. Две штуки.
— Не запомнили менявшего?
— Тот пассажир…
Денисов встал боком к стойке, теперь он мог, не привлекая внимания, обозревать салон.
— Видите? В куртке, у двери. Занят чтением!
В ожидании официантки спокойно листал журнал Вохмянин.
— А как быть с купюрами? — директор поколебался. — Выручку сдать?
— Пока отложите.
В окне плыли невысокие увалы. Железнодорожный путь ненадолго нырнул в ложбину и вынырнул у маленького домика, рядом со стогами. Через секунду-другую показался высокий недостроенный забор, гора силикатного кирпича. По другую сторону вагона-ресторана маячила церквушка-пятиглавка.
Приближался населенный пункт. К платформе со всех сторон уже спешили с ведерками, с сетками, полными яблок. Дополнительный замедлил ход. У газетного киоска на перроне быстро выстраивалась очередь.
Из вагона-ресторана Денисов и Сабодаш возвращались по платформе. При виде незнакомого капитана милиции продавцы яблок незаметно перекочевали к дальним вагонам.
— Марина видела свои вещи? — спросил Денисов.
— Все в порядке. Сумка итальянская, две сберкнижки. Кольца, меховая шляпа из нутрии…
— Из нутрии?
— Болотный бобр, — Антон блеснул познаниями скорняка. — Мех выделан без ости, золотистый… А что электромеханик?
Денисов пересказал разговор в служебном купе.
— По-видимому, за Голеем охотились, — кратко подытожил Антон. — Да оно и видно: предварительно вывели из строя автономную систему электроснабжения… Все-таки восемь тысяч… Выждали момент, отодвинули стенку со стороны туалета… Вещи, аккредитивы не взяли. Только наличные…
За невысоким забором бурлил привокзальный базар. Флегматичный дежурный что-то объяснял двум молодым женщинам-пассажиркам. Рядом с багажными весами уже знакомый официант-разносчик разговаривал с мужчинами из местных.
Денисов и Антон поравнялись с газетным киоском.
— Местная газета!.. Я сейчас, — Антон отошел. Очередь разомкнулась, сама втянула его к окошку.
Денисов прошел дальше. Суркова, проводница, прошла мимо с кульком дымящихся картофелин.
— Парня этого давно знаете? — Денисов показал на все еще стоявшего у весов официанта-разносчика.
Суркова оглянулась.
— Феликса? Несколько раз с нами ездил. А что?
Суркова, за ней Денисов поднялись в тамбур. Пятно, которое Шалимов в темноте принял за кровь, затерлось, хотя кое-где, вглядевшись, можно было еще обнаружить расплывчатые очертания.
Антон появился перед самым отправлением, вместе с бригадиром. За ним шла незнакомая женщина, похожая на жужелицу — с тонкой талией, длинным телом и большой головой без шеи.
Сабодаш на ходу что-то записал себе в блокнот, Шалимов пояснил, кивнув в сторону похожей на жужелицу пассажирки:
— Билет они покупали за бородатым из девятого вагона. Т № 124326! Я расспросил их предварительно. Очередь на вокзале была солидная. Людей впереди себя у кассы не помнят…
На горизонте снова плыли дома — двухэтажный раймаг, школа. У самого вагона, почти рядом со шпалами, возник передний план — хозяйство монтера пути, сухая ботва.
Сабодаш прилег на полку — огромный, он будто влез в сидячую ванну, подогнул ноги. Через минуту Антон спал.
Денисов смотрел на убегающий поселок. Дополнительный не остановился, отсалютовал протяжным гудком двухэтажному раймагу, велосипедам у парикмахерской.
Он снова вынул вещи пострадавшего. Одежда добротная, куплена не вчера; возможно, ее редко надевали: хлопчатобумажные сорочки, шерстяной тренировочный костюм, японская куртка. И рядом книга — «Картины современной физики» Г. Линдера, новая, с неразрезанными страницами.
«Все свое везу с собой…» — подумал Денисов.
Полупустой рюкзак лежал отдельно. Наташа Газимагомедова и каширские инспектора осмотрели вещи со скрупулезной тщательностью. Денисову ничего не осталось: пакет с эмблемой международной выставки станков — фреза и шестеренка на нежно-желтом лимонно-цыплячьем поле, цыганская игла в клапане рюкзака. Даже кошелька с десятирублевками, о котором говорил Вохмянин, не оказалось.
На фотографии с профсоюзного билета Голей выглядел так же приметно: тонкая пластинка носа, шире обычного расставленные глаза — из тех лиц, что кажутся спокойными, с сильно развитым боковым зрением.
«Где его паспорт? Как Голей предполагал снять деньги с аккредитивов? — аккредитивы, два по пятьсот рублей, один на тысячу, были выписаны за неделю до поездки. — С учетом восьми тысяч, которые видел Ратц, получается немало… Какие ему предстояли траты? Кто он?»
Записная книжка Голея не содержала ответа ни на один из вопросов. Денисов снова перелистал ее.
Записи были единой тематической направленности. Пострадавший собрал высказывания о труде, тунеядстве, нерадивости — подборка могла сделать честь образцовому следственному изолятору.
Только на последней странице карандашом был вписан адрес: «Астрахань, ул. Желябова… Плавич».
Тонкая ниточка, которая могла помочь.
Денисов сложил все в баул, сунул пакет с обнаруженным в купе незаполненным телеграфным бланком. Сквозь хлорвиниловую пленку были видны жирные мазки, индекс вокзального почтового отделения и три цифры, выведенные, по-видимому, тем же карандашом — 342.
«…Можно подвести первые итоги, — подумал он. — Преступник либо находился в купе, либо знал, что сможет ночью проникнуть в него. Во втором случае кто-то должен был изнутри открыть ему дверь, — Денисов поднялся к окну. — Выходит, Голей с начала поездки находился в руках злоумышленника? Того, кто потом открыл дверную защелку?»
Поезд шел по кривой. Выглянув из окна, Денисов увидел справа и слева крайние вагоны дополнительного.
«…Но кто из троих? Ратц? Вохмянин? Марина?»
Антон проснулся внезапно, полез за «Беломором».
— Странная вещь — психология свидетельских показаний, — Антона беспокоили те же проклятые вопросы. — Голей при всех платил за постель, но, кроме Вохмянина, никто не зафиксировал это в памяти. Сторублевки видит только Ратц… Даже реплики о собаках каждый воспроизводит по-разному!.. К этому есть прелюбопытнейшая иллюстрация. Может, слышал? Будучи стариком, Понтий Пилат встретил друга далеких лет, когда был прокуратором Иудеи…
Антону чаще требовались короткие передышки, он прикурил, несколько раз подряд затянулся.
— …Пилат вспомнил, каких сил стоила хлопотливая должность, какие вопросы приходилось решать… Администрация, суд, — Антон чувствовал себя лучше после сна. — Кажется, вот-вот бывший прокуратор вспомнит о Христе, но разговор все время уходит в сторону. По крайней мере, так свидетельствует Анатоль Франс… Друг Пилата вспоминает танцовщицу, в которую был влюблен. «Потом она последовала за чудотворцем Иисусом Назареем, его распяли за какое-то преступление…» Помнишь этот случай? Пилат силится вспомнить и не может. «Назарей Иисус? Мне ничего не говорит это имя!..» Точно подмечено, согласен? — Антон подтянул к себе лежавшую на столике газету.
«…С Антоном спокойно в последних электричках, — подумал Денисов, ночью, в безлюдных парках прибытия поездов, на перегонах. Сабодаш не оставит в беде. Боится Антон разве только начальства, и поэтому в его дежурство оно всегда приезжает… — Денисов вздохнул. — Историк по образованию, Антон тяготеет к ассоциативным представлениям. Однако регулярную лямку вокзального инспектора-розыскника Антон тянул недолго и надежд на него сейчас мало…»
Почувствовав взгляд, Антон поднял голову:
— Читал? «Стопятидесятилетие восстания хитай-кипчаков»…
Название газетной статьи ни о чем не говорило Денисову.
— …В правление эмира Хайдара. Между прочим, тема моей дипломной. Интереснейшая эпоха…
«А что ты сам, Денисов? — он снова поднялся к окну. — Какая на тебя надежда? Завод координатно-расточных станков. Северный флот. Потом милиция. Три года на вокзале. Учеба на юрфаке заочно, еще, правда, дружба с корифеями МУРа — с Кристининым и Горбуновым. А в общем, обольщаться не приходится…»
Впрочем, коллектив транспортной милиции на юбилейном «Голубом огоньке» уголовного розыска в Ленинграде представляли двое — генерал Холодилин и он, Денисов.
Вошел Шалимов; бригадир был без очков, по-домашнему, в розовой тенниске.
— Станция Заново, — объявил он бодро, — девять часов пятьдесят минут московского. Остановки не имеем. Кстати, с Занова значимся не сто шестьдесят седьмым, а сто шестьдесят восьмым.
Дополнительный незаметно повернул на восток.
— Пора передать объявление, — Антон отложил статью про хитай-кипчаков. — Может, кто-то видел или знает…
— Не рано? Десяти еще нет. Новость у меня, — Шалимов выглянул в коридор. — Пятых! Галя! Иди сюда!
Проводница, голоногая, в кожаной юбочке, ростом не ниже Антона, шагнула в купе.
— Такое дело, — он перевел дух, — у нее в тринадцатом вагоне пассажир пропал.
«Вот оно!» Денисову вспомнилось бледное со следами войны лицо каширского линотделения.
Проводница потупилась.
— Почему вы раньше не проверили? — Антон закурил в сердцах. — Это ведь важно! Уот!
— Взяла у них билеты на посадке, — голос у Пятых оказался густой. Место двадцать третье, восьмое купе… Я всегда на посадке беру. Ночь и вообще, — она огладила волнистые края юбки. — Утром пошла с чаем — купе закрыто. Думала, они в ресторане…
Антон удивился:
— Они?
— Ну этот пассажир!
— Так.
— А их нет.
Шалимов оглянулся на Денисова. Он еще раньше понял, что лейтенант в штатском и капитан в милицейской форме, едущие с поездом, специализируются, так сказать, по разным ведомствам.
— С соседями по купе разговаривали? — спросил Денисов.
— Они одни ехали.
— Купе и сейчас закрыто?
— Мы открыли… Потом опять заперли… Портфельчик их на месте.
— Можете описать приметы? Молодой? В чем одет?
— Не молодой, — Пятых подумала: — Трохи пожила людына! Может, придет? — она поправила прическу. — Бывает, возьмут билеты в разные вагоны, а едут где-нибудь в одном…
Перед Мичуринском поезд то и дело останавливался: Раненбург, Богоявленск, Хоботово.
На одной из станций к вагону подошел вихрастый парнишка-милиционер. При виде Сабодаша козырнул.
— Ничего к нам не будет, товарищ капитан?
— Пока нет.
— Телеграмму дали — встречать сто шестьдесят восьмой, — парнишка хотел быть чем-нибудь полезным.
— Как нынче с яблоками? — перевел разговор Антон.
— С яблоками? — он даже задохнулся, обретя под ногами знакомую почву. — Вам действительно интересно? Такое делается… Старики не помнят! — он развел руками. — Кипят сады!
Сразу за багажным двором виднелись деревья. Яблоки были большие и красные, как на детских рисунках. Тяжелые ветви подпирали рогатины.
— …Ешь — не хочу… Не переломало бы деревья!
Когда поезд двинулся, милиционер пошел рядом с вагоном.
— Заезжайте на обратном пути!.. Год, что ли, такой? Одно слово: кипят сады!
Денисов не запомнил станцию, но городок остался в памяти; по вертикали его разрезала старинная каланча, с аттиковым этажом, с флажком на мачте.
У дозорной площадки кружили ласточки, и за Богоявленском в согласии с приметой плотной пеленой ненадолго обнесло небо. Духота усилилась, покрапал горячий дождь.
— Товарищи пассажиры! — врубился динамик. Шалимов счел возможным наконец передать составленное Денисовым объявление. — Механик-бригадир убедительно просит зайти пассажиров, которые вчера после отправления проходили по составу через вагон номер одиннадцать… — в этом месте Шалимов откашлялся, добавил от себя: — Кто хоть что-нибудь знает про этот дикий случай… Большая просьба, товарищи, и наш с вами гражданский долг… Передача не закончена. Пассажир, едущий в вагоне тринадцать, место двадцать третье, — Шалимов непосредственно обращался к человеку, о котором сообщила проводница, — прошу срочно зайти в свое купе. Повторяю…
Объявление бригадир прочитал дважды и перед Мичуринском повторил.
Антон повеселел.
— Дело будет…
Астраханский наконец набрал скорость. За Хоботовом стали появляться короткие платформы пригородных поездов — дополнительный проследовал их не останавливаясь.
Денисов посмотрел на часы: «Одиннадцать часов пятнадцать минут».
Мичуринск угадывался в веере путей, за катившими по обе стороны дополнительного контейнеровозами, спиртными и кислотными цистернами, хопперами, в продолжавших мелькать названиях посадочных площадок — Новое депо, Кочетовка.
Инструкция могла ждать в Мичуринске.
— А может, преступление раскрыто, только мы ничего не знаем? Незаметно для себя Антон тоже склонялся к такому варианту. Представляешь? Я домой, а ты дальше, в отпуск…
Антон достал «Беломор».
— Как вчера посадка была? Тебя провожали?
— Зачем? — Денисов показал на полку, под которой лежал рюкзак. — Да и поздно отправлялись…
В начале третьего, на переломе ночи, с опозданием прибыл почтово-багажный. Его приняли на третий путь, из чего Денисов и все носильщики заключили, что посадка на астраханский дополнительный начнется с пятой платформы, не с четвертой, как думает большинство. А на четвертой окажется нерабочая сторона состава.
Носильщики погнали тележки назад, молчало радио. Под Дубниковским мостом низко, над самыми путями, горели красные огни, дальше по горловине виднелись разбросанные в видимом беспорядке синие и все виды сигнальных белых — лунно-белые, прозрачно-белые, молочно-белые. Ничего не происходило на вокзале и на всем железнодорожном узле. Когда Денисов ненадолго забежал в отдел, чтобы проститься, телетайп деловито выстукивал: «…Направить делегатов на конференцию первого райсовета «Динамо»…»
Денисов заглянул в папку «Для оперативного использования» — все-таки путь пролегал по его же участку обслуживания, перечитал на всякий случай: «…Мостовой М. З. (Стоппер), будучи вызванным на беседу инспектором по особо важным делам, после свидания с женой заявил: ввиду изменившихся обстоятельств он решил не дополнять ранее данные им на предварительном следствии показания. О всех выявленных связях Мостового-Стоппера прошу срочно сообщить… приметы…»
Он вздохнул, вышел на платформу.
Темное пятно в горловине станции появилось незаметно. Чуть слышно стали подрагивать рельсы, дежурная по вокзалу подтянулась к справочной в начале перрона. Дополнительный подавали на посадку, он был совсем рядом, между блокпостом и технической библиотекой — скрытый от глаз торцевой стенкой последнего, шестнадцатого вагона.
Прошли мимо коллеги, работавшие в ночную смену, и с ними Апай-Саар, младший инспектор, подшефный Денисова.
— Привет, патрон, — Апай-Саар, в переводе с тувинского «козленок», махнул рукой. — Счастливо отдохнуть!
— Удачи!
Денисов знал, как это бывает, когда провожаешь других, — теперь он уезжал сам.
До стрелки оставалось несколько десятков метров. Три хвостовых огня астраханского все еще терялись в панораме других, разбросанных в горловине станции.
Наконец — негромкий стук! Вагон, шедший впереди, пересек стрелку…
На кривой астраханский дополнительный открылся внезапно и сразу весь. В тамбурах замелькали фонари проводников. Вспыхнул свет. Вагон за вагоном, равномерно потряхивая, весело катил к вокзалу.
— Граждане пассажиры!..
Но и без объявления было ясно. Мирное войско с чемоданами, с детьми с четвертой платформы устремилось на пятую. В сутолоке Денисова несильно задели зачехленным остовом разборной байдарки, какой-то пассажир, чтобы упростить задачу, попробовал открыть дверь с нерабочей стороны состава, она не поддалась, через минуту попытку повторил еще кто-то, груженный рюкзаками и сетками. Последний, кого увидел Денисов, был невозмутимый Апай-Саар с раскрытым блокнотом и карандашом, читающий мораль кому-то, успевшему просунуть сумку в одно из окон.
Порядок на посадке постепенно налаживался. Перронное радио щелкнуло в последний раз:
— …Администрация вокзала приносит извинения в связи с допущенным опозданием… Счастливого вам пути!
— Мичуринск!..
Знакомое мрачноватое здание возникло неожиданно посреди залитой солнцем платформы. С торца его были тоже пути — там шла посадка на пригородный.
Яростно скрипнули тормоза, загремело перронное радио.
— Штоянка… — дикторша словно перекатывала во рту что-то горячее. Денисов разобрал два последних слова: — Опожданием… шокращена…
Мимо бюста великого садовода Денисов пробежал в вокзал. Дежурный располагался в первом этаже мрачноватого здания, против парикмахерской. И на этот раз удушающий запах шипра наполнял помещение.
— Оперативная группа? С поезда? — молодой незнакомый лейтенант, моложе Денисова, с выгоревшими напрочь ресницами, черным от загара лицом, был наготове.
— Телеграмма!
В конверте лежала свернутая вдвое узкая полоска бумаги. Денисов нетерпеливо развернул: «…Смерть Голея последовала результате повреждения области сердца режущим предметом односторонней заточкой клинка шириной уровне погружения одного сантиметра длиной не менее семи тчк примите меры розыска…»
Это была ориентировка «Всем, всем», отправленная после вскрытия трупа.
Дежурный уже подавал трубку.
— С Москвой говорить будете?
В Москве, в старом, не подвергавшемся реконструкции крыле вокзала, долго не отвечали. Наконец послышался знакомый голос:
— Слушаю.
«Апай-Саар…»
— Денисов.
— Привет!
— Ты тоже занимаешься убийством в астраханском? — он не стал никого звать к телефону: каждая секунда была на учете. Кроме того, ему как раз и был нужен этот маленький невозмутимый инспектор.
— Подняли в шесть. Можно считать, занимаюсь, — сказал Апай-Саар.
— Пострадавший — москвич?
— Голей? Иногородний. Прописанным в Москве не значится.
— По Кировограду?
— Тоже нет.
— Гостиницы проверяли?
— Все делается.
— Осмотр перегона дал результаты?
— Пока нет. Что у вас?
— Пассажир пропал ночью… Из тринадцатого вагона. Я послал сообщение, приметы.
— Вот это новость!
— Ш-шештого пути… — донеслось с перрона. — Отправляется…
Денисов заторопился.
— Кроме того, потерпевший прямо-таки настойчиво искал пассажира с собакой… Надо проверить! На багажном дворе около часа ночи произошел инцидент: кто-то ударил собаку. Вызвали постового… Кому что известно?
Было слышно, как там, в Москве, кто-то щелкнул зажигалкой.
— Вы же сами были на посадке!
— В качестве пассажира… Что я видел! Обязательно проверь…
Дежурный с выгоревшими ресницами тревожно встал у окна. Перронное радио молчало. Сколько прошло после объявления дикторши: минута? три?
— Теперь главное: ты кого-то записал на платформе… — закончить он не успел.
— Отправился! — тонко, почти фальцетом крикнул дежурный. — Пошел! Быстрее!
— Телеграфируй по ходу астраханского. Сейчас каждая мелочь…
Девушка-сержант, которую Денисов сразу не заметил, настежь открыла дверь — волна приторного запаха ворвалась в помещение. Дежурный почти силой выхватил у Денисова трубку.
Рослая, в кожаной юбке проводница тринадцатого, Галя Пятых, встретила Денисова и Антона как давних знакомых…
— Чайку? Кофе? Хотите в ресторан за лимоном сбегаю?
В ней все было чрезмерно — голос, доброжелательство.
— Не стоит, пожалуй. Пришел пассажир? — спросил Антон.
Пятых покачала головой:
— По всем вагонам прошла. И по радио объявили. Пропал.
— Покажите его купе.
Она пошла впереди, занимая почти весь просвет узкого коридора. Остальное закрыл собою Антон. Купе было последним в ряду.
— Открывать?
— Пригласите двух пассажиров, — Антон поправил форменный галстук-регату, который надел, несмотря на жару. — Можно из соседнего.
В присутствии понятых Денисов «тройником» открыл дверь.
Вагон был поставки до шестьдесят третьего года — с шестью пепельницами в купе — четырьмя внизу и двумя над верхними полками. Вместо пластика для внутренней облицовки был использован линкруст с унылым рисунком цвета старости.
— Тишина и покой, — сказала Пятых.
Следов ехавшего в купе пассажира не чувствовалось. Три полки были застелены, к ним никто не прикасался, на четвертой — постель была смята в середине. Денисов осмотрел пикейное покрывало — его не поднимали, подушка выглядела только что взбитой.
Было трудно представить человека, просидевшего ночь, не сдвинувшись с места.
— Чудно, — заметил один из понятых — моторный, с колючими глазами. Купе заперто, никого нет. Что же он, в окно вылетел?
Второй пожал плечами:
— Может, у него ключ был?
— Мне, например, ключ не вручили!
— Милые! — Пятых словно осенило. — Вот ведь это кто! Который того человека в одиннадцатом!.. Понимаете?! Суркова говорила: «Дверь в тамбуре открыл ключом, выскочил!» Поручень в крови!
Денисов осмотрел коврик, все шесть пепельниц. В одной, над верхней полкой, оказался пепел сигареты. Пассажир внизу не курил, не отодвигал занавески, не опускал штору. Между подушкой и стенкой купе остался его портфель — потерявший форму, похожий на спущенный футбольный мяч.
— Интересно, что там? — Пятых увидела, как Денисов осторожно, чтобы не оставить следов, переносит портфель на стол.
Латунный замочек оказался незаперт. Денисов извлек завернутый в газеты пакет: пуловер, несколько рубашек. Особняком лежали фирменная коробочка Ювелирторга, электробритва, брошюра о героях Аджимушкая. В соседнем отделении Денисов нашел обернутые бумажной салфеткой бутерброды, бутылку чешского пива.
Денисов сложил обнаруженное на столике, расстелил газету, вытряхнул из портфеля мелочь: шариковые стержни, запонки. Газета была июньская, старая, во весь разворот выведено крупно: «Клубной самодеятельности пристальное внимание».
В коробочке Ювелирторга лежали кулон и тонкая золотая цепочка Бронницкой ювелирной фабрики пятьсот восемьдесят третьей пробы.
— В подарок вез, да не довез… — сказала Пятых.
— Убийца ехал в тринадцатом вагоне. А потом прошел в одиннадцатый, вырубил групповой щит, убил Голея и скрылся.
Вернувшись к себе, Антон устроился у окна, снял рубашку.
— А вдруг не так?
Денисов положил голову на стол и почувствовал, что устал, буквально валился от изнеможения. Ощущение это появилось внезапно, противиться ему не было сил.
— Если и его тоже… Того, что ехал в тринадцатом? Только не нашли пока?
— Кроме Голея могла быть еще жертва? — Денисов мыслил с трудом. — Труп?
— А вдруг жив? Попал в больницу? Никуда не заявил… А может, оттого и постель не смята, что вывели из строя раньше, едва отъехали от Москвы?
Антон обхватил руками колени — толстый рыжеватый Будда в брюках с кантами.
— С какой целью?
— Легко представить: теперь все подозрения на него… того, кто исчез. Ты вспомни кулон, цепочку…
За Сабуровом Денисов заснул, подложив руки под голову, сдвинув лежавшие на столе бумаги. Когда он проснулся, солнце светило прямо в купе — направление поезда снова сменилось. Часы на руке показывали тридцать шесть минут первого. Сабодаш — в рубашке, хотя и незастегнутой, при кобуре — разговаривал с Феликсом, официантом-разносчиком, который стоял у порога с корзиной, полной молочных пакетов.
— Как себя чувствуешь? — спрашивал Антон. — А то совсем позеленел…
— Утром-то? — тот насторожился… — Ерунда… Ночь без сна. И духота…
Куртка у него на поясе была разорвана, сквозь дыру проглядывала загорелая складка.
Денисов сдвинул занавеску. Пока он спал, Антон задернул ее, спасая от прямых лучей.
— Работы много? — спросил Сабодаш. — Ты садись…
Феликс покосился на кобуру, однако сел, поставил корзину у ноги.
— Работы как всегда. Не спалось… Я вообще не сплю в поездке… Нервы, что ли?
— В твои годы!
Официант-разносчик был молод, с начинающимся брюшком.
— Возраст ни при чем.
— По составу ночью ходил? — продолжал Сабодаш.
— Было.
— Было? А мы по радио обращались, искали очевидцев… Когда ты приходил ночью, свет горел?
— Сначала горел, — Феликс отвечал неуверенно, — в темноте тоже проходил.
— Куда?
— В хвост состава, по-моему.
Денисов слушал, пробуждение оказалось неожиданно легким.
— Пострадавшего видел?
— Убитого? — официант подумал. — Видел, когда еще свет горел. Он разговаривал с пассажиром.
— С кем? Помнишь?
Феликс пожал плечами.
— Ты его соседей по купе знаешь?
— Знаю. Старичок. А еще — высокий, в джинсах. Нет, с ним стоял другой. По-моему, не из этого вагона…
Антон оглянулся на Денисова: слышит ли?
— В одиннадцатом я этого пассажира не видел.
— Какой он из себя?
— Немолодой…
— Я сам не молод, — сказал Сабодаш, — скоро тридцать. И Денисов тоже. Он, правда, моложе. Сколько ему на вид?
— Лет сорока…
Денисов вспомнил Пятых: «Пожила людина».
— Где они стояли? — Антон был явно в ударе.
— У служебки…
— Любопытно!
За окном показались дома — Феликс обрадовался.
— Тамбов! Областной город, а пять минут всего стоим! Разрешите, — он показал на пакеты с молоком. — Жара! Сразу киснет…
Поезд замедлил ход.
— Сорокалетний мужчина из другого вагона, — подытожил Антон. — Может, тот самый? Исчезнувший? Проводнице даже ты кажешься староватым…
Денисов внимательно слушал.
— …Пассажир этот приходил в одиннадцатый вагон к Голею и не вернулся.
— А потом?
— Потом настала очередь самого Голея!
В станционную милицию Антон отправился один, Денисов ждал в купе. Вокзал был залит солнцем, казалось, вокруг нет клочка земли, не пронизанного палящими лучами.
Перрон был пуст. Пассажиры прятались в тень, под козырьки вокзальных павильонов, в залы. Никто не оставался на расплавленном асфальте. Под тентом ближайшего киоска Денисов увидел Марину, разговаривавшую о чем-то с проводницей. От головы поезда рядом с дежурной по станции шел Шалимов.
Антон появился перед отправлением, в обеих руках нес яблоки.
— А как с телеграммами?
— Пока нет.
За обедом Марина и Антон снова говорили о субботних вылазках за город. Как бывает, разговор малознакомых людей касался одной счастливо найденной темы.
— …Глаза страшатся, а руки делают! Как подумаешь: в пятницу собрать детей, спальные мешки! Все эти котелки, поводки, ошейники…
Круглая большая оправа делала ее лицо моложе. Из-за чуть затемненных стекол следили внимательные глаза.
— Оторопь берет! Отправила бы одних, сама бы до понедельника с тахты не вставала… Но приедешь к реке — тишина, птицы. До утра сидим, стихи читаем, смотрим на костер. Тем не менее все высыпаемся!..
— Понимаю.
— И всю неделю — ожидание поездки, — она улыбнулась. — Помните, у Вероники Тушновой: «Счастье — что оно? Та же птица: упустишь — и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним…»
— Цветов много в Сумах?
— Очень. У гостиницы в Москве гладиолусы, настурции… Но у нас больше. Аромат на весь город.
Денисов смотрел в окно. За Тамбовом в направлении Рады тянулся смешанный лес. Поезд перерезал овраг. По обоим склонам строго вверх росли деревья.
— Стоит ли ехать на Каспий? — он с трудом оторвался от прочерченных ими вертикалей. — Если так хорошо дома?
Наискосок, через два столика, снова сидел Ратц, скучный, похожий на высохший глиняный сосуд. Одинаково тусклый свет исходил от его нержавеющих металлических зубов и потухших голубоватых глаз.
— Поездки кончились, — Марина отодвинула прибор. — Распалась компания.
— Поссорились?
— И не ссорились. На работе встречаемся, разговариваем. Распалась, и все. Теперь каждый по себе.
В конце обеда появился Вохмянин с толстой общей тетрадью. По просьбе Денисова Шалимов подобрал купе, где завлабораторией мог готовиться к симпозиуму.
Антон продолжал прерванный разговор, Денисов снова ему позавидовал: сам он был скован, боялся что-нибудь упустить. Как будто день и ночь все играл одну и ту же сложную турнирную партию…
— …Он увлекается магнитофонами… — сказала Марина.
Денисов понял: Антон спросил о муже.
— Сколько их перебывало! То что-то не отрегулировано, не доведено. То меньше, чем хотелось, ватт на выходе. Разъем двухштамповый вместо одноштампового…
Антон кивал.
— …Он способный, талантливый. Недавно вернулся из командировки в Италию. Евгений переживал, когда так получилось с компанией, — Марина поправила очки. — Мужчины наши — друзья по институту, все с одного выпуска, «мушкетеры». Только жены перезнакомились… — она обернулась к Денисову: — Как по-вашему? Меня еще будут тревожить?
За стеклами мелькнуло беспокойство.
— Насчет Голея?
— Придется приезжать, давать показания? По существу, я ничего не знаю!
Денисову показалось: она сейчас расплачется.
— Закон есть закон.
— Я хочу быть объективной. Не было в купе ничего, кроме этой стычки Голея с Ратцем.
— Так вы считаете?
Тот же закон, однако, запрещал Денисову настаивать. Беседа со свидетелем за столиком купе, в вагоне-ресторане даже по поводу только что совершенного преступления оставалась беседой, а допрос — допросом, процессуальным действием со взаимными обязанностями, правами, протоколом.
— Голей что-то сказал…
— А Ратц?
— Может, у них старые счеты? Ратц побледнел. Слово «война» я определенно слышала.
Денисов помолчал.
— Но вначале было все мирно?
— Вполне.
— Если бы они были знакомы раньше, вы бы заметили?
— Конечно!
— Еще вопрос. Кто открыл шампанское?
— Может, Игорь Николаевич? Голей, я знаю, проткнул пробку, чтобы не выбило.
— Странно.
— Мне это было тоже в новинку. Ратц дал свой ножик.
— У него был нож? — спросил Антон.
— Он не сказал? — Марина удивилась.
Из раздаточной показался Феликс. От Денисова не укрылось: официант-разносчик вздрогнул, увидев обоих сотрудников милиции.
— Вы спрашивали еще о сторублевых купюрах… Я не видела их, — она словно спешила снять с себя подозрения. — На вокзале он не расплачивался в моем присутствии!
Ее слова навели Денисова на мысль.
«А ведь такой свидетель есть! — вспомнил он. — Шпак! Житель Кагана… Он стоял у кассы позади Голея, мог видеть сторублевку! А то и все восемь тысяч!»
Бородатого, с узловатыми морщинами Шпака Денисов нашел в служебке девятого вагона. Свидетель пил чай.
— Присоединяйтесь, — он придвинул вторую пиалу. — Представьте, что мы в Кагане.
— В Бухаре.
Частая дробь колес на секунду прервалась.
Денисов сел, Шпак налил чай.
— Что вас больше поразило в Бухаре? — спросил он. — Если не секрет… Мавзолей Саманидов?
— Бала-Хауз!..
Денисов вспомнил: звенел совсем московский морозец, знаменитый водоем был пуст. Крутые ступени уводили вглубь, к ледяному зеркалу, где несколько пацанов играло в хоккей.
Денисов поблагодарил за чай.
— Проводница спит?
— Бригадир послал ее в четырнадцатый. За бельем. Сейчас придет.
— У меня вопрос к вам. На московских вокзалах кассиры оформляют билеты иначе. Не как везде, — Денисов рассчитывал на его наблюдательность.
— С помощью манипулятора, — прямой как палка каганец откинулся еще дальше назад, — я видел… Потом пишущая машинка заполняет бланк.
— Верно. Тогда вы наверняка вспомните… Сколько билетов изготовили, пока вы стояли у окошка?
— Три. Может, четыре.
— Впереди вас расплачивались сторублевой купюрой?
Пауза показалась долгой, наконец Шпак качнул головой:
— Нет.
— Определенно?
— Я бы обратил внимание, — борода его легла на воротник красного батника, узловатые морщины как будто расправились. — Хотите еще чаю?
— Нет, благодарю.
— Это шестидесятый номер. Обычно я завариваю сто двадцать пятый…
— Он лучше? — Денисов думал о другом.
— Как сказать…
Появилась проводница — в джинсовом костюмчике, с косичкой. В первую минуту она показалась Денисову подростком.
— У нас гости?
— Денисов, — он представился. — Инспектор транспортной милиции.
— Рита, — она преувеличенно-внимательно оглядела его. — Не задержали еще?
— Убийцу? Пока нет.
Рита обернулась к Шпаку.
— А вы говорили: «Быстро найдут».
За окном показались дома, дополнительный пошел совсем тихо. На песчаном бугре мальчик гладил лежавшую рядом собаку, вторая рука была приветственно поднята.
— Потом поймешь, малыш, — Шпак тоже вскинул руку. — Глупо махать всем без разбора. Жизнь — штука пресложнейшая… Главное в ней — выбор цели. Согласны?
Денисов не ожидал вопроса.
— Вы говорите о сверхзадаче?
— Вот именно! Шестьдесят пять лет человеческого существования и миллиарды по обе стороны от точек отсчета! Есть над чем задуматься…
Денисов пожалел, что с ним нет Антона: Сабодаш любил поспорить.
— В очереди за билетами шел разговор о гостинице. О какой именно? — спросил он.
Бугор и мальчик с собакой остались позади, Шпак с сожалением отставил пиалу.
— По-моему, я назвал: гостиница «Южная».
— Не ошибаетесь?
— «Южная»… Хорошо помню. Потерпевший хвалил ее.
За Иконоковкой рядом с сенокосами все чаще попадались подсолнухи, в одиночку, потом целыми массивами. Земля почернела, опять лежала жирная антрацитово-черная в низине, замкнутой на горизонте небольшими холмами.
Перед самым Кирсановом ненадолго открылась контейнерная площадка размером с футбольное поле, с двумя козловыми кранами, похожими на ворота, за ней — отгороженная деревьями станция.
— Мы ломаем головы, — выходя в коридор, Антон запер купе. — Представляешь, Денис? А в Кашире, возможно, отбой! — он почти дословно повторил сказанное им перед Мичуринском.
Суркова в малом тамбуре гремела ведрами.
— Шесть минут стоим. Между прочим, здесь да в Иконоковке лучший картофель по дороге…
— Кому красной? — слышалось за окнами.
Из-за жары, кратковременности стоянки никто, кроме Антона и проводников, не проявил интереса к станции.
Дополнительный уже двигался, когда откуда-то из-за летнего павильона появился запыхавшийся сержант.
— Капитан Сабодаш? Пакет!
— Больше ничего?
— Все! Счастливо!
Бумаг было несколько.
«Проверкой пути следования поезда нр сто шестьдесят восьмого дополнительного жертв несчастных случаев не зарегистрировано». «Проживающий Астрахани Желябова 39 Плавич Олег Алексеевич старший ихтиолог Азчерниро допросе показал что никогда раньше не слыхал человеке фамилии Голей…»
Последняя телеграмма была тоже неожиданной: «Полученным Новосибирска сведениям Вохмянин Игорь Николаевич вылетел Москву двадцать третьего августа…»
Она означала, что сосед Голея по купе — заведующий лабораторией Вохмянин — находился в Москве не двое суток, как он сообщил Сабодашу и Денисову, а трое.
— Интересно… — Антон закурил, отодвинулся от окна.
Боковая стенка вагона полыхала теплом.
Денисов посмотрел на часы: «Пятнадцать с минутами».
— Самое время пройти по составу… — сказал он.
Антон безропотно встал.
— Я готов.
В коридоре казалось прохладнее. Двери всех купе были раскрыты в надежде заполучить толику сквозняка. В час послеобеденного покоя общественные соты вагона просматривались в каждой своей ячейке.
— Далеко? — полюбопытствовала у Денисова Суркова. Она возилась в нерабочем тамбуре с совком.
— Прогуляться.
— Бригадир в хвостовых секциях.
— Спасибо. Пошли, Антон.
Двенадцатый вагон был тоже венгерской поставки до шестьдесят третьего года — без пепельниц в большом продольном и малом коридорах, но с пластикатом и откидными сиденьями у окон. И здесь двери в купе были открыты, словно в современном спектакле без занавеса.
Денисов пропустил Антона вперед: форма капитана милиции отводила упрек в любопытстве. У последнего купе Сабодаш неожиданно остановился.
— Денис!..
Денисов заглянул в купе.
На верхних полках спали, внизу, за столиком, сидел хмурый чернявый пассажир и смотрел в окно. Не он заинтересовал Антона. На полу у входа лежала собака, Денисов узнал дога: прямоугольная голова, гладкая черная шерсть, сильный саблевидный хвост.
Дог неприязненно посмотрел на пришельцев, хотел подняться, но тут же лег, до хруста выпрямил когтистые лапы.
Чернявый повернул голову.
— Гуляй, Дарби!.. — в голосе с хрипотцой слышалось раздражение.
Рядом с пассажиром Денисов увидел плетеный поводок с петлей на конце — удавку, резиновую поноску и намордник.
— Не бросится? — спросил Антон.
— Как себя будете вести!.. Английский дог! Чуть грубее сказал — уже амбиция, — пассажир хохотнул. — Станешь мямлить, на голову сядет. В Англии лакеи их по пять часов кряду выгуливали.
Пес повернул брезгливую морду.
— Как же вы управляетесь?
— Приду с ночной и гуляю. Если днем работаю, хозяйка водит…
Во время разговора он адресовался к сотруднику милиции в форме и ни разу не взглянул на Денисова.
— Как он с другими собаками?
— Не знает страха.
— А насчет маленьких? — Антон возвышался на манер пагоды. Комнатных…
— Растреплет, — благодушно прохрипел чернявый.
— Ваша фамилия? — спросил Денисов. — Откуда вы?
Антон достал блокнот.
— Судебский… Иван Васильевич. Живу в Ступине, — он так и не взглянул на Денисова.
— Как полное имя собаки?
— Дарби-Воланд.
— Регистрацию прошли?
— В областном клубе каждый его знает…
— У вас не было конфликта во время посадки? Может, кто-то ударил собаку? Пнул?
— Хотел бы я посмотреть на того, кто это сделает!..
По какой-то причине Денисов был ему явно несимпатичен. Разговор не получился.
— До Астрахани?
— Да. Всегда рады. Дарби!
Дог заворчал, гулко хрястнул хвостом о пол.
— Допустим, это собака, о которой говорил Голей, — сказал Антон в коридоре. — Голея могла заинтересовать породистая собака. Что из того?
В тамбуре два свежеиспеченных лейтенанта разговаривали с электромехаником.
— Опять непорядок? — осведомился Денисов.
— Обрыв, — электрику, казалось, прибавило спеси, с тех пор как они видели его утром. — А здесь не побриться — напряжения не хватает… — он поиграл фибровым чемоданом с инструментами.
Лейтенанты молчали.
— Электрохозяйство образцовое, — заметил Денисов.
Электромеханик цыкнул зубом:
— Последняя перевозка…
В купе Сабодаш вернулся к разговору:
— Если бы Голей перед гибелью разговаривал о белых мышах или о саблезубых тиграх, ты, наверное, отправился бы в Африку.
— Может, в библиотеку.
Познакомившись с Судебским и его догом, Денисов как будто успокоился.
— Поручиться за успех в нашем деле никто не может. Но за то, что ничего не будет оставлено без внимания, я отвечаю…
Ратц сел у дверей.
— Как бы вы охарактеризовали вчерашнюю обстановку в купе? — спросил Денисов.
Интересуясь происшедшим, Денисов вверг бухгалтера в центр лабиринта, предоставив ему отыскивать выход.
— Можно ее назвать дружеской? Или преобладала отчужденность?
Ратц покрутил головой.
— Отчужденности не было.
— Голей выглядел компанейским?
— Наверное, — бухгалтер немного успокоился, — вино, шампанское. Голей поцеловал женщине руку.
Своим тоном он дал понять, что не принимает экстравагантных замашек погибшего.
— …В Нововиленском, когда провожали счетовода на пенсию. Школьников, председатель райпотребсоюза, поцеловал ей руку. Перед войной дело было. Шум, гвалт! — казалось, Ратца ничего не интересовало, кроме воспоминаний сорокалетней давности.
— О чем с вами говорил Голей?
— Спросил, бывал ли я в Кировоградской области.
— Вы упоминали Каменец-Подольск?
— Он сказал, что был в Каменец-Подольске… — старик не искал выход из лабиринта, Денисову предстояло заниматься этим самому.
— Голей выпил больше, чем другие?
— Я бы сказал: меньше. Голей нервничал. Руки!.. Он все время шевелил пальцами.
— Из-за чего произошла ссора?
— Он хотел отметить отъезд, я отказался!
Налицо была другая интерпретация, не та, которой придерживались его спутники. Помолчав, Ратц спросил:
— Деньги нашлись?
— Денег нет. В том-то и дело, что, кроме вас, их никто не видел…
— Восемь тысяч.
— Не ошиблись?
— Слава богу! Я бухгалтер!..
Денисов вернулся к разговору о купе, где совершилось преступление.
Все было важным и значительным там в поздний час, перед «третьей стражей», как называли его древние, делившие ночь на стражи в предвидении «татинных и убивственных дел».
— Из ваших попутчиков никто раньше не знал друг друга?
— Голей и Вохмянин? Мне неизвестно.
— Где вы сидели за ужином?
Ратц оглянулся, еще ближе подвинулся к двери.
— Женщина и Голей сидели там, у окна, напротив друг друга. Я здесь. На другой полке Вохмянин. Согласно билетам… Потом легли спать. Обычно у меня бессонница, а тут будто провалился! И пробуждение! Этого не объяснить… — Ратц серьезно посмотрел на Денисова. — Видели, как падают ящики? Или картонные коробки. Штабеля картонных коробок… Проходит трещина наискосок, и они валятся. Ряд за рядом.
— Давно это с вами? Как вообще себя чувствуете?
— Похудел сильно. Майки, пиджаки — все сваливается!
Был еще вопрос:
— Ваш ножик…
— Тоненький! С красной ручкой!
— Где он?
— Я давал его откупорить бутылки… — Ратц посмотрел на Денисова, потом на Антона. Маленькое лицо сжалось еще больше. — Вы нашли его? Ничего не помню…
Крохотной Тоновкой, заставленной платформами с пиломатериалами, закончилась Юго-Восточная дорога. Следующая станция — Умет — принадлежала Приволжской.
В Умете уже ждали, почту принесли в вагон. Радости от нее было мало. Телеграммы были те же, что и в Кирсанове, Москва продублировала их в два адреса на случай непредвиденных обстоятельств: о том, что Вохмянин пробыл в Москве не двое суток, как показал на опросе, а трое; а старший ихтиолог Плавич, чей адрес был в блокноте пострадавшего, никогда не слыхал о человеке по фамилии Голей.
Одну телеграмму Денисов отложил в сторону: «Осмотром перегона Вельяминово — Привалово правой стороны ходу Москвы семьдесят третьем километре второго пикетного столба обнаружен нож заточкой клинка односторонней ручка красная пластмассовая направлен биологическую экспертизу = Газимагомедова».
Это был ответ на только что состоявшийся разговор с Ратцем.
— Все? — спросил Денисов у посыльного.
— Все, — посыльный вежливо откланялся: — Удачи в раскрытии тяжкого преступления!
Все было в лучших традициях транспортной милиции.
— Спасибо.
Вместе с Антоном Денисов подошел к тринадцатому вагону. Юную великаншу. Пятых, окружили пассажиры.
— Фокус-покус! — мужчина в майке-сетке, в полосатых брюках, с венчиком редеющих медно-красных волос владел общим вниманием. — Выпью из бутылки, не раскупорив ее!
— Скажите! — Пятых хохотнула. — Не раскупорив…
— Пари!
Сабодаш, простая душа, заинтересовался:
— Это как?
— Показать, товарищ капитан? Подай вино! — крикнул мужчина кому-то в вагон. — Протокол не составите?
Из тамбура передали две бутылки «Марсалы», одна была раскупорена.
— Следите!
Он перевернул запечатанную бутылку — с наружной стороны в дне имелось едва заметное углубление. Мужчина налил несколько капель из второй бутылки, пригубил.
— Пью?
— Ну, дает магаданец! — объявила Пятых.
Вокруг засмеялись.
— Магадан — город без фрайеров… — он оборачивался во все стороны, показывая фокус-покус. — Условие соблюдено? Пью из неоткупоренной!
Двое его друзей — пожилой, со шрамом, и второй, в тельняшке, с металлической пластинкой на руке, — наблюдали за ним из тамбура.
— Игра слов… — Антон махнул рукой.
Колодки тормозов неожиданно скрипнули.
— Тро-га-ем-ся! — пропела Пятых. — Садитесь!
Денисов и Сабодаш прошли в служебку. Здесь было прохладнее, окно завешено мокрым одеялом. Рядом с распределительным щитом висел отрывной календарь. Денисов заглянул в него:
«Двадцать шестое августа
Восх. 5.26 Зах. 19.36
Долгота дня 14.10»
«Какой длинный день!..» Было от чего прийти в восторг.
— Пассажир так и не появился, — сказала проводница.
— Пригласите, пожалуйста, двух человек. Лучше тех, при которых осматривали купе, — Антон освободил угол стола.
— Бегу…
Он поднял штору — свет затопил служебку. Через минуту проводница уже возвращалась с понятыми.
— Разбудили вас?
— Ничего.
Денисов выложил на стол с десяток паспортов и профсоюзных билетов, собранных на время в других вагонах.
— Мы предъявим несколько фотографий. Может, проводница опознает пассажира, который исчез из купе. Правда, фотографии с документами владельцев. Фотоальбома, к сожалению, нет. Начинайте, только внимательно.
Пятых заулыбалась, словно Денисов предложил ей участвовать в забавной игре.
— Не то, не то… — она пальцем отбрасывала документы, почти не всматриваясь.
— Медленнее, — попросил Антон.
— Хоть час смотри, если не они! — Пятых одернула волнистые края юбки. — Этот похож, а подбородок? Здесь губа!
Антон с самого начала знал, что ничего путного не будет.
— Нос картошкой… Постойте! — она замолчала. — Люди! То ж они!
Денисов отложил другие документы.
— Как вы узнали?
— Брови, расставленные глаза.
— Что брови?
— Углом, домиком!
Перед Пятых лежал профсоюзный билет Голея.
— Вот так номер! — сказал Антон. — Значит, он ехал с вами?
Пока Сабодаш писал протокол, Денисов вглядывался в фотографию: широко расставленные с сильным боковым зрением глаза погибшего, хитроватое лицо, казалось, несли одно обращенное внутрь слово: «Молчи!»
— Вам показали убитого? — спросил Денисов.
— В Ожерелье девочки ходили смотреть.
— А вы?
— Вот еще! Страсть такая! — она снова одернула юбку. — И кулон с цепкой бросил… — она имела в виду изделия Бронницкой ювелирной фабрики, оставленные в портфеле. — А не доехал!
«Что за тайна в странном поведении Голея…» — подумал Денисов.
Антон закончил протокол, дал понятым подписать.
— Спасибо, все свободны.
Опознание Голея, казалось, должно было вызвать новые вопросы, потребовать уточнений. Пятых приготовилась отвечать, поправила пилотку. Однако спрашивать было не о чем…
— А вообще в вагоне было все в порядке?
— Не поняла…
— Шум, скандал?
— Нет!
— Как со светом?
— Отъехали от Москвы — пробки полетели. Сбегала за электромехаником поправил…
— В одиннадцатом еще горел свет?
— Везде горел.
— Билет… — он едва не упустил. — На двадцать третье место.
Пятых достала «кассу».
Билет Голея оказался старого образца со штампом «Комиссионный сбор 50 коп.», купленный в кассе, не подключенной к системе «Экспресс». Таких касс на дороге оставалось немало.
— Вы спросили, какое впечатление произвел Голей, — Вохмянин остановился в проеме двери. — Трудный вопрос. Вроде того: имеет ли электрон собственную массу или масса его поля и есть собственная… — он достал взглядом до столика, где лежали телеграммы, и снова посмотрел на Денисова. — Не помешал?
— Нисколько, — хотя заведующий лабораторией появился не вовремя.
— «Мы» — в большей мере то, что нас окружает. Друзья, близкие, наше прошлое. Масса нашего поля. Она и есть наша собственная масса. В последнее время меня это все больше интересует, — он по-прежнему не расставался с незажженной холодной трубкой.
— Теория поля? — спросил Антон.
— Психология, состояние личности.
— Смотря что в данном случае считать массой, — Сабодаш приготовился возражать.
На столике лежали знаменитые картофелины из Иконоковки, их принесла Суркова.
— …Реальность поведения… — Вохмянин затянулся воображаемым дымом из трубки. — Голей показался мне личностью, — он ограничился общей постановкой вопроса.
Спор утих, не успев разгореться. Вохмянин обратил внимание на полиэтиленовый пакет с телеграфным бланком, лежавший на столике. Бланк не отослали, потому что осматривавший купе эксперт обнаружил лишь мазки, непригодные для идентификации.
— Кто, по-вашему, мог принести бланк в купе? — Денисов показал на пакет. — Вы видели его раньше?
— У Николая Алексеевича.
— В купе?
— У касс… — Вохмянин отвечал неуверенно. Он по-прежнему держался своей версии о том, что прилетел в Москву не двадцать третьего, а двадцать четвертого. — И в купе. Когда сидели…
Денисов повернул бланк, показал написанные карандашом цифры: 342.
— Это, наверное, рука Голея?
Вохмянин сжал холодную трубку:
— Не знаю… Между прочим! Может вас заинтересовать: сквозь сон я отчетливо слышал, как Ратц разговаривал…
— В купе?
— Причем довольно долго.
— О чем?
— Не знаю. Вот я что думаю: в себе ли он?
— Может, кто-то входил в купе… — Антон недоговорил.
В окно ударил вихрь пыли. Совсем рядом замелькали тамбурные площадки встречного поезда. По голубым поручням Денисов узнал фирменный «Саратов» «Голубое на зеленом». Оба локомотива на несколько секунд словно удвоили мощности. Стучали колеса. Наконец раздался последний стук — дополнительный будто выскочил из тоннеля. Скорость его сразу упала.
Вохмянин поднялся.
— Откуда ваша фамилия? — поинтересовался Сабодаш. — «Вохмянин».
— Вохма, — завлабораторией сунул трубку в карман. — Река есть, берет начало в Северных Увалах.
— А я с Алтая, — Антон помахал газетой, как веером. — Там у нас какие реки? Катунь, Бухтарма, Бия да Чуя. Озер много… — он достал папиросу. Как отпуск, на Алтае меня уже ждут. Что ни старик там, то личность.
— Вы не в том плане…
— Шучу.
С Денисовым Вохмянин простился дружески.
— Экспресс, инспектор с отпускным удостоверением. Труп в купе, — он сжал холодную трубку. — История известна. В конце пути инспектор должен указать убийцу.
— Голей испробовал все, чтобы скрыться от преследователей. Купил билеты в разные вагоны, сел в тринадцатый, незаметно перебрался в одиннадцатый… — Антон закрыл дверь, сбросил рубашку. Кобуру с пистолетом сунул в китель.
Вблизи его мускулатура гиревика выглядела внушительно, особенно плечевой пояс. Говорили, у себя, на Алтае, Антон попал в сборную в течение пяти минут: пришел на соревнования зрителем, ушел — призером.
— …Обратил внимание? Пока он находился в тринадцатом, там начались неполадки со светом.
— Обратил.
Денисов помолчал. Как-то он играл в турнире против кандидата в мастера, известного в управлении шахматиста. Кандидат не принимал Денисова всерьез, болтал с болельщиками. Сделав очередной ход, он схватился за голову:
— Поздравляю, сержант, — Денисов тогда ходил в сержантах, — твоя победа.
Денисов наскоро оценил позицию. В случае размена противник сдваивал пешки. В эндшпиле для игроков определенного класса это значило многое. Выходит, кандидат ценил Денисова не так низко! Вокруг бросили игру, сгрудились за их доской. Тянуть с ходом было неудобно — Денисов пошел на размен.
— Эх! — не выдержал кто-то. — Ты же мат ставил!
Народ отхлынул. Партию Денисов быстро проиграл.
В тот день, возвращаясь после игры, он поклялся никогда не делать ничего, чтобы представить себя легким, схватывающим на лету, — не таким, какой есть на деле.
— Электрическое хозяйство здесь ни к черту, Антон! — Денисов вспомнил запылившуюся стенку группового щита, плохо прилегающие контакты.
— А я что говорю?
— И все можно на это списать. Кроме одного! — он представил металлическую пластину, ловко наброшенную на клеммы группового щита. Треск, наверное, был громоподобный!
Антон снял с полки потемневшую от пота рубашку.
— Но Суркова не слышала!
— Он, вероятно, и ждал, когда ее не будет в служебке! Здесь не все ясно.
— Голей бежал в одиннадцатый, значит, был уверен в попутчиках, Антон выставил рубашку в окно, встречного потока едва хватило, чтобы лениво покружить рукава. — Ну и скорость.
— Однако не забудь! Убит он был именно в одиннадцатом!
Антон кивнул.
— Вообще-то мне симпатичнее другая версия. Голей вез большие деньги, боялся всех — людей, собак. Я обратил внимание: «По нескольку дней голодал, поэтому, дескать, сохранил жизнь…» Трус, хотя и неудобно о мертвом. Забивался в угол…
За окном показался поселок, дополнительный пошел совсем тихо. У самых шпал снова махали руками дети. Антон помахал тоже.
— В поезде линия Голея пересеклась с линией преступника, который разгадал Голея, — он надел рубашку, проверил, застегнуты ли карманы. — Умысел на убийство возник случайно.
— А переход Голея из одного вагона в другой?
— С убийцей не связан. Как бы это объяснить?
Денисов внимательно слушал.
— Больной человек попал под машину, которая скрылась с места происшествия… — Антон встал, разминая ноги. — Тебе поручено найти виновных. Изучая историю его заболевания, ты хочешь сделать вывод о машине, — описав полную окружность, мысль Антона возвратилась к исходной точке. — Убийство Голея заранее не готовилось.
— Кефир? Печенье? — на пороге появился уже знакомый официант-разносчик. — Кухня откроется только перед Аткарском.
— Перерыв на обед? — спросил Антон.
— Вроде, — Феликс украдкой взглянул на торчащую из кителя кобуру.
— Кефир съедобный?
— Свежайший.
— Бутылку кефира, — Антон отсчитал мелочь. — И две пачки «Беломора».
Феликс передал кефир и папиросы, сдачу положил на край стола. Было заметно, как он колеблется, не решаясь спросить.
— Садитесь, — Денисов показал на полку.
— Насчет того пассажира… — Феликс замялся, раскручивая на весу корзину с продуктами. — Необходимость не отпала?
— Насчет пассажира?
— Того, что стоял с потерпевшим…
— Вы видели его?
— Он едет в тринадцатом вагоне. Вафли сейчас взял. Три пачки.
Это звучало неправдоподобно.
Антон уже пристегивал галстук-регату.
— Пошли.
Пока Денисов запирал купе, Сабодаш и Феликс были уже в тамбуре. Денисов догнал их в тринадцатом. Несколько пассажиров выглядывали из-за дверей. Молодая пара в конце коридора, забавляясь, писала что-то на пыльных окнах. Хрипел транзистор.
— Жена с ним, трое детей, — Феликс показал на дверь.
Антон решительно ступил в купе.
— Разрешите?
Детей оказалось не трое — четверо. Младший мальчик спал на верхней полке, братья и сестры у окна хрустели вафлями. Сухая остроносая женщина, которую Денисов заметил утром в ресторане, и ее смазливый, похожий на цыгана муж ссорились.
— …Очень ей надо, — ворчал мужчина, когда Денисов и Сабодаш вошли, — только и дел у сестры, чтобы нас судить…
Денисов привычно смоделировал предыдущую реплику: «Твоя же сестра осудит», — должно быть, сказала женщина.
Так антрополог восстанавливает скелет по одной-единственной кости.
— Симпатичный малыш! — Денисов показал на спящего. — Сколько ему?
Взрослые молчали.
Ответил кто-то из братьев:
— Четыре!
— Я думал, в школу ходит! Смотри, Антон!
— Ест хорошо! — до Антона дошло. — Как я!
Попытки наладить контакт со взрослыми некоторое время ни к чему не приводили.
— Про амидопирин забыл? — женщина была недовольна. — Со своим днем рождения ты ни о чем не помнишь!
Антон присел и оказался как бы на одном этаже с супругами.
— Болеет малыш?
— Хронический тонзиллит, — женщина все же сдалась.
— Море поможет!
— Наши химкинские врачи тоже надеются…
Антон обрадовался:
— Вы из Химок? Два года там квартиру снимал. В Южных Химках, — он представился: — Сабодаш Антон, капитан милиции.
— Прудников Федор, — мужчина отер пот.
Шаткий мир в купе мог быть каждую минуту разрушен, тишина напоминала о спокойствии дремлющего вулкана.
— Вы приходили ночью в одиннадцатый вагон… — Денисов воспользовался моментом.
Прудников поморщился. Возможно, этот ночной вояж и был предметом супружеского разбирательства.
— Просто шел по составу.
— Знакомы с пострадавшим… — Денисов наполовину утверждал.
— Какое знакомство? Знали друг друга в лицо.
Денисов сразу взвинтил темп:
— Но вы говорили с ним! О чем?
— Ни о чем… Вот и она тоже! — он кивнул на жену.
— Он к вам подошел или вы к нему?
— Я.
— Первая фраза?
Мужчина снова отер пот, вытащил из кармана потемневший влажный платок.
— Ресторан закрыт…
— Тебя, Прудников, не остановишь! Неважно, что все закрыто… — женщина потянулась к сумке. — Возьми чистый носовик.
Почувствовав разрядку, дети затеяли возню.
— Ты же знаешь, — сказал Прудников. — И потом день рождения!
— Слыхали. Кем интересуется милиция? — спросила жена.
— Ну, тем… — он не хотел травмировать детей.
— Что брал с нами билет?
— Вы вместе покупали билеты? — спросил Денисов.
Разговор был похож на беспорядочный обмен ударами в третьем раунде боксерских поединков.
— В агентстве.
— Много людей было у кассы?
— Никого. Мы и он.
— Кто получил первый?
— Он.
Денисов спросил:
— Заметили вы, какими купюрами он расплачивался за билеты?
— Сторублевой, — Прудникова что-то поправила на столе. — Хорошо помню. Сдачу давали со сторублевки. Четыре билета…
— Купе? Целиком?
Антон неудачно вмешался:
— Растут Химки…
Прудников получил передышку.
— Строятся, — он незаметно перевел дух. — Южные вовсе не узнать.
— Там работаете?
— Сварщиком, жена контролером в цеху.
— В какой вагон были билеты? — Денисов прервал воспоминания.
— В одиннадцатый.
— В тринадцатый!
— В тринадцатый у нас. В одиннадцатые — сказала женщина. — Точно помню.
Они, несомненно, путали.
— Пострадавший знал, что вы едете в одном поезде?
— В одном? — Прудникова подняла брови. — Нет! Его поезд должен отправляться из Москвы сегодня…
— Я удивился, увидев!.. — Прудников адресовал реплику жене. Говорит: «Изменились обстоятельства!..»
— Уточним, — Денисов снова вмешался. — В момент, когда вы разговаривали с Голеем…
— Его фамилия Голей?
— Да. Свет в одиннадцатом горел?
— Было светло.
— Где стоял пострадавший?
— У служебки, напротив купе проводницы.
О своем пребывании в одиннадцатом Прудников говорил неохотно, каждое слово приходилось словно вытаскивать из него клещами.
— Были еще люди в коридоре?
— Мужчина и женщина.
— Кто еще?
— Официант. Он тоже останавливался, разговаривал.
Прудникова хотела о чем-то спросить, Денисов опередил ее:
— С пострадавшим? Когда?
— Сразу же. Потом заходил к нему в купе, — Прудников запутался.
— Откуда вы знаете? Вы шли за официантом? — Денисов спешил, будто до гонга остались считанные секунды.
— Я хотел спросить про вагон-ресторан. Заговорил с пострадавшим.
— О чем же все-таки? — вмешалась Прудникова.
— Насчет ресторана. А он, по-моему, спросил о собаке…
— Знаешь, Прудников! — сказала жена.
— Серьезно. Не видел ли я собаки в поезде…
Словно догадавшись о чем-то, дети прекратили возню. В купе стало тихо.
— У потерпевшего был пунктик — собаки, — констатировал Сабодаш.
— …Венгерские секции оборудованы генераторами постоянного тока. Это вам, должно быть, ясно…
Когда Денисов пожелал ближе познакомиться с электрическим хозяйством, Шалимов, ни о чем не спрашивая, вызвал электромеханика. Вчетвером — четвертым был Сабодаш — собрались в служебке Сурковой.
Электрик также не выказал ни удивления, ни заинтересованности. Убийство Голея находилось вне сферы его любопытства, знакомство с инспекторами не щекотало самолюбия — Денисов понял это, наблюдая прямую как доска, заносчивую спину электрика.
— Клеммы и монтажные провода положено осматривать не реже раза в месяц…
— С задней стороны щита? — спросил Антон.
— Да. Проверить, соответствуют ли плавкие вставки току нагрузки, — держался он подчеркнуто небрежно, но дело знал. — В служебном отделении вагона на трех щитах — групповом, силовом и дополнительном — смонтированы пусковая защитная аппаратура и измерительные приборы…
За Вертуновской дополнительный шел медленно, пока совсем не остановился. Волна нагретого воздуха ворвалась в служебку.
— Выходить будете? — спросил Шалимов.
Вокруг был луг, звеневший тысячами цикад.
— Нет, — Денисов взглянул в окно.
Никого из пассажиров он не увидел, только против вагона-ресторана официантка рвала для букета мелкие мучнисто-белые цветы. Откуда-то появился дог Судебского, сделал несколько прыжков, каждый раз чуточку зависая в воздухе. Сильный хвост со свистом рубил траву.
— Гуляй, Дарби! — прохрипел невидимый Денисову Судебский.
— …Таким образом, электрооборудование включает генератор постоянного тока, аппаратуру стабилизации напряжения, кислотную и аккумуляторную батареи, силовые и осветительные приборы.
Вряд ли электромеханик понимал, что от него требуется, но в том не было его вины — Денисов не смог сформулировать вопрос.
— Повторите… — попросил Антон.
Неумолчное отрывистое стрекотание цикад не затихало ни на секунду, пока дополнительный снова не двинулся в путь.
Денисов остался у окна.
Голей придавал отъезду из Москвы особое значение: билеты в агентстве были взяты заранее. Тем не менее он воспользовался другими, неожиданно ускорил день выезда.
«Собирался ли Голей ехать вчетвером или с самого начала решил остаться в купе один? Кто выедет из Москвы по купленным в агентстве билетам?»
…Дальше, в поезде, было все проще, взаимообъяснимо. Голей пронес в тринадцатый вагон мятый, похожий на спущенный мяч портфель, посидел в купе ровно столько, чтобы Пятых и кто-то другой, кого он опасался, ничего не заподозрили, перешел с баулом в одиннадцатый. Он знал, что в купе тринадцатого вагона до Ожерелья никто не появится, поэтому и закупил все места.
«Но зачем? Собирался ли он вернуться за портфелем, за бронницкими ювелирными изделиями?»
В окне служебки снова мелькали дворы, поезд не снизил скорости, тяжело загудел, начиная очередную кривую. Маленькие населенные пункты отворачивали лицо от дороги, окружали себя заборами, выставляли для обозрения пожарные лестницы, огороды, собачьи будки. Сами не ведая, они давали возможность заглянуть в повседневность, увидеть, что тщательно скрывали.
«…Голей перешел в одиннадцатый и сразу начал иную — обычную вагонную жизнь. Ни от кого не таился, выставил шампанское, «Марсалу». У него нашлась еще бутылка боржоми. Трапезничал, вспоминал, как голодал, как умение обходиться без пищи спасло в свое время жизнь. Видимо, теперь, в одиннадцатом, у него были основания считать, что все идет хорошо. Что? Что «все»? Что шло хорошо?»
— …Значит, оставить вагон без света можно было и иными способами? — уразумел Антон.
— Безусловно.
— Но если был бы отключен только генератор…
— Проводница подключила бы аккумуляторные батареи.
— Вывод из строя щита наглухо лишал вагон света! И от генератора, и от батареи!
Электромеханик собрал чемоданчик, готовясь уйти.
— А что случилось вчера в тринадцатом вагоне? — спросил Денисов. — У Пятых?
— Элементарно, — он пожал плечами. — Пробки перегорели.
— Когда вы возвращались оттуда, в одиннадцатом свет горел?
— Не помню. Кажется, был ажур, — он посмотрел на Шалимова. — Надо идти, бригадир. У нас не курсы электриков.
— С гонорком, — заметил Антон, когда электромеханик ушел.
Шалимов махнул рукой:
— Будешь с гонорком, второй год в институт сдает — попасть не может.
Антона клонило в сон. Он поднялся, пошел к себе.
Едва заметный ветерок начал пробивать сквозь толщу неподвижного зноя. Жар балластной призмы, оснований контактных мачт — всего массивного, что оснащало дорогу, обещал долгую постепенную теплоотдачу.
Денисов вернулся в купе, лег, положив руки под голову. Над ним было окно. Проплывавшие крестовины электростолбов уродливыми граблями бороздили небо.
«…Трапезничали недолго. Голей почти не пил. Настроение было хорошее. Поцеловал руку Марине, произвел впечатление на Вохмянина. И все-таки он нервничал. «Все время шевелил пальцами…» Поссорился с Ратцем. Что он успел перед гибелью? Разговаривал с официантом, с Прудниковым. Снова вспомнил о собаках…»
Ландшафт за окном до самого горизонта был изрезан, овраги подходили к самой насыпи. Но едва Денисов успел их рассмотреть, овраги исчезли и вместе с ними исчезла насыпь, а сама линия скоро оказалась зажатой отвесными склонами, как в ущелье. Где-то, над астраханским, по краю ущелья тянул тепловоз. Состав стал выползать наверх, показались горы антрацита, дополнительные пути…
Приближалась большая станция.
«…А в это время — в три девятнадцать — в районе станции Домодедово, когда народу в коридоре стало меньше, со стороны туалетной комнаты кто-то отвинтил винты, вырубил групповой щит. Вагон погрузился в темноту…»
Голосом Шалимова заговорило радио:
— Наш поезд прибывает на станцию Ртищево…
«…А в три сорок шесть Ратц разбудил Суркову: «В купе труп…»
— Антон!..
— Не сплю.
Набежавший железнодорожный узел напомнил родную станцию — разбросанный парк прибытия, голубоватое марево над горловиной, длинный, на десятки метров, призыв вдоль брандмауэров: «Не курить!» Издали бросалась в глаза тельферная установка для погрузки почтовых контейнеров — с крышей вверху, без стен, похожая на поднятое над землей африканское жилище.
Соскучившееся по прохладе население вагона поползло на платформу; казалось, ему не будет конца. Впереди Денисов увидел Ратца — старик был из тех, кто не упустит своего права быть первым, чтобы через минуту здесь же, у подножки, все-таки пропустить всех. Он задержал Антона. Когда Денисов последним оказался на платформе, фуражка Сабодаша маячила довольно близко.
«Ничего, стоянка большая…» — подумал Денисов.
Мимо ремонтирующейся — в строительных лесах — части вокзала прогуливалась Марина, два свежеиспеченных лейтенанта из десятого вагона конвоировали ее с обеих сторон. Там же стояли Прудниковы с детьми. Денисов направился к ним.
Навстречу, никого не замечая, шествовали Судебский и дог Дарби. Все следили за ними.
— А мы видели Дарби еще на посадке! — сказала Денисову Прудникова.
У нее заметно поднялось настроение. Муж был прощен, рассеянно смотрел по сторонам. Ему, наверное, было жаль свой скомканный накануне день рождения.
— В Москве? — спросил Денисов. — На вокзале?
— Да, — ей хотелось казаться оживленной. — Лялечка первая увидела.
Денисов посмотрел на дочь — точный слепок маленькой остроносой матери.
— …Дарби был на четвертой платформе. Мы долго следили. Особенно дети.
Денисов хорошо знал вокзал:
— Выходит, они садились в поезд с нерабочей стороны?
— Не знаю. В Москве их было трое, — Прудникова безошибочно определила, чем его можно увлечь. — Еще высокий интересный мужчина. С сумкой.
Денисов действительно заинтересовался.
— Как он был одет?
— В сером.
— Описать можете?
— Вьющиеся волосы, очки…
— Возраст?
— Лет тридцати семи.
Денисов подумал.
— Я не видел его в поезде.
— Так ведь он остался в Москве! — Прудников, прислушивавшийся к разговору, засмеялся.
— Остался?!
Наверное, у Денисова был растерянный вид, Прудникова взяла его за руку.
— Вы думали…
Все, что он видел и слышал, примерялось и отрабатывалось им лишь как инструмент для раскрытия убийства.
Прудникова поняла его огорчение.
— Когда поезд отправился, он стоял на перроне. Без сумки. Видно, кого-то провожал… Может, хозяина Дарби?
— Бог с ним, — Денисов взял себя в руки. — Тем более если без сумки.
Простившись с Прудниковыми, он повернул по платформе назад.
Сновали носильщики в непривычных глазу мини-фартучках, едва прикрывавших подбрюшье. В павильонах торговали варенцом.
Против вагона в ожидании посыльных курил Антон.
— Товарищ капитан, — появившийся одновременно с Денисовым инспектор линотделения был невысок, юрок, с утолщенным по-боксерски переносьем. В руке он держал пакет. Почта следовала во всевозрастающем объеме.
— Спасибо. А это — от нас, — Антон передал подготовленные Денисовым сообщения и запросы.
Поезд еще стоял.
Денисов и Антон вернулись в купе, вскрыли пакет.
«Заключение судебно-химической экспертизы соскоб обнаруженного тамбуре вещества содержит кроме этилового спирта органические кислоты дубильные красящие экстрактные минеральные вещества…»
— Действительно, в тамбуре разлили вино… — Антон не стал дальше читать.
«Бригадир поезда Шалимов уроженец Хову-Аксы работал течение многих лет проводником ревизором саратовского резерва на бригаду составлен акт за провоз безбилетных пассажиров в целом характеризуется положительно материально обеспечен в Хову-Аксы имеет собственный дом в Астрахани квартиру член добровольной народной дружины…»
«…дополнительным осмотром перегона Вельяминово — Привалово обнаружен кошелек 38×36 мм без содержимого внутренняя поверхность свежими пятнами бурого цвета…»
Антон полез в карман за «Беломором».
— Это же кошелек Голея!
— Здесь еще о потерпевшем, — сказал Денисов.
«…начиная с 20 августа по день отъезда проживал гостинице Южная Ленинский проспект 87 номере 342…»
— Любопытно, — Антон прикурил. — В «Южной» жила и Марина…
Денисов кивнул.
Последняя телеграмма была ответом на его, Денисова, запрос по телефону, она касалась обстоятельств ночной посадки на дополнительный астраханский: «…младший инспектор Апай-Саар время посадки дополнительный записал пассажира который поставил сумку окно нерабочей стороны состава…»
В скупых строчках было напоминание о душной ночи, мирном войске, двинувшемся с четвертой платформы на пятую; невозмутимый Апай-Саар, «Козленок», читающий мораль нарушителю правил посадки.
«…приметы пассажира на вид 35 лет сером костюме без головного убора по паспорту значится Карунас Петр Игнатович…»
Фамилию, записанную младшим инспектором, Денисов слышал впервые. Антон проявил интерес.
— Карунас… Он имеет отношение?
— Не знаю. На всякий случай следует объявить по поездному радио.
Перед Аткарском снова осмотрели «кассы» всех проводников.
Билеты с теми же литерами, что Голей сдал в тринадцатом вагоне, в поезде отсутствовали. Где приобрел их потерпевший — в состоянии ответить была только Пассажирская служба отделения дороги.
В купе вернулись молча.
— Пассажир поезда Карунас Петр Игнатович, — дважды объявило радио. — Вас просят зайти к бригадиру поезда… Карунас Петр Игнатович…
Потом радио смолкло.
Денисов достал записную книжку, Антон еще немного постоял у столика, вышел в коридор.
Записная книжка Денисова была сводом ориентировок. Кроме того, Денисов вписывал в нее все, что требовалось запомнить или объяснить.
И рядом:
Денисов обратился к заметкам, сделанным в поезде:
Он искал решения, а находил новые вопросы.
Записи были неодинаковой значимости и ориентации.
Он вернулся к первым страницам.
Денисов захлопнул книжку. Ни одна из заметок ничем пока не могла помочь.
«Fichet Bayche» — мелькнуло на обложке.
На Международной выставке криминалистической техники в Москве представитель французской фирмы, выпускающей несгораемые шкафы, презентовал записную книжку любознательному экскурсанту — «инспектёр де инструксьон криминель Денисову». К сувениру прилагался объемистый доклад «Развитие средств взлома сейфов во Франции за последние пятьдесят лет».
— Аткарск! — Антон выглянул за дверь.
— Я буду в купе.
— Давай.
Денисов взял записную книжку. Она раскрылась на той же странице, на какой Денисов ее захлопнул.
«О чем это?!» Он так и не вспомнил.
Антон вернулся быстро. Поезд уже двигался.
— Ничего нет. Надежда теперь на Саратов.
— А что насчет Карунаса?
— К бригадиру никто не приходил.
«На вид тридцать пять лет, в сером костюме… — подумал Денисов. — Не его ли видела Прудникова рядом с Судебским и догом?»
За Аткарском снова тянулись поля, повторялось пройденное. Но дали не были больше высвечены беспощадным солнцем. Краски стали тише. Неожиданно задул ветер.
Они вышли в коридор.
Денисов вспомнил: «Не видели ли вы собаки в поезде?» — спрашивал Голей у попутчиков. Так морской бродяга из книжки, поселившись на берегу, интересовался, нет ли поблизости моряка на одной ноге.
Пассажиры набились в коридор. В нескольких шагах от Денисова и Антона стоял Вохмянин, во рту завлабораторией сжимал трубку.
«Каков Вохмянин в жизни?» Денисов попытался представить завлабораторией коллегой — инспектором вокзального уголовного розыска. Прием был испытанный.
«В хорошей физической форме. Настроение ровное. Пониженное… — больше, пожалуй, он ничего не мог сказать, аттестуя. — Кумир милицейских дам — следователей, участковых инспекторов по делам несовершеннолетних. Находится под их опекой… — Денисов вступил в область чистой фантазии… — Личная жизнь окутана тайной, двое детей, старший неродной…»
Он заметил, что ушел от чего-то реального, что следовало положить в основу характеристики.
«Что именно?..»
Из десятого вагона прошел Ратц, на минуту отвлек Денисова от наблюдений.
«Незажженная холодная трубка! — Денисов внезапно понял. — Она деталь другого образа. Часть чужой биографии…»
Мысль заработала в указанном ей направлении: он вспомнил цитату из записной книжки — о карме — роли, порожденной нашей собственной природой.
«Завлабораторией пытается прожить чужую карму, не задумываясь, подходит ли она для него… Это ведь только кажется легким: примерить, как шляпу, чужую судьбу! — Денисову не раз приходилось думать об этом. Человек, не знающий себя до конца!.. Какое зло может он принести себе и тем, кого он вольно или невольно вводит в заблуждение…»
Почему Вохмянин скрыл, что провел в Москве лишние сутки? Как странно посмотрел в глаза, когда сказал: «В конце пути инспектор обязан указать убийцу!»
За окном мелькнуло что-то похожее на маневровый паровозик — не «кукушка», значительно старше — трехосное, с классическим фонарем под керосин, словно снятым с вокзального портала.
«Танк-паровоз?! — Денисов пожалел, что не мог рассмотреть. — Тендер определенно отсутствовал…»
Вохмянин ушел в купе.
Людей в коридоре заметно прибавилось. Где-то на половине пути между Аткарском и Татищевом остывший солнечный диск закатился. Кучевые облака хорошей погоды нарисовали в полнеба картину средневекового замка — с зубцами крепостных стен, косыми линиями подвесных мостов.
— Потрясающий закат, — сказал кто-то.
Картина замка просуществовала недолго. Ее смазали другие облака высоко-кучевые, похожие на дымы.
Кто-то у другого окна тоже успел заметить:
— Здесь потрясающие закаты!
В конце коридора было шумно: лейтенанты из десятого вагона увивались вокруг Марины. Теперь они пародировали популярные персонажи эстрады Маврикиевну и Авдотью Никитичну, лепетали дурными голосами, прикрывшись платочками.
— Потрясающий закат, — услышал Денисов опять.
«Потрясающие закаты» порхали по коридору.
— Ты представляешь гостиницу «Южную», Антон? — спросил Денисов.
— «Турист» хорошо представляю — семь огромных корпусов. «Южную» нет. Может, спросить у Марины?
Шум в конце коридора тоже вскоре утих: Марина ушла к себе. Денисов вспомнил ее рассказ о Сумах, строчки стиха Вероники Тушновой — какое-то беспокойство жило и в Марине, его нельзя было не заметить.
Лейтенанты из десятого вагона постояли еще для приличия, тоже ушли.
Судебский провел на удавке Дарби. Аристократический дог пребывал в состоянии глубокого раздражения — урча, направился в тамбур.
Неслышно появился Шалимов. Вместо формы на бригадире был мятый, мышиного цвета костюм, очки.
— Инкогнито? — осведомился Антон.
— Когда в форме, все издали видят… Так скорее выявишь недостатки, — он одернул пиджак.
Денисов наблюдал за ним. То, что у механика-бригадира, когда он надел очки, оказалось типичное лицо бюрократа, свидетельствовало об универсальности порока, но не могло помочь в раскрытии преступления.
«Если я хочу больше узнать о ночной посадке на дополнительный, надо обратиться к хозяину Дарби… — подумал Денисов. — Действительно ли именно его провожал Карунас?»
Вместо того чтобы исследовать обстоятельства появления Дарби в дополнительном, Антон, войдя в купе, пробасил неожиданно:
— Наверное, дорогая собака…
— А вы верите в дареных щенков? — прохрипел Судебский. Разговор сразу принял не то направление, которого желал Денисов. — Я считаю: нет денег не бери! Собака не необходимость!
— В самом деле?
— Можно прожить без нее… Машина, собака… Это роскошь! И если заплатил сполна, то и относишься к ней иначе, — Судебский поправил на коленях поводок-удавку. — Я не очеловечиваю собаку…
Шалимов не дал Судебскому продолжить, поправил очки, сказал вдруг отсутствующим голосом:
— Вот вы сейчас ратуете… — он не договорил. — А вчера на посадке? Не вошли в поезд, как положено, и собаку скрыли!
— Уметь надо! — засмеялся Судебский.
— Как это уметь? — подозрительно осведомился бригадир.
— Разбираться в обстоятельствах, что ли!..
— Где была собака, когда проводница отбирала проездные документы?
— В трюме.
— Над коридором! — ужаснулся Шалимов. — Собаки крупных пород перевозятся в нерабочем тамбуре первого за локомотивом пассажирского вагона под наблюдением владельцев…
— Вот-вот… В тамбуре! А мы с ним за всю жизнь ни одной ночи не были врозь!
В груди Судебского захрипело.
Антон спросил:
— Сердце? Легкие?
— Разберемся! Место, Дарби!
Дог как-то вяло приподнял морду.
— Его только проворонь — сразу бросится…
— Получается, вы посадку делали с четвертой платформы? — возмущался Шалимов. — А у нас нерабочая сторона была закрыта. Значит, у вас ключ был?
— Не было!
— Тогда как же?
— Может, у провожающего? — заинтересовался Денисов.
Судебский смутился.
— У него.
— «Вездеход»?
— Я, честно, не рассмотрел. Шоферский набор, показалось.
— Он шофер?
Судебский поправил поводок-удавку.
— Не знаю. Подошел, поинтересовался. Каких родителей дог? Чем кормим? Они думают, если собака большая, ей наварил полведра супу…
— К вам подходил пострадавший?
— Никто не подходил, кроме этого мужчины.
Денисова он интересовал все больше.
— Он тоже садился с нерабочей стороны?
— Нет. Я его больше не видел.
— В сером костюме? Лет тридцати пяти? — спросил Денисов.
Судебский посмотрел на инспектора.
— Он самый.
— У него были вещи?
— Только сумка…
— Фамилия Карунас вам о чем-то говорит? Карунас Петр Игнатович…
— Карунас? Первый раз слышу…
— Ужинали? — спросил Шалимов, когда они вышли из купе.
Антон покачал головой:
— Отложили до Саратова.
— Саратов в двадцать один восемнадцать. К тому же опаздываем! Сто раз оголодать можно… — бригадир засмеялся. — Сейчас все ринутся в ресторан, я уж знаю.
— Почему Суркова ничего не предприняла ночью? — спросил Антон. — Как она вам объяснила?
— Когда свет погас?
— Да. В три шестнадцать… У Пятых в тринадцатом вагоне тоже ночью света не было — она почему-то вызвала электромеханика.
— Вы насчет щита?
— Да. Мог вызвать пожар!
— Вот приедем и будем разбираться.
В тамбуре их встретил директор ресторана.
— А я вас ищу! — закричал он Денисову в ухо.
— Что случилось?
— По поводу вашего поручения! Еще две сторублевки! — челюсть директора-буфетчика замерла в крайнем заднем положении. — После обеда принес… Но уже другой. С бородой, с морщинами на лице…
Тамбур был полон грохота.
— Я послал посудомойку узнать, где он едет. В девятом…
«Речь, конечно же, идет о Шпаке, — подумал Денисов, — бородатый каганец, едущий в Астрахань…»
— Купюры пока отложить?
— Необязательно.
Шпак знал от него, какими купюрами интересуется милиция. «При этих обстоятельствах, — рассудил Денисов, — на сторублевки Шпака трудно рассчитывать».
— Можно сдать? — директор был разочарован.
— Как ты думаешь, Антон? — спросил Денисов, когда они вернулись в купе. — Зачем выводят из строя щит электропитания?
— Это элементарно: чтобы было темно.
— Но во всех купе свет и так был выключен!
Сабодаш в это время прикурил одну папиросу от другой, он так и остался стоять с двумя зажженными.
Неожиданно Денисов сформулировал отправную посылку: «Если мы поймем, почему выведен из строя распределительный щит, мы найдем убийцу».
За ужином Антон заказал чаю, подумал, прикупил еще бутылку кефира. Денисов взял рагу, колбасы, два кофе.
В углу, у входа во второй салон, сидел Ратц, дальше — пассажирка, бравшая в кассе билет позади Голея и Шпака, — с длинным, перехваченным надвое туловищем, с большой головой без шеи. Прудникова привела в ресторан обоих младших и мужа, которого, видимо, нигде теперь не оставляла одного. Шалимов был прав — скоро в салоне не осталось ни одного свободного места.
Директор ресторана что-то считал за столиком, украшенным рукописным плакатом: «Ничего не стоит нам так дешево и не ценится так дорого, как вежливость!»
Марина говорила с Антоном о Маврикиевне.
— …Оказаться в старости с человеком, который смеется над каждым твоим словом? С бестактной Авдотьей Никитичной. Скольких близких нужно лишиться!..
Антон возражал:
— Зачем же так серьезно? Комические маски…
— Какая безжалостная сатира!
«По теории Вохмянина, крепкая старуха Авдотья Никитична имела собственную массу, — подумал Денисов, — массой дерганой Маврикиевны была окружавшая ее всю жизнь привычная среда…»
Он вернулся к задаче в том виде, в каком ее окончательно сформулировал: «Если мы узнаем, почему выведен из строя распределительный щит, мы найдем убийцу».
Это было похоже на тест.
Денисов вспомнил другой — его предложили в школе усовершенствования сотрудников уголовного розыска: «На двенадцатом этаже живет карлик. Отправляясь на работу, он спускается лифтом на первый этаж. Когда же настает время возвращаться, карлик поднимается в лифте на десятый и дальше до двенадцатого этажа идет пешком. Почему?»
Тест решали взводом и поодиночке. Отчаявшись, гадали:
— По рекомендации врача? Режиссера? Ортопеда?..
— Привычка?
Решения были неверны, потому что одинаково относились и к карликам, и к гигантам.
Пожилая посудомойка с сигаретой, вставленной в длинный мундштук, собирала бутылки, относила к ящику с гнездами для посуды. Ящик был полон. Сверху лежала бутылка из-под «Марсалы».
«Четвертая из-под «Марсалы» за сутки, — заметил Денисов. — Одна в купе Голея, две в тринадцатом вагоне, когда магаданец учил Антона пить из неоткупоренной бутылки. Больше «Марсалы», чем за всю предыдущую жизнь…»
Но, в общем, ни о чем серьезном Денисов не мог думать, расправляясь с рагу, поэтому снова вспомнил о карлике и лифте.
«Бедный карлик!..»
В школе усовершенствования, когда он ломал голову над тестом, ему виделся этот худенький карлик — в носочках, в туфлях двадцать третьего размера, почти новых, поскольку, рассуждал Денисов, карлики не ремонтируют обувь вследствие ее дешевизны, а сразу выбрасывают, едва сносится. Щиколотки у карлика были тоненькие, и, когда он топал к себе на двенадцатый, их можно было обхватить большим и указательным пальцами просунутых сквозь перила рук.
Не обошлось без курьезов: технический персонал школы вскоре судачил по поводу преступника, очищавшего квартиры двенадцатых этажей:
— Маленький — от земли не видать! Едет до десятого в лифте, дальше всегда пешком…
— Отпетый, видать!
Денисов не решил тест; в соседнем взводе инспектор объяснил:
— Кнопки лифта расположены вертикально. Карлик мог дотянуться только до десятой…
За окном было тускло, несколько раз появлялись дома с рядами гаражей, с зачехленными машинами у подъездов. Снова все вокруг было изрезано оврагами. Полоска голубого неба светилась на горизонте.
С трагикомических масок разговор Марины и Антона вернулся к старой безобидной теме:
— …Ссоры не было, — Марина вздохнула. — В один прекрасный день у всех нашлись дела. Кому-то потребовалось в библиотеку, к другим приехали родственники. Поездки кончились!..
Антон кивнул.
— Теперь сидим по углам. Обсуждаем, почему Галке не дали инженера, а только старшего техника. Кого Анатолий включит на премию. А в воскресенье каждый сам по себе… — она сняла очки, прикрыла пальцами веки.
— Давно у вас близорукость? — спросил Сабодаш.
— Испортила глаза, пока диссертацию писала.
— Защитились?
— Нет, — она надела очки.
Денисов спросил:
— Как вам понравилось в Москве в гостинице?
— В «Южной»? В холлах чисто. Персонал вежлив.
— А как в номерах?
— Телефон, телевизор, — она задумалась.
— Свободные места были?
— Как сказать? При мне муж с женой получили двухкомнатный, хотя висела табличка «Мест нет», — эту подробность столичной жизни Марина, видимо, приберегла для Сум.
Антон не почувствовал, к чему клонит Денисов, проскочил наметившийся поворот темы. Денисову пришлось спросить самому:
— Вы заранее бронировали номер?
Она уклонилась от ответа, открыла сумочку. На дне мелькнул цыпляче-лимонный пакет с выставки, такой же, как в бауле Голея, — фреза с шестеренкой.
— Гостиница как гостиница…
К Саратову подъезжали в кромешной темноте. Без конца тянулись ограды безлюдных скверов, перечеркнутые черными дугами троллейбусов дома.
Дополнительный наконец потянулся к перрону. Марина ушла. За нею вышел Антон. Вернулся он минут через пять — с телеграммами.
«Проверяемый Ратц состоит учете результате перенесенного реактивного состояния характерны резкие изменения настроения импульсивность страха ранее отмечались зрительные слуховые галлюцинации…»
«Заключению экспертизы нож самовыбрасывающимся лезвием обнаруженный на полке рядом с трупом Голея следов крови не имеет орудием преступления не являлся…»
«Установите лиц входивших контакт Голеем поезде также вне его выявите помощью поездного радио очевидцев происшедшего моделируйте поведение пострадавшего момента посадки причины неисправности электропитания…»
Инструкция была подписана начальником линотделения двенадцать часов назад, длину и обстоятельность ее полностью компенсировала краткость четвертой телеграммы: «Обеспечьте свидетелей для допроса вылетаю опергруппой Астрахань = Газимагомедова».
— Это хорошо, — обрадовался Антон.
Денисов ничего не ответил.
Дополнительный двинулся мимо вокзальных киосков, оставленных кем-то чемоданов. Поплыли приметы ночи — прерывистый свет в автоматах с газированной водой и приметы осени — обилие зелени в витринах.
Поезд набирал скорость, разбег становился все целеустремленнее.
Денисов почувствовал невидимую границу взлетной полосы и вслед легкость парения. Дополнительный был на мосту. Под колесами в мелких завитушках, точно в блестках рыбьей чешуи, плескалась река. Саратов отступал сверкающим полукругом, марево огней вдали дрожало и плавилось.
Ресторан снова наполнили пассажиры — отпускники, туристы. Мальчики с длинными волосами.
«Гуд бай, май лав, гуд бай!..» — сдавленным голосом запел кто-то из мальчиков, удачно подражая Демису Руссосу.
Денисов поднялся.
В коридоре в углу стояла еще пустая бутылка из-под вина, над нею в деревянной рамке висело расписание. Антон тоже подошел.
— «Безымянная — двадцать два часа сорок минут», — прочитал Сабодаш. — «Золотая степь — двадцать три ноль пять, Урбах — двадцать три двадцать семь…»
На любой из станций могли ждать инструкции.
— Как на бегах, — Денисов поднял бутылку. Жирная печать удостоверяла: вино продано трестом дорожных ресторанов Южного направления с наценкой. Безымянная по первой дорожке. Золотая степь — по второй… Ставлю на Урбах!
— Золотая степь!
В соседнем вагоне хлопнула дверь, громким стуком просигналила переходная площадка. Сияющее лицо проводницы тринадцатого Пятых появилось в дверном проеме.
— А я до вас!
Галя была не одна, молодая пара виднелась позади в тамбуре.
— Дело к нам? — удивился Антон.
— Двое вот эти, — Пятых показала на пассажиров. — Лариса и Костя. Они познакомились с ним на вокзале.
— С ним?
— С Голеем. Только он не Голей… Правда, Лариса?
— Его фамилия Полетика… — девушка раскрыла записную книжку, положила на стол перед Денисовым. — Полетика Федор Яковлевич, московский телефон 261-00-02.
Строчка была неровной, буквы и цифры прыгали.
— Это вы писали? — спросил Денисов.
В глазах девушки было глубоко спрятанное беспокойство:
— Вчера, на вокзале. Получилось неожиданно. Правда, Костя?
— Совершенно неожиданно, — ее спутник выглядел невозмутимым. — Было много людей. Он подошел к нам, точнее к Ларисе. Как-то старомодно представился…
— …Пожелал долгих дружных лет.
— Вы не подумайте! Ни малейшего намека на развязность…
Денисов спросил:
— Вы уверены, что мы говорим об одном человеке?
— Безусловно, — Лариса еще раз взглянула на фотографию с профсоюзного билета. — Кроме того, Костя подходил к носилкам.
— В Ожерелье?
— Когда труп вынесли из поезда. Только он мне не сказал.
— Ты спала. И вообще… — Костя поправил металлический браслет часов, незаметно глянул на циферблат.
Дополнительный шел тряско. Под полом что-то громко стучало, потом послышался скрежет, будто кто-то неловкий принялся пилить раму огромной ручной пилой.
— Вы едете отдыхать? — спросил Денисов.
Костя на секунду замялся:
— Собственно, эта поездка для нас особенная…
Денисов понял:
— Свадебное путешествие?
Молодые смутились. Костя пояснил:
— Мы приехали на вокзал прямо от стола! Кафе «Алые паруса»… Знаете?
— На Ленинградском шоссе?
— Друзья! — Сабодаш встал. — От транспортной милиции, от меня и моего друга…
Огромная пила под вагоном на время прекратила работу.
— Вас никто не провожал? — спросил Денисов.
Костя объяснил:
— Метро закрывалось, мы просили друзей уехать.
— Может, родители?
Костя молча поправил браслет.
Денисов больше о них не спрашивал.
— О чем вы говорили с Полетикой?
— Ни о чем: дорожное знакомство. На всякий случай обменялись координатами. Он директор какой-то фирмы. Или управляющий. Или заместитель управляющего. Не помнишь, Лариса?
Денисов наблюдал за супругами, как до него перед посадкой на поезд делал Полетика-Голей. В течение разговора Лариса не отпускала руки мужа. Правда, Денисову больше не представилось случая обнаружить ее беспокойство.
— В фирме «Детский мир»!
— Я не спросил, кто вы.
— Почти врачи, — Костя улыбнулся. — Вечерники. Москвичи.
— Полетика предложил вам свои услуги?
— Когда появится проблема детских колгот…
— А пока?
Лариса посмотрела на мужа:
— Помочь донести наши вещи.
— Наивный человек! — подхватил Костя. — Он думал, у студентов горы поклажи!
Антон заметил:
— У убитого не было вашего адреса.
— Тем не менее он записал. Собственно, это адрес брата Ларисы. Желябова, тридцать девять. Астрахань… Плавич.
Антон от неожиданности крякнул.
— Полетике негде было остановиться в Астрахани, — вставила Лариса. В гостинице он останавливаться не хотел…
— «Подселят неизвестно кого — обратно хоть пешком добирайся!» — Костя снова незаметно посмотрел на часы.
Лариса шепнула:
— Цветы…
— Он преподнес цветы, — сказал Костя.
Денисов удивился:
— Полетика был с букетом?
— Их продавали на перроне, — Лариса крепче взяла мужа за руку.
— Астры? Гладиолусы? — Денисов знал всех вокзальных цветочниц.
— Гладиолусы, — она назвала цену. — Мне показалось, Полетика нечасто дарил цветы. Будто смутился.
Денисов задумался.
«В действиях потерпевшего присутствовал четкий, хотя и непонятный еще смысл. Почему Полетика-Голей заговорил с новобрачными? Зачем преподнес цветы? Из-за адреса Плавича? Он знал, что у Ларисы живет брат в Астрахани?»
— Какой купюрой Полетика расплатился? — спросил Антон.
Костя все помнил.
— Десятирублевкой. Сначала спросил: «Со ста сдача найдется?» Хотел блеснуть. Мы ведь должны были встретиться в Астрахани.
— По приезде?
— Да, у выхода из тоннеля.
— Мы ищем свидетелей, объявляем по радио, — Антон повертел «Беломором», но не закурил. — «Товарищи! Кто хоть что-нибудь знает…» А вы?
Чета заулыбалась:
— Проспали!
— Страшно вспомнить: портниха, кольца… Ты бы согласился, если бы все сначала?
— Завтракали аж в Аткарске!
Пила под полом снова стихла, теперь раздавался стук. Словно тяжелой кувалдой ухали по раме.
— На багажном дворе кто-то ударил собаку… — напомнил Антон. Разговора не было?
Костя подумал.
— Разговора не было. Но Полетика действительно наблюдал за собакой. На платформе. Великолепный черный дог…
«Теперь Дарби-Воланд…» Обстоятельства все больше запутывались, Денисов спросил, хотя ответ был известен наперед:
— Мужчин с собакой было двое? Один в сером костюме, волосы вьющиеся. Лет тридцати пяти…
— …С сумкой. Второй чернявый.
«Судебский и, по всей вероятности, Карунас, — подумал Денисов. — Все правильно…»
— Мужчину в сером я видела и без сумки, — сказала Лариса. — Когда поезд отправлялся…
Денисов спросил:
— Вы обратили на него внимание?
— Он ведь тоже вначале стоял около нас, — она смутилась. — К нам многие подходили: свадебное платье, фата…
Костя засмеялся:
— «По улицам слона водили…»
— Полетика и этот человек могли видеть друг друга?
— Вполне.
— А потом, при отправлении…
— Этот мужчина, в сером, показал кому-то… — Лариса вытянула два пальца — указательный и средний. — Я обратила внимание.
Антон тотчас поднял руку.
— «V»? Первая буква латинского слова «Виктория». «Победа»!
Лариса и Костя переглянулись.
— Полетика интересовался вашей поклажей? — уточнял Денисов. — Ее действительно мало?
Костя покачал головой:
— Меньше во всяком случае, чем у официанта, который разносит кефир…
Они засмеялись.
— …Чемодан, коробка. Мы все продумали. Я могу унести один. У Ларисы фотоаппарат, дорожная сумка.
Молодые были практичны.
— А у Полетики?
— Небольшой баул. Он поставил с нашими вещами.
Денисов полюбопытствовал:
— Что вез официант?
— Чемодан, два вещмешка. Мы видели, как он расплатился с носильщиком.
— Браво, Феликс! — воскликнул Антон.
Как и прошлой ночью, состав двигался прямым как стрела руслом высохшей реки. Окна были черны, только в верхушках стекол мелькала еле заметная полоска: тень вагона бежала рядом.
— Мне кажется, Полетика входил в доверие, — заговорил Антон, едва за молодыми закрылась дверь. — Цветы, поклажа…
— Не знаю, — сказал Денисов. — Да и с вещами тоже неясно.
«В хитросплетении обстоятельств, поступков… — думал Денисов. — В толпе отъезжавших потерпевший выбрал двоих. Что их отличало, кроме свадебного платья невесты? Смущение, беспокойство. У Кости — глубоко спрятанное, у Ларисы — на виду… — Денисов встал, разминая ноги. — Двое молодых на вокзале, без друзей и родителей…»
Впервые с начала расследования Денисову с очевидностью открылось, что Полетика-Голей не только жертва.
И еще, но об этом он думал и раньше: «У подлецов удивительный нюх на сирот!»
Антон снова заговорил:
— «Виктория», неизвестный спутник Судебского и Дарби…
Денисов не слышал его.
«И Полетика-Голей, и Карунас, — иначе Денисов не называл с этой минуты неизвестного, подходившего к Судебскому и его собаке, — оба оказались неравнодушны к четвероногому, оказавшемуся в ту ночь на вокзале. Кроме того, оба были среди тех, кто окружал новобрачных на платформе…»
В девятом вагоне, где ехал Шпак, прошлая ночь была беспокойной, однако хлопоты и суета не выходили за границы обоих тамбуров. Таким образом, в начале улицы, так представлялись Денисову соединенные вместе коридоры дополнительного, ничто не внушало тревоги.
— …Постелей не хватало… — объяснила Денисову и Антону угловатая, в джинсовом костюмчике проводница Рита. — Бригадир два раза вставал… Уйдет, придет!..
— Все места были заняты? — спросил Денисов.
— Все, — Рита отбросила обгрызенную косичку-хвостик за спину.
— Ресторанщики едут с вами?
— С третьего по шестое место.
— И директор?
— Директор. И официант.
— Феликс разносил ночью продукты?
— Как челнок: туда-сюда… — она поднялась к шкафчику. — Чаю хотите?
Антон за столиком стряхнул дрему.
— Это мысль!
В тамбуре хлопнула дверь, несколько человек прошли из ресторана в другой конец вагона.
— Началось хождение… — Рита вышла.
— Молодая, — сказал Антон.
Денисов не ответил. Рита была лет на шесть старше Антона, роль сорванца получалась у нее не хуже, чем у профессиональной актрисы.
«Травести называется…» — подумал Денисов.
Рита возвратилась со Шпаком, которого Денисов и Сабодаш видели в коридоре: свидетель читал Джерома К. Джерома в карманном издании, быстро перелистывая страницы.
— Добрый вечер, — Шпак поставил на стол коробку с чаем. — Моя заварка получает признание.
Пока он возился со стаканами, Денисов продолжал расспрашивать проводницу:
— Посторонних не было?
— Ночью? Мужчина с собакой… Но он не вошел — увидел, что я в коридоре, и назад.
— Задолго до того, как подняли бригадира?
— Это насчет убийства? Нет вроде.
Антон тем временем говорил с бородатым о медресе или мечети. В лице бородатого Антон-историк встретил знатока.
— Строительство соборной мечети приписывали жене Тимура, — колдуя над чаем, говорил каганец, — прекрасной Биби-Ханым…
Антон поправил:
— Женою Тимура была Сараи Мульк-Ханым…
Чай получился слабее, чем утром, лился короткой тугой струей.
— …И не юная, а старуха княжеского рода. А за строительство мечети отвечали в действительности два визиря, Тимур казнил обоих!
«Ложные версии, — Денисов подумал, — те же легенды, хотя странно звучит: «Легенда по делу об убийстве гр. Голея Н. А. в поезде Москва — Астрахань в ночь на 26 августа сего года». С другой стороны, сказками называли достоверные сведения, отчеты…»
— Вы, юристы, как никто, привязаны к фактам, — огорченно подытожил Шпак.
Сабодаш предпочел не спорить.
— Не уснете, — Сабодаш показал на заварку.
Шпак улыбнулся.
— Теперь уже нет выбора, — он оглянулся на проводницу. — Из купе, по-моему, меня вытурили окончательно.
Когда Шпак улыбался, узловатые морщины на лице словно удваивались.
— Вытурили?
— Точнее, я сам ушел. Как вы считаете, Рита?
— А кто виноват? — она поправила косичку. — Вчера вы предложили соседям свое место, сегодня они распорядятся без вас!
— Там, в купе, мать с сыном, — сказал Шпак. — Мальчик уже большой… Ютились на одной полке.
— Теперь не жалуйтесь! — Рита откровенно кокетничала.
— Вы всю прошлую ночь не спали? — спросил Денисов.
Шпак промакнул капли чая на бороде.
— Вас, наверное, интересует, кто проходил по вагону? — он подумал. Со стороны вагона-ресторана только сотрудники: директор, посудомойка…
— В свои купе?
— Официант ходил по поезду.
— Феликс?
— Да, молодой, с брюшком.
В коридоре стукнула дверь. Еще группа пассажиров прошла из ресторана в конец состава.
— Официант несколько раз уходил из вагона? — спросил Денисов.
— Да.
— Подолгу отсутствовал?
— Минут по пятнадцать — двадцать…
— Вы не пытались вернуть свое место в купе?
— Рита усердна… — Шпак не хотел обидеть проводницу. — Она сказала: «Все равно не спите! Вот и подежурите за меня!» Заперла мое купе, пошла отдохнуть. Положение! Соседей будить неудобно, открыть — соответствующего ключа нет…
Рита смешно имитировала раскаяние:
— Простите, пожалуйста! Ну, хотите, в Астрахани я вас расцелую!
— Уж будьте добры! Я настаиваю… — Шпак посмотрел на Денисова. — Наверное, такие преступления, как это, нечасты?
Денисов кивнул.
— Я тоже думаю, — он откинулся назад. — Кругом люди… А вдруг кто-нибудь проснулся бы? Я спрашиваю: вы стали бы планировать убийство в купе? Нет!
— Вы тоже видели пассажира с собакой? — поинтересовался Денисов.
— Ночью? Во всяком случае, по вагону он не проходил. Только электрик, официант…
— Бригадир?
— Бригадир поднимался. Директор вагона-ресторана… — бородатый отставил стакан. — Ночь отлетела быстро. Сначала старичок прибежал, вместо бригадира поднял официанток. Шум, крик… Новость эта страшная.
В тамбуре хлопнуло снова, в проеме двери появился директор вагона-ресторана.
— Легок на помине… — сказала Рита.
Не останавливаясь, директор прошел в свое купе. Секундой позже донеслись шаги, хлопанье дверей в другом тамбуре.
— Перед закрытием всегда как на постоялом дворе! — Рита поправила обгрызенную косичку. — Честное октябрятское!
Несколько человек прошли в направлении вагона-ресторана, их не пустили:
— Закрыто.
Начались переговоры через дверь:
— Пригласите директора.
— Директор только что ушел.
— «Только что…» Мы бы его встретили!
Доля секунды, в течение которой директор ресторана закрылся у себя в купе, делала суждения спорящих одновременно истинными и ложными.
— Не знаю, где вы с ним разошлись… — донеслось из-за запертой двери.
«А ведь это модель доказательства, — внезапно подумал Денисов. Он и сам не понял, почему так решил. — Как сейчас директора вагона-ресторана, так ночью кого-то не было в коридоре по обе стороны купе, где произошло преступление. Не было, потому что он находился на месте убийства!..»
— Вам выручка не нужна, что ли?
В спор вступили свежие силы. Голос был знаком.
Денисов посмотрел на Сабодаша: на перроне в Умете этот человек учил Антона пить «Марсалу» из неоткупоренной бутылки.
«Во дает, магаданец!» — сказала о нем Пятых, а двое его друзей пожилой, со шрамом, и второй, в тельняшке с металлической пластинкой на руке, — наблюдали за ним из тамбура.
Сабодаш допивал чай.
За окном было темно. Поднимаясь, Шпак приблизил лицо к окну, глубоко заглянул вверх.
— Звезды! Будет хорошая погода…
Золотая степь появилась неожиданно — цепочкой набежавших огней. В темноте замелькали склады или пакгаузы, плоские крыши белели, будто от снега.
Поезд встречали.
— Капитан Сабодаш? — встречавших было двое, они легко поднялись в вагон.
— Темень какая… — Антон подал свернутый вчетверо лист — телеграмма в Москву.
— Поздравлять рано? — один из встречавших посветил фонариком.
— Какие поздравления!
— У нас почта. Может, удача?
Денисов вскрыл пакет.
— Посветите, пожалуйста.
Блеклые буковки разбежались по серому листу бумаги.
«…Судебский Иван Васильевич 1938 житель Ступино Московской области истопник жилищно-эксплуатационной конторы женат работает техником-смотрителем перенес травму грудной клетки характеризуется малообщительным взаимоотношениях окружающими стремится лидерству…»
Они так стремились чем-нибудь помочь, эти безымянные сотрудники уголовного розыска из Ступина, собиравшие данные на Судебского.
«…дог Дарби-Воланд каталогу черной масти отца Тиграна матери чемпиона московской всесоюзной выставки Сильвы 48…»
На всякий случай Денисов просил также навести справку о собаке.
«…выставочная оценка очень хорошо владелец Судебский».
С животным тоже было в порядке: собака принадлежала Судебскому. Он не похищал именитого дога, а Полетика-Голей не разыскивал пропавшее из его дома животное. Интерес к четвероногому вызван был чем-то другим.
— Одна ночь у вас, — сказал тот, что был с фонариком. — В Астрахани пассажиры сразу разбредутся…
Второй инспектор уточнил:
— Поменьше ночи.
Вернувшись в купе, Антон опустился на полку.
— Приляг, — посоветовал Денисов.
За окном удалялись огни Золотой степи. Уродливо вытянутые тени Сабодаша и Денисова плыли по купе навстречу друг другу, тревожные, исполненные непонятного значения.
Антон поколебался.
— А ты?
— Я в отпуске. Притом завтра меня ждут на пляже.
— Так и ждут? — Сабодаш отстегнул кобуру. — Держи пистолет.
Через минуту он уже спал, беззвучно подергиваясь во сне всем телом. Денисов вынул из кобуры ПМ, подержал в руке. Он любил оружие, на кафедре судебной баллистики на стеллажах у Денисова были свои любимцы.
Был «борхардт» модели восемьсот девяносто третьего года, с длинным тонким стволом, казалось, вот-вот переломится — предшественник «борхардт-люгера», получившего известность под именем «парабеллум». Стоял там сравнительно редко встречающийся «ротштейр» из вооружения австро-венгерской кавалерии — на рукоятке был обозначен номер части, которой пистолет принадлежал; был бельгийский «байяр», чешская «зброевка», наконец «фроммер-мажестик» — Денисову он нравился больше других.
Приходилось слышать разное, почему мужчины, независимо от возраста и профессии, любят оружие. Одни считали, будто дело в матери-природе, предполагавшей лепить из мужчин охотников да воинов. Другим казалось, что любить оружие человека научила война.
Денисов отсоединил магазин, отвел затвор, заглянул в окно для выбрасывания гильз — патронник был пуст. Теперь можно было осторожно отпускать возвратную пружину. Едва заметными пазами затвор двинулся на место. Почувствовав его приближение, хитроумные приспособления изготовились подхватить очередной патрон и дослать в патронник, но магазин был отсоединен, и сейчас они трудились вхолостую.
«Не много механизмов, — подумал Денисов, убирая пистолет, — в каких человек добился такого соединения изящества с инженерной целесообразностью. Взять хотя бы ПМ — ни лишней насечки, ни избыточного грамма, все изысканно, рационально. Не восхищаемся же мы кистенем или гирей на ремешке, а они тоже орудия нападения и защиты!..»
Денисов скинул пиджак, продел ремень кобуры в поясной, второй конец-петлю поднял к плечу, кобура и рукоятка пистолета оказались точно под мышкой. Он надел пиджак, вышел из купе.
Коридор встретил грохотом, занавески бились в окна, будто хотели выпорхнуть.
В тамбуре стукнула дверь. Одновременно с Денисовым появился Шалимов.
— Не спите? — Денисову послышалась ирония.
За бригадиром с чемоданом двигался электрик.
— Вы тоже на ногах? — Денисов посторонился, давая дорогу.
— В пятнадцатом что-то с пробками. Может, с контактами.
— Последний рейс!.. — сказал электрик.
Шалимов вздохнул:
— Только приедем в Москву — и назад! А возьмите восемьдесят девятый! Астраханского тоже резерва… Пять часов отстой. ГУМ, ЦУМ, «Тысяча мелочей» — все для них!
— Или саратовский! — поддержал электрик.
Денисов затронул больной вопрос.
— Давно в последний раз были в поездке? — спросил Денисов.
— Дней десять назад…
Электрик пояснил:
— Мы тут все из разных бригад. У кого недоработка, кто из отпуска…
Шалимов посмотрел на электрика:
— Иди начинай разбираться… Ну как? — он подождал, пока за электриком захлопнулась дверь. — Новости есть?
Денисов пожал плечами.
— Не повезло человеку. Был и нет! Сейчас в морге?
— По-видимому, — вопрос о морге означал переход к чему-то личному.
— Сколько раз замечал: животное и то свою гибель чувствует. Время придет — не выгонишь с база.
— У вас хозяйство?
— В Хову-Аксы.
— Сами оттуда?
— Двадцать лет в Астрахани, а все равно тянет. Сестра у меня там, брат, — Шалимов увлекся. — У нас такой порядок: младший ребенок остается с родителями. Вот в сентябре съедемся!
— Баранчика забьете?
— Одним не обойдемся!
— Шашлык?
— У нас «хан» называется. Не пробовали? — он заговорил невыразительно, но увлеченно. — Первое блюдо! А забивают как? Слыхали?
— Нет.
— Под грудью делают надрез — и аорту долой! Гигиенично! Кровь сразу через дуршлаг в чистую двенадцатиперстную… А зашивают палочкой. И вместо ниток брызжейка. Потом в кипяток… — Шалимов прервал себя на полуслове. Прощаясь, он поднес руку к фуражке: — Спокойной ночи.
Денисов перешел в малый тамбур. Суркова дремала, положив голову на справочник-расписание. Услышав шаги, она с трудом выпрямилась.
— Про «хан» рассказывал?
— И про Хову-Аксы.
— Дом у него там. Никаких денег на него не жалеет, — Суркова была рада отвлечься. — В прошлую поездку пленку в Москве заказал. На двери. Плитку для садовой дорожки достал.
— Хозяин?
— У него не побалуешь! Не смотрите, что невзрачный…
Приближалось, как называл Антон, время третьей стражи. Предрассветный час розыска «татей» и «тюремных утеклецев». Ровно сутки отделяли дополнительный и его пассажиров от совершенного преступления.
— Вы что-то хотели? — спросила Суркова.
— Выключите, пожалуйста, свет.
— Во всем вагоне?
— Везде.
Она поднялась к щиту. Девять ламп большого коридора, тамбурное и туалетное освещение значилось в четвертой группе. Суркова щелкнула выключателем, вагон погрузился в темноту.
— Думаете, он снова придет? — мысль о следственном эксперименте не пришла ей в голову. — Теперь хорошо?
— Спасибо.
Темнота оказалась относительной — не ночь, поздние сумерки.
Сквозило. У Денисова появилось чувство, будто он должен заболеть, простыл, и голова тяжелая, и что-то мешает глотать.
«Этого еще не хватало…» Он вспомнил вокзальный медпункт, плакатик «Болезни жарких стран» рядом с боксом для инфекционных больных. Слово «жарких» было выведено черным — как бы дым испепеленной безжалостным африканским солнцем растительности.
Ощущение это прошло незаметно, как появилось.
Он вынул «Фише-Бош», записал: «Не потому ли Голей интересовался у всех человеком с собакой, что Судебский и его дог вошли в состав с нерабочей стороны и Голей потерял их из виду на посадке?»
Денисов прошел в десятый вагон, повернул назад. Он повторил путь Шалимова, когда тот, разбуженный Ратцем, бежал в одиннадцатый. Со света бригадир попал в темноту, тусклые блики лежали на полу, против переходной площадки.
«Позднее Шалимов скажет, что в тамбуре кровь…»
Рядом, в окне, плыли огни — без мачт, без людей и строений, лишенные основы и смысла. Ночной железнодорожный мираж.
От служебки подошла Суркова.
— Зажигать можно?
— Зажигайте.
Денисов услышал щелчок открываемого замка. В коридоре появился Вохмянин с журналом, с трубкой. Он словно не собирался спать.
— Опаздываем, — пригласил к разговору Денисов. — Симпозиум откроется утром?
— После обеда, — завлабораторией перегнул журнал.
— Гетерогенная система?..
— Да, сейчас поймете. Взять, к примеру, смесь различных кристаллических модификаций. Скажем, ромбической и моноклинной…
С графиком что-то произошло. До Гмелинской несколько раз останавливались. Завлабораторией все больше нервничал и не пытался это скрывать.
— Доклад? — спросил Денисов.
Вохмянин махнул рукой:
— Не о том забота. Я уже делал его у себя в… — он повертел холодную трубку. — Думаю, запротоколировать мои показания много времени не отнимет… — Вохмянин взглянул вопросительно. — Если так — надолго вы меня не задержите… Пожалуй, самое главное, что у меня в памяти, — это лицо Голея. Но для вас это не существенно.
— Что вы запомнили?
— В нем было что-то растерянное, щенячье. Я держал собаку, знаю, — он улыбнулся. — Месяц, как отдал. В связи с переездом.
— Крупную?
— Мальтийскую болонку… Нет, Николай Алексеевич вовсе не имел в виду моего Тёпу, уверяю! Иначе уж полная абракадабра!
Денисов показал Вохмянину на трубку:
— Раскурить не пытались?
— Что вы! Зажженная трубка хуже никогда не изведанной…
Представляя мысленно Вохмянина инспектором, Денисов упустил это качество — страх перед необходимостью выбора.
«И, несмотря на это, он все-таки пытается ввести меня в заблуждение, указывая ложную дату приезда в Москву…»
Дополнительный пошел тише, вскоре остановился совсем.
«Путевое здание 1108 км», — виднелось на трафарете. Под окном раздались когтистые удары лап — Судебский вывел дога. Саблевидный хвост Дарби-Воланда с силой прочертил по металлической обшивке вагона. Под ногами Судебского скрипел песок.
— Вы, наверное, с детства мечтали стать следователем? — Вохмянин переложил журнал из руки в руку.
— Нет. Кроме того, я инспектор.
— Никогда не мог обнаружить разницу.
— Идите от обратного, что молва приписывает следователю, обычно делает инспектор.
— Вот как?
— Я назвал бы инспектора следователем по нераскрытым преступлениям. Конечно, не в процессуальном плане… Вы постоянно живете в Новосибирске? — спросил Денисов неожиданно.
— Нет, — он задержался с ответом.
— Несколько месяцев? Год?
— Недавно, — Вохмянин постарался избежать других вопросов. — Хочу вас тоже спросить…
— Да…
— Вы считаете, что кто-то из нас троих повредил систему электропитания?
— Нет, — Денисов покачал головой.
— Почему?
— В купе и так было темно.
— Дарби! — послышалось за окном, потом раздались удары хвоста черного дога. Судебский возвращался с собакой в вагон.
Вохмянин посмотрел на часы.
— Спокойной ночи.
По ту сторону окна прибывал встречный. Едва он затормозил, дополнительный как-то поспешно дернулся, словно стесняясь своей заурядности. Громыхнуло упряжное устройство.
В вагоне напротив у окна не спал мальчик. Денисов встретился с ним взглядом.
Дополнительный снова дернул, на этот раз удачнее, стал набирать скорость. Лицо мальчика исчезло.
«О чем мы говорим друг другу через стекло в оказавшихся рядом поездах, трамваях? — Денисов уже не раз думал об этом. — Не оскорбляя приличий, рискуем смотреть в глаза незнакомым людям…»
Из конца коридора донесся щелчок — завлабораторией запер за собою дверь купе.
Денисов смотрел в окно. На вопрос Вохмянина он мог бы дать и полный ответ: «Убийца не получал никаких преимуществ, вырубив распределительный щит. Электроснабжение вывел из строя потерпевший Полетика-Голей…»
Паласовка казалась вымершей. На садовых скамейках в ожидании поезда спали дети. Они сидели и лежали в удивительных позах, в каких не уснуть ни одному взрослому. Денисов прошел в вокзал.
Одинокий милиционер встречал поезд. Известий для оперативной группы у него не было. За углом багажного отделения, под деревьями, метла уборщика тащила по асфальту пустую бутылку, потом раздался гром опорожняемой железной урны.
Отправление поезда задерживалось.
— Не спится? — спросила Суркова.
От конца состава по перрону шагал электрик.
— Как дела в пятнадцатом? — окликнула Суркова.
— Порядок, — тон был снисходительный.
— Порядок, а полночи ушло!
— Про институт говорили, — он поставил чемодан, — про вступительные экзамены. О конкурсе.
Суркова кивнула сочувственно.
— Куда поступали? — поинтересовался Денисов.
— В физкультурный. На спортивные игры, — электрик поставил чемодан.
— Волейбол? Футбол?
— Футбол, — он завел ногу, словно хотел пробить по невидимому мячу. Вообще-то мой конек — игровые схемы.
— И сами играете?
— Играют сегодня все, вы тоже. Основное — игровые схемы… — он пояснил, без особого, впрочем, энтузиазма: — Началось с венгров: шесть три на стадионе Уэмбли против английской сборной. Зрители, понятно, главного не заметили, они ведь следят за мячом… — постепенно он разговорился. — А специалистам бросились в глаза перемещения! — Денисов видел: присутствие милиции в поезде электрика не заботило, убийство в купе не касалось. — Перемещение без мяча! Принципиально новая организация атаки…
В тамбуре соседнего вагона появился Ратц. Он посмотрел вверх, и Денисов вслед за ним тоже поднял голову. Небольшие облака сквозь свет луны казались рыхлыми, как медузы.
— …Выигрыш пространства, — продолжал электрик. — Когда Мур владел мячом, Сиссонс на левом краю отходил к боковой, а защитник «Вест Хема» выдвигался из линии обороны…
— Зеленый дали, — сказала Суркова.
Поезд наконец двинулся.
— Поговорим еще… — электрик шагнул к десятому, рукой задержал поручень — вагон в движении переместил электрика на верхнюю ступеньку. Счастливо! — он не оглянулся.
Дополнительный двигался, когда старшина, встречавший поезд, показался снова. В руке он держал пакет.
— Сюда… — крикнул Денисов.
Милиционер бросился к поезду, Денисов слышал свистящее дыхание. Старшина отставал.
Денисов спрыгнул на платформу, схватил пакет, в несколько секунд догнал вагон.
Телеграмм было несколько, Денисов читал одну за другой.
«Билеты купленные агентстве количестве четырех на поезд отправлявшийся двадцать седьмого августа сданы двадцать пятого центральную железнодорожную кассу комсомольская площадь пять профсоюзному билету имя Голея…» «Шпак уроженец астраханской области инженер химфармоборудования выехал вагоне сообщения Бухара — Москва отцеп Ташкент прибытием Москву 24 августа… сведению местного отделения госбанка сторублевыми купюрами Кагане также Бухаре выплаты третьем квартале не производились…»
Часть телеграмм дублировали уже известные сведения — были даны по каким-то соображениям вторично либо в результате недосмотра.
«…Внутренней поверхности кошелька обнаружены множественные следы бурого цвета содержимое отсутствует…»
«Прибытию Астрахань обеспечьте явку выявленных свидетелей линейное отделение милиции преступление остается нераскрытым опергруппа прибудет самолетом…»
Однако две последние были из наиболее важных и ожидаемых:
«Исследованием остатков содержимого изъятой купе бутылки шампанского установлено наличие снотворного вещества…»
«…Согласно дактилоскопической картотеке Государственного научно-исследовательского центра управления информации МВД потерпевший Голей Николай Алексеевич 1920 года рождения уроженец Кировоградской области опознан как Полетика Федор Яковлевич 1918 Каменец-Подольской… неоднократно судим совершил побег места поселения во время сплава по реке Тимшер… пятидесятых годах отбывал наказание за преступления совершенные период 1941 1942 гг. территории временно оккупированной фашистами Хмельницкой бывшей Каменец-Подольской области… последняя судимость за нанесение опасного для жизни ножевого ранения… уголовная кличка Полетики-Голея Лука».
От служебки подошла Суркова, хотела что-то сказать.
Денисов не заметил, как позади открылась дверь. Услышал только приглушенный грохот — кто-то прошел со стороны межвагонной переходной площадки. Стукнула дверь малого тамбура. Суркова дернула Денисова за руку.
— Ратц!
Старичок неслышно подошел к третьему купе, где был убит Голей, попробовал дверь. Она была заперта. Старик был похож на лунатика. Он постучал. Сначала тихо, потом сильно, словно кого-то вызывал. Острые лопатки жалко торчали у него под пижамой. Суркова хотела что-то сказать, Денисов ее удержал.
Прошла минута. Ратц снова дернул дверь — дверь не открылась. Денисов кашлянул. Ратц поднял голову, будто вспомнил о чем-то; увидев людей, вздохнул, побрел назад, в тамбур.
— Я провожу его до места, — шепнула Суркова.
— Пожалуйста.
Вернулась она быстро.
— Ушел к себе… — Сурковой больше не хотелось спать. — Интересно, зачем он приходил?
— Антон!
Сабодаш поднялся тяжело — человек-гора, которого тысячами канатов привязали к вагонной полке.
— Приляжешь? — Антон чиркнул спичкой, прикурил. — Где мы?
— Скоро Эльтон.
Быстро светало. Серое мелкорослое разнотравье бежало к горизонту, насколько хватало глаз всюду была степь с пятнами солончаков, со светло-каштановыми плешинами вдоль полотна.
Сабодаш взял полотенце, туалетные принадлежности, вышел. Вернулся он свежеумытый, по-командирски сосредоточенный, в аккуратно вычищенной форме. Денисов с трудом перемог сон.
— Посмотри пока корреспонденцию, Антон.
— А ты?
— Постою в коридоре.
Не прошло и минуты — Антон показался из купе. В руке он держал телеграмму о Полетике-Голее:
— Читает в дороге «Картины современной физики»! — в Антоне все кипело. — А как осторожен! Он — единственный, кто в купе отказался от шампанского!.. «По вкусу похоже на мадеру, но более сладкое…»
Денисов кивнул:
— Да, он пил «Марсалу»…
— Только от смерти это его не спасло… Я вспоминаю роман Агаты Кристи, — Антон закурил. — Несколько человек покупают билеты в один вагон, чтобы привести в исполнение приговор над негодяем… Читал?
От ночного грохота дополнительного ничего не осталось, мелко подрагивал под ногами пол. Наполовину степь, наполовину пустыня тянулась за окном, тускло-фиолетовая, без признаков жизни. Поезд дремал на ходу вместе с пассажирами.
Перед Эльтоном показался официант-разносчик.
— Не мог уснуть, — он не ожидал встретить в коридоре работников милиции.
— Давно в поездках? — спросил Антон.
— Не очень. Вообще-то я кондитер.
— А здесь?
— Здесь заработки выше, — Феликс успокоился, Денисов сразу это отметил.
— Женат? — Антон закурил.
— Заявление подали…
— А она кто?
— Ученица повара.
Денисов провел глазами по куртке: разрыв на поясе был заштопан.
— Подарки везешь? — спросил Антон. — Невеста, наверное, ждет? — он не забыл про громоздкий багаж разносчика, который видели молодожены у поезда.
— Какие подарки! — Феликс вытер мгновенно вспотевший лоб. — Надо же! Даже ночью духота… Да и как бы я успел! Прибыли в Москву с опозданием, через час отправились…
За окном плыл Эльтон.
— Попробую уснуть, — Феликс поднял корзину. Пустые бутылки на дне глухо звякнули, официант подоткнул наброшенную сверху марлю.
По рассветному небу, как льды в половодье, тянулись зеленоватые облака. Ветра не было, и течение облаков могло быть длительным и незаметным.
Денисов снова подумал о модели доказательства. Собственно, модели не существовало, только намек. Самый принцип построения.
«В какой момент я впервые подумал о ней?» Он попытался сосредоточиться.
Через девятый вагон одиночно и группами шли в вагон-ресторан люди. «Постоялый двор, — пожаловалась Рита, — честное октябрятское!» Шпак как раз закончил рассказывать: «Старичок застучал в дверь, вместо бригадира поднял официанток…»
«Вот! Против служебки появился директор вагона-ресторана, не останавливаясь прошел к себе… — Денисов с трудом добрался до главного. В другом тамбуре хлопнула дверь, новая партия пассажиров во главе с магаданцем… Они не видели директора, — но! — и это было существенным, если бы требовалось доказать, что директор вагона-ресторана находился у себя в купе, следовало допросить именно этих не видевших никого свидетелей!»
Он заставил себя проследить мысль: «Если A не было в точках B, C и E, то A находилось в D… Надо найти свидетелей, которые не видели кого-то, кого должны были видеть!»
Денисов потерял контроль — мысль, как лодка, лишившаяся руля, поплыла по течению.
Проснулся он внезапно.
— Астрахань?
Дополнительный стоял.
Антон за столиком поправил свежеумытые усики.
— Ассалам-алейкум! Нет, не Астрахань.
Было совсем светло. До самого горизонта простирался огромный песчаный карьер.
Денисов посмотрел на часы. Он еще ночью решил, что утром снова осмотрит место происшествия.
— Сайхин проехали?
— Недавно. А то все стояли. Такое дело, Денис… — перед Антоном лежал блокнот. Пока Денисов спал, Сабодаш записал все необходимое. — Надо предупредить свидетелей о том, что в Астрахани их ждет следователь.
— Пожалуй, я поговорю с директором вагона-ресторана. Места там много…
Денисов увидел телеграмму, ее принесли, пока он спал.
«Проверкой кассе возврата железнодорожных билетов установлено Голей течение недели ежедневно сдавал билеты количестве пяти четыре вместе один отдельно на поезд нр сто шестьдесят седьмой дополнительный…»
— Не понимаю…
Сабодаш отделался шуткой:
— В свое время обязанность открывать преступления и сыскивать разбойников и татей возложена была на розыскную экспедицию при Московской губернской канцелярии: секретаря и протоколиста. Воскресного присутствия, между прочим, не было…
— Сегодня среда…
— Есть еще почта, но это, по-моему, не по адресу.
«…Учитывая неизвестные разыскиваемые делу Мостового-Стоппера могут следовать Москвы грузом проведите комплекс мероприятий…»
Путь ориентировки напоминал рейд брошенной в море бутылки с сообщением о кораблекрушении.
Антон погасил «Беломор».
— Настоящий делец не потащится в дополнительном…
— Не скажи.
Денисов снял с купе мастичную печать, открыл дверь. Спертый воздух, оберегаемый беспорядок места происшествия, тампоны…
— Господи! — ахнула одна из понятых.
Суркова строго на нее взглянула.
— Еще раз все проверим… — Денисов поднялся на стремянку. Постельное белье вы получаете в Астрахани? Какой порядок? — он снял простыню, под нею открылся белесого цвета матрас, на котором прошлой ночью лежал Голей.
— Белье везем в оба конца… — объяснила Суркова.
Денисов снял наволочку, внимательно исследовал подушку.
— …Больше ста комплектов на вагон!..
Денисов занялся матрасом, его интересовали швы, накануне он не придал им значения.
— Под пломбами по двадцать комплектов… — сказала вторая проводница.
Атмосфера в купе разрядилась, женщины почувствовали себя спокойнее, как в своих служебках.
— Работы хватает!.. — вздохнула Суркова. — Сероглазово проедем — там только поворачивайся!..
Ночью Денисов подумал об игле, торчавшей из кармана рюкзака. Иглу словно воткнули в последний момент, уже в купе.
«На первый взгляд, ничто будто не мешает исследователю сразу познать все до конца, стоит лишь дольше и основательнее думать… На деле же нет! Как это понять? Закон обязательного многократного приложения сил?»
Внезапно Денисов нащупал плоский предмет, он находился в верхней трети матраса с нижней стороны.
«Есть!»
Денисов спустился со стремянки, сбросил матрас на нижнюю полку.
— Здесь что-то зашито…
Женщины замолчали.
Фабричный шов наматрасника был нарушен, затем отверстие наскоро заметано другими нитками.
— …Оставим шов, как есть, заглянем с другой стороны и отметим в протоколе… Бумажник?
Через минуту Денисов уже держал в руке пачку сторублевок. Купюры лежали одинаково — вверх гербами, педантичная рука кассира гострудсберкассы чувствовалась в безликой раскладке.
— Никогда столько не видела… — сказала Суркова.
— Да-а…
Считали дважды, чтобы не ошибиться.
— …Семь тысяч триста, семь тысяч четыреста… Семь тысяч пятьсот!
Ратц ошибся на пять купюр.
Подписав протокол, проводницы ушли в служебку. Суркова вскоре вернулась.
— Кто-то знал, что деньги целы… — она хитро посмотрела на Денисова. — Помните? Ночью кружил рядом…
Дополнительный двинулся снова. Было еще свежо и тихо, но Денисов знал, что свежесть и тишина обманчивы. Предстояло знойное утро, и совсем близко был Верхний Баскунчак, легендарный арбузный Клондайк, к которому готовились проводники и пассажиры.
«Полетика-Голей был тертый калач, — Денисов запер купе, наложил мастичную печать. — Очевидно, он считал, что в матрасе сторублевым купюрам будет спокойнее…»
Несмотря на ранний час, в вагоне-ресторане весь штат был уже на ногах. Директор-буфетчик сидел за столом рядом с плакатиком «Ничто не стоит нам так дешево и не ценится так дорого…» с тетрадью, бутылкой «Айвазовской» и большими конторскими счетами. Меньше всего ожидал он визита инспектора, хотя и пытался это скрыть.
— Могу быть полезен?.. — он придвинул Денисову «Айвазовской», поднялся за стаканом.
Денисов огляделся. Свидетелей можно было разместить в первом салоне, собаку отправить в тамбур. Во втором салоне ящиков с водой заметно убавилось: под окном тихо побрякивали напольные весы, подвязанные к поручню.
— Дело в том… — начал Денисов. — Мы предполагаем накормить завтраком человек десять — пятнадцать. В Астрахани их встречает следователь.
Директор обнажил два ряда золотых зубов, печальными глазами посмотрел на Денисова.
— Можно.
— Пригласим их заранее, чтобы не собирать потом по всему поезду.
— Всегда рады… — он хлопнул в ладоши, из кухни показалась официантка. — Два десятка пакетов по норме «Завтрак туриста».
Руки у него были короткие, на тыльной стороне кисти мелькнула синяя, наполовину выведенная татуировка.
— Кофе?
— Минеральной воды.
— «Айвазовской» ящик!
— Спасибо, — Денисов не спешил покинуть ресторан. — Как с планом?
— Портвейн хорошо шел, марочный, — директор сразу почувствовал себя в своей стихии. — Еще «Алиготэ». «Марсалы» было немного.
Верзила Феликс показался из кухни. Он кивнул Денисову, сел за свободный столик.
— После отправления из Москвы, ночью, ресторан работал? — спросил Денисов.
— Нет.
— Полностью исключено?
Денисов дал понять, что не торопит с ответом, оглядел напольные весы, плакатик, призывавший получать дивиденды с вежливости, которая якобы непредубежденному человеку ничего не стоит, а некоторыми чудаками ценится втридорога.
— Исключено полностью… Не завтракали еще? — директор не понял его медлительности. — Можно кое-что организовать…
— Залóм, полузалóм? — Денисов заинтересовался.
Директор покачал головой.
— Пузанок? Астраханской сельди, конечно, нет. А икорка найдется.
— Спасибо! Мне стакан сметаны, капитану Сабодашу — бутылку кефира… Вы совершенно уверены, что ночью продажи не производилось?
Денисов оглянулся: лицо официанта было желтым, Феликс снова был близок к обмороку.
Когда Денисов шел назад по составу, всюду из купе выносили коврики, пустые бутылки. Денисов обратил внимание на выставленный ряд стеклянной тары. Впереди с большим отрывом шел марочный «Дербент», «Алиготэ» держалось на третьем месте, после «Айвазовской».
Проводницы пересчитывали полотенца, готовились сдать белье, чтобы сразу по прибытии уйти домой.
В служебке девятого Денисов увидел электромонтера, он разговаривал со Шпаком. Рита по обыкновению отсутствовала. Где-то в конце вагона плакал ребенок.
В десятом, в тамбуре, стоял Ратц.
— Доброе утро, — старик поднял на Денисова глаза.
«Антон сам объявит ему насчет вагона-ресторана, — подумал Денисов, — этому свидетелю, по-моему, торопиться некуда».
Антон, как и предполагал Денисов, уже начал обход — купе было заперто. Марина у окна малого коридора кивнула Денисову как человеку, с которым ничего не связывает.
Денисов прошел дальше. Большинство пассажиров томились у окон, некоторые еще спали.
В тринадцатом вагоне Денисов увидел магаданца. Попутчики его играли в карты, за их спинами Денисов различил в купе натянутую жилку с темно-золотистыми копчеными рыбинами.
Магаданец узнал Денисова.
— Рыбу в Астрахань? — Денисов показал в купе.
— А что? В Астрахани есть рыба? — возразил магаданец. — Какая, позвольте узнать?
Попутчик магаданца — пожилой со шрамом — бросил карты, натужно засмеялся.
— Белуга, осетр, — Денисов пожал плечами.
— Каспийская минога?
— Ну нет. Стерлядь.
— Вы еще скажите: сом!
— Семга.
— Это с Белого моря привозят, — магаданец оказался докой. — Да еще с Дальнего Востока — муксун, чавычу, пыжьян…
— Пыжьян — отличная вещь.
Он прошел дальше.
В малом тамбуре Пятых считала наволочки, подменная проводница держала мешок и бирку. В раздувшийся наматрасник, казалось, уже ничего нельзя было вместить.
— Хотели что-нибудь? — Галя перестала считать.
— «Кассу» на минутку…
Она поправила венчавшую ее потное лицо пилотку.
— Так в ящичке же!
Денисов отыскал в «кассе» билеты магаданца и его попутчиков. У всех оказались стандартные бланки московской автоматизированной системы «Экспресс».
— Нашли? — Пятых поняла, кем он интересуется. — С рыбных промыслов едут. С Востока. И рыба у них…
— Как они? — спросил Денисов.
— Ничего. Только выпить не любят…
— Жажда?
Она засмеялась.
— Всю ночь сидели! Даже без света…
«Это когда пробки чинили», — понял он.
Действуя ключом-«вездеходом», Денисов прошел в конец состава. Количество пустой посуды нигде существенно не менялось, равно как и соотношение выпитых в пути алкогольных и тонизирующих напитков. Бутылок из-под «Марсалы», заметил Денисов, нигде не было.
За окном показался одноэтажный вокзал, обсаженный мелколистными вязами. Перрон был выложен ровными рядами арбузов. В коридоре началась беготня.
— Баскунчак!
Дух распродажи витал над бахчевым Клондайком.
— Ввиду опоздания поезда… — предупредило радио на перроне.
Беготня за окном усилилась. Первые арбузы застучали в тамбуре: кто-то «своим ходом» гнал их по коридору в купе.
Антон посмотрел на Денисова:
— Минуты нас не устроят, правда?
Они вышли на платформу.
— Настоящий восточный базар!
Минуя продавцов, Денисов прошел в вокзал. Внутри было пусто: автоматические камеры хранения, против двери стенд: «Их разыскивает милиция». Денисов вернулся на платформу, мимо прошли Лариса и Костя с арбузом. Поодаль электромонтер продолжал начатый в служебке разговор со Шпаком. Бородатый Шпак снисходительно поглядывал на знатока футбольных схем.
Время стоянки истекло.
— Вечно опаздывает, — Суркова обтирала поручень. — Как к Верблюжке подъезжать, обязательно стоим…
— Последняя ездка, — успокоили из соседнего тамбура.
— Жара…
— Арбузу хорошо!
У подножки топтались пассажиры. Черный дог Судебского ни на минуту не прекращал ворчливого бурчания, но Судебский с поводком-удавкой и намордником был начеку.
— Гуляй, Дарби! Гуляй! Хор-рошо!
Впереди загудел встречный, Суркова спрятала тряпку.
— Теперь недолго.
Дополнительный двинулся, прибавив к расчетному весу не менее десяти тонн.
Денисов подобрал вместе телеграммы, полученные в пути следования. Условно их можно было разделить на две группы. К наиболее важным он отнес сообщение о личности потерпевшего, его прошлом и настоящем.
«Пятидесятых годах отбывал наказание за преступления совершенные период 1941–1942 гг. территории временно оккупированной фашистами Хмельницкой бывшей Каменец-Подольской области… последняя судимость за нанесение опасного для жизни ножевого ранения…»
Телеграмма свидетельствовала о том, что у уголовника по кличке Лука были основания опасаться мести со стороны людей, в свое время пострадавших от его преступлений.
«Но кто эти люди? Едут ли они в этом поезде?» — подумал Денисов.
Однако список версий этим не исчерпывался.
Весьма странным было и поведение некоего Карунаса, с которым младший инспектор Апай-Саар имел разговор на платформе: «…во время посадки записал пассажира который поставил сумку окно нерабочей стороны состава…»
Тот же Карунас подходил к Судебскому, у него был железнодорожный ключ-«вездеход», которым он открыл дверь в тамбур для Судебского и его дога.
«Молодожены видели Карунаса неподалеку от себя, когда разговаривали на перроне с Полетикой-Голеем…» — Денисов присовокупил к первой группе телеграмм сообщение о Карунасе.
Подборка документов получилась изрядная.
«…Проверкой касс возврата железнодорожных билетов установлено Голей течение недели ежедневно сдавал билеты количестве пяти четыре вместе один отдельно на поезд нр сто шестьдесят седьмой дополнительный…»
«…внутренней поверхности кошелька обнаружены множественные следы бурого цвета…»
«…исследованием остатков содержимого изъятой купе бутылки шампанского установлено наличие снотворного вещества…»
«Куда, интересно, отнести телеграмму, касающуюся Вохмянина? — подумал Денисов. — О том, что завлабораторией скрывает дату приезда…»
Антон за столиком напротив помечал в блокноте свидетелей, которых следовало еще до прибытия в Астрахань собрать в салоне вагона-ресторана.
— Из бригады я приглашаю Пятых… — Сабодаш пометил в блокноте.
Денисов поднял голову.
— …Пятых, Шалимова.
— Шалимову я объявил.
— Судебский?
— Тоже знает.
— Из девятого — Рита, Шпак…
Отчаянные скрипы и стук свидетельствовали о героических усилиях локомотива войти в график. Стоянки были сокращены, мелькали названия станций — Мартовский, Богдо, Чернобыльский. И вот Верблюжье — палисадничек вдоль маленького домика-вокзала, в клочке тени гладиолусы, львиный зев.
— Верблюжье, за ним Чапчачи, — сказал Денисов.
Огромный песчаный карьер был полон света. Голубая гладь и редкая клочковатая растительность смыкались на горизонте. За чертой домов, в глубине песчаного карьера, пылила машина. Там была Ахтуба.
— Ратц… — сказал Антон. — Я пока не говорил с ним.
— Меня в облпотребсоюзе хорошо знают, — снова сообщил о себе бухгалтер, — сорок семь лет стажа… В двадцать третьем году кончил курсы счетоводов!
— А во время войны где вы были? — спросил Антон, он уже объявил старику, что в Астрахани свидетелей ждет следователь. Ратц принял сообщение спокойно.
— Как все, — острые лопатки забегали у него под пижамой. — Воевал.
— На Украине?
— Под Моздоком, — он оживился. — На линии Прохладная — Гудермес… После войны работал под Днепропетровском.
Денисов не вмешивался в разговор.
— В Кировоградской области тоже бывали? — спросил Антон.
— А как же? Днепропетровская, рядом Кировоградская…
Сабодаш курил, тщательно направляя дым в окно. Дым, однако, не отлетал, тут же втягивался назад в купе.
— …Наших пять колхозов было: Новоподольский, рядом Нововиленский. Мужики крепкие. Мой отец девяносто три года прожил, дядя девяносто семь. Хозяйства — дай бог! А рядом немецкая колония. Меня там многие знали…
Случайное, на первый взгляд, повествование Ратца обрело некий стержень. Денисов не сразу его обнаружил. Голос Ратца неожиданно окреп, даже надтреснутость на время исчезла.
— …Когда фашисты подходили, бухгалтер из немецкой колонии даже бричку дал. «Езжай», — говорит. Лошади, правда, двухлетки. Необъезженные. А других уже не было: фашисты вот-вот нагрянут, — Ратц помолчал. — Подъехал к дому, кое-что успели вынести. Говорю жене: «Беги с детьми к мосту! А я жнивьем, чтобы лошадей притомить…» — он посмотрел на Антона, пояснил: — Жара, и ветра совсем нет. Гоню их жнивьем. К мосту выехал, лошади уже в мыле. А день ясный, как сегодня… У моста жена ждет, дети, — Ратц показал рукой на уровне стола, — мальчик и девочка. А по мосту нововиленские овец гонят, романовскую породу… — он снова отвлекся. — Красноармейцы торопят. Войска должны подойти… Говорю жене: «Давай детей, будем переправляться…»
Голос старика стал совсем спокойным.
— …Небо глубо-о-кое, не видел такого никогда. Речка… Вдруг б-бабах! И еще, еще! Двухлетки мои шарахнулись — да на мост! Красноармеец винтовку сорвал: «Куда-а?» А я ничего сделать не могу!
Он кротко взглянул на Антона.
— Как во сне! Перелетел на эту сторону, оглянулся. А сзади ничего уже не разберешь! Горит мост! Где возы? Где что? Дым, крики. И танки идут. А немцы уже вот, совсем близко! — он поскреб подбородок, помолчал. — Бричку я потом бросил, а сбрую сменял. Хорошая сбруя, совсем новая…
В глазах Ратца было больше неподдельного удивления, чем скорби крайний предел человеческой тоски.
— Так больше не встретили своих? — Антон поставил точку над «i». — Я имею в виду семью…
— Не встретил. Только во сне. Вот и в ту ночь…
Рядом с вагоном показался поднятый над землей узкий тротуарчик платформа и квадратный с плоской крышей домик — вокзал. В глубине желтых крыш горбились залежи силикатного кирпича — там шло строительство. Высоко на тонкой мачте алел флажок.
Антон поднялся.
— Чапчачи! Может, есть новости… — у дверей он обернулся. — Между прочим, ты решил свой тест, Денис?
— Насчет распределительного щита?
— Да.
— Решил.
Антон просиял:
— Ночью?
— Как сказать? Под утро!..
— И к какому выводу пришел?
— Щит вывел из строя сам Полетика-Голей… — пока Денисов выговаривал эти слова, ему казалось, что предательская самодовольная улыбка гуляет у него по лицу.
— Зачем?
— Чтобы вызвать в вагон электрика. Или бригадира-механика.
— Шалимова? — Антон был разочарован: казалось, все должно было проясниться, как только Денисов найдет отгадку. На деле же все еще больше запуталось.
Лейтенант милиции прошел мимо окна, Денисов проводил его взглядом. Антон выскочил в коридор.
Радио пробормотало:
— Стоянка поезда… Ввиду опоздания…
Дополнительный двинулся, Антон вошел в купе.
Телеграмм было несколько:
«Карунас Петр Игнатович прошлом судим хранение огнестрельного оружия месту жительства отношений не поддерживает якобы часто находится командировках различных городах Союза настоящее время материалами не располагаем…»
Антон тоже проявил интерес:
— Мы о нем знаем?
Денисов поколебался. Вводить ли его в суть собственных неясных полунамеков-полувыводов?
— В сером костюме, с сумкой… Тот, кто сначала подходил к молодоженам, затем к Судебскому. Открыл дверь с нерабочей стороны…
— Дверь Судебскому открыл, а сумку поставил в окно!
— Именно. А потом показал… — Денисов поднял вверх два вытянутых пальца.
— «Виктория»! «Победа»… — Антон взглянул на вторую телеграмму. — Странно…
«Вохмянин Игорь Николаевич проживает гор Новосибирске сентября сего года место последнего жительства уточняется…»
Еще несколько телеграмм расширяли уже известные сведения о Полетике-Голее и содержали новые:
«…Сообщенный потерпевшим Полетиком-Голеем телефон 2610002 индивидуальной абонентской сети не значится стол заказов междугородной телефонной станции…»
«…Данным штаба московского управления транспортной милиции возможна качестве рабочей гипотезы версия причастности Полетики-Голея делу Мостового (Стоппера) обнаруженные деньги могли быть частью суммы предназначенной Стопперу и присвоенной Полетикой-Голеем до 25 августа сего года…»
— Интересно, — заметил Денисов.
Еще телеграмма посвящалась Ратцу:
«Связи пережитым потрясением отмечались признаки депрессии которые провоцировались неблагоприятными жизненными ситуациями в состоянии аффекта может совершать неадекватные поступки…»
Местность за окном выглядела выгоревшей. Солнечный шар висел уже довольно высоко над промелькнувшим глиняным мазаром.[3] Насколько хватало глаз, тянулась солончаковая степь. Где-то недалеко от этих мест Волго-Уральские пески переходили в пески Батпайгыр.
Одно сообщение непосредственно дела Полетики-Голея не касалось:
«Избыточная оперативная информация…»
«…Помощью Гранда станции Ярославль-главный задержан поличным дополнительный соучастник преступной группы Мостового-Стоппера имевший при себе большое количество груза».
Упомянутый в телеграмме Гранд был питомцем отдела служебного собаководства, прошедшим специальную подготовку по обнаружению наркотиков.
Последняя телеграмма имела отношение лично к Денисову и Сабодашу:
«…Ввиду неблагоприятных метеорологических условий утром 27 августа аэропорт Астрахань временно закрыт прилет оперативной группы задерживается…»
— Газимагомедова к нашему прибытию не успеет… Непогода!
— Я, пожалуй, пойду, — Антон поправил китель, взял со стола газеты. Свидетели, наверное, уже собираются в ресторане.
Денисов подумал.
— Мы упустили из вида магаданца…
— Магаданца?
— Того, что пил из неоткупоренной бутылки… Магаданца и его попутчиков пригласи тоже в ресторан.
Антон ушел. Денисов уложил телеграммы, собрал вещи.
Он не принадлежал к людям, для которых гипотеза ненадежна уже потому, что ее нельзя предъявить, выложить на стол.
«Распределительный щит в одиннадцатом вывел из строя Полетика-Голей, чтобы ночью в неосвещенный вагон заманить электрика. Или Шалимова…»
«…Лука не добивался темноты в коридоре — призрачные сумерки тянулись от одного фонарного столба к другому, не требовалась Полетике-Голею и темнота в купе — он сам протестовал против шторы…»
Денисов по-прежнему был горд своим открытием. Как и в тесте с карликом, самым сложным было обнаружить промежуточное звено логической цепи, где тезис «Для чего выводят из строя распределительный щит?» незаметно подменяется похожим, но совершенно другим: «Зачем в пути следования преступник оставляет вагон без света?»
Впереди раздался предупредительный гудок локомотива, Денисов посмотрел на часы. Он не вполне представлял себе свою роль на это ближайшее время, прежде чем Газимагомедова и ее оперативная группа возьмут все полномочия в свои руки. Наташа могла не одобрить того, что Денисов мог осуществить.
«Что ж, — подумал он. — Пора собираться…»
Вагон-ресторан покачивало, но не сильно. Прозрачный свет пустыни стоял в окнах.
К приходу Денисова почти все столы были заняты — Антон, Шалимов, соседи Полетики-Голея по купе; кто видел или разговаривал с ним в поезде; молодожены, Прудниковы, Феликс.
Официантка разнесла завтрак, посудомойка, не выпуская из губ сигарету, открывала «Айвазовскую».
По знаку Антона Феликс освободил Денисову место у двери. Рядом директор что-то считал в тетради. По другую сторону прохода сидели Вохмянин и Марина. Дальше, за ними, устроился Ратц. Четвертый стул, у окна, пустовал.
«Сложись иначе обстоятельства, — подумал Денисов, — его занимал бы сейчас Лука…»
Вохмянин что-то писал в общей тетради. Пока Денисов смотрел на него, он не поднял головы.
Первенствовал Судебский.
— …В каждом деле надо знать тонкости! Если кинолог — собаку хорошо знай, чтобы мог сказать, выгуленный пес или нет… Если следователь или инспектор, наблюдай — кто чего стоит!
Хозяин Дарби обращался к Прудниковым, они занимали места в середине, за тем же столом сидели Шпак и проводница девятого Рита. Прудниковы-младшие играли во втором салоне. Дальше, в нерабочем тамбуре, маялся дог.
В салон вошли еще люди. Проводницы двенадцатого и десятого никого не видели, но, по модели Денисова, должны были быть допрошены — вместе с электриком прошли в середину, к попутчикам магаданца. Сам магаданец устроился между Судебским и Пятых.
До Астрахани оставалось недолго. Если бы погода благоприятствовала, на вокзале, под желто-красной крышей, очень скоро их ждала бы группа Газимагомедовой.
Денисов вернулся к событиям на московском вокзале в момент отправки дополнительного.
«Карунаса, который подходил к Судебскому перед посадкой, не интересовал рацион дога. Это так ясно!..»
«Подошел, поинтересовался: «Чей дог? — рассказал Судебский. — Каких родителей? Чем кормим?» Они думают, если собака большая — ей наварил полведра супу…»
Денисов снял часы, положил на столик рядом с авторучкой и записной книжкой «Фише-Бош», подвинул бутылки с «Айвазовской» — возникла некая композиция.
«Ответы Судебского, должно быть, успокоили Карунаса, он своим ключом открыл Судебскому дверь в вагон и только позднее, перед самым отправлением, оставшись один, поставил в окно с нерабочей стороны свою сумку. Это заметил младший инспектор… — Денисов переместил записную книжку, возникла новая и, как ему показалось, более динамичная композиция. — Карунас в случае допроса должен будет объяснить, кому предназначался груз. Или, по крайней мере, откуда сам он его получил!»
Денисова отвлек хриплый голос Судебского:
— Кошелек потерпевшего с пятнадцатью червонцами тоже исчез! Я никого не подозреваю, однако… — он метнул взгляд куда-то в сторону двери.
Ехавшие в купе с убитым молчали. Вохмянин оставил доклад, присматривался к холодной трубке, точно видел ее впервые.
— Как честный человек… — прохрипел Судебский. — Предлагаю! Пусть каждый предъявит свою наличность.
В салоне стало тихо.
— Деньги? — спросил кто-то.
— Ну!
— Ерунда! — молчавший все это время Ратц повернул скорбное лицо. — Не думайте, что каждый здесь в одиночку. Слава богу, у меня есть глаза…
Антон согласился:
— Лишнее!
— А мы добровольно! Я первый… Вот! — Судебский стал демонстративно выворачивать карманы — на пол посыпались талоны на бензин, корешки каких-то квитанций. — Ни одной десятки!
Феликс, магаданец и еще двое последовали его примеру. У Феликса оказались четыре новенькие десятки, магаданец был, что называется, гол как сокол.
— Обещали выдать на месте…
— Все или никто! — гремел Судебский, снова рассовывая содержимое по карманам.
Директор вагона-ресторана оторвался от счетов:
— Червонец — купюра ходовая…
— Главное: как определить, какие купюры краденые? — спросил Шалимов.
Сабодаш, простая душа, подлил масла в огонь:
— Вообще-то деньги узнать нетрудно, — он потемневшим платком вытер лоб. — Кошелек найден. Внутренняя поверхность оказалась в высохших бурых пятнах: кровь! Значит, на деньгах тоже…
— Хватились! — Прудников усмехнулся. — Разменял — и дело с концом!
— Показывай, Прудников! — прервала его жена.
В это время Марина поднялась, поправила очки. В руке у нее была пачка десяток.
— Проверьте, — она положила деньги на стол перед Антоном. На некоторых действительно были какие-то пятна.
У Вохмянина вырвался досадливый жест. Похожая на жужелицу пассажирка под литографией астраханского Кремля громко вздохнула.
— Вы везете деньги из Сум? — спросил Антон.
— Часть денег я разменяла по дороге…
Электрик из угла заметил резонно:
— Убийца мог выбросить деньги, а кто-то поднять!
Поколебавшись, Антон переправил лежавшую перед ним пачку на стол к Денисову.
— Ашулук! — объявил Шалимов.
Земля за окном выглядела рассохшейся, словно покрытой древними письменами. Сероземы, серо-фиолетовая клочковатая сушь. Станции еще не было, но вдоль полотна тянулись четкие следы протекторов.
Вдоль пути вскоре замелькали невысокие строения. Сабодаш кого-то увидел, поднялся к окну. Какой-то человек бежал к поезду.
В ту секунду, когда колеса дополнительного замерли, в руке Антона был пакет.
— Спасибо, — сказал Антон. Не вскрывая, передал пакет Денисову.
— Пять минут стоянка, — сообщил Шалимов.
Магаданец спросил:
— А следующая?
— Селитренский.
«Должно быть, последняя телеграмма», — подумал Денисов.
«…Направленный экспертизу нож красной пластмассовой ручкой орудием преступления не являлся…»
От него не ускользнуло: «Обнаружены два ножа, и оба не являлись орудием убийства… Основное вещественное доказательство не найдено…»
Разговоры прекратились, когда Денисов стал откладывать лежавшие перед ним купюры, имевшие следы перегиба. Было заметно: прежде чем попасть в общую пачку, часть купюр была сложена вчетверо.
Все думали об одном.
«Кошелек Полетики-Голея небольшой, квадратный, купюры сгибались несколько раз…»
Однако Денисова беспокоило другое: «В отсутствие Наташи Газимагомедовой и оперативной группы вправе ли я повести дальнейший розыск преступника так, как считаю нужным?»
Он отложил последнюю десятку, теперь перед ним лежала тонкая стопка купюр со следами перегибов.
— Пятнадцать! — прохрипел со своего места Судебский. — Я считал!
На него неприязненно оглянулись, Денисов смешал купюры: «С деньгами в последнюю очередь…»
Солнце припекало. Антон тревожно следил за Денисовым, все чаще стирал пот с лица.
Денисов нашел глазами магаданца и его спутников, выглядевших весьма живописно, — пожилого, со шрамом, и второго, в тельняшке, с металлической пластинкой у кисти. Он знал об этих людях меньше, чем об остальных участниках уголовного дела.
«Магаданец и его спутники, — подумал Денисов, — не жители Дальнего Востока…»
Подозрение укрепилось, когда Денисов увидел билеты, взятые от Москвы. Кроме того, перечисляя дальневосточных рыб, магаданец назвал подряд «муксуна», «чавычу» и «пыжьяна», что рыбак сделал бы едва ли: «муксун» и «пыжьян» были речными рыбами, а поставленная между ними через запятую «чавыча» — морскою.
«Но в купе действительно висела на жилке рыба…»
Магаданец выглядел бывалым, привыкшим к шумному командировочному братству, крепкому словцу. Держался он независимо.
— В командировку? — спросил Денисов.
— Ну!
Денисов узнал интонации Подмосковья.
— Наверно, связаны с рыбным хозяйством?
Магаданец хотел отшутиться, но его спутник, пожилой, со шрамом, вклинился в разговор:
— Москва, фирма «Океан».
— Понимаю… Консервы! «Чавыча», «пыжьян»…
— И рыба! Горбуша, кета. Все ценные породы.
Денисов вспомнил характеристику проводницы: «Ничего. Только выпить не любят… Всю ночь сидели! Даже без света…»
Денисов оглядел салон: Феликс чувствовал себя не в своей тарелке, пока он, Денисов, разговаривал с рыбаками.
— А почему Магадан? — Антон воспользовался паузой.
— Девушки больше уважают! — магаданец подмигнул Пятых, проводница вспыхнула, поправила пилотку.
Судебский, о котором успели забыть, подал голос:
— На Востоке заработки выше! За это и уважают!
«Рыбаки» дружно захохотали.
— Не всегда, отец… — магаданец потряс пустым бумажником.
— Этой ночью вы покупали вино? — спросил Денисов.
«Рыбаки» замолчали. Феликс пил «Айвазовскую», на него жалко было смотреть.
— Дело серьезное! — вмешался Антон.
Магаданец пожал плечами:
— Покупали.
Денисов спросил:
— В ресторане?
— Работяга принес в купе… — магаданец помялся, — Феликс!
Разносчик пожелтел.
— Бутылки были со штампами? — продолжал Денисов. — «Трест ресторанов Южного направления»? С наценкой?
— Без штампов, — магаданец пригладил редевший медно-рыжий венчик надо лбом. — Но с наценкой. Работяга предупредил: «Ресторан закрыт. Тружусь сверхурочно…»
Директор оторвался от счетов:
— Если товарищ настаивает, давайте соберем бутылки! Я уверен, мы не найдем ни одной без штампа.
— Бутылок этих в поезде нет, — сказал Денисов. — Официант ночью прошел по всему составу. Собрал.
— О каком вине вы говорите? «Дербент»?
— «Марсала», — вместо магаданца ответил инспектор. — В Москве официанту помог доставить ее носильщик…
Феликсу вновь стало плохо. Он почувствовал себя не лучше, чем накануне, когда ввалился с бутылками без штампа в вагон, полный милиции.
— У убитого в купе тоже «Марсала» без штампа, — сказал Денисов.
Официант не выдержал:
— Может, я по магазинной стоимости отдал!
— Феликс! — как в старом, очень знакомом фильме, предупредил директор. — С этого момента каждая ваша реплика может быть использована против вас, — закончил он неожиданно: — Правду, и ничего, кроме правды!
За окном показался разъезд, дополнительный по какой-то причине позволил себе проследовать мимо.
Взгляд Денисова снова нашел магаданца.
— Расскажите подробнее.
— Две бутылки он принес, как только отъехали от Москвы…
Его перебил электрик:
— Тогда и меня пишите в свидетели! — он поднял руку. — Я со щитом возился! Официант при мне приходил!
Денисов соотнес события в тринадцатом с теми, что происходили на месте происшествия.
«Полетика-Голей купил у Феликса «Марсалы», хотел во что бы то ни стало споить спутников, от крепких напитков Марина и Ратц отказались. Ратц заупрямился — старческая несговорчивость ставила под угрозу то, что Полетика-Голей готовил с таким трудом. Лука вспылил. Старик к тому же оказался из мест, где Луку знали во время войны».
«Слово «война» было определенно произнесено…» — свидетельствовала Марина.
«Наконец сошлись на шампанском, которое Голей незаметно приправил снотворным… Ратц наконец отпил, Марина тоже пригубила. На несколько минут вышли в коридор. Здесь их видел Феликс, а затем Прудников, который по случаю дня рождения искал спиртное. Пассажиров было мало, многие легли отдыхать. Перед решительной минутой Полетика-Голей уже впрямую расспрашивал всех о кинологе: «Видел ли кто-нибудь собаку в поезде?»
Никто не видел Дарби. В час третьей стражи Полетика-Голей благополучно вывел из строя распределительный щит, вернулся в купе, лег. На всякий случай зашил бумажник в матрас. Лука ждал человека к сломанному щиту, но никого не было. Электрик возился в тринадцатом, где за стаканами коротали время «рыбаки». Шалимов за два вагона от Луки заканчивал сведения о наличии свободных мест. «Только называются сведениями, — сказал наутро Шалимов, — а в Кашире и не выходит никто…»
Магаданец объяснял:
— …Сидели с фонариком, ждали, пока исправят свет. Тут Феликс…
— Вино было при нем?
— В корзине… Перед Домодедовом заглянул снова: «Не возражаете, я унесу бутылки?» — магаданец показал на пожилого со шрамом: — Николай сказал, что не против. «И еще, если можно, захватите вина. Мимо дома еду».
— Мимо дома? — переспросил Денисов.
— Он из Привалова, Николай.
«В Привалове Ратц уже разбудил Суркову», — подумал Денисов.
Он попросил уточнить:
— Когда Феликс снова принес вино? В Привалове?
— Оставался еще перегон, — Николай кивнул утвердительно.
Магаданец воспользовался паузой:
— На другой день я фокус-покус показал с этой «Марсалой», поэтому вы узнали.
Феликс тяжело оторвался от стойки.
— «Не можешь, не берись!» Другим не такое с рук сходит! — он вытер пот. — Остальное вино у меня в купе. Шесть бутылок продал, одну разбил…
Денисов ни о чем не стал больше спрашивать.
— Кто видел вас ночью? — спросил Антон.
— Все спали. В девятом не спал пассажир, — Феликс показал на Шпака.
— Разрешите вопрос? — директор оторвался от стула. — Знал я обо всем этом, Феликс? Или нет? Честно!
— Не знали, — Феликс отвел глаза. — Я один виноват.
Бег дополнительного замедлился. Магаданец встал, чтобы размять ноги, прошел к стойке. Больше он не садился.
— Аксарайская? — один из «рыбаков» показал на платформу.
— Она, — подтвердил Шалимов. — Теперь Бузанский и Астрахань.
На перроне торговали вареными раками.
— Сюда! — электрик протянул руку в окно.
Раки были нанизаны на проволочные дужки. Одну связку электрик предложил Шалимову, другую сунул в чемодан.
Состав тут же двинулся.
— …В одиннадцатом было темно, — вспомнил официант, — купе третье, по-моему, оставалось открытым. Да! В двенадцатом мне навстречу шел…
Денисов догадался:
— Пассажир с догом?
Судебский смутился:
— Десять минут перед сном, святое дело… Дошли до девятого и назад!
— В тринадцатом вы прошли мимо проводницы…
— Галя видела, как я вошел.
— Не доезжая Привалова, — вставил магаданец. — Николай как раз сказал: «Следующая моя».
Пожилой со шрамом повторил:
— Вельяминово, за ним Привалово.
«…Лука приготовился задолго до Привалова, отпер и приоткрыл дверь купе. Из темноты был хорошо виден каждый, кто шел по коридору. Полетика-Голей ждал. Железнодорожник, получивший от Карунаса сумку с ценнейшим грузом, с минуты на минуту обязан был появиться у выведенного из строя распределительного щита…»
Внезапно Денисов почувствовал, что допустил неточность: «Железнодорожник, получивший от Карунаса…»
«…Не от Карунаса была получена сумка, а с помощью Карунаса, через Карунаса! А это не одно и то же! Партнеры не видели друг друга и не должны были видеть! Один поставил сумку с нерабочей стороны тамбура, в окно, второй взял…»
Он напрягся, стараясь вспомнить все об «организации», которая тщательно конспирировала свою деятельность, так что выпадение одного звена не могло вызвать провала всей цепи.
«Дело Стоппера! Преступный картель!»
Тростниковый лес за окнами ресторана возник внезапно, пронизанный покоем. Показались вязы, похожие на странных животных, группами и в одиночку прогуливавшихся в высокой траве.
«…Когда у щита появился бы человек, которого он ждал, Лука спустился бы с полки, прошел в малый коридор. Почти бесшумно сработала бы пружина самовыбрасывающегося лезвия…»
«Освобождение от труда — есть преступление», — записал Лука. Еще при первом знакомстве с записной книжкой Полетики-Голея Денисову пришла мысль, что сентенции великих гуманистов владелец переписал со стен следственных изоляторов и исправительно-трудовых колоний.
«…Дерзкий план рецидивиста, — Денисов склонялся к этой рабочей гипотезе. — Сначала присвоить деньги, которые были предназначены семье Стоппера за его молчание на следствии, потом убить перевозчика, завладеть грузом… — версия получалась стройной. — Обнаружив труп, милиция должна была броситься на поиск пассажира, который исчез, оставив портфель с пляжным туалетом, коробочками Ювелирторга… В ней отсутствует пока только одно, в этой версии, — с сожалением подумал Денисов, — указание на того, кто убил Полетику-Голея…»
Дополнительный остановился. Впереди и сзади горели запрещающие огни, под невысокой насыпью к грунтовой дороге тянулся тростниковый лес.
«…В Астрахани Лука вынес бы из поезда свой груз и присоединился бы к молодоженам. Несомненно, он взялся бы помогать Ларисе, подсунув Косте опасную поклажу Карунаса на случай проверки… Как назвать то, что сейчас происходит? — подумал Денисов. — Воспроизведение обстоятельств? Очная ставка, в которой одновременно участвуют пятеро — магаданец, Феликс, проводницы, Судебский? И еще шестой — неназванный!»
— В тринадцатом вагоне проводница видела, как вы принесли бутылки? — спросил Денисов официанта.
Феликс поправил куртку.
— В последний раз? Не знаю.
— Галя! — позвал Денисов.
Она заулыбалась.
— Я же книжку читала!
— Значит, свет починили?
— Ну!
— А электрик?!
— Так они сразу ж ушли!
Денисов обернулся к электрику:
— Вы пошли к себе?
Вопрос не застал специалиста по игровым схемам врасплох:
— Конечно!
Электрик был странно спокоен, пока Денисов занимался только Полетикой-Голеем.
— Давно в последний раз были в поездке? — спросил Денисов.
— Недели две. Я же говорил: мы из разных бригад. У кого недоработка, кто по болезни…
— А вы?
— Из отпуска!
В турнирной партии, которую играл Денисов в течение суток, произошел перелом.
— Вы видели ночью в коридоре пассажира с собакой?
— Впереди себя… — электрик незаметно перевел дыхание. — Они входили в купе, когда я возвращался из тринадцатого.
— После того, как исправили свет?
— Да.
— Чемодан был с вами?
Электрик промедлил с секунду:
— Я с ним не расстаюсь, там инструменты.
Денисов кивнул, потом показал на стол:
— Откройте чемодан.
Электрик не двинулся.
— Вы меня слышали?
С грохотом повалились ящики — электрик метнулся в другую половину, заставленную тарой. Хлопнула дверь тамбура.
Сидевшие спинами ко второму салону ничего не поняли.
— Уйдет! — крикнул Шпак.
Антон скомандовал:
— Оставаться на местах!
Он выскочил во второй салон, дальше бежать не пришлось. Дверь из тамбура открылась, на пороге показалась негнущаяся спина электрика. Следом шел дог.
— Уберите собаку! — электрик отступал, закрываясь чемоданом.
— Место, Дарби! — крикнул Судебский. — Место!
Дог нехотя повернул назад.
Электрик обернулся. От его заносчивости, с которой за дорогу все уже успели смириться, казалось, ничего не осталось, в салоне появился новый человек — тихо подвывая, он поставил чемодан на стол.
Подошел Сабодаш, один за другим осторожно извлек инструментарий.
Под кусачками, отвертками, между первым и вторым дном, в желтом пакете с эмблемой Международной выставки станков, хранилось то, что передал на посадке Карунас, за чем безуспешно охотился покойный Полетика-Голей, что стоило ему жизни, — упакованные в пленку брикеты дурно пахнущего высушенного сока семенных коробочек опиумного мака.
Денисов стремился к полной ясности:
— В тамбуре одиннадцатого ночью разбили бутылку вина…
Феликс вскочил.
— Это я. Я все объясню! — он надеялся, что в свете происшедших событий история с «Марсалой» будет если не прощена, то на время забыта.
— Осколки выбросили? — спросил Денисов.
— На правую сторону по ходу.
— А что наружная дверь?
— Забыл закрыть… — Феликс налил «Айвазовской». — Извините!
Денисов вспомнил: вопрос о пятне в тамбуре поднял Шалимов. «В тамбуре пятно. Может, кровь? — сказал он Газимагомедовой, оттирая испачканную бурым тыльную сторону ладони. — И дверь открыта!»
«Итак, это была «Марсала», которую разбил Феликс…»
Неожиданно заговорило поездное радио.
— «Товарищи пассажиры!» — На магнитофонной ленте была записана беседа о достопримечательностях Астрахани и ее окрестностей.
Шалимов встал, чтобы уменьшить звук, покосился на лежавшие перед Денисовым купюры.
Антон закончил осматривать брикеты, кивнул Денисову.
— Характерный запах сырой земли!
Бригадир хрустнул пальцами, обернулся к электрику.
— Что я отцу твоему скажу? Понимаешь, что с тобой будет за это?
Дополнительный стоял. Вопросы Шалимова, лепет футболиста выпадали из ритма событий вместе с не отмеченной в расписании остановкой поезда.
— Правду, и только правду!.. — директор ресторана посмотрел почему-то на Денисова.
— Второй раз всего… — электрик заговорил быстро. — Верите?
Присутствие людей, которые его знали, как бы делало самооправдание электрика более доказательным.
— На Центральном рынке в Москве подходит. «С поезда? А заработать хочешь?» — «Смотря как», — говорю. «Прихватишь посылку одного туриста. Пустяки. А платят хорошо, половину сразу, половину на месте».
— Адрес в Астрахани помните? — Сабодаш закурил. — Кому передали посылку?
— Адреса не было…
— А дальше?
— «Кто подойдет, — сказал, — тому отдашь!» Приехали, смену сдал, иду к остановке. Подходит.
— Он же?
— Другой. По-моему, с нашим поездом ехал. «Посылка цела?»
— Дальше?
— Цела, говорю, — электрик посмотрел на Антона, — он взял посылку, рассчитался. Подождал, пока мой автобус подъехал. Я сел…
— Автобус долго ждали?
— Минут десять.
— И никакого разговора не было?
— Почему? — он, казалось, был искренен. — Как раз появилась статья об игровых схемах…
Антон сохранял темп разговора:
— Он тоже футболист?
— Защитником играл…
— Защитником?
— Ну да. Стоппером, в нем килограммов сто, не меньше.
Денисов и Антон переглянулись.
Сомнений не было.
Дело Мостового и то, которое он вместе с Антоном расследовал сейчас, были тесно связаны друг с другом, оба получали теперь, с признанием электрика, новый импульс. С установлением неизвестных ранее лиц Карунаса, электрика — молчание Стоппера, купленное за приличное вознаграждение, теряло сегодня всякую силу, а самому Мостовому предстояло, по-видимому предстать перед судом еще раз.
— А как было с грузом позавчера? — спросил Антон.
— Предупредили: поставят с нерабочей стороны в тамбур. «Откроешь окно во время посадки в девятом. Остальное не касается. В Астрахани отдашь…» Я все расскажу!
— Тот самый предупредил? С Центрального рынка?
— Он. По прибытии встречал. На платформе.
— А убитый?
Электрик всхлипнул без слез.
— Что там, в посылке? — Пятых покраснела, глубже надвинула пилотку.
— В самом деле… — поддержала похожая на жужелицу пассажирка, бравшая билет позади Полетики-Голея и Шпака.
Сабодаш посмотрел на Денисова, тот молчал.
— Наркотики… — Антон встал, оглядел всех. — Это болезнь, полная деградация личности, патологическое оскудение. Я уже не говорю о физическом, — Антон припомнил все, что ему было известно. — Полное расстройство сердечно-сосудистой и дыхательной деятельности. В тридцать лет человек, который их потребляет, выглядит стариком в последней степени дистрофии…
Электрик разрыдался по-настоящему.
— …Безволие, маразм. Со дня на день откладывается решение бросить. Когда оно приходит, не хватает силы воли, — Антон оглядел сидевших в салоне, — незаконное изготовление, приобретение, хранение, перевозка или сбыт уголовно наказуемы. Большинство стран подписало конвенцию по борьбе с распространением этой заразы, — Антон подумал. — Дрянь эта стоит дорого, потому что человеку, который к ней привык, она требуется все чаще и в больших дозах! Где это зло, там слезы, кровь! Вы убедились…
— Как вы узнали про Голея? — снова спросила Пятых.
Тут Антон отдал дань родной Краснознаменной московской; это был его звездный час.
— Милиция установила! Когда совершается серьезное преступление, люди там от рядового до генерала забывают про сон и отдых. Все на ногах! — Сабодаш оборвал себя. — Уголовная кличка погибшего — Лука. Он совершил не одно правонарушение, в том числе и тогда, когда весь народ наш встал на защиту Родины…
Денисов думал: «…Лука узнал, кто переправит посылку в Астрахань, но ему не было известно, в какой день это произойдет, как доставят посылку на вокзал. Лука жил в «Южной», встречал поездные бригады из Астрахани, сдавал купленные билеты и приобретал новые — купе целиком в агентстве и одно в кассе на вокзале. Конечно, здесь, в поезде, на многие вопросы ответить трудно. Из каких краев посылка пришла к Карунасу? Как узнал о ней Полетика-Голей, куда дальше тянется цепочка? Но следствие только началось, и его поведет другая служба…»
Дополнительный стоял в окружении белых вязов. Сухость, преследовавшая астраханский на всем пути, больше не чувствовалась.
«…Орудием Полетики-Голея был нож, обнаруженный на полке. Лука не успел им воспользоваться. Смерть настигла Полетику-Голея в засаде, которую он сам устроил другому…»
Многое оставалось неясным. Почему убийца выбросил не нож, каким совершил преступление, а нож Ратца?
«Боялся, что его нож будет опознан? Значит, нож особенный? — впрочем, объяснить это было нетрудно. — Убивший Голея не готовился к преступлению. Убийство планировал не он, а Лука».
Электрик сидел, отвернувшись и сжав виски. Денисов только мельком взглянул на него.
— Вы видели электрика, когда ночью шли с собакой? — спросил Денисов у Судебского.
Хозяин Дарби покачал головой:
— Только официанта. Да еще в девятом… — Судебский указал на Риту, девушку или дамочку…
— Вы сразу ушли, — Рита поспешила с ответом.
Денисов переложил лежавшие перед ним на столе предметы — авторучку, блокнот, бутылку «Айвазовской». На некоторые вопросы он был уже сейчас в состоянии ответить.
«Электрика видели в тринадцатом, когда Полетика-Голей был еще жив, и ушел он оттуда после Вельяминова. В это время Лука был мертв. У электрика удивительно прочное алиби…»
По второму пути заскользил товарняк из Астрахани. Дополнительному открыли желтый — следующий светофор был закрыт, с приближением к нему следовало остановиться.
— Неважно, что желтый… — обрадовался Шалимов.
Бригадир, казалось, спешил больше всех.
«Главное: подключение защитников из глубины обороны… — объяснил электрик на перроне в Паласовке основу полюбившейся игровой схемы. Сиссонс отыгрывал мяч Бойсу…» Электрик не притворялся: Полетика-Голей его не интересовал. Он вряд ли догадывался, что причастен к гибели Луки.
«Электрик не убивал Полетику-Голея, — окончательно решил Денисов. — Лука погиб после того, как Феликс прошел одиннадцатый вагон, предварительно выбросив на полотно осколки разбитой бутылки, и до того, как в вагоне появился электрик…»
Ратц встал из-за стола, вышел в коридор; кроме Денисова, никто не обратил на него внимания.
Справа в окне появилась Ахтуба. У палатки, на берегу, горел костер.
— Вот и кончилась пустыня, — Денисов услышал Марину по другую сторону прохода. Она поправила очки. За затемненными стеклами выражение глаз отсутствовало. — Зелень…
Денисов узнал интонацию.
«В Сумах жара, машины, а у нас тишина, зелень. Помните, у Вероники Тушновой? — спрашивала Марина. — «Счастье — что оно? Та же птица: упустишь и не поймаешь…»
Маленькая дочка Прудниковой — точный слепок маленькой остроносой матери — взяла со стола «Айвазовскую», унесла во второй салон. Марина проводила девочку взглядом.
«Как она объяснила тогда о поездках за город?..»
Денисов вспомнил дословно: «Поездки скоро кончились… Ссоры не было. В один прекрасный день у всех нашлись занятия…»
Ему показалось, что он случайно раскрыл тайну распавшейся компании бывших сумских студентов.
«Как обычно происходит? — это не была та тяжелая работа, которой он последние часы занимался. — Вокруг друзья, однокурсники… И вот жены начинают догадываться первыми. Замечают, что на их глазах рушатся две семьи. И тогда кто-то говорит, что в воскресенье должен навестить мать, другой отправляется в концерт. А кто-то переезжает в Новосибирск, навсегда покидает Сумы…»
Он поднял все еще лежавшую перед ним стопку купюр, передал по другую сторону прохода Марине.
— Возьмите, — секрет Марины и Вохмянина был другого рода, не имел отношения к уголовному делу.
Она поблагодарила:
— Кошелек совсем маленький, этим удобен.
— Понимаю.
— В магазин идешь или на рынок…
Мысли о Марине и ее компании шли вторым планом и прекратились с неожиданной остановкой дополнительного.
В зарослях ивняка снова появилась Ахтуба. По другую сторону, на третьем пути, стоял товарняк с пиломатериалами. Второй путь был свободен.
Шалимов обрадовался:
— Долго не простоим!
Денисов поправил записную книжку. Она открылась на уже знакомой странице:
«…Больные адекватно не воспринимают реальной ситуации, а живут в далеком прошлом…»
Он обратил внимание на начало цитаты: «…Поражение памяти происходит в определенной последовательности, по закону Рибо, т. е. слой за слоем от наиболее поздно приобретенного к более рано приобретенному…»
Суркова, проводница одиннадцатого, вспомнила:
— Старичок! Он ведь ко мне первой прибежал. Трясется: «Человека в третьем купе убили!» А голос споко-о-ойный!..
Мысли Денисова и те, что в это время формировались у окружающих, словно взаимопритягивались.
— …Потом пошел руки мыть!..
Бородатый свидетель, Шпак, нашел глазами Денисова: «Слышно ли ему?» Денисов слышал.
— …Я и не сообразила, можно ли следы смывать? У него ведь не только на руках. Здесь тоже… — она провела по лицу. — Мне бы сразу поставить в известность! А я спросила только: «Как фамилия?» Так он: «Зачем?» В такую-то минуту!..
— Потом назвал?
— Ратц, говорит. Хмельницкая область, бывшая Каменец-Подольская. Сколько буду жить — не забуду…
Бригадир вспомнил:
— После подходил: «Нельзя ли открыть купе, в котором ехали?..»
Бородатый кашлянул.
Вошел Ратц. Худые лопатки выпирали из-под длинного, болтавшегося как на вешалке, пиджака.
Денисов думал: «Человек, заменивший Стоппера, или настоящий владелец посылки, и на этот раз сел в поезд как обычный пассажир, чтобы в Астрахани подойти к электрику, когда тот сдаст смену. Он знал об электрике и Голее. Два поднятых пальца Карунаса обозначали не «Виктория», а одиннадцатый вагон, в котором едет Голей. Садился-то Лука в тринадцатый!»
Понемногу Денисов начинал понимать картину происшедшего, даже отвлекся от событий в купе, чтобы еще раз начать с вокзала.
«В Москве за Лукой следили. Наблюдали, как он приезжает из «Южной» на вокзал в кассу. Об агентстве и других билетах скорее всего не догадывались… — неожиданно Денисов оказался совсем близок к цели. — Следивший за ним, видимо, становился в очередь к кассе сзади Полетики-Голея…»
Денисов обвел глазами салон. Бородатый Шпак, купивший билет с последующим номером, задумчиво слушал Суркову, изредка поглядывая на Ратца.
«Шестьдесят пять лет средней человеческой жизни, — вспомнились Денисову слова Шпака, — и миллиарды по обе стороны точек отсчета…»
Вохмянин сжимал трубку в кулаке. От беззаботности, с какой он накануне, ни о чем не спрашивая, покинул купе, в котором произошло преступление, ничего не осталось. Завлабораторией был хмур и серьезен.
«Но не могли же следившие за Лукой каждый раз посылать своего человека к кассе? — мысли Денисова перемежались. — Голей охотился за электриком около недели. Лука обязательно бы «срисовал» следившего за ним».
Денисов посмотрел на Вохмянина:
— В очереди у кассы был разговор о «Южной»?
— О «Южной»? — было видно, как он колеблется.
Денисов обернулся к Шпаку — бородатый шутливо развел руками:
— Я не мог ошибиться. Именно о «Южной».
«Разговор, безусловно, был, — подумал Денисов. — И именно о «Южной», потому что Полетика-Голей действительно жил там. После этого разговора, скорее всего, Марина и попала с черного хода в гостиницу…»
Ему пришлось поломать голову, чтобы взаимообъяснить связь явлений: отсутствие Марины в списке останавливавшихся в гостинице; появление бланка с номером «Южной», где жил Голей, в купе, у полки, на которой сидели Марина и Вохмянин. Желание Вохмянина скрыть дату выезда на симпозиум; неблагополучие в компании бывших сумских однокурсников; строчки Вероники Тушновой…
Логически это соединялось в единственно возможном варианте: Вохмянин и Марина встретились в Москве не случайно.
Полетика-Голей, человек практический, после знакомства у касс помог им устроиться с гостиницей.
Оставалось по-прежнему неясным основное: «Не могли же следившие за Лукой всю неделю посылать своего человека к кассе, — Денисов не успел на этот раз сформулировать опорную мысль, решение пришло само собой. — Почему «всю неделю»? Только один раз, накануне действительного приезда электрика, следовало узнать, в каком вагоне будет находиться Лука! И только в этот день Карунас или тот, другой, у кассы рядом с Полетикой-Голеем».
Денисов обернулся к сидевшей под литографией свидетельнице, похожей на жужелицу:
— Разговор о гостинице помните? В очереди…
— Говорили, — она кивнула большой головой без шеи. — Только деталей не помню.
— Как вы считаете, — Денисов боялся насторожить неверной интонацией или словом, — узнали бы вы пассажира, который покупал билет впереди вас?
— Думаю, да… — она огляделась.
Шпак напряженно смотрел на нее, на Денисова.
— По-моему, этого человека здесь нет.
— Точно?
— Я уверена.
— Что вы скажете? — спросил Денисов у Шпака.
Он тоже видел женщину впервые.
«За Полетикой-Голеем стоял тот, — понял Денисов, — кому было поручено узнать, в каком вагоне поедет Лука! Потом он передал билет другому…»
— Вы сами покупали билет? — спросил Антон у бородатого.
Возникла небольшая пауза.
Шпак медленно поправил воротник батника, провел рукой по лицу. Казалось, сейчас он все объяснит.
— Купили с рук? — Сабодаш готов был проявить снисходительность.
Но Шпак еще раньше заметил ожидающую его ловушку. В случае утвердительного ответа сам собою напрашивался вопрос: «Как же вы узнали о Полетике-Голее и Вохмянине? Про гостиницу «Южная», в которой жил Лука?»
Шпак молчал, не в силах с ходу найти подходящее объяснение. Небольшая неточность, допущенная в начале дебюта, грозила неминуемой сдачей партии.
«Почему же Шпак рассказал о разговоре у кассы? — мысль Денисова бежала дальше: — Считал, что привлечет наше внимание, если не вспомнит разговор стоявших рядом людей? Поэтому пересказал все со слов Карунаса или другого. Он не ожидал, что Вохмянин не только будет молчать о гостинице, но и станет отрицать все, связанное с «Южной», чтобы не скомпрометировать Марину…»
Было тихо. В салоне, казалось, никто не шелохнулся. Электрик, о котором успели забыть, вдруг отодвинул стул.
— Вы интересовались, как долго я буду сдавать смену… — он обращался к Шпаку. — Клянусь, я понимаю, для чего это вам!
Каганец уже взял себя в руки.
— Не фантазируй!
«Шпак выехал из Москвы сразу же после того, как жена Мостового получила обещанное вознаграждение!»
Роль бородатого еще предстояло выяснить, однако она представлялась Денисову значительнее, чем роль просто сопровождающего.
«Доставлялась слишком большая сумма, чтобы ее снова доверить уголовнику вроде Луки. По-видимому, ее вез один из главарей картеля…»
— Я не фантазирую, — возразил электрик. — Рита слышала, как вы расспрашивали.
— Ах, Рита!..
Шпак не смог удержаться от иронического тона, о чем ему тут же пришлось пожалеть. Ответ проводницы не заставил себя ждать.
— А что я? — она тряхнула обгрызенной косицей, острый взгляд женщины, которой «за тридцать», метнулся из-под челки. Удар был рассчитан верно. — Закемарю, бывает, на дежурстве, чего-нибудь недосмотрю! Но ножей с собой не вожу!
— Выкладывайте! — коротко приказал Шпаку Антон.
Сопротивляться было бесполезно.
Шпак дрогнул, но только на секунду.
— По-моему, это единственное, что можно мне поставить в вину…
Он нагнулся к стоящему у стола портфелю. Бухарский, с односторонней заточкой клинка пичак лег на стол.
— …Какой убийца оставит при себе улику?
Денисов взглянул на нож и сразу понял затруднительное положение, в котором находился Шпак. Бородатый не мог ни выбросить его, ни уничтожить. Обнаруженный на полотне нож представлял улику. В то же время домашние Шпака в Кагане, допрошенные порознь, обязательно вспомнили бы про пичак, перечисляя предметы, взятые Шпаком в поездку.
— Проверяйте!.. — Шпак оскорбленно поджал губы. — Только не забудьте мне его потом возвратить…
«Победа!.. — понял Денисов. — Нож — это доказательство».
Антон поднялся с места, чтобы изъять улику. Современные методы исследования позволяли надеяться на то, что микроскопические частицы биологического вещества на клинке будут обнаружены.
«На клинке, на одежде Шпака, на теле… как бы он ни старался их уничтожить», — подумал Денисов.
Общая картина преступления прояснилась. Можно было даже попытаться дать более или менее логический ответ на вопрос: «Почему Шпак напал первым? Как получилось, что он опередил готовившегося к нападению на электрика Полетику-Голея?»
«С той минуты, как Шпак увидел Полетику-Голея в одиннадцатом, — рассуждал Денисов, — он готовился парировать действия, какие предпримет Лука. Полетика-Голей мог похитить чемодан электрика, мог предложить электрику войти в долю. Бородатый не ложился спать, в любую минуту готовый вмешаться. Все это, видимо, не казалось серьезным, пока Полетика-Голей не вывел из строя распределительный щит».
«…Когда Шпак узнал про погрузившийся в темноту одиннадцатый вагон, где ехал Лука, он все понял. Бородатый тоже разгадал тест с распределительным щитом, но ему пришлось легче: он разгадывал тест с другого конца. Развязка наступила, когда Феликс в последний раз пришел за вином. Бурый след разлитой «Марсалы» тянулся за ним. Едва Феликс вышел, Шпак бросился следом. Он увидел темный тамбур, дверь, распахнутую на полотно, бурые пятна под ногами… — здесь Денисов на мгновение прервал себя. — Если бы Шпак не был хозяином груза, а только сопровождающим, он отступился бы! Рисковать жизнью? Для дяди?» Версия о роли Шпака как одного из главарей наркобизнеса получала новое подтверждение.
«Шпак проскользнул в открытую дверь купе. Он не сомневался в том, что Лука расправился с электриком, завладел грузом. Вохмянин и Марина спали… — Денисов представил черноту, окружившую его самого, когда он на рассвете попросил Шалимова закрыть себя на месте происшествия. — Пустил ли Бородатый сразу в ход пичак или сначала потребовал свое? Теперь не узнать. Рюкзак Полетики-Голея оказался пустым, под подушкой ничего не было, кроме кошелька. Шпак подхватил со стола чей-то нож, выскочил в коридор. Дальше мгновенная реакция на распахнутую дверь тамбура: выбросить нож, кошелек. Вытереть кровь о поручень…»
«…Преступление заняло три-четыре минуты. Судебский с Дарби прошли в девятый и вернулись назад. Поэтому хозяин Дарби не видел в коридоре Шпака, а только Риту».
Денисов вспомнил о своей модели доказательства: «Свидетель, который кого-то не видел».
«Таким был Судебский, который должен был увидеть Шпака, не будь он на месте преступления. От движения двери в купе проснулся Ратц. Острая короткая стычка с Лукой за столом спровоцировала старую нестерпимую боль, заставила сорвать туго наложенные тридцать с лишним лет назад повязки. Обострившимся чутьем Ратц, как на фронте, на линии Прохладная — Гудермес, почувствовал смерть в купе…»
Денисов открыл «Фише-Бош», в глаза бросилась недавно сделанная запись: «Свидетель Шпак: на багажном дворе толпа возбужденных людей. Оказывается, ударили собаку. Кого-то держали, кто-то побежал звонить в милицию…»
Шпак молча смотрел в окно. На лице в узловатых морщинах застыло выражение презрительной амбиции, спина еще больше выпрямилась.
«…У животного нашлись десятки защитников. Интересно, собрались бы все эти люди, если бы хулиган пнул вас или меня? Или оскорбил бы женщину?»
Денисов убрал записную книжку.
— Дельта! — объявил Шалимов.
В окнах мелькали многочисленные ерики.
— Вы переиграли! — заметил Шпаку Антон. — Принесли сторублевки в ресторан, когда узнали, что мы их ищем.
— А смысл? — Шпак обернулся.
— Только тот, кто совершил преступление, знал, что деньги Полетики-Голея он не тронул. И следовательно, их найдут…
«Антон будто бы ни в чем особо не преуспел… — подумал Денисов. — Спорил с Вохмяниным об оценке личности, рассказал о соборной мечети Тимура… А между тем установил контакт с Феликсом, нашел Прудниковых. Не мне, а Антону Марина цитировала стихи Вероники Тушновой…»
Денисов устал.
Сабодаш еще говорил о чем-то со Шпаком. Денисов не принимал ни в чем участия. Завод, заставлявший его в течение суток непрерывно искать улики, отбрасывать, находить новые, неожиданно закончился.
Он закрыл глаза.
Без видимой связи Денисов вспомнил жаркий летний день, конкурс на лучший детский рисунок, поездку в Дом пионеров.
Им, Денисовым, девятиклассником, представлен натюрморт с керамикой, как теперь ему известно, в стиле Моранди — несколько геометрически отличных друг от друга керамических сосудов. Здесь квадратный флакон непонятного назначения, овальное кашпо, бутылка из-под черного рижского бальзама. Сейчас трудно сказать, где Денисов увидел репродукцию с картины итальянца. Натюрморт выдержан в теплых коричневых тонах и выглядит неожиданно среди других детских рисунков. И кто-то узнал, что за него Денисову присуждена премия.
В день объявления результатов Денисов с утра на ногах, радостное томление не оставляет его. Он не завтракает, не обедает. Часам к пятнадцати начинает собираться: расклешенные вельветовые брюки, блуза с выложенным поверх воротником. Когда выходит на лестницу, обнаруживает, что на воротнике маленькое ржавое пятно. Менять рубашку поздно, так он и приезжает в Дом пионеров и едва не опаздывает: церемония перенесена на ранний час, зал набит школьниками, но, говорят, сзади, в самом конце, есть свободные места.
Он выбирает стул ближе к выходу, чтобы не поднимать всех, когда придется идти на сцену. Соседка, очевидно преподавательница рисования, замечает пятно на воротнике, но в это время показывается жюри. Надолго растянувшаяся минута молчания.
— Первая премия и приз — транзисторный радиоприемник «Селга» присуждается ученику девятого класса…
Стулья сдвинуты. Чтобы протиснуться, он поднимается, горбом выгнув спину и втянув голову в плечи.
— …Школы номер… — тянет председатель жюри. Наконец называет незнакомую школу, фамилию.
Никто не замечает маневра в последнем ряду, смотрят на получающего «Селгу». Денисов смотрит со всеми, как ни странно, не завидует, даже испытывает облегчение и чувство, похожее на жалость к сопернику: мальчишка, стоящий перед жюри, не строил голубятен, не гонял до ночи в футбол, писал и писал этюды…
— Вторую премию жюри присудило за натюрморт…
Вторая премия ни к чему не обязывает. За ней можно идти не торопясь, в ответ на аплодисменты подмигнуть кому-то, кто старается больше других. Вторая премия чем-то даже основательнее и почетнее первой.
Председатель жюри снова называет чужую фамилию. Нога Денисова дергается, как будто кто-то у него на глазах прыгает через планку.
Когда председатель в третий раз надел очки, Денисов отвернулся. Объявление о премии должно было как бы застать врасплох, следовало сделать вид, будто ослышался, и только после настойчивых выкриков: «Тебе, Денис, тебе!» — идти к столу.
Третья фамилия оказалась редкой, вокруг засмеялись.
Поднимаясь, грохотали стульями. Преподавательница рисования снова посмотрела на ржавое пятно на воротнике, на Денисова, словно что-то почувствовала. Он выбежал из зала.
Мир существовал не затем, чтобы ему, Денисову, жилось в нем как можно удобнее и звонче. Все много сложнее. И тот, кто считает, что нет для инспектора большего наслаждения, чем задержать преступника, будто речь идет об экзотическом блюде, ошибается. Денисов спал не более трех минут. За это время в вагоне-ресторане ровно ничего не изменилось. Шпак думал о своем, глядя в окно на глухой проток, который тянулся за стеной камыша. К Прудниковым пришли дети. Марина и Вохмянин разговаривали, они избегали встречаться с Денисовым глазами.
Ситуация совсем прояснилась. Инициатором встречи в Москве была Марина, Денисов мог догадаться об этом и раньше — по вещам, которые они взяли в дорогу. Вохмянин вез ракетку для лаун-тенниса, сувениры; у Марины кроме сберкнижек была еще теплая, меха золотистого болотного бобра шляпа, как у человека, который, возможно, к зиме не возвратится в Сумы.
«У них еще не было времени объясниться, — подумал Денисов. — Гостиницу Вохмянин организовал в последний день. До этого они, вероятно, бродили по Сокольникам. Отсюда эти яркие полиэтиленовые пакеты, которые после очередной выставки становятся знаками моды…»
— Астрахань!
Шалимов подкрутил динамик. Записи поездного радиопункта вошли в соприкосновение с волнами звуков, несшимися с перрона. Бабочкой, поднявшей крылья, въехала в окно слепяще-красная крыша вокзала…
Дополнительный прибывал на второй путь…
Ратц застучал в стекло…
Первая неожиданность! Старика встречали: юноша, неуловимо чем-то напоминавший бухгалтера и в то же время совсем на него непохожий, и женщина средних лет!
Сразу затем в безветрии перрона Денисов увидел Наташу Газимагомедову и бледного, со шрамом войны на лице начальника линотделения. Они спешили, похоже, только прибыли из аэропорта. Начальник линотделения оглядывался, не видя следовавших с поездом сотрудников. Наташа первая заметила Денисова, подняла руку.
Дополнительный замер, подставив вагоны солнцу. В ресторане засуетились. Прыгали дети Прудниковых.
Встречающих было немного, они держались в тени. Денисов поискал других коллег и вскоре нашел. Неподалеку от Наташи стоял знакомый астраханский инспектор и дальше другой, в штатском, с короткошерстным терьером на поводке.
«Гранд!..»
Денисов узнал терьера по фотографиям. Это его искали на московском перроне Карунас и Полетика-Голей перед отправлением дополнительного.
Пес жарко дышал дрожащим высунутым языком, кружил мордочкой, ни минуты не оставаясь спокойным. Его крупные суженные кверху глаза беспрестанно двигались. Знаменитый охотник за наркотиками выглядел старше своих лет. Судя по всему, ему было не суждено стать долгожителем — такая была у него служба.
— Всем оставаться на местах, — привычно предупредил Денисов.
Капитан Сабодаш повел задержанных к выходу.
— Мне просто необходимо было увидеть хоть кого-то, кто имеет отношение к моему делу! Так тяжело. Особенно ночью…
— Слушаю вас.
— Даже лучше, что приехали именно вы, инспектор. Мы ведь виделись однажды. Вы вспомнили меня?
— Да.
— Я узнал вас сразу, как только вы вошли. Дело в том, что я хочу заявить ходатайство. Раньше, чем меня официально допросят.
— Все, что вы скажете, я занесу в протокол.
— Я верю. Мое ходатайство не о приобщении документов и не о вызове свидетелей. Я прошу учесть мое чистосердечное признание и сохранить мне жизнь. Понимаете?
— Да. Но вопрос о наказании решает суд.
— И все-таки! Я знаю: мое прошлое небезупречно, но меня еще нельзя считать человеком конченым! Я воспитывался в нормальной семье, учился. У меня была уже своя семья…
— Судом учитываются все обстоятельства, смягчающие ответственность. В том числе чистосердечное раскаяние или явка с повинной, а также активное способствование раскрытию преступления.
— Я ничего не собираюсь скрывать, инспектор. История моя проста, даже банальна, когда проследишь цель и направленность моих поступков в последние годы. Я теперь много думаю об этом. «Проклятая жажда золота…» О! Если бы инспектор, выслушав и поверив, имел право отпустить прочувствовавшего свою вину преступника на все четыре стороны! Как после исповеди — покаявшегося и очистившего душу признанием грешника… Кажется, никогда бы в жизни не переступил черты!
— Увы! Инспектор — не духовник. Он раскрывает преступления и вместе со следователем устанавливает истину по делу, которое направят в суд. Инспектор уголовного розыска не отпускает грехи.
Войдя в темноту, Денисов отстегнул застежку кобуры. Рукоятка пистолета мягко легла в ладонь.
Было по-осеннему промозгло и знобко, несмотря на весну. Выпавший с утра снег претерпел к вечеру ряд превращений: превратился в лед, затем в коричневую жижу.
Теперь благополучно таял под мелким дождем. Морозить не начинало.
Стрелки остановившихся часов на углу замерли на начале девятого.
«Дважды в сутки они тоже показывают точное время», — подумал Денисов.
Пока инспектор шел от шоссе, ему не встретился ни один прохожий.
«Из-за темноты или дождя?»
Близлежащие дворы были захламлены строительным мусором. Сколько Денисов помнил, какой-нибудь из домов здесь непременно ремонтировали, жильцов переселяли.
На этот раз оставленное жильцами здание темнело у самого полотна железной дороги — с пустыми глазницами окон, поваленными телефонными будками. У крайнего подъезда стоял «Запорожец», в темноте он выглядел черным.
Денисов подошел ближе.
«86–79…» — номер был неудобен для запоминания.
В конце пятиэтажной застройки появилась платформа Коломенское, малоосвещенная, с кассой в середине, с пешеходным мостом. Между домами и платформой виднелся рефрижераторный поезд — нескончаемо длинная лента вагонов-ледников. По другую сторону платформы чернел тепловоз.
Тропинка впереди нырнула под вагон-ледник рядом с неразличимым в темноте, начертанным на фанере афоризмом: «ЧТО ВАМ ДОРОЖЕ? ЖИЗНЬ ИЛИ СЭКОНОМЛЕННЫЕ СЕКУНДЫ?»
«Сэкономленные секунды — тоже жизнь», — подумал Денисов.
Инспектор поправил куртку, притянул верхнюю пуговицу к самому подбородку, дальше откинул ворот. Теперь воротник торчал чуть выше лопаток, там, где, по убеждению Денисова, ему полагалось быть.
Электричка запаздывала.
В 20.17 на платформе появились инкассаторы Госбанка — с одинаковыми сумками, правые руки одинаково — в карманах. Они двинулись от кассы к месту остановки хвостового вагона. Денисов наблюдал за ними, стоя в тени рефрижератора, готовый в случае необходимости мгновенно прийти на помощь.
Но все было тихо.
Первым пришел электропоезд на Москву. Через пути к домам по тропинке мимо Денисова и начертанного на фанере призыва потянулись люди. Скрытая тексте бессмыслица лишала транспарант ожидаемой силы. Денисов приглядывался к проходившим: несколько женщин, высокий старик с палкой. За ними показались двое парней.
Оба одновременно глянули на Денисова, не отворачиваясь и не убавляя шаг, прошли в нескольких сантиметрах.
Пахнуло спиртным.
«Близнецы… — заметил Денисов. — Странный каприз природы: пустое, бессмысленное копирование…» Но тут отвлекся: тучный мужчина в меховой шапке пирожком остановился у рефрижератора, крикнул кому-то позади:
— В 8.20? Как всегда?
— У метро! — донеслось из темноты.
Луч приближавшейся со стороны Москвы электрички мазнул словно кистью, окунутой в золотую краску. Стало светло. Мокрый вагон-ледник рядом с инспектором засверкал, как золоченый новогодний орех. Денисов оставил рефрижератор, перемахнул через пути, вскочил на платформу. Теперь, во время посадки инкассаторов в поезд, он должен был находиться в непосредственной близости от них.
Еще человек — в куртке, в полосатой шапочке с белыми и красными спартаковскими цветами — пробежал впереди, бросился к последнему вагону.
Электричка затормозила, на ходу, с шипением, открывая автоматические двери.
Инкассаторы, не переставая о чем-то разговаривать между собой, по-прежнему одинаково — одна рука в кармане, внесли сумки с выручкой билетных касс в служебный тамбур последнего вагона, вошли в нерабочую кабину. Молодые приезжие парни в шляпах, в куртках, в цветастых кашне, вчерашние демобилизованные воины.
Раздался звонок из служебного купе в кабину машинистов, затем короткий гудок.
Мелкий, унылый дождь на минуту усилился и снова стих. На пешеходном мосту возникли быстрые тени опоздавших. Они скользили вниз по осклизлым ступеням.
Одновременно с электричкой лента вагонов-ледников на подъездном пути тоже пришла в движение. Скрипнули тормозные устройства.
«Вот все и закончилось!..» — подумал Денисов.
Раздался еще гудок.
Электричка и рефрижераторный поезд тронулись с места синхронно. Но в противоположных направлениях.
— Помогите! — услышал Денисов сквозь грохот колес.
Голос принадлежал мужчине. Через секунду крик повторился.
Рефрижераторный поезд резко затормозил. Еще минуту назад закрытый стоявшей у платформы электричкой, теперь он был виден полностью. Лязг останавливающихся вагонов-ледников, нарастая, перемещался от тепловоза в конец состава, чтобы потом снова вернуться к голове поезда. Кто-то невидимый уже сигналил фонарем с одной из тормозных площадок.
Рефрижераторный поезд еще раз дернулся и замер.
Незнакомый человек в шапке с опущенными наушниками, в намокшем пальто неловко, под углом пересек путь, направляясь к билетным кассам.
— Помогите! Телефон!..
— Что случилось? — Денисов, не раздумывая, спрыгнул с платформы.
— Женщина! Под поездом… — мужчина, не оборачиваясь, показал рукой.
Несколько человек, пассажиры ушедшей электрички, уже толпились у подъездного пути.
Денисов бросился к ним:
— Милиция! Разрешите…
Ему дали место. Рядом с концами шпал неподвижно лежала пострадавшая, жизнь быстро покидала ее. Денисов догадался об этом по синюшной бледности лица, непроизвольным подергиваниям мышц. Горячее пятно у предплечья стремительно растекалось: давал знать о себе перелом руки.
— Вон откуда она шла! — сказал кто-то.
Поодаль, рядом с вагоном-рефрижератором, инспектор заметил пояс от пальто: женщина перелезала под вагоном, когда ледники неожиданно пришли в движение.
Дорога была каждая минута. Денисов сделал единственно возможное: поясом пострадавшей наложил жгут выше локтевого сустава.
— Подержите!.. — один из наблюдавших за ним подхватил концы жгута. — Сейчас!
Денисов нажал на скрытый у него в рукаве манипулятор радиостанции:
— Я — Двести первый! «Скорую» срочно!
— Что случилось?
Денисов узнал голос дежурного — капитана Антона Сабодаша.
— Женщина попала под поезд…
— В Коломенском? Место?
— Против платформы… Состояние крайне серьезное!
— Вызываю! — голос Сабодаша ненадолго исчез, затем появился снова. — Где лучше проехать?
— У дома 81 по Варшавскому шоссе…
Через минуту Антон передал:
— Машина реанимации, реанимобиль. Операционная на колесах. Уже выехали. Встречайте. Как поняли?
Пока Денисов радировал, из билетной кассы доставили носилки.
Рефрижераторный состав расцепили, открыв проход со стороны домов. Когда вагоны-ледники раздвинулись, Денисов увидел впереди младшего инспектора Ниязова. Он прибежал на крик из парка прибытия грузовых поездов.
— Покажите дорогу реанимобилю! — крикнул ему Денисов. Младший инспектор оказался весьма кстати. — Бегите к шоссе!
— Хоп, — незаметно он перешел на узбекский.
— Не дышит! Товарищ сотрудник… — сказал тот, кто держал жгут. — Может, искусственное дыхание…
По куртке, белым и красным спартаковским полосам Денисов узнал мужчину, которого видел на платформе. У него было бледное плоское лицо, словно продавленное на переносье.
— Наверное, бесполезно.
Он стащил с головы полосатую шапочку. Еще несколько мужчин потянулись к головным уборам.
— Сейчас будет машина реанимации, — сказал Денисов. — Она уже на подходе, — он достал блокнот, чтобы записать очевидцев: — Фамилия?
— Дернов. Я подошел, когда рефрижератор остановился.
— Паспорт с вами? Пропуск?
— Пропуск на фабрику. Но тепловоз, по-моему, гудка не подал! — он все еще не отпускал жгут.
— Гудок был, — сказал кто-то.
Денисов не успел его записать: стоявший рядом мужчина с опущенными наушниками тронул его за локоть:
— Я главный свидетель, больше, чем я, никто не знает. Еще немного — и мне было бы то же самое! — он показал на неподвижную фигуру пострадавшей. ― Пишите. Малахов моя фамилия…
— Как все случилось?
— Только хотел пролезть. Нагнулся — ледники вдруг дерг! И покатили… Медленно, потом быстрее. Вагон, еще один, еще! Вдруг она из-под ледника!
— Когда прошли три вагона? — Денисов усомнился.
— Не меньше трех. С минуту после начала движения…
Если мужчина и был выпивши, как Денисову вначале показалось, то теперь он протрезвел полностью.
— Наверное, распласталась между рельсами.
— Документы у вас с собой?
— Да, — Малахов достал паспорт, протянул Денисову.
— С вами встретится наш дознаватель, — предупредил Денисов. — Ему нужно будет письменное объяснение. А пока… Вы шли от платформы к Варшавскому шоссе?
— Да. Мне к троллейбусу. А она мне навстречу, с той стороны, — Малахов показал в направлении ремонтировавшегося здания и всего жилого массива, откуда еще недавно пришел и Денисов.
— Никого не было рядом с вами?
— Шли люди, — Малахов обернулся к стоявшим поблизости, но никто не поддержал его. — Конкретно я никого не запомнил. Побежал сразу к телефону…
Вокруг стояло уже человек пятнадцать. Теперь — трудно было сказать, кто появился с самого начала, кто подошел потом.
— Одно помню: гудок был!
— Не мог не быть… — прошел шумок.
Внимание Денисова неожиданно привлек темный предмет на железнодорожном полотне.
Небольшая красная сумка, принадлежавшая, несомненно, пострадавшей, лежала в стороне, не по ходу движения, ее не сразу можно было заметить.
«Как она попала туда?» — подумал Денисов. Даже в обстоятельствах совершенно очевидных присутствовали детали, не поддававшиеся немедленному истолкованию.
На главном пути очередная электричка, приближаясь к платформе, подавала короткие, отрывистые гудки.
Движение на участке прекращено не было.
— Всем отойти! — распорядился Денисов.
— Едут! — откликнулось сразу несколько голосов.
Между домами блеснули огни, показался реанимобиль. Кузов его клонило в сторону, шофер вел его от реконструирующегося здания между штабелями строительного мусора ближе к путям.
— Сюда!.. — кричали вокруг.
Реанимобиль переехал еще несколько неглубоких канав. Операционная на колесах наконец остановилась.
Один из медиков — в белом халате, в шапочке — выскочил из машины.
— Носилки в операционную! — он словно не чувствовал холода. — Быстрее… Два человека!
На помощь бросилось не менее десятка, носилки с пострадавшей внесли в кузов.
За машиной реанимации тут же показалась другая — милиция.
Капитан Антон Сабодаш, дежурный по отделу, огромный, в белом тулупе, вышел на междупутье там, где его пересекла пострадавшая, подошел к Денисову.
— Как все случилось? — Антону предстояло писать протокол осмотра места происшествия.
— Пролезала под поездом.
— Под этим? — Антон показал на рефрижератор.
— Да, — об остальном можно было легко догадаться. — В отделе тихо?
— Тихо, — Антону объяснение Денисова показалось недостаточным. — Откуда она шла?
— Со стороны домов… Мне никто не звонил?
— Лина. Просила, чтобы ты позвонил домой.
— Что-нибудь срочное?
— Нет, по-моему… Такая молодая, — сказал Сабодаш о пострадавшей.
Машина реанимации продолжала стоять — это было хорошим признаком: медики не считали пока их дело проигранным.
Денисов вздохнул.
Они прошли вдоль пути.
Верхняя корка снега на месте происшествия выглядела ободранной. С середины межрельсового пространства к концу шпал тянулась неширокая полоса — след волочения.
Денисов нагнулся, нащупал под снегом сцементированные обломки кирпичей.
Следов оказалось мало, а линия волочения — короткой, почти прямой.
Пролезая под вагоном, пострадавшая, видимо, задела ногой за кирпичи — это решило ее судьбу.
«Что вам дороже? — пришел Денисову на память неуклюжий, раскритикованный им транспарант. — Жизнь или сэкономленные секунды?»
В помещении линейного пункта милиции было душно. Печь с вечера щедро забрасывали углем, да еще дежурный милиционер ночью нет-нет и заглянет за заслонку: хватает ли жару? На время предутренней остановки электропоездов в линпункт приезжали «для отдыха и приема пищи» постовые, сопровождавшие электрички.
— Платок, губная помада, зеркало… — отдуваясь, перечислял Сабодаш.
Он писал, широко, по всему столу, разметав черновики. Рядом на стуле лежала сумка пострадавшей.
— Расческа, металлический рубль… — Антон громко называл каждый предмет, чтобы понятые могли следить за всем, что вносится в протокол. — Таблетки от головной боли. Авторучка…
Денисов поднялся к окну, попробовал разглядеть за стеклом машину реанимации. Она так и осталась у платформы, плотно задраенная изнутри.
— Записная книжка. Технический паспорт на машину и водительские права на имя Белогорловой Леониды Сергеевны, — перечислял Антон.
Фамилия Белогорлова ни о чем не говорила Денисову. Фамилия была редкой.
— Пудреница, ключи…
— Ключи от зажигания? — Денисов обернулся.
— Квартирные, — Сабодаш отстегнул брелок. — Или от кабинета.
Денисов заинтересовался:
— Водительские права без ключей? Какой марки у нее машина?
— «Запорожец», — Антон сверился с техническим паспортом.
— 86–79?
Он вспомнил машину у оставленного жильцами ремонтирующегося здания по другую сторону путей.
— Верно! — Сабодаш посмотрел удивленно.
Денисов пожал плечами:
— «Запорожец» стоял у домов. Я его видел, когда шел сюда.
— Без водителя?
— По-моему, в нем никого не было.
— В такую погоду не покатаешься… Ну и слякоть! — сказал один из понятых, он с трудом переносил свое вынужденное бездействие.
Пока Антон описывал состояние межрельсового пространства и линию волочения, Денисов набрал телефон Центрального адресного бюро:
— Белогорлова. Борис — Елена…
Его соединили с нужной секцией, через несколько минут справка была готова:
— Южное Измайлово, улица Саянская, дом… — Белогорлова работала библиотекарем в пансионате, прожила неполных двадцать семь лет, на иждивении имела малолетнюю дочь.
— Да-а… — протянул Денисов.
Девушка из адресного что-то заподозрила по его тону, потому что спросила настороженно:
— Жива? — транспортная милиция чаще, чем любая другая, занималась жертвами несчастных случаев.
— Да, — ответил Денисов, — спасибо.
— Саянская… Это же другой конец Москвы! — Антон оторвался от протокола.
В справочной, куда Денисов тотчас позвонил, ответили, что телефона на квартире Белогорловой не имеется. Пришлось звонить в отделение милиции, обслуживавшее Саянскую:
— Просим поставить в известность родственников… — Денисов рассказал о случившемся. — Поручение в высшей степени деликатное.
Но дежурный по отделению оказался человеком опытным:
— Повторите адрес. Все будет в порядке. Сказать, чтобы за справкой обращались к вам?
— Да. Вот наш телефон…
Еще Денисов позвонил к себе в отдел. Помощник дежурного должен был внести фамилию и другие сведения о пострадавшей в специальную книгу.
Книга эта была грустной антологией человеческих трагедий.
Иногда, как в случае с Белогорловой, их действующие лица были поименованы полностью и даже с указанием адреса; сведения о других заменяла порой одна-единственная строчка — характеристика неопознанного трупа: «мужчина на вид сорока лет…», «женщина на вид пятидесяти лет…».
— Записал? — спросил Денисов, успевший обо всем этом подумать, пока помощник писал.
— Все! — нарочито бодро отозвался тот.
— Что у вас нового?
— В отделе? — он подумал: — Ничего… — но тут же спохватился: — Бирюлеву повезло…
— Что там?
— Только сейчас звонили. Такое дело… В электричке ехал начальник с инспектором розыска. Заинтересовались двумя пассажирами. Что-то их насторожило. Попросили предъявить документы. Документов не оказалось… — помощник говорил тяжело, как человек, привыкший молча делать порученное ему дело. — Тут подошел патруль. Обоих доставили в отделение. Вот результат: оба разыскивались! Бухарой.
— За что?
— Кражи и ограбление.
— Что у них там? — Антон поднял голову.
Денисов, не кладя трубку, коротко объяснил.
— Так и бывает, — сказал Антон, продолжая писать. — Пока одни занимаются несчастными случаями, другие в это время делают большие дела.
— А так больше ничего, — закончил помощник.
Денисов положил трубку. Проверка несчастных случаев: осмотр мест происшествий, прием объяснений от очевидцев и вынесение чаще всего постановлений об отказе в возбуждении уголовного дела ввиду грубого нарушения пострадавшими правил нахождения на объектах железнодорожного транспорта была привычной жатвой милицейского дознания. К ней привыкали, насколько можно привыкнуть к непрекращающимся человеческим трагедиям.
Антон наконец отпустил понятых, уложил бумаги в портфель:
— Пошли?
Они вышли на платформу. Дождь, похоже, на этот раз прекратился окончательно, но крыши прибывавших электричек и окна вагонов были мокрыми.
Впереди, к переходному мосту от метро «Варшавская», шли люди.
Где-то далеко, у развилки двух шоссе, Варшавского и Каширского, скрежетал трамвай.
— Весной пахнет, — сказал Сабодаш. — Зиме конец…
Как большинство полных людей, Антон в сильной степени зависел от погоды.
— Согласен?
— Пожалуй, — согласился Денисов. — Теперь надо позаботиться о «Запорожце». Реаниматорам явно не до нас.
Реанимобиль с пострадавшей все еще стоял. Когда Денисов и Сабодаш проходили мимо, оттуда выбросили пустую коробку — Денисов прочитал: «Полиглюколь».
Они прошли к домам.
Фонари здесь горели не подряд — через один, через два. Денисов узнал место, где, идя к платформе, встретил близнецов, потом тучного мужчину, договаривавшегося о встрече у метро с невидимым спутником.
— «Запорожец» стоял там, — Денисов показал на оставленное жильцами на время ремонта здание. — Постой!..
Машины у подъезда не было. Рядом с лежащей на снегу телефонной будкой виднелись следы протекторов.
— Я загляну в подъезд, — сказал Денисов.
Где-то близко стекала в подвал вода, звук приближавшейся электрички ненадолго заглушил ее. Здание отозвалось тяжелой, ощутимой дробью.
Дверь открылась легко, подняв с пола тонкий столбик строительной пыли.
В луче фонарика плавал розоватый, мелко истолченный кирпич.
В углу Денисов увидел брошенную кем-то большую тряпичную куклу-скомороха, раскрашенную в два цвета, с оборванным на колпаке бубенцом, нелепо выгнутыми пластмассовыми конечностями. Выше, на нешироких мостках, которые вели к лестнице, были хорошо заметны мокрые следы.
— А ты знаешь, когда я ехал, «Запорожца» здесь не было, — сказал Антон.
— Точно?
— Я смотрел, как лучше проехать, «Запорожец» я бы сразу заметил. Видно, он отъехал раньше… — Антон закурил. — Белогорлова могла отогнать машину, вернуться и поехать электропоездом! — он не сразу заметил ошибку в собственном суждении: будь у Белогорловой ключи от машины, они были бы обнаружены при осмотре.
Пора было возвращаться в отдел — они все медлили.
— На машине мог уехать знакомый… — Денисов пожал плечами. — Но технический паспорт, документы!
— Да-а… — Антон щелчком отбросил папиросу, вынул из пачки новую. — Я чувствую, мы еще повозимся с этим делом. Но если Белогорлова останется в живых, мы сможем узнать обо всем от нее. А если нет?
Почти ни одно его дежурство не обходилось без ЧП.
— Внимание!.. — голос из динамика заполнил дежурное помещение. — Приготовьтесь к приему информации…
Денисов посмотрел на часы: со времени возвращения из Коломенского в отдел на вокзал прошло более часа.
— Кто разыскивает автомашину «Запорожец», номерной знак 86–79?
В срочных случаях оперативные дежурные по городу не прибегали к телетайпу, предпочитая разговаривать со всеми двумястами без малого отделениями милиции одновременно. Затем, в необходимых случаях, давалась телеграмма.
— Машина попала в аварию в конце Варшавского шоссе, не доезжая поселка ВИЛАР, в квадрате Ж-3… — дежурный по городу прошелестел невидимым протоколом. — Человеческих жертв нет. Водитель с места происшествия скрылся. Инициатора розыска прошу срочно позвонить дежурному по городу. Передача закончена.
— Наш «Запорожец», — у Антона от волнения отказал голос.
Он откашлялся, щелкнул тумблером. На коммутаторе оперативной связи вспыхнул сигнал. Дежурный по городу снял трубку.
— Сабодаш, дежурный. Докладываю…
Денисов поднялся, разминая ноги. Разговор дежурных был отчетливо слышен во всем помещении.
— Технический паспорт на машину сейчас у нас. Он находился в сумочке пострадавшей. Ключей от зажигания мы не нашли, — Сабодаш доложил обо всем, включая все еще стоявший у платформы автомобиль реанимации. — Белогорлова живет в Южном Измайлове с матерью и ребенком. Матери еще не сообщили, ждем старшую сестру пострадавшей. Другие подробности неизвестны, — он привычно перебивал собственную мысль, не давая ей «растекаться по древу». — Инспектор розыска сейчас выезжает по месту работы Белогорловой, в пансионат. Есть свидетель. Он видел, как Белогорлова пыталась пролезть под вагоном-ледником…
— Понятно… — дежурный по городу был удовлетворен объяснениями Сабодаша.
— А что с «Запорожцем»? — в свою очередь спросил Антон.
— Рядом шедший МАЗ, — отозвался дежурный по городу, — гнал с грубым нарушением правил и значительным превышением скорости. Тормознул неумело, занесло. Обстановка-то какая!
— Погода мерзкая, — согласился Антон. — На «Запорожце» серьезные повреждения?
— Крыло снесло. Разбита передняя дверца…
Поломок оказалось немало.
— МАЗ с места происшествия скрылся. Хорошо, так обошлось! Могло быть хуже.
— Точно.
— Водитель «Запорожца» проявил себя асом! — признал дежурный по городу.
— Чудом вывернул. Не знаю, что думать! Или это опытный московский таксист…
— Или?
— Новичок, впервые севший за руль. Так тоже бывает.
— Значит, никто не пострадал? — спросил Антон.
— Может, только водитель «Запорожца».
— Его видели? Спроси… — Денисов подошел, оперся локтями о панель коммутатора. Привычно взглянул на часы: до конца смены времени оставалось много, самые трудные — предрассветные — часы были впереди.
Антон повторил вопрос.
— Мужчина в пальто, в шляпе. Невзрачный. Из тех, кто не запоминается…
Дежурный на другом конце провода что-то сказал кому-то, выслушал ответ, затем вернулся к разговору.
— Молодой? — уточнил Антон.
— Очевидец утверждает: средних лет, — дежурный по городу хмыкнул. — Да только сам он слишком юн, очевидец! Ученик второго класса… Возвращался от товарища. Говорит: как только «Запорожец» развернуло, водитель вышел из машины, хлопнул дверцей, пошел по направлению к стоянке такси.
— Непонятно, — Антон достал «Беломор».
— «Запорожец» стоит пока на месте происшествия. Можно взглянуть. В салоне обнаружили недопитую бутылку коньяка, шоколад. Картонная коробка…
— Водитель выпивши! — понял Антон. — Поэтому не спешит прийти заявить. Ждет, чтоб отошел запах!
— Может быть; в коробке хрусталь. Так называемая «ладья». Дорогая вещь. В багажнике ящик с облицовочной плиткой, — дежурный снова прошелестел протоколом. — Под задним сиденьем нашли футляр от очков.
— Интересно, куда «Запорожец» следовал?
Дежурный подумал.
— Мы здесь уже говорили об этом. В поселок ВИЛАР? К Всесоюзному институту лекарственных растений? Или на Красный Строитель? А может, он свернул бы на кольцевую автомобильную дорогу — вокруг Москвы! Как всегда… У него одна дорога, у нас — сто!
— Когда это случилось? — спросил Антон.
— Минут тридцать назад.
— Непонятно! Где же машина была все это время?
— Любопытно, — сказал Денисов, когда Антон повесил трубку.
— Все слышал? — спросил Антон. — Было бы хорошо к утру, к приезду полковника, развязать все узлы…
Самым трудным для Антона всегда была сдача дежурства, доклад руководству.
— Понимаю, — Денисов посмотрел на часы.
— У Бахметьева наверняка возникнут те же вопросы: кто уехал на «Запорожце»? Как, почему?
— Поэтому я еду сейчас на место, потом в пансионат.
Однако сразу уехать ему не удалось. На пороге дежурки появился помощник дежурного:
— Привезли задержанных, товарищ капитан.
Антону пришлось мгновенно переключаться:
— Тех? Из электрички?
— Которых бирюлевцы задержали, — пробасил помощник, — когда вы выезжали по несчастному случаю. Розыск Бухары! Я докладывал.
Антон поправил повязку на рукаве, пошел к дверям.
Денисов тоже вышел в коридор.
Задержанных он увидел в проходе. Первым шел молодой мужчина в куртке, в спортивной шапочке.
— Гражданин начальник, чай найдется? — оповещая о своем прибытии, громко спросил он. — Жажда мучит! — он коротко скользнул взглядом по лицу Денисова, однако обращался он не к нему, к Сабодашу с его нарукавной повязкой.
— Будет! — отозвался Антон. — Даже от обеда осталось.
— От коньячку я бы не отказался! — в нем еще бродило ухарство.
Второй задержанный — в коротком полупальто и меховой кепке — был старше. Он шел молча, досадливо поглядывая по сторонам.
Оба были в наручниках.
«Обратил бы я на них внимание, окажись я вместо бирюлевцев там в электричке? — подумал Денисов. — Если бы они сегодня встретились мне?»
Он вспомнил, как Антон сказал, узнав о задержании: «Пока одни занимаются несчастными случаями, другие в это время делают большие дела».
Лица обоих задержанных были покрыты легким, немыслимым в Москве в марте, налетом загара.
«Может, этим обратили на себя внимание? — подумал Денисов. — И как-нибудь странно себя вели…» Теперь казалось естественным проверить у них в электричке документы.
За задержанными захлопнулась решетчатая металлическая дверь, закрытая машина отошла от крыльца.
Выход был открыт. Последним в коридоре показался бирюлевский инспектор, принимавший участие в задержании, — худощавый белесый паренек, — он, улыбаясь, протянул Денисову руку. Жест был машинальный — они уже виделись — просто последние два часа все поздравляли его с удачей.
— Такие дела, брат, — радостно-смущенно сказал инспектор.
Улицы были пустынны, на тротуарах по узким ледяным полям текли ручьи.
Шофер милицейского «газика», с которым Денисов приехал, затормозил у обочины, позади покалеченного «Запорожца». Инспекторов ГАИ на месте аварии уже не было, на другой стороне улицы молоденький сержант дорнадзора разговаривал в будке автомата по телефону.
Когда Денисов подошел, сержант открыл дверцу, закрыл трубку ладонью, сказал:
— Сейчас буду перегонять «Запорожец» на площадку у ВДНХ…
Там было кладбище попавших в аварии и брошенных владельцами машин.
Денисов вернулся к покореженному «Запорожцу», заглянул внутрь. Обивка салона выглядела тусклой, даже мрачноватой. Пахнуло табаком — Денисов узнал характерный запах: «Золотое руно»…
«При дневном освещении дознавателю придется произвести дополнительный тщательный осмотр…» — подумал он. В качестве дежурного инспектора он выполнял только неотложные действия.
Сержант дорнадзора продолжал затянувшийся телефонный разговор: он ждал машину для транспортировки «Запорожца» и предполагал, видимо, заполнить беседой все оставшееся время.
Денисов не стал его больше беспокоить, вернулся в «газик».
Шофер-милиционер спал, откинувшись на сиденье, звук открывшейся дверцы разбудил его. Не спрашивая ни о чем, он автоматически включил зажигание.
— К Нижним Воротам, — сказал Денисов. — Горьковское шоссе.
Погода успела измениться: пошел дождь. Было уже поздно, когда, выбравшись из Красного Строителя, они оказались на кольцевой автомобильной дороге. Движение замирало. Редкая цепочка убегающих огней впереди тянулась за горизонт.
До пансионата доехали неожиданно быстро.
— Вдобавок туман начинается… — перед концом пути молчавший всю дорогу шофер неожиданно разговорился. — Ну и денек, товарищ старший лейтенант!
Не услышав ответа, он включил «Маяк», приемник отозвался знакомой мелодией, хрипом. Шофер подкрутил регулятор.
Сквозь деревья показалось современное, из стекла и бетона, здание. Оно было темным, только внизу да еще в двух-трех окнах на втором этаже горел свет. Поодаль стоял другой корпус, по-видимому спальный, построенный еще в пятидесятых годах, с тяжелыми балконами, высокими потолками.
— Хотя бы не морозило! — водитель вырулил на площадку, к зданию подъезжать не стал. — А то сначала дождь, а потом стужа!
Денисов вышел из машины. Шофер что-то крикнул еще в открытую дверцу.
Инспектор махнул рукой.
«Что он хотел добавить? — подумал Денисов, посмотрев вверх. — «К утру обещают минус пятнадцать?» или «Похолодания не ожидается». Есть дни, когда нельзя не говорить о погоде».
Вход в пансионат был не заперт. Денисов прошел мимо старика сторожа, дремавшего в кресле рядом с машиной для механической чистки обуви, направился к лестнице.
Холл выглядел обжитым: с объявлениями об экскурсиях, с галантерейным киоском, зимним садом. Денисов поднялся на второй этаж. Здесь было полутемно. С доски Почета смотрели плохо различимые цветные фотографии. Из полуоткрытой двери в конце коридора падала полоска света, он направился туда мимо ящиков с землей и растениями, среди которых особое место принадлежало кактусам.
Освещенная угловая комната оказалась «процедурной» — со стеклянным шкафом, с кушеткой под простыней. В помещении никого не было.
— Вы ко мне? — услышал Денисов.
Из другой двери, тоже приоткрытой, но темной, поэтому Денисов не обратил на нее внимания, показалась женщина в наброшенной поверх белого халата кофточке, в босоножках, надетых наспех.
— Инспектор уголовного розыска… — он представился.
— Кучинская, — ей было не меньше пятидесяти — одутловатое лицо, короткие, цвета красного дерева волосы, массивный подбородок. Минуту назад она, безусловно, спала. — Что-нибудь произошло?
Он подождал, пока дежурная устроится за столом.
— Да. С вашей сотрудницей.
— С кем?
— С Белогорловой.
Ему представилось, что Кучинская должна обязательно вскрикнуть, нелепо выбросить вверх руки, но она только поежилась, как от холода.
— Авария?!
— По-видимому… — Денисов дал ей время прийти в себя.
— Гоняла она по-страшному. Никто не хотел к ней садиться… Последствия тяжелые? — Кучинская проснулась окончательно. Это было заметно по тому, как она вспомнила о своих обязанностях. — Директор пансионата уже знает?
— Нет.
— Надо звонить.
— Случай произошел вблизи Варшавского шоссе, — Денисов хотел привлечь ее внимание к обстоятельствам, в то время как Кучинскую волновали последствия. — Белогорлова прописана в другой части Москвы…
— В Южном Измайлове.
— Непонятно, как она оказалась на Варшавском шоссе? Никто не живет там из ваших сослуживцев? Или вблизи…
— Наши по большей части живут в Измайлове, — она подумала: — А родственники Белогорловой? Им ничего не известно?
— Мать еще ни о чем не знает, — он немного помолчал. — Белогорлова замужняя?
— Замужняя, — маленькие глазки на этот раз посмотрели сердито, но их осуждение относилось не к Денисову, скорее к целому поколению мужчин и женщин — «нынешним», запоздавшим с рождением лет на двадцать пять — тридцать. — Но с мужем не живет.
— Может, вы знаете ее друзей?
Она покачала головой:
— Пожалуй, в пансионате никто их не знает. Белогорлова ни с кем не делилась.
— Замкнута?
— Чрезвычайно. Кто-то сказал: «Кошка, которая гуляет сама по себе». Она всего три года у нас. Приехала, если не ошибаюсь, из Калининграда. Но сама здешняя, из Подмосковья.
— Кто ее муж?
— Не знаю. Вам лучше поговорить с директором… Гилим Иван Ефимович. Хороший человек. Он подскажет.
Денисов достал визитную карточку:
— Передайте, что я его жду завтра, — он посмотрел на часы, — нет, уже сегодня, в девять. Адрес здесь есть.
Он предпочел бы узнать от Кучинской больше.
— Как работник, — подумав, сказала дежурная, — не хуже других. Как человек… — она пожала плечами.
— Вы ее видели сегодня?
— Конечно. Мы здесь все как на ладони. Я имею в виду сотрудников.
— Как она была одета?
— Красное пальто, берет… — дежурная поправила кофточку. — Помню, как она впервые появилась в пансионате… Чем-то похожа на стручок — в коротком пальто, с плоским, извините, задиком, головка откинута, — Кучинская вздохнула. — Морщит лобик под шапкой. То ли шапка тесна. Может, головка болит… Понять ее трудно… Но жить-то она будет?
— Не знаю.
— Жалко…
— Когда она закончила работу?
— В семнадцать. Уехала на служебном автобусе.
— Разве Белогорлова ездит не на «Запорожце»?
— Нет, сегодня со всеми вместе. С ней садился наш культурник — Костя. И в последнее мое дежурство «Запорожец» отсутствовал.
— Вы дежурите через три дня?
— Сейчас через два — сменщица болеет… Автобус довозит до метро. А кому надо, может выйти раньше. У троллейбуса, например.
— Могли они кого-нибудь посадить по дороге? Кого-то из знакомых?
— Вполне.
Денисов подумал.
— Много обычно людей едет в автобусе?
— Человек пятнадцать.
— Мы можем переговорить с кем-то из них?
— Сейчас? — она развела руками. — С кем?
Они вышли в коридор. У лифта горела неяркая надпись: «Выключен до утра». Направились к лестнице.
— Что за люди здесь отдыхают? — спросил Денисов.
— В основном автомобильная промышленность… — Кучинская не спеша стала спускаться. — Шофера. Автомобилисты. Бывают и директора предприятий. Но сейчас — практически все желающие. Погоду видели? В летнее время у нас хорошо… — на малоподвижном лице мелькнуло подобие улыбки. — Лес, поляны. Как-то маму сюда приглашала…
«Семьи нет, — подумал Денисов. — Так и живет с мамой».
— Ей очень понравилось!
— Лечение получают?
— Свежий воздух, покой. Еще рыбалка.
— Вы постоянно работаете дежурной?
— Да нет. На все руки от скуки. Приходилось замещать и Леониду Сергеевну. И по хозяйственной части… Между прочим, меня как-то уже спрашивали о Белогорловой. Тоже сотрудник милиции…
— Давно?
— Недели полторы назад.
Денисов замедлил шаг:
— Из какого отдела? Или отделения?
— Понятия не имею… Я и о вас-то ничего не знаю. Спросят — и нечего сказать. Показали удостоверение. И все. Надо — значит надо.
— Какие вопросы задавали?
— Что и вы! Откуда, как, чего…
На первом этаже они простились.
Денисов спустился в вестибюль. Старик сторож полулежал в том же положении — казалось, с тех пор, как Денисов вошел в здание, он не пошевелился.
— Подождите! — услышал Денисов вдруг. — Товарищ сотрудник!
На площадке рядом с лифтом он снова увидел дежурную. Кучинская неловко — именно так, как он представлял, — вскинула вверх руки:
— Кража в библиотеке!
— Не ошиблись?
— Дверь открыта! Пойдемте…
Вслед за дежурной Денисов повернул в узкий боковой коридор. В нем не было комнат для отдыхающих — только служебные кабинеты с табличками на дверях да нескончаемый ряд кактусов.
— Здесь у нас тоже зимний сад… — ответила она на его немой вопрос.
— Может, Белогорлова забыла закрыть?
— Что вы? Вон там, впереди… Видите?
Одна из дверей в конце коридора была приоткрыта, внутри было темно.
— Осторожнее… — предупредила Кучинская. — Может, они там.
Денисов направился к двери:
— Где у вас выключатель?
— Справа, за дверью.
Он включил свет.
— Никого нет? — спросила Кучинская.
Денисов прошел к книжным шкафам.
Помещение библиотеки выглядело неуютным — с пестрыми шторами на окнах, с симметрично развешанными разнокалиберными эстампами. Стол Белогорловой стоял недалеко от входа, у книжной витрины.
— У вас большой книжный фонд? — поинтересовался Денисов.
— Не очень, — к Кучинской вернулось не покидавшее ее чувство досады. — Правда, контингент читателей меняющийся. Что читают в пансионатах? Периодику. Ну, еще классику. Или фантастику… Это все есть.
Денисов осмотрел помещение, оно показалось ему не очень уютным, тесным.
Подоконники были полностью отданы цветам. За шкафами лежали какие-то таблицы, свернутые в рулоны плакаты. Ящик стола Белогорловой был выдвинут, в ближайшем шкафу, рядом со столом библиотекарши, на средней полке книги стояли неровно, чувствовалось свободное пространство.
— Здесь ничего не взяли? — спросил Денисов.
Лицо дежурной пошло пятнами:
— Салтыков-Щедрин, приложение к «Ниве»… — она решительно придвинулась, но Денисов не дал тронуть стекло. — Из двенадцатитомника Гончарова тоже взяли! Такое редкое издание! Гордились им… Девяносто девятого года!
— У вас полные собрания?
— Несколько томов… — она вдруг забеспокоилась: — Посмотрите в столе! Хрустальная ладья… Я видела, Белогорлова ее ставила.
— Сегодня?
— В позапрошлое дежурство.
Денисов заглянул в обе тумбы:
— Ладьи нет, — речь, видимо, шла о хрустале, обнаруженном в «Запорожце».
— А документация? Материалы по организации книжного фонда, квартальные отчеты…
Денисов выдвинул верхний ящик — все документы здесь лежали в беспорядке. Возможно, похититель книг успел заглянуть и сюда. Денисов увидел сбоку смятую обертку шоколада «Спорт», несколько незаполненных серых бланков. Рядом белела записка. Инспектор поднял ее. Посредине бежали размашистые плохо разборчивые строчки: «…прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно…»
Конец стихотворения был оборван.
— Белогорлова увлекается стихами? — спросил Денисов.
Кучинская прочитала записку.
— Это Андрей Вознесенский. Поэт.
— А рука? Белогорловой?
— Нет, — Кучинская показала на ведомость. — Вот ее творчество.
Разграфленные типографским способом листы были заполнены серым, бесцветным почерком так называемой средней выработанности.
— Наверное, следует сообщить о краже книг директору… — Кучинская посмотрела вопросительно.
— И в отделение милиции. Я вам больше не нужен…
В вестибюле Денисов разбудил старика сторожа:
— Кто-нибудь входил в пансионат за последние полтора-два часа?
— Никто, — старик тряхнул головой, отгоняя сон. — Я все время здесь. Полный порядок.
Пока возвращались, шел небольшой снежок. Вокзальный перрон они увидели белым, словно в разгаре зимы.
Только на окраинных платформах чернели оставленные до утра пригородные поезда. Ни на минуту не затихающая жизнь железной дороги временно переместилась с перрона в вокзал, в залы для пассажиров.
Сестра Белогорловой ждала Денисова в дежурке — худощавая, лет тридцати пяти, с темным, побитым кое-где оспой лицом, в добротном кожаном пальто, казавшемся на ней словно с чужого плеча.
— Пройдемте наверх, — предложил Антон.
Сабодаш предпочел разговаривать в кабинете начальника отдела, на антресоли, — просторном, с круглым окном в зал для транзитных пассажиров и классной доской в углу. Здесь никто не мешал. Антон успел уже переговорить с женщиной накоротке и теперь в присутствии Денисова хотел покончить с формальностями.
Вообще-то материалы о несчастных случаях считались не из сложных.
— Знакомы вам эти вещи? — спросил Антон.
На приставном столике были разложены предметы, доставленные с места происшествия, — в основном содержимое сумки Белогорловой.
— Это все ее, Лени, — голос женщины прозвучал неожиданно резко.
— Лени?
— Леониды, сестры. Кроме этого, — она кивнула на куклу-скомороха, обнаруженную Денисовым в подъезде ремонтировавшегося здания у платформы. — И коньяка. А кольцо? — спросила она через минуту.
— Видимо, с нею… — о кольце им было ничего не известно.
— С бриллиантовой крошкой. Рисунок называется «Рыба».
— Мы проверим, — разговор, как обычно, вел вначале Антон. Он легче устанавливал первый контакт. Денисов вступал, когда требовались профессиональные уточнения.
— Ваша фамилия тоже Белогорлова? — Антон достал бланк.
— Гладилина, — она нервно заговорила: — Уж спали… Вдруг: «Откройте, милиция!» Я пришла поздно, сразу уснула. Как нас нашли?
— В сумочке лежала записная книжка, — объяснил Антон, — Очень просто.
Муж приехал с вами?
— Он на службе, — она судорожно зевнула.
— Кем он работает?
— Шофером.
— На городском транспорте?
— Таксист… Пока сам не позвонит, не сыщешь! — Гладилина взглянула в круглое окно, выходившее в зал для транзитных пассажиров. — Никак не могу прийти в себя… — она достала из сумочки пачку сигарет, без фильтра, из самых дешевых. — Как все случилось? — поперек кисти, на руке, Денисов заметил синеватую татуировку. — Как она попала сюда?
Антон щелкнул зажигалкой. Гладилина прикупила.
— Куда она шла? — горстка пепла слетела ей на пальто. — Можете сказать?
— К платформе.
— Что ей там делать? — Гладилина сделала несколько быстрых глубоких затяжек, ткнула сигарету в пепельницу. — Она ведь живет в Южном Измайлове!
— Может, по работе? — спросил Антон.
— Здесь у нее никого нет.
— А если к знакомым?
Гладилина не ответила.
— Такая молодая, — она впервые с начала разговора нашла слова сострадания. — Такая образованная…
— Что она закончила?
— Институт культуры. У нас в семье только она с высшим… С каким трудом поступала, никто не помогал! Сама! Отец нас бросил, четверо детей, мать… — пока она говорила, Денисов не заметил у нее в глазах ни одной слезинки. — Так за нее радовались…
— Где она работала до пансионата?
— В Калининграде. В библиотеке.
— У нее муж из Калининграда?
— Да, но они не живут.
— Давно?
— Скоро три года.
Антон тоже закурил.
— Почему они разошлись?
— Не знаю. Их дело… — Гладилина неожиданно заговорила о другом: — Где ее «Запорожец»? На платной стоянке его нет!
— Как вы узнали?
— Звонила. Двадцать минут девятого. «Запорожца» не было.
— Это ее собственная машина? — Денисов вступил в разговор.
— Мы все ей помогали купить. Я тоже.
— Сестра хорошо водит машину?
— Пять лет ездит. А до этого — на мотоцикле… Кандидат в мастера.
— По мотоциклу?
— Шоссейная гонка. Ей даже в каскадеры предлагали…
— Понимаете, — Антон был лишен «оперативного слуха». Это не раз сослужило им обоим добрую службу. Но сейчас его разъяснение оказалось некстати. — «Запорожец» попал в аварию.
— Разве Леню не поездом сбило? — Гладилина хрустнула пальцами.
Пришлось рассказать обо всем.
Сестра Белогорловой слушала внимательно.
— Значит, авария произошла в конце Варшавского шоссе… — она вся напряглась.
— Недалеко от Красного Строителя. Может, кто-то из знакомых повел машину, а Белогорлова выбрала электричку… — Антон упорно цеплялся за одну-единственную версию. — Дурная погода и прочее… У нее никого в том районе?
— И ей некуда ехать в электричке, — она покачала головой, — кроме того, она никому не доверит машину.
— А сослуживцам?
— Не думаю.
— Сидевший за рулем вел машину мастерски, как таксист. Или же, наоборот, первый раз сел за руль. Иначе авария имела бы худшие последствия…
Антон намеревался и дальше подряд спрашивать обо всем, что его интересовало.
— Кто из ее знакомых носит очки?
— Не могу сказать. Сестру я в очках никогда не видела.
Денисов снова взял инициативу:
— Вы никогда не жили в районе Коломенского?
— Нет.
— Сестра не упоминала про Варшавское шоссе, метро «Варшавская», станцию Коломенское? Это все рядом.
— Нет.
— Были у нее от вас тайны?
Гладилина задумалась:
— Мы доверяли друг другу.
За окном, выходившим в центральный зал, движение постепенно замирало.
Пассажиры дремали. Ночные поезда отправились, и тем, кто остался на вокзале, было некуда спешить.
— Мать Леониды Сергеевны знает о всем случившемся? — спросил Денисов.
— Что толку скрывать? — Гладилина достала «Приму», решительно чиркнула спичкой. — Я позвонила в Склифосовского. Там сказали: «Готовьтесь к худшему…» — она выпустила дым. — Мать все равно узнает!
— Не замечали, — снова спросил Денисов, — ничего не изменилось в поведении сестры в последнее время?
— Нет… — глаза ее в продолжение всего разговора по-прежнему оставались сухими. — Такая добрая, честная…
Гладилина несколько раз повторила последнее слово, будто хотела, чтобы именно оно осталось у Денисова и Сабодаша в памяти.
— А без того, кто вел машину… — неожиданно спросила Гладилина, ― нельзя закрыть дело? Леню-то ведь ударило поездом!
— Нельзя, — Антон поднялся.
— Что же делать будете?
— Искать, — он разгладил китель на груди.
— Значит, будет следствие?
Гладилина потянулась к графину. Денисов задержал взгляд да синих буковках, бежавших по ее кисти, едва заметных и блеклых, видимо, их не раз пытались вывести.
— Такая красивая… — голос Гладилиной задрожал. — Такая молодая. Такая честная… А тот? Кто попал в аварию… Скажите: жив?
— …Вам знакомо это чувство? Все, кто тебя знает, ждут от тебя большего и в то же время уверены, что ничего путного из тебя не выйдет? И что интересно! Всех это почему-то устраивает. Кроме моих родителей, конечно!
— Кем они хотели вас видеть?
— Писателем. Со мной так носились с детства. Отец анализировал мои школьные сочинения, как тексты древних. Все искал тайные знаки таланта, несвойственную школьнику глубину. Так было до десятого класса.
— Но вы не пошли ни на филологический, ни на факультет журналистики.
— После школы мне вдруг расхотелось писать. Неожиданно я увлекся спортом. Регби. Играл, между прочим, за команду мастеров. Несколько раз садился за письменный стол, но ничего не получалось. Может, поэтому я выбрал торгово-экономическое образование.
— Институт вы не закончили.
— Нет. На третьем курсе решил, что буду одновременно заниматься в двух вузах. Поступил на заочный в институт иностранных языков. Потом, как часто бывает, зашился. Незачеты, «хвосты». Короче: сорвался совсем.
— Потом?
— Работал бухгалтером в универсальном магазине, ни о чем не думал. Каждый вечер пивной бар, креветки, домой возвращался за полночь. Тут еще дружки-приятели. Хулиганство с пьяной дракой в пивном баре. Вам, видимо, известной.
— Вы сами уволились с работы?
— Из магазина? По собственному желанию. Деньги платили не ахти какие! Кроме того, бухгалтерия — я убедился — требует удивительной усидчивости, терпения. Поэтому молодых мужчин-бухгалтеров в магазинах почти не увидите. С другой стороны, безусловно, престиж! Одет, обут по последней моде. Всегда кто-то просит что-нибудь достать.
— Последняя ваша работа была не из особо престижных.
— Вы правы. Высшего образования и знания языка не требовала. Зато больше свободного времени, чаевые. Сам себе хозяин… Между прочим, я был там не один такой несостоявшийся.
— Все равно. Для честолюбца, о котором вы рассказываете, это, должно быть, удар. Катастрофа. Толчок к тому, чтобы отыграться как можно быстрее. Любыми средствами. Это известно из криминологии.
— Но я еще надеялся, что смогу зарабатывать на жизнь пером.
— Вы публиковались?
— Только однажды. Когда еще жил с родителями. Всегда что-то мешало засесть за работу. То времени не было, то условий. А чаще — желания. Сколько помню, каждый раз находилась уважительная причина, и я с облегчением думал: «Завтра начну обязательно. Прямо с утра!»
Пятиэтажные дома и площадь впереди были высвечены неяркими розоватыми лучами. На крыльцо не открытого еще магазина слетались голуби. Таять не начинало. Из переполненных автобусов к метро «Варшавская» непрекращавшимся потоком шли люди.
Денисов посмотрел на часы: «Восемь пятнадцать…»
Ему показалось: когда поднимался по эскалатору, часы показывали то же время.
Если он правильно понял, тучный мужчина в шапке пирожком — один из тех, кого он видел вчера у платформы за несколько минут до несчастного случая с Белогорловой, — должен был вот-вот появиться.
«В восемь двадцать? Как всегда?» — крикнул тучный невидимому в темноте спутнику. «У метро!» — ответил тот.
Не хотелось думать о том, что люди, — живущие у метро «Варшавская», могут назначать свидания друг другу на любой другой станции метро — на «Калужской» или «Новослободской».
«Поднимаясь от железнодорожного полотна к домам, этот человек или близнецы, которые шли за ним, могли встретить Белогорлову, — рассуждал Денисов. — Увидеть того, кто уехал на «Запорожце»…
Периодически у светофора скапливалось большое количество машин, и, когда они подкатывали к стоянке все одновременно, человеческое море разливалось по всей площади. Отыскать в нем увиденное мельком в темноте накануне лицо было почти то же, что иголку — в стоге сена.
Несколько раз Денисов менял место наблюдения, переходил на новую позицию.
Под каменным сводом в центре наземного вестибюля размещались телефоны-автоматы. Сбоку, на садовой скамье, продавщица в шубке и халате торговала цикламенами, они свисали со скамьи голыми, похожими на крысиные хвосты, длинными светло-фиолетовыми стеблями.
Денисов ждал, всматриваясь в толщу толпы. Когда поток пассажиров ненадолго иссяк, перед ним возник циферблат, висевший в середине площади.
«Тридцать пять девятого…» — оставаться дольше у метро было бесполезно, кроме того, на девять был вызван директор пансионата.
Инспектор, не глядя, подкрутил завод часов. Путь до отдела занимает от силы минут пятнадцать. Значит, он мог оставаться здесь не более десяти минут.
Когда один из телефонов-автоматов освободился, Денисов вошел в кабину, набрал номер института Склифосовского.
— Белогорлова? — переспросил недовольный женский голос. — Сейчас…
Прошло несколько секунд — на том конце провода совещались.
— Кто спрашивает? — голос прозвучал мягче.
«Скончалась…» — подумал он.
— Из уголовного розыска, Денисов. Вокзальная милиция.
— Вы звонили ночью… — там опять помолчали. — Могу сказать только: положение критическое.
— А прогноз?
— Состояние продолжает ухудшаться… — он не ошибся. — Свяжитесь с дежурным врачом. Его телефон…
«Такая честная…» — вспомнил Денисов.
Он перезвонил. Дежурный врач сообщил то же самое и почти в тех же выражениях.
— Скажите, — спросил еще Денисов. — При ней было кольцо?
— Сейчас проверю. Подождать можете?
— Жду.
— Нет, — сказал он через минуту. — Украшений не было.
— И еще! Кроме меня и родственников кто-нибудь ночью звонил? Интересовался ее состоянием?
— Нет пока. К нам вообще ночью не звонят. Обычно утром и вечером.
Не выходя из автомата, Денисов позвонил еще в таксомоторный парк насчет мужа Гладилиной.
— Нет, машину пока не ставил. Задерживается, — ответили ему. — Звоните позже.
«Странно…»
И все же при свете дня обстоятельства несчастного случая с библиотекаршей уже не казались загадочным нагромождением случайностей, как накануне. Кто бы ни увел с места происшествия «Запорожец», каким бы ни оказался повод, приведший Белогорлову из пансионата на другой конец города, причиной травмы, а через несколько минут или часов, возможно, уже и гибели библиотекарши оставался наезд рефрижераторного поезда, под которым она пыталась пролезть, спеша к платформе. Это было очевидным, и от этого невозможно было уйти.
«Несовместимость полученных тяжких телесных повреждений, — обычно писали судебно-медицинские эксперты в своих заключениях, — с жизнью…»
Последний звонок Денисов адресовал в дежурную часть. Антон взял трубку не сразу — сдавал смену.
— Дежурный по отделу… — голос уже не звучал тревожно-вопрошающе, как ночью. — Слушаю!
— Денисов говорит. Как дела?
— В порядке. Спасибо.
— Материал о несчастном случае у тебя?
— Пока да. Я сказал, что на утро вызван директор пансионата. Бахметьев просил позвонить, прежде чем ты куда-нибудь уедешь.
— Не знаешь, по какому вопросу? — спросил Денисов.
— Думаю, по несчастному случаю. Мне приказал задержаться, вместе со сменщиком при свете осмотреть место происшествия… Ты скоро будешь?
— Еду.
Директор пансионата Гилим приехал в начале десятого — коренастый, с глубокими залысинами, широкими кустистыми бровями.
— Еле вырвался, — объявил он Денисову. — У нас тоже ЧП. Вы знаете. Милиция занимается…
Одной рукой он легко придвинул себе стул. В другой Гилим держал книгу.
— Похищено много? — спросил Денисов.
— Несколько томов. Салтыков-Щедрин, Гончаров…
— До этого у вас были кражи?
— Не наблюдались. Я здесь четвертый год.
— Проверьте на всякий случай подсобные помещения. Если книги найдутся, виновного далеко искать не надо.
— Обязательно.
— Могут оставить в столовой, у телевизора. Другие ЧП?
— Пока бог милует.
— Несчастные случаи с сотрудниками?
— Тоже нет.
— Я вызвал вас в связи со случившимся с Белогорловой, — Денисов провел рукой по лежавшим перед ним на столе записям.
Директор встревожился:
— Неясные обстоятельства?
— Непонятно, как Белогорлова попала в Коломенское.
— Только это? — он сразу успокоился, положил на колени книгу, которую до этого все время держал в руке. — В тот день ей позвонили на работу. Вам известно?
— Нет. Ей не часто звонят?
— Можно сказать: крайне редко.
— А она?
— Совсем мало.
— Пожалуйста, расскажите подробнее.
— Все уже сидели в автобусе. Слышу — говорят: «Подождите Леониду Сергеевну!» Я попросил шофера задержаться. Подождали. Вскоре бегут: она и культурник наш, Костя.
— Как она объяснила опоздание?
— «Неожиданно позвонили…»
— В пансионате один телефон?
— Один. Но аппаратов два. У меня в кабинете и общий.
— Сотрудники разговаривают по общему?
— Чтобы не мешать… Но когда меня нет, звонят и из кабинета тоже, — Гилим поднял книгу с колен. — В таких случаях я не против.
— Вы ее видели во второй половине дня?
Гилим подергал бровями:
— Перед концом работы я зашел в библиотеку. Сдал «Железные сани» Дулебина, взял Сергея Кирикова «Рассказы», — он показал на книгу. — Читали?
— Не приходилось.
— Прекрасные вещи. Белогорлова была в библиотеке с кем-то из отдыхающих. Собственно, она и помогла выбрать литературу. Мне показалось, что Леонида Сергеевна спешила. Я поблагодарил за книги, расписался в формуляре.
— Дальше.
— Было уже около семнадцати. Я спустился вниз, к автобусу. Мне не хотелось никого задерживать. Скверная погода… И вообще.
— Посторонних в автобусе не было?
— Только свои.
— А по дороге?
— Никто не садился. Отъехали мы примерно в 17.07 или 17.10.
— Все сотрудники обычно пользуются служебным транспортом? — Денисов попробовал отыскать какие-то исключения из правил. Собственно, поиск исключений и был всегда целью такого рода опросов.
— Рейсовые автобусы ходят редко, вот и приходится выкручиваться.
— А Белогорлова?
— Леонида Сергеевна приезжала и в автобусе, и на своей машине.
Директор был сама предупредительность, однако Денисову показалось, что он мог бы сообщить больше, если бы не боялся бросить каким-то образом тень на возглавляемое им учреждение. За время разговора Гилим ни разу не переступил определенных, заранее очерченных для себя границ.
— А как в последние дни?
— Я видел ее только в служебном автобусе.
— Может, «Запорожец» выходил из строя?
Гилим пожал плечами:
— Трудно сказать.
— Что вы думаете о Леониде Сергеевне? — спросил Денисов.
— Аккуратный работник…
Денисову снова показалось, что у директора есть свои версии происшедшего, но он предпочитает выждать.
— Бережно относится к книжному фонду, — Гилим поправил книгу на коленях.
— А как человек?
Гилим помялся.
— Кто-нибудь навещал ее на работе?
— Со стороны? Не слыхал. У нас это не принято… Только сестра, муж сестры. Мужа сестры я сам видел. Высокий, в шляпе, — Гилим вздохнул. — Иногда видишь — такси. Говорят: «К Белогорловой».
— Он таксист? — Денисову было интересно, как Гилим сформулирует ответ.
— Я так слышал. Сам не проверял, естественно…
Осмотрительность директора пансионата могла показаться чрезмерной, если ее не принять за стиль, форму служебного существования.
— Когда обычно он приезжал?
— К концу работы.
— А утром?
— Утром и днем реже.
— Личная жизнь, по-вашему, у нее была? — прямо наконец спросил Денисов.
— Не знаю. Если и была, то вне пансионата… — он вздохнул, словно решаясь на отчаянный шаг. — Один раз ее встретили в Калининграде.
— Давно?
— В этом году. Кто-то из наших ездил… Кучинская! С которой вы разговаривали. «Смотрю, — говорит, — «Запорожец» со знакомым номером… Белогорлова!»
— Одна?
— Кучинская видела ее одну.
— Как Белогорлова объяснила приезд?
— Экскурсия, автотуризм. Как это теперь называется? Подробности мне неизвестны…
— Она была в отпуске?
— В счет отгулов. У нее было три дня плюс выходные.
— Может, вы встречали или знаете кого-то из ее знакомых?
Гилим отвел взгляд от окна.
— Это было в конце зимы… — он окончательно рискнул выйти за установленные для себя пределы, снова вздохнул. — Она садилась в такси у метро, довольно далеко от Измайлова, — Гилим оставил книгу, переплел короткие пальцы. — Не знаю, понадобится ли это вам? Мы возвращались с женой из гостей, метро было закрыто.
— Белогорлова была одна?
— Я видел, как она садилась на переднее сиденье, к шоферу.
По тому, как Гилим старательно опускает детали, Денисов понял, что сам директор пансионата придает им большее значение, чем пытается представить.
«Видимо, это и есть то, о чем с самого начала Гилим решил не говорить…» — подумал Денисов.
За стрельчатыми окнами плыли совсем по-зимнему неоформленные облака.
Солнце больше не показывалось, день был ветреным.
— Когда это было? — спросил Денисов.
— Двадцатого февраля.
— Белогорлова могла вас видеть?
— Если только в зеркало заднего вида. Мы были сбоку и чуть сзади.
— На стоянке были еще люди?
— Мужчина с собакой. Две женщины, молодая и старая. В одинаковых шубах.
Гилим обвел глазами кабинет. Он наконец заметил колонну, арочный свод, весь необычный интерьер. Денисов хотел снова привлечь его к разговору — не успел.
— Здесь была трапезная? — спросил Гилим.
— Помещение строили как вокзальное.
— Похоже на монастырь.
― Пожалуй… Вы не сказали, у какого метро встретили тогда Белогорлову, ― замечания по поводу интерьера Денисов знал наизусть.
— У какого? — Гилим понял не сразу. — Недалеко отсюда. Станция метро «Варшавская» — платформа Коломенское…
Станция метро и примыкавшая к ней платформа железной дороги носили разные названия.
— Помню, я очень удивился, встретив ее там.
Денисов посмотрел на часы. Начальник отдела не принимал, у него был кто-то из управления. В приемной стояло несколько человек, в их числе отличившийся бирюлевский инспектор, чуточку самодовольная улыбка все так же блуждала у него на лице. Начальник линейного отделения, также участвовавший в поимке разыскивавшихся преступников, здесь же, за барьером у секретаря, получал почту для своего отделения. Бахметьев вызвал их обоих, чтобы лично поздравить.
— А мы с Виктором Ивановичем еще в Москве на них глаз положили, на вокзале… — в который раз рассказывал инспектор. — Думаем: «Будем к Бирюлеву подъезжать — надо проверить!.. Что-то не то!..» Сидим в вагоне… Видим: идут!
— Что за электричка? — спросил кто-то.
Инспектор назвал, номер электрички Денисову был знаком.
«Оперативное счастье! Я провожаю ее в Коломенском, а другие на следующей остановке берут в ней жуликов…»
На всякий случай он поинтересовался:
— Куда они шли по составу? К последнему вагону или к голове поезда? — в служебном купе последнего вагона ехали инкассаторы.
— От хвостового вагона. В голову поезда…
Ожидание в приемной затягивалось. Денисов прошел в соседний кабинет, набрал номер Бахметьева — ему не требовался личный прием у начальника отдела.
― Денисов, товарищ полковник. Просили связаться с вами по поводу…
— Минутку…
Трубка донесла голоса разговаривавших в кабинете людей. Потом Бахметьев сказал:
— Я прошу тебя заняться несчастным случаем лично.
— А кражи?
Он значился старшим группы по борьбе с вокзальными кражами, замещал отсутствовавшего заместителя начальника отделения уголовного розыска; выполнял еще с десяток срочных ответственных поручений.
— Случай кажется необычным… Хотя все очевидно! Не знаю, как объяснить… — со стороны могло показаться, что Бахметьев разговаривает с равным. — Понимаешь?
— Понимаю.
По опыту работы Бахметьев оставался бывшим сотрудником ОБХСС и следователем, то есть специалистом, привыкшим к четкой отработанной системе сбора доказательств: нарядам, спецификациям, накладным — всему, что при тщательном анализе указывает обычно истинную подоплеку событий.
Практической сметки розыскника, непосредственно изо дня в день занимающегося черновой работой, — «школы» он не получил, и было ясно — уже никогда не получит. Того, что он ценил в старшем группы по борьбе с вокзальными кражами.
— Как только, — сказал Бахметьев, — ты придешь и скажешь, что все ясно, нет никаких вопросов, я передам материал дознавателю. Он вынесет постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, а ты вернешься к кражам…
— Вас смутило появление Белогорловой в Коломенском?
— Куда она ехала? Добровольно или по принуждению? Куда делось кольцо или перстень… Что с «Запорожцем»?
— Я дал о нем ориентировку. По дороге и по городу.
— Мы сможем закончить проверку после ответа на все вопросы. Надо опросить близких, родных. Может, они что-то знают. Необходимо выявить дополнительных очевидцев.
— У меня есть, — Денисов рассказал о тучном, о близнецах. — Я постараюсь их разыскать.
В кабинете продолжали разговаривать, иногда Бахметьев тоже вставлял несколько слов — он умел заниматься несколькими делами сразу.
— Обратил ли ты внимание? «Запорожец» стоял у ремонтирующегося здания, а потом оказался в районе Красного Строителя. Может, кто-то из бывших жильцов получил там квартиру? Как мыслишь? — «Мыслить» — было его любимым словечком. Бахметьев замолчал. Денисов представил, как он достал чистый платок, отвернувшись от всех, поднес к поврежденному на фронте глазу. — С тобой будет младший инспектор…
— Кто?
— Ниязов.
«Годится», — подумал Денисов.
— Он будет опрашивать пассажиров, направляющихся через пути к Варшавскому шоссе. Если близнецы и тот — другой — живут в этом районе, через пару дней они будут у тебя…
Голоса в кабинете зазвучали громче. Бахметьев круто закруглил разговор:
— Держи меня в курсе. Дежурным я приказал произвести дополнительный осмотр места происшествия. Действуй.
Спустившись с антресоли, Денисов по диагонали пересек по-утреннему пустой центральный зал. Несколько десятков пассажиров под ребристыми сводами нового здания не очень бросались в глаза. Радио не умолкало ни на минуту, передавая все ту же привычную поездную и вокзальную информацию…
— От пятой платформы отправляется…
— Проверьте, не остались ли у вас билеты отъезжающих пассажиров?
— Доброго вам пути!..
У отдела милиции под знаком «Стоянка служебного транспорта» Денисов увидел машину с шашечками. Такси появилось в его отсутствие. Денисов подошел ближе, прочитал сквозь стекло: «Гладилин Геннадий Иванович».
Рядом была наклеена фотография. Родственник пострадавшей выглядел на ней импозантно. Фотография была выполнена в первоклассном ателье — в распределении света и тени чувствовалась опытная рука ретушера.
На сиденье впереди лежала книга. Денисов прочитал: «Мигель де Унамуно». Все это утро ему встречались имена, о которых он ничего не слышал.
В дверях его сразу окликнули:
— К тебе человек! — новый дежурный, не в пример Антону, действовал быстро, со всеми вытекающими из этого преимуществами и издержками. — Вот этот товарищ… — он оглянулся на сидевшего в приемной.
— Гладилин, — таксист поднялся.
Он выглядел сверстником Денисова — лет двадцати восьми, но много тяжелее, с полным, оплывшим лицом и высокими бесцветными бровями. На Гладилине была куртка с таксистским значком и шапка из пыжика.
— Пойдемте, — пригласил Денисов.
Они поднялись в кабинет. Гладилин, несмотря на вес, шел пружинистой спортивной походкой, внимательно вглядывался в лица встречавшихся сотрудников, словно искал знакомых.
В кабинете Денисов предложил ему стул, сам устроился на широком подоконнике, рядом с колонией комнатных растений.
— Инспектор розыска Денисов, — сказал он. — О случившемся вы, без сомнения, уже знаете.
— Мы ездили с женой в Склифосовского… — Гладилин поперхнулся. Казалось, он не может побороть скрытую внутреннюю напряженность: — Видели лечащего врача.
— Что он сказал?
— «Исход неблагоприятный. Но когда? Это вопрос времени…» — Гладилин передал интонацию реаниматора. — Собственно, говорила с ним больше жена…
Денисов помолчал.
— Давно женаты?
— Семь лет.
— Все это время знаете Леониду Сергеевну?
— Пожалуй.
— А взаимоотношения?
— Хорошая сестра, хороший товарищ. О матери заботится.
— Виделись часто?
— Как сказать? — Гладилин ограничился полувопросом.
— В пансионат вы приезжали?
— По пути почему не заехать… — он так и не овладел своим голосом, каждую минуту мог пустить «петуха». — С «Запорожцем» помочь, что-нибудь передать для матери…
Денисов встал с подоконника.
— В последний раз давно ее видели? — он подошел к столу.
— Дня четыре назад.
— Вы приезжали?
— Она. Привезла обои.
— Для вас?
Гладилин перевел дыхание.
— Связались с ремонтом…
— Только оклейка? — спросил Денисов.
— Еще ванна. И кухня.
— Материал запасли? Кафель?
— Плитки нет, — Гладилин не упомянул о ящике в «Запорожце», возможно, не хотел вызывать новые вопросы. Денисов ничего не сказал, сменил тему:
— Вы ведь с ночи? Не отдыхали… Тяжелая смена была?
— Сегодня? Как сказать… План сделал. Самое главное!
— И поспать удалось?
— Прикорнул часок-другой. Заехал в один двор.
— Далеко?
— В Медведкове, — Гладилин назвал противоположный район города.
— Концы большие были? Красный Строитель?
— Не был. Малые Каменщики, Медведково, Домодедово… — он поставил Аэропорт последним. Может, потому, что путь туда проходил поблизости от места происшествия.
— Значит, в районе Варшавского шоссе были? — Денисов заинтересовался.
— В восьмом часу вечера…
«За час с лишним до несчастного случая… — подумал Денисов. — Случайное совпадение?..»
— «Запорожец» Белогорловой не встретился? Она тоже была на Варшавке.
— Я слышал. Нет, не встретился.
Продолжать не было смысла, Денисов снова изменил тему разговора:
— По-вашему, Белогорлова хорошо водила машину?
Гладилин осторожно вздохнул:
— Неплохо.
— Могла она поручить кому-то машину, чтобы самой поехать поездом? — Денисов поправил бумаги на столе. — Условия езды вчера были тяжелые… Как думаете?
— Трудно сказать. Погода, конечно, мерзопакостная.
— Может, вы знаете, кто из ее знакомых лучше, чем она, водит машину? Есть такие?
Гладилин посмотрел на инспектора, помолчал.
— Имеете в виду меня?
— Но в это время вы были в другой части города.
— В это время? — он завозился на стуле. — Про это время я, по-моему, ничего не говорил…
Ремонтировавшееся здание в грудах отсыревшего кирпича и щебенки выглядело днем скучным, лишенным ночного ореола таинственности. Вместо зиявших накануне оконных глазниц в одном и в другом месте виднелись вновь вставленные рамы. Несколько рабочих возились у приставленных к стене досок. Начинался обед — со двора в направлении стеклянной шашлычной тянулись люди.
Не привлекая внимания, Денисов вошел в подъезд.
Попавшийся навстречу парень в каске, в пыльной робе равнодушно посмотрел на него. По проложенным от входа мосткам Денисов прошел к лестнице, где накануне лежал подобранный им игрушечный скоморох в шутовском колпаке с оборванным бубенцом, стал подниматься по ступенькам.
На втором этаже мусора было меньше, в падавшем из окна морозном свете струилась мелкая кирпичная пыль.
«Дом реконструируется полностью…» Не надо было быть специалистом, чтобы об этом догадаться.
Вернувшись во двор, Денисов увидел у дома напротив старичка в затрапезной шапке, в полушубке. Развлекаясь, старичок суковатой палкой подбивал ледышки на тротуаре. Гуляющих под окнами было мало. Молодая женщина в шубе толкала в подъезд детскую коляску.
— Совсем весна, — сказал Денисов, подходя к старичку и здороваясь. — Вы здесь живете?
— Здесь, — старичок оставил ледышки. — Это мой дом, — он был не прочь поговорить. — Знаете, как предки определяли понятие «дом»?
Денисов внимательно посмотрел на него.
— Не беспокойтесь: я в своем уме! Пока! — старичок хрипло засмеялся. — «Дом — это место, где человек имеет жительство и хранит свои книги». Заметьте: про вещи не говорится!
— Не знал, — Денисову старичок понравился. — Значит, ваша библиотека в этом доме?
— Здесь, — он задрал голову, насколько позволил воротник нового полушубка. — Давно ли посадили топольки? А уже под второй этаж! Вон те крайние три окна…
Денисов оглянулся: окна были далековато от подъезда, из которого он только что вышел.
— Когда думают отремонтировать? — Денисов кивнул на дом.
— Не знаю!.. — старичок по-своему истолковал интерес к ремонтирующемуся зданию: — И зиме конец, а воз и ныне там!
Такой оборот разговора Денисова устраивал.
— А как вы считаете? — спросил он.
— Видите ли… — в голосе старичка Денисову послышалась такая обстоятельность, такое далекое, что он не удивился бы, назови его собеседник по-солоухински «сударь» или даже «господин хороший». Но на обстоятельность, по-видимому, не хватило сил, поэтому старичок ограничился коротким: — Как они работают, так еще и на зиму останется!
— Начальство поторапливает?
— Приезжает.
— Вчера здесь машина стояла… — напомнил Денисов.
Старичок кивнул:
— Это не начальство. Я видел. Начальство не приезжает, когда рабочих нет.
— Значит, бывший жилец!
— Тем квартиры уже дали.
— Тогда будущий, — Денисов подумал. — С ним была молодая женщина в красном пальто с поясом, с сумкой…
— Нет, — покачал головой старичок. Он потер перчаткой лицо. По обвислому носу бежала сеть тончайших фиолетового цвета прожилок. — Этот был один. Он уехал в такси.
— Не в «Запорожце»? — переспросил Денисов.
— «Запорожец» я не видел.
— В девятом часу?
— Я в это время домой иду. Смотреть «Время», — старичок махнул рукой. — Таксист стоял в восьмом часу. Долго… С полчаса. Потом клиента взял, — старичок посмотрел на Денисова с доверием: — Думаю, не за стройматериалами ли приезжали? Клиент — высокий, в полушубке. На дачу что-нибудь. Или на ремонт. Тут многие глаз кладут.
— В полушубке за стройматериалами? — усомнился Денисов.
— Кому как достаются полушубки, — старичок снова провел перчаткой по лицу. — Мне, например, сын купил в Малоярославце на рынке за двести рублей. Так я в полушубке в гости хожу… А сосед на работе получил, он теперь в нем собаку выводит! — старичок засмеялся.
— Значит, стройматериалы здесь есть, — удостоверился Денисов.
— И белила, и плитка…
Из подъезда показался подросток, махнул рукой..
— Меня, — старичок дотронулся до шапки. — Заходите. Милости прошу.
Обеденный перерыв заканчивался. От стеклянной шашлычной на стройку прошло несколько человек. Денисов нашел бригадира, представился:
— Денисов, инспектор уголовного розыска.
— Завьялов.
Бригадир был широкоплеч, рус, с пушком на подбородке, с большой тяжелой головой, которую держал полуопущенной.
Они отошли к заборчику из силикатного бетона, за которым начиналось полотно железной дороги.
— Давно на объекте? — спросил Денисов.
— С осени.
— Работы хватает?
Завьялов поморщился:
— Хватает. Только работать с кем? — он развел руками. — Половину людей забрали. «На пусковой объект!» Тут еще механизмы…
— Что здесь будет? — Денисов повернулся к зданию.
Железнодорожные пути и платформа Коломенское с кассой посредине, с распростершимся вверху переходным мостом были теперь позади него.
— Нижний этаж под столовую, — Завьялов тряхнул головой. — Выше учреждение. Может, общежитие.
— Планировку меняете?
— Полностью.
— Ничего особенного не попадалось? При переделке…
— Не понял.
— Может, тайник? Документы, ценности?
Бригадир как-то поспешно затянулся сигаретой:
— Вверху полы пока не снимали, только на втором. Если что будет, могу позвонить.
— По этому телефону, — Денисов достал визитную карточку. — И еще: подъезд на ночь закрываете?
— Перестали, — Завьялов затянулся. — Только кладовку… Первые дни закрывали, так все равно ломают. Может, выпить негде?
— Ломают? Кто?
— Разве узнаешь!
— Участковому инспектору сообщили?
— Он знает.
— Навесьте еще раз запор. А участковому я позвоню.
— Попробую, — Завьялов посмотрел вверх, где у окна на втором этаже курило несколько человек.
— Машина «Запорожец»… — спросил еще Денисов, — стояла вчера у подъезда?..
— Не видел.
— А раньше? Позавчера? Неделю назад?
Завьялов потер пух на подбородке:
— Не знаю. Надо ребят спросить.
— А такси вчера? Никто из ваших не заказывал?
— После работы?
— Да.
— Вроде нет.
— Сами вы такси не видели?
Бригадир подумал.
— Видел. Только не вчера. Позавчера или третьего дня… — он оборвал себя. — За день так напашешься! Такси или «Запорожец» — уже внимания не обращаешь… Я позвоню, если что!
— Плитка облицовочная есть? — спросил Денисов.
— Есть, — он беспокойно посмотрел на Денисова. — Но с плиткой туго.
Денисов поспешил успокоить:
— Не мог вчера один ящик уплыть на сторону?
— Я смотрю внимательно. Не должен! А так не знаю, конечно. Проверю. Народ на стройке разный попадается…
— ЖЭК здесь далеко? — спросил Денисов, прощаясь.
— В том корпусе, — бригадир показал. — Только не ЖЭК, а дирекция эксплуатации зданий — ДЭЗ… Тут рядом.
— Дом реконструируется полностью, — объяснила Денисову совсем еще молодая женщина — техник-смотритель ДЭЗ — вся ржаво-рыжая от енотовой шапки и клипс до перстня на веснушчатой руке. — Жильцов в нем больше не будет.
— А прежние? — спросил Денисов. — Куда их?
— Расселили. Большую часть в Тропарево, Строгино. В другие районы.
— Уезжали, наверное, без особого энтузиазма?
— По-разному, — она накинула шарф, несколько приглушив рыжие тона. — Молодым понравилось: все получили отдельные квартиры.
— С пенсионерами труднее?
— Конечно! Здесь электричка, метро рядом. Троллейбус, магазины. Пенсионеров переселили в обжитые районы: Орехово-Борисово, Свиблово.
— Красный Строитель…
— В Красном Строителе жилплощади не выделяли.
— Совершенно точно?
— Хорошо помню.
На этом проверку версии о жильцах, которые могли уехать на «Запорожце» Белогорловой к месту их нового проживания, можно было считать законченной.
Из автомата на углу Денисов позвонил в отделение, обслуживавшее пансионат.
— В библиотеку лезли за книгами, — инспектор розыска недавно вернулся с места происшествия, спешил. — Думаю, это подростки.
— Много взяли?
— Три разрозненных тома.
— Всего?!
— Всего! — инспектор вздохнул. — Поветрие на книги… Добротные переплеты, золоченое тиснение — и пожалуйста!
— А из стола? — спросил Денисов. — Ничего не пропало?
— Я смотрел. Ящики забиты до полной вместимости. Если и взяли, то что-нибудь небольшое: цепочку, часы…
— Деньги?
— Или деньги. Если появятся новые обстоятельства, мы вернемся к этому вопросу…
— Антон!.. — Денисов обрадовался.
На железнодорожном полотне впереди маячила знакомая фигура в раздавшемся полушубке. Еще несколько человек стояли и двигались поодаль.
Рядом с Сабодашем Денисов увидел двух женщин, работавших приемо-сдатчиками на станции Коломенское.
Их пригласили в качестве понятых.
— Привет, — отозвался Антон. Он готовил протокол повторного осмотра места происшествия — в дополнение ко вчерашнему, составленному в условиях ограниченной видимости.
Новый дежурный, которого Денисов видел утром, тоже был здесь — он закончил фотографировать и теперь, не теряя ни минуты, упаковывал в тубусы объективы.
Дежурный славился расторопностью.
— А эксперт? — спросил Денисов.
— Я посылал за ним, — новый дежурный закрыл оперативный чемодан, оставив только мягкий метр и бумагу. — Уехал — будет завтра…
Краем неба снова показалось неяркое солнце. Розоватые круги расплывались над горизонтом, словно по воде масляные пятна, расцвеченные всеми красками спектра.
Полотно станции было чистым. Впереди, в направлении Коломенского рыбокомбината, на фоне лесопосадки и многоэтажных домов виднелись изотермические вагоны рефрижераторного поезда.
Денисов сошел на обочину. Тропинка, которой накануне спускалась от домов Белогорлова, до самой платформы была свободна.
Он перешел путь.
«Что вам дороже? Жизнь или сэкономленные секунды?» — чернела знакомая надпись на транспаранте.
Профилактические службы дорог в течение многих лет пытались каждая по-своему разрешить проблему агитации за безопасность движения. Однажды в командировке Денисов видел изображенную на плакате аморфную фигуру темно-сиреневого человечка под словами: «Зачем я спешил?»
Из сиреневого небытия на транспаранте, как в бутылке нарзана, бежали вверх вокруг человечка белые пузырьки воздуха — приметы той самой жизни, что заставляет порой гнать наперерез поезду, пороть горячку, экономить секунды.
В горловине станции тем временем возникло движение. Рефрижераторный поезд, сверкая серебристой чешуей, отделился от леса и прилегающих к железнодорожному полотну домов, неслышно двинулся к месту происшествия.
Антон, взявший на себя роль составителя поездов, вышел навстречу, остановился, следя внимательно за нумерацией вагонов.
Постукивая на стрелке, ледник за ледником катил мимо.
— Тормози! — Антон махнул огромной, как лопата, рукавицей.
Денисов сверился с записями. Секция 970-1429, отмеченная им накануне, остановилась недалеко от присыпанного песком места.
— Сдай назад, — просигналил Антон.
Скользнули привычные трафареты: «Построен… вес без экипировки 53,50 тонн».
Секция наконец заняла то же место, что и накануне.
Состав замер.
Сотрудники милиции подошли ближе.
Четыре вагона с камерами для охлаждения скоропортящихся грузов, по два с каждой стороны, и моторный — последней конструкции — посредине: пять окон, дверца, опущенные почти к самым рельсам баки для дизтоплива.
— Станция Березай… — в окне появилось помятое лицо в форменной железнодорожной фуражке. Одна щека механика была намылена, по второй он водил бритвой.
Увидев работников милиции, механик сразу исчез.
— Не будем терять времени, — новый дежурный вынул фотоаппарат из чехла, пролез под вагон, Сабодаш и Денисов протиснулись следом.
На внутренней поверхности колеса виднелось бурое пятно, снизу на раме ворсинки красного цвета. Дежурный осторожно снял их пинцетом, спрятал в конверт.
— С поездом шутки плохи, — он вздохнул.
Денисов вылез на бровку. Стенки вагона-ледника нависали над водостоком.
Работник рефрижератора успел добрить вторую щеку, теперь молча следил из окна.
— Что за груз? — спросил у неге Денисов.
— Рыбы ценных пород. Рыбопродукты.
— Осетр?
— И икра тоже. Паюсная и зернистая. Сто с лишним ящиков.
— Пломбы целы?
Денисов пошел вдоль вагона, осматривая теперь уже не колеса, а сам вагон, проставленные составителями поездов отметки мелом — номера путей, названия парков сортировок. Обращенная к домам стенка вагона сверкала ровным слоем серебристой краски.
Внезапно Денисов поднял голову.
Рядом с дверью, почти на уровне пола, виднелось крохотное отверстие словно от выпавшей из стенки вагона заклепки. Края отверстия блеснули свежим металлическим блеском.
Новый дежурный и Антон тоже подошли. Денисов показал отверстие понятым:
— Надо осмотреть вагон изнутри…
Механик, свежевыбритый, пахнущий одеколоном, открыл дверь:
— Милости прошу к нашему шалашу!
Оперативная группа и понятые поднялись в вагон.
Внутри было тепло и уютно. В купе для отдыха бригады на столике были расставлены шахматы, на полке валялась раскрытая на середине растрепанная книга.
— В шахматы никто не играет? — спросил механик. — А то я здесь совсем в одиночестве…
Денисов его не слушал, шагнул к противоположной стенке, примерился.
Через несколько минут он уже держал в руках поднятый с пола маленький деформированный кусочек стали, панированный томпаком:
— Пуля!..
— …Кто ваши родители?
— Отец — строитель, мать — в больнице, кастелянша. Типичные труженики. Для них моя судьба — большой удар… Последние годы жизни отец увлекся чеканкой. Вы бы видели, какие шедевры создал. Вот о ком я хотел написать. Между прочим, ни одной не вынес на рынок. То подарит соседям, то товарищам по работе. Несколько штук отдал в школу, где я учился.
— Вы часто виделись?
— Нет. Последние годы они редко бывали у меня. Чаще мы с женой приезжали. На мотор — и к ним. Особенно, пока отец был жив. Он неловко чувствовал себя в нашей квартире. Мы жили на широкую ногу, а у него была идефикс: «Бедный, но честный!» Кроме того, он никак не мог привыкнуть к невестке.
— Это ваш второй брак?
— Да. Первую жену они знали лучше. Мы с ней сидели на одной парте. С первого класса.
— И разошлись.
— Знаете, как бывает… Больше из-за пустяков: сначала кто-то говорит другому не то, потом, хотя и то, но не тем тоном. Причина забылась.
— Скандал в пивном баре произошел уже после развода?
— После. Такое впечатление, что все передряги начались с развода.
— Зато материально, по-моему, вы стали жить лучше. Я смотрел по описи имущества: импортная мебель, хрусталь. Машина, правда подержанная. На чаевые всего этого не приобретешь, да еще в короткий срок…
— А что кроме? Кожаный пиджак, пара фирменных джинсов. Еще дамские украшения. Колье, золотой обруч… В том-то и дело. На краденые деньги покупаешь то, без чего прекрасно мог обойтись!
Культурник пансионата — спортивного вида, молодой, в шубе, в туфлях на высоченных каблуках — перебивал себя короткими вопросами.
— Как получилось?
Спрашивал он дельно и коротко, а отвечал путано и длинно, как человек, полностью пренебрегающий основными правилами логического мышления.
— Все уже пошли вниз, к автобусу. Директор Гилим Иван Ефимович тоже спустился в вестибюль. А Леонида Сергеевна говорила по телефону из кабинета… — культурник не спускал глаз с Денисова и все время улыбался. — Я тоже спешил. Говорю: «Иван Ефимович, идите в автобус, я закрою кабинет и повешу ключ!» Думал, быстрее будет…
Он сделал паузу, мельком оглядел кабинет. Мрачные своды навели его на какую-то мысль, но культурник сразу же ее потерял.
— Как получилось? Надо идти, а Леонида все у телефона. Я отошел. Неудобно стоять над душой… Потом мне показалось, что она повесила трубку.
— Белогорлова долго разговаривала? — спросил Денисов.
— Да нет. С минуту. Но когда начальство нервничает… Я снова подошел к кабинету.
— Потом?
— Слышу, она говорит: «Все! Отключаюсь…» Выскакивает из кабинета, но бежит не в вестибюль, а назад, в библиотеку. «Костя, я сейчас!» Действительно, пока закрывал кабинет, бежит снова. С хрустальной конфетницей. Знаете? Большая, с закругленными краями… Тяжелая.
— В форме ладьи?
— С ней самой. «Чуть не забыла…» — кричит. И мы побежали. Через минуту уже сидели в автобусе!.. — культурник в очередной раз улыбнулся, будто сообщил Денисову чрезвычайно приятную новость.
— Каким тоном было произнесено: «Все! Отключаюсь…» — уточнил Денисов.
— Нормальным.
— И все же! Нежно? Сухо?
Культурник подумал:
— Мне показалось, не очень любезно. Но она всегда говорила немного суховато.
— В непосредственном общении?
— Нет, по телефону.
— А каким тоном велся остальной разговор?
— Нормальным, — снова сказал культурник.
— То есть любезнее, чем в конце?
— Пожалуй.
«Показания на редкость содержательны, — подумал Денисов. — Но у инспектора не бывает выбора. Какие есть…»
— А о чем шел разговор? Вспомните? — спросил он.
— Не вспомню, ― культурник развел руками.
— Была ли в середине пауза?
— Мне показалось…
Денисов предоставил ему короткую передышку, потом заговорил снова:
— Вам приходилось приглашать Белогорлову к телефону?
— В последнее время? Раза три или четыре.
— Кто ей звонил?
— Мужчина, — Костя поправил шубу, оглянулся, посмотрел на каблуки. — По-моему, один и тот же. Всегда вежлив: «Добрый день! Будьте добры Леониду Сергеевну…»
— Белогорлова не называла его по имени?
— Никогда.
— Теперь несколько слов о себе, — попросил Денисов. С культурником, если он хотел узнать что-нибудь дельное, надо было разговаривать еще не раз. — Где вы раньше работали?
— Я? Крутил педали, — теперь он улыбался каждой черточкой приятного мальчишеского лица. — Юношеская сборная, потом взрослая… Гонки за лидером, может, читали в прессе? — он назвал фамилию. Следить за его рассказом было по-прежнему трудно: он опускал все связующие предложения. — Соревнования, сборы. Как получилось? Пошел в техникум. Год работал в милиции. Инспектором по делам несовершеннолетних. Ушел.
— Не понравилось?
— Ответственность! Потом три года работал тренером в Средней Азии.
— Женаты?
— Был. Теперь живу с родителями.
— С Белогорловой вы дружили?
— Я дружу со всеми. Она, кстати, тоже занималась спортом. Мотоциклом.
— А сейчас?
— Говорит: здоровье не позволяет. Дыхалка.
— Курит?
— Совершенно не переносит дыма.
— А вы?
— Балуюсь, — он улыбнулся. — Если какая-нибудь необычная марка сигарет… Лена — она на сладкое нажимает! Бывает, зайдешь: «Мать, голова болит! После вчерашнего…» Поставит кофе, шоколад у нее всегда есть…
— «Аленушка»?
— «Спорт».
«Скорее всего это ее пачка шоколада лежала в «Запорожце», — подумал Денисов. — Там ведь тоже «Спорт». А запах сигарет — необычный. «Золотое руно». Он внимательнее присмотрелся к собеседнику.
— …Перекусишь в библиотеке — и до вечера! — лицо его сияло от сознания собственной свободы.
— В тот день вы доехали с Белогорловой до метро?
— До Курского. Там ей ближе к платной стоянке.
— Она сказала об этом?
— Я догадался. Обычно она едет до Измайлова.
— Вы знаете ее друзей?
— Лени? Нет… Муж сестры обычно заезжал. Геннадий. Таксист. Спокойный малый.
— Не он обычно просил Леониду Сергеевну к телефону?
— Когда звонили? — Костя задумался. — Нет. Мне кажется, Геннадия я бы узнал.
— Еще вопрос. Какие взаимоотношения были у Белогорловой с родственниками? В частности, с Геннадием. Можете что-нибудь сказать?
Культурник подумал.
— Нормальные. Хотя… Вы сестру Белогорловой видели? Ничего особенного. Леня интереснее ее. И фигура… Я имею в виду — они с Геннадием больше подходят друг к другу. И образование у обоих. В то же время… — он окончательно запутался. — Это ведь его второй брак. Жена, мне кажется, ревновала…
«Где могла находиться Белогорлова, когда я шел к платформе? Было мокро и слякотно, снег наполовину с дождем. Только в ремонтирующемся здании…»
Денисов поднялся к окну, заглянул вниз.
У камеры хранения, отгородившись поклажей, толпилось несколько человек.
Впереди, ближе к платформам, был виден культурник пансионата, он быстро удалялся, разбрызгивая высоченными каблуками лужи.
«Белогорлова была с машиной. Это не тот случай, когда негде уединиться, поговорить… — Денисов вспомнил царивший в здании хаос, груды валявшегося под ногами битого кирпича, штукатурки. — Что-то требовалось в самом здании. Но что?» Ему снова не пришло ничего в голову, кроме кладовой с облицовочной плиткой, сантехникой.
Спортивная высокая фигура культурника последний раз мелькнула у выхода к метро. Даже отдалившись от милиции, он шагал быстро, как человек, которому нужно спешить.
«Есть ли смысл в том, как культурник представляет себе взаимоотношения сестер…» — подумал Денисов.
Мысль перебил телефонный звонок:
— Военизированная охрана на проводе. Просили позвонить?
Денисов узнал чуть насмешливый спокойный голос. Он был знаком со своим смежником по телефону; встретившись, вряд ли один из них мог опознать другого.
— У нас такой случай… — Денисов изложил суть происшедшего с Белогорловой.
— Это рядом с домами? — уточнил работник охраны.
— Да, там, где спускаешься к линии.
— Мы выставляли там пост, чтобы не ходили по путям.
— Я о другом…
Подразделение охраны обеспечивало кроме всего и инкассацию денежных средств из билетных касс. Случай с Белогорловой произошел вблизи объекта, к тому же в часы, совпавшие с проведением инкассации.
— Вы могли бы рассказать подробнее? — попросил звонивший.
— В стенке рефрижераторного вагона, под которым пролезала Белогорлова, обнаружено входное пулевое отверстие…
— Подождите минуточку, — попросил работник охраны, когда Денисов закончил рассказ.
Минуточка растянулась на добрых пять. Потом тот же знакомый голос сказал:
— Мы перезвоним через несколько минут.
В ожидании звонка Денисов прошелся по кабинету.
Объяснение культурника, когда Денисов мысленно снова вернулся к нему, выглядело суматошным, мало что добавившим к тому, что Денисов уже знал.
Однако образ библиотекарши понемногу прояснялся — желающая остаться в тени, замкнутая, с какими-то своими заботами.
«Кошка, гуляющая сама по себе…»
Эпизод с появлением хрустальной ладьи теперь, после рассказа культурника, получил свое житейское объяснение: «В последнюю минуту Белогорлова вспомнила о конфетнице, решила не оставлять на работе. Или, наоборот, узнала что-то, после чего решила прихватить с собой хрусталь… Не могла же она предугадать кражу из библиотеки!»
Звонок из военизированной охраны раздался раньше, чем Денисов ожидал.
— Слушаете? Мы обсудили возможность взаимосвязи… — это был уже не тот человек, с которым Денисов до этого разговаривал. Четкий уверенный баритон. — Вероятность есть. Однако существует одно обстоятельство…
— Слушаю.
— К таким преступлениям готовятся, видимо, основательно. Так?
— Согласен.
— Так вот, в понедельник у нас обычно минимальная сумма выручки касс. Пассажиров мало, на многих предприятиях выходные. Поэтому кассиры на линии сдают выручку самостоятельно, а не свозят в кассу на Коломенское.
— Таким образом…
Баритон не дал ему продолжить:
— Риск тот же! А сумма втрое меньше. Резонно?
— Пожалуй.
— Мы здесь посовещались… Вы говорите, в леднике дефицитные сорта рыб и рыбопродуктов.
— Икра.
— Может, здесь и следует искать разгадку? Не мне вас учить. Рефрижераторы, я знаю, на ночь отводили ближе к посадке, в сторону Чертанова.
— Вы были там?
— Проверял посты. Может, там и стреляли? С бугра…
— Такая красивая, такая добрая… — Белогорлова-мать проявляла горе знакомо скупо, как ее старшая дочь. — И болела, и тонула… Что ее потащило под поезд? Что ей делать в Коломенском…
Старуха заехала в отдел внутренних дел неожиданно — возвращаясь из института Склифосовского. Денисов не ждал ее.
— Да, видно, судьба! Вот и потащило за сто верст!
— Вы знаете знакомых Леониды Сергеевны? — задал Денисов стандартный вопрос.
Она покачала головой.
— Друзей, подруг…
— Да разве ж вы говорите своим матерям?
Несколько раз старухе навертывались на глаза слезы, однако ни одна не пролилась. Худая, бесцветная, мать библиотекарши сидела против Денисова, поставив рядом с собой на стул пестро раскрашенную тяжелую хозяйственную сумку с олимпийской символикой.
— Что сказал врач? — спросил инспектор.
Она вздохнула:
— Теперь уж все… Конец. А тут, как на зло, суббота на носу, воскресенье! Наверно, и похоронка не работает! И ничего не закажешь! А люди придут! Надо стол делать, продукты доставать!
— Организм молодой, может, справится… — Денисов попытался ввести разговор в прежнее русло: — Знакомые Леониды Сергеевны навещали вас? Сослуживцы?
— Приходили с работы.
— А подруги?
— Никто не бывал.
— Неужели подруг нет? Ну, хоть кто-нибудь может рассказать о ней?
Женщина подумала:
— Может, Ветка вам что скажет?
— Ветка?
— Светка Щасная… Мы ее так называем. В институте они вместе учились.
— Вы ее адрес помните? — Денисов достал блокнот.
Старуха назвала.
— Днем ее можно застать?
— Попробуй… Напрасно только: Леню оно не поднимет. Одно беспокойство.
Денисову показалось, она пожалела, что рассказала про Щасную.
— А сестры дружат между собой?
— Родные ведь, — старуха достала платок. — У старшей, видишь, тоже судьба сразу-то небольно сложилась. И не училась. Условий не было… А муж, видел, какой ей достался?
— Хорошо живут?
— Не обижает.
— Я хотел еще спросить о перстне, Леонида не оставила его дома?
— Нет, перстень у нее всегда с собой. Так и не нашелся?
— Нет.
Старуха вздохнула:
— Больше уж потеряли!.. Жаль, конечно. Перстень этот ей муж подарил. Перед свадьбой. А ему от родителей он пришел.
— Лениного мужа вы давно не видели?
— Года два… — она поправила сумку. — Говорят, недавно снова объявился.
— В Москве?
— Приезжал к ней в пансионат.
Это было новостью.
— С какой целью?
— Чтобы снова, значит… восстановить семью.
— Кто вам сказал?
— Она же и сказала, Леня, — Белогорлова махнула рукой. — Да только разве она перерешит!
— Отчего они разошлись? По чьей инициативе?
— Она не схотела.
— Почему?
— Не знаю.
Денисов поверил мелькнувшему в лице старухи любопытству.
— А стану спрашивать, говорит: «Так надо!»
— Когда они разошлись?
— Три года скоро… А развода-то нет. Никто не подает: ни она, ни он. Может, надеются… Муж-то какой! — она вздохнула. — Красавец. Из себя как стопочка. Очень уж Леня его хотела. И дочка какая растет! Вы бы посмотрели!
— А как он с дочкой?
— Деньги посылает, гостинцы. Хороший мужик. По характеру только горяч. И ревнивый. В горячке может все натворить.
— Кем он работает?
— В охране. У себя в Калининграде. Мосты и все прочее.
— С оружием?
— Все честь по чести!
Он не сразу вернулся к интересовавшим его деталям.
— Муж старшей сестры — Геннадий — курит?
— Иногда! Если выпьет… Мы его в коридор выпроваживаем, на лестницу.
— А муж Леониды Сергеевны?
— Этот курил. Пахучие такие папиросы…
— Не эти? — Денисов достал из стола пачку «Золотого руна».
Старуха понюхала:
— И такие курил.
— А это знакомо вам? — Денисов открыл сейф, где на верхней полке стояла перевезенная из ГАИ хрустальная конфетница. — Ваша?
К его удивлению, мать Белогорловой отрицательно повела головой:
— Не-ет! Первый раз вижу. Дорогая, наверно… — мысль ее неожиданно пошла по другому пути: — Ветку сегодня, наверно, увидишь?
— Наверно.
Мать вздохнула:
— Объясни, как че… Пусть тоже приедет. Проститься, — она отвернулась.
По дороге к Щасной Денисов заскочил в таксомоторный парк, потом на площадку ГАИ.
— Гладилин… — подумав, повторил начальник колонны. — Хороший шофер. Трезвый. Умный, обстоятельный, одним словом. Да и то сказать: высшее образование. Хотя и незаконченное… Хотели в механики перевести, да не дал согласия.
— Почему?
— Говорит: не наездился! — он на секунду отвернулся, наблюдая, как по отлогому пандусу поднимается в гараж очередная машина.
Денисов проследил его взгляд. Помещение гаража было сумрачным, дальние ряды машин едва угадывались в полумраке.
— Наша работа многим нравится, — начальник колонны кому-то кивнул, обернулся к Денисову. — Работа для самостоятельных мужчин! И времени больше свободного. Я сам с удовольствием бы сел за баранку: за рулем все просто! А тут двести водителей! За каждым усмотри.
— Тяжело?
— Неимоверно! Не все такие, как Гладилин. Он домашний, хозяйственный: увидит осетрину в буфете — обязательно купит домой. Чавычу, кальмара в баночке. Опять же старается, хочет заработать.
— Как он работает?
— В ночь через ночь.
— Почему так?
— Ремонт квартиры, по-моему. Точно не помню. Столько шоферов обращается! Кому в детсад, кому мебель привезти! — его терзали глобальные заботы.
— Когда Гладилин позавчера выехал на линию?
— В 18.15, я смотрел путевой лист. Между прочим, когда он выезжал из гаража, к нему обратился другой наш шофер — Азизбаев. Попросил отвезти на вокзал, — начальник колонны снова обернулся к пандусу, погрозил кому-то. — Вечно спешит!.. Так вот: это при мне было. Гладилин отказал: «Проси кого-нибудь из ребят, не могу…»
— Почему?
— Не объяснил. Азизбаев поинтересовался: «В какую сторону едешь?»
— А что Гладилин?
— Не слышал. Они негромко разговаривали.
— Таксист не обязан ехать к определенной стоянке?
— Нет, маршрут он избирает самостоятельно.
— Как же понять «не могу»?
Начальник колонны пожал плечами:
— Хозяин — барин. Может встать у гостиницы, у стадиона. Есть у нас «короли» — те только по аэропортам…
— Азизбаев сегодня работает?
— На линии.
— Узнайте, пожалуйста, в какую сторону Гладилин собирался ехать.
— Я узнаю.
— Вот карточка, — Денисов подал визитку. — Там телефон.
Начальник колонны мельком взглянул на визитку, ничего не сказал, внимание его отвлек шофер, подходивший к диспетчеру.
— Приехал наконец! — он извинился перед Денисовым: — Надо идти стружку снимать.
Судьба машины была похожа на судьбу ее владельца.
Разбитый «Запорожец» стоял рядом с другими побитыми и искореженными машинами, попавшими в поле зрения Госавтоинспекции. Таких на площадке ГАИ было немало.
Денисов сел на водительское место, огляделся: тусклая недорогая обивка, пластмассовая игрушка на шнурке впереди — такую можно купить в любом табачном киоске; раскрытый ящичек с первым необходимым. Приторный запах «Золотого руна», казалось, вовсе не улетучился.
Денисов заглянул внутрь ящичка: «План Москвы, справочник. Варежка… — он понюхал: — Надевали, когда заправляли бак…»
Внимательно осматривая багажник, Денисов сделал открытие: ящик с облицовочной плиткой не был, как предполагалось, похищен со стройки. На дне ящика лежала смятая, сложенная вчетверо квитанция магазина с датой, со штампом, с подписью продавца. Плитка была отпущена магазином «Стройматериалы» за день до несчастного случая.
«Ремонтирующееся здание с его материальным складом, выходит, ни при чем», — подумал он, перерывая багажник.
Но ничего другого интересного в нем не нашлось: резина, инструмент.
Денисов снова вернулся в салон, заглянул в переносную аптечку — все в ней было недавно приобретенным. Кроме непременных бинтов, йода Денисову бросились в глаза пузырьки с сердечным. Бутылка из-под коньяка лежала на заднем сиденье в пакете вместе с футляром от очков и плиткой шоколада «Спорт».
Эксперт, действовавший по распоряжению Бахметьева, успел побывать в машине — снизу вверх, к горлышку бутылки, тянулись следы порошка, нанесенного мягкой кистью. Рисунков папиллярных линий на поверхности не было.
«Вытерли? Или брали перчаткой?»
Поскольку происшествие не повлекло человеческих жертв, первый протокол осмотра «Запорожца» был составлен не особо тщательно. Но о пустом футляре от очков было сказано определенно: он лежал внизу, под задним сиденьем.
Футляр был предназначен для больших мужских очков с массивной оправой, в него же можно было при необходимости поместить и женские — солнцезащитные, причудливо изогнутые — «стрекозу» или «бабочку».
В отношении плитки шоколада у Денисова не было никаких сомнений: она принадлежала Белогорловой. Такую же он видел у нее в столе.
Денисов подумал, что мог бы прямо здесь, в «Запорожце», подвести свой скромный итог.
«Логически связаны между собой только причина и ее прямое следствие — начало движения рефрижераторного поезда и несчастный случай», ― подумал он.
На секунду ему словно стало легче от того, что он точно сформулировал свою мысль.
«Можно, конечно, связать приезд Белогорловой в Коломенское с прибытием рефрижераторного поезда, доставившего в Москву дефицитные рыбопродукты, а наличие пули в вагоне с последующей кражей книг из библиотеки пансионата. Есть над чем поломать голову… Но существует факт, от которого не уйти. Если Белогорлова не «допустила бы, как напишут потом в постановлении, грубого нарушения правил Министерства путей сообщений, выразившегося в переходе, железнодорожных путей в неположенном месте», вряд ли мне пришлось бы всем этим заниматься».
Надо было ехать, но Денисов предпочел осмотреть «Запорожец» по второму разу, все больше проникаясь тоскливой обстановкой разбитой машины, ее тусклым убранством, всеми невыразительными предметами, окружавшими библиотекаршу в этом ее втором доме.
«После инкассации я уехал бы в отдел, Белогорлова бы отбыла по своим делам — возможно, мы никогда бы не встретились».
Укладывая назад в ящик мелкие принадлежности автосервиса, в шапочке с помпоном Денисов неожиданно обнаружил тонкую, маленького формата книжицу в знакомой обложке — он и сам осенью покупал такую для Лины.
На обложке стояло: «РАСПИСАНИЕ ДВИЖЕНИЯ ПРИГОРОДНЫХ ПОЕЗДОВ (Павелецкое направление)».
Денисов внимательно перелистал его — номер одной из электричек против строчки «Коломенское» был обведен карандашом. Электричка следовала в сторону Каширы в 19.30.
«За час до той электрички, к которой библиотекарша спешила», — подумал инспектор.
Подруга Белогорловой жила в новом кооперативном доме с подъездом, оборудованным автономным запирающим устройством.
Прежде чем попасть в вестибюль, Денисову пришлось нажать кнопку с номером квартиры, представиться по внутреннему домофону, объяснить причину визита.
— Ужас! — Щасная еще ничего не знала о случившемся. — Когда это произошло?
— Я все объясню, — сказал Денисов.
Сработало запирающее устройство, Денисов получил доступ к лестнице, вызвал лифт. На двенадцатом этаже его встретила болезненно полная молодая женщина в очках, с едва заметной асимметрией лица.
— Но жить она будет? — Щасная прижала руки к груди.
Денисов не ответил.
— Господи!
Квартира оказалась гулкой, словно выключенной из ритма городской жизни.
Мебели в комнате было немного. В кухне, успел заметить Денисов, было тоже светло и просторно.
— Как это случилось? — Щасная кивнула на пуф.
Себе она выбрала кресло-качалку.
— Несчастный случай произошел у платформы Коломенское, — он сел. Пуф оказался достаточно прочным.
— Леонида была одна?
— Трудно сказать. Мы не знаем даже, как она попала туда.
— Не знаете? — переспросила Щасная.
— Нет.
— Не удивляюсь, — она как-то горько усмехнулась. — Леонида никогда не рассказывала о себе. Это у нее с детства.
— Скрытность?
— Есть люди, которые переносят новости в начало разговора. Начинают с новостей. А она, я еще в детстве заметила, может что-нибудь оставить на конец.
— Вы давно ее знаете?
— Я жила у них в деревне. На даче. Потом вместе учились, — Щасная качнула под собой кресло-качалку. — В одном институте.
— Дружили?
— Бывали близки и расходились, — она остановила качалку. — Знаете, как бывает… Даже у лучших подруг: то нужны, то становятся в тягость. Иногда спокойнее с теми, кто нас не знает…
Денисов обратил внимание: это были суждения вполне зрелого человека.
— У нас, женщин, все сложнее, чем между мужчинами…
— Возможно, — Денисов кивнул.
Где-то далеко, за лоджией, прогрохотал трамвай.
Денисов огляделся. Вещи в квартире были словно подчеркнуто обнажены — ни чехлов, ни салфеток — прочно занимали отведенные им места. Пребывания мужчин в квартире не ощущалось: ни одна книга, ни одна газета не валялась на подоконнике или у телевизора.
— Стены, наверное, большой толщины, — Денисову показалось, что он нашел причину особого покоя квартиры.
— Планировка, — хозяйка показала рукой, — три стены граничат с улицей, а не с соседями. Удобно: мой дом — моя крепость! — улыбка почему-то получилась вымученной.
— Что вы можете сказать о Белогорловой? — спросил инспектор.
— Что вас интересует?
— Почти все. Трудно разобраться в поступках человека, о котором ничего не знаешь. Не можешь даже представить.
— Училась она в детстве неважно… — отправной точкой Щасная почему-то избрала успеваемость.
— Отметки?
— Не в том дело. Я, например, училась хорошо. Считалась маяком, — она снова толкнула кресло-качалку. — Нам, помню, твердо внушили: кто учится на пять, будет в жизни счастливее четверочника или троечника…
Денисов кивнул, хотя не до конца понимал. Он не был отличником. Отметки не играли в его жизни большой роли.
— Двоечника и вовсе не принимали во внимание. Предполагалось, что он будет прозябать всю жизнь. Понимаете?
— Кажется, понимаю.
Он знал в школе таких девочек. Заполненные аккуратным, красивым почерком особой гладкости тетрадки, обернутые цветной бумагой учебники, наглаженные ленты и фартучки. В каждом классе обязательно была такая девочка, как обязательно были кандидаты и на другие непременные роли: верзилы-второгодника, середнячка, смешилы и троечника, который мог бы учиться лучше, если бы захотел.
— Прямо не говорили, но это подразумевалось: кто хорошо учится, поступит в институт, найдет работу по душе. Друга жизни… — она снова невесело улыбнулась. — Счастье. И некоторые, вроде меня, из кожи лезли, ничего не замечали вокруг, кроме учебы! — она посмотрела на Денисова. — Хотя с тех пор, по правде говоря, никто ни разу не поинтересовался моими отметками. Это между прочим. Зато я, встречаясь с людьми, почти всегда думаю: «Какие у них были оценки в школе? Как они учились?»
Денисов внимательно слушал.
— Но мы, думаю, сейчас не об этом. Леонида все поняла раньше меня. Удивительный реализм. Мне кажется, у них он от матери. Жили в нужде. Все отсюда. Отметки не очень ее интересовали…
— Как сложилась ее жизнь?
— Я знаю только вехи. Вы, наверное, о них слышали… — Щасная поднялась, принесла из второй комнаты табакер, придвинула Денисову.
— Не курю. Спасибо.
Она взяла сигарету.
— Парень ей попался отличный, — она нашла зажигалку, но тут же оставила ее, потянулась за спичками. — За ней всегда бегали самые симпатичные ребята. Хотя внешне… — она пожала плечами. — Не будем об этом говорить. Маленькая, невзрачная, не имея ни малейшего представления о вкусе…
— Кто он?
— Тоже спортсмен. Автогонщик. В институт он, правда, не попал, работал на железной дороге в Калининграде.
— Где они познакомились?
— По-моему, на ралли. В Калининграде или еще где-то… — Щасная размяла сигарету. — Сам он из Калининградской области. Из Светлогорска. Бывший Раушен. После института Леонида взяла направление к нему, в Калининград, — она прикурила. — Через три года вернулась в Москву. С дочкой.
— Вы бывали у нее?
— В Калининграде? Один раз. Перед тем как ей вернуться. Был такой туристический маршрут — «По янтарному краю», кажется.
— Какой вы ее застали?
— Мне показалось, все хорошо. Весьма благополучная семья. Я жила в гостинице, ездила к ним… — она больше ничего не добавила.
«Как все не случайно! — подумал Денисов. — Каждое упоминание или, наоборот, умолчание… Почему Щасная о семье Белогорловой заметила вскользь, а название гостиницы не захотела упомянуть. Как они встретились? Что произошло?»
— Они не предложили переехать к ним?
— В гостинице был номер на двоих, а они жили в общей квартире. В маленькой комнатке.
— Вы не интересовались: почему они разошлись?
— Я слышала, что Леня его оставила.
— Почему?
— Так и осталось тайной.
Денисов проследил за сигаретой, мягко коснувшейся края пепельницы:
— Вы давно видели ее мужа?
— Давно.
— А Белогорлову?
— С месяц назад. В последнее время отношения у нас не сложились. Мы не встречались. Потом она взяла у меня библиотечную книгу, мне надо было сдавать. Она привезла ее с опозданием.
— О чем вы говорили во время встречи?
— Пустяки: шерсть, вязание. Ей хотелось купить черных ниток на свитер.
— Вы тоже работаете библиотекарем?
Щасная оставила табакер.
— Нет, закончила второй институт. Торгово-экономический. Получила диплом. С отличием, — она снова усмехнулась. — Сейчас работаю в «Березке».
«С самой Щасной более или менее ясно, — подумал Денисов. Белогорлову он по-прежнему представлял себе с трудом, разве что по описанию Кучинской: «Похожа на стручок, в коротком пальто, головка откинута. Морщит лобик под шапкой. То ли шапка тесна, а может, головка болит». — Многого, конечно, из этого не выжмешь!»
— Что за книгу брала у вас Леонида Сергеевна? — спросил он. — Вы ее сдали?
— Здесь где-то, — Щасная поднялась. — Пока Леня везла, пришлось сдать другую. Вот!
Денисов взял в руки объемистый том:
— «Легенды и сказания стран ближнего Востока»… Зачем ей?
— Кто-то просил.
Денисов перелистнул несколько страниц. В середине книги мелькнул исписанный листок, Денисов нашел его.
Отрывок из письма, описание городского пейзажа. Он прочитал первую строчку:
— «Солнечные лучи пронизывали морозное окно троллейбуса…» Это ваше?
Щасная скользнула глазами по бумаге!
— Просто лежало в книге.
— Я могу взять?
— Ради бога… — она пожала плечами. — Вы еще появитесь? Хотелось бы узнать…
Денисов внезапно заметил мелькнувшее за очками что-то похожее на испуг.
— Что покажет расследование?
Она подхватила с облегчением:
— Именно! Я смогу?
— Можно позвонить. Вот мои координаты.
«Испуг, — подумал Денисов, спускаясь по лестнице. — И он определенно связан с Белогорловой. Но что за причина?»
В подъезде Денисов достал из блокнота обрывок письма, который оказался в книге.
«…Солнечные лучи пронизывали морозное окно троллейбуса, и на многоэтажные дома, которые мы проезжали, падала увеличенная многократно темная прямоугольная тень троллейбусного окна с круглым глазком, что я отогрел, чтобы наблюдать за улицей…»
В записке и дальше не оказалось ничего важного, но Денисов заставил себя внимательно прочитать до конца.
«Представляешь? Я стал свидетелем поразительного светового эффекта.
Гигантский прямоугольник и огромный, величиной в добрые два этажа, шар плыли по стенам домов. Второй раз я приехал сюда, чтобы убедиться.
Мы остановились у луча. И шар застыл на необычном полукруге окна над аркой. Я смотрел как на знамение, которое не в силах разгадать. Чем грозило нам темное окно, этот огромный шар или глаз?»
На другой стороне листа автор в той же манере описывал конец того же дня:
«…Метро закрывалось. Одна из окованных металлом дверей внизу, в вестибюле, со страшной силой металась из стороны в сторону. И это при полнейшем безлюдье!
И только одна. Какой невидимый воздушный поток действовал на нее?
Чем-то она напоминала меня. В тот день, придя домой, я перелистал записи за прошлый год. Ничего! Абсолютно ничего не предвещало, что жизнь моя круто вдруг переменится…»
На этом письмо обрывалось.
Оно показалось Денисову странным: самоотчет? Попытка самооправдания, исповедь? Писавший ни о чем не просил и не жаловался, однако тон письма был растерянный.
Пока Денисов читал, какая-то женщина с сумками вошла в подъезд, неловко замешкалась у запирающего устройства дверей, взглянула на Денисова: ей не хотелось набирать код при постороннем.
Денисов догадался, освободил женщину от ее страхов: снова спрятал письмо в блокнот, вышел на улицу.
«Автор играл какую-то роль в жизни библиотекарши», — подумал он.
К остановке подходил автобус, Денисов ускорил шаг.
Людей в автобусе было мало, он сел сбоку, напротив кабины, машинально отметив светлое мальчишеское лицо и пеструю сорочку под курткой водителя.
Здесь Денисов снова достал блокнот с письмом и принялся за общие и частные признаки почерка — выработанность, соотношения элементов букв и интервалов, направления движения. Работа его продвигалась: связанность букв, скорописные упрощения, острые окончания штрихов свидетельствовали о быстром темпе письма и в конечном счете о выработанности почерка.
Автобус стоял уже несколько минут, пассажиры за спиной Денисова начали перешептываться, ему пришлось оставить блокнот. Водитель не шевелился, глядя перед собой в стекло. Денисов выглянул в окно: они стояли под окнами общежития. Он увидел, как хлопнула дверь. Молодая женщина вбежала в автобус, подошла к кабине. Мотор сразу заработал.
Денисов снова взглянул на письмо. Он был уверен, что правильно определил адресанта. Так же размашисто-неразборчиво были переписаны строчки Андрея Вознесенского, которые он нашел в библиотеке, в ящике стола Белогорловой: «…прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно…»
К Нижним Воротам Денисов попал в конце дня.
У пансионата стоял уже известный инспектору автобус, в котором сотрудников отвозили к метро «Измайловская». Автобус был пуст, квадратные часы на центральном здании, которые Денисов не заметил, впервые приехав сюда, показывали без четверти пять.
Огромный парк вокруг, отдаляясь, переходил в обычный, не очень ухоженный подмосковный лес, повсюду, словно бинты, мелькала белоснежная береста берез.
«Любопытно, как все это выглядит летом…» — подумал Денисов.
В вестибюле он не нашел никаких изменений. Только объявление об экскурсии, которое он видел третьего дня, сменила афиша популярного вокально-инструментального ансамбля.
Неподалеку, за лифтом, слышался стук бильярдных шаров. В зимнем саду, рядом с южными широколистными растениями, фотографировались на память отдыхающие, а в кресле рядом с приспособлением для механической чистки обуви дремал очередной вахтер-пенсионер.
«Регистратура должна быть где-то здесь, — подумал Денисов, — неподалеку от вестибюля». Ему не хотелось расспросами привлекать к себе внимание.
Она действительно оказалась поблизости, рядом с кабинетом директора, и первое, что Денисов заметил, войдя, был телефонный аппарат, стоявший на тумбочке впереди. Его можно было видеть еще из коридора.
Дверь напротив вела в директорский кабинет.
В регистратуре никого не было. Денисов подошел к столу; с фотографии под стеклом смотрела очередная партия отдыхающих, запечатленных пансионатским фотографом.
Дежурная — не Кучинская, суровая на вид дама средних лет, в очках, вышла из кабинета, строго взглянула на Денисова. Она хотела что-то сказать, но ее отвлекла появившаяся из бокового коридора горничная.
Телефонный аппарат в это время негромко звякнул. В кабинете сняли трубку. Звонок был приглушен.
«Версию о том, что Белогорлова, случайно проходя по коридору, — подумал Денисов, — услышала звонок и подошла, следует признать несостоятельной».
Денисов постучал в кабинет. Гилим был один, разговаривал по телефону.
Он сразу узнал инспектора, прижимая трубку плечом, вскочил, обеими руками показал на диван.
«Все утверждают, что библиотекарше позвонили, — Денисов продолжал развивать ту же мысль, — но никто не приглашал ее к телефону. Несомненно, она знала, что ей будут звонить, и поэтому спешила, подбирая Гилиму книги».
Директор наконец кончил разговор, он шел о каком-то трудовом конфликте, оживился:
— Очень рад. Чем можем служить?
— Тот вечер, когда вы встретили Белогорлову на стоянке такси… — сказал Денисов. — Помните?
— У метро «Варшавская».
— Вы сказали, что на стоянке стояли люди.
Гилим уточнил:
— У машины. Мужчина с собакой, две женщины, — он боялся даже на гран отступить от фактов. — Я уже говорил: женщины в одинаковых шубах.
— Синтетических?
— Да. В полоску… В таких многие ходят.
— Что можно сказать о мужчине?
Гилим пожал плечами, поднял руку к бровям!
— Я думал о такси, о Белогорловой. По правде сказать, не обратил на него внимания.
Денисов в своих вопросах был последователен.
— А что за собака? — любая деталь могла оказаться не только нужной, но и единственной в своем роде; при расследовании улики редко дублируют друг друга.
— Собака? — Гилим улыбнулся. — Курчавый пес. Рыжий с черным.
— Крупный?
Гилим показал рукой на уровне стола:
— Стриженый. С прямоугольной мордой.
Денисов узнал по описанию эрдельтерьера.
— А женщин при встрече вы опознаете?
— Что вы! — Гилим покачал головой.
Денисов попросил чистой бумаги.
— Покажите схематически, кто где стоял?
— Тут женщины, — Гилим изобразил каждую аккуратной пиктограммой — в виде двух соединявшихся вершинами треугольников, поставленных один на другой, маленьких вверху и побольше внизу. — А здесь такси. Вот мы с женой. А это мужчина с собакой, — и тут же, предупредив следующий вопрос Денисова, директор сказал: — А книги из библиотеки так и не нашлись. Может, кто-то искал именно эти тома?
Денисов считал, что кража могла быть для отвода глаз. Но если бы книги нашлись в пансионате, это значило бы, что и виновного надо, искать среди тех, кто в нем проживал либо работал.
— Такая история… — Денисов, как мог коротко, доложил Бахметьеву собранные им предварительные сведения. Подвел итог: — Пока ничего определенного.
В кабинете против обыкновения было тихо, никто не звонил, не рвался в дверь. Даже за круглым окном, у транзитных пассажиров, было тоже спокойно.
Бахметьев проглядывал принесенный из машбюро документ, ждал звонка.
Денисову было видно: отдел докладывал транспортному управлению о преступниках-рецидивистах, значившихся в розыске Бухары и так лихо задержанных в пригородном электропоезде.
«У моей истории, — Денисов имел в виду несчастный случай с библиотекаршей, — судьба куда скромнее».
— Я решил подключить тебя к следователю, — сказал вдруг Бахметьев, отрываясь от документа, — возбудить уголовное дело.
Денисов кивнул: появление следователя значительно облегчало работу.
Однако решение Бахметьева можно было рассматривать и как скрытую критику в его адрес: время шло, розыск по горячим следам, который он вел, не давал никаких результатов.
— Оставим все до понедельника, — Бахметьев словно предоставлял ему два дополнительных дня, чтобы наверстать упущенное. — Сейчас в следственном отделении ни одного свободного следователя.
Денисов все понял.
— Слишком много неясного. Появление Белогорловой в Коломенском. История с угнанным «Запорожцем».
Кража в библиотеке пансионата. Отсутствие кольца… — он подумал: — Или перстня? Поскольку на кольцах нет украшений…
Денисов мог бы продолжить: валокордин в аптечке. Чье? Запах «Золотого руна»…
По его указанию младший инспектор отработал участок между реконструирующимся зданием и путями с металлоискателем, Денисов потом и сам этим занимался. Гильз они не обнаружили.
«Стреляли не здесь? А может, был элементарный гильзоулавливатель? Что-нибудь вроде носового платка…»
Он знал, что считается лучшим по профессии. Звание это было завоевано в соревновании с такими прославленными асами железки, как Капустин, Шувалов.
Это было признано его коллегами. Но сейчас, в случае с Белогорловой, все словно шло против течения.
Он не удивился бы даже, если бы Бахметьев, верный своей привычке делиться всем, что знает, вдруг подошел сейчас к любимой черной доске, доставленной ему в кабинет из школьного класса, взял мел и в сердцах принялся бы объяснять Денисову азы раскрытия преступлений, как он их себе представляет.
«А мелкие кусочки сухого мела, — подумал. Денисов, — разбиваясь, летели бы во все стороны…»
Но в это время прерывисто прозвонил телефон.
— Извини, — Бахметьев сиял трубку. Это был звонок, которого он ждал. — Бухара… — он подвинул Денисову бумаги, которые до этого просматривал: — Взгляни!..
— Алло, Бухара! — крикнул он в трубку, Денисов пробежал глазами спецсообщение: «…Признанные судом особо опасными рецидивистами Снопов М. И., он же Руденко Т. Я., он же… Уголовная кличка «Малай». И Иванов Л. С., он же Штейн Б. В., он же… Уголовная кличка «Федор»… С момента побега не занимались общественно полезным трудом… На путь совершения преступлений… Остающиеся до настоящего времени нераскрытыми…»
Документ, как и предполагал Денисов, заканчивался длинным списком мероприятий, предлагавшим соответствующим органам внутренних дел «срочно проверить…», «уточнить…», «дать ответ к назначенному числу».
Задержание двух особо опасных рецидивистов принесло отделу не только мгновенную и короткую славу, но и — главным образом — трудновыполнимую, задачу по установлению преступлений, которые были ими совершены после побега. Работа эта была взята под жесткий контроль управлением и поручена под личную ответственность начальника отдела, чем, собственно, Бахметьев и был занят.
— Там дальше, — неожиданно сказал полковник Денисову.
Под спецсообщением лежала сводка-ориентировка МУРа об уголовных преступлениях, совершенных в марте. Одна из сводок была помечена карандашом.
«Попытка кражи из вагона-рефрижератора на участке Окружного отдела внутренних дел на ж/д транспорте».
Денисов прочитал отчеркнутые Бахметьевым строчки:
«…во время попытки на кражу рыбопродуктов из вагона-рефрижератора у одного из преступников произошел случайный выстрел из имевшегося у него огнестрельного оружия неизвестного образца, в связи с чем преступники скрылись…»
Денисов понял, почему Бахметьев показал ему ориентировку: «Пуля! И в обоих случаях рыбопродукты… Может, та шалая пуля от выстрела залетела в наш рефрижератор».
Бахметьев положил трубку, Бухара отозвалась по проводам коротким мелодичным звонком.
— Не подойдет? — Бахметьев кивнул на ориентировку.
— Нет, — Денисов покачал головой. — Наш вагон на участке Окружного отдела не был.
— Жаль, — Бахметьев уже отошел от разговора с Бухарой, подхватил прерванную звонком нить. — Мне представляется очень важным, что ты нашел в «Запорожце» расписание электропоездов нашего направления. Устанавливается связь с конкретным, пока еще неизвестным пунктом на линии…
— Пока только с поездом, — сказал Денисов. — И то: поезд этот ушел на час раньше.
— Тем более Белогорлова должна была спешить! — сказал Бахметьев. — Кстати, о тех очевидцах. Тучный. Близнецы. Их так и не нашли?
— С завтрашнего дня, я думаю, смогу уделить этому больше времени.
— Надо, чтобы все делалось одновременно. Как у хорошей хозяйки: чтобы и лук жарился, и мясо томилось… — Бахметьев любил сравнения из области кулинарии. Всем, кто его знал, это казалось странным: он не обедал, и только раз в течение дня секретарь заваривала ему некрепкий чай.
— Что касается «Запорожца», — он вынул платок, на секунду прижал к глазу, — то здесь могут быть как криминальные, так и просто очень деликатные обстоятельства. Как мыслишь?
— Я думал об этом.
— Скажем, женатый мужчина, которому история эта могла повредить… Правда?
Развить версию Бахметьеву не пришлось. Слишком долго в его кабинете на антресоли стояло редкое затишье. Так не могло продолжаться вечно. На пульте связи раздалось сразу несколько зуммеров. Хлопнула наружная, а потом и внутренняя дверь — оба заместителя Бахметьева, похожие друг на друга тяжелой строевой статью, прошли к столу.
Бахметьев потянулся к телефонной трубке, Денисов поймал его взгляд, поднялся.
— А что ГАИ? — Бахметьев внезапно прикрыл трубку ладонью. — Какая возможная квалификация человека, который на «Запорожце» попал в аварию? Особенность его поведения в аварийной ситуации?
— Я интересовался, — Денисов кивнул. — Дежурный по городу сравнил водителя с новичком, впервые севшим за руль. И одновременно с асом московского такси.
Подходя к кабинету, Денисов услышал звонок. Он открыл дверь, не зажигая свет и не сбросив куртку, кинулся к столу, успел схватить трубку на последнем гудке.
— Товарищ Денисов?
Звонили из таксомоторного парка.
— Я разговаривал с Азизбаевым, как вы просили! — это был начальник колонны. — Так вот: Гладилин сказал ему, что не может отвезти на вокзал, потому что его ждут…
— Ждут? Где? Не сказал? — Денисов сдернул шарф, бросил на стол.
В кабинете было жарко.
— На Варшавском шоссе. Он сослался на сестру жены…
— …Это случилось после скандала в пивном баре. Потерпевший простил меня ради моих родителей. Он так и сказал. Мать буквально валялась у него в ногах. Отец за неделю поседел. В конце концов дело прекратили.
— А вы?
— Я почувствовал себя словно вновь родившимся. Увидел, как говорится, небо в алмазах. «Благодари и смирись! — твердил я себе. В какой-то повести — кажется, перевод с японского — часто повторялись эти два слова. — В сущности, ничего не надо, кроме простой еды да чистого неба над головой!» Несколько месяцев я всех избегал, особенно старых знакомых. Боялся даже случайно перейти черту. Отец отдал мне свою путевку в пансионат на взморье. И я двадцать шесть дней жил один в почти пустом здании на берегу. Там мы познакомились.
— Он тоже отдыхал там?
— Для меня всегда останется загадкой, как он там оказался. Он сидел за столом против меня. Тихо-тихо. Если не поднимать головы над тарелкой, нельзя было узнать, есть ли еще кто-нибудь рядом. С нами обедали мужчина и женщина, он старался прийти после всех. Если я еще сидел за столом, он здоровался, показывал на пустые тарелки, спрашивал: «Наши соседи покушали?» — «Да», — говорил я. Мы молча принимались за еду. Когда мне хотелось общения, я спрашивал в свою очередь: «Наши соседи пообедали?» Или наоборот: «Еще не пообедали?» Иногда мы встречались у лифта. Я жил на третьем этаже, он на втором. Престижным считался восьмой… Лифтов было два, каждый со своим характером. Я всегда замечал, думал, вот-вот начну писать повесть… Один из лифтов был работяга, ему доставалось за двоих. Он часто ломался. Второй хитрил, не сразу бросался на вызов, делал вид, что не заметил. Его оставляли в покое… Отдыхающие предпочитали лифт даже до второго этажа. Только обслуживающий персонал сновал по лестнице вверх-вниз…
— А он?
— Ждал. «Бегают здесь одни холуи…» Внизу был бар. Коньяк, кофе… Барменша всех знала, умела поболтать с каждым. Иногда я заходил тоже. Народу было немного, сидели по одному, по двое за столиками. Меня почему-то обходили. «Тебе скоро тридцать, — говорил я себе, — но никто почему-то не несет свою чашку кофе к твоему столику, не набивается в друзья!» Я острил: «Вот сидит молодой человек, который за кроху интереса к себе готов открыться первому встречному…»
— И он подсел к вам?
— Будь проклят тот день! Как всегда перед грядущими неприятностями, я, помню, еще с утра чувствовал себя удивительно хорошо, и мне казалось, все вокруг смотрят на меня с симпатией и завистью…
Под каменным навесом вестибюля было гулко и ветрено.
Денисов стоял у метро, когда в движении автобусов наступил неожиданный сбой. Площадь впереди внезапно опустела. Женщина в форменном халате поверх шубки, торговавшая цикламенами, поправила свисавшие со скамьи длинные голые стебли, глубже вошла в воротник.
«8.15…» — удостоверился Денисов по висевшим в середине площади часам.
Он успел позвонить в институт Склифосовского. В отделении реанимации уже привыкли к его звонкам, узнавали по голосу:
— Насчет Белогорловой? Из транспортной милиции?
Дальнейший разговор повторялся ежедневно, был знакомым до мелочей:
— Никаких улучшений. Прогноз тот же. Нет, кроме вас, никто не звонил. Спасибо. И вам того же. Позвоните после обхода.
Освещая противоположную сторону площади, показалось мартовское неяркое солнце. В его лучах совсем близко Денисов вдруг увидел завернутый в пальто живот, шапку пирожком — всю оплывшую фигуру нестарого еще, страдающего ожирением человека.
«Он! — узнал Денисов. — Тучный!»
Притормозившие у светофоров автобусы тем временем один за другим подрулили к остановке. Волна пассажиров накрыла толстяка и каменными ступенями понесла вниз, к турникетам. Денисов поспешил следом.
Течение тотчас подхватило его, мимо контроля потащило дальше, к платформам.
Был утренний час пик.
— Товарищи пассажиры… — предупредило радио. — На прибывающий поезд посадки не будет…
Денисов удерживал взглядом пальто и меховую шапку. Первый состав прошел не останавливаясь. Протиснувшись, Денисов занял место неподалеку от толстяка.
— Отойдите от края… — предупредило радио.
Объясниться на платформе не было возможности, Денисов просто не мог подойти.
Из туннеля показался очередной поезд, заполнившее перрон людское море пришло в движение.
«Не упустить бы!» — думал Денисов, противясь каждой попытке стоявших рядом оттеснить его. Поезд наконец остановился, раскрыл двери. Надавив, толпа внесла Денисова и человека, которого он отыскал, в один вагон.
Ехать пришлось недолго.
Перед «Автозаводской» пассажиры произвели перегруппировку. Вагон качало — пассажиров валило то в одну, то в другую сторону.
— Выходите? — спросили Денисова сзади.
Толстяк в это время грузно развернулся, обозначив маршрут.
— Выхожу.
Поезд поднялся на мост. Внизу показалась вода — серая, как в оцинкованном корыте. На пруду, по другую сторону Москвы-реки, было полно пребывавших в оцепенении рыбаков.
Денисов думал о вычерченной Гилимом схеме расположения людей на ночной стоянке такси во время его неожиданной встречи с Белогорловой: «Две женщины, мужчина, собака. Тренированный чистопородный пес будет всегда находиться слева от хозяина…»
Поезд снова вошел в туннель. С приближением станции почувствовались привычные признаки торможения.
Через минуту поток людей уже выплеснулся на платформу, но подойти к толстяку Денисову и здесь не удалось: тот встретил знакомого, вдвоем они быстро пошли к эскалатору. Оба спешили. Выйдя из метро, не останавливаясь у автобусной остановки, направились на другую сторону улицы.
Интересовавший Денисова человек работал, видимо, где-то поблизости, опаздывал. Инспектор решил не подходить.
Впереди на здании мелькнула табличка: «Профессионально-техническое училище № 1».
Денисов пропустил мужчин вперед, вошел сам. У лестницы стояло несколько парней.
— Кто это? — Денисов кивнул вслед поднимавшемуся по ступеням.
— Гектор Иванович… — стоявший ближе — в джинсах, с металлической пластинкой на запястье — растерялся, не задал Денисову обычного в таких случаях вопроса.
— А фамилия?
— Не знаю. Просто Гектор Иванович. Машинопись преподает… Сейчас у него урок! — парень хлопал глазами: для родителя Денисов был молод, а учащимся ГПТУ явно не значился.
Денисов решил, что допросить Тучного можно будет позже, из автомата на углу позвонил в Склифосовского: утренний обход врачей должен был закончиться.
— Белогорлова? — отозвался женский голос. — Это вы? Из железнодорожной милиции? Больная в том же состоянии.
— Она уже четвертый день без сознания…
— Есть больные, которые по нескольку недель не могут прийти в себя! — медсестра приняла его слова за упрек.
— О чем это может свидетельствовать?
— Ни о чем! — медсестра была категорична: уклончивой дипломатии предпочитала открытый текст. — Вчера больной скончался на семнадцатый день после травмы.
— Значит это, что Белогорлова тянет…
— Абсолютно ни о чем не говорит!
С «Автозаводской» Денисов поехал на улицу Анатолия Живова, в район Красной Пресни, в клуб служебного собаководства.
Он уже бывал в нем.
В коридорах толпились любители собак. Каждый кабинет был узкоспециализированным: «немецкие овчарки», «доберманы-пинчеры», «эрдельтерьеры»…
В секции эрдельтерьеров на стенах висели фотографии чемпионов породы, как две капли воды похожих друг на друга, так что только опытный глаз мог различить особенности: растянутость корпуса, удлиненность морды.
«На схеме Гилима пес был обозначен справа от хозяина… — в цепкости директорского глаза инспектор был уверен. — Такое могло быть, если мужчина с собакой не ждал своей очереди на стоянке, а провожал!..»
Провожать же, судя по той схеме, он мог только садившуюся в такси Белогорлову.
— Прошу… — пожилая женщина с короткой седой челкой кивнула на стул, приготовилась слушать.
— Денисов, инспектор уголовного розыска…
Они оказались по обе стороны старого канцелярского стола, заваленного бумагами.
— Меня интересует эрдельтерьер… Кличка неизвестна, фамилия владельца тоже, — Денисов не удивился бы, если б кроткая седая женщина, выслушав безумный запрос, молча указала ему рукой на дверь. — Собака и ее владелец живут где-то вблизи метро «Варшавская»…
Женщина за столом молчала.
— Больше никаких сведений, — уточнил Денисов.
— Может, известны родители собаки? — сразу стало понятно, что она не очень четко представляет свою задачу. — Московские эрдели принадлежат в основном к семействам Багиры и Фанци. Если речь идет о потомстве Фанци, я направлю вас… — она назвала фамилию.
— Ничего не знаю.
— Пес породистый?
— Я исхожу из этого.
— Кобель?
— Судя по его росту, — Денисов показал рукой у стола.
— Пожалуй… — подумав, она вынула из стола тетрадь: — Здесь данные на тридцать пять московских собак, отобранных для воспроизведения потомства: Дангай, Дар-Руслан-Жоли, Имфен-Моргенштерн… — ей доставляло удовольствие перечислять клички. — Гош-Стелла, — она посмотрела на Денисова. — Замечательная собака, между прочим…
— Владелец — мужчина средних лет, — сказал Денисов.
Она улыбнулась:
— Возраст владельцев не учитывается. Кроме того, собак нередко записывают на детей, — она снова уткнулась в списки: — Хартверг, Хартбилль…
«Мы не понимаем друг друга, — огорченно подумал Денисов. — Ей кажется, что я пришел за щенком…»
— Возраст представляете? — иногда, по рассеянности, женщина делала шаги в нужном Денисову направлении.
— Средней, может, старшей группы.
— Клуб разрешает потомство только для собак с отличным экстерьером чемпионам породы, медалистам… — она улыбнулась терпеливой улыбкой взрослого, адресованной младшему. — В естественных условиях к самке пробивается самый сильный партнер. Отсюда прогресс рода! В условиях домашнего содержания собак вы вынуждены сами подбирать пары с учетом генетических особенностей…
«Видимо, только эти знания я и увезу из клуба служебного собаководства», — подумал Денисов.
— Но вы не волнуйтесь: постараемся найти вашу собаку!
Он не разделил ее оптимизма.
— Какое количество эрделей зарегистрировано в районе «Варшавской»? Я смогу узнать?
— Конечно. К метро сходятся четыре района, — она показала на папки в шкафу. — Собака где-то здесь.
Денисов достал блокнот:
— Разрешите взять несколько адресов? Выборочно. Из тех, что ближе к метро.
Женщина улыбнулась:
— Возьмите Заратуштру. Чудесный пес. Экстерьер и прочее. Он от Хартбилля и Бланки-Феи.
— Словно имена грандов, — заметил Денисов.
— Традиция… — она продиктовала несколько адресов. — Отличные собаки. Или вот! Лэстер-Вэлт, Чонгарский бульвар… Как я упустила из виду? Владелец Мучник… — женщина снова забылась. — Поздравляю. Сейчас и езжайте, пока он дома.
— Мучник не работает?
— На больничном. И позвоните мне. Это служебный телефон, а это домашний. Звонить можно в любое время. Как ехать на Чонгарский, знаете? Рядом с метро «Варшавская», против стоянки такси. В двух шагах…
Визит Денисова пришелся Мучнику не по душе. Перед тем как отпереть дверь, он несколько секунд разглядывал Денисова в глазок, потом нехотя откинул щеколду. Владелец Лэстера-Вэлта оказался невысоким, кряжистым, с небольшим одутловатым лицом и водянистыми глазами; на вид он был не старше сорока.
— Вы ко мне? — спросил Мучник.
— Да. Из милиции.
— Прошу.
Мучник провел Денисова в маленькую комнату с письменным столом, кушеткой и креслом, служившую, очевидно, кабинетом. Против двери в кресле лежала собака, о которой с восхищением говорила женщина-инструктор. При виде постороннего, заметил Денисов, чуткие глаза чемпиона породы мгновенно дрогнули, но предупреждающее хозяйское «фу!» его успокоило.
— Разрешите удостоверение, — Мучник показал Денисову на стул, сам устроился в кресле рядом с собакой. — А то! Не мне вам говорить…
Денисов достал документ, Мучник внимательно изучил его, вернул инспектору:
— Слушаю.
— Как-то в феврале вы стояли с собакой на стоянке такси. Потом я объясню, почему интересуюсь этим днем…
— Здесь, у метро? — быстро уточнил Мучник.
— Да. Кого-то провожали. В это время проходила мимо компания молодых подвыпивших людей… — Денисов был готов к любой импровизации.
— Это было ночью? — спросил Мучник.
— Да, около часа.
— А в чем дело? — он определенно заволновался.
— Вы помните этот случай? — поинтересовался Денисов.
— Насчет компании? Нет.
— А то, что с собакой были на стоянке?
— Я часто кого-нибудь провожаю, заодно выгуливаю собаку. О каком конкретно дне идет речь?
— О двадцатом февраля.
— Двадцатое февраля… — он забарабанил по ручке кресла. — Кажется, действительно вы могли меня видеть.
— Память вас не подводит?
— Нет, — Мучник погладил собаку. — Примерно в это время я посадил в такси двух своих знакомых. Они приезжали ко мне по делу.
— Мужчины?
— Женщины, — он снова забарабанил по креслу.
— В какую сторону им надо было ехать? В Измайлово никто не собирался?
— В Чертаново.
— Одна из женщин — библиотекарь?
— Нет, — он на минуту почувствовал облегчение, внезапно снова напрягся.
— От Росбакалеи.
— Обе были в шубах?
— Только одна.
«Произошла ошибка, — подумал Денисов. — Но по чьей вине? Гилима? Мучника? Моей?»
— Вы можете сказать, что все-таки случилось? — Мучник нервничал. — Ко мне имеет отношение?
— Я занимаюсь несчастным случаем, — сказал Денисов. — Когда вы находились на стоянке, мимо проходила компания…
— Я это уже слышал. Мне ничего не известно.
— Много людей находилось кроме вас на стоянке?
— Кажется, нет. Не помню.
— Такси подъезжали часто?
— Редко. Пришлось долго ждать. Это помню. Все? — спросил он нетерпеливо.
— Мне придется взять телефон хотя бы одной из женщин, которых вы провожали, чтобы проверить вашу память.
Настроение Мучника окончательно испортилось. Он сходил в другую комнату, вернулся с телефонной книгой:
— Записывайте… Фамилию не знаю. Спросите Милу.
Денисов догадался, что с этой минуты, он, возможно, вступает на территорию соседней организации, занимающейся борьбой с расхищениями на складах и базах, поспешил дать задний ход.
— Жаль, что вы не обратили внимания тогда на ту компанию. С вашей помощью я надеялся раскрыть преступление, — сказал Денисов, собираясь откланяться.
— И что? — Мучник проводил его до двери. — Не получилось? — на время он совсем успокоился.
— К сожалению.
— Бывает, — в голосе слышалось скорее удовлетворение.
«Казалось бы, какое мне дело — у соседа умерла корова, — вспомнил Денисов анекдот. — А все-таки приятно!..»
Прощаясь, Мучник равнодушно пожелал успехов, инспектор ответствовал тем же.
Денисов спустился во двор. Пока он находился в квартире, на улице потеплело. Он расстегнул куртку, сунул руки в карманы. Недалеко от дома, впереди, виднелся телефон-автомат, инспектор направился к нему.
«Потерял я время зря, проверяя версию об эрдельтерьере? — подумал он. — Или, наоборот, преуспел?»
Из-за угла неожиданно показался лохматый крупный пес с рыжими подпалинами и черной курчавой спиной.
Позади, держа собаку на поводке, шел школьник. Он, видимо, только вернулся из школы и как был в форме, не переодеваясь, выскочил на несколько минут, чтобы вывести собаку.
«Еще эрдель, — подумал Денисов, — в этом же районе!»
Он сделал шаг навстречу.
— Извините, — еще Кристинин советовал когда-то ему: «Если хочешь добиться успеха у детей, будь с ними отменно вежлив!» — Как поживает мужчина, который с ним обычно выходил? Как его дела? Мы раньше вместе гуляли…
— Мужчина? — мальчик покачал головой. — Вы ошиблись. С Арчи-Данаем могут гулять только я и мама. И иногда бабушка.
Извинившись снова, Денисов прямо направился к телефонной будке, позвонил к себе, на вокзал. Номер оказался свободным.
— Дежурный по отделу… — последовала всегда строго определенная, свойственная Антону пауза, после которой Сабодаш называл себя.
Денисов опередил его:
— Антон!
Дежурный обрадовался:
— Тебе звонили из Расторгуева. Из линейного пункта.
— Мне? — с Расторгуевом его вроде ничего сейчас не связывало.
— Да, — Антон кому-то ответил, снова заговорил в трубку: — Они изъяли у кого-то перстень, похожий на тот, что был у Белогорловой. Я звонил ее сестре. Гладилина уже выехала для опознания.
— В линпункт?
— Да.
— Я тоже еду, — Денисов сразу заспешил. — Позвони, чтобы без меня ничего не решали. А что за человек, у которого изъяли перстень? Как он попал в милицию?
— Тот человек? — переспросил Антон. — А он там живет. Все просто: доставили пьяным с привокзальной площади, стали оформлять… И вдруг перстень!
Маленький кирпичный домик, стоявший над платформой, Денисов хорошо знал: когда-то ему приходилось здесь дежурить. С тех пор вокзал не перестраивали, только подкрашивали. Таким видел его Денисов и в детстве: маленький, белый, словно только что отреставрированный. За время, что Денисов здесь не был, появился разве лишь желтый ящик для карточек «Спортлото», висевший снаружи у двери.
В линпункте Денисова уже ждали, здесь распоряжался начальник его — размашистый, с бугристым, всегда словно сонным лицом младший лейтенант.
— Можно предъявлять на опознание? — спросил он у Денисова, обмениваясь с ним тяжелым долгим рукопожатием. — Понятые на месте.
— Приступайте, — Денисов кивнул.
Младший лейтенант достал из сейфа чистый бланк протокола и несколько приготовленных заранее колец, положил на стол.
Понятые — уборщица станции и киоскер соседнего киоска — заволновались.
Денисов понял: их кольца находились в числе предъявленных, теперь они боялись, что произойдет ошибка.
— Предупреждаю об ответственности… — младший лейтенант придвинул бланк протокола Гладилиной, сидевшей у стола.
Она расписалась, бросила взгляд на выложенные в ряд и поименованные в протоколе «изделия из желтого металла».
— Вот оно! — Гладилина сразу выбрала одно из колец, поднесла к свету.
На бриллиантовой крошке, вкрапленной в поверхность, вспыхнули яркие лучики. Крохотные бриллианты располагались в виде эллипса.
— Это ее кольцо, Лени, — она обернулась к Денисову. — «Рыба». Я говорила о ней в ту ночь. Помните?
— Хотите сказать что оно похоже на то, что носила ваша сестра, уточнил начальник линпункта, принимаясь за протокол.
— Не похоже, а именно ее!
— Как вы можете утверждать?
— Царапина! Видите? — Гладилина показала. — Сбоку.
Денисов пригляделся: нужно было быть весьма внимательным, чтобы обнаружить едва заметный соскоб.
Понятые с облегчением вздохнули.
Младший лейтенант хмыкнул, но все же дописал протокол, дал всем подписать.
Пока он возился с протоколом, прошло несколько поездов, каждый раз маленькое кирпичное здание наполнялось гулкой дрожью. Потом он убрал кольцо и протокол в сейф:
— Пока останется здесь.
— Вы мне не отдадите? — спросила Гладилина.
— Надо послушать, что скажет человек, у которого мы его изъяли. Ваша сестра могла кольцо продать, подарить…
— Она бы этого не сделала!
— Неизвестно, — младший лейтенант отвел ее довод. — И вообще: все ли мы знаем даже о наших самых близких…
Денисову послышался намек на обстоятельства несчастного случая с библиотекаршей.
— Не беспокойтесь, кольцо будет в сохранности.
Денисов вышел проводить Гладилину на платформу.
— Мы сегодня звонили в реанимацию, — сказала она. — Предупредили: все медленно идет к концу. А что говорят вам?
— Примерно то же. Кажется, что у них нет других слов. Что нового у вас?
Он не стал спрашивать ее о муже, о противоречиях в его объяснениях, но Гладилина сама сказала:
— Мой сегодня заедет к вам. Хочет все объяснить. А то не вяжутся у него концы с концами.
— Вам он объяснил?
Она покачала головой:
— Зачем? У нас все на доверии. Он приедет и объяснит.
— У Леониды Сергеевны в библиотеке стояла хрустальная ваза, — сказал Денисов. Она перебила его:
— Цела?
— Да.
— Видимо, это она маме купила. На семидесятилетие. Мы обсуждали, близкие, решили, что купим от всех…
— Когда у нее день рождения?
— Скоро, в конце месяца.
На кривой, за поселком, послышался частый стук электрички, обычно он на несколько минут предшествовал появлению поезда. На табло, под светофором, вспыхнула двойка — электричке открыли второй путь.
— До свиданья, — Денисов повернул к линпункту.
Начальник линпункта уже ждал его у входа:
— Мужика этого я знаю.
Денисов понял, что он говорит о человеке, у которого изъяли перстень.
— Паленов. Он здесь недалеко живет. Пить ему нельзя из-за контузии.
— Но пьет.
— Дочь выдал замуж, — младший лейтенант провел рукой по бледному, словно из плохо пропеченного теста, лицу. Несмотря на свое скромное звание, он был уже в годах, более десятка лет прослужил старшиной. — Видно, и купил для нее.
— Где он пил? — спросил Денисов. — Известно?
— В новом пивном баре. Сейчас пройдем туда.
Через привокзальную площадь, мимо рынка они прошли в новый пивной зал.
Пива здесь не было. За высокими столиками несколько человек пили холодный лимонад. В помещении стояла больничная тишина и так же по-больничному позвякивало стекло о стекло.
— Сейчас…
Младший лейтенант отошел от Денисова, шепотом, накоротке перекинулся с продавцом, лениво перетиравшим тряпкой пыльные бутылки коньяка на витрине.
Потом он поманил Денисова к выходу:
— С Паленовым были Роман Леонтьевич и еще один. Того продавец видел впервые: «Деловой, — говорит, — не чета этой пьяни».
— А Роман Леонтьевич… Это, видимо, завсегдатай?
— Этот где-нибудь поблизости… — сказал начальник линпункта. — Да вон он! Легок на помине.
У забора мужчина невысокого роста, в коротком осеннем пальто, в кепке, закупоривал бутылку. Было видно, что он успел основательно подкрепиться.
Сбоку на картонной коробке из-под «Рома Негро» лежала немудреная закуска.
— Роман Леонтьевич… — окликнул младший лейтенант.
Тот сунул бутылку во внутренний карман, обернулся.
— Что за мужчина заходил с тобой и с Паленовым в пивной зал? — спросил начальник линпункта.
— Так это утром!
— Утром. Кто он? Откуда?
— Да разве всех упомнишь…
— Какой из себя? Обрисуй. Может, я знаю.
— В резиновых сапогах. «Ни с чем пирожок». Я и не запомнил. Они вдвоем ушли, с Паленовым. Теперь я здесь… — он показал на ящик из-под «Рома Негро». — А Паленов в милиции побывал.
— Раньше вы видели того — в резиновых сапогах? — спросил Денисов.
— Вроде встречал, — он покачал головой.
— Никогда ничего не случалось, — посетовал начальник линпункта, — а тут…
Они прошли несколько домов, свернули на ближайшую улицу. Впереди, за пустырем, показался фундамент давно оставленного дома. Свалка битого кирпича. Напротив синела обнесенная новым штакетником аккуратная дачка с белыми наличниками окон и терраской.
— Сюда, — младший лейтенант свернул в калитку.
Мимо парников они подошли к терраске, поднялись на крыльцо. Изнутри кто-то невидимый за дверью тотчас отбросил крючок, хлопнул в сенях.
— Можно? Теть Рая! — окликнул начальник линпункта.
Никто не ответил.
Младший лейтенант открыл дверь. Они прошли терраску, вошли в комнату, отделенную дощатой перегородкой от остального помещения. Комната была пуста, только на диване у окна спал человек.
— Паленов… — позвал начальник линпункта. — Спишь?
— Хватит ему спать! Выспался… — послышался за перегородкой суровый женский голос. Безусловно, это была «Теть Рая».
Жена, а может, теща Паленова, очевидно, следила за каждым их шагом, едва они появились в проулке.
— А?.. — Паленов сбросил одеяло, сел. На нем был полосатый нижний гарнитур. — Ко мне? — он сразу узнал начальника линпункта.
— Оделся бы сначала… — раздался из-за перегородки тот же голос.
— Минуту! — Паленов соскочил с дивана, натянул брюки, свитер, сунул ноги в тапочки. — Теперь все в порядке…
Он, видимо, пил уже несколько дней, не брился, лицо казалось желтым, а в общем, был подтянутым, без живота, с копной хотя и седых, но не редевших на макушке волос.
— Мы насчет перстня, — сказал младший лейтенант. — Как он попал к вам?
Паленов забеспокоился.
— Купил. А что?
— Дорого?
За перегородкой скрипнула половица, потом снова воцарилась прежняя напряженная тишина.
Паленов шепотом назвал цену.
— Продавца знаете?
— Средних лет, неприметный такой… В резиновых сапогах.
— Он сам предложил кольцо?
— «Берите, — говорит, — вещь уникальная!» Да я и сам увидел! — разбираюсь. Мы тут свадьбу недавно сыграли. Наверное, знаете. Дочь выдал. Ну, вот.
— На кольцо есть заявка, — сказал младший лейтенант. — Оно украдено. Если не найдете продавца…
— А мне сказал, что знаешь продавца! — с отвращением произнесла «Теть Рая» из-за перегородки.
— Роман Леонтьевич видел его у нас в Расторгуеве… — Паленов повысил голос. — На Павловской вроде.
— Будем искать, — пообещал Денисову младший лейтенант, когда они вышли на улицу. — Паленова я знаю, он мужик серьезный. Дочь у него от первого брака, хозяйка не очень жалует. Вот он и перестарался. Вы в Москву? — спросил он, заметив, что Денисов посмотрел на часы.
— Да. Только предварительно позвоню.
— Я сразу сообщу, если что, — пообещал начальник линейного пункта.
Денисова он знал давно, и ему нравилось, как тот работает.
В электричке и потом в метро, по пути на «Автозаводскую», Денисов листал свой блокнот с записями.
Из запланированных им первоначально мероприятий оставались такие, как «установление Близнецов, Тучного, взятие объяснений от лиц, прибывших первыми на место несчастного случая, — Малахов, Дернов».
Тучного скоро можно было вычеркивать. К Малахову Денисов собирался заехать тоже сегодня, сразу после профессионально-технического училища, обоим очевидцам он в последнюю минуту позвонил из линейного пункта милиции в Расторгуеве.
Остался неопрошенным Дернов, который по какой-то причине не явился по повестке, но особых надежд на его опрос возлагать не приходилось: человек в вязаной шапочке и спортивной куртке находился на платформе и прибежал к месту происшествия едва ли не после Денисова.
На всякий случай Денисов записал: «Послать Ниязова на квартиру с повесткой…»
Существовали еще двойняшки, которых он видел, стоя у рефрижераторного поезда, они тоже могли видеть Белогорлову на тропинке или у машины. Но и с этими двумя дело обстояло непросто. Ниязов — младший инспектор, разыскивавший Близнецов, — уже несколько раз встречал электрички, прибывавшие в начале девятого часа. Близнецов на тропинке, ведущей к домам, не встретил ни разу.
«Повторить…» Пряча блокнот, он встретился с насмешливым взглядом скучающей девицы, сидевшей напротив: «Деловой!»
На «Автозаводской» из всего вагона выходили они двое. Денисов чуть поотстал, пропуская ее, зато на эскалаторе сразу наверстал упущенные секунды. Через несколько минут он уже был в профессионально-техническом училище.
Тучный, с кроткими печальными глазами, преподаватель машинописи стоял в окружении учениц. При появлении инспектора девушки сразу же отошли.
— Денисов. Я звонил вам.
— Гектор Иванович. Рад познакомиться, — он грустно посмотрел на Денисова.
Они поднялись на второй этаж, в кабинет с портативными машинками на столах.
— Чем могу быть полезен?
Он сел за преподавательский стол, усадил Денисова напротив, за машинку.
Пока Денисов объяснял цель визита, Гектор Иванович часто коротко кивал, многочисленные его подбородки мягко покачивались.
— Все верно, — сказал он наконец. — Я шел с коллегой, он живет по другую сторону полотна. По вторникам мы встречаемся у метро — обоим к первому часу…
В класс заглядывали ученицы.
В том, что хрупким, тоненьким девушкам преподавал машинопись грузный, неповоротливый мужчина с кроткими глазами, было что-то трогательное, но Денисов ушел от этой мысли.
— Пожалуйста, расскажите подробнее, — попросил он.
— На путях стоял рефрижераторный поезд… Я не знал, что делать. Вернуться? Это еще полчаса.
— Решили пройти под вагоном?
— Не спрашивайте! Еле отдышался… Мотор мой… — он показал на грудь, — совсем не приспособлен.
— Кто-то встретился по пути?
— Увы! Не помню.
— Ни одного человека?
— Нет, — он развел руками.
Он не видел ни Денисова, ни Близнецов, которые его должны были обогнать, ни Белогорлову.
— Вы проходили мимо «Запорожца», — напомнил еще Денисов. — Вспоминаете?
— «Запорожец» помню. У моего сына «Запорожец», я не могу в нем ездить. Слишком велик. Машину я видел. В ней ехал мужчина.
— Может, мы говорим о разных машинах?
— «Запорожец» стоял у крайнего дома, — Гектор Иванович достал платок, вытер вспотевшее лицо. — Потом он проехал мимо меня. Я обратил внимание.
Денисов заинтересовался:
— Водителя вспомните?
— Нет, — он поморщился.
— Но мужчина?
— Это точно. И он был в очках.
Прозвенел звонок. Кабинет начал наполняться будущими секретарями-машинистками. Денисов и Гектор Иванович вышли в коридор.
— Не ошиблись? — спросил Денисов.
— Я обратил внимание! А вот лица не помню.
Снова прозвенел звонок, преподаватель тронул Денисова за локоть:
— У меня открытый урок. Извините.
Выйдя из метро, Денисов вдоль трамвайных путей быстро пошел в сторону моста. Пешком было быстрее.
Другой очевидец несчастного случая, Малахов, работал в научно-исследовательском институте недалеко от метро.
Улица была узкая, шумная. На углу, далеко в сторону занося прицеп, задерживая трамвайное движение, сдавал назад, во двор магазина, огромный фургон. Водитель трамвая, молодая женщина, не спеша шла к стрелке, небрежно волоча по мостовой обернутый вверху перчаткой короткий звонкий ломик.
«В реальной жизни каждую минуту происходят реальные события, имеющие реальные последствия, — заметил Денисов, стараясь думать о себе в третьем лице. — Только инспектор, занимающийся несчастным случаем с библиотекаршей, вроде как заполняет пустые клеточки кроссворда, и ничего от этого не происходит».
Войдя в НИИ, Денисов снизу, от вахтера, позвонил Малахову:
— Я здесь, в институте.
— Дайте, пожалуйста, трубочку вахтеру, — попросил Малахов.
Он что-то сказал вахтеру, после чего тот показал Денисову рукой на лифт:
— 716, седьмой этаж…
В лифте Денисов поднимался не один. Кто-то из попутчиков присутствовал при его коротком разговоре с вахтером; выйдя из лифта на седьмом этаже, Денисов услышал сзади:
— Направо, вторая дверь.
Он постучал, потом приоткрыл дверь.
— Прошу. Проходите, усаживайтесь…
Было нелегко узнать в предупредительном, с начальственными манерами мужчине растерянного человека в намокшей шапке с опущенными наушниками, который лишь чудом не попал сам под колеса рефрижераторного поезда.
— Я должен получить объяснение, — сказал Денисов, усаживаясь за приставной столик и доставая чистый бланк протокола. — Как, по-вашему, все обстояло в тот вечер?
Малахов симметрично отставил локти по обе стороны опущенного в ладони подбородка.
— Начнем с того, что мой приятель, тоже завлабораторией, в тот вечер попросил моей помощи… — он внимательно-оценивающе посмотрел на Денисова. — В ремонте квартиры. Мы с ним все делали сами. Я тоже недавно квартиру получил. Побелка, циклевка… — Малахов не стал уточнять. — Короче, в тот день, поработав, мы немного посидели за столом… Потом я поехал домой.
— Вы ехали со стороны Москвы?
— Да, из Нижних Котлов.
— В последнем вагоне?
— В последнем. Мне только пути перейти — и я дома. Мы привыкли тут ходить. Тропинка вела под рефрижератор, — он встал из-за стола. — Теперь представьте, что это вагон, — он показал на приставной столик. — Я подошел, нагнулся. Вдруг — вагоны дернуло! Покатило.
— Быстро?
— Не очень. Как обычно…. Я сразу отпрянул! Стою — жду. Вагона три прошло, вижу — женщина! Из-под вагона! Я растерялся, закричал! Что — и сам не знаю! Бегу к платформе. Кричу!
— Уточните, что вы увидели вначале? Спину, лицо женщины?
— Сумку! Она выпала между колес на шпалы. Потом показалась женщина.
— Вы уверены?
— Совершенно.
«Странно», — подумал Денисов. Он хорошо помнил, что сумка лежала в стороне. Так было указано и в протоколе осмотра места происшествия.
— А потом? — спросил он. — Когда женщине оказывали помощь, вы видели снова сумку?
— Не обратил внимания.
Денисов достал блокнот, быстро набросал схему.
— Сумка лежала здесь, в десяти метрах от пострадавшей, в направлении, противоположном движению поезда.
Малахов удивился:
— Не понимаю… Но сумка действительно красного цвета?
— Красного.
— Видите! Значит, я видел ее!
Денисов помолчал.
— Когда вы побежали за «скорой», рядом с женщиной никого не оставалось?
— Кажется, нет. Не помню. Сзади тянулись люди.
— А навстречу? Когда поезд, затормозил? С другой стороны пути?
— Не знаю. Я тогда ничего вокруг не видел!
Таксист приехал поздно. Денисов собирался еще в пансионат — не успел. В соседнем кабинете обсуждали пропажу вещей в автоматической камере хранения: подобрали шифр или дверца была оставлена открытой?
Сложись иначе обстоятельства — Денисов был бы сейчас со всеми.
Гладилин сел на тот же стул — у двери, помял в руке шапку.
— Я был недалеко от платформы Коломенское в тот вечер… — он сделал свое признание тусклым, невыразительным голосом. — Леонида просила меня подъехать…
Денисов понял, что сразу продвинулся вперед.
— Но я ее не встретил.
— Почему вы только сегодня решили это сообщить?
— Вы все равно знаете. Начальник колонны разговаривал с Азизбаевым.
— А если бы не знал?
— Какое это имеет отношение? Только бросает тень… — он не договорил. — Она-то попала под поезд!
— Когда вы договорились встретиться?
Гладилин заговорил тем же бесцветным голосом:
— Леня предупредила за день: «В 19.00 будь на Варшавке, восемьдесят один, рядом с домом, который ремонтируют. Предварительно позвони в пять. Я предупрежу, если что-то изменится».
— Ваша жена знала об этом? — спросил Денисов.
— А зачем? — Гладилин пожал плечами.
— Как Белогорлова все объяснила?
— Сказала: «Потом расскажу…»
— Такие встречи бывали и раньше?
— Бывает, что-нибудь надо передать. Может, теща посылала внуку…
— О чем вы подумали в этот раз?
— Дом, ремонт… — он вздохнул. — Об эмульсионной краске или белилах. Я говорил ей… Кроме того, я знал, что она купила облицовочную плитку.
— Дальше.
— Позвонил без пяти пять. Телефон был занят. Еще позвонил. Опять занят. Потом никто не ответил, — в каждом слове его чувствовалась неспешная основательность, так же, должно быть, без напора двигалась по его жилам густая, вязкая кровь.
— Потом?
— Решил все-таки съездить.
— Ждали долго?
— Двадцать минут. У нас уговор: дольше не ждать. Тут как раз клиент подвернулся, опаздывал в Домодедово: «Помогите, безвыходное положение!»
— Пока вы стояли, никто не входил в здание?
— В ремонтирующееся? Я, честно говоря, не следил.
— «Запорожец» тоже не видели?
— Нет, — Гладилин достал расческу, взъерошил ворс на шапке. — Остальное вы знаете.
Остальное Денисов действительно знал или думал, что знает.
Он подошел к окну. Крыша старого здания, которая находилась все время перед глазами Гладилина, была продолжением смешения стилей, характерного для всего вокзала: сложенные под острым углом плоскости соединялись в середине, у огромного, на манер карточного домика шатра, господствовавшего над фасадом.
— Вы москвич?
— Город Чехов… — Гладилин поднял голову. — Слышали?
— Да. Воспитывались с отцом?
— Только мать.
— Братья, сестры?
— Не было, — поняв, что инспектора интересует он сам, Гладилин добавил: — После восьмого класса пошел на работу. В дистанцию пути, на транспорт. Учился. Потом армия. Вернулся в ту же дистанцию.
— А жена?
— Она работала там же, — теперь он был чуть понятнее.
— А клиент? — спросил Денисов. — Как он выглядел?
— Пожилой, в полушубке.
Таксист назвал те же приметы, что и старичок, с которым Денисов познакомился во дворе ремонтирующегося здания.
«Тот тоже говорил о такси…»
— По-вашему, — спросил Денисов, — у Леониды могли быть враги?
— Враги? — Гладилин удивился.
— Нет, по-моему.
— Никто не мог ей мстить? Муж, например?
— Олег? — Гладилин покачал головой. — Нет… И зачем? — в свою очередь, Денисов тоже стал понятнее таксисту, потому он спросил: — Вы ее не представляете?
— Нет.
— Вы не были у нее дома, — сказал Гладилин. — Вы съездите. Хотите, я сейчас отвезу? Это недолго…
Рядом с тахтой в комнате Белогорловой стоял старенький телевизор, на стене висело несколько книжных полок. Денисов прошел по ним взглядом: классика, «Школьная библиотека». Ни одна из книг не перекликалась тематически с той мудреной, которую Белогорлова брала у Щасной, — «Поэзия и проза Древнего Востока».
«Здесь библиотека молодого человека, который начал собирать книги сам, не получив от родителей ни полных собраний сочинений, ни Большой советской энциклопедии…» — подумал Денисов.
Вокруг было изобилие недорогих ширпотребовских безделушек, разномастных дорожек. В маленькой комнате спала дочь Белогорловой, эта комната была самой уютной. В центральной — висели всюду большие, увеличенные фотографии, перекочевавшие из деревенского дома, здесь жила мать Белогорловой.
— У вас есть ее портрет? — спросил Денисов.
Мать Белогорловой достала альбом с фотографиями, открыла наугад.
— Это старшая… Когда на путях работала. Это сын. Сейчас в армии служит. Вот это Леня в желудочном санатории.
С фотографии смотрело бесцветное, плоское лицо, на котором нельзя было прочитать ничего, кроме страха перед объективом.
— Улыбка у нее хорошая, — сказала старуха. Глаза ее были по-прежнему сухи. — Это она на соревнованиях…
В конце альбома россыпью лежали грамоты, справки.
Старуха гуртом выложила их на стол:
— Во сколь заслужила!..
Среди документов лежало несколько исписанных карандашом блокнотных страничек, Денисов поднял их.
— Разрешите полюбопытствовать? — он уже узнал почерк: правосторонний, левоокружной, хорошо выработанный.
— Нехай, — старуха махнула рукой.
Записи и здесь были оборваны, не связаны одна с другой — писавший заносил их по отдельности в блокнот, потом освобождался от ненужных страниц.
«…Ничего не понимаю. Как все случилось? Как жалко всех нас. Проданы билеты, зрители ждут. Надо набраться сил, играть финальную сцену…»
Денисов посмотрел на старуху:
— Леонида Сергеевна с кем-нибудь переписывалась?
— Ни с кем… — она смахнула со скатерти. — Что хоть они пишут там?
Денисов прочитал вслух:
— «…Почему РР не подошел к ней? Они бывали так нежны друг с другом. Накануне она сказала: «Отпусти его, и он сам найдет дорогу…» Во всем ищу тайный смысл, знамение. Даже когда автобусы выстраиваются в ряд, открывают одновременно двери и сотни людей словно по огромной сцене идут к рампе. Финал, Я шепчу: «Вяжите меня, я убийца!»
Было поздно, когда Денисов вернулся в отдел. В дежурке, кроме Антона, никого не было.
— Мне не звонили? — спросил он у Сабодаша.
— Только Лина.
— Все нормально?
— Думаю, да. Иначе она сказала бы. Устал? — Антон поднялся из кресла.
— Садись за пульт. Будешь звонить?
— Два звонка.
Он достал блокнот, набрал номер. Трубку на другом конце провода сняли сразу. У телефона была женщина.
— Алле! — тон был выжидательный.
Денисов представился:
— Добрый вечер. Ваш телефон дал мне Мучник.
— Завбазой? — женщина встревожилась. — У него что — ревизия?
У Денисова снова возникло чувство, что он невольно может смешать карты кому-то из своих коллег, но выбора не было:
— Я из транспортной милиции. Может, вы обратили внимание. Совсем другое дело… — он коротко изложил свою легенду: компания молодых подвыпивших людей, несчастный случай.
Это ее успокоило.
— Я проверяю дату. Вспомните, какого числа в феврале вы были у Мучника? Девятнадцатого, двадцатого, двадцать первого?
— Минуту… — недовольно сказала женщина.
Слышимость была хорошей, в течение разговора до Денисова несколько раз доносились приглушенные голоса, негромкое звяканье рюмок.
— Девятнадцатого… — раздалось наконец в трубке. — Перед снятием остатков! Все? — нетерпеливо спросила женщина.
Она первой положила трубку.
— Проясняется? — спросил Антон.
— Не очень.
«Выходит, Гилим видел на остановке такси не Мучника с Лэстером-Вэлтом, — подумал Денисов, — кого-то другого. И другого эрдельтерьера».
Теперь, когда Лэстер-Вэлт отпал, он мог вплотную заняться анализом записок неизвестного адресанта Белогорловой, которых у него накопилось изрядное количество.
Он показал Антону две последние.
— «Вяжите меня, я убийца!» — прочитал Сабодаш. — Чего же тебе еще надо? Тут все сказано.
— А что ты скажешь насчет этого? — Денисов развернул вторую записку. — «…Во всем ищу какое-то знамение…» Нет! Вот: «Почему РР не подошел к ней? Они бывали так нежны друг с другом…» — он прочитал отрывок дважды. — Любопытные инициалы. Заметил, Антон?
— Почему? — автоматически возразил Сабодаш. Но через минуту должен был согласиться: — Действительно. Роман Романович? Ромуальд? Рем?
Пока Антон ломал голову над загадочными инициалами, Денисов позвонил домой. Телефон был занят, Денисов посмотрел на часы: в это время, освободившись от дел, Лина и теща подолгу обсуждали события прошедшего дня.
Денисов заглянул в черновую книгу дежурного. Большинство записей было посвящено задержанным рецидивистам: уточнить приметы, прислать дополнительное количество фотоснимков для опознания.
— Если бы не несчастный случай, — Антон по-своему истолковал его интерес, — ты бы сейчас занимался ими!
— Дело не в этом. Они ведь ехали мимо Коломенского… Если бы Белогорлова не попала под поезд, она могла оказаться с ними в одной электричке. Даже в одном вагоне!
— С «Малаем» и «Федором»? В одной компании?
Денисов и сам понял, что в какой-то момент мысль его неожиданно свернула в сторону, а Антон и вовсе довел ее до абсурда. Белогорлова вряд ли спешила на встречу с уголовниками. Непреложным оставалось одно: рецидивисты находились неподалеку от места, где разыгралась трагедия, и почти в то же время.
«Остальное из области домыслов…» — подумал он.
— Они не выходили из поезда в Коломенском… — Сабодаш в два счета покончил с версией. — Как ехали из Москвы, так и ехали. К тому же ушли дальше по составу от последнего вагона, в который сели инкассаторы… — помолчав, Антон заметил: — Ты все примеряешь всегда к делу, которым занимаешься. И вдруг смотришь — выгорело!
Денисов поднялся, посмотрел на часы:
— Ну, решил мой казус?
— Насчет РР? Нет.
— Подумай. Я поехал.
Но, уже идя по платформе, он понял, что не оставил загадку в дежурной комнате, взял с собой и мысленно повторяет все ту же фразу: «Почему РР не подошел к ней?»
Мысль перемещалась внутри сложного лабиринта.
Однако Денисов уже предчувствовал близость преодоления заколдованного рубежа. Установленный когда-то им самим для себя закон обязательного многогранного приложения сил продолжал действовать в полном объеме.
У центрального зала для транзитных пассажиров темнела шеренга телефонов-автоматов.
Денисов вошел в кабину, достал блокнот, набрал номер.
— Алло! — снова хорошая слышимость и женский голос. На этот раз сухой, резкий.
— Я был сегодня в клубе служебного собаководства, мы говорили об эрдельтерьере, которого я ищу. Это инспектор Денисов.
— Одну минуточку: я приглушу телевизор, — в трубке послышался собачий лай. — Моя старшая — Молли Грек — смотрит «Женитьбу Бальзаминова», а там собаки… Вы хотели о чем-то спросить?
— Да. Может ли собачья кличка состоять из двух букв?
— Почему же? Конечно… Нашли своего эрделя? — спросила женщина, подумав.
— Мне кажется, хозяева называют его РР.
— …Барменша выделяла его из всех, даже самых престижных, посетителей. Она сразу поняла, из каких он, когда за рюмку коньяка получила такую бумажку, какой другие расплачиваются за бутылку. К тому времени мы уже не раз выпивали вместе. Платил за коньяк всегда он. «Сдачи не надо!..» Вскоре мы разговаривали обо всем довольно откровенно. Сходились в одном: «Нужны деньги!..» Но разговор, который все решил, состоялся уже перед самым отъездом. Я уезжал вечером, он оставался еще до утра. Мы сидели в углу за столиком, одна стена бара была стеклянной — по ту сторону был декоративный каменный грот, по дну сухого водоема шла кошка. Я слушал своего нового знакомца и не знал, что думать… Я исхожу из того, что в этой жизни мне уже ни с кем не съесть пуда соли. И основательно я никого не узнаю. «Есть дело, — сказал он. — Большой куш. К тебе деньги придут сами — делать ничего не придется… Нужно еще примерно месяцев восемь — десять, чтобы все подготовить…» Потом я узнал, что он начал готовиться к этому еще в колонии. «Это предложение?» — «Да». — «Надо подумать», — ответил я. Следовательно, согласился. Он знал, что я соглашусь. Люди, подобные ему, зря не рискуют. Вечером я стоял один на пляже. По обе стороны белел туман, а впереди на полнеба поднималась чернота и нависала над светлым морским песком. Я решил подняться в номер, записать свои впечатления. Позади над пустым пляжем шумели деревья, на кирхе ударил колокол. О деле я тогда не думал. «Вот и кончилась легкая пансионатская жизнь, — пожалел я. — Съеден последний ужин, собраны вещи. Осталось сдать номер. Все надо делать поэтапно. Беря билет в самолет, не думать, какая погода будет в день отлета, что будет через час, через год…» А надо мной уже загоралась крыша. Я продолжал заботиться о пустяках и не думал о главном — о том, что, как говорили еще не так давно, продал свою душу дьяволу…
В регистратуре пансионата Денисов никого не застал.
Дверь в кабинет Гилима оказалась запертой. Теперь Денисову предстояло отыскать Кучинскую, но через минуту она нашла его сама.
— Ах, у нас гость! — протянула она, неожиданно появляясь за его спиной.
Она была уже не в форменном белом халате — в юбке и кофточке, с круглой янтарной брошью на груди. Черные глазки-пуговки смотрели на инспектора с любопытством.
— Ну, как ее состояние? — сразу спросила Кучинская. — Не лучше?
— Без изменения.
— Мы тут жалеем ее… — отношение к замкнутой, державшейся особняком библиотекарше на глазах у Денисова изменялось к лучшему.
«Вернись она сейчас на работу — встретили бы как общую любимицу…»
— Иван Ефимович будет? — Денисов кивнул на кабинет Гилима.
— Вряд ли. Он уехал на базу.
— Давно?
— С полчаса. Вы к нему?
— К вам тоже. Мне бы хотелось кое-что уточнить.
— Пожалуйста. Только я теперь не наверху, а в библиотеке. Директор попросил меня вернуться туда.
Они свернули в боковой коридор. Длинная цепь кактусов, на которую Денисов еще в первый приезд обратил внимание, тянулась вдоль стен до самой библиотеки. По ту сторону круглого окна, в начале коридора, были видны отдыхающие.
— Скоро у вас новый заезд? — спросил Денисов.
Этот вопрос он намеревался задать Гилиму.
— Через несколько дней.
— Этот был ничего?
— Пока никто не отличился, — Кучинская замедлила шаг. — Никого не отослали за нарушение режима и писем на предприятие никому не писали.
— Так тоже бывает?
— А как же! Иван Ефимович в эхом отношении крут. Хочешь культурно отдыхать — отдыхай!
Кучинская открыла дверь, пропустила Денисова вперед.
На пороге он остановился. За время отсутствия Белогорловой помещение в чем-то неуловимо изменилось, стало словно светлее, шире.
Поняв его удивление, Кучинская улыбнулась:
— Новые шторы. А стол я переставила ближе к окну. И убрала стеллаж. Все обращают внимание, как и вы, и не могут понять, в чем дело.
— Удачно.
Денисову стало жаль незадачливую библиотекаршу, лишенную чувства уюта.
«О ней будут вспоминать как о человеке, который чего-то не сумел, — подумал он. — Не выпросил у завхоза новую штору, не сломал старый стеллаж».
— Сейчас мы с вами выпьем кофе, — сказала Кучинская, — заодно поговорим.
Позади книжных полок оказалась розетка, Кучинская налила в турку воды из чайника, включила кипятильник.
— О чем вы хотели спросить? Садитесь, пожалуйста.
Денисов сел за журнальный столик, поправил разбросанные по столешнице тростниковые салфетки. «В прошлый раз их не было. Должно быть, Кучинская принесла из дому…»
— В этом году вы встретили Леониду Сергеевну в Калининграде, — начал он.
— В феврале.
— Точно не помните?
— Шестого или седьмого. Мы с мамой возвращались к ее брату в Междуречье.
— В Калининградскую область?
— Да. Там, знаете, много маленьких приятных поселков с поэтичными названиями. Подгорное, Заовражное… Междуречье один из них. В нем, между прочим, установлен памятник в честь двухсотлетия битвы при Гросс-Егерсдорфе, где отличились русские войска.
Денисов тактично ни разу не прервал. Словно догадавшись, что у него мало времени, Кучинская перешла непосредственно к встрече с библиотекаршей:
— У дяди своя машина. Из Междуречья он отвез нас в Калининград… — Кучинская достала из стола чашки, сахарницу, банку кофе «Максвелл». — Мы приехали днем, часов примерно в одиннадцать. Подъехали к гостинице, вижу знакомый «Запорожец»!
— Рядом с гостиницей…
— «Калининград». Бывали в тех краях?
— Недолго. Когда служил, — Денисов не стал уточнять.
— Сейчас вы бы города не узнали! — она заварила кофе в чашечках. — Вы любите покрепче?
— Средний.
— А насчет сахара?
— Немного.
Она помешала ложечкой:
— Удивительный город. Огромный ботанический сад. Двадцать видов, которые вообще не встретишь в стране…
— Белогорловой не было в машине, когда вы подошли?
— Она была в гостинице, но как-то сразу вдруг появилась. Возможно, она увидела меня из вестибюля.
— Как Леонида Сергеевна объяснила свой приезд?
— В двух словах. Она ведь всегда не очень объяснялась. Туризм или экскурсия… Не помню. Мне показалось, что в тот раз она была скорее растеряна, чем обрадована.
— Почему?
— Не знаю, такое ощущение.
— Вы говорили с ней?
— Недолго. Я спросила: «Вы остановились в этой гостинице?» — «Нет, — сказала она, — у знакомых». — «Хотите перейти в гостиницу?» — «Да нет. Сегодня я уезжаю».
— Вы не договорились о встрече?
— Нет.
— По-вашему, она была одна?
— Я видела ее одну.
— В машине было что-нибудь? Не помните? Может, покупки и прочее?
— Несколько коробок, сумка. Сзади, у стекла, помню, лежала кукла. Раньше я ее в машине не видела.
— Кукла?
— Довольно оригинальная. Раскрашена в два цвета — синий и красный.
— Скоморох! — догадался Денисов.
Несколько дней кукла лежала в его кабинете в ожидании решения своей судьбы: быть приобщенной к делу в качестве вещественного доказательства или быть отринутой. Теперь участь ее была решена.
— В шутовском колпаке, — припомнила Кучинская. — Еще кофе?
— Благодарю, — с протоколом было покончено. Он показал на стол: — Бумаги Белогорловой все пересмотрели?
— Как же! Когда принимала, в присутствии комиссии… Внесли в опись каждый отчет, каждую ведомость.
— Личных вещей Белогорловой было много?
— Очень мало, — Кучинская открыла стол, из-под газеты достала конверт. — Две фотографии дочери, страховая квитанция, записка.
— Покажите, пожалуйста.
Фотографии девочки были любительские, серые, с крупно выпавшим зерном, из тех неудачных, что особо дороги родителям.
— А это страховка, — сказала Кучинская.
Денисов ее тоже внимательно рассмотрел.
— Сейчас мы составим небольшой протокол, все это я возьму с собой, — сказал он. Инспектор узнал все тот же уже знакомый размашистый почерк на записке. — А что с похищенными книгами?
— Всех горничных предупредили. Пока ничего не слышно…
Кучинская проводила его до дверей.
Денисов пошел к выходу. Записка жгла ему карман — он не стал читать ее до конца ни при Кучинской, ни в коридоре.
«Что там еще может быть?»
Внезапно, уже пройдя регистратуру, Денисов остановился. Точнее, что-то остановило его. Спеша к выходу и думая о записке, он словно мимо чего-то прошел.
Существовал лишь один известный способ воспроизведения обстоятельств происшедшего. Денисов вернулся в коридор, снова направился к регистратуре.
Благо, рядом никого не было. Все было тщетно. Осталось только ощущение чего-то верного, что пришло к нему и чем он не сумел воспользоваться.
Денисов мог лишь указать место, где это случилось.
«При выходе из коридора в вестибюль. У киоска толпились отдыхающие. Справа было круглое окно на площадку перед входом в здание, в раскрытую дверь регистратуры был виден телефонный аппарат. Регистратура была пуста. На площадке перед окном шофер — молодой парень — садился в пансионатский автобус…»
Ничего не установив, Денисов прошел вестибюль, вышел на дорогу.
Автобусная остановка была пуста. Денисов направился к ней, на ходу прочел записку.
Как и в других своих описаниях, автор был сосредоточен на узколичном.
Послание оказалось длиннее остальных — чем-то вроде эссе.
«…Я проводил своего друга до места, откуда на бугре начиналось уродливо вытянутое двадцатиподъездное здание. Он бодро топал, маленький, чуть ссутулившийся, оборачиваясь ко мне через каждые тридцать — сорок шагов, возвращаясь в свой образ и в свою жизнь, где мне не было места. Я кивал ему, пока он не свернул под арку. Он еще уходил, а у меня уже щемило сердце и слезы были совсем близко. Я оставался со своими проблемами, для которых не знал решений.
«Такой, в сущности, старый, — подумал я о себе. — Ласковый. И совсем несчастливый».
Слезы наконец пролились, словно в глазах сверкнули ясные прозрачные линзы. Сквозь них я увидел очень четкое и необыкновенно отчетливое изображение окружающего: белые дома слева и пустырь по другую сторону дороги. Все было резко: и выведенные, как по линейке, абрисы окон, и огромная, выкрашенная в два цвета труба, и крыши домов, и платформа. То, что я принимал за отблески солнца, оказалось огнями. В окнах уже зажгли свет, шел снег на краю горизонта. Несколько человек ждали на остановке автобуса. Я оставался один на один со своею судьбой, не зная — на роду ли все это мне было написано или, не довольствуясь тем, что есть, сам глупо испортил то, что у меня было…»
— Старков Олег. Муж Белогорловой… — у вошедшего было красивое, с крупными правильными чертами лицо, под одеждой угадывался классический торс. Кожаная кепка игриво сбита набок.
Он не поздоровался, только мельком оглядел Денисова, который звонил в клуб служебного собаководства.
Женщины-инструктора, которую он просил проверить аббревиатуру РР, на месте не было. Ее коллега из кабинета «Немецкие овчарки» пыталась найти причину отсутствия:
— Может, приболела? Или с собаками что-нибудь… Вы звонили домой?
— Не отвечают.
— Может, в аптеку вышла? Она ведь одна живет. Вы позвоните попозже.
Во время разговора Старков демонстративно рассматривал арочный свод кабинета, стрельчатое окно, колонну.
— Садитесь, — Денисов положил трубку, показал на стул. — Мне сказали, что вы в Москве. Вам передали, что я хотел вас видеть?
— Просто работу вашу знаю, — Старков держался заносчиво. — Все равно будете вызывать… — он вынул пачку «Столичных», подвинул ногой стул. Сел.
— Я виню машиниста с помощником: опасное место, кругом люди! Почему не убедиться в безопасности движения?
— Когда вы узнали о несчастном случае?
— На третий день.
— Случайно?
— Позвонила ее сестра… Я ведь здесь в командировке. На курсах усовершенствования.
— Понятно, — Денисов кивнул. — Вы работник военизированной охраны?
— И это известно!
— На курсах сказали, что вы уехали.
— Пока нет… — он поискал пепельницу, Денисов помог — поставил на край стола. — Положение Леониды крайне тяжелое. Врачи предупредили: счет пошел на часы… — выражение лица его не изменилось. — Уедешь — и снова приезжать! Решать с ребенком. Похороны…
— Курсы усовершенствования… — спросил Денисов. — Они, видимо, по грузовой работе?
Он представлял, чем занимаются стрелки ВОХР.
— В основном, конечно. Вопросы сохранности перевозимых грузов, — Старков охотно сменил тему. — Охрана контейнеров, рефрижераторов… Пломбы, закрутки. И свои темы, конечно.
— Оружие?
— Это уже повседневность. Материальная часть, правила применения.
— Стрельба из пистолета…
— И карабин. Мы больше недели здесь.
— Выходит, несчастный случай произошел при вас?
— Выходит. Только в тот день меня в Москве не было, — Старков вздохнул, задержал взгляд на игрушечном скоморохе, лежавшем у Денисова на сейфе.
— Уезжали домой?
— Летал в Калининград, матери было плохо.
— Вы живете вдвоем с матерью?
— Теперь да.
— А соседи?
— Соседей нет. Это на старой квартире, где мы жили с Леонидой. Там были, — красивое лицо его сразу напряглось.
«Парень ей попался отличный, — вспомнил Денисов характеристику, данную Щасной. — За ней всегда бегали самые симпатичные ребята».
— Почему вы разошлись? — спросил Денисов. — Могли бы вы мне сказать?
— Не знаю… — он улыбнулся. — Воскресенье как раз было. Двадцать четвертого августа. Как сейчас помню. Проснулся поздно: ночью дежурил. Лежу. Окно открыто. Хорошо… Котенок шторой шуршит. Леня говорит: «Завтрак в кухне, Олег». Она всегда меня полным именем. «В шкафу деньги, квитанции от прачечной. Я уезжаю». — «Куда?» — «В Москву», — Старков помрачнел. — А до этого и разговора не было о поездке. Вижу: девочка одета. Не шутит… — конец истории Старков скомкал: — Так и разошлись.
— Уехала?
— Сразу нет, конечно. Отложила на неделю — я настоял. А большего не добился. Даже ночевала у соседей.
— Но что за причина?
Старков поднял глаза к арочному своду.
— И не ругались. Она вообще не ругается. Только молчит!
— А как было накануне того дня?
— Я же говорю: ночью работал, с вечера ходили в ресторан, — Старков смял сигарету, положил в середину пепельницы. — Проводили в гостиницу ее подругу.
— Щасную?
— Знаете ее? — Старков смутился. — Да, Свету. Перед рестораном втроем были в кино. Нормальный фильм: «Синьор Робинзон». Женщина, секс. Ничего серьезного.
— Может, было письмо? Телеграмма?
— Не знаю, — в голосе Старкова не было уверенности. — Никогда не интересовался, кто ей писал и о чем. Жили дружно, — он вздохнул.
— Виделись потом? — спросил Денисов.
— Не раз. Брак не расторгнут. Никто не подает на развод. Ни она, ни я, — он снова взглянул на лежавшего на сейфе скомороха.
— Эта кукла не Белогорловой? — вскользь поинтересовался Денисов.
— Не видел. При мне не было.
— Еще вопрос: вы водите машину?
— Права имею, — упоминание о машине словно было ему неприятно.
— Говорили, что вы — профессионал.
— Был. Только очень давно… — Старков больше не смотрел на Денисова, заметно тяготился беседой. — Мы ведь с Леонидой познакомились на соревнованиях… Хорошее время было! — он невольно улыбнулся.
— Где вы остановились в Москве?
— У знакомых.
— Запишите, пожалуйста, — адрес, — Денисов подал лист чистой бумаги.
— Пожалуйста.
Старков взял со стола шариковую ручку, написал несколько слов. Денисов проследил, как на бумаге возникали угловатые, с малым числом скорописных упрощений знаки.
«Непохожи», — подумал он.
Старков положил ручку на стол, посмотрел на Денисова: он словно почувствовал, что инспектору для исследования необходимы экспериментальные образцы его почерка.
— Если понадоблюсь, здесь вам скажут, где меня можно найти.
Денисов проводил его взглядом: безукоризненно прямая спина, решительная походка, внутреннее дрожание и неразбериха.
«Письма, несомненно, писал не Старков…»
После его ухода Денисов позвонил в Расторгуево:
— Что нового?
Начальник линпункта был на месте, он докладывал обстоятельно, долго, некоторые слова повторял дважды, чтобы не было пауз в предложениях:
— Со всеми разговаривал… Со всеми. В резиновых сапогах никого не видели. Еще участковый остался. Участковый инспектор Видновского ОВД. Он сейчас в санатории…
Младший лейтенант докладывал долго, пока в углу, где находился телефон прямой связи с дежуркой, не раздался требовательный резкий зуммер.
— Все! Извини… — крикнул ему Денисов и тут же схватил трубку прямого провода: — Слушаю!
— Денисов? — привычно удостоверился помощник дежурного, потом сказал кому-то третьему: — Соединяю. Говорите.
Третьим могла быть женщина-инструктор клуба служебного собаководства у Денисова екнуло сердце.
— Алло!
Звонил младший инспектор:
— Я был у свидетеля, который не являлся по повестке, — сказал Ниязов. — Взял объяснение.
— У Дернова? — спросил Денисов. — Что он?
— Говорит, что ему ничего не известно.
— Как ничего?
— «Не видел», «не знаю».
— Многого он действительно не мог видеть: пришел на место происшествия почти одновременно со мной.
— Дернов сказал, что он вообще там не был.
— Любопытно! — Денисов заинтересовался. — Какой он из себя? Высокий? Лицо словно чуть продавленное у переносья…
— Высокий, — подумав, сказал Ниязов.
— Очень странно. А какое у тебя впечатление?
Ниязов снова подумал:
— Мне показалось, что он говорит правду.
— Тогда выходит, я ошибаюсь? Хорошо! — он принял решение: — Вызови его ко мне повесткой.
Младший инспектор вздохнул.
— А что близнецы?
— Как сквозь землю провалились… — Ниязов считался из невезучих, Денисов это знал. — Каждый день дежурю на платформе с двадцати до двадцати двух. И безрезультатно!
— Они очень нужны, Миша, — напомнил Денисов.
— Я все делаю.
— Я знаю. Есть и еще поручение: двадцатиподъездный дом… — Денисов достал письмо-эссе, которое он привез из библиотеки. — Запиши, — он продиктовал: — Недалеко от железнодорожной платформы и автобусной остановки. По другую сторону пустырь…
Ему пришла в голову смелая мысль: подвергнуть эссе не только смысловому исследованию, но и топографическому.
— Все понял?
Вслед за Ниязовым позвонила Лина; все последние дни они встречались и разговаривали урывками.
— Я нашла, откуда были те строчки из стихотворения, — сказала жена.
— Не понял!
— Я была в библиотеке, — терпеливо объяснила она. — И нашла то стихотворение Андрея Вознесенского. Тебе это по-прежнему важно?
— Очень, — он достал блокнот. — Спасибо. Записываю.
— У вас в записке две строчки: «…прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно…» А вот весь текст: «Вы прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно, — как лошадь ее пристрелите. Не выжить. Не надо обмана…» Жестоко, правда? — спросила Лина.
Снова звонок:
— Товарищ инспектор!.. — в первую секунду незнакомый взыскательный тон его насторожил. — Звонят из клуба служебного собаководства. Разыскали вашего PP. Слышите? Прекрасный экземпляр… — голос в трубке потеплел: женщина-инструктор искренне радовалась за Денисова. — Чудесная родословная: Дельфи Ф. Ойленхорст, Флинт… Сплошная элита!
Денисов сидел, держа трубку перед собой. Было хорошо слышно. Инструктор торжествовала:
— Курс общей дрессировки второй степени! Караульно-защитная служба первой. Третье место в Люблинском филиале прошлой весной. Все утро убила, но не жалею!
«Как получается? — думал Денисов. — Чистая гипотеза… Вывод, сделанный из двух посылок: местоположение владельца с собакой и женщины, садившейся в такси…» Он все еще не верил в удачу.
— Крупный пес? — спросил он невпопад.
— В пределах стандартов… Прекрасная растянутость. Собака отличная по всем статям.
— Как ее кличка? — он все еще ходил вокруг главного.
— Полное имя Реррикер Ф. Штаатс-Фертрагг. Но пес зарегистрирован не вблизи метро «Варшавская»!
— А где?
— Басманная, двенадцать.
— Это же другой конец Москвы!
— Я объясню. У них еще однокомнатная квартира в районе Булатниковской. Хозяин проживает там, а семья на Басманной. Собака привыкает к одному месту, потом едет в другое… — инструктор говорила что-то жалостливое. — Вы можете прочитать выдержку из письма?
Денисов достал блокнот, прочитал:
— «Бедный пес! Сердце его, должно быть, разрывалось… Он даже не подошел к хозяйке!»
Денисов наконец решился:
— Как фамилия владельца?
— Шерп. Шерп Игорь Николаевич. Работал адвокатом… Сейчас я разговаривала с его женой.
— Вы знакомы?
— Несколько лет назад я готовила их собаку к выставке.
— Вы сказали — «работал адвокатом»…
— Он ушел из консультации. Вот телефон…
Судя по АТС, абонент жил в районе места происшествия: первые цифры были 110.
— Но сейчас его нет в Москве. Он уехал.
— Давно?
— Несколько дней назад.
— В связи с чем? Куда?
— Жена не сказала. Я поняла, какие-то неприятности. Пришлось экстренно ехать, — она о чем-то знала или догадывалась. Пыталась охарактеризовать проблему в целом. — Все сложно… Когда дети уже выросли, центр тяжести перемещается на взаимоотношения. Происходит перепроверка взаимного уважения, чувств…
Через несколько минут Денисов навел первые оправки: «Шерп Игорь Николаевич, пятидесяти пяти лет, уроженец Куйбышева, адвокат юридической консультации, уволен полгода назад по собственному желанию…»
Из картотеки МУРа сообщили:
— Не привлекался. Не состоял. Не значится.
Перед тем как выехать по месту жительства адвоката, Денисов позвонил в юридическую консультацию, но заведующего на месте не оказалось.
— Фесин? — переспросила секретарь. — Занят в процессе. Будет в конце дня.
Бахметьев тоже отсутствовал.
Денисов собрал бумаги, надел куртку. Оглядев кабинет, перед тем как закрыть, пожелал себе:
— Удачи, инспектор.
Дом был из обжитых, со скамейками у подъездов, с садиками под окнами.
Денисов не стал интересоваться соседними домами, сразу направился в подъезд, не вызывая лифт, поднялся вверх.
Подъезд был шумный, снизу до площадки доносились неясные шорохи.
Искаженные лестничным колодцем звуки внизу казались деформированными, уродливо расплющенными.
Кроме двери Шерпа на площадку выходили еще три, Денисов выбрал соседнюю — обитую дерматином, с куском яркой циновки на полу и дверным глазком.
«Должно быть, живет несколько человек, — подумал он. — Возможно, что кто-нибудь занимается только хозяйством».
Соседкой Шерпа по лестничной клетке оказалась моложавая пенсионерка в брючном костюме, в фартучке, она сразу узнала Белогорлову по фотографии.
— Красное пальто, берет… — соседка все пристальнее вглядывалась в снимок. — Видела ее здесь… — она показала на дверь, за которой жил адвокат. — Мы еще говорили о ней с женщинами… — она не стала уточнять.
— С какими женщинами? — спросил Денисов.
— Из нашего дома. Что же мы здесь стоим… Пожалуйста. А как домой идти, он ее всегда провожал. О-о! — в кухне пахло горелым. — Машина у нее красного цвета… — она подбежала к плите, что-то поправила. — «Москвич» или «Запорожец». Не разбираюсь…
— Когда она стала бывать здесь?
— Не так давно. С месяц, наверное, после Нового года.
— А жена Шерпа?
— Она здесь не бывает.
— Интересный человек ваш сосед… — подкинул Денисов.
Она с радостью подхватила мысль:
— Что за жизнь? Муж здесь, жена там… — соседка прислушалась: в комнате работал телевизор, слышались голоса. Она плотнее закрыла дверь. — Сам готовит, белье сдает в прачечную. Собака у них… Месяц здесь живет, месяц — на другой квартире.
— Давно его нет?
— С понедельника.
«Со дня несчастного случая!» — подумал Денисов.
— После обеда последний раз его видела.
— Считаете, что с тех пор он ни разу не появился? А ночью?
— А ключи-то! Ключи от квартиры у меня.
— У вас?
— Расскажу, — она выключила плиту. — В понедельник днем звонит. Открываю. «Разрешите, — спрашивает, — ключи у вас оставлю? На время…» Лицо желтое, расстроенное. Я еще подумала: «Неприятности».
Соседка прислушалась. Голоса в комнате стали громче, там выключили телевизор. Кто-то громко протопал в туалет.
— У дочки подруги, — сказала женщина, — девичник. Они — там, я — у плиты. Вот так.
— Никто с тех пор не спрашивал его?
— Кто-то звонил. Вчера, по-моему. Но я не вышла… — она заспешила: все общество, видимо, собиралось переходить на кухню. — Оставьте мне ваш телефон. Я позвоню…
По гулкой, уродующей звуки лестнице Денисов спустился вниз, постоял на крыльце. Впереди виднелась белая типовая школа-«самолет», окруженная пушистыми елками. У соседнего подъезда стояли женщины, у которых, несомненно, тоже было что рассказать инспектору о странном образе жизни адвоката, но он не стал подходить, вышел со двора.
Немногочисленные прохожие тянулись по направлению к Варшавскому шоссе, к остановке. Их обогнал разболтанный, громыхающий троллейбус. Денисов оглянулся: другого транспорта не было. Пустота улицы свидетельствовала: так может продолжаться и две минуты и десять. Троллейбус стоял, мигая боковым сигналом. По другую сторону перекрестка виднелась следующая остановка — стеклянное ограждение под узкой крышей.
Не раздумывая, Денисов выскочил на проезжую часть, побежал к перекрестку. Бокового движения не было — соревноваться пришлось все с тем же троллейбусом. Водитель заметил маневр, сразу же заложил размашистый вираж. Денисов услышал металлический стук — это ролики обеих дуг пересекли поперечные провода, затем началось их скольжение. Водитель троллейбуса включился в гонку.
Денисов успел пересечь перекресток первым, но в соревновании по прямой потерпел неудачу. Он подбежал к остановке, когда троллейбус уже отвернул неуклюжее туловище от тротуара. В боковом зеркале показалось лицо водителя — он вроде бы ничего не заметил.
«Придется ждать…» — подумал Денисов. Поражение настроило его на раздумья.
Он огляделся. От остановки были хорошо видны дома, прилегающие к месту, где произошел несчастный случай с Белогорловой. Ремонтирующееся здание видно не было, но, присмотревшись, можно было угадать площадку между домами, куда приезжал Гладилин и ждал библиотекаршу, а не дождавшись, уехал с клиентом в аэропорт. Недалеко отсюда, на стоянке такси, Шерп вместе с РР сажал Белогорлову в такси, а еще в метрах двухстах была злополучная тропинка, сбегавшая к железнодорожному полотну.
«Что вам дороже? Жизнь или…»
Денисов не стал спешить, прошел к следующей остановке. Под узким навесом стояло несколько женщин с сумками, рядом, у нового концертного зала, торговали апельсинами. Денисов снова огляделся. В концертном зале был аншлаг. Во всю длину витрин, виднелось привычное «Билеты проданы».
«На что? — Денисов подошел ближе, прочитал: — «Концертный зал «Луч». Жорж Бизе. «Кармен»… Луч, — вспомнил он. — «Мы остановились у луча, — писал Шерп. — И глаз застыл на овальном окне над аркой…»
Подошел троллейбус, людей в нем тоже было немного.
«Связано ли исчезновение Шерпа с тем, что произошло с Белогорловой? — подумал Денисов. — Но что «произошло»? Как складывались их взаимоотношения?»
Он думал об этом и в троллейбусе, и потом, в метро.
Он не пошел через контроль, где пожилая женщина-контролер беседовала с дежурным милиционером. Направился к турникетам. Постоянный проход по удостоверению личности лишал автоматизма при пользовании пятаками.
«Когда-нибудь это сослужит плохую службу…»
Спустившись вниз, он прошел к скамье в конце перрона. Обычно она пустовала — крохотный островок, огибаемый людским течением. Иногда, размышляя здесь, он находил ответы на довольно трудные вопросы.
«Что имел в виду неизвестный автор, когда писал: «Как все случилось? Как жалко всех нас…»
Одно было совершенно ясно: записи содержали как фрагменты, относившиеся лично к нему, так и касавшиеся третьих лиц, в том числе Белогорловой. Но как отделить одно от другого?
«Гигантский глаз, плывший по городу…» Это, безусловно, личное. А это?
«Я проводил своего друга до места, откуда на бугре начиналось уродливо вытянутое двадцатиподъездное здание…»
Грохот очередного поезда, ворвавшегося в границы станции, отвлек его.
Непонятная пара — мужчина без шапки, чубатый, с бегающими глазами и женщина в расстегнутой шубе — села рядом. Денисов «исподволь наблюдал, присутствие незнакомых людей ему никогда не мешало, давало острее почувствовать обособленность. Женщина достала из сумки бутерброд, передала спутнику. Мужчина принялся есть, взгляд его блуждал вокруг; сама женщина погрузилась в чтение толстой растрепанной книги. Пока мужчина ел, она ни разу не оторвалась от листа. Потом они ушли, так и не перемолвившись между собой.
Денисов достал блокнот, принялся листать. Часть записей относилась к прошлым уголовным делам. Разгаданные ребусы выглядели тривиальными.
Особняком стояло несколько заметок, относившихся к криминологии.
«Ничего не жалея, ничего в прошлом не любя, — писал незнакомый автор, эта среда дала известное число людей, которым собственная жизнь не дорога, а чужая совсем безразлична. И тогда достаточно толчка — будь это рюмка водки, дразнящий взгляд бойкой девочки, оскорбление — и убийство совершается!..»
Наконец он нашел то, что искал, записи, относившиеся к объяснению очевидца несчастного случая — Малахова: «…Вдруг вагоны дернуло, я сразу отпрянул. Стою. Вагона три прошло. Вижу — женщина…»
Вместо странной пары к Денисову подсел студент с арабской газетой, он кого-то ждал. Денисов смотрел перед собой, на отправляющийся голубой экспресс.
— Двери закрываются… — объявило радио. — Следующая станция «Павелецкая»…
Пассажир, не успевший к двери, в последнее мгновение круто изменил направление, пошел вдоль перрона.
Экспресс двинулся.
«Так же двинулся рефрижераторный поезд, когда к нему подбегала Белогорлова, катили колеса… Только гораздо медленнее. Проплывали опущенные почти до шпал баки с дизельным топливом. Даже под стоящим вагоном-ледником подлезать неприятно и трудно. А уж под двигающимся! — он это знал. — Всему этому есть одно объяснение… Пуля! Кусочек покрытой томпаком стали, влетевший в вагон-ледник. В Белогорлову стреляли!»
В этом случае хотя бы часть происшедшего с Белогорловой становилась объяснимой, поддающейся логическому анализу.
«Зайдя в пансионатскую библиотеку, чтобы поменять книги, Гилим заметил, что библиотекарша торопится. Он не придал значения: пятница, конец рабочего дня… В пять часов ей должны были звонить, к этому времени она спустилась в регистраторскую, к телефону. Ей действительно позвонили. «Все, отключаюсь…» — сказала она абоненту: у них все было заранее обговорено…»
Денисов намеренно оставлял пока то, что поддавалось немедленному истолкованию: возвращение в библиотеку за хрустальной ладьей, протяженность телефонного разговора — похоже, что был не один звонок, а два — почти одновременно.
«Белогорлова вместе со всеми доехала на пансионатском автобусе до метро, затем поехала дальше — к платной стоянке, пересела в «Запорожец», в машине приехала в Коломенское, где ее ждало лицо, назначившее свидание… Здесь между ними что-то произошло…» — Денисов представил рефрижераторный поезд, к которому в темноте, под дождем бежала Белогорлова. Стрелявший, должно быть, целил ей в голову, и, может, попал бы следующей пулей, если бы библиотекарша не решилась на отчаянный, достойный каскадера, шаг — бросилась между колесных пар двинувшегося с места, но не успевшего еще набрать скорость рефрижератора.
Заведующий юридической консультацией принял Денисова подчеркнуто сердечно. Оба представляли две давно отпочковавшиеся, наиболее отстоящие друг от друга ветви одной профессии.
— Денисов, инспектор розыска.
— Фесин, — узнав, кем интересуется Денисов, заведующий консультацией встревожился: — Игорь Николаевич? Что с ним?
— Вы хорошо его знаете?
— Конечно, — Фесин придвинул прямоугольную коробку с леденцами, которую Денисов не сразу заметил за книгами.
— Почему он уволился?
— Если говорить откровенно… Сильный склероз. Стало трудно. Решили, что он должен немного отдохнуть, прийти в себя, — Фесин снова дотронулся до коробки. — Я, между прочим, тоже был сторонником временного прекращения трудовой деятельности.
— А если подробнее?
— Мог не явиться в процесс, пропустить срок принесения кассационной жалобы… В быту это не бросалось особенно в глаза, но здесь!
— Как он отнесся к этому?
— Переживал. Замкнулся. В конце концов решил начать все с нуля. Благо, у них была отдельная площадь на Булатниковской. Там он и остался.
— Вы говорили с ним?
Фесин взял несколько леденцов:
— Не раз. Решили: в будущем году, если он будет себя лучше чувствовать, вернемся к этому вопросу.
— А пока?
— Покой, чтение. Жена освободила его от всех забот по хозяйству, по воспитанию детей. Надо сказать, она оказалась на высоте.
«Ничего абсолютно не предвещало, что жизнь моя круто вдруг переменится…» — вспомнил Денисов.
— Но Игорь Николаевич, надо сказать, не оценил отношение жены. Уходу его из консультации предшествовали неприятные сцены. Приходилось разбираться. Это было тягостно… Особенно для тех, кто их обоих знал.
— Что он представлял собою как адвокат?
— У него хорошо шли дела, связанные с криминалистическими экспертизами. Адвокат он не то чтоб известный, но с определенным именем. Клиентурой.
— Мне хотелось бы посмотреть какое-нибудь из его досье.
— Любое? — Фесин с любопытством взглянул на него.
— Любое.
Заведующий позвонил, через несколько минут девушка-секретарь внесла тонкую папку с бумагами.
— Почитайте пока, — Фесин достал из стола какую-то бумагу, положил перед собой.
Денисов открыл досье, перелистнул отпечатанное на пишущей машинке обвинительное заключение, подшитое первым. Нашел рукописный текст.
«Правонаклонный, левоокружной… — Денисов сразу узнал характерную разработанность почерка, знакомые соединения отдельных букв, рефлекторные штрихи. — Все точно!»
Он хотел вернуть досье, но фабула дела внезапна заинтересовала его — он мельком просмотрел обвинительное заключение — экземпляр был мятый, достаточно затертый, побывавший вначале у подсудимого. Подзащитный Шерпа — человек в годах — обвинялся в убийстве из ревности молодой подруги.
— Подзащитный сам выбрал Шерпа своим адвокатом? — спросил Денисов.
Фесин отодвинул лежавшие перед ним записи:
— Обращался ли он за защитой непосредственно к Игорю Николаевичу? Нет, это чистая случайность. Я слежу за тем, чтобы нагрузка адвокатов распределялась более или менее равномерно. Я предложил ему на выбор несколько дел. Шерп выбрал это… — Фесин улыбнулся. — Как сейчас вижу его в процессе: нестарый еще, прямой, симпатичный…
— Он носит очки?
— Да, у него дальнозоркость. Большие очки в роговой оправе.
— Как он одевается?
— Весной — в куртке, в кожаной кепке. Зимой — в полушубке. Что все-таки произошло? — Фесин встал из-за стола, прошелся по кабинету. Он оказался неожиданно невысоким.
— Пока трудно сказать, — Денисов вернул досье. — К какому типу людей он относится?
— Эмоционален. Может заплакать… Обожает всякие талисманы. Общителен, добр. Обычно подзащитные к нему привязываются, пишут, звонят… Обидчив.
— Куклы-талисмана у него не было?
— Как же! Мы ее все знаем… Скоморох. В колпаке, с бубенцами. Шерп шутил: «Это я!»
Денисов решил, что может довериться!
— Эту куклу мы нашли на месте происшествия…
— Происшествия? — Фесин вздрогнул. — Какого?
— Мне кажется, стреляли в женщину.
Фесин сделал несколько шагов от окна к двери.
— Между прочим, кто-то из адвокатов видел его с женщиной.
— Давно?
— Недели две назад… Как говорят! «Седина в бороду — бес в ребро», — заведующий помолчал. — Боюсь, не поставил ли Игорь Николаевич все на одну карту. Не подведет ли она.
— То есть…
— В конце жизни чувства вещь не слишком надежная. Согласны? Лучшая старость — в семье. Мне передали, что женщина, с которой он был, достаточно молода.
— Кто его видел из адвокатов? Вы свяжете меня с ним?
— Обязательно. Мне надо только вспомнить.
Денисов оглядел стены кабинета: в общем-то на них негде было задержаться взгляду.
— Вы сказали, что у Шерпа хорошо шли дела, связанные с криминалистической экспертизой, — напомнил Денисов. — Почему?
— Очень просто, — Фесин снова зачерпнул из коробки. — Он ведь начинал свою деятельность как эксперт.
— Баллист?
— Именно. Специалист по оружию. Пистолеты, карабины, порох. Все это по его части.
— У самого Шерпа не было оружия?
— Может, и было. Не знаю.
— Он так и не устроился?
— На работу? Мне сказали, что он где-то подрабатывает в качестве юрисконсульта. На половине или на четверти ставки… У кого-то из наших был его телефон.
— Юрисконсульт. Это менее… — Денисов поискал слово: — Престижно?
— Безусловно! — Фесин кивнул. — Какая судьба! Все было у человека. Карьера, семья, благополучие…
Оба помолчали.
— Если вы узнаете, где он, — Денисов поднялся, — дайте, пожалуйста, мне знать. Кроме того, мне нужна его фотография.
— Разве Игорь Николаевич исчез? — Фесин что-то заподозрил.
— Не знаю. Его нет в Москве. Кроме того…
Заведующий юридической консультацией посмотрел на Денисова и вдруг спросил с неожиданной в нем проницательностью:
— Он стрелял в свою знакомую? Когда?
— …К тому времени, когда он появился в Москве, я успел основательно обо всем забыть. О нем, о скандале в пивном баре. Я познакомился со своей будущей супругой, мы ходили по ресторанам, на концерты. Везде обращали на нее внимание… Для полноты жизни мне не хватало только денег. Тут снова и возник он. Помню, мы взяли вина, прошли в «стекляшку» недалеко от моего дома. Посидели. Говорить было не о чем. Нам всегда было не о чем говорить. Так было и в пансионате, и потом, когда мы встречались. Говорил в основном я — он подбрасывал вопросы. На этот раз было по-другому. Я знал: приехал — значит, есть дело. А он все тянул, спрашивал о пустяках. Я решил, что ошибся, стал поглядывать на часы, вот тогда он и положил на стол две маленькие картонки. «Что это?» — «Билеты до Калининграда». — «До Калининграда?» — я удивился, почему-то думал, что речь идет о Москве. «Надо съездить. Все обговорить на месте…»
— Он объяснил вам, что придется делать?
— Самую суть. Я должен был повторить полностью определенный маршрут. Через двадцать минут после него… И в той же одежде. Мы похожи. Это замечали еще в пансионате. Если прибегнуть к аналогии, я должен был выскочить из-за кустов между дичью и охотниками, идущими по следу, и увлечь преследователей за собой.
— Чтобы дичь успела скрыться?
— Да.
— Вы знали о преступлении, которое готовится? Что речь и идет о вооруженном нападении? Что оно наказуемо вплоть до применения исключительной в мирное время меры наказания?
— Не знал.
— Сколько времени прошло между вашим разговором в пансионате и его приездом в Москву?
— Он появился почти через год, как обещал. Я вышел из дому, чтобы пройтись, и увидел его на скамейке у подъезда. С газетой. «Привет!» — он махнул рукой, сложил газету. Никому и в голову не могло прийти, что он чужой не только в этом дворе, но и в городе. У него любопытная особенность: он принимает облик и повадки людей, в которых мы в данный момент почему-то нуждаемся. Вы перечитайте «Марсианские хроники» Бредбери… И вы поймете!
— Тебя интересует пуля… — эксперт усадил Денисова на стул, против микроскопа, подошел к витрине. — Я смотрел ее и показывал другим баллистам…
Высокий, с длинными ногами и вытянутым одутловатым лицом, эксперт вышагивал по лаборатории, тесно заставленной столами с приборами, осветительной и фотоаппаратурой.
— К сожалению, от удара о преграду пуля сильно деформирована. Судить об оружии в целом почти невозможно.
— Почти?
— Пуля принадлежит современному стрелковому оружию с нарезным стволом. Догадки тебя устраивают?
— Это лучше, чем ничего.
— Я предполагаю, что использовали охотничий карабин. «Барс», например. С облегченной пулей. Но не исключены и другие карабины, и автоматические винтовки. Даже пистолеты. При этом надо учесть также, что при стрельбе из одного оружия могут использоваться патроны другого. И даже другого калибра. Стрелявший мог знать об этом.
— Ты видел стенку вагона и отверстие, которое произвела пуля?
— Иначе: видел ли я преграду? — эксперт сел на стул верхом. — Я вырезал металл в том месте, о котором ты говоришь… — эксперт пошевелил ботинками, прижал их боковыми рантами к полу, освободил — все в течение доли секунды. — Он достаточно прочен.
— А насчет расстояния?
— Трудно сказать. Так же, как и о направлении полета пули. В данном случае пока особо много экспериментов не поставишь. Не на чем.
— А что сравнительный микроскоп?
— Когда у тебя будет вторая пуля, выпущенная из того же оружия, сравнительный микроскоп еще скажет свое слово… Трудность и в том, что мы не знаем, когда и где был произведен выстрел. С механиком вагона-ледника ты говорил?
— Из-за шума мотора он ничего не слышал.
— Откуда эта секция?
— Из Гурьева. Около недели в пути.
— Видишь? Был ли выстрел произведен в Коломенском? Стрелять могли и несколько дней назад. Долго они стояли в Москве?
— Шестнадцать часов.
— Видишь!
— Но это непохоже на тот случай из ориентировки? Самопроизвольный выстрел в результате неосторожного обращения с оружием…
— Нет. Здесь другое.
Денисов поднялся:
— А если стреляли по Белогорловой?
Эксперт сложил ноги ножницами:
— У нее были враги?
Денисов прошелся по кабинету, подошел к витрине.
Образцы боеприпасов под стеклом отдавали тусклым металлическим блеском.
— Один из очевидцев утверждает, что она появилась под вагоном не сразу после начала движения…
— Свидетель мог напутать.
— След на межрельсовом пространстве прямой и короткий.
— Бахметьев знает?
— В общих чертах. Следователь уже возбудил уголовное дело.
— Выходит, она пыталась пробежать под двигавшимся поездом… Надо прикинуть скорость… И не так, не на пальцах! — эксперт встал. — У тебя один очевидец?
— В общем-то несколько человек. Но о движении поезда говорит один…
Они еще поговорили. Денисову предстояло много дел: вызванный Ниязовым по повестке очевидец, Шерп, Фесин, платная стоянка.
— Огнестрельное оружие, конечно, свидетельствовало бы о степени подготовки преступления, — эксперт взглянул на носки туфель. Прошел к витрине, рукой смахнул пыль. — О серьезности намерений преступника… Четком мотиве!
— Объяснись…
— Месть, ревность… Я к тому, что тогда стрелявшего следует искать среди знакомых пострадавшей.
Фесин не звонил. Видимо, ему ничего не удалось узнать ни о местонахождении адвоката, ни о его новой работе. Можно было, конечно, начать с жены Шерпа, но Денисов решил ничего не предпринимать, пока еще раз не переговорит с заведующим консультацией.
Он решил ждать: Фесин должен был обязательно позвонить.
За окном, в горловине станции, на мачтах уже горели прожекторы, освещая хитросплетения путей, сложные конфигурации стрелочных переводов. С центральной части старого здания вокзала, с верхушки шатра, к которому симметрично, с двух сторон, примыкали обычные островерхие крыши, тоже бил прожектор. Он был направлен на перрон.
Когда Денисов поднялся к окну, ему показалось, что он рассмотрел внизу своих коллег из вокзальной группы — последние дни они почти не встречались. Он отошел от окна, включил чайник, сразу отозвавшийся едва слышным сипением, сел к столу.
Блокнот был открыт на последней записи!
«Поскольку скоморох был с Белогорловой в машине, не исключено, что и Шерп ездил с библиотекаршей в Калининград. Зачем?»
Чайник быстро закипел, Денисов выключил его, бросил в чашку заварки, плеснул кипятку.
«Ни Шерп, ни Белогорлова, — он снова начал с основной посылки, прописанными в гостинице «Калининград» не значатся, — он навел справки. Но Кучинская видела библиотекаршу выходящей из этой гостиницы… Зачем она приходила? Снять номер? Но в этот день она уезжала».
И снова, как перед тем в коридоре пансионата, он почувствовал появление свежей мысли. На этот раз он не пропустил ее.
«А если Белогорлова приезжала в гостиницу «Калининград» по какому-то делу? Пыталась навести справки?»
Раздался звонок, Денисов поднял трубку. Однако звонил не Фесин. Денисов узнал голос младшего инспектора — последние дни он работал по две смены.
— Я был у Дернова, — доложил Ниязов. Денисов понял, что и на этот раз порадовать ему нечем. — Кроме того, ездил в пожарное, а потом в архитектурное управления…
— По поводу двадцатиподъездного здания?
— Да. Необходимость не отпала?
— Все-таки лучше попытаться найти. А что Дернов?
— С минуты на минуту будет у вас.
— Он вспомнил о несчастном случае?
— Нет. Сказал, что в тот вечер был у родителей в Егорьевске.
В дверь в это время постучали.
— Наверно, он, — сказал Денисов. — Все. Держи в курсе.
Это был не Дернов. Денисов запомнил человека, предъявившего ему на месте происшествия фабричный пропуск, — в спортивной куртке, вязаной шапочке с белыми и красными спартаковскими цветами, бледного, с лицом, словно слегка проваленным в середине. Он видел его в тот вечер дважды: на платформе и потом на путях.
— Вы к кому? — спросил Денисов.
Мешковатый молодой мужчина перешагнул порожец. В руке он держал шапку. Наиболее яркой приметой малоподвижного, сужавшегося к подбородку лица следовало считать толстые пунцовые губы.
— По повестке… — мясистые губы дрогнули. — Сказали, чтоб срочно явился.
Денисов внимательно взглянул на него.
— Ваша фамилия?
— Дернов.
— Имя-отчество? Адрес?
Все сходилось.
— Садитесь, — Денисов показал на стул. — Где вы работаете?
— На карандашной фабрике. Прессовщик, — он отказался от стула, предпочел стоять.
— Паспорт с собой? Пропуск?
— Паспорт, — Дернов держал его наготове, в наружном кармане. — Пропуск я потерял.
— Давно?
— В начале года.
Дернов замолчал. Он, видимо, не собирался говорить, пока не спросят.
— Расскажите, — предложил Денисов. — При каких обстоятельствах все произошло.
— У пивного бара, — Дернов отвечал неполными предложениями, как в начальной школе.
— Далеко отсюда?
— На Дербеневской… — неожиданно он нарушил ритм: — Дружинник подходит. А я выпивши, — Дернов продолжал стоять, глядя в окно. — Сразу ко мне: «Пьян? Откуда? Кто такой?» Я сказал… — он снова замолчал.
— Дальше, — напомнил Денисов.
— Спросил: «Документы есть?» Я дал пропуск.
— Потом?
— Он положил пропуск в карман. Сказал, что передаст в отдел кадров, — Дернов хотел что-то добавить, толстые губы его вновь дрогнули. Потом отвернулся, провел ладонью по глазам.
— Интересное кино, — сказал Денисов.
Картина вырисовывалась полностью.
— Вы просили его отдать пропуск?
— Просил. Все бесполезно.
— Узнаете его? Запомнили?
Дернов помолчал:
— Может, узнал бы, если бы не шапка…
— Какая-то особенная шапка?
— Волчья или собачья. Надвинута на лоб!
— У него была нарукавная повязка?
— Не было.
— Почему же вы решили, что он дружинник?
Дернов впервые взглянул на Денисова, удивившись его непонятливости:
— Так он же сам сказал!
Заведующий юридической консультацией позвонил в начале восьмого.
— Заехать можете? — спросил Фесин. — Весь день в процессе. Дело хозяйственное: накладные, спецификации, наряды. Устал. Ноги не держат…
Денисов не сказал, чем он занимался весь день.
— Сейчас буду.
Они встретились как добрые знакомые:
— Я провел здесь небольшое следствие, — сообщил Фесин. — Собственными силами, разумеется.
Как и накануне, он подвинул коробку с леденцами. Продолжил без перехода:
— Игоря Николаевича действительно несколько раз видели в обществе одной молодой дамы. Кто она, установить мне не удалось.
Денисов внимательно слушал.
— У нее «Запорожец» красного цвета, как-то она подвозила Шерпа к консультации. Он тогда уже не работал.
— Игорь Николаевич никому не говорил о ней?
— Нет. Он крайне скрытен, кстати. Свои записи обычно стилизовал под литературные заметки, письма.
Это как раз Денисов и хотел услышать.
— Зашифровывал?
— Именно! Самый трудный шифр, — Фесин попытался изобразить что-то с помощью рук. — Никакой тайнописи, и почти невозможно ничего понять.
Денисов это знал.
— В то же время как человек Шерп дружелюбен, прост. Опекал молодежь. У него мания просветительства: информирует о журнальных новинках, выставках. Расставляет всем в устной речи правильные ударения. Вам известно, что Шерп ездил с ней в Калининград? — спросил Фесин неожиданно.
— Как вы узнали?
— Тайное становится явным, — Фесин улыбнулся. — Шерп дружит с машинисткой, которая печатает его бумаги. В феврале он преподнес ей сувенир — маленькую настольную медаль «В память посещения Калининграда». Дальше нетрудно догадаться: «Какая прелесть! Вы были в Калининграде?» — «Был!» — «Я собиралась съездить летом в Светлогорск… Билет дорогой?» — Фесин взял несколько леденцов, разгрыз по одному. — Шерпу пришлось признаться, что он не знает, потому что ездил на машине. «На какой?» женщинам важно знать все. «На «Запорожце».
— Зачем он ездил? Сказал?
— Нет. Но у меня для вас есть еще кое-что. Перед отъездом он просил у нее форменный бланк юридической консультации.
— Она предоставила ему?
— Формально это нарушение. Но Шерп столько лет работал у нас. Да и о чем просить от имени юридической консультации? Для ознакомления с уголовным или гражданским делом требуется ордер!
«Не с этим ли запросом Белогорлова обращалась в гостиницу «Калининград»?» — подумал Денисов.
— Я хотел бы поговорить с вашей машинисткой.
Фесин кивнул:
— С утра она будет на месте. Кстати, я просил ее помочь и в другом. Кто-то из наших адвокатов рассказывал, что видел Шерпа с его пассией.
— На улице?
— Где-то недалеко от железной дороги.
— Шерп познакомил их?
— Нет. В том-то и дело. Должен сказать, что Игорь Николаевич весьма ревнив. Он и жену ревновал. Причем как-то особенно унизительно. Для обоих, разумеется, — Фесин машинально нашарил в столе пачку сигарет, подержал, бросил назад в стол. — И вот что странно. Адвокат, который рассказал об этом машинистке — фамилию я буду знать самое позднее — завтра утром, сказал, что Шерп незаметно наблюдал за своей новой подругой. Не шел рядом, а именно следил. Вы просили его фотографию, — Фесин снова открыл стол. — Мы взяли из стенной газеты, — он взглянул на снимок, перед тем как отдать его Денисову. — Сам искалечил себе жизнь.
Платная стоянка находилась между двумя автобусными остановками, носившими дежурные названия «Продмаг» и «Школа».
Денисов доехал до продмага, пешком направился к школе.
Площадка была квадратная, хорошо просматриваемая со всех сторон.
— Леонида? — длиннорукий, с окладистой бородой, в полушубке старик сторож сбил ушанку косо на затылок. — Как же! Знаю! Девка она с характером, — от него попахивало спиртным. — Но машину содержит в порядке.
— Когда вы в последний раз ее видели? — спросил Денисов.
Сторож дежурил в понедельник, в день несчастного случая.
— После работы она приехала, как обычно.
— Она приезжала в одно время?
— Если машина на стоянке. А то, наоборот, приедет часов в шесть поставит.
Они разговаривали в бревенчатой сторожке, похожей на каюту. Старику было жарко, дверь он держал полуоткрытой.
— Пришла она сюда, — старик махнул рукой на электропечь в углу. — Руки погрела. «Ну, с богом! Поеду!» Я еще спросил: «Веруешь, что ли?» — «Так говорится!..»
— Она одна приезжала?
— В понедельник? Одна.
— А бывала и еще с кем-нибудь?
Старик подумал:
— Молодайка эта? С сестрой тоже.
— А с мужчиной?
— Приезжал один раз — пожилой с нею был, высокий. Солидный мужчина.
— Этот? — Денисов достал фотографию.
— Самый и есть.
— В понедельник он не приезжал? Точно помните?
— Точно. Девочка эта одна была.
Они вышли на крыльцо, поднятое метра на два над площадкой.
— Вон там стоял «Запорожец», — сторож показал на дальнюю от ворот часть гаража.
— Давайте пройдем туда.
Мимо завернутых в чехлы машин они прошли в крайний ряд.
— Здесь. Когда она отъезжала, я тоже подошел…
Денисов огляделся. За стоянкой тянулась боковая нешумная улица. Катил полупустой троллейбус. У овощного киоска на углу пенсионер сверял карманные часы с уличными.
— Где вы стояли, когда Белогорлова села в машину? — спросил Денисов.
Сторож показал ближе к углу площадки:
— Во-он… — старик еще дальше на затылок сбил ушанку, один из развязавшихся наушников упал ему на плечо. — Как сейчас помню!
Получалось, что с места, где он стоял, ему были видны часть площадки, машина Белогорловой и часть улицы за металлической решеткой.
— Эвот я. Она тама! У «Жигуля» первого выпуска, — сторож ткнул в другую сторону, — инженер со своей телкой. Ремонтировались. У них каждый день ремонт. В углу мадама эта… Сколько ей говорили, чтоб не курила на площадке!
У сторожа, заметил Денисов, был полный набор синонимов к слову «женщина», в течение десятиминутного разговора он ни разу не повторился.
— А там? — Денисов показал на угол, за ограду, откуда легче всего было следить за садившейся в машину Белогорловой.
— Такси. И… этакая магдалина за рулем. Видно, кого-то ждала.
— Свободное такси?
— Да нет! Вроде занятое.
Денисов задал еще несколько вопросов, но ничего существенного старик добавить не смог.
— Телефон работает? — спросил Денисов.
— С вечера работал.
Денисов набрал номер дежурного:
— Ко мне есть что-нибудь?
— Срочно звони соседке.
— Соседке Шерпа?
— Да! Телефон…
— У меня есть. Передай Ниязову, чтобы был на связи. Может, скоро понадобится.
Однако позвонил на Булатниковскую Денисов только через несколько минут.
Простился со стариком сторожем, покинул площадку. Ближайший телефон-автомат оказался рядом с продмагом.
— Это Денисов!
— Легки на помине, — отозвалась соседка. — Приехал тот, о ком спрашивали.
— Адвокат?
— Да, — девичник, по всей видимости, продолжался.
Соседка отвечала в присутствии посторонних и предпочла прямо не объясняться.
— Давно появился?
— Недавно. Оказывается, он с похорон. Из Куйбышева. Мать похоронил, как он сказал. Сердечницу… — она понизила голос: — Сейчас взял ключи и ушел.
— К себе?
— Уже ушел. А как вел себя нервозно! Вы бы видели! Даже почту не взял. Я позвоню, когда он появится.
Денисов еще раз набрал номер дежурного. В отделе, как он и ожидал, трубку снял Ниязов:
— Младший инспектор…
— Денисов говорит. Будь на связи, далеко не отлучайся. Вечер обещает быть жарким.
— Теплым? — переспросил Ниязов.
— Именно жарким. Можно сказать, горячим. Шерп скорее всего находится в институте Склифосовского, — Денисов помолчал, боясь спугнуть мысль. — Возможно, он не ожидал, что библиотекарша в больнице. Поэтому он постарается встретиться с дежурным врачом, все выяснить.
Ниязов молчал.
— Сейчас ты срочно поедешь в Склифосовского, установишь за ним наблюдение.
— Понял. А если что-нибудь… Куда мне звонить вам?
— Я тоже выезжаю туда. Через несколько минут.
— А если адвоката в институте не будет?
— Тогда сразу к его дому. И там находиться…
Денисов набрал номер Гладилиной.
— Ваш муж на работе? — поинтересовался он у сестры Белогорловой.
— Это вы? Я вас сразу узнала. Скоро он должен звонить.
— Попросите, чтобы он позвонил дежурному. Я бы хотел встретиться с ним у метро «Варшавская», рядом со стоянкой такси. Он мне очень нужен.
— А если он позвонит поздно?
— Я буду ждать.
Последний звонок Денисова был в справочную аэропорта:
— Время вечернего рейса Москва — Куйбышев? Пожалуйста.
Медсестра отделения реанимации, крупная, с длинными прямыми волосами, перехваченная надвое поясом короткого халата, узнала Шерпа по фотографии.
— Недавно был! Интересовался Белогорловой. Это он! Глаз у меня наметанный, — голос медсестры гармонировал с ее категоричностью.
— Когда он приходил? — спросил Денисов.
— Часа полтора-два назад. Запыхался, вбежал. «Значит, она жива?» Я не поняла, в чем дело…
— Как он спросил?
— Белогорлова жива?
В течение нескольких секунд медсестра дважды по-разному передала формулировку вопроса. Денисов предпочел не уточнять: зная, что недавним посетителем интересуется милиция, медсестра всему придавала особую значимость.
— Он интересовался обстоятельствами, при которых она получила травму? — спросил Денисов.
— Мне показалось, он все знал.
— А прогнозом?
— Только спросил: «Вы думаете, она не поправится?» Я сказала: «Гражданин, что вы?» — сразу обнаружилось, что Денисов и медсестра думали о разном. — «Разве можно в отделение без халата!» Тут я заметила, что ему нехорошо.
— Что было потом?
— Сел на стул, стиснул голову. Я принесла сердечное, — она улыбнулась некстати. — Знаете, здесь, в реанимации, не такое увидишь! Мы привыкли.
— Долго он пробыл у вас? — Денисов вздохнул.
— Я сходила в палаты… Минут пятнадцать.
Телефон на столике коротко звякнул — она взяла трубку:
— Отделение реанимации…
Денисов отошел. В углу, на полке, стояло несколько брошюр, Денисов вынул одну наугад — «Критика новых течений в протестантской теологии», поставил на место.
— Состояние тяжелое, — сказала медсестра в трубку. — Улучшений нет.
— Когда человек, которым я интересуюсь, — спросил Денисов, — был здесь… Никого в коридоре не было?
Она зажмурилась, вспоминая. Туже затянула пояс халата:
— Кажется, был какой-то мужчина. Сидел на диване.
Денисов решил, что она говорит о Ниязове. Было резонно предположить, что младший инспектор уехал из института Склифосовского вслед за Шерпом.
— Небольшого роста, черноволосый, — Денисов перечислил приметы Михаила.
— Нет, этот недавно здесь был. Перед вами. Кто-то другой. Открыл дверь, закрыл. Снова заглянул… — она задумалась.
— Мужчины разговаривали друг с другом? — Денисов забеспокоился. — Не помните? Тот, что интересовался здоровьем Белогорловой, и другой?
Но напряжение, которым медсестра пользовалась как рычагом, чтобы восстановить в памяти кусочек недавнего прошлого, не могло длиться долго.
Они призналась:
— Представьте: мне ни к чему было…
Денисов вернулся в отдел: ничего другого не оставалось. Еще из метро он позвонил соседке адвоката:
— Не появлялся?
— Нет пока.
Из кабинета он позвонил снова.
— Не появлялся… Знаете, какую я новость узнала! — сообщила соседка. — Сейчас стул возьму. Оказывается, у особы, которая его навещала, в нашем районе еще знакомый мужчина!
Во взглядах соседки Шерпа, отметил Денисов, произошла эволюция, первоначально ей были одинаково несимпатичны и Шерп и Белогорлова…
Теперь как женщина она во всем обвиняла другую женщину:
— Их видели вдвоем! И отдельно там же моего соседа!
— Что такое? — Денисов заинтересовался.
— Особа эта шла к платформе Коломенское по направлению от Булатниковской. Не знаю, не хочу врать. А соседка — из третьего подъезда, из детской поликлиники…
— Слушаю, — напомнил Денисов.
— И ей было все видно. Особа эта шла с мужчиной впереди. А адвокат сзади, метрах в двадцати…
— Адвокат мог их видеть?
— Он и видел их! А они его нет!
— А что представлял собой второй мужчина?
— Соседка только в спину видела. Говорит: молодой, стройный… Конечно, говорит, с адвокатом его не сравнить!
Она что-то еще говорила, теперь уже не связанное с Шерпом, — Денисов этого уже не слышал.
Он почувствовал, что обстоятельства, связанные с Белогорловой и Шерпом, с появлением этого нового лица постепенно начинают снова запутываться.
— Раньше она не видела этого человека? — спросил он.
— Никогда.
— Она обрисовала его одежду?
— В куртке, по-моему. В кепке. Вы сможете с ней поговорить. Она все скажет.
Денисова все больше беспокоила судьба Шерпа.
— У меня просьба, — сказал инспектор. — Я еще буду сегодня звонить вашему соседу. Но если вы увидите его, передайте, чтобы он мне позвонил. Телефон у вас есть.
— Я оставлю ему записку в почтовом ящике! — обрадовалась соседка. Ей импонировала роль доверенного человека.
Минуты потекли медленно, но звонил телефон, и время скачком бросалось вперед.
— Я разговаривала с мужем, — сообщила Гладилина. — В двадцать три он постарается быть у метро, на стоянке…
— Тебя сегодня не ждать? — это уже Лина.
— Да, сегодня я задержусь…
— Нахожусь у дома адвоката, — позвонил Ниязов. — Сейчас разговаривал с его соседкой. Шерпа пока нет.
— Значит, ты не с ним уехал из Склифосовского?
Порвалась еще одна ниточка.
— Адвокат уехал еще до меня, — младшего инспектора было не в чем упрекнуть. — Меня ввели в заблуждение, сказали, что он в приемном покое, с высоким кровяным давлением.
— Так.
— Вы уже знаете? Про обморок, про сердечное? Про то, что он сказал в реанимации: «Она жива?»
Это была уже третья версия вопроса, который якобы адвокат задал медсестре.
Стоянка такси у метро «Варшавская» по ночам пользовалась дурной славой.
Около полуночи сюда съезжалась одна и та же ватага водителей. Молодые шоферы балагурили, заламывали несусветные цены.
Денисов посмотрел на часы: без четверти двенадцать.
Гладилина не было.
— Далеко поедем? — подошедший таксист заглянул Денисову в лицо. — Может, в Чертаново? Трое уже есть. Ждут в машине.
Денисов, не отвечая, посмотрел на него. Что-то в его манере насторожило водителя.
— Извини, начальник, — он сразу исчез.
Не теряя из виду площадь, Денисов из автомата позвонил дежурному:
— Как дела?
— Бои по всему фронту, — констатировал тот. — Чемодан в автоматической камере хранения найти не можем. То ли ячейку неправильно указывают, то ли…
— Насчет адвоката ничего не известно?
— Он только что вернулся домой. Сейчас Ниязов передал.
— Откуда он звонил?
— Там в соседнем дворе автомат… Ты где?
— На Варшавке. Если адвокат позвонит, передай, что скоро буду у него.
Под каменными сводами подмораживало, по-одному, по двое тянулись пассажиры метро.
— В третьем зале оставили сумку с билетами Аэрофлота, — пожаловался дежурный на прощанье. — Через три часа самолет. Если не найдется, не знаю, что будем делать…
Около двенадцати ночи на стоянке такси осталось всего несколько машин.
Из поздних пассажиров спешно комплектовали экипажи, подбирали маршруты, устраивавшие в первую очередь водителей.
Денисов поднял воротник, под каменным навесом гулял ветер.
Он успел основательно замерзнуть, когда на другой стороне площади показался зеленый огонек. Денисов следил за ним. Описав дугу, машина прошла мимо стоянки к вестибюлю метро. Денисов узнал номер.
— Раньше не мог, — Гладилин поздоровался. — К Троекуровскому кладбищу клиента возил.
Денисов и не слыхал о таком.
— Где это? — он открыл дверцу, сел рядом.
— В Кунцеве. Недалеко от Аминьевского шоссе…
Название шоссе он тоже слышал впервые.
— Постоял у ограды, — сказал Гладилин, — и назад! Потом на Курский. За водкой. На половине дороги не бросишь! Правда?
Денисов не вник: сейчас это его не касалось. До встречи с Шерпом он должен был обязательно повидаться с Гладилиным.
— Подъедем снова к ремонтирующемуся зданию, — сказал Денисов. — Поговорим на месте.
Гладилин включил зажигание, продолжил вираж вокруг стоянки.
Водители в центре площади оглянулись в их сторону. Вид у них был растерянный. Надежды на клиентуру оставалось мало. Морозная ночь брала свое.
Проехав метров двести, Гладилин свернул между домами, принял вправо, остановился. Вокруг в домах еще горел свет. Ремонтирующийся дом казался черным, он словно аккумулировал всю окружающую темноту.
Оглядевшись, Денисов узнал место, на которое указывал старичок в полушубке, прогуливавшийся по двору и толковавший о порядках на здешней стройке.
— Здесь я ждал, — сказал Гладилин.
Денисов не успел ни о чем спросить: от домов показался постовой милиционер. Подошел к машине?
— Кого-нибудь ждете?
Постовой оказался знакомым, Денисову не пришлось представляться.
— Дело у нас. А сам что здесь?
— Кто-то ходил по зданию, — сказал постовой, — сторож боится.
— Давно ходил?
— Порядочно. А позвонили только сейчас!
Денисов заинтересовался:
— Пойдем взглянем. Фонарь есть?
— С собой.
Втроем они вошли в подъезд. Здесь уже ждал сторож — пожилой, худенький, с гладкой, как у ребенка, кожей лица.
— Опять пробой выдернули, — он показал на дверь. — Только повесишь, опять выдерут. Что они там оставили? Чего ищут?
Денисов осмотрел дверную коробку. Вырванный пробой вместе с замком висел в ушке запорной планки.
— Участковый инспектор был? — спросил Денисов.
— Сегодня? Нет еще. А так — видел, — сторож вздохнул. — «Ничего не пропало?» — «Нет!» — «Наверное, пьяницы лазили, — говорит. — Выпить негде…»
На дверной коробке виднелись следы взлома.
Рядом валялись битые кирпичи, строительные и бытовые отходы: осколки стекла, ржавые патрубки и даже зеленый пластмассовый игрушечный танк.
Они поднялись на верхний этаж. Денисов обходил комнату за комнатой, приглядываясь к окружающему.
Постовой молча шел за ним и Гладилиным, не представляя, как и здешний участковый инспектор, что взломщики могли искать в неприбранных клетушках, заваленных кирпичом и щепками.
В одном из помещений Денисову почудился запах ароматизированного табака. Он оглянулся на постового!
— Каким табаком пахнет?
Гладилин тоже принюхался!
— Похоже, «Золотое руно».
— Точно, — подтвердил постовой. — Долго держится.
Денисов огляделся. Перегородки изолированных когда-то комнат отсутствовали. Он увидел стены, окрашенные в разные цвета, соответствовавшие вкусам прежних хозяев комнат; общей была лишь высота покраски.
Инспектор отступил в глубь помещения, но ничего интересного не обнаружил. Кирпича и щепок здесь было не меньше, чем везде. В углу в куче мусора, рядом с немытой бутылкой из-под кефира чернел разбитый пыльный кинескоп.
Денисов подошел к окну.
Внизу как на ладони лежала платформа Коломенское с переходным мостом, который готовились вскоре заменить туннелем. Чем дальше от станции, тем теснее становилось дороге от проводов и контактных мачт. Горели вдали разноцветные — красные, зеленые, фиолетовые — огни. Подъездные пути поблизости были свободны, только по второму главному в направлении Каширы двигался дизель с утолщением впереди, короткий, похожий на маленького вытянутого головастика.
«По какой причине, — подумал Денисов, — именно это помещение выбрано неизвестным курильщиком «Золотого руна», а следовательно, имеет отношение и к Белогорловой и к Шерпу? К каждому в отдельности и всем троим вместе. Что привлекло их сюда? Заинтересовало?»
— Никого нет. Видите? — спросил постовой.
Сторож осторожно кашлянул:
— Так-то оно так…
Денисов и Гладилин первыми спустились вниз, к машине.
— Не могли вы в тот вечер разминуться с Белогорловой? — спросил Денисов.
— Здесь, во дворе? Вряд ли.
— А во времени встречи не допустили ошибки?
Гладилин нахмурился, вспоминая.
— Да нет. Точно в девятнадцать… — он вздохнул. — Двадцать минут я выждал. Потом клиент этот появился. «Будьте сознательным, товарищ! Электричка ушла, опаздываю на самолет. Безвыходное положение!»
— Кто-нибудь еще подходил к такси, когда вы здесь стояли? — спросил Денисов.
— Нет, кажется. Я книгу читал. Мигеля де Унамуно…
Денисов вспомнил, что видел эту фамилию на книге, лежавшей в машине, в первый день знакомства с Гладилиным.
— Потом? — спросил он.
— Повез в Домодедово. Что делать?
— Как он вел себя? Что еще говорил?
— В пути? Молчал. Я тоже обычно не разговариваю.
— О том, что мать у него умерла, сказал? — спросил Денисов.
Гладилин хлопнул себя по колену:
— Точно! Мать умерла. Вспомнил: его ждали домой еще накануне. Похороны задержали!
— Высадили его в аэропорту?
— Подрулил к самому вокзалу. Даже видел, как он бежал к стойке для регистрации.
Оставалось последнее:
— Включите свет на минутку.
Опознание в розыскных целях не требовало понятых, никак не оформлялось процессуально. Денисов протянул таксисту с десяток фотографий:
— Узнаете?
Гладилин сложил их веером, как карты.
— Вот он, — второй с края лежала фотография Шерпа.
«Что и требовалось доказать, — подумал Денисов. — Адвокат был здесь примерно за час до нападения на Белогорлову. Находился во дворе, а может, и в самом реконструирующемся здании. Скоморох! Он лежал в подъезде! — и уехал».
— Он был у машины один? — спросил Денисов.
— Я видел его одного. Да! Вот еще какая подробность. Вспомнил! У меня не было сдачи в порту, а он спешил. «Ладно, — сказал он. — Еще встретимся! Отдадите!» Я удивился.
«И Шерп и Гладилин, — подумал Денисов, — были здесь, когда прибывал поезд, который Белогорлова отметила кружочком в расписании».
— Такси в порту было много, — Гладилин уже не мог не договорить до конца. — Клиента пришлось ждать минут сорок. Только потом уехал.
Гладилин высадил его из машины недалеко от Булатниковской, сам подался в поисках клиентов в центр.
«Если бы оба они, Шерп и Гладилин, — подумал Денисов, — подозревались в покушении на жизнь Белогорловой в тот вечер, у обоих было бы твердое, неопровержимое алиби. В момент преступления обоих не было по эту сторону кольцевой автомобильной дороги».
Денисов шел небыстро.
Ночь оставалась по-прежнему морозной. На тротуаре здесь и там поблескивали ледяные зрачки, днем превращавшиеся в лужи. Но оставался и снег. По небольшому скверу перед школой вились бесчисленные тропинки, соединявшиеся между собой в причудливых узорах.
Денисов нашел младшего инспектора у школы, против дома. Ниязов держался в тени, у выкрошившегося заборчика с выпирающей из середины бетона арматурой.
Впереди стояли неподвижные, под гнетом обледенелых ветвей, ели, еще выше виднелось девять этажей окон и балконов. Подъезды дома скрывались в тени.
— Это у него горит, — младший инспектор показал Денисову на приглушенный зеленый свет в окне третьего этажа.
— Ты уверен, что он не уходил?
— Я бы заметил, — Ниязов снова махнул рукой в сторону окна. — Свет так и горел с самого начала.
Неяркий свет, заполнявший комнату Шерпа, понял Денисов, шел откуда-то из глубины прихожей. Это показалось странным. В окнах кухни было темно.
— Не так холодно, как ветер, — Ниязова знобило.
— Адвокат ни разу не подходил к окну? — спросил Денисов.
Безотчетное чувство тревоги, которое он испытал в институте Склифосовского и которое потом улеглось, когда он узнал, что Шерп благополучно вернулся домой, вдруг проснулось снова.
— Ни разу, — ответил Ниязов, пытаясь унять озноб.
Младшему инспектору наверняка было интересно знать, сменят ли его и когда, но он ничего не сказал.
«Собственно, тревога эта появилась раньше, — подумал Денисов, — когда Фесин рассказал о результатах проведенного им небольшого следствия в юридической консультации. Когда он сказал: «Шерп незаметно наблюдал за своей новой подругой. Не шел рядом, а именно следил…» Уже неважны были попытки объяснений: «Ревнив!» «Он и жену ревновал! Причем как-то особенно унизительно…» Потом было сообщение соседки из третьего подъезда: «Мужчина молодой, стройный. С адвокатом не сравнить!» И снова что-то похожее на слежку за Белогорловой…»
Денисов огляделся по сторонам. Никого не было вокруг. Дом продолжал жить нешумной ночной жизнью.
Денисов услышал негромкий стук в соседнем подъезде — освещенная кабина лифта медленно поползла вверх.
— Откуда ты звонил в отдел? — спросил Денисов у младшего инспектора.
Тот показал рукой в глубь аллеи, окружавшей школу:
— Там автомат.
Телефон, к которому ходил Ниязов, был достаточно далеко — за это время Шерп мог, безусловно, уйти. Поехать в отдел внутренних дел, на вокзал, на что Денисов втайне рассчитывал.
Они вошли в подъезд, подошли к лифту. Здесь было не так знобко. Ниязов кашлянул — звук тотчас отдался от стен.
«Словно огромная ушная раковина», — подумал Денисов.
Он нашел почтовый ящик Шерпа, заглянул в щель.
Записки, которую, по просьбе Денисова, должна была оставить адвокату соседка, в ящике не было.
«Взял или соседка забыла оставить…»
Чувство тревоги не отпускало Денисова, он поманил младшего инспектора.
Вдвоем, стараясь не шуметь, они направились к лестнице. Уродливые, расплющенные звуки поползли вверх, деформированные лестничным колодцем.
«Только звук обособляет тишину, — подумал Денисов. — Без звука тишины нет».
На площадке второго этажа Ниязов остановился, подошел к радиатору центрального отопления, прижался спиной к решетке.
Денисов поднялся выше.
Дверь в квартиру Шерпа была закрыта, но что-то подсказало Денисову, что она не заперта. Он осторожно подал ее вперед, в тесный коридорчик.
При свете, упавшем с лестничной площадки, Денисов увидел еще дверь — в комнату, старую выцветшую циновку, в углу — тумбочку с телефоном, над ней горел ночник.
Сразу у двери, сбоку, на калошнице, вытянув ноги и разметав руки по сторонам, полулежал человек. Он был без шапки, в расстегнутом полушубке, на груди, расплывшись по белой сорочке, чернело пятно. Между калошницей и тумбочкой, ближе к углу, валялись очки, шапка, листок бумаги, сброшенная с аппарата телефонная трубка. Еще дальше — маленький хромированный пистолет.
На листке бумаги Денисов разобрал: «…Звонил инспектор…» Строчка завершалась с обратной стороны листка.
Шерп был мертв.
— …О нем я почти ничего не знаю. На этом и строился расчет. Если меня задержат, даже нечего рассказать. Обрывки незначащих фраз, обмолвки.
— Что вам известно о его прошлом?
— Об этом я могу только догадываться. На свободе он был временным безымянным статистом. Да и не стремился кем-нибудь стать. В колонии, как я понял, его знали такие же, как он. С ним считались, кто-то перед трепетал. Много на эту тему он не распространялся. Зато мог часами рассуждать о всяких хитростях и уловках. Это была его любимая тема, в этом вопросе он мог считаться докой. Но особенной заботой были документы, ксивы.
— Он всегда рекомендовался приезжим…
— Да. Но если бы вы его задержали и направили бы запрос: «Проживает ли такой-то по такому-то адресу и где в настоящее время находится?» — наверняка поступил бы ответ: «Человек, которым вы интересуетесь, действительно здесь проживает, действительно убыл к вам и ничего компрометирующего за ним нет». Так он старался все обставить. Обычно долго охотился за нужными документами. В последнее время, я знаю, он искал бумаги какого-нибудь инвалида труда или детства, не состоящего на воинском учете. Короче: все его мысли были заняты тем, как бы ввести в заблуждение того, кто потом будет его искать.
— Арсенал был действительно разнообразен?
— Нет. Мог подбросить на месте преступления окурки, хотя сам не курит. Какие-нибудь характерные, вроде от «Герцеговины Флор». Или фляжку от коньяка — сам пил мало. Покупал, а после дела сразу уничтожал запоминающиеся куртки, шапочки. Подыскивал временные норы в разных частях города и пригороде, чтобы было куда скрыться, залечь на несколько дней, переодеться. Главное же, была похвальба. Где швейцару бросил червонец, где старушке уборщице подарил букет белых калл. Люди же не думают о том, что жулик бросает им малость от того, что у них же отнял.
Денисов стоял у балконной двери, рядом с трюмо.
Отсюда была хорошо видна скромная обстановка квартиры адвоката — стол с кроватью, шкаф, книжные полки, трюмо. Комната казалась незаставленной: каждая вещь ютилась словно сама по себе и не хотела иметь ничего общего с остальными. Обои цвета незрелых помидоров усиливали впечатление неуюта.
Напротив Денисова, у окна, стоял дежурный следователь прокуратуры, на подоконнике в металлическом футляре поблескивал небольшой диктофон.
— В момент осмотра на столе, — диктовал следователь, будто не в микрофон, а прямо на магнитную ленту, медленно переползавшую с одной черной катушки на другую, — находятся документы: черновик заявления по иску Росглаводежды к Чертановской оптовой базе, коммерческий акт…
По звонку Денисова к дому Шерпа прибыло почти одновременно несколько оперативных групп — с Петровки, из райуправления, из отделения милиции, на территории которого произошло ЧП. С самого начала все взял в свои руки следователь, производивший теперь осмотр, — его знали как специалиста. Об этом же свидетельствовал и диктофон, который он по собственному почину брал на места происшествий, чтобы не сидеть за протоколом, а быть полнокровным участником осмотра.
Вторым после следователя был начальник отделения уголовного розыска Сапронов из райуправления — немолодой, со шрамом на щеке, руководивший действиями оперативной группы. Он подробно расспросил Денисова о Шерпе и Белогорловой, но ему мнения собственного не высказал и даже, как показалось Денисову, старался его не замечать: транспортная милиция территориально отношения к происшедшему не имела и функции ее на месте происшествия были чисто наблюдательными.
— Телеграмма из Куйбышева, — продолжал диктовать следователь, — о смерти гражданки Шерп Эф Эс, заверенная районным загсом, авиабилет на рейс Куйбышев — Москва… Личные записи…
— Приводить записи будете полностью? — спросил Сапронов. Он помогал эксперту-криминалисту, возившемуся с вещественными доказательствами.
Следователь остановил вращавшиеся бобины.
— Начальных слов будет достаточно, — ответил он. — Бумаги мы изымем… — речь шла о записках Шерпа.
Потом он снова включил диктофон:
— …Начинающиеся словами «что-то случилось с часами…».
Денисов еще раньше переписал записку к себе в блокнот: она перекликалась с другими похожими, приобщенными к уголовному делу о наезде на Белогорлову: «…Что-то случилось с часами. Они показывают 17.30, завтрашнее число, к тому же воскресенье. А сейчас пятница и недалеко до полуночи. Не знаю, как привести все в соответствие — дату, день недели, часы и минуты. Да и нужно ли? Как я мог допустить такую оплошность? Как жить теперь?»
— Жить не хотел, — прокомментировал записку один из понятых.
Другой понятой была уже знакомая Денисову соседка адвоката.
— Я все написала, как вы сказали, — сразу же сообщила она, когда Денисов пришел, чтобы вызвать по ее телефону «скорую» и оперативную группу — он не хотел нарушать обстановку в прихожей Шерпа. — Написала и положила ему в почтовый ящик.
Несмотря на близкое соседство, она, чувствовалось, впервые находилась в квартире адвоката, осматривалась с откровенным любопытством: фотография собаки, приколотая булавкой к стене, наполовину выдвинутый из-под кровати чемодан.
— Такое впечатление, будто Шерп что-то искал, — эксперт-криминалист воспользовался тем, что диктофон был выключен. — Карманы костюма и пальто в шкафу вывернуты, хотя и не полностью.
— Вот и чемодан тоже, — кивнул следователь. — Его определенно двигали.
— В то же время пистолет на месте…
— А гильза? — за каждой деталью стояла своя версия происшедшего.
— Я догадываюсь, почему адвокат не запер входную дверь, — сказал вдруг начальник отделения розыска Сапронов, появляясь из прихожей. — Зачем он утопил ригель замка и закрепил «собачку»?
К нему обернулись.
— Чтобы после смерти не пришлось взламывать дверь! — подумав, он сформулировал ту же мысль иначе: — Не хотел никому причинять беспокойства.
Типично для самоубийства! Убийца, наоборот, захлопнул бы — пока обнаружат, чтоб и след простыл…
— Деликатный мужчина, — подтвердил понятой, комментировавший до этого посмертную записку. Он жил ниже этажом. — Где бы ни встретились, обязательно поздоровкается!
— Это точно, — поддержала соседка. От нее тоже ускользнула скрытая для постороннего взгляда борьба точек зрения: самоубийство, убийство?
В начале третьего часа приехал Бахметьев со следователем линейно-следственного отделения. Денисов наблюдал за ними из окна: Бахметьев что-то сказал шоферу «газика», первым прошел в подъезд.
— Кто-нибудь слышал выстрел? — были его первые слова.
— Соседи, — Денисов встретил его в дверях. — Слышали, по не придали значения.
— Как он лежал?
Начальник отделения розыска Сапронов, угадав в Бахметьеве большое транспортное начальство, аккуратно вошел в разговор:
— Поперек коридора. Точнее, сидел на калошнице под вешалкой. После выстрела его подало вперед и чуть в сторону, — он первым и сообщил Бахметьеву рабочую версию. — Шерп явно не ожидал, что Белогорлова останется в живых. В общих чертах он уже представлял себе ситуацию и направление первоначальных действий.
— В записках ничего нет о Белогорловой? — Бахметьев обернулся к Денисову.
— Только косвенно. Вернее, можно заподозрить, что это о ней.
— А о причинах? Что произошло между ними?
— Об этом ни строчки.
— И о ее муже? — спросил представитель линейно-следственного отделения.
— Старкове? Нет.
Ответы Денисова не удовлетворили Бахметьева:
— Надо поискать — что-то наверняка должно быть! — потом он спросил: — Откуда у Шерпа мог быть пистолет? И вообще навыки в обращении с оружием?
— Ну, это просто, — Денисов вздохнул. — Он занимался судебной баллистикой. Мне заведующий консультацией сказал.
— Занимался профессионально? — перебил Бахметьев.
— Работал экспертом.
Они говорили шепотом, хотя труп адвоката увезли.
Кроме небольшого бурого пятна на циновке, ничто не напоминало о трагедии.
— Это меняет дело, — Бахметьев достал из кармана платок, поднес к поврежденному глазу.
Они прошли в комнату. На тумбочке сотрудник оперативно-технического отдела готовился упаковать миниатюрный, величиной с сигаретную пачку, пистолет.
— Из этого? — спросил Бахметьев.
Не верилось, что блестящая элегантная игрушка могла стать причиной чьей-то гибели.
— «Фроммер», калибр 6,7 — объяснил специалист. — Аккуратная штучка. Задумана, между прочим, как оружие ближнего боя, — единственный человек на месте происшествия — эксперт — смотрел на события, связанные с гибелью адвоката, чуть отстраненно, занятый в первую очередь технической стороной дела.
— Отпечатки пальцев есть? — спросил Бахметьев.
— В том-то и дело, что нет.
— Может, между ладонью и металлом что-то находилось?
— Конечно, — эксперт как-то поспешно согласился. — Я смотрел накоротке. При таком освещении… Понимаете сами.
— Темновато для осмотра, — согласился Бахметьев. — А что гильза?
— Надо проверить задний срез патронника. По-моему, приличный след.
— Гильза валялась у двери, — сказал Денисов.
— Нет, стрелял он из этого пистолета, — снова вступил в разговор начальник отделения розыска. — Это неоспоримо.
Казалось, он возражал Денисову, хотя тот ничего еще не сформулировал, только готовил.
— Пуля не обнаружена? — продолжал интересоваться Бахметьев.
Сапронов покачал головой:
— Выходного пулевого отверстия нет.
— Что покажет вскрытие…
Бахметьев надел очки, быстро просмотрел содержание последних записок Шерпа, скопированных Денисовым. Выхваченные без связи с делом Белогорловой, они выглядели путаными, отрывочными, не говорившими о главном.
— «Не знаю, как привести все в соответствие — дату, день недели, часы и минуты. Да и нужно ли? Как я мог допустить такую оплошность? Как жить теперь?» — Бахметьев вернул блокнот Денисову, снял очки. — Такое впечатление, что у него совсем опустились руки.
Сапронов поддержал:
— Когда соседка увидела Шерпа следившим за Белогорловой и ее знакомым, она его едва узнала. Говорит, на нем лица не было!
Бахметьев ничего не знал о показаниях соседки из третьего подъезда:
— Когда она их видела?
— С неделю назад.
— В какое время?
— В девятнадцать с минутами, — начальник отделения розыска понял, почему Бахметьев задал вопрос, сразу уточнил. — Белогорлова могла успеть сюда после работы.
— Она запомнила второго мужчину?
— Нет. Я только недавно с ней разговаривал: не помнит.
— А возраст, одежду?
— Только приблизительно. Она видела его со спины. Пальто, шапка. Ростом выше библиотекарши.
— Не Старков?
— Муж Белогорловой? — переспросил Сапронов. — Вряд ли. Шерп не реагировал бы так болезненно. И так решительно.
Бахметьев почувствовал его убежденность.
— Вы мыслите, что адвокат причастен к случившемуся в Коломенском?
Начальник отделения розыска кивнул на маленький блестящий «Фроммер», который эксперт-криминалист в это время как раз упаковывал:
— Сначала, предположим, из этого пистолета он стрелял в Белогорлову, а когда узнал, что библиотекарша жива, убил себя, — Сапронов помолчал. — Знаю, вы можете возразить: у Шерпа алиби, во время разыгравшейся трагедии он был в аэропорту. Но я и не утверждаю, что адвокат стрелял сам. Стрелял другой, а Шерп вложил ему в руку пистолет. Типичный случай… — поскольку никто ему не возразил, он закончил: — За пистолетом он мог уехать сразу из института Склифосовского, поэтому ваш младший инспектор и не застал его в реанимации.
Начальник отделения розыска обращался преимущественно к Бахметьеву и обоим следователям.
— Что ты скажешь? — Бахметьев обернулся к Денисову. — Исполняющий обязанности заместителя начальника розыска? — он намеренно подчеркнул нынешнее положение Денисова в отделе перед его коллегой из райуправления.
— В адвоката стреляли, — сказал Денисов. Теперь, с опозданием, он ответил на главный вопрос Бахметьева, который тот так и не задал. — Преступник сделал то же, что и в Коломенском. Только там пуля угодила в рефрижератор.
— Ты считаешь, — уточнил Бахметьев, — что Шерп и Белогорлова были по одну сторону, а стрелявший по другую…
— Здесь, в прихожей, гильза от патрона оказалась левее, — он показал сбоку от калошницы. — А окно выбрасывателя во «Фроммере» справа…
— Гильза могла срикошетировать, — возразил Сапронов.
За окном послышался шум машины, Денисов вернулся к балконной двери, взглянул вниз. Из подъехавшего такси вышли двое, он узнал заведующего юридической консультацией. С ним была женщина.
«Жена Шерпа», — понял Денисов.
Хлопнувшая дверь внизу, движение лифта — удивительная звукопроницаемость подъезда — отметили приближение вновь прибывших.
Звонок в передней коротко звякнул. Дверь была не закрыта. Женщина вошла в переднюю, сделала несколько шагов. Лицо ее побледнело.
— Воды! — крикнул кто-то.
В кухне нашелся валокордин. Вдова сбросила шубу.
Отказавшись от лекарства, прошла в комнату. Заведующий консультацией прошел следом, но быстро вернулся, вместе с Денисовым вышел в коридор.
— Я хотел показать вам одну его запись, — сказал Денисов. — Вам, наверное, она скажет больше, чем мне, — он показал текст, обнаруженный им на квартире Белогорловой.
— «Во всем, — проглатывая отдельные слова, быстро читал Фесин, — ищу тайный смысл… Даже когда автобусы выстраиваются в ряд… «Вяжите меня, я убийца!» Да-а… — он сунул руку в карман, очевидно, за леденцами, потом взглянул на Денисова. — Зная Игоря Николаевича, — наконец сказал он, — я думаю, что речь идет о жене. Ему казалось, что супруги должны продолжать жить вместе, что бы ни случилось, что он поступает жестоко, что солнце упадет на землю и прочее в случае его ухода… Между прочим, — он снова поискал в карманах, достал вчетверо сложенный листок, передал Денисову. — То, что вы просили.
Денисов увидел номер телефона и фамилию — Почтарев.
— Наш адвокат, — объяснил Фесин. — Но учтите: утром он улетит. Он уже неделю сидит в крупном процессе в Николаеве. Сегодня у них был перерыв.
Назад возвращались молча.
Поверх плеча Бахметьева Денисов в лобовое стекло следил за дорогой.
Улицы были пусты, по сторонам неярко горели светильники. Небо впереди казалось ровно замазанным густой черной краской.
Недалеко от платформы Коломенское, как и договорились, Денисов вышел: надо было срочно созвониться с Почтаревым, пока тот не уехал в аэропорт.
— Морозно! — он поднял воротник, обернулся к машине.
— Ну и весна! — Бахметьев тоже приоткрыл дверцу. — Минус пятнадцать, не меньше. Позвони мне, если появятся новые обстоятельства!
— Я побежал.
В помещении старого линейного пункта на платформе было душно от раскаленной печи. Постовой — старослужащий, — сбросив шинель, шуровал в топке. Еще на пороге, почувствовав жару, Денисов сдернул шарф. Окно линпункта — было открыто. Постовой и сам понял, что переусердствовал.
— Алло! — Денисов сначала позвонил в отдел дежурному. — Это Денисов…
— Денисов! — крикнул в трубку помощник дежурного, освободившись. — Запоминай! — он прочитал по черновой книге. — Звонили из Расторгуева насчет гражданина, продавшего кольцо…
— Он установлен? — обрадовался Денисов.
— Кажется, нет. Просили приехать пораньше. Лучше часов в шесть. Начальник линпункта будет на месте.
— Понял, можно вычеркнуть. А еще?
— Вычеркиваю, — легко отозвался помощник. — Больше никто не звонил.
«Может, Шерп и хотел связаться со мной, но не смог… — подумал Денисов. — Было уже поздно».
Он пальцем утопил рычаг аппарата, набрал номер, переданный заведующим юридической консультацией.
«Какая нелепость — то, что мы не встретились, — подумал Денисов о Шерпе, — я бы мог помочь еще раньше, до случая с библиотекаршей. Только бы знать, откуда грозила беда». Но с другой стороны, получалось, что за весь период, что Денисов занимался делом Белогорловой, адвокат пробыл в Москве всего несколько часов.
На другом конце провода трубку сняли не сразу. Потом мужской голос сдавленно спросил:
— Кого?
— Вы Почтарев? — инспектор заговорил тише, словно и он мог разбудить спавших в квартире Почтарева людей.
— Да. Что случилось?
— Говорит инспектор Денисов из транспортной милиции. Ваш телефон мне дал Фесин.
Постовой, который все еще оставался в кабинете, передвинул стул, чтобы Денисов мог сесть. На всякий случай прикрыл окно. Денисов благодарно кивнул.
— Вам что-нибудь известно, относящееся к судьбе Игоря Николаевича?
— Что с ним? — Почтарев перешел на шепот.
— Его нашли мертвым.
— Сейчас?
— Несколько часов назад. В своей квартире. Когда вы в последний раз его видели?
— На прошлой неделе.
— Шерп был один?
— Мне показалось, что с ним были еще женщина и мужчина. Игорь Николаевич странно себя вел.
Денисов сразу заинтересовался:
— Когда можно с вами увидеться?
— Утром я уезжаю.
— Может, сейчас? Где вы живете?
— Ломоносовский проспект…
— Побудьте у телефона. Я сейчас перезвоню.
Денисов позвонил на квартиру Шерпа, попросил к телефону следователя.
Тот внимательно слушал.
— Где вы сейчас находитесь? Так. Выходите на площадь. Сапронов за вами заедет. Через двадцать минут вы будете на Ломоносовском.
Почтарев ждал их у подъезда.
— Неожиданный печальный финал, — он протянул руку. Пожатие оказалось вялым. — Извините, не приглашаю. Однокомнатная квартира. Девчонку разбудим — до утра проплачет. Не уснет!
Денисов и начальник отделения розыска Сапронов прошли в подъезд. В нише рядом с лыжами, старым картонным ящиком стояло несколько санок. Денисов снял одни, не имевшие спинки, поставил на полозья.
— Садитесь, — сам он остался стоять.
Разговор в основном вел начальник отделения розыска райуправления. Это было его преимущественным правом.
— Вы хорошо знали Шерпа? — спросил Сапронов.
— В консультации есть, конечно, адвокаты, которые работали с ним дольше. Фесин, например. Еще несколько человек, — Почтарев подумал. — Но, по-моему, у нас были неплохие отношения. Мы уважали друг друга. Он передал мне часть своей персональной клиентуры.
— Он был откровенен с вами?
Почтарев покачал головой:
— Об этом не могло быть и речи. Улыбка, доброе слово. Начинающему адвокату поддержка опытного мэтра, пожалуй, нужна, как никому.
Сапронов и Почтарев сидели рядом, вполоборота друг к другу. Денисов слушал их стоя.
— Вам приходилось бывать у него дома?
— Один раз. Я заезжал за кассационной жалобой. Надо было срочно отправить в суд. Шерп болел.
— Что-нибудь привлекло ваше внимание в его частной жизни? Взаимоотношения в семье?
— Нет. Жена сделала по чашке крепкого кофе. Перекусили втроем. И я уехал.
— Это было в квартире у метро «Варшавская»?
— В другой. У метро «Бауманская».
— Теперь расскажите, где вы встретились с ним в последний раз.
— Я как раз хотел к этому перейти, — Почтарев выше притянул колени. В подъезде было холодно. Модная курточка с застежками, которую он второпях натянул, не могла его согреть. — После ухода Шерпа из консультации к его отсутствию постепенно стали привыкать. Некоторые клиенты по старой памяти еще спрашивали его, просили телефон. Он никого не принимал. Вскоре они поостыли. За год я не видел Игоря Николаевича ни разу. Я очень несвязно рассказываю? — спросил Почтарев вдруг.
— Ничего.
— И вот с неделю назад иду я в один дом, куда меня пригласили. Рядом с Москворецким райздравотделом. Знаете?
— Территория нашего обслуживания, — кивнул Сапронов, — рядом с железной дорогой.
— Там действительно поблизости платформа.
«У ремонтирующегося здания, — Денисов отыскал свой ориентир. — В этом деле оно словно дом с привидениями…»
— Я о чем-то задумался, — продолжал Почтарев, — не видел, кто идет впереди меня.
— В какое время это было?
— В самом начале восьмого часа. Вечером. Было много прохожих. Я шел медленно, мне назначили к половине восьмого. Внезапно обратил внимание: трое людей идут в одном ритме. Мужчина с женщиной впереди и еще мужчина сзади. Я бы не обратил внимания, если бы мужчина, идущий сзади, намеренно не сменил ногу. Он тоже почувствовал, что привлекает к себе внимание. Я пригляделся. Это был Шерп.
Начальник отделения розыска что-то быстро начал набрасывать карандашом у себя в блокноте, шрам у него на щеке покраснел от холода.
По подъезду гулял ветер. Денисов отошел к выходу, туже притянул дверь.
За картонной коробкой, в нише, нашлась тряпка, Денисов подложил ее к дверям, чтобы меньше дуло. По роду службы ему нередко по ночам приходилось обживать чужие холодные подъезды.
— На него невозможно было смотреть, — продолжал Почтарев. — Таким я Игоря Николаевича никогда не видел. Сосредоточенный, сжатый. А главное, обернувшись и узнав меня, он сделал знак, чтобы я не подходил, — Почтарев постучал промерзшими ботинками. — Может, все-таки подняться ко мне?
— Мы скоро, — начальник отделения розыска теперь не отрывался от своих записей, — вы смогли бы описать двоих, которые шли впереди? Вы уверены, что они не замечали его?
Денисов понял: «Из многих возможных версий Сапронов избрал ту, от которой я, взвесив все «за» и «против», отказался. Коротко ее можно обозначить пословицей, приведенной заведующим юридической консультацией: «Седина — в бороду, бес — в ребро!»
— Не знаю, — сказал Почтарев, — его трудно было не заметить.
— А насчет примет?
— Пожалуй, женщину бы я узнал. Молодая, в красном пальто. Небольшого роста.
— А спутник?
— Его я видел только мельком, ничего не заметил. Да он и интересовал меня меньше!
— А что можно сказать о Шерпе последнего периода? — Сапронов захлопнул блокнот. — Стал ли он больше следить за собой? Лучше одеваться?
— Безусловно, — Почтарев поднялся. Его била дрожь. Пора было заканчивать разговор. — В то же время был словно тоскливее, сентиментальнее. В процессе как-то начал цитировать стихотворение и вдруг прослезился. Представляете?
— Что это было за дело? — спросил Сапронов. — Помните?
— Подзащитный Игоря Николаевича стрелял из ревности в женщину много моложе его. Очень романтическая история, — Почтарев собрался вызвать лифт.
Начальник отделения розыска выразительно взглянул на Денисова, переспросил:
— Из ревности?
— Да. Шерп произнес яркую умную речь…
Денисов воспользовался паузой: он давно ждал возможности задать свой вопрос. Сейчас он был кстати:
— Как Шерп относился к деньгам? Может, копил на машину, на дачу? Понимаете меня?
Почтарев нажал на кнопку лифта — кабина вверху начала плавное скольжение вниз.
— То есть, продал бы Шерп за деньги душу дьяволу? — он покачал головой. — Ни в коем случае. Это был человек противоречивый, всегда неудовлетворенный. Но честный по самой сути.
Как раз это Денисову было важно знать.
— У меня есть предложение, — начальник отделения розыска тронул Почтарева за руку. — Что вам, невыспавшемуся, мотаться по автобусам? Давайте проедем сейчас к нам в управление…
Рассказ Почтарева подкреплял его версию об обманутой стариковской любви и ревности как причинах самоубийства адвоката, и Сапронов спешил ее запротоколировать.
— Оттуда мы на машине отправим вас прямо во Внуково.
— А что, — подумав, сказал Почтарев, — я, пожалуй, соглашусь.
Все сложилось к общему удовлетворению.
Было поздно. Ехать домой Денисову не имело смысла, он попросил подбросить его на вокзал. Утром его ждали в Расторгуеве.
— Наш поезд, — разнеслось из динамиков, — следует до станции… — стук компрессоров заглушил слова проводницы, но потом ей удалось все же добавить: — С остановками по всем пунктам, кроме…
Денисов сидел в пустом вагоне. Сообщение проводницы в данном случае касалось его одного.
— Доброго вам пути!
Хотелось спать, но он не мог позволить себе задремать в пустом вагоне, да еще до отправления, хотя по привычке сидел лицом к ближайшему тамбуру, против двери, открытой на платформу.
«Другое дело, когда кто-то еще в вагоне», — подумал он.
Денисов откинул дальше назад воротник куртки, достал блокнот.
Все последние страницы содержали выписки из писем Шерпа и его вопросы по их поводу.
«Я проводил своего друга до места, откуда на бугре начиналось уродливо вытянутое двадцатиподъездное здание…» Здесь же были выписанные из эссе адвоката ориентиры: «арка», «выкрашенная в два цвета труба», «автобусная остановка», «пустырь».
Ниязову так и не удалось установить это место. Таким же невыясненным осталось и другое: «Хрустальная ладья». Почему она понадобилась Белогорловой в тот вечер? Куда она ее везла? «Поездка в Калининград».
«Неизвестный, который оказался на месте несчастного случая и предъявил пропуск на имя Дернова. Спортивная куртка, белая с красным спортивная вязаная шапочка. Лицо словно проваленное в середине. Сам он отобрал пропуск у настоящего Дернова? Или получил у третьего лица? Имел ли отношение к случившемуся с Белогорловой?»
В тамбуре раздались голоса, показалась пожилая пара с маленьким пионерским рюкзачком; супруги явно ехали проведать дачу…
Он все-таки спал.
— Расторгуево! — объявило радио. — Следующая станция Домодедово.
Он выскочил в тамбур, конец объявления дослушал уже на платформе:
— Калининскую и Ленинскую электропоезд проследует без остановок!
— Товарищ старший инспектор! — у лестницы, поднимавшейся к маленькому кирпичному домику вокзала, его ждал Паленов. — Мы здесь!
Денисов не сразу узнал того опустившегося после нескольких дней возлияний человека, которого он видел в свой прошлый приезд. Он запомнился ему почерневшим с тяжелого похмелья, в полосатом нижнем белье.
Этот Паленов был в свежем, словно только из чистки, пальто, аккуратно выбритый и подстриженный. Из уважения к Денисову он держал шляпу в руке.
В конце лестницы, под часами, стоял младший лейтенант — начальник линпункта. На всегда сонном благодушном лице бродила довольная улыбка.
Они поздоровались.
— Нашли? — спросил Денисов.
— Вроде есть маленькая зацепочка, — сказал младший лейтенант. — Но, похоже, с того дня он больше не появлялся. Квартиру он здесь снял.
— Далеко?
— Не очень.
— Заходили к нему? — спросил Денисов.
— Что вы! Я знаю. Близко не подходил. Здесь надо тонко!
— А хозяин кто?
— Есть человек, но только одно слово, что «хозяин», — бугристое лицо младшего лейтенанта поморщилось. — Копошится, а пользы — ноль. Тащит себе во двор что попадет. Где горбыль поднимет, где кирпич. Доску спасает, а дом гноит.
— Работает?
— Посменно. Поэтому я и просил, чтоб до работы.
Во время разговора Паленов не сказал ни слова — томился, видно, успел обдумать печальные последствия опрометчивой сделки.
— Ну что? Пойдемте? — предложил начальник линпункта.
Они вышли на маленькую привокзальную площадь с двумя-тремя киосками, еще закрытыми, с замершими деревьями, скрывавшими второй ряд магазинчиков.
Со всех сторон к станции спешили люди — приближалась электричка на Москву.
По пешеходному мосту от остановки бежали опоздавшие.
— Нам сюда, — сказал младший лейтенант.
Они прошли мимо универмага и углубились в массив одноэтажной индивидуальной застройки, декорированной кое-где двухэтажными, с заколоченными окнами дачами и гаражами.
— Во-он! — издалека показал начальник линпункта на один из двухэтажных домов. — Номер семь.
— Вернетесь на вокзал? — спросил Денисов.
— Да. Вы ведь, наверно, долго?
— Как получится, — Денисов оглянулся на Паленова.
— Ни пуха ни пера, — поймав его взгляд, сказал Паленов.
Дом оказался на повороте дачного бетонированного шоссе — вытянутый, асимметричный, с мансардой под крышей, с двумя калитками в заборе. Он явно принадлежал двум разным хозяевам — младший лейтенант забыл предупредить.
Впрочем, Денисов сам быстро разобрался.
Одна из половин, с разбросанными по двору постройками, прикрытыми старым железом кучками стройматериалов, производила впечатление особого рода бесхозяйственности.
Денисов открыл калитку. У террасы маячила фигура в ватных брюках, телогрейке. Приземистый, с сильными крутыми плечами человек сгружал с санок короткие гнилые доски.
— Хорошо у вас, — приблизившись, сказал Денисов. — Летом, наверное, благодать.
Человек разогнулся, взглянул подозрительно. Потом вытер руки о ватник:
— Насчет дачи, наверное?
— Насчет дачи.
Не касаясь рассохшихся перил, мужчина поднялся на крыльцо, толкнул обитую столовой клеенкой дверь:
— Сюда.
Денисов увидел внутри старый, с массивной столешницей деревянный стол, над ним тоже старую диковинную лампу, свисавшую с потолка. И две двери — в боковой придел и на лестницу. Последняя была закрыта на висячий замок.
— Здесь, — хозяин свернул в боковушку.
Денисов показал на замок:
— А там?
— Живут.
Боковая комната выглядела сырой, запущенной. Всю зиму в ней, по-видимому, не топили.
Денисов вздохнул.
— Прошлый год здесь художница жила, — хозяин говорил с напором, будто спорил. — Хорошая женщина. Сейчас на этюдах в Средней Азии. А вы? Одни или с детьми?
— Одни, — ответил Денисов. Он не сделал попытки справиться об условиях — хозяин должен был понять, что комната не подходит. — Два человека, оба работаем, дома почти не бываем. Разве только в субботу, в воскресенье.
Они вернулись на террасу. Денисов снова показал на замок:
— Большая семья?
— Там? — хозяин по-своему истолковал вопрос. — Да нет. Один человек. От него никакого беспокойства. Сколько живет — всего раз или два появлялся!
— Давно у вас?
— С февраля.
Хозяин был малоразговорчив, себе на уме. В то же время ему не хотелось терять нового дачника:
— Не знаю, останется ли на лето.
Денисов спросил:
— Задаток не внес?
— Нет.
— Давайте, я посмотрю. Если он откажется, мы снимем. У вас там одно окно? Два?
Хозяин дачи поколебался, но недолго:
— Подождите, я вторые ключи принесу.
Он вынес из избы связку ключей, нашел нужный, открыл замок. За дверью оказалась узкая крутая лестница, ведущая в мансарду. На выкрашенных охрой ступенях лежала пыль. За второй дверью, вверху, была небольшая комнатка.
Здесь тоже стоял стол со старинной толстой столешницей, но уже меньших размеров. По ту сторону окна высилась стройная, как свеча, ель.
— Хорошо, — признал Денисов.
Угрюмый, малосимпатичный хозяин дачи неожиданно просиял:
— Я здесь жил.
Денисов огляделся: вдоль второго окна стояла металлическая, с никелированными шарами кровать, застеленная шторой. Нижние половины окон были завешаны газетами. Он не увидел ни чемоданов, ни одежды.
— А где же вещи?
Хозяин дачи засуетился, подскочил к кровати, сдернул штору. Под шторой светлел не особенно чистый, в полоску старый тюфяк.
— Все вынес! — мужчина обернулся к Денисову. — Уехал, не заплатил!
— Может, что-то осталось, — сказал Денисов. — Надо посмотреть.
Вместе с хозяином дачи он внимательно оглядел комнату — в известном смысле она оказалась абсолютно пустой. Ни клочка бумаги, ни предмета, имевшего отношение к человеку, проживавшему в мансарде. Металлические части кровати, ручки двери, замок — все было аккуратно вытерто.
Самое удивительное, Денисов обнаружил на полу у дверей — табак!
«Чтобы сбить со следа собаку! — Денисов задумался. — Но это же чисто по-воровскому!»
— Вот люди! — в сердцах пожаловался хозяин дачи. — Я бы и не заметил, если бы не вы! Все со стройкой вожусь.
Денисов вспомнил короткое гнилое долготьё, которое он видел во дворе у крыльца.
— Есть планы. Да вы садитесь, — сказал хозяин.
Он сел на кровать. Панцирная сетка с визгом прогнулась почти да самого пола. Денисов подвинул себе стул, хозяин дачи сам поощрял его вопросы.
— Как же он ушел?
— Очень просто. Я ведь посменно работаю. Скользящий график: утро, ночь и двое суток выходной. Сегодня, например, с утра, но приду позже…
Денисов подсчитал дни. Выходило, что Паленов заключил злополучную сделку, когда хозяина дачи весь день не было дома.
Открылось ему и другое: «Преступник продал кольцо в Расторгуеве, так как знал, что никогда больше здесь не появится! В тот день он ликвидировал свою нору».
— Неужели вы его не найдете и не накажете? — он посмотрел на обманутого квартиросдатчика.
— Найти можно! Я ведь тоже не прост… — хозяин дачи вдруг криво улыбнулся. Маленькая голова ушла в плечи, подбородок качнулся вперед. — Фамилию, имя, отчество я знаю. Списал с документа, он и не догадывается! Надо только найти ту бумажку, не помню, куда дел.
— Списали? С паспорта? — Денисов был готов его расцеловать.
— Не-е! Паспорта не было. С пропуска.
— Понимаю, с пропуска, — восторг его исчез.
— Сейчас поищем! — не обращая внимания на Денисова, он почти кубарем скатился по лестнице вниз.
Денисов сбежал следом.
— Где-то здесь должна быть…
Против старинного, с массивной столешницей самодельного стола стоял тоже самодельный кособокий буфет, сработанный кем-то, про кого говорят «у него обе руки левые».
«Наверное, сам хозяин дачи и делал», — подумал Денисов.
Тот в это время открыл обе нижние дверцы и, сев на корточки, принялся вытаскивать на свет содержимое: кастрюльки со ржавыми гвоздями, узелки и кулечки с семенами, заготовки ножей.
— Есть! — сказал он вдруг. В руке он держал пересохший желтый обрывок газеты. — «Дернов Иван Устинович. Карандашная фабрика».
— Здорово, — Денисов не стал его разочаровывать. — Поедете на фабрику? — спросил он.
— Кто его знает, в какую он смену работает, — хозяин дачи бережно разгладил записку. — Как-то я на станцию шел, а он впереди меня. Посмотрю, думаю, куда поедет. Говорил, ему на работу во вторую смену.
— Он вас не видел? — спросил Денисов.
— Нет. Смотрю! А он по магазинам, на рынок. Потом на платформе сидел. Минут двадцать! — хозяин дачи безразлично, кое-как запихнул выброшенное им назад в буфет.
— Так и не уехал?
— Уехал. Только не в ту сторону! Не в Москву — в обратную сторону. Уже перед самым перерывом движения. Какая тут работа?
«Надо срочно позвонить Сапронову, — подумал Денисов. — Хозяина дачи допросить. Попытаться составить словесный портрет, а потом и робот преступника».
Они еще поговорили.
— Я тогда дам знать, если решусь снять внизу, — сказал Денисов.
— Теперь и мансарда свободна!
— Посмотрим.
Хозяин дачи проводил его до калитки, настроение у него было испорчено.
Денисов шел медленно, стараясь больше увидеть.
«Преступник ходил по этой дорожке. Там из колодца брал воду. Здесь носил дрова…»
Рядом с дорожкой, сбоку, он увидел вдруг характерный след: рифленая подошва, усложненный узор вдоль рантов.
— Он ходил? — Денисов показал на след. — Резиновые сапоги?
— Они самые, — рассеянно подтвердил хозяин дачи. — В тот день и привез, что я рассказывал.
— Это ж мой размер! — Денисов свернул с дорожки, пропечатал свой след рядом. — Сорок третий!
— Вот как делают… — непонятно отозвался тот. Он казался совсем подавленным.
«Не рано ли я собрался? — подумал Денисов. — Может, попробовать узнать о Белогорловой? И о Шерпе?»
— В принципе мне здесь нравится, — Денисов у калитки остановился. — Свежий воздух, в магазине натуральное молоко, творог. Ресторан… — при упоминании о ресторане хозяин дачи словно оживился. — Между прочим, не этого ли квартиранта я на днях встретил? С ним еще женщина была!
— Женщина? — переспросил тот.
— В красном пальто.
— Была! — он чему-то обрадовался. Может, тому, что квартирант и не думал убегать далеко — где-то здесь. — В красном пальто. Подвозила его на машине. Мне б тогда номер списать! Тут уж все.
— Она заходила на дачу?
— Нет, сразу уехала. А где ты их видел? — незаметно перешли на «ты».
— В ресторане.
— Вот мерзавец! — хозяин дачи жалобно посмотрел на Денисова. — В ресторан есть деньги, а расплатиться за квартиру…
— По-моему, с ними был еще пожилой мужчина. В очках, в полушубке. Высокий.
— И он был? С ними?
— Кажется. Знаете его?
Перед тем как ответить, хозяин жестко провел ладонью по давно не бритому подбородку:
— Странно. Очень похож на одного человека. Тоже, как и ты, интересовался дачей.
— И мансарду смотрел? — догадался Денисов.
— Я показал.
— Давно он был?
— Да нет, вчера к вечеру.
«Вот к кому направился Шерп из института Склифосовского!» — Денисов был озадачен.
На обратном пути в электропоезде Денисов стоял — он вбежал одним из последних. В вагоне было много людей: следующая электричка шла в Москву примерно через два часа.
«Главное: успел!..»
Ему так и не удалось спокойно подвести итоги. Сначала Паленов. Денисов не мог его ничем обнадежить.
Больше того, было некогда объяснять. Необходимо было организовать оперативную группу, чтобы по приезде сюда допросить хозяина дачи, осмотреть, уточнить, зафиксировать следы.
На линпункте Денисов только и делал, что звонил по телефону — в райуправление, к себе в отдел, дежурному.
Автоматически регистрировал новости:
— Ответ из Калининграда. Запрос юридической консультации в гостиницу «Калининград» не поступал…
— Двадцатиподъездный дом установлен. Топографически все совпадает…
Начальник линейного пункта торопил:
— Быстрее: электричка!
«Сапронов с оперативной группой сейчас, должно быть, мчит на машине в Расторгуево», — подумал Денисов.
Он стоял неудобно — в тесном, заполненном людьми проходе, следя в окне за ландшафтом. Жилые здания там неожиданно исчезли, потянулся длинный скучный пустырь с разбросанными кое-где свалками отходов.
«Отъехали от Бирюлева-Товарного, — подумал Денисов, меняя ногу, на которую опирался. — Впереди самый унылый перегон…»
Все, что он узнал от хозяина дачи, было важно и давало какое-то представление о степени взаиморасположения действующих лиц. Но были и зацепки — торчащие концы нитей, с помощью которых в будущем можно было распутать весь клубок.
«Электричка, которую преступник ждал на платформе, когда его выследил хозяин дачи, — Денисов машинально зажал на руке большой палец. — Резиновые сапоги с броским рисунком подошвы, какие он в тот день купил. И конечно, рассыпанный у порога мансарды табак! — мысль об использованной чисто воровской уловке была, пожалуй, из трех самой важной. — Это же совсем из другой среды! Здесь не месть, не ревность!»
Даже Сапронов, предпочитавший другую версию, тоже, казалось, был озадачен, когда узнал о табаке.
— Обязательно изыму, — повторил он несколько раз в трубку, задерживая Денисова, которому надо было уже выбегать на платформу. — Пошлем на исследование…
Пока он тянул, Денисов успел еще взглянуть на расписание: «Электричка, с которой уехал в тот день преступник, шла в Ожерелье. Тоже — последняя перед перерывом…»
Он уже бежал по переходному мосту к платформе, когда младший лейтенант, неожиданно появившись в дверях, крикнул вслед:
— Сейчас позвонили! Дополнительный осмотр квартиры назначен на шестнадцать! Сможешь отдохнуть!
Короткие, часто непонятные записи Шерпа обнаруживались теперь в самых неожиданных местах — на постеленной у трюмо газете, на клочках бумаги, вложенных между страницами журналов и книг.
«Адвокат записывал свои мысли словно для того, чтобы скорее от них избавиться», — подумал Денисов.
Содержание записей было разным, но в большинстве своем это были характеристики собственного настроения, описания окружающего. Ни одна не содержала, например, перечня чего-то, что надлежало сделать в какой-то из дней.
На обратной стороне прикнопленной к стене фотографии эрдельтерьера Денисов между прочим прочитал: «…При свете, падавшем из коридора, РР был хорошо виден весь. Задние лапы он придвинул слишком близко к передним, сжал шею — будто с плечами втянулся в узкий костлявый таз». Сбоку адвокат приписал: «Благослови детей и собак!»
Жена Шерпа с самого начала дополнительного осмотра заняла место у балконной двери, откуда ночью наблюдал за осмотром Денисов. Лицо ее было теперь спокойно-сосредоточенным, замкнутым, казалось промытым до едва заметных золотистых веснушек. Видно было, что она несет свое горе кротко и с достоинством.
Следователь несколько раз предлагал ей взять стул, она молча отказывалась. Обстановка квартиры, где ее присутствия не ощущалось в течение ряда лет, была для нее непереносима. С другой стороны, чувствовалось, что она устала от дерганий и причуд мужа. Его внезапная гибель была выходом из тупика — она устраняла существовавшие между супругами противоречия.
Вместе со следователем Денисов осматривал записи Шерпа в столе и на полках, потом перешли к книжному шкафу.
— Эти книги принадлежат вашей семье? — спросил следователь у вдовы.
— Да. Многие остались от моего отца. Он был тоже юрист. От него перешли к мужу.
Денисов внимательно осматривал книгу за книгой: «Уголовное право», «Личность преступника», «Наказание и его применения» — сочетания этих слов фигурировали во многих названиях. Шерп не исчерпывал интерес чисто научной литературой. В библиотеке были книги — мемуары начальников сыскных отделений полиции России и европейских стран.
Все, что могло представлять оперативный интерес, переносили на стол, складывали поверх старого «Книжного обозрения», оказавшегося неожиданно под рукой.
На столе уже лежало несколько бумаг адвоката, что-то вроде дневников, ускользнувших от внимания на ночном осмотре места происшествия.
И снова: частные записки, сбивчиво написанные строки.
Одна из записей была посвящена жене: «Нас окружают мифы. И один из них о том, что моя жена когда-нибудь закроет глаза моей матери, будет с ней рядом в ее последний час и, таким образом, все станет на свои места…»
Случайно обернувшись, Денисов увидел оцепеневшие черты вдовы, читавшей посвященные ей строки; она побледнела еще больше, золотистые промоины веснушек светились как точки жира в кружке кипяченого молока.
Денисов подумал: «Поэтому Шерп и не сказал ей о том, что летит в Куйбышев на похороны. Бессмысленное затянувшееся соперничество женщин…» Впрочем, это уже не имело значения.
За трехтомником Витте неожиданно оказался конверт с лаконичной надписью: «Белогорлова». Конверт был канцелярский — серый, обычный, надпись была исполнена черным фломастером.
— Товарищи! — следователь обратил на него внимание понятых.
Присутствовавшие на осмотре соседи Шерпа — не те, что были ночью, подошли ближе. Следователь осторожно пинцетом перенес конверт на стол, потряс над газетой, но внутри ничего не оказалось, кроме выцветшего, трехлетней давности листка отрывного календаря.
Должно быть, Шерп еще раньше сам ликвидировал этот свой архив.
Представлялось маловероятным, чтобы кто-то уже после гибели адвоката обнаружил спрятанный в глубине полок конверт, похитил его содержимое и снова сунул конверт на место.
Следователь пробежал глазами короткую заметку календаря: «Приготовление шпига. Советы домашней хозяйке…»
Он перевернул листок: «Двадцать четвертое августа. Восход солнца… Заход…»
Следователь показал бумагу вдове:
— Вам ни о чем не говорит?
— Приготовление шпига? — вдова покачала головой. — Мы никогда не занимались хозяйством всерьез.
— А дата?
— Игорь Николаевич любил коллекционировать даты, — сказала она. — Это было его хобби.
Вдова показала на одну из записок, лежавшую поверх «Книжного обозрения»: «Удивительно! — писал Шерп. — Дело о разводе суд назначил к слушанию сначала на двадцать девятое февраля, потом на тринадцатое марта, в понедельник, а штамп в паспорте поставили первого апреля. Какие все неординарные, наполненные неясным предостережением даты».
— Не так ли?
Следователь согласился.
Из участников осмотра один только Денисов мог что-то предположить, но и то, рискуя показаться несерьезным.
Это был день, про который рассказал Старков — муж библиотекарши: «Воскресенье. Проснулся поздно: ночью дежурил. Окно открыто. Хорошо! Котенок шуршит шторой…»
«Двадцать четвертого августа в том году, — подумал Денисов, — Белогорлова объявила мужу, что она и ребенок уезжают из Калининграда…»
Было похоже, будто Шерп и в самом деле коллекционирует даты.
— Вы не замечаете никаких пропаж вещей? — спросил тем временем следователь у вдовы. — Все на месте?
— По-моему, всё цело, — женщина пожала плечами.
— Может, отсутствуют какие-то мелкие предметы?
— Скоморох, — сказала она неуверенно. — Кукла, которую он постоянно носил с собой. Ценности не представляет. Единственно, как память.
— Кукла у нас, — следователь кивнул. — Вы ее получите. Еще вопрос. Есть подозрение, что смерть вашего мужа насильственная. Могли бы вы найти этому объяснение?
— Все знали, что он живет один, — у нее был приятный хрипловатый голос. По-видимому, она курила. — Много лет проработал адвокатом. Одно время даже гремел, — она запнулась. — А взять ничего не успели. Может, помешали.
— Врагов у него не было?
— Нет. Он был весь как на ладони. Без секрета. Даже плохо. Все о нем все знают. Раньше, бывало, приедешь — кумушки у подъезда всегда в курсе: «Кофе кончилось», «Вернулся — забыл зонтик, сигареты».
— А в последнее время?
— Не думаю, чтоб он изменился.
— Вас ждут, — предупредил Денисова постовой у входа. — Пожилой мужчина. Вон его машина, — он показал на стоянку.
— Давно приехал? — спросил Денисов. Он никого не ждал.
— Только сейчас.
Денисов поднялся к себе. Пожилой человек с серым помятым лицом, на котором выделялись черные усы подковой, стоял у кабинета.
— Вы Денисов? — в глазах мелькнуло любопытство. — Мне сказали, что вы можете появиться и сразу уехать. Поэтому я решил ждать.
— У вас дело ко мне?
— Вы занимаетесь делом Белогорловой, — он поправил пушистые усы. — Я старый друг Игоря Николаевича. Понимаете? Баранов фамилия.
— Прошу.
В кабинете он снял пальто — обычно посетители уголовного розыска сидели одеты, предпочитая не засиживаться, — повесил на вешалку в углу.
Протяжный зуммер подозвал Денисова к телефону.
— Извините. Это дежурный.
— Пожалуйста, вы хозяин.
— Звонили из управления, Денис, — сказал дежурный. — К тебе поехал профессор Баранов. Он обратился к ним, а они уже направили сюда. Автор учебника по праву. Член международной ассоциации…
— Понял, — Денисову показалось, что Баранов догадался о характере звонка. Обоим было неловко.
— Казалось, о многом надо сказать, — профессор помолчал. — Сейчас не знаю, нужны ли разговоры: ничего не поправишь.
— А доброе имя? — спросил Денисов. — С ним как?
Баранов вздохнул:
— Оно остается.
— Вы давно знали друг друга?
— Тридцать лет. Даже больше. Одно время были очень близки, — Баранов провел рукой по лицу.
— Школьные друзья?
— Да, еще со школы. Раньше и дня не проводили порознь, потом не встречались годами.
— А в этом году?
— Этот год оказался особенным: были вместе два раза. Шерп ведь из тех, кто предпочитает быть откровенным с чужими людьми. С посторонними, случайными. С кем никогда больше не встретишься. Может, эта женщина…
— Белогорлова?
— Да. Знала о нем больше, чем мы. Потому что чужая.
— Вы не считаете, что их могло связывать большее?
— Нет. Думаю, дело в другом, — Баранов как-то мучительно напрягся. — Пятьдесят — пятьдесят пять — для мужчины тоже трудный возраст. Дети уже самостоятельны. Жена… В это время знаешь: если чего-то не сделал, то не сделаешь уже никогда. Таким положат в гроб и выдадут посмертную характеристику. «Жил с такого-то по такой-то… Работал. Не допускал. Признать удовлетворительным…» И все. Поэтому в этом возрасте люди снова сплавляются на плотах, садятся за романы, пускаются в одиночные плаванья, — он вдруг усмехнулся. — Ломают жизнь себе и другим.
Денисов внимательно слушал.
— А сколько пятидесятилетних вдруг начинает бегать по выставкам. Чтобы ничего не упустить! Сто, двести шедевров! А может, хватило бы одного, двух… Сосны, отряхивающей иглы. Улыбки одной Джоконды.
— Вы считаете, что Шерп искал себя?
— Правильнее сказать, что он хотел вырваться из круга обычной жизни. Возможно, он стал бы заниматься наукой.
— Вы с ним говорили о юриспруденции? — такой неожиданный поворот Денисова устраивал.
— Случалось. Что вы имеете в виду?
Денисов поколебался: то, о чем он думал, еще не оформилось в версию.
— Его больше интересовали вопросы общей части уголовного права, — спросил он, — или специальной?
Специальная занималась конкретными правонарушениями, перечисленными в Уголовном кодексе.
— Общей части. Проблема состава преступления, вопросы наказания…
— Как он представлял себе предупреждение преступлений? Вам приходилось об этом разговаривать?
Баранов пригладил усы. Картонное лицо его на минуту застыло:
— Он находился в плену представлений, весьма распространенных одно время. Вы, к счастью, этого, по-моему, не застали.
— Будьте добры, подробнее. Все это очень интересно.
— По этой теории считалось, что даже преступника-рецидивиста можно заставить отказаться от преступления, если сделать, скажем, такую малость — запереть дверь, которую тот ожидал увидеть открытой, или в последнюю минуту сменить замки. Даже просто окрикнуть!
— То есть просто отпугнуть?
— После этого он будто бы не станет готовить ключи к новым замкам и вообще станет пай-мальчиком… Никто не спорит, ценности следует всегда держать под замком. А вот есть ли польза от того, что преступника не задерживают на месте преступления, а только отпугивают? Не знаю. Мы говорили с ним об этом.
— Давно?
— О рецидивистах? Как раз в этом году. В январе.
— Случайно встретились?
Баранов почувствовал, что Денисова заинтересовало что-то конкретное, он помолчал, сопоставляя факты:
— Нет, созвонились. Он позвонил мне, я спешил. Мы встретились у метро, рядом с институтом… — он подумал. — Я мысленно провел сейчас обзор нашего разговора. Пожалуй, цель его встречи со мной — разговор о рецидиве. Будучи адвокатом, Шерп близко все же с этим не сталкивался, а я начинал с работы в воспитательной колонии.
— Что его интересовало?
— Он задавал вопросы как-то разрозненно. Может, не хотел, чтобы я понял их цель? Уловки рецидива при совершении преступлений, фиктивные документы. Я пошутил: «Не хочешь ли остепениться на старости?» Он тоже отшутился. Я порекомендовал ему несколько работ.
— Быстро расстались?
— Он проводил меня к Чистым прудам. Я не придал большого значения разговору… Всего мы говорили минут десять, — Баранов помолчал, потом взглянул на Денисова: — Могу я тоже задать вопрос? Почему вы интересуетесь нашими разговорами о рецидивистах?
— Видите ли… Это все только догадки. Ничего серьезного. Дело в том, что через несколько минут после несчастного случая с Белогорловой в электричке были задержаны два рецидивиста. Они ехали из Москвы.
— Но… — Баранов удивился. — Белогорлова находилась в Коломенском! А Игорь Николаевич вообще в Куйбышеве!
— Но, понимаете… — Денисов чувствовал себя так, словно ему предстояло резать по живому. — Давайте отложим! У нас еще будет время переговорить.
Несмотря на то что за проверку особо опасных рецидивистов «Малая» и «Федора» отвечал лично Бахметьев, практически ведала всеми ориентировками Горохова, старший инспектор уголовного розыска, недавно переведенная к ним с другого вокзала. Она же занималась безвестно отсутствовавшими, ушедшими из дому, утерянными документами. Кабинет ее оказался заваленным фотоальбомами и ящичками с картотекой.
— Что вас конкретно интересует? — сразу спросила старший инспектор у Денисова.
— Я тут записал, — он заглянул в перечень вопросов.
От коллег Денисов уже знал, что как розыскник Горохова энергична и опытна и обещала Бахметьеву в течение полугода навести порядок в розыскных делах.
— Главное, пожалуй, есть ли за ними преступления, пока они находились в розыске? И их связи в Москве?
— Преступления обязательно должны быть, — она отложила картонную таблицу с наклеенными на нее разноцветными кусочками материи, которой занималась до его прихода. — Этим мы и заняты главным образом. Судите сами. При обоих оказались крупные суммы денег. Вся одежда на них новая. Не просто новая — только что купленная! А где другая? Ведь не ходили они по Москве в телогрейках! Значит, все это где-то на квартире! Или в гостинице!
Денисов с интересом следил за ее мыслью.
— Я нашла кафе, где они обедали в день, когда бирюлевцы их задержали. «Бирюза»!
— Туда же ходят карманники!
— Вот именно! Здесь могут быть их связи, где-то должны находиться документы! Мы послали запросы в Ленинград, в Киев, еще в ряд городов. Я не теряю надежды.
— А что они говорят? «Малай» и «Федор»?
— Вы же знаете… — Горохова вздохнула. — «Докажи, начальник! Тогда будем разговаривать…»
— А пока?
— Абсурд! «Случайно встретились в электричке…»
Она машинально взглянула на часы, потом на образцы ткани, наклеенной на картон. Здесь были кусочки нижнего белья, сорочки, брюк, даже носок.
«Образцы одежды неопознанного трупа, — подумал Денисов. — Гороховой нужно отвезти карту в управление».
— Я сейчас перестану мешать, — сказал он.
— Что вы, что вы! Пожалуйста.
— Куда, они объясняют, ехали?
— Один — к своей девушке, в Домодедово. Адреса, конечно, не знает… «Договорились встретиться в двадцать два на платформе. Если бы не задержали по дороге, поехали бы вместе в Домодедово — с радостью бы познакомил!»
— А второй? — конечно же и от другого ждать правды тоже не приходилось.
— Что он?
— «Федор»? Этот ехал в электропоезде в порядке любознательности. Он и в Москву приехал из Средней Азии для расширения своего кругозора. Есть еще вопросы?
— Не знаю.
По приметам внешности и одежды ни один из них не походил на сбежавшего с дачи в Расторгуеве квартиранта.
«Но по способу действий…» — подумал он.
— На всякий случай. Мало ли как бывает… — Денисов наконец решился: — Я бы хотел послать на анализ микрочастицы с подкладки их карманов.
Горохова оживилась:
— Конечно, я это сделаю. А что нас будет преимущественно интересовать?
— Табак, — Денисов помолчал. Главное было произнесено. — Человек, которого я подозреваю в убийстве, использовал табак, чтобы сбить с толку розыскную собаку. Анализ табака из карманов мог бы связать соучастников крепче, чем любые показания очевидцев.
— …У человека, который скрывается от закона, не может быть ни семьи, ни дома. В лучшем случае остается иллюзия. Так скучилось со мной. Бывало, в последние дни неслышно войду в комнату, встану в дверях, смотрю. Все вроде в порядке. Семья моя в сборе. Жена и дочь. Обе на одно лицо, тоненькие, с косичками, в джинсовых костюмчиках. Как сестры. Очень похожи. Жена и туалеты подбирала обеим одинаковые. А кроме того, стиль! Наташа одевается и красится под школьницу. Одна что-то себе читает, другая рисует. А я смотрю и понимаю: такими они останутся и когда меня уже не будет.
— Ваша жена — студентка?
— Пошла по моим стопам — в институт иностранных языков, на переводческий. Когда мы познакомились, она работала в производственном объединении «Элегант». Демонстрировала образцы рабочей одежды. Захочет ли она посвятить мне жизнь? И вправе ли я принять жертву? Ведь в лучшем случае я вернусь через много лет. Все рухнуло! Семья, дом, надежды… Знаете, в чем моя ошибка? Мне казалось, что деньги, пусть даже добытые преступным путем, решат все проблемы. Какая наивность! С преступления проблемы только начинаются! Человек, продавший душу дьяволу, не в состоянии начать новую жизнь. Он способен лишь на жалкое существование, потому что только и делает, что считает оставшиеся дни — когда сатана придет за ним. И думает: «Скорее бы к какому-нибудь концу!»
Дорога вела в район новостроек, Денисов был здесь впервые. Одинаковой высоты и пропорций здания стояли почти вплотную. По мере приближения машины они расступались, возникали детские площадки, гаражи. Недалеко от кольцевой автомобильной дороги показался пустырь с траншеями для труб. С бензоколонкой.
— Теперь влево, — сказал начальник строительного управления, сидевший рядом с шофером. — Теперь близко.
Поворот делали тем не менее удивительно медленно.
Зеленый сигнал светофора открывался на считанные секунды и, пропустив машину-другую, снова направлял транспорт в главных направлениях.
«…Откуда на бугре начиналось уродливо вытянутое двадцатиподъездное здание…» — Денисов мысленно сверил местность с описанием в пространном эссе адвоката.
— Посмотрите, — строитель обернулся к Денисову.
В глубине жилого массива показалась достаточно высокая труба с двумя поперечными полосами.
— Сейчас будем на месте, — сказал шофер.
Двадцатиподъездных зданий в Москве насчитывалось много. Странствия Ниязова по кабинетам и этажам исполкомов ни к чему не приводили, пока он не попал к начальнику управления, который сидел сейчас здесь, в машине.
Шоферу наконец удалось сделать поворот. С правой стороны улицы потянулись однотипные многоподъездные здания. Левая часть была не застроена — стройплощадки, мачты высоковольтной передачи.
Еще дальше Денисов увидел остановку автобуса.
Похоже, они действительно приближались к пункту, обозначенному Шерпом в его записях. За автобусной остановкой начиналась холмистая местность, постепенно опускавшаяся к железной дороге.
— Здесь, — показал строитель.
Они затормозили. Два десятка однообразных, отделенных равными промежутками подъездов впереди напоминали перфорацию киноленты. Дом стоял на возвышенности. От дороги к нему вела узкая тропинка.
— В пятидесяти метрах против автобусной остановки виадук. Внизу железнодорожная платформа.
— Спасибо.
— Остаетесь? — спутник Денисова, прощаясь, протянул через спинку сиденья руку. — Звоните.
Развернувшись, машина со строителями проскочила назад, к шоссе.
«Я увидел очень четкое и необыкновенно отчетливое изображение окружающего, — Денисов сверился с записями. — Белые дома слева и пустырь по другую сторону дороги. Все было резко: и выведенные, как по линейке, абрисы окон, и огромная, выкрашенная в два цвета труба, и крыши домов, и платформа».
Сомнений не было: именно отсюда Шерп наблюдал за кем-то, думая о нем как о ребенке: «…Он бодро топал, маленький, чуть ссутулившийся, оборачиваясь ко мне через каждые тридцать — сорок шагов, постепенно возвращаясь в свой образ».
По поводу направления движения Денисов не колебался: здесь была только одна тропинка, обозначенная четкой черной дугой. Снег на ней был вытоптан еще утром или накануне.
Пока Денисов шел к дому, никто не встретился ему, не обогнал.
Тишина холмов вдали нависала над микрорайоном, поглощая привычные городские звуки. Тихо играли дети у подъездов. От платформы за чахлым леском беззвучно удалялась электричка.
Арка, о которой упоминал Шерп, оказалась узким прямоугольным проемом.
Он был расположен точно в середине дома.
«Суть, наверное, в соотношении длины и ширины арок, площадей, зданий… — Денисов пожалел, что не спросил об этом у приезжавшего вместе с ним строителя. — Что это за постоянная величина, которая всегда радует глаз?»
Архитектура была совершенно незнакомой Денисову областью знаний, с которой он постоянно сталкивался.
Денисов прошел под арку. Впереди, по другую сторону проема, оказалось всего три здания. В двух — «самолетах» — размещались школы, третье оказалось башней с единственным подъездом, выложенным по фасаду кафельной плиткой.
Дальше, за домами, был овраг, по другую сторону его снова тянулись холмы.
«Тот, кого провожал Шерп, мог направляться только в этот украшенный кафельной плиткой дом, — подумал Денисов. — Сам адвокат по какой-то причине остался на остановке».
Денисов подошел ближе. Рядом с подъездом никого не было. У угла, против контейнера с мусором, сотрудник милиции — по-видимому, участковый инспектор — разговаривал с женщиной. Денисов подождал, пока он освободится.
— Товарищ командир, — подошел Денисов, когда женщина ушла. Чуточку фамильярное «командир» было в ходу между незнакомыми сотрудниками примерно одного возраста и положения. В нем было что-то уважительное и в то же время панибратское, на что никто со стороны не решился бы.
Он представился, коротко рассказал о несчастном случае, о письме адвоката.
— Белогорлова? — участковый подумал, покачал головой. — Первый раз слышу. Фамилия ни о чем не говорит.
— А Шерп? Игорь Николаевич?
— Никогда не слыхал.
Они еще поговорили, пока не пошел мелкий водянистый снег.
— Дом тихий, — сказал участковый. — Образцового содержания. Все бы такие. Ни заявлений, ни жалоб.
— Может, в ДЭЗе что-нибудь подскажут, — подумал Денисов вслух.
— ДЭЗ здесь недалеко. Только начальник у них в отпуске. В воскресенье видел его в «Ашхабаде».
— В Ашхабаде? — переспросил Денисов. — А-а… В кинотеатре.
Они пошли по тропинке мимо обеих школ, вдоль двадцатиподъездного здания, лежачего небоскреба, исполина, который с обратной, лишенной подъездов стороны казался еще длиннее.
— Квартирантов в доме много? — спросил Денисов.
— Один или два.
— А молодежи?
— Хватает. Есть хорошие ребята, — участковый вдруг остановился: — Где она работает библиотекаршей?
Денисов сказал.
— Здесь же парень живет из пансионата! — участковый несильно мазнул Денисова рукой по плечу. — Работает культурником. Каждый раз зовет к себе отдыхать!
— Костя?
Денисов застал культурника в пансионате, на его рабочем месте. Как и во время их первой беседы, Костя все время улыбался, перебивал себя короткими дельными вопросами, на которые каждый раз отвечал весьма путано. Он поминутно отвлекался, сбивал щелчком пыль с рукавов, заглядывал сзади на свои высоченные каблуки.
— Для культурника главное что? — спросил он. — Настроение. А еще любить свою работу. Быть естественным. Импровизировать, увлекать.
Кабинет, в котором они разговаривали, был завален спортивным инвентарем: матами, палатками, металлическими частями разборного турника, но всего больше в комнате было разнокалиберных, медицинского назначения мячей, наполненных песком.
— Поэтому отдыхающие из всего персонала дольше всех обычно помнят культурника, — разговаривая, он включал и выключал стоявшие перед ним шахматные часы, словно давал себе время на обдумывание.
— Все это только для отдыхающих? — Денисов показал на инвентарь. — А сотрудники пансионата? Они ведь тоже люди. Собираются вместе? На праздники и вообще.
— Крайне редко.
— Вы бывали у Леониды Сергеевны?
— Дома? Один или два раза.
— А она? По-моему, тоже недавно была у вас.
— В пятницу.
— Вы раньше не говорили об этом.
— На моем дне рождения.
За окном снова была зима, с особым покоем, лыжней вдали под деревьями.
— Какое это имеет отношение? Только путать!
— Другие сотрудники были?
— Никого из наших, кроме Леониды, — он щелчком пустил часы. — И вообще человек семь-восемь.
— Ваши друзья?
— По спорту. Еще мать моя была. Видите ли… Как бывает? — он подкинул себе вопрос и стал объяснять. — Когда в коллективе работают молодые мужчина и женщина несемейные… — он снова замялся. — Кому-то кажется, что между ними что-то есть… Или же их начинают сватать, — закончил он решительно. — У меня есть подруга, Леонида ее знает. Кстати, в тот день она тоже была.
— Сидели долго? — поинтересовался Денисов.
— Леонида ушла рано. Сказала, что разболелась голова.
— Кто-нибудь проводил ее?
— Она отказалась.
Костя посчитал тему исчерпанной, выключил шахматные часы, поправил ведомости, лежавшие в беспорядке на подоконнике.
Денисов этого не считал.
— Когда вы пригласили Белогорлову к себе? — спросил он. — Задолго до дня рождения?
— Получилось как? — культурник вздохнул, пояснил в прежней путаной манере: — Неделю назад говорю ей: «Мать, придешь ко мне на день рождения?» Она тоже в шутку: «Миноги будут?» — «Для тебя, — говорю, расшибусь!» — «Тогда приду», — он снова заулыбался. — Конечно, ни за какими миногами я не пошел, думал — и она забудет. В пятницу подходит: «Миноги достал? Смотри: я приеду пораньше!»
— Она действительно приехала раньше?
— Действительно.
— Чем вы это объясните?
Костя включил часы:
— Дело у нее было ко мне. На работе не поговоришь: люди… И уединиться нельзя!
— Дело? — переспросил Денисов.
Культурник смутился:
— Вернее, я думаю, что дело. А точно не знаю.
— То есть?
— Только стали говорить — тут товарищ звонит. Из «Трудовых резервов». Сейчас за начальника команды… Потом девчонка. Не та, которая сейчас, а до этой. Все поздравляют, со всеми несколько лет не виделся.
Культурник оказался человеком удивительно несобранным, но Денисов был готов разговаривать и час и два, чтобы хоть немного узнать о целях визита Белогорловой.
— А тут гости идут: Олег с Сашкой — из первой сборной!
— О чем вы все-таки успели поговорить с Белогорловой?
— Я же говорю, — он что-то смахнул с рукава, снова заглянул сзади на свои высоченные каблуки, — так и остались на подступах. «Ты сколько работал в милиции? — спросила она. — Долго?» — «Три года». — «В каком отделении?» — Костя выключил часы, снова включил. Денисов хотел отодвинуть часы, но раздумал: оставшемуся без игрушки, культурнику было бы не на чем сосредоточить внимание. — «В Советском райуправлении…» — «Друзья там остались?» — спрашивает.
— Дальше.
— Это за весь вечер… Что-то вначале спросила, что-то потом, когда уже изрядно выпили. Я понял только, что Леониде неудобно было обращаться официально в милицию по поводу какого-то человека. И она хотела, чтобы я помог ей сделать все конфиденциально.
— Она назвала фамилию?
— Я же говорю: нам помешали!
— Этот человек в Москве?
— Мне кажется, что он живет в Советском районе. Потому что, когда я назвал Советское райуправление, она сказала: «Как кстати!»
«Район, где все произошло, где живет Шерп, — подумал Денисов. — Коломенское, Варшавское шоссе…» У него появилось такое чувство, будто он остановился на самых подступах к раскрытию тайны.
— Что все-таки мешало ей обратиться в милицию? — он ближе подвинул часы, и культурник их машинально тут же включил. — Какое вы создали объяснение для себя? Кто это? Друг, муж? Как вы это объяснили себе? Ведь было же какое-то объяснение.
Костя нерешительно улыбался:
— Что-то произошло… В каком-то городе.
— Может, в Калининграде?
— В Калининграде! Точно!
— Но что именно?
Он снова заюлил, смутился:
— А вдруг не так?
— Что вы помните?
Культурник щелчком включил часы:
— Леонида была на грани отчаяния: что-то произошло. Этот человек ее спас, и она уехала в Москву. А сейчас он появился. Леонида в чем-то его подозревает, но не хочет сразу бить в колокола, заявлять! — культурник предпочел разом от всего освободиться. — Хочет что-то предупредить. Преступление? Ничего не понял… — закончил он серьезнее, чем начал. — Кучинская звонила в реанимацию, сказали, Леонида совсем плоха.
Денисов молча простился.
«Двадцать четвертое августа, — думал он, направляясь к выходу. — Белогорлова неожиданно объявила мужу о том, что она и ребенок уезжают. Дата на листке отрывного календаря, обнаруженного у Шерпа. И культурник, если он ничего не напутал, тоже связывает все с отъездом в Москву».
В цепи событий одиноко, как верстовой столб, какой Денисов видел во время службы на Севере, стоял непреложный факт — существование человека, который три года назад, в последние дни августа, в Калининграде оказал библиотекарше неоценимую услугу и по поводу которого она обращалась теперь за помощью к культурнику и адвокату.
Кабинет, в котором они разговаривали, находился в том же коридоре, что и библиотека. Зеленый ряд кактусов вдоль стены, отделанной новыми панелями, вел в вестибюль. Из круглого окна впереди бил сноп света с плававшими в нем пылинками.
Не доходя до регистратуры, Денисов увидел телефонный аппарат, дверь в директорский кабинет. В прошлый приезд на этом же месте он решил, что прошел мимо чего-то существенного и важного. На этот раз интуиция мгновенно сработала: телефонный аппарат и круглое окно на аллею, где стоял пансионатский автобус.
«Не увидела ли Белогорлова в тот день, — подумал он, пересекая вестибюль, — кого-то из этого окна? Может, потому она и позвонила Шерпу, вызвала к ремонтирующемуся зданию? А потом побежала за хрустальной ладьей?»
— Ну вот! — обрадовался помощник дежурного, увидев Денисова. — А вы боялись, что придется ждать.
Помощник кивнул на парней у окна. Высокий — с причесанными вперед волосами, с маленьким лбом, в куртке, в вельветовых брюках — был незнаком Денисову вовсе. Его товарищ, отвернувшись, смотрел в окно. Когда он обернулся, Денисов все понял.
— Пойдете с инспектором, — помощник показал на Денисова. — Он объяснит.
— Как вас зовут? — обратился тем временем Денисов к первому.
— Шаров Николай.
— Шаров Миша, — представился второй.
Они поднялись наверх. В кабинете Денисов рассмотрел обоих. Близнецы одинаково одевались, носили одни и те же удлиненные прически.
— По чашке чаю? — предложил Денисов.
Представлялось важным, чтобы первый ответ братьев был положительным. У обоих, без сомнения, были общие вкусы: могли вместе принять, вместе отринуть…
На разговор с близнецами Денисов возлагал большие надежды.
— С утра слякоть, — сказал один из парней.
Двойник поддакнул:
— Может, из зимы да сразу в осень?
Денисов заварил чай. Иногда, неожиданно для себя, вдруг удавалось угадать необходимую дозу заварки.
— Вам сказали, почему вы здесь? — спросил Денисов.
— Насчет понедельника… — сказал тот, что перед этим пожаловался на слякоть.
— Николай? — спросил его Денисов.
— Миша.
— А что насчет понедельника?
— Мы тогда ехали к тете. Ночевать.
— Помните тот свой приезд? Погода была такая же, как сегодня…
— Может, хуже.
— Дождь и снег. Я помню… — в разговор вступил второй брат. Его отличал едва заметный кариес верхних передних зубов. — В тот раз мы задержались на работе, в аэропорту.
— Вы там работаете?
— Техниками. У одного товарища был день рождения. В понедельник мы обычно едем ночевать к тетке. Так повелось…
Они с удовольствием пили красноватый ароматный, чай.
— Родителей у нас нет…
— Это сестра матери…
— Вы шли переходным мостом? — поинтересовался Денисов.
— С электрички? Зачем? Через пути… Короче!
— Там стоял рефрижераторный поезд.
— Мы под вагоном…
Денисов отставил стакан. Он не сделал и глотка.
Чаинки тяжело устилали дно. Чай чуть остыл и был совсем хорош.
— Когда поднимаешься от путей, там наверху ремонтируется здание… Заметили? — спросил он.
— Я видел, — Николай приоткрыл едва заметный коричневатый след на верхних зубах.
— А машину видели?
— Видели…
Близнецы взглянули друг на друга, засмеялись.
— О чем вы? — спросил Денисов.
— Да так…
Второй объяснил:
— Отчим наш любил пошутить. Однажды в гостях у старых друзей незаметно сложил маме в сумку все столовое серебро… — они снова заулыбались. — А через неделю пригласил их к нам и сказал, чтобы мама подала к столу их ложки…
— Столько хохоту было, — поддержал брат.
— Не понял… — признался Денисов. — Какая связь?
— Очень просто! Машина эта прошла мимо нас. Открылась дверца, и она осветилась…
— Слушаю.
— На мужчине была маска. Знаете, продают в «Детском мире»? Очки, нос и усы… Мы и обратили внимание!
— Что-нибудь еще?
— На заднем сиденье что-то лежало. В чехле. Складная удочка или спиннинг…
«Охотничий карабин? — подумал Денисов, когда двойняшки ушли. — Пожалуй, по длине может соответствовать спиннингу».
Денисов сидел рядом с шофером, смотрел перед собой. В растянувшихся сумерках, обходя лужи, полные талого снега, спешили люди. Из-под колес идущих впереди машин струями била вода.
— Теперь махнем бывшей Большой Никитской… — обращаясь вроде к самому себе, сказал шофер.
Он отлично знал старую Москву, и Денисов любил с ним ездить.
— Раньше тут Никитский женский монастырь стоял, а неподалеку здесь Шведский тупик, Бывшее Шведское подворье. Там послы жили.
Его разговор не мешал Денисову анализировать поведение Шерпа.
«Расставшись с адвокатурой, — думал Денисов, — он не мог смириться с новым положением. Стал суетлив, растерян, склонен к плаксивости. К этому, как выразился профессор Баранов, добавился трудный возраст…»
Иногда сквозь рой мыслей до Денисова доносилось монотонное:
— Гнездниковские переулки я раньше хорошо знал. И Большой и Малый. Тут «гнездники» жили — мастера по дверным петлям. А мы голубей здесь гоняли…
«…Ему — человеку, начавшему с нуля, такая клиентка, как Белогорлова, была кстати — диковатая, с собственной неустроенностью, полностью закрытая для коллег и близких. Кроме того, ей должно было казаться, что адвокат в состоянии отвести любую беду».
Денисов, закрыл глаза, но дремать было уже некогда.
— Сейчас Большими Грузинами проедем, — беззаботно продолжал шофер. — Раньше говорили: Грузинский Камер-Коллежский вал. Шестнадцать застав тогда было вокруг города…
— Здесь, — сказал Денисов рядом со стандартным пятиэтажным домом, стоявшим в окружении таких же непримечательных зданий.
Дверь открыла сестра Белогорловой. Денисов не узнал ее: домашнее, с короткими рукавами платье делало Гладилину круглее, женственнее.
— Вы? — она не удивилась, показала рукой: — Входите. Правда, ремонт у нас.
В прихожей не было ничего примечательного, кроме покрытого лаком блестящего, чуть розоватого паркета.
Сбоку, у двери в комнату, стоял пятилетний сын Гладилиных, рыжеватый, со скучным лицом.
— Здравствуйте, — сказал он заученно.
— Лак просох? — поинтересовался у него Денисов.
— Просох, — мальчик покраснел: был рад, что его заметили.
Денисов сбросил туфли, в носках прошел в комнату.
Там было еще больше розоватого блестящего паркета и совсем немного мебели, придвинутой к стенам.
Через минуту Гладилина внесла ему стоптанные кеды, поставила на пол.
— В бедном, зато не в краденом, — сказала она, — наденьте.
Она что-то сказала сыну — он оказался дисциплинированным: молча ушел в другую комнату, плотно прикрыл за собой дверь.
Гладилина еще принесла табурет Денисову и скамеечку себе, села, провела рукой по карманам. Денисов почувствовал, как ей хочется закурить в преддверии тревожного разговора. Но, видимо, в комнатах не курили.
— Я буду говорить об адвокате, — предупредил Денисов.
Гладилина не ответила, снова дотронулась до кармана с сигаретами.
Голубоватые буковки бежали у нее по кисти.
— Эта татуировка… — спросил Денисов. — Наверное, с той поры?
Она опустила руку:
— Так, по глупости.
— Вас привлекали к уголовной ответственности?
Она понизила голос:
— Да. Но судимость снята.
— Расскажите.
— Угон машины. Собственно, какой угон? Семья наша помешана на машинах, на скоростях. Отец, брат. Теперь Леонида… Я — тоже. Девчонки попросили: «Прокати!» Хозяина не было… — она махнула рукой. — Если б не авария, ничего бы не было!
— А так?
— Суд. Да еще показательный. В клубе «Красный транспортник». Позору сколько!
— Вы тогда уже работали на дороге?
— Рабочей. Поэтому больше стыдом и отделалась. Из дистанции пути характеристики пришли хорошие. Одни благодарности да грамоты.
— Защитником вашим был…
— Игорь Николаевич, — Гладилина посмотрела на плотно закрытую дверь второй комнаты. — Я тогда с ним и познакомилась.
— Обращались к нему после этого?
— Как сказать? — она пожала плечами. — Консультацию иногда получить, совет. Он был человеком честным, совестливым, — она вздохнула. — Не повезло ему.
— Вы звонили ему или приходили в консультацию? — спросил Денисов.
— Приходилось по-разному. Но чаще звонила.
— Как часто?
— Иногда и год, и полгода проходили, а иной раз на неделе пару раз позвонишь. Но старалась не докучать.
Пора было задавать вопросы, из-за которых он, собственно, приехал.
— Игорь Николаевич давно знаком с вашей сестрой? — спросил он.
Гладилина ждала вопроса, но он все равно прозвучал неожиданно, взломав сразу наметившийся между ними хрупкий ледок согласия. Теперь Гладилина старалась как следует обдумать свои слова, перед тем как ответить.
— В нашей семье Игоря Николаевича все знали. Однажды ему потребовалась какая-то книга. Он знал, что Леонида работает в библиотеке.
— Он вам позвонил?
— Да. И Леонида отвезла книгу.
— Когда это было?
— После Нового года.
— Вы знали, что они продолжали встречаться?
— Знала. Вернее, догадывалась. Но какое это имеет отношение? Дернули поезд, сестра шла… — она снова вздохнула.
— Дело вот в чем, — сказал Денисов. — В вашу сестру стреляли.
Он всмотрелся в красноватое, казалось, навсегда обветренное на путях лицо Гладилиной, но ничего не смог в нем прочитать.
— Поэтому она рискнула пробежать под двинувшимися вагонами.
— Господи! — Гладилина сжала руками голову. — Почему все на одного? Всю жизнь этот человек старается, бьется, и все на него! Почему?
— Вы о сестре?
— Конечно! — Денисов услышал знакомую формулу: — Такая красивая, такая умная. И тонула и болела. Мать уже не раз ее хоронила: врачи отказывались… И на соревнованиях разбивалась. Во всем не везло. Сама себя сделала — и работала и училась… — глаза Гладилиной заблестели. — Мужа потеряла.
— По-моему, она его оставила!
— Ничего вы не знаете! Он виноват! И Леонида надеялась на него, потому не разводилась. Они ведь один без другого не могут!
— Адвокат ездил их мирить?
— Там другое дело… Игорь Николаевич взялся помочь! — Гладилина говорила уже во весь голос. Дверь во вторую комнату несколько раз робко дернулась, но так и не открылась. — Я тоже интересовалась. Она мне все: «Потом, потом, а то будешь переживать!» А теперь умирает, да еще оболгана!
Управляемая на расстоянии дверь щелкнула, пропуская к лифту.
В вестибюле и на лестницах никого не было. На эту пустоту и гулкость Денисов обратил внимание и в прошлый раз. Щасная объяснила это удачной планировкой здания. Видимо, так и было.
Поднявшись, Денисов позвонил в уже знакомую, обитую дерматином дверь и с минуту подождал, пока соученица Белогорловой и ее бывшая подруга откроет.
— Входите, — в голосе Щасной Денисов не ощутил особой теплоты.
Он разделся в передней, прошел в комнату. Здесь чувствовался тот же раз и навсегда заведенный порядок: ни одна вещь не лежала как попало, не была брошена наспех.
— Следствие не закончено? — Щасная вынесла из второй комнаты табакер, устроилась в кресле-качалке рядом с торшером.
— Скоро закончится, — Денисов сел на пуф против нее.
— И что же?
— Мне необходима помощь, — он снова мельком оглядел все вокруг, словно надеялся на поддержку какого-нибудь знакомца из предметов домашнего обихода. Но все вещи кругом могли вызывать лишь восхищение.
— Моя?
— Прошу вас быть откровенной, — Денисов обеими руками обхватил пуф. — Накануне вашего отъезда из Калининграда, двадцать четвертого августа. Помните? Вы ходили с Белогорловой и ее мужем в ресторан. Потом смотрели «Синьор Робинзон»…
— В самом деле? «Синьор Робинзон»? Пока мы не виделись, инспектор, вы сильно преуспели!
Денисов пропустил ее колкость.
— На следующее утро Белогорлова объявила о том, что она уезжает от мужа. Что произошло ночью?
— Это вы у меня спрашиваете? — Щасная взяла сигарету, другой рукой быстро нашла зажигалку.
— Вы знаете, о чем я говорю.
— Я? — она прикурила. Затянулась, медленно выпустила дым. На мгновение Денисов потерял из вида ее лицо. — Почему вы решили?
— Старков не ночевал дома.
— Это необходимо? Чтобы расследовать случай с наездом? — голос Щасной был совершенно спокоен. — Из-за этого приостановилось следствие?
— Наезда не было. В Белогорлову стреляли.
— Что вы такое говорите? Кто?
— Человек, который, как я понимаю, в ту ночь ее спас. Я только недавно узнал об этом. Кто он?
Щасная потянула выключатель торшера — красный парашют словно накрыл сразу кресло-качалку, и пуф, и кусочек журнального стола.
— Я не знаю его.
— В ту ночь, — сказал Денисов, — Старков приходил к вам в гостиницу. Так?
Она не спеша поднялась, достала из бара два высоких бокала, бутылку с невыразительной этикеткой.
— Это «Киндзмараули». Хотите?
— Вообще-то я не пью до заката, — сказал Денисов.
— Солнца сегодня не видно.
— Будем считать, что оно закатилось.
Щасная плеснула в бокалы, молча выпила.
— Вы правильно догадались, — она не посмотрела в его сторону. — В Калининграде было так, как вы сказали.
— Вы и Старков… — он подержал бокал.
— После Лени вы первый об этом узнали.
— Белогорлова говорила с вами?
— Об этом? Нет. Все так идиотски запутано, — Щасная плеснула себе еще вина. — Олег, вначале ухаживал за мной, потом отдал предпочтение Леониде. Когда мы встретились в Калининграде, он уже был ее мужем. Леонида до сих пор делала вид, что ни о чем не догадывается! Представляете наши отношения?
— Каким образом она обо всем узнала?
— Не знаю. Такие вещи трудно объяснить. Может, потому, что мы думали о ней. Кто знает? Приехала ночью в гостиницу. Олега в номере уже не было. О чем-то поговорили — о грибах, о селедочном масле. Она все — поняла. Мы не могли смотреть друг другу в глаза, — Щасная взяла сигарету. — Потом она ушла.
— Домой?
— Горничная утром рассказывала, что она шла по коридору как пьяная. Потом бежала по лестнице. Горничная вышла на улицу, наблюдала. Кто-то из постояльцев гостиницы понял ее состояние, пошел с ней. Она приехала на машине. Машина стояла до утра. Потом она приехала за ней.
— Откуда это стало известно горничной?
— Со слов этого человека. Он вернулся под утро. Кое-что горничной удалось узнать, — она помолчала. — Надо отдать ему должное: он скрыл все подробности и имя. Горничная говорила о ней как о безымянной. Кроме того, она не видела, из какого номера Леонида вышла. Всё!
Она подняла рюмку. Денисов пригубил свою.
Он вспомнил рассказ Старкова об этом утре: «Двадцать четвертого августа, воскресенье. Проснулся поздно. Окно открыто. Котенок шторой шуршит. «Я уезжаю, Олег», — она всегда меня полным именем…»
— Горничная называла имя того человека? — спросил Денисов.
— Нет.
— А номер, в котором он жил?
— Нет.
— А Белогорлова?
— Никогда.
— И больше ничего? Абсолютно ничего о нем не знаете?
— Абсолютно.
Она чуть захмелела, достала откуда-то с полки плотный лист бумаги с водяными знаками, подала Денисову, улыбнулась.
— Закажу окантовку. Повешу в коридоре над дверью, — улыбка получилась вымученной.
— «Аттестат зрелости», — прочитал Денисов. — «Щасная… Десятый класс «А»… При отличном поведении… Русская литература — 5, русский язык — 5, алгебра — 5…»
— И как? — спросила она.
— Впечатляет.
Он подошел к окну. Благодаря удивительной планировке лоджия за окном, казалось, висела в воздухе — обе боковые стены уходили в стороны. Не было видно ни соседних лоджий, ни окон.
— Именно впечатляет, — она вздохнула. — Я считала, что отличница имеет больше права на счастье, чем остальные. И мне казалось это и мудрым и справедливым.
«Следствие! — Денисов наконец нашел нужное слово. — Ключ! Шерп вел самостоятельное следствие…»
С этой минуты все становилось понятным, по крайней мере знакомым.
Денисов вздохнул с облегчением, шофер, всю дорогу не прекращавший обзор ближайших улиц, посмотрел удивленно.
«Следствие касалось человека, который встретил Белогорлову в ночь на двадцать четвертое августа три года назад в Калининграде и помог ей. По этой причине оно было для нее делом в высшей степени деликатным. Это ясно».
Как профессионал, Денисов мог легко читать карты бывшего адвоката, взявшего на себя несвойственные ему функции даже не следователя — скорее инспектора.
«Шерп поставил перед собой цель — сначала узнать об этом человеке как можно больше, не прибегая к помощи правоохранительных органов, — подумал он. — Поездка в Калининград, в гостиницу, слежка, которую Шерп вел у платформы Коломенское, потом его визит на дачу в Расторгуево… Это свидетельствует о том, что ни Белогорлова, ни Шерп не знали ни настоящей фамилии человека, который их интересовал, ни адреса…»
Денисов попытался представить действия, к которым он мог бы прибегнуть на месте Шерпа, — расспросить людей, которые могли хоть что-то о нем знать, заполучить отпечатки пальцев.
«Какими-то начальными сведениями об этом человеке Шерп все-таки располагал, поэтому взял бланк в юридической консультации…»
Денисов поднял глаза на дорогу — им давно не попадалось ни одной телефонной будки. Голос шофера сразу словно прорезался:
— …а деревня называлась Тухоля. В роще дом, говорят, был самого князя-кесаря Ромодановского. Теперь Тюфелева роща…
Впереди наконец показался ряд пустых телефонных кабин.
— Останови, пожалуйста.
— Есть.
Их задержал светофор.
«Шерп вел следствие непрофессионально, — Денисов не мог этого не заметить. — В результате сам стал жертвой… Но, может, его сдерживала Белогорлова?»
Неясно было и главное: «В чем подозревали Белогорлова и ее адвокат неизвестного? Чему пыталась помешать скромная библиотекарша подмосковного пансионата или в чем могла оказаться замешанной? Все это было, должно быть, очень серьезным, если судить по выстрелам, прогремевшим у реконструировавшегося здания, а потом в прихожей Шерпа!»
В телефонной кабине стояла набежавшая талая вода.
Денисов заглянул в следующую — на полу лежал кем-то предусмотрительно брошенный кусок доски.
Первым он набрал номер юридической консультации — там могли уйти.
— Алло, — Фесин, к счастью, оказался на месте.
Денисов назвался, объяснил:
— Может поступить ответ на запрос Шерпа, секретарь не будет знать, кто интересовался этим лицом.
Фесин все понял.
— Кроме того, впереди суббота и воскресенье. Надо, чтобы кто-то разобрал почту. Ответ на запрос может оказаться весьма важным!
— Чего не сделаешь для уголовного розыска! — сказал Фесин.
Потом Денисов позвонил в отдел, по коммутатору оперативной связи разыскал старшего инспектора Горохову.
— Новостей нет?
— По «Малаю» и «Федору»? — уточнила она. — Пока нет. Образцы отправлены на исследование.
Денисов на минуту задумался: как быть? Ему требовался еще и начальник канцелярии.
— У меня просьба, — сказал он. — С утра я еду в Ожерелье. Могу задержаться. Мне нужны иногородние ориентировки по нераскрытым преступлениям прошлых лет. Пока я езжу, пусть кто-нибудь их получит в канцелярии.
— За какой год? — спросила Горохова.
Он назвал.
— И чтобы обязательно захватить август!
— Сделаю.
— Меня никто не ищет?
Было слышно, как Горохова назвала кому-то его фамилию.
— Начальник отдела, — сказала Горохова. — Он здесь.
— Чем обрадуешь? — трубку взял полковник Бахметьев.
Голос у него был скрипучий, усталый.
— Картина должна вот-вот проясниться, — сказал Денисов. — Сразу, одномоментно. Это как в перенасыщенном растворе. Вам слышно?
— Да.
— Еще крупица — и сразу выпадет осадок.
— Я в химии не силен, ты знаешь, — тем же скрипучим голосом ворчливо сказал Бахметьев. — Проходил еще до войны, — он вздохнул. — Но раз ты просишь оставить ориентировки прошлых лет, значит, дела не так плохи…
— …Я приехал в Калининград за три дня до преступления.
— Двадцать второго августа.
— Да. Как сейчас помню, стояли отличные дни. Один из нас жил в гостинице, другой в комнатке, рядом с мостом через Преголю. На другой стороне реки, как раз напротив, виднелся разрушенный во время войны знаменитый кафедральный собор. «Еще в одном городе побывал!» — думал я. Я коллекционировал не только марки, но и города. Двадцать пятого вечером прошел дождь. Сильный, с ветром. Настоящая гроза. Мой напарник боялся, что погода изменится и все сорвется.
— Как вы относились к предстоявшему?
— До самого конца я надеялся, что что-то должно нам помешать, что вмешается судьба, провидение, если хотите, и отведет беду.
— А вы сами?
— Я был пассивен. Только убеждал себя: я-то ничью кровь не пролью!
— Как вам объяснили задачу?
— Я должен был с разрывом в несколько минут повторить маршрут моего сообщника после того, как преступление завершится. Как бы вторично сцену бегства, но уже в другую сторону. Увести преследование за собой. Двадцать шестого в назначенный час в установленном мне месте я должен был сесть в ждавшую меня машину, которая должна была увезти в Калининград.
— Потом?
— В Калининграде я должен был в двух-трех местах обратить на себя внимание, засветиться. А через сутки с попутными машинами выбраться из города и вернуться в Москву.
— Вы знали, какое преступление в действительности было совершено?
— В это меня не посвятили.
— И вы никогда не пытались узнать?
— Предпочитал не знать. Знал только, что при преследовании в меня имели право стрелять. Напарник предупредил об этом. Отсюда я делаю вывод, что преступление было особо опасным.
Электричка в Ожерелье шла долго. На металлических полочках вдоль вагона подпрыгивали вещи. Каждый раз при особо резком толчке кто-нибудь из пассажиров поднимался, уходил в тамбур курить, потом долго маячил за стеклянными дверями, разбегавшимися от тряски по сторонам.
Денисов поглядывал в окно, присматривался к ехавшим вместе с ним: большинство добиралось на перекладных до Павельца, в Ожерелье им предстояла пересадка на «литер».
Мысли Денисова с упорством возвращались к единственной, казавшейся логически оправданной первопричине странных на первый взгляд поступков библиотекарши. Первопричина заключалась в том, что Белогорлова чувствовала себя обязанной человеку, который в трудную минуту пришел ей на помощь.
«Неважно, насколько в действительности искренней и щедрой была эта помощь, считала, видимо, библиотекарша. Важно, что, заподозрив что-то здесь, в Москве, она не обратилась в милицию — сначала к знакомым. К Шерпу, к культурнику. И то — к культурнику уже перед самой трагедией…»
Денисову показался убедительным придуманный им пример: «Человек узнает, что предан кем-то из самых близких. Он потрясен. Он давно уже бросил курить, но сейчас больше всего на свете ему нужна сигарета. Он выскакивает на улицу. Никого нет… Но для него сигарета сейчас — вопрос жизни и смерти. Случайный прохожий протягивает ему пачку. И здесь порог! Одни считают, что им дали только сигарету, что в общем верно. А другие — что им спасли жизнь. И они чувствуют себя по гроб обязанными».
Рядом с окном плыл зимний деревенский пейзаж.
Перелески в снегу, дороги, пропечатанные гусеницами тракторов. В лесопосадке на березах чернели гнезда.
В одном месте, внизу, под самой насыпью, показался дом с грудой пустых ящиков у стены.
«Магазин?» — подумал Денисов.
Сбоку, на крыльце, лежали две или три дворняги, дремали под стук колес.
Неожиданно локомотив взревел — впереди в неположенном месте кто-то переходил путь.
Давно рассвело. И лес и пригорки заволокло синим.
«Теперь уже ясно: человек, к которому Белогорлова испытывала чувство благодарности, преступник. Он пытался обманом вовлечь ее в свои дела. Обманом? — Денисов переспросил себя. — Безусловно. Ни она, ни Шерп не пошли бы ни на что противозаконное. «Продать душу дьяволу?» — уточнил Почтарев, когда я ночью в подъезде спросил его мнение о Шерпе. — Никогда! Преступник их ловко обманывал!»
На середине пути между Москвой и Ожерельем опустевшая было электричка снова стала наполняться людьми: здешние жители тяготели больше не к Москве — к Ступину, к Кашире.
Преодолев инерцию, мысль проникала дальше: «Обведенный кружочком номер электрички в расписании поездов, обнаруженном в «Запорожце». Белогорловой стало известно, что кто-то приезжает или отбывает этим поездом. Но поезд ушел! События произошли только через час! Гладилин и Шерп были у ремонтирующегося здания и уехали, не дождавшись Белогорловой».
Здесь Денисов преодолел еще барьер: «Преступник нарочно указал Белогорловой другой поезд! Одурачил. Все разыгралось на час позже, как и было задумано. С другой электричкой…»
Он поднялся, вышел в тамбур. «Почему я не догадался об этом сразу? С электричкой, в которой ехали «Малай» и «Федор». Но что именно? — его другие идеи не отличились оригинальностью, вернее, были заведомо неверны. Просто он хотел назвать все возможные варианты. — Покушался на жизнь рецидивистов? Допустим, они вместе отбывали наказание, между ними существовали личные счеты… Но ни тот, ни другой не вышли из электрички. А может, собирались? Ничего не известно. Странно повел себя и сообщник того, что стрелял в библиотекаршу, тот, что предъявил пропуск Дернова… Зачем он подходил? Держал жгут. Даже, кажется, переживал за раненую…»
Вопросов было хоть отбавляй.
«А зачем преступник приезжал в Ожерелье? Так долго ждал электричку на платформе в Расторгуеве? Ведь не за одними же резиновыми сапогами он ехал сюда?»
Самая мудрая мысль пришла к Денисову в конце пути, перед Ожерельем; пожалуй, впервые он издевался сам над собой. «Полнее всех могли бы рассказать о случившемся Шерп, Белогорлова и сами преступники…»
Но Шерп был мертв. Белогорлова ждала своего последнего часа в институте Склифосовского. А преступников еще предстояло найти.
И найти их можно было в том случае, если бы Денисов разгадал смысл происшедшего в Коломенском в день несчастного случая с библиотекаршей «Заколдованный круг…» — подумал он.
В Ожерелье, когда Денисов вышел из поезда, шел мокрый снег. Небо было затянуто серым.
Несколько женщин, продавщиц вокзального кафе, в теплых платках, в плащах поверх тощих, потерявших блеск синтетических шуб, торговали пирожками и мороженым.
Пассажиры прибывшей электрички спешили к переходному мосту, Денисов постарался внимательно приглядеться к каждому.
«В основном женщины, пенсионеры. Остальные — учащиеся железнодорожного ПТУ…»
Никто из сотрудников линейного пункта милиции его не встречал — за время, которое он пробыл в поезде, оперативная обстановка на участке не изменилась, он не понадобился ни Бахметьеву, ни следователю прокуратуры, который вел дело об убийстве Шерпа.
Любителей пирожков и мороженого оказалось немного. Продавщицы оглядывались: запаздывавший «Новомосковск — Москва» терпеливо ждал светофора за входными стрелками. Основные покупатели должны были вот-вот появиться.
Денисов, не успевший с утра поесть, купил несколько пирожков, он съел их, стоя у окна кассового зала.
«Что я смогу узнать в Ожерелье? Что мне вообще известно о преступниках?»
Он догнал пассажиров, все еще тянувшихся по почти километровой длины мосту, одного за другим начал перегонять. Внизу, сколько хватало глаз, виднелись пути, грузовые составы — все, чем живет хозяйство: зерно, техника, лес, уголь.
В конце моста чернело несколько разбросанных в беспорядке небольших строений. Все направлялись туда.
Денисов никак не мог привыкнуть к тому, что кирпичное, довольно большое здание вокзала и то, что находилось позади, были окраиной, а город располагался по другую сторону, где, казалось, за вагонами и подъездными путями, кроме пустыря, ничего не должно быть.
За мостом, между заборами, глухими стенами складов, строящихся баз, как-то внезапно, со средины, началась небольшая, не очень еще оформившаяся улочка.
За ней появились другие, такие же робкие, застроенные в начале деревянными, а потом и каменными домами.
В профиле улиц был заметен уклон. Центр города находился выше и чуть в стороне.
По главной улице спешили люди, разбрасывая мокрый снег, мчались машины.
Денисов вошел в горсовет — в нем размещался отдел внутренних дел, прошел по кабинетам. Знакомых инспекторов уголовного розыска, в том числе старшего, аса, которому Денисов ночью звонил домой, на месте не оказалось.
Остававшийся за дежурного погруженный в собственные заботы старший лейтенант, чувствовалось, был не в духе.
— Происшествие у нас, — коротко объявил он, — все уехали. Тут вот записка.
Денисов прочитал оставленное ему послание. Старший инспектор сообщал о том же самом, в тех же лаконичных выражениях. Денисову был знаком протокольный стиль своих коллег.
— А в спортивных куртках да в резиновых сапогах у нас полгорода… — поспешил добавить старший лейтенант. Он, видимо, слышал об ориентировке транспортной милиции. — Как весна или осень, все, смотришь, одинаково вырядятся. Для нас это не примета!
Денисову, если прислушаться, оставалось одно: прямым ходом отправиться назад, на вокзал.
Поблагодарив, он вышел на улицу. Дежурный напомнил ему о небольшом плакате, висевшем одно время у них в отделе. Афоризм понравился Бахметьеву, и он приказал довести его до общего сведения:
Сначала следовало решить, с чего начать, вариантов было несколько.
Можно было, например, проверить горячие точки: закусочные, пивные…
Он по привычке оглянулся: старший лейтенант бесстрастно наблюдал за ним из окна.
Городок был небольшой. В центр стекались все тропинки, тротуары. Здесь, на горе, больше таяло, но снег оставался. Народ схлынул. Осталось несколько женщин с сумками, велосипедист — поклонник езды в межсезонье.
Сбоку, у магазина, маневрировала машина с прицепом. Прицеп почти упирался в витрину. По другую сторону улицы, на крыльце, женщина завязывала малышу шапку.
Маленький торговый зал обувного магазина был пуст.
У одного из прилавков продавщица в традиционном синем халате разговаривала с покупательницей. Денисов осмотрел витрину; резиновых сапог под стеклом не было.
Он подошел к женщинам.
— Ну, я пошла, — заметив его, покупательница сразу простилась. Видимо, они просто беседовали.
— Что вы хотели? — спросила продавщица.
— Я из милиции, — он достал удостоверение, но она и не думала сомневаться:
— Не надо.
— Я разыскиваю человека, который купил резиновые сапоги.
— У нас?
— Пока не знаю. В городе один обувной?
— Два. Еще — «стекляшка». Когда это было?
— В феврале.
— В феврале у них был учет. У нас было два завоза. Один совсем маленький… Сейчас посмотрим, — она достала серую папку-скоросшиватель, принялась листать. В папке оказалось несколько мятых, неясно заполненных накладных.
— Третьи копии… — продавщица включила свет, снова вернулась к прилавку. — Копирки старые, ничего не разберешь, — она взглянула на Денисова. — У нас были резиновые сапоги по цене восемь шестьдесят за пару. Пожалуй, лучше искать не по наименованию, а по цене, — палец ее заскользил вдоль колонок с цифрами. — Быстрее будет.
В магазин никто не входил. Прицеп то появлялся под окном, то вновь исчезал.
— Вот!.. — продавщица нашла строчку. — Двадцать первое февраля. Восемь шестьдесят…
— Много получили?
— Всего двенадцать пар. Каким вы размером интересуетесь?
— Сорок третьим.
Она снова уткнулась в накладную. Записи были затерты, верхний свет не помогал.
— Сорок третий… Всего две пары. Обе проданы. Одну нам вернули. Брак.
— Она еще здесь? — спросил Денисов. — Можно посмотреть?
Женщина прошла за шторку, вернулась с резиновым сапогом. Денисов достал блокнот. Сомнений не было: речь шла о сапогах с одинаковым рисунком на подошве. Подходила и дата продажи — конец февраля.
— Польского производства, — объяснила продавщица. Внезапно она замолчала, взглянула на Денисова: — Знаю, у кого вторая пара! Вспомнила. Зинаида Ивановна просила оставить… Потом пришла и взяла. Как сейчас помню.
— Как ее найти? — спросил Денисов. — Она работает?
— Преподает в железнодорожном техникуме. Это близко. Сейчас пойдете прямо. Через городской сад.
— У нее семья? Кому она могла брать?
Продавщица улыбнулась. Она оказалась моложе, чем Денисов предполагал. За прилавком большого магазина в форменной дубленой безрукавке — не в сатиновом халате — ее наверняка бы замечали.
— Семьи у нее нет. Племяннику, кажется… Она вам подскажет. Хорошая женщина.
Денисов прошел мимо горсовета, на этот раз вниз по тротуару. Старший лейтенант проводил его взглядом из окна.
Денисов нашел городской сад, пересек его, вышел к кирпичному зданию с постройками. Он постоял, пропуская по лыжне спортсменов с их тренером.
Здесь все еще была зима.
Мимо подсобных помещений, очевидно мастерских, Денисов прошел к преподавательской, открыл дверь.
В комнате сидело несколько человек.
— Зинаиду Ивановну можно? — спросил он.
— На уроке, — ответил чей-то голос. — Подождите. Сейчас будет звонок.
Он вышел, постоял у окна. Звонок действительно раздался скоро.
Несильный, дребезжащий. В отдалении послышался шум, потом гулко отозвалась лестница. По одному, по двое показались учащиеся. Из аудитории пронесли что-то похожее на игрушечную железную дорогу.
Обнявшись, пробежали мимо девушки.
— Вы меня спрашивали? — Денисов увидел средних лет блондинку в строгом костюме, с высоким начесом на голове, крупно вылепленными чертами. — Зинаида Ивановна…
— Денисов. Я из транспортной милиции.
Она изменилась в лице:
— По вопросу?
— Ничего особенного. Где нам лучше…
Она почти бегом устремилась к окну:
— Сюда, пожалуйста. Что случилось?
— В феврале вы купили резиновые сапоги…
Он заметил, как у нее опустились руки.
— Да…
— Вы брали кому-то из членов семьи?
— Можно сказать так. Племяннику.
— Он живет здесь?
— Да. Вы, наверное, насчет того, что он их продал…
— В общем, да.
Она сжала руки, пальцы были перепачканы мелом. Она поднесла их к лицу:
— То, чего я боялась.
— Успокойтесь, — сказал Денисов. — Расскажите подробнее. По-вашему, мы найдем покупателя? Кому он их продал?
— Вернуть сапоги? — она поняла по-своему.
— Да.
Она задумалась:
— Вряд ли! Их увез в Москву какой-то парень… Племянник все вам скажет. Он дома. Мне пойти с вами?
— Не надо. Скажите адрес.
— Сейчас… По-вашему, это ему чем-то грозит? Тот у него просто выпросил, насильно сунул лишнее… Что же вы молчите?
— Все будет в порядке. Конечно, при таких обстоятельствах…
— Другого и не может быть! Уверяю.
Прозвенел звонок. Она немного успокоилась.
— Сейчас вернетесь в центр, свернете налево. И дальше пойдете до конца, направо начинается наша улица. Дом…
Денисов понял только, что сначала должен снова пройти под окнами дежурной части.
— Как его зовут? — спросил он.
— Микляев Юрий. Он бухгалтер, живет один. Инвалид детства. Вы все поймете, когда увидите.
Дверь в квартиру открыл хозяин. Денисов принял его за подростка, поздоровался.
— Мне нужен Микляев, бухгалтер.
Тот молча кивнул, пошел впереди. Дверь с низко прибитой ручкой открылась легко. В квадратной по виду комнате мебели было мало: письменный стол, книжный шкаф, тахта. Тот, кого Денисов принял за подростка, подошел к письменному столу, неловко взобрался на стул:
— Слушаю.
Теперь Денисов лучше рассмотрел его. У Микляева была большая красивая голова, узкие плечи, приятные зеленоватые глаза. Голова молодого мужчины была соединена с детским укороченным туловищем.
Денисов представился.
— В феврале вам купили резиновые сапоги… — он коротко сформулировал вопросы, которые его интересовали.
— Действительно купили… — Микляев растерянно улыбнулся. — Зинаида Ивановна. Я ее у магазина ждал. Ступеньки там крутые, а у меня… — он скользнул взглядом вниз, к ногам — короткие и непропорционально большие в ступнях, они на добрые сантиметров тридцать не достигали пола. — Зинаида Ивановна вынесла сапоги, отдала мне. Сама сразу убежала. В техникум. Тут он и подошел. Этот самый. У которого теперь они.
— Пожалуйста, ничего не упускайте, — предупредил Денисов.
— Постараюсь. Парень как парень. Не особо резкий, сухой. Лет тридцать ему. Может, немного меньше. «Здорово, Юра!» — говорит… — рассказывая, Микляев шевелил своими свисавшими со стула сапожками со стоптанными носками.
— Выходит, знает вас, — сказал Денисов. — А вы его?
Микляев улыбнулся:
— Меня весь город знает. Все здороваются. А я и половины не знаю. Близорукость! И этого парня я не узнал. «А кому ты шапку собачью подарил, помнишь? — спрашивает. — У Сашки Алякринского в комнате…» — «Не помню», — говорю.
— Был такой случай?
— Был. Мне подарили шапку, а ее передарил. И действительно в гостях, у Алякринского, у соседа… — Микляев пошевелил сапожками. — Не могу я носить шапку. Из собаки. Понимаете? Мы их приручили, значит, взяли на себя обязанность заботиться!
Денисов думал сейчас не о том:
— Дальше.
— «Значит, я тебе подарил?» — спрашиваю. А сам ничего не помню. Выпили за столом много. Мне уже потом Алякринский рассказал подробности…
— Кто он? — спросил Денисов.
— Алякринский. Сосед. Шофер на междугородных перевозках.
— Дальше.
— «Куда сейчас направляешься?» — спрашиваю. Говорит: «Опять к Сашке!» — «Он же в поездке, — говорю, — неделю не будет». — «А, черт! — говорит. — Забыл. И вина взял. Ну, ладно… Тебя, Юра, подвезу, поцелую у Сашки замок на дверях и уеду!» — «Зачем? — я сказал. — Посидим у меня…» Он сходил за машиной…
— Такси?
— Частная…
— Дальше.
Микляев предупредил:
— Только тете моей, Зинаиде Ивановне, ни слова…
— Обязательно.
— Расстроится она. Я ей сказал, что уговорили продать сапоги. Да еще за четвертной! Как бы не так… Выпили с ним, много ли мне надо? Я захмелел… Вечером просыпаюсь: уже темно, все разбросано. Новых сапог нет. И документов.
— Паспорта?
— И военного билета. И еще пятьдесят рублей лежали на книжной полке, между книг, — Микляев показал на книжный шкаф.
Денисов тоже оглянулся. Даже с того места, где он сидел, было видно: стекло аккуратно вытерто.
«Кем? — подумал он. — Вором?» Впрочем, во всей комнате чувствовались чистота и порядок. Тахта была аккуратно застелена ковровой дорожкой, по полу бежали половики.
— Вы говорили с Алякринским, когда он вернулся? — поинтересовался Денисов.
— Насчет него? Говорил. Алякринский и не слыхал о нем!
— Как же он попал к нему за стол? Принял шапку?
— В том-то и дело. За столом сидел другой парень. Он потом приезжал. Вовсе не тот.
— Значит, кто-то посвятил в детали… — Денисов подумал. — Могу я увидеть Алякринского?
— Побудьте. Пойду посмотрю… Правда, он ночь на свадьбе гулял, — Микляев неловко скользнул со стула: — Я сейчас.
На двери на высоте его роста висело короткое пальтецо. Он ловко надел его, сдернул с крючка лохматую шапку.
— Подождите, — в движении он делал руками короткие, но энергичные отмашки.
Его не было несколько минут. Денисов полистал блокнот, снова наткнулся на записи Шерпа, которые не смог расшифровать.
«…Я стал свидетелем поразительного светового эффекта. Гигантский прямоугольник и огромный, величиной в добрые два этажа, глаз плыли по городу…»
«Зачем это Шерпу? Адвокат не стал бы описывать состояние, в котором он находился после наблюдения за солнечным зайчиком!» — Денисов спрятал блокнот.
За окном, у небольшого магазинчика, стояло несколько человек, Денисов привычно пересчитал их.
«Шесть человек… — он прошел по комнате. — Конечно, преступник, снимавший комнату в Расторгуеве, приехал в Ожерелье не за сапогами. За документами! Кто-то рассказал ему о маленьком доверчивом человеке, любимце городка, который на вечеринке подарил незнакомому человеку модную собачью шапку. Преступник узнал, что человек этот — инвалид детства… А кому-то требовались на будущее документы человека, не состоящего на воинском учете…»
Внезапно что-то гулко ударило в передней, кто-то быстро пронесся через коридор, рванул дверь. Рыжий здоровый парень в наброшенном поверх майки куцем полушубке влетел в комнату.
— За Юрку! — крикнул рыжий.
Денисов увидел перекошенный, полный белых зубов рот и летящий навстречу кулак. Промедли Денисов мгновенье — Алякринский свернул бы ему челюсть.
Денисов сделал шаг в сторону, внезапно подсел, схватил за руку, пригнулся, дернул на себя — иного выхода не было. Парень взлетел вверх, перелетел через Денисова, глухо ударил спиной в тахту.
Денисов придержал его, не отпуская руки.
— Что вы, парни?! — пискнул еще в коридоре Микляев.
— Я из милиции, инспектор розыска. Денисов моя фамилия. Приехал разбираться. Вы поняли? Повторите.
Алякринский тяжело дышал. При падении он прикусил губу.
— Ошибка вышла… Извини.
Денисов отпустил руку, отошел к книжным полкам.
Глубже вздохнул, гася дыхание. Через несколько минут все трое сидели за столом.
— Дела… — рыжий взглянул на Денисова, засмеялся. Он смеялся, пока у него из глаз не брызнули слезы. — Я ведь думал, тот приехал, с резиновыми сапогами…
— Я чувствую — не то… — сказал Микляев. От энергичной ходьбы лицо его разгорелось. — Бегу и не могу догнать!
— Откуда он мог знать про Микляева, про собачью шапку? — спросил Денисов.
Алякринский прекратил смеяться:
— От меня! Много нынче я стал по пьянке хвастать своим другом, — он кивнул на Микляева.
— Где это было?
— По-моему, в Расторгуеве. С месяц назад. В пивном зале.
— А человека этого можете вспомнить?
— Вряд ли… — Алякринский покачал головой. — Я ведь со свадьбы иду, всю ночь гулял. Друга пропивал… — он с натугой поморщился: — Нет, не помню.
Денисов представил мысль собеседника — она словно продиралась по болоту через камыши и топкий мшаник.
— Лицо словно проваленное в середине… — Денисов попытался уточнить.
— Нет, лицо чистое. Без примет.
— А почему разговор зашел о шапке?
— Начали не с шапки. О заработках говорили, как водится. О длинном рубле. Я сказал: «Деньги не всё! Друг у меня есть…» Обрисовал положение: «Собачью шапку незнакомому человеку подарил». Он заинтересовался. Ну, меня и понесло…
— А до этого? Как перешли к деньгам?
— Как перешли…
Денисов снова представил ломающийся с треском камыш, топкий мшаник, что-то темное, неуклюжее, с шумом продирающееся сквозь заросли.
— Привычка у меня, — сказал шофер. — По пьянке люблю рассказывать, как доверяют на работе, какие суммы денег возил, когда обслуживал бухгалтерию…
Бахметьев, когда Денисов вошел к нему, разговаривал по телефону. Сбоку на столе Денисов увидел подшитые сводки-ориентировки о нераскрытых преступлениях прошлых лет, которые он заказывал. Он узнал их сразу: свежие ориентировки обычно держали неподшитыми.
— Садись, — начальник отдела показал на стул, потом нажал на переговорное устройство, сказал глухо: — Старшего инспектора Горохову с материалами. Срочно… — он посмотрел на часы.
Денисов сел лицом к окну. Перед ним был зал для транзитных пассажиров, бесконечный калейдоскоп лиц, багажа, одежд.
— Через несколько минут у меня оперативное совещание, — сказал Бахметьев в трубку, заканчивая разговор. — Беда: не с кем работать. Начальник уголовного розыска болен, заместителя нет. А исполняющий его обязанности, — теперь Бахметьев говорил специально для Денисова, — тоже занимается только Белогорловой и Шерпом… — возможно, он хотел сказать по-другому. — На него вся надежда.
Денисов услышал, как позади скрипнула сначала первая дверь похожего на шкаф входа в кабинет, за ней вторая.
Вошла Горохова, она была в форме капитана милиции, довольно сухо, как принято в присутствии руководства между подчиненными, кивнула. Бахметьев показал ей на стул за приставным столиком против Денисова.
— Как перенасыщенный раствор? — Бахметьев положил трубку. — Осадок действительно выпал?
— Похоже, — признал Денисов.
— И что в нем?
Денисов коротко рассказал то, что мог узнать от Микляева и Алякринского.
— Цэ дило, — протянул Бахметьев. Он любил под настроение ввернуть словцо из времен довоенной юности, прошедшей на Полтавщине, и молодые инспектора, все, как один, желавшие на него походить, тоже повторяли часто: «цэ дило», «трэба разжуваты», «чи — да, чи — ни».
Денисов догадался, что у начальника хорошие новости.
— Преступник, по-твоему, может сейчас находиться в Ожерелье? — на всякий случай спросил Бахметьев.
— Вряд ли.
— А где он сейчас может быть, знаешь?
— Нет.
— Негусто, — сказал Бахметьев и посмотрел на часы: время еще оставалось. — Любопытны данные анализа микрочастиц из карманов обоих задержанных рецидивистов. Прошу, — он кивнул Гороховой.
— Полученные данные… — начала Горохова. Денисову показалось, что она предварит сообщение эффектной паузой, но Горохова проговорила текст скучно, даже безучастно: — «…В карманах одежды проверяемого Снопова М. И., он же Руденко Т. Я., он же…» Это «Федор». Тут все неинтересно. Вот! «…А также частицы пыли, по химическому составу имеющие отношение к распространенным сортам типа «трапезонд» номера 93, 1272… Смеси различных сортов желтых ферментированных табаков…» В карманах второго задержанного тоже много табака.
— Выходит, это одна шайка, пользующаяся одними и теми же воровскими уловками. И «Малай», и «Федор», и тот — в Расторгуеве…
Бахметьев отпустил Горохову, та ушла, тихо закрыв за собой обе двери.
— Кроме того, интересные данные получил уголовный розыск райуправления. Они бросили на раскрытие преступления все силы. Убийцу Шерпа в тот вечер видело несколько человек, сейчас с ними работают… — настроение у Бахметьева было приподнятое. — Ты никогда не задумывался? — спросил он. — Какая разница между домашней хозяйкой и шеф-поваром даже самой маленькой столовой?
— Нет, — Денисов чувствовал голод и усталость.
— С шеф-повара другой спрос! — Бахметьев достал платок, приложил к уголку глаза. — Мы, образно говоря, находимся в положении шеф-повара: обязаны всегда готовить грамотно.
Ему снова позвонили.
Денисов следил в окне за перемещением десятков людей внизу, в зале для транзитных пассажиров. С высоты антресолей оно всегда выглядело запутанным и немного тревожным. Особенно когда объявляли посадку.
Почему тревожным, Денисов долго не мог понять, пока в одной книге случайно не прочитал: «…кто может знать при слове «расставанье», какая нам разлука предстоит…»
Бахметьев вел по телефону речь о преступнике, который после несчастного случая в Коломенском подошел к лежавшей у рельсов библиотекарше.
— Очень приметный, — соглашался со звонившим Бахметьев. — Денисов его хорошо запомнил и обрисовал. Да-а… Очень возможно. Я тоже боюсь, что от такого засветившегося сообщника захотят избавиться.
Денисов отвел взгляд от окна: «А если так было запланировало ими с самого начала? Подставить, а потом убрать? Почему он был в такой же одежде, что и «Федор». Спортивная куртка, шапочка… А теперь этот пропуск на фабрику! Они же понимают, что мы переговорили с настоящим Дерновым. А может, им даже известно про визит в Расторгуево на дачу…»
Абоненту Бахметьева пришла, видимо, та же мысль. Бахметьев повторил его шутку:
— Не хотел бы оказаться сейчас в его шкуре? Пожалуй, — он посмотрел на часы, закруглил разговор. — Тем более следует спешить с задержанием. На тринадцать у меня совещание с инспекторским составом.
Положив трубку, Бахметьев обернулся:
— Звонил Сапронов из уголовного розыска райуправления. Благодарит за словесный портрет Лжедернова. Обещал: когда задержат, ты первый будешь с ним разговаривать.
— Мне присутствовать на оперативном совещании? — спросил Денисов. — Я хотел еще раз съездить в Коломенское.
— Одному сотруднику я разрешил работать по индивидуальному плану, — Бахметьев поднялся, начал убирать бумаги в сейф. Сводки-ориентировки он намеренно оставил. — Сотрудник этот — ты… К розыску связей Снопова-Руденко и Иванова-Штейна, — Денисов не сразу понял, что Бахметьев имеет в виду «Малая» и «Федора», — будут подключены силы не только нашего отдела. Составлен и утвержден план розыскных мероприятий, — он снова посмотрел на часы. — На оперативном совещании мы подумаем и над имеющимися резервами… Разрешаю ехать.
Уже закрыв сейф, Бахметьев вдруг спросил:
— Белогорлова уехала из Калининграда на другой день после того события? Я имею в виду ее ночное посещение гостиницы «Калининград».
Денисов удивленно посмотрел:
— Через неделю.
— Если бы так называемый спаситель попросил подбросить его на машине… Кстати, у нее «Запорожец» красного цвета?
— Красный.
— Так вот. Успела бы она оказать ему эту незначительную услугу?
— Какого числа? — Денисов ничего пока не понимал.
— Двадцать шестого августа.
— Безусловно. Она еще была в Калининграде.
— Значит, я тоже правильно разобрался, — Бахметьев подвинул ему сводки-ориентировки, в двух местах Денисов увидел аккуратные закладки. — Возьми с собой, в кабинете прочтешь. Видимо, в Коломенском они готовили нечто похожее. Так сказать, транспортный вариант, — он подбросил ключ от сейфа и тут же поймал его. — Вряд ли они предполагали, что, по нашей терминологии, «транспортный» — это вариант, при котором транспортной милиции отводится доминирующая роль… Я на совещании. Держи меня в курсе своих дел.
Денисов прочитал ориентировку здесь же на антресоли, едва Бахметьев ушел. Ориентировка была экстренной — из тех, что рассылают отдельно, не ожидая других поступлений: «…Двадцать шестого августа недалеко от Калининграда неизвестный преступник, переодетый в женскую одежду, вышел на опушку леса, остановил автобус ПАЗ-41, в котором кассир Умнова в сопровождении гр. Емельянова и Преснина везла деньги для выдачи зарплаты рабочим совхоза, после чего, войдя в автобус, произвел несколько выстрелов вверх, заставив находившихся в автобусе пересесть лицом к задней стенке кузова…»
Ориентировка была составлена в духе всех документов такого рода — в виде одного длиннющего, сложного, со многими придаточными предложения: «…и завладев сумкой кассира, в которой находились деньги в сумме… рублей, преступник сел за руль, заставил всех покинуть автобус, после чего проехал около четырех километров в глубь леса, где оставил автобус и с деньгами скрылся».
«…Есть основания полагать, что у ближайшей деревни преступника ожидала машина «Запорожец» красного цвета с неустановленным калининградским номером, за рулем которой находилась женщина…»
Денисов посмотрел на дату второй ориентировки — сведения о машине стали известны почти через полгода, когда Белогорлова давно уже находилась в Москве.
«…Приметы находившегося в машине мужчины: худощавый, на вид двадцати пяти — двадцати семи лет, телосложения среднего, лицо овальное…»
Дальше то и дело повторялось: «среднего», «нормального». Денисов заглянул в последнюю строчку. Есть! «В верхней трети лица, на уровне подглазниц, лицо представляется в незначительной степени деформированным («словно проваленным»)».
Некоторые приемы Шерпа расшифровывались легко и однозначно. Например, то, что он оставил в реконструировавшемся здании на месте происшествия талисман, который всюду возил за собой.
Сознание собственной беспомощности, невозможность задержаться хотя бы на час, страх за Белогорлову… Оставленная на видном месте кукла была чисто символическим знаком поддержки. Адвокат чувствовал наступление опасных событий, но, как и Белогорлова, вряд ли догадывался, что может произойти.
«В равной мере это относится и к зашифрованным в виде дневников записям… — подумал Денисов. — Все вернулось на круги своя». Полнее всех могли бы рассказать обо всем происшедшем Шерп, Белогорлова и сами преступники — тот, кто приезжал в Ожерелье за документами инвалида, и тот — другой, который должен чувствовать сейчас себя очень неуверенно… Ведь он — единственная ниточка, по которой милиция может найти его сообщника, того, что стрелял в Белогорлову. Есть, правда, еще «Малай» и «Федор». Но во время преступления в Калининграде они отбывали наказание. А насчет Коломенского — «Докажи! Тогда будем говорить…»
Как ни странно, больше, чем на живых, следовало рассчитывать на мертвого — на досье Шерпа. В разрозненных записях адвоката угадывались и предчувствия беды, и обстоятельства, хоть и фантастически представленные, относившиеся к библиотекарше.
«Шерп старался установить личность и местонахождение преступника… — сформулировал для себя Денисов. — О нападении на кассира в Калининградской области он не знал, иначе это исключало всякое вмешательство. Недонесение о достоверно известном преступлении такого рода влекло привлечение к уголовной ответственности для недоносителя. Он мог лишь догадываться о том, что в Коломенском что-то затевается…»
Денисов достал блокнот, нашел описание поездки Шерпа в троллейбусе, у замерзшего окна с круглым глазком, который адвокат отогрел дыханием, чтобы наблюдать за улицей.
«…Второй раз я приехал сюда, чтобы убедиться. Мы остановились у луча…»
«Может, у «Луча»? — была такая догадка. — У концертного зала «Луч»?»
«…И шар застыл на необычном полукруге окна над аркой. Я смотрел как на знамение, которое не в силах разгадать. Чем грозило нам темное окно, этот огромный шар или глаз?»
«Есть ли там необычного вида окно над аркой? — подумал он. — А если есть? И даже наверняка есть. Что тогда?»
Денисов спрыгнул с платформы, через пути поднялся к домам.
За лабиринтами гаражей виднелось Варшавское шоссе. Наступал год футбольного восхождения «Спартака» — заборы и стены гаражей были испещрены эмблемой «С» на фоне перечеркнутого диагональю прямоугольника.
Он вышел на шоссе. Слева, вдоль дороги, тянулись массивные, довоенной постройки дома, похожие друг на друга. По другую сторону возвышалась постройка пятидесятых годов. В первом этаже располагался кинотеатр, переоборудованный теперь в концертный зал.
Еще издали Денисов прочитал знакомую афишу: «Концертный зал «Луч». Жорж Бизе. «Кармен».
Его пересекала наклейка с надписью: «Билеты проданы». Денисов остановился рядом со входом.
Дом по другую сторону улицы отличался той же массивностью, что и остальные его собратья. Между двумя продовольственными магазинами, занимавшими первый этаж, виднелся тяжелый квадратный проем, над которым во всю его длину чернело необычного вида окно.
«Верхняя часть круга, — подумал он, — ограниченная дугой и ее хордой. Собственно, в фактической стороне записей Шерпа сомневаться не приходится. Нашли же мы лежачий двадцатиподъездный небоскреб».
Он перешел на другую сторону. Без сомнения, в письме речь шла именно об этом доме. Рядом с аркой-проемом стояла телефонная будка. Прямоугольным проемом, наполовину заставленным пустыми ящиками, Денисов прошел во двор.
Двор оказался огромным, проходным, выходившим сразу на несколько ближайших улиц. Центральную часть его занимали детский сад и котельная, рядом с которой возвышались сетки ограждения спортивной площадки.
Против проема виднелась доска объявлений.
Денисов подошел. «Прием на курсы гитары…» Рядом висело извещение, относившееся к осени прошлого года, о смотре-продаже кроликов, намертво прихваченное каким-то особо стойким синтетическим клеем. Извещение пытались содрать, но безуспешно — следы соскобов веером уходили в стороны.
Подъезд, из которого можно было попасть в квартиру с необычным окном, был слева, ближний к проему.
Денисов вошел в него, стал подниматься. По обеим сторонам немыслимых теперь в жилом доме огромных лестничных площадок виднелись двери коммунальных квартир — по два-три звонка на каждой двери. Еще Денисов обратил внимание на количество ведер для пищевых отходов.
Сквозь выбитое окно второго этажа задувал с воем ветер.
«А если бы солнечный зайчик, сопровождавший Шерпа в троллейбусе, — подумал Денисов, — остановился на окне другого дома? Какие у меня основания считать, что Шерп зашифровал местонахождение нужного мне лица?»
Он позвонил. Дверь долго не открывали, пришлось позвонить снова, на этот раз дважды. Послышалось неспешное старческое шарканье, тревожное:
— Это ты, Игорь? — голос был женский.
— Игорь, — ответил Денисов. — Но другой.
— Другой? Что вы хотели?
— Мне нужно поговорить. Ваши соседи дома? — он подумал, что соседи могли оказаться более сговорчивыми.
— Салищевы?! — удивилась женщина. — Они же в больнице. Вы не знали?
— Я упустил из вида. Может, вы разрешите все же войти и хотя бы оставить записку?
— Ее выпишут нескоро, про него совсем не знаю…
— Прошу вас.
Внутренних замков было два. Один открылся легко, второй долго пробуксовывал — дверь не хотела отпираться. Наконец открылся и он.
Старая женщина с седыми букольками, маленькая, во всем голубом — как он заметил потом, под цвет глаз, — опиралась на тяжелую, с массивным набалдашником трость. Прихожая была тоже огромная, заставленная мебелью, с обеих сторон виднелись двери с врезными замками.
«Минимум три ключа в каждой семье…» — отметил Денисов.
— Игорь — это мой внук, — объяснила женщина. — Хотел приехать.
Она повела Денисова в такую же большую, плотно заставленную и завешенную всем, что можно было поставить или повесить, комнату. Денисов насчитал несколько полукомодов, прикроватных ковриков, картин в тяжелых деревянных рамках и гобеленов. По обе стороны окна висела бронза, окно было прямоугольным.
«Значит, то — необычное — в комнате у соседей…» — подумал он.
— Салищевы же в больнице, — снова сказала женщина, оставаясь стоять и показывая Денисову, чтобы он сел.
— Давно? — он выбрал стул, показавшийся ему надежнее других.
— С полгода. Нервные болезни быстро не лечатся.
Он успел сориентироваться:
— Это время в их комнате мог бы пожить одинокий человек.
— Квартирант?
— Я говорю о себе. Человек я тихий, вечерами больше дома. И вам тоже спокойнее. Мне рекомендовали и вас и квартиру.
Женщина не удивилась:
— Пожалуй. Но вам надо поговорить с их дочерью. А здесь и будет загвоздка!
— Редко приезжает?
— Раз в месяц, а то и реже. Лучше бы совсем не приезжала…
— Неприятная особа?
— Не то слово! — женщина перестала опираться на палку, массивная трость, видимо, была предназначена для иных функций. — После ее приезда квартира месяц выветривается, пока снова не приедет. У нее одно на уме — пьянка, гулянка.
— Больше никто не бывает?
— Два раза племянник Салищева приезжал. Со своими ключами. Этот вел себя тихо. С книжечкой, с журнальчиком.
— Какой он из себя? — спросил Денисов. — Может, он мне и рекомендовал?
— Да нет. Он и в Москве не бывает… Девица эта ужасная! — сказала женщина. — Может пустую бутылку из окна выбросить. Никто с ней не связывается. Мусоропровода у нас нет… Как-то ей крикнули с улицы, так она открыла окно, свет выключила, чтобы ее не видели, и такое понесла…
— Давно? — спросил Денисов.
— Когда в последний, раз приезжала. В феврале, — она повторила: — Ей везет, потому что никто не хочет связываться. У нее и компания такая!
«Может, Шерп был свидетелем пьяной оргии? — подумал Денисов. — Потому и написал: «Чем грозило нам темное окно?»
— Остается поставить лишний замок, притаиться как мышь, — женщина проводила его в коридор. — И молчать, когда приедет…
Он вышел во двор, заставленным ящиками, проемом вернулся на шоссе.
Магазины по обе стороны проема были закрыты на обед, рядом с пустой телефонной будкой пожилая женщина кормила голубей.
Денисов снова вспомнил о скоморохе, которого он подобрал в тот вечер в подъезде ремонтирующегося здания.
«Если с талисманом адвоката в общем и целом ясно, то с хрустальной ладьей библиотекарши не ясно ничего. Ведь она взяла ладью после того, как по телефону переговорила с Шерпом и назначила ему свидание на девятнадцать. Как и Гладилину…»
Голуби слетались с карнизов, с окрестных деревьев, прохаживались, большие и важные, среди сновавших между ними юрких, не обращавших на себя внимание воробьев.
Денисов вспоминал: «Костя, я сейчас!» — крикнула культурнику, выскочила из кабинета Гилима, но побежала не к вестибюлю, назад, в библиотеку. «Чуть не забыла!..» И появилась с гладко отполированной хрустальной конфетницей… — Денисов представил коридор с кактусами, пансионатский вестибюль, впереди круглое окно на дорогу с автобусом, в котором уже ждут сотрудники. — А если она увидела там того, кого мы ищем, кто стрелял в нее в тот вечер? Увидела и поняла, что может случиться так, что помощи ждать будет неоткуда? И придется все решать самой…»
Он еще раньше оценил молчаливый мужественный характер библиотекарши.
«Но почему вазу? Чем мог помочь красивый, но бесполезный в данном случае кусок хрусталя против стального сердечника, покрытого тонким слоем томпака? — он чувствовал, что разгадка где-то близко. — И почему этот человек был у автобуса? Имел отношение к пансионату?»
Такая версия у него была, но он знал, что у него еще остается несколько дней — до разъезда нынешней смены отдыхающих. Тот, кто уехал бы до окончания срока путевки, сразу бы обратил на себя внимание.
Женщина, кормившая голубей, бросила последнюю пригоршню крупы, вернулась во двор. У дверей магазинов, пока еще закрытых, выстроились небольшие очереди. Пока Денисов стоял, небо еще больше затянулось серым.
Но снега не было.
«Если Белогорлова взяла хрусталь, увидев этого человека у пансионата, значит… — мысль в одно мгновение, опустив длинную цепь промежуточных суждений, оценок, выводов, сформулировала конечное — чисто практическое: — Гилим все-таки плохо организовал поиск похищенных из библиотеки книг!»
Денисов вошел в телефонную будку, набрал номер.
— Слушаю, — мужской голос был незнакомый.
— Передайте, пожалуйста, трубку Ивану Ефимовичу, — Денисов решил, что говорит с кем-то из сотрудников пансионата.
— Кому-у? — пропел незнакомый голос. — Какому Ивану Ефимовичу?
Уже вешая трубку, Денисов еще расслышал:
— Вы ка-а-кой номер…
Денисов позвонил снова, на этот раз автомат соединил правильно: у телефона был Гилим.
— Добрый день. Это Денисов.
— Добрый, добрый, — Гилим словно обрадовался звонку инспектора. — Хотя какой он добрый? Небо хмурится. Какое-нибудь дело есть?
— Я прошу вас собрать персонал и снова осмотреть все подсобные помещения. Украденные из библиотеки книги должны быть где-то у вас. Думаю, из здания их не вынесли.
Гилим удивленно молчал.
— Я сейчас еду в один адрес, потом к вам, — он повесил трубку раньше, чем его собеседник опомнился.
«О книгах я знал с самого начала, — подумал он, сбегая в метро. — И о хрустале. Шерп ни при чем. И все-таки: когда я узнал об адвокате, яснее увидел связи. Вернее, направление: «следствие». Выходит, и в логическом процессе присутствуют невидимые катализаторы? Только думающая машина, не зная ни о вагонах, ни о рельсах, может их вычислить по одному только факту существования металла…»
И вот он снова между двумя безликими остановками-близнецами: «Продмагом» и «Школой».
Впереди виднелись мокрые крыши машин, чехлы. Было еще рано, много мест на стоянке оставались пустыми. Выскочившая откуда-то из-под крыльца диковатая худая овчарка без лая забегала вокруг Денисова, низко к земле пригнув морду.
«В прошлый раз ее не было, — подумал Денисов. — Если сравнить с людьми, она похожа на странную глухонемую девушку».
В квадратной сторожке, поднятой над асфальтом, хлопнула дверь. На пороге показался знакомый бородатый старик сторож, в полушубке, в косо сбитой, теперь уже на другой бок, ушанке.
— Транспортная милиция, — Денисов поднялся на крыльцо. — Как служба?
— Спасибо, — от старика попахивало спиртным, он только пообедал — на столе еще стояла кастрюлька с остатками пельменей. В углу потрескивал портативный телевизор.
— Я снова по поводу Белогорловой, — сказал Денисов. — Припомните ее последний визит на стоянку.
Сторож выключил телевизор, задумчиво распушил бороду:
— Вроде все сказал.
— Вы говорили, что Белогорлова входила в сторожку.
— Беспременно… — старик с ходу включился в любимую игру с синонимами.
— Массалина эта, — ерничество забавляло его, — которая «Жигуль» у первой жены профессора отсудила, вышла отседа, тут девка твоя вошла…
— Я спрашиваю, — Денисов положил конец его игривому настроению. — Что у нее было при себе? Вспомнили? Ваза?
Старик смутился:
— Разве не сказал в тот раз? Не ваза, не чугунок… Как бы стеклянные…
— Попросила оставить?
— Ну да. Пусть, мол, полежит до завтра.
— А вы?
Сторож сбил шапку на лоб:
— Штука дорогая. Ты сам подумай! Вдруг разобьют. Народ всякий. Добро бы все мужики…
В сторожке было натоплено, от неплотно прикрытой двери тянуло весенним талым снегом, током просыпающихся почек. В окнах на три стороны, как в трельяже, отражалась немудреная триада: стол, телевизор, лежак, застеленный прокуренным одеялом.
Сквозь щель двери было видно идущий от продмага к школе трамвай.
— Значит, отказались? — спросил Денисов.
— Не согласился, — поправил сторож. — А картон дал! Упаковали как могли. Она сама упаковывала…
«Конечно: на конфетнице отпечатки пальцев преступника… — Денисов встал. Засиживаться теперь было некогда. — По дороге сюда Белогорлова дала ему подержать ладью. Адвокат подсказал…»
Денисов и сам в работе нередко прибегал к нехитрой этой уловке.
«Но где он успел оставить отпечатки? У метро? В пансионатском автобусе?»
В том, что отпечатки на хрустале не могли появиться раньше, сомнений не было: в этом случае конфетница была бы надлежащим образом упакована еще в библиотеке.
Денисов позвонил в отдел, старик сторож на это время деликатно вышел, позвал собаку.
— Денисов? — Антон обрадовался. — Легок на помине! Я думал, ты на оперативном совещании, послал записку полковнику… Звонили из пансионата. Давай срочно туда, машин, правда, пока нет. Все в разгоне. Книги нашлись!
Спустившись в метро, Денисов нашел свободное место в углу вагона, сразу забылся тяжелым, придавившим его к сиденью сном. Входили и выходили пассажиры, слышались громкие голоса. Ему снилось, что каждую остановку объявляют дважды, на русском и английском, как во время Олимпиады: видимо, рядом разговаривали иностранцы.
Проснулся он на «Курской»… Стоявшая перед ним женщина держала в каждой руке по связке с пачками стирального порошка. Он сразу поднялся.
На пересадке и потом, на плечевом радиусе, людей было немного, зато на автобусной остановке, от которой надо добираться до пансионата, не было не только пассажиров, но и автобуса. Здесь инспектора ждало открытие иного рода — пример обратной связи; сначала появился автобус и только за ним стали прибывать пассажиры.
— Пойдемте! — Кучинская ждала в вестибюле. История с найденными книгами ее обрадовала и испугала. — Иван Ефимович у себя… Я сначала покажу, где они были. Сюда!
— Они были внизу? На первом этаже?
— Их нашли в кинозале, напротив столовой! Отдыхающие хотели убрать штору! А они на подоконнике…
— Когда это случилось?
— Сейчас. Перед началом сеанса.
Обходя стоящих и фланирующих группами отдыхающих, они прошли в широкий, обитый полированными панелями коридор. Комнат здесь не было. Где-то в середине коридор внезапно расширился, — вобрав в себя небольшой танцевальный зал с эстрадой, с музыкальной аппаратурой. Впереди был вход в кинозал, по другую сторону коридора несколько умывальников, зеркала и столовая. Сюда же примыкал конец узкого коридора, который вел в библиотеку.
— Здесь, — Кучинская зажгла свет.
Кинозал был небольшой, удачно спланированный, с двумя-тремя десятками рядов, поднимавшихся амфитеатром к окошку киномеханика. Окна зашторены богатыми бархатными шторами.
— Тут они и лежали.
— Вы перенесли их? — спросил Денисов.
— Собственно, это отдыхающие. Но уборщица эти книги видела как раз сегодня утром.
— Кинозал запирается?
— Обычно нет.
— А посторонние? Могли сюда попасть?
— Сомневаюсь. Отдыхающие да персонал. Еще дети. В воскресенье сеанс для детей сотрудников.
— Я могу переговорить с уборщицей?
— Она не уходила, Иван Ефимович просил и ее остаться.
Кучинская выключила в кинозале свет. Тем же путем они вернулись в вестибюль. Директор пансионата был на месте. Пока Кучинская искала уборщицу, они поздоровались, успели перекинуться несколькими словами.
— Ерунда какая-то… — Гилим показал Денисову на диван: — Садитесь… Взять, унести, потом бросить в кинозале! Несерьезно!
— Пожалуй.
— Мы ничего не можем понять, что к чему.
Денисов вспомнил, что никто в пансионате и вокруг не догадывается о том, что на самом деле произошло.
«Если ничего не знать, тогда действительно ерунда. Взять книги, бросить здесь же неподалеку — в кинозале!»
— Можно? — Кучинская вернулась с молоденькой женщиной. Уборщица успела переоденься, чтобы уйти.
На ней был цветной шерстяной свитер, джинсовый сарафан.
— Вы одна убираете кинозал? — спросил Денисов.
— Одна я.
— Часто?
— Обычно сразу после мероприятий или на следующий день… — она взглянула на циферблат стоявших в кабинете больших напольных часов, по-видимому, спешила.
Денисов ограничился самым необходимым:
— На этой неделе убирали?
— Я сегодня первый день. После больничного. С понедельника болела.
— А как же зал?
— Уборщица с другого этажа подметает, и все. А сегодня я как стала пылесосить шторы, их и увидела. Я ведь первый день, ничего не знала про кражу.
— Книги запылились? — поинтересовался Денисов.
— Что вы! Пришлось даже пройтись, влажной тряпкой!
Уборщица ушла.
— Я пока не нужен? — спросил Гилим. — Я буду здесь рядом, если понадоблюсь, — он был сконфужен. — Надо поговорить с завхозом.
— У меня только два-три вопроса, — сказал Денисов. — Никто из отдыхающих не уехал раньше срока?
— Никто… — он беззвучно пошевелил губами, высчитывая. — Сегодня пятница, уже почти неделя с того дня… Разъезд в среду. Завтра последняя суббота, все поедут покупки делать.
— Вы обычно берете их в служебный автобус?
— Вечером? — переспросил он. — С моего разрешения. Но чаще я не отказываю. Кто в театр опаздывает, кто — на концерт.
— И в понедельник? В тот день, когда все произошло, — тоже?
— Чаще всего кто-нибудь едет.
— Припомните: Белогорлова в тот день, наверное, в автобусе стояла?
— Мы так не ездим… — внезапно Гилим задумался. — А пожалуй, вы правы. Был случай, когда она не захотела сесть, а места были!
Главное Денисов теперь знал: «Белогорлова стояла. У нее был повод предложить кому-то из сидевших в автобусе подержать ладью… Можно было, конечно, собрать всех сотрудников пансионата в автобус, попросить, чтобы каждый сел на то самое место. А через пять минут весь пансионат знал бы, что несчастного случая не было. Что идут поиски…»
Гилим воспользовался паузой:
— Подбросить вас на машине? На всякий случай я попросил шофера быть на месте.
— Я хотел бы сначала позвонить.
— Вот и хорошо, — Гилим поднялся. — Я отдам пока нужные распоряжения.
«Такое чувство, будто начался отсчет времени…» — подумал Денисов.
Телефон дежурного по отделу был занят, Денисов снова набрал номер — аппарат в дежурке старались обычно надолго не занимать.
Трубку снял Сабодаш:
— Денисов? — иногда, незаметно для себя, в запарке, Антон мог быть сугубо официален. — Будете разговаривать с полковником Бахметьевым. Включаю.
— Бахметьев, слушаю, — раздалось в трубке почти одновременно со щелчком коммутатора.
Доклад Денисова был лаконичным — главное, хрустальная ладья, отпечатки пальцев.
Поскольку Бахметьев молчал, Денисов добавил, тоже коротко, почти протокольно:
— Кражи книг из пансионата не было. Преступник проверил стол библиотекарши — там могли храниться компрометировавшие его записи. Книги просто для отвода глаз, он бросил их неподалеку, между столовой и танцевальным залом. Но главное — отпечатки.
Бахметьев спросил:
— Где находится сейчас хрусталь?
— В отделе, в камере вещдоков.
— Хорошо, — Бахметьев хрипло выдохнул. Он как будто расстроился даже от раскрывшихся перспектив. — Сейчас подключим эксперта-криминалиста.
— Я поручил бы ему вначале проверить дактилокарты лиц, объявленных в розыск, — сказал Денисов. — Ваза была в нескольких руках, могут сохраниться один-два отпечатка. Эксперт знает.
— Никто из отдыхающих не прервал отпуск? Не уехал? Когда разъезд этой смены? — Бахметьев почти дословно повторил вопросы, которые Денисов задал Гилиму, Кучинской.
Теперь ему осталось только воспроизвести ее ответ:
— Через несколько дней. Еще есть время.
— Шума в связи с твоими открытиями, — спросил Бахметьев, — нет никакого?
— В пансионате? Нет, все тихо.
— Так же тишком уезжай… Здесь тоже новости. У меня сейчас начальник отделения розыска Сапронов. Не хочу говорить по телефону. Скоро будешь?
— Директор обещал мне машину, — Денисов не сказал, что спешит в отдел еще и за тем, чтобы срочно звонить в военизированную охрану.
— Пожалуй, осадок из перенасыщенного раствора, о котором ты говорил, — подумав, сказал Бахметьев, — выпал только теперь. Как мыслишь?
Сразу по «возвращении к себе связаться с ВОХР Денисову не пришлось: ему звонили самому.
— Товарищ Денисов? — у телефона был незнакомый работник управления ГАИ.
— Угоном «Запорожца» 86–79 занимаетесь?
«Было все, — подумал Денисов, — и «Дело о наезде» и «Покушение на убийство», ускользнула пока эта квалификация — «Угон транспортного средства».
— Занимаемся. Есть что-нибудь?
— Письмо. Переслали из редакции «За рулем». Тут одно место как раз о вашем деле… — сказал сотрудник ГАИ. — Зачитать?
У него был бодрый голос человека, сидящего в светлой, просторной комнате, выходящей окнами на оживленную магистраль, Москву-реку или памятник древнего зодчества.
«От этого всегда хорошее настроение…» — подумал Денисов.
— Так… Тут автор высказывается по поводу отдельных правил движения… Вот! «…Недавно наблюдал аварию в районе поселка Красный Строитель. Это и заставило взяться за письмо. Водитель «Запорожца» 86–79…» Чувствуете? — спросил сотрудник ГАИ.
— А как же!
— «…Похоже, в первый раз сел за руль. Никогда не поверю, что так можно вести машину. По этой же стороне шел МАЗ, номер не называю умышленно. Шофер не виноват…» Дальше в том же духе. В конце предложения: «Лишить владельца «Запорожца» водительских прав, а машину — в доход государства».
— Крепко, — Денисова в данный момент больше интересовал предстоящий разговор с военизированной охраной. — Будете пересылать письмо нам?
— Для уголовного дела. Но сначала дадим ответ автору.
— Угонщики не всегда сдают на права.
— Что-то подобное напишу.
Телефонная линия освободилась, но ее тут же заняли.
— Алле! — голос в трубке был знаком. — Это Мучник! Помните? Приезжали ко мне по поводу эрдельтерьера!
«Хозяин чемпиона породы… — вспомнил Денисов. — Собака с мудреной кличкой».
— Слушаю.
— У меня деликатный вопрос… — Мучник замялся. — Я работаю на базе. Вы приходили ко мне домой, видели мою квартиру. Может, эрдель только предлог? Знакомую, с которой вы разговаривали, вчера вызвали в ОБХСС… С другой стороны, может, вам что-то надо? Бывает, знаете. Звоните. Не стесняйтесь. Что? Не слышу…
Наконец Денисов смог назвать нужный номер — трубку снял работник охраны, ведавший вопросами инкассации денежных средств билетных касс.
— Слушаю, — он назвался.
— Денисов. Я звонил по поводу инкассации в Коломенском…
— Да, помню. В связи с пулей, угодившей в вагон-ледник с икрой.
Теперь можно было говорить по существу.
— Вы сказали, что в понедельник, как правило, самая низкая выручка в кассах. Пассажиров мало, многие предприятия выходные. Вы имели в виду вообще понедельники?
Денисов почувствовал, что попал в точку. На том конце провода секунду-другую стояла гробовая тишина.
— Меня-то интересует конкретный день!
— Вам не передали? — работник ВОХР пришел в себя. — Произошла неувязка. Прошедший понедельник действительно был исключением. С час назад звонил ваш коллега из райуправления. Сапронов. Мы дали для вас уточненную справку. Полные сведения.
— Значит, кассы не были пустыми?
— Больше того, выручка была крупной, поскольку в воскресенье деньги по разным причинам не сдавались. Так получилось. Приношу извинения.
Денисов сделал несколько шагов по кабинету. Теперь можно было не спешить к Бахметьеву: он уже знал новость, которую доставил начальник отделения розыска Сапронов Бахметьеву.
«Кристаллизация действительно произошла…»
Он представил платформу Коломенское, какою видел в последний раз ночью из окна ремонтирующегося здания — всю как на ладони внизу — с переходным мостом, с помещением для касс в середине.
«Преступников было четверо, — мысленно сказал он себе. — «Малай» и «Федор» прибывали с электричкой, в которую должны были сесть инкассаторы. Тот, что был вооружен, находился в здании у окна, четвертый, которого его сообщники намеренно подставляли милиции, — на платформе. Белогорлова, смутно догадывавшаяся о чем-то, должна была ждать в «Запорожце»… Тот, что был вооружен, прицельным выстрелом подал бы сигнал к нападению. И если бы обстоятельства сложились для них успешно, «Малай» и «Федор» с инкассаторскими мешками через пути пробежали бы к машине…»
Телефон больше не звонил, хотя еще несколько минут назад казалось, его провода полны новостей, сообщений, требующих, чтобы о них незамедлительно поставили в известность.
Денисов подошел к окну: дождь уже начался, пополам со снегом, в этом тоже не было ничего нового. Денисов постоял, глядя вниз, — на платформы, серые, неприятные, под стать погоде.
«Библиотекарша, наверное, закричала, бесшумно поднявшись наверх и увидев преступника с карабином у окна. Бросилась назад, к лестнице. Мимо строительного мусора, кирпичей, крича, побежала к путям. Операция была сорвана. Преступник кинулся следом, хотел заставить ее замолчать навсегда. За шумом подошедшей электрички выстрелов не было слышно. Инкассаторы внесли мешки в служебный тамбур, «Малай» и «Федор», поняв, что что-то произошло, стали уходить по вагонам дальше, к голове поезда. Электричка двинулась одновременно с преграждавшим Белогорловой путь рефрижераторным поездом. Катили колеса… у Белогорловой оставался единственный шанс…»
«Потом преступник все-таки приблизился к Белогорловой, когда она уже лежала рядом с рельсами. Отбросил в сторону сумку, но взять не успел: к месту несчастного случая со всех сторон бежали люди. Он вернулся к «Запорожцу», пытался доехать до Расторгуева, попал в аварию… С другими же участниками преступления было просто: «Малая» и «Федора» задержали в электричке, четвертый соучастник — подставное лицо — еще попытался чем-то помочь библиотекарше, держал концы жгута…»
Когда выведенный на стену кабинета динамик, соединявший с дежурной частью, неожиданно врубился, Денисову была ясна картина случившегося.
— Товарищ полковник… — Антон докладывал начальнику отдела, и одновременно его слушали все, кого Сабодаш считал необходимым информировать.
Глубокий голос Антона, усиленный динамиком, рассыпался по кабинету:
— Несчастный случай на платформе Речной вокзал. Человек провалился между электричкой и платформой. Обнаружен, когда электричка отошла.
— Упал?
— Непонятно.
— Человек жив?
— В бессознательном состоянии. Постовой вызвал «скорую». Пострадавший направлен в институт Склифосовского.
— Личность установлена?
— В одежде лежал пропуск на фабрику.
Денисов уже натягивал куртку, он догадывался о том, что произошло.
— Пропуск изъяли? — спросил Бахметьев. — Как фамилия пострадавшего?
— Сейчас… — Антон помешкал. — Постовой передал пропуск на имя Дернова Ивана Устиновича!
— Ясно, — сказал Бахметьев. — Кто-то из тех двоих. Сейчас выезжаем, готовьте оперативную группу.
— …На этот раз он постучал к нам в квартиру, спросил меня. Ему открыла Наташа. «Проходите, раздевайтесь». — «Благодарю. Это вам!» Огромный букет пионов. «Откуда зимой? Какая прелесть! Спасибо». — «Не стоит…» Он прошел по квартире, сразу все увидел — книги, хрусталь. Замок на двери, цепочку. Только раз взглянул на Наташу, на лоджию, на соседний балкон. А я сразу почувствовал: где-то у него все это обязательно отложилось. В какие-то мгновения нам дано легко, как книгу, читать в чужой душе.
— Он пробыл в квартире недолго?
— Да. Быстро простился. В это время у нас гостила мать. Она спросила, когда он ушел: «Кто это?» — «Кладовщик камеры хранения, мой сменщик». — «Какой жуткий человек, ― сказала мать. — Зачем он приходил?» — «Просил выйти в субботу за него во вторую смену, если не вернется из деревни…» — соврал я.
— Когда это было?
— В феврале. Появился и снова исчез. «На последнюю декаду марта, ― сказал он, — возьми отпуск. Объясни жене, что едешь под Москву, — в пансионат. Есть дело». Я понял, что он снова что-то готовит. Вы скажете, что я мог и должен был прийти к вам, заявить в милицию.
— Таков закон.
— Но, совершив первое преступление, я уже обрек себя на следующее. А заявив, я выбрал бы тюрьму!
— А так?
— Надеялся: авось пронесет. Кроме того… Поймите, инспектор! Закон может покарать, но он не может искалечить, лишить глаза, не может настичь невинных: жену, дочь… А этот человек и его друзья., Для них нет святого!
— Что было потом?
— Как и в Калининграде, требовались машина и водитель.
— Он плохо водит машину?
— Как человек, второй раз в жизни севший за руль. Найти водителя, конечно, не было проблемой ни в Калининграде, ни здесь. Но ему требовался человек, далекий от преступлений, ни в чем абсолютно не замешанный и ни о чем не догадывающийся. В Калининграде водителю следовало просто подождать в обусловленном месте и довезти до города. В Москве, собственно, то же.
— Почему он привлек к совершению ограбления вас? Думали?
— Думал. Тут все нелестно для меня. Видимо, как личность я лишен чего-то важного. Какого-то якоря, что ли? Плыву по течению. Могу стать и жертвой, и палачом. И плаксой. Все зависит от того, кто рядом. Что может быть хуже?
— По-вашему, у него не было других сообщников?
— Дело еще в том, что мне отводилась роль зайца, отвлекающего охотников. Она не могла быть предложена никому из его друзей. Я догадываюсь: нарушение воровской этики… Тем более что он и так провинился перед дружками. Я случайно слышал их разговор.
— В Москве?
— Совсем недавно. Он сидел за моей спиной в кафе с двумя мужчинами. Я мало что понял из разговора. Мне показалось, что его торопили что-то сделать, кажется, грозили. Мне пришло в голову, что по вине моего напарника утеряна или похищена какая-то крупная сумма денег, принадлежащая на паях группе уголовников, и ему дан срок, чтобы ее внести.
— Больше вы их не видели?
— Нет. Мы встречались один на один. Даже в моих снах. И сейчас я слышу во сне отдаленные голоса. Он и я. Двое людей беззвучно ссорятся, задают язвительные вопросы, обрывают друг друга. Слов я не разбираю. Но понимаю: два преступника. Классическая двоица… О, это тягостное чувство зависимости! Даже во сне я всегда помню, что мы скованы цепью навечно и, если один из нас бросится в пропасть, он потянет за собой и другого. Иногда я стал думать, что должен убить его. Простите, инспектор, мне трудно говорить.
— Мы можем продолжить в следующий раз.
— Нет. Я заканчиваю…
Железнодорожные платформы Речного вокзала упирались в Автозаводский мост.
Оперативную машину загнали наверх, приставили к парапету. Отсюда было видно полотно дороги, путепровод, кривую насыпи, плавно поворачивавшей к следующей платформе — Нижним Котлам. Главное же — на мосту лучше работала радиостанция.
— Погода… — хмурился Бахметьев.
Но мелкий дождь со снегом, который несколько раз принимался идти, пока они ехали, уже кончился. Наступала очередь мокрой туманной измороси.
Бахметьев, его заместители, Денисов, другие бывшие в машине спустились с моста. Здесь уже стояли несколько инспекторов розыска, прибывших с электропоездом, дежурный следователь, постовой, несший службу на платформе.
— Задача… — Бахметьев взглянул на Денисова.
Вначале Бахметьев хотел отправить Денисова вместе с Сапроновым и его группой райуправления в пансионат, и Денисов тоже настроился ехать, но в последнюю минуту переиграл: преступник, которого Сапронов надеялся задержать в пансионате, мог с той же долей вероятности находиться сейчас в институте скорой помощи на операционном столе.
— Здесь он упал… — постовой показал на бурое пятно в конце шпал.
Бахметьев, следователь и эксперт-криминалист спустились на рельсы, остальные остались стоять на платформе. Обернувшись, Бахметьев нашел глазами Денисова — он тоже спрыгнул на путь.
— Когда я подбежал, он был уже без сознания.
— Осторожно! Поезд! — крикнул кто-то.
Из-за кривой на соседнем пути показался локомотив.
По времени это был дебальцевский, сто девяносто пятый.
Послышались тревожные предупреждающие гудки. С тяжелым стуком вагоны катили рядом.
— Внимание! — предупредил и Бахметьев, теперь он чаще оглядывался, ожидая встречный поезд.
В коридорах дебальцевского уже стояли готовые к выходу люди, смотрели в окна. До некоторых успевал дойти трагический смысл появления милиции, когда из вагонов ничего нельзя было уже увидеть.
Стоять на путях было неудобно. Железобетонные шпалы горбатились поверх щебенки, каждую минуту можно было ждать электрички, рельсы были влажными от дождя. Вокруг виднелось немало следов обуви, но они ни в чем не могли помочь.
— Топтались, когда клали на носилки, — пояснил постовой.
Он был из молодых, но уже познавший вкус работы.
Денисову он нравился.
— Как его обнаружили? — Бахметьев присел рядом с концами шпал.
Несколько капель крови на шпалах имели овальную форму, края были рваные, неровные. Судя по очертаниям, капли упали под углом с высоты платформы.
«Ранен еще до падения?» — задумался Денисов.
— Я на другой платформе стоял, — объяснил постовой. — Проводил аэропортовскую электричку. Здесь в это время тоже путь был занят.
— Видеть эту платформу, таким образом, вы не могли… — сказал Бахметьев.
— Не мог из-за электричек.
— А потерпевший был перед прибытием поезда?
— Его не видел. Народу на платформе было много, но больше у первого вагона.
— Вы переходили сюда по мосту?
— Да.
— Если бы он стоял здесь, вы бы заметили.
— Я увидел его уже лежавшим на полотне, — постовой подтверждал лишь то, в чем был уверен.
— Как он одет? — спросил Бахметьев.
— Демисезонное пальто или полупальто, — сказал постовой. — Кожаная кепка.
— Не в спортивном?
— В спортивном было несколько человек — я не придал значения.
— Пропуск потерпевшего у вас?
— Вот он.
Бахметьев взглянул на снимок, передал пропуск Денисову.
Картонка с фотографией выглядела знакомо. Денисов видел ее на путях в Коломенском. Те же четкие буквы: «Дернов Иван Устинович». Лицо на фотографии было безликим, лишенным примет.
— Узнаешь? — спросил Бахметьев, Денисов вздохнул:
— Дернов.
— Низкое качество снимка, — сказал эксперт-криминалист. — С десяток моих знакомых могли бы им пользоваться.
Ближайшая, поднятая метра на полтора над землей платформа снизу была ничем не загорожена. Нагнувшись, Бахметьев прошел под нею за обочину, к нему присоединились остальные. Следователь и эксперт-криминалист остались на путях.
— Очевидцы были? — спросил Бахметьев.
— Ко мне никто не подошел, — сказал постовой. — Может, кто-то видел из поезда…
— Что за электричка была?
— В Ожерелье. Я сразу вызвал «скорую», потом передал дежурному, чтобы электричку перехватили на линии. Переговорили с пассажирами.
Бахметьев кивнул, обернулся к инспектору, прибывшему с рацией:
— Узнайте у дежурного, что сделала линия…
Инспектор отошел, чтобы не мешать. Бахметьев сказал заместителю:
— Из Ожерелья электричка вернется в Москву. Я хочу, чтобы ее осмотрели как можно скорее.
— Я позвоню, чтобы в тамбур никого не впускали. И поеду навстречу… — заместитель Бахметьева, в прошлом тоже следователь, приготовился идти. Он работал в отделе недавно, теперь искал признания своих подчиненных. — С собой я возьму постового, инспектора могут понадобиться.
— «Скорая» быстро пришла? — спросил Бахметьев у постового. — Номер наряда?
— Быстро подъехали, — он назвал наряд. Денисов записал; Бахметьев наверняка задал свой вопрос для него, чтобы направить в институт Склифосовского.
— Что-нибудь предприняли до прибытия медиков?
— Искусственное дыхание, товарищ полковник. Изо рта — в рот.
Постовой сделал все, что было в его силах, Бахметьев кивнул одобрительно.
Они снова поднялись на платформу. Очередная электричка показалась под Автозаводским мостом, резко начала торможение.
Когда двери электрички открылись, Денисов отметил: пятна на шпалах соответствовали месту второй двери восьмого вагона.
— Куда едут в восьмом? — спросил Бахметьев.
Все зависело от расположения пешеходных туннелей, ближайших жилых массивов, остановок транспорта. Вторая дверь восьмого вагона останавливалась против моста, который вел к автобусам, шедшим от Расторгуева.
— Думаю, в Видное, — сказал Денисов.
— Двух инспекторов в Видное, — распорядился Бахметьев.
— Мне ехать? — спросил Денисов. Он сделал знак проводнице хвостового вагона, собиравшейся дать отправление.
— Поедешь в Склифосовского, — сказал Бахметьев. — Постараешься увидеть пострадавшего. Тот ли человек, который был в Коломенском рядом с тобой? Или тот, кто стрелял?
— Ехать сейчас?
— Решай сам.
— Пока он на операции, — Денисов вскочил в тамбур. — Я проеду до Нижних Котлов. Посмотрю.
— Сразу звони! — крикнул Бахметьев.
Перегон Речной вокзал — Нижние Котлы был коротким. Денисов остался в тамбуре. Когда электричка грохотала по путепроводу, внизу проносилась лавина машин.
На крыше растянувшегося почти на целый квартал здания их встречал такой же огромный, пока еще не горевший неоном, знакомый московским водителям транспарант: «Не занимай левый ряд при свободном правом!»
«Преступник вышел, видимо, на следующей остановке. Дальше ехать в том же составе опасно…»
Денисов заглянул в салон. В вагоне ехало много молодых парней, многие были в спортивных куртках, шапочках. Почти все, видимо, знали друг друга, громко шумели, разговаривали. Другие стояли в тамбуре.
«Электричка заставила его двигаться прямолинейно, — подумал Денисов. — Оставив вагон в Нижних Котлах, преступник снова получал свободу действий».
Денисов хорошо знал места, по которым они следовали: насыпь высоко поднялась над лежавшими как бы в низине складами, заборами. В минутах пяти ходьбы от платформы находились остановки: автобусы, троллейбусы, трамваи.
Не говоря о такси.
«Ждать меня он здесь, конечно, не будет…»
Высоко на бугре показалась изогнутая, как лук, платформа, выгнутой стороной она была обращена, к поезду.
— Пошли! — закричали в вагоне.
Здесь выходила примерно половина пассажиров, другая половина громкими криками приветствовала выходивших. Салон был наполнен спартаковскими болельщиками, возвращавшимися после матча.
Автоматические двери с шипением разошлись. Денисов остановился сразу у вагона.
Участок, непосредственно примыкавший к дверям, был самым важным: преступник мог вынести на подошвах крохотную частицу кровяного вещества и тут же на снежном покрытии ее оставить.
Но сначала он пропустил вперед других пассажиров. Парни в двухцветных шапочках и шарфах отошли к небольшой будочке в середине платформы, продолжали что-то обсуждать. К ним присоединились болельщики, ехавшие в других вагонах.
Денисов нагнулся к платформе, сделал несколько шагов.
«Есть!» — крохотный розоватый мазок оказался у двери соседнего вагона.
Преступник, видимо, сразу после преступления перешел в другой тамбур и в нем доехал до конца перегона.
«А может, простоял на площадке между вагонами и только вышел — через другой тамбур…» — существовала и такая вероятность.
Вокруг он не заметил больше ни одного алого мазка, но это уже не было столь существенным: с платформы практически был лишь один спуск: впереди, у первого вагона. Толпа болельщиков уже побрела туда, запрудив всю ширину платформы.
Было снова влажно. Повисшая в воздухе мокрая изморось размывала очертания домов вдали, хотя было еще светло. К остановкам городского транспорта шло много людей, Денисов оказался среди толпы. Изморось таяла на ресницах — в каплях влаги, как в линзах микроскопа, растягивались на свету асимметричные геометрические фигуры.
Спустившись с платформы, толпа болельщиков свернула через пути по переезду. Денисов пошел вместе со всеми, он не пытался обнаружить следы под ногами топающих вокруг него парней, хотя и не открывал глаз от дороги.
Впереди показалась магистраль, параллельная железнодорожному полотну — по ней в обе стороны сновали машины, где-то недалеко заскрежетал на повороте трамвай.
Денисов подошел к билетной кассе — маленькому домику позади высоких щитов с расписанием поездов.
Кассирша узнала его: инспектор появлялся в Нижних Котлах, когда происходили разного рода ЧП. Они поздоровались.
— Не в курсе? — спросил Денисов. Он намеренно не формулировал вопрос четко. — Никто не обращался? Может, насчет пореза? Или упал?
Кассирша — крупная блондинка в накинутом поверх раздавшегося на груди свитера пальто — сразу заинтересовалась:
— Это насчет того, что сейчас?
— Было? — так же непонятно спросил Денисов.
— Ну, йод просил! Пассажир…
— Сейчас?
— Может, с полчаса… На стрелочный пост обратился.
Выпивши, в крови. Мы прямо перепугались… — она подтянула воротник к лицу, словно морозило.
— Где он?
— Сейчас.
Маленькие стеклянные дощечки, из которых было собрано «Расписание поездов», стучали на ветру. Женщина выскочила из кассы, заперла обшитую металлическим листом дверь, быстро пробежала несколько шагов в направлении переезда; накинутое на плечи пальто соскакивало, кассирша подхватывала его на поясе и за воротник.
— Шура!.. — крикнула кассирша.
По другую сторону переезда стоял такой же маленький, как касса, стрелочный пост — с окнами на четыре стороны, с крохотной застекленной галереей, обращенной к путям.
— Шура!
Несколько пассажиров, стоявших на платформе, посмотрели в ее сторону.
На крик в дверях галереи появилась женщина — широкоплечая, крепконогая, в сапогах, с ручками флажков за голенищем.
— Пассажир, которому ты йод спрашивала? — крикнула кассирша. — В какую сторону ушел?
Стрелочница уперлась рукой в дверную притолоку, крикнула гулко:
— А что?
— Милиция спрашивает!
Денисов не успел вмешаться, события развивались помимо него.
Стрелочница махнула рукой:
— Здесь он еще! У меня сидит! Позвать?
— Там он! — словно глухому, крикнула кассирша. — Хорошо, что быстро приехали! Сейчас бы и след простыл…
Денисов поблагодарил кивком. Женщина не возвратилась в кассу, осталась на платформе — смотреть.
Сзади раздался вкрадчивый сигнал локомотива, платформа сразу задрожала, на несколько секунд став маленькой и узкой. Электричка шла с хода, красиво, по-киношному, клонясь вагонами внутрь кривой.
Пока она грохотала, Денисов перебежал переезд, отделявший стрелочный пост от платформы. В окно он увидел кого-то, сидевшего боком к стеклу.
Мимо стрелочницы проскочил в галерею, рванул дверь в комнату. Слева, заметил, чернела высокая печь, прямо, у стола, сидел плечистый, с серым безвольным лицом парень, держа на весу обнаженную по локоть руку. Ладонь ее была перевязана кровавой тряпкой.
О долю секунды они смотрели друг на друга. Парень был крепко выпивши, но сразу это не бросилось в глаза.
Позади хлопнула дверь. Вошла стрелочница, размашисто, по-мужски, плюхнулась на стул.
Парень чуть потрепыхал пальцами: проверял, действуют ли.
— С электрички? — спросил Денисов у парня.
— Бегут сюда, — ответила за него женщина. — Ехал бы до Москвы, там на вокзале медкомната. Помощь окажут.
Денисов пригляделся к руке, которую тот все держал на весу.
Ближе к локтю, там, где кровь была кое-как смыта, синели профессиональные шрамы разрубщиков мяса, результат соприкосновения с костями и жиром животных.
Обычно они заживали медленно, оставляя непроходящие следы.
— К Москве ехал? — спросил Денисов.
Парень был пьян, таращил на Денисова большие круглые глаза.
— Из Дом-м-модедова… — наконец выдавил он из себя. — Из м-м-магазина.
Выйдя из метро, Денисов перешел на другую сторону Садового кольца.
Полукруглая колоннада института Склифосовского была рядом, отделенная металлической решеткой. Классические пропорции, монументальность здания обращали всех обычно к такому же благородному прошлому, в то время как его, инспектора уголовного розыска Денисова, заботило суетливое, будничное настоящее.
Он прошел вдоль забора, машинально отсчитывая вытянутой рукой металлические прутья, глядя на запруженную транспортом улицу.
«Только здесь да еще, пожалуй, на Зубовской площади Садовое кольцо выглядит таким же внушительным…»
Внезапно он услышал частые тревожные сигналы, обернулся. Движение транспорта было мгновенно, перекрыто. Через перекресток, стреляя вертящимся огнем над кабиной, быстро шла единственная машина — с красным крестом. Круто свернув, она так же быстро скрылась в воротах института скорой помощи.
Потом Денисов увидел ее снова. Она стояла у приемного отделения.
Несколько медиков в халатах поверх темно-зеленой, пижамного вида одежды курили у входа, вежливо кивнули, когда Денисов с ними поздоровался.
Знакомая медсестра из приемного отделения вручила Денисову халат, без которого нечего было и пытаться пройти в отделение реанимации, сделать необходимые несколько шагов, отделяющие изнутри дверь от стола с телефонами.
Перехваченная надвое поясом короткого халата медсестра отделения реанимации сверкнула стеклышками очков:
— Вы, по-моему, были у нас? Денисов? — ее резкий голос он всегда узнавал по телефону. — К нам многие следователи звонят.
— Я был насчет Белогорловой. Теперь меня интересует больной, которого недавно доставили. Тоже с транспортными травмами.
— Не только с транспортными, — поправила сестра. — Сейчас хирурга позову. Подождите, — она вышла.
В этот раз в отделении реанимации было что-то, на что он не обратил внимания в свое прошлое посещение. «Звук!»
Из глубины отделения доносились непрекращавшиеся резкие непривычные звуки — словно, свиристя, катилось поддерживаемое проволокой колесо или разматывалась цепь ворота, опускавшего в колодец ведро.
Денисов увидел на полке несколько тонких брошюр, наугад вынул одну. Это была уже знакомая «Критика новых течений в протестантской теологии». Он хотел поставить книгу на место.
— Значит, вы звонили насчет Белогорловой? — у стола стоял хирург в таком же темно-зеленом костюме, в халате, в шлепанцах. Он показался Денисову молодым, ироничным. Мимолетно взглянул на инспектора, на название брошюры.
— Да, я, — Денисов положил брошюру на стол, между двумя стоявшими рядом ярко-красными телефонными аппаратами. — Но сегодня я по поводу другого больного. Что вы о нем скажете?
— Все будет зависеть от результатов операции.
— Вы видели его?
— Смотрел другой врач, но я присутствовал.
— Сможете описать его лицо? Не похоже, что оно чуточку деформировано здесь? — он провел пальцами от щеки к щеке.
Медик пожал плечами:
— Говоря честно, не обратил внимания. Слишком серьезный случай. Поэтому оперируем у себя, а не в хирургии.
— Далеко отсюда? — Денисов слышал, что операции могут проходить в нескольких залах, один из которых находится в двух шагах от них, справа, за дверью.
— Вы хотели взглянуть? — он покачал головой.
— А когда его повезут в палату? — спросил Денисов.
— После операции решим.
Медсестра в это время отвечала кому-то по телефону:
— Отделение реанимации. Да. Ничего не могу сказать. Сейчас на операции. Да… Очень тяжелое, позвоните, пожалуйста, позже. Не знаю. Пожалуйста…
Денисов догадался, что по телефону интересовались его больным.
— Насчет Дернова?
— Да. От вас звонили… — она подтянула туже деливший ее пополам пояс.
— Из милиции. Тоже волнуются.
— Больше ничего у вас? — спросил хирург.
— Где его одежда?
— В приемном. Если не сдали на склад. Если сдали — ищите в десятом корпусе.
На второй этаж вела широкая, в стиле этой триумфальной архитектуры лестница, светлая, как все в этом здании. Наверху она упиралась в крохотный, с одной-единственной маленькой дверью балкон.
«Возможно, что там, дальше, за маленькой дверью, широкий коридор…» — Денисов давал себе обещание проверить, но на это никогда не хватало времени.
У пожилой добродушной санитарки приемного покоя нашлись, как всегда, резиновые перчатки, она предложила их инспектору.
Тщательный осмотр, описание одежды, составление протокола осмотра — все это было еще впереди. Сейчас требовалось лишь основное: ориентировать о раненом, о имевшихся при нем предметах и полученных им повреждениях соседние органы внутренних дел.
Осторожно, стараясь не уничтожить следы, Денисов осмотрел одежду, проверил карманы.
Пострадавший носил короткое серое пальто, утепленное, «8 % полиамид, 92 % шерсть», размера 52–54. Пострадавший, видимо, не курил, был аккуратен в носке вещей, часы предпочитал носить циферблатом к себе, на металлическом браслете; во внутреннем кармане обычно держал авторучку, заправленную черными чернилами. Был он брюнетом с короткими волосами, это Денисов понял, осматривая кепку. «Повреждений на одежде нет, — подумал Денисов. — Скорее всего ударили чем-то тяжелым по голове».
В карманах ничего не оказалось, кроме носового платка, нескольких автобусных билетов и кожаного бумажника. В бумажнике находилась расписка: «…имевшиеся при пострадавшем деньги в сумме триста рублей тремя купюрами сданы в милицию до решения вопроса».
Денисов не стал занимать телефон в отделении, подошел к автомату, висевшему у входа, набрал номер дежурного.
— Из Склифосовского? — спросил Сабодаш. — Подожди, я включу Бахметьева, чтобы потом не дублировать. У него наверняка будут вопросы.
— Он вернулся с Речного вокзала?
— Да. Там пока ничего нового, он здесь. Сейчас ему звонил Сапронов из пансионата.
— А что там? — спросил Денисов.
— Пока тоже глухо. Ждут известий. Отпечатки пальцев послали по фототелеграфу в Бухару, — Антон решил сразу разделаться с ответами на возможные вопросы. — В юридической консультации тихо. Фесин сидит в процессе, как освободится, поедет — рассмотрит почту. В случае неясных бумаг из других городов сразу связывается с нами. Я включаю Бахметьева, Денис. Говорите!
Теперь они могли слушать и говорить друг с другом втроем.
Денисов перечислил приметы одежды пострадавшего, причиненные ей повреждения. Бахметьев слушал не перебивая, в конце спросил:
— Это все?
— Нет. Кто-то звонил в отделение реанимации, интересовался состоянием здоровья Дернова.
— Из милиции?
— Якобы от нас.
— Я не звонил.
Антон тоже отозвался:
— Из дежурки не звонили.
— Может, Сапронов? — Бахметьев заинтересовался. — Позвони через пару минут. Я уточню.
— Райуправление оставило все, связанное с происшествием на Речном вокзале, нам, — сказал Бахметьев, когда Денисов снова набрал номер дежурной части. — Ты полагаешь, что мог позвонить… тот?
— Вполне возможно.
— Почему же он никогда не справлялся о здоровье Белогорловой?
— Может, потому, что он узнавал все от персонала?
О библиотекарше всегда говорили.
Бахметьев задумался:
— Выходит, он снова позвонит?
— Да. Я бы мог поговорить с ним под видом лечащего врача, но вдруг он слышал мой голос.
— Решим, кого послать… — Бахметьев подумал вслух: ― Многого ожидать не приходится: не станет же он звонить из квартиры. Но повредить наша комбинация не может.
— Разрешите мне поехать, товарищ полковник, — проникновенно сказал Сабодаш. Он слушал разговор со своего пульта, внизу. — Я на машине, — Антон был владельцем «Москвича» первого выпуска, в котором едва умещался. — Через несколько минут буду там. Мой голос никто не знает…
— В форме? За руль?
— Я переоденусь, товарищ полковник. Одна минута!
Свиристящий звук, доносившийся из глубины палат, был снова ни на что не похож.
«Ни колодезное ведро, ни колесо…» — подумал Денисов.
Медсестра пригладила жесткие волосы, туже затянула халат. Очки ее блеснули:
— Значит, если позвонят насчет здоровья Дернова…
Денисов показал на Сабодаша:
— Передадите трубку ему. Скажете! «Здесь дежурный врач, передаю трубку…»
— На самом деле дежурного врача здесь не будет, — она хитро улыбнулась, делая вид, что понимает игру, но была явно растеряна.
— Безусловно.
— И заведующего отделением тоже… — она снова хитро посмотрела. У нее был вид, словно она хочет сбежать.
— Конечно.
Пронзительный звонок заставил ее вздрогнуть. Она схватила трубку, но не удержала. Упав, трубка проехала по стеклу, накрывавшему стол. Медсестра схватила ее, нервно прижала к уху:
— Инну? Какой вы номер набираете? Здесь больница!
Чтобы успокоить ее, Антон попытался завязать разговор, вспомнил книгу, которую недавно прочел. О милиции. Но тему для разговора он выбрал неудачно: медсестра этой книги не читала. Денисов тоже только просмотрел по диагонали — будни инспекторов уголовного розыска автору не удались: «Ну, попили кофейку, обсудили еще версию. Покурили. Попикировались. Еще по чашечке кофейку. Снова покурили…»
Все же медсестра понемногу стала отходить, поправила прическу, заулыбалась.
Денисов не заметил, как задремал.
Его разбудил скрип. Он отличался от свиристящего звука, к которому Денисов уже попривык.
Из операционного зала справа выкатили блестящую никелированную каталку с лежавшим под простыней человеком. Кто-то из медиков, заранее предупрежденный, на ходу откинул угол простыни. Каталка чуть замедлила ход. Но под простыней Денисов ничего не увидел, кроме бинтов.
Незавязанными оставались только глаза, они были закрыты. Узнать человека, которого Денисов видел, в белом, тщательно увернутом коконе было невозможно.
Появились медики, они коротко, на ходу перебрасывались незнакомыми Денисову терминами.
— Какие прогнозы? — спросил Денисов, обращаясь к ним всем одновременно. — Я инспектор. Когда с ним можно будет говорить?
К нему обернулись. Один — постарше — сказал:
— Особенно на этого человека не рассчитывайте, инспектор. Случай серьезный. Задеты жизненно важные органы, — он вздохнул. — А с Белогорловой, наоборот… Вы ведь и ею интересовались.
— Улучшение?
— Постучите по дереву. Сегодня ее смотрел профессор. Тоже удивился.
— И теперь…
— Быстро пойдет на поправку.
— Быстро? И с ней скоро можно будет говорить?
— Быстрее, чем вы думаете, инспектор.
Медики ушли, оставив Денисова с медсестрой и Антоном у телефона.
Сабодаш рассказал про Видока:
— Знаменитый сыщик был в отставке, когда одна фирма предложила ему расследовать систематические хищения денег. В указанный день ему представили всех сотрудников: все проверенные, все выше подозрений. Внезапно Видок остановился рядом с одной из сотрудниц: «Мадам, вы берете деньги из кассы!» От неожиданности она тут же призналась…
Звонок прозвенел коротко. Медсестра сняла трубку:
— Отделение реанимации…
Денисов увидел, как она сразу изменилась в лице.
— Сейчас, — пролепетала она. — Здесь дежурный врач… — она протянула трубку между Денисовым и Сабодашем. Стояла ни жива ни мертва.
Денисов вышел в приемное отделение, набрал нужный номер.
— Откуда разговаривают с аппаратом… — он сообщил реквизиты.
— Сейчас…
Старшая смены на телефонном узле отошла в аппаратную.
Минуты потекли медленно. На стене, — на уровне головы, против Денисова висела, фотография здания Научно-исследовательского института имени Склифосовского. Денисов вгляделся в снимок. Авторы всех справочников, которые Денисову попадались, утверждали, что полукруглая двойная колоннада бывшего Странноприимного дома, изображенного на фото, по оригинальности не имела аналогий в мировой архитектуре.
— Звонили из телефона-автомата номер… — голос старшей смены остался бесстрастным. — Измайловский проспект, дом… Уличная кабина.
«В районе пансионата…» — понял Денисов.
В зеркале заднего вида Денисову, сидевшему на втором сиденье, было видно довольное лицо Антона, толстая шея, взъерошившиеся, пшеничного цвета усики.
— Виктория! — Сабодаш подмигнул.
Перед отъездом из Склифосовского он досказал медсестре, как великий сыщик сам объяснил свой успех: «От этой уже не первой молодости дамы пахло дорогими духами. Оклад ее сравнительно невелик. Я подумал: «Если у дамы есть молодой друг…»
— Какой у него голос? — спросил Денисов.
Он жалел, что не мог одновременно запрашивать справку телефонного узла и отвечать по телефону человеку, справлявшемуся о здоровье Дернова.
— Голос прохиндея… — несмотря на отвратительную видимость, непрекращавшийся снег с дождем, Антон со вкусом, широко и на приличной скорости заложил очередной вираж, обгоняя «Жигули».
Машину он водил неплохо.
— И долго вы говорили? — Денисов удобнее расположился у себя на сиденье.
— Минуты полторы. Он спросил: «Вы дежурный врач?» — «Да, — отвечаю. — Я врач. Что вы хотели?» — «Насчет состояния здоровья Дернова. Из милиции. Когда можно будет его допросить?»
Ехали быстро. С самого начала Антон гнал лихо, вложив в скорость свою уверенность в успехе дела.
— Я потянул время. «Вы инспектор?» — спрашиваю. «Да, отделения милиции при вокзале». У меня хватило ума промолчать: «отделения», а не «отдела»! «При вокзале»! Он спрашивает дальше: «Как его состояние? Жить будет?» ― «Нет, — говорю, — скорее всего нет. Из жизни уходит молодой человек, который должен бы еще жить да жить…» Мы поговорили еще, потом он положил трубку.
Несколько минут Денисов обдумывал услышанное.
Мелькали белые от снега переулки, впереди показалось метро «Лермонтовская», Денисов спросил:
— О чем вы еще говорили?
— В общем, ни о чем. Я представил себя дежурным врачом. Сказал то, что, на мой взгляд, сказал бы, разговаривая с работником милиции: «примите меры розыска», «преступник этот особо опасен, должен понести наказание». Говоря честно, мне хотелось подпортить ему настроение.
Ехали молча. На заднем сиденье пахло медвежьей шкурой, которую Сабодаш привез из отпуска из дома, с Алтая.
Они подъезжали к Курскому вокзалу. Внизу, ниже уровня Садового кольца, мелькнула гофрированная крыша громадного зала для пассажиров, прямо напротив, под арку транспортного управления внутренних дел, улица Чкалова, сорок, въезжала машина.
— Какие «меры розыска», Антон? — спросил Денисов. — Тормози!..
Сабодаш сбросил скорость.
— Ты знаешь! — Антон уже догадался о своей ошибке. В зеркале показались его расстроенные глаза. — Я плохой дипломат! Мне легче, наверное, было б один на один с ним, как Белогорлова… Может, все-таки ничего? Как думаешь?
Денисов покачал головой:
— Останови у автомата: надо предупредить Бахметьева, а он поставит в известность Сапронова.
— Так все хорошо началось, — сказал Антон, Денисову стало жаль его. — Разговаривали меньше двух минут!
— Позвоним. И надо ехать в пансионат. Я до конца не уверен. Но думаю, он уже скрылся.
— …Все открылось мне, как всегда, вдруг! И без связи с предыдущим. Я не умею логически мыслить, просто чувства приводят меня к готовым выводам. Последний раз я видел его, когда мы вместе ехали в электропоезде. Народу в вагоне почти не было. Я сидел у окна и думал об отце. О том, как мы с матерью везли урну с его прахом из крематория на кладбище в Востряково. Ездили вдвоем, урна лежала в сумке, которую я вез. «Та-акое горе!..» — повторяла мать поминутно. На нее больно было смотреть. А вокруг стояла весна. Самое начало мая. Только что прошел первый ливень. Земля в Вострякове парила, и на памятниках сверкали ослепительные капли. Кроме матери, все кругом были полны еще этим коротким ливнем, теплом и испарениями, ароматом пробуждающейся зелени. Никому не было дела до ушедшего из жизни человека, которого оплакивала моя мать. «Та-акое горе!..» Фраза эта как-то соседствовала с другой, сказанной при мне в адрес адвоката человеком, с которым я связал свою судьбу: «Погиб! Подумаешь, ка-акое горе!..» Начиная какое-нибудь дело, не думаешь, что год-другой спустя твоим самым большим и несбыточным желанием будет — вернуться к тому, что ты когда-то высокомерно отверг. В сутолоке отделяешь поступки от их последствий напрочь! Только потом, когда видишь горестный результат, недоумеваешь: «Откуда? Что к этому привело?..» Мы проехали Москва-Товарную. Приближался Речной вокзал. Страшная мысль пришла мне в голову: «Из-за этого человека я сломал свою жизнь. Я убил своего мертвого отца, потому что он умер бы во второй раз, узнав правду обо мне. «Что ты наделал, милый? — обратился я мысленно к себе как к самому дорогому мне, глупому, чрезвычайно неудачливому существу. — Ну что ты наделал?» Я вспомнил женщину, которую видел в Коломенском на путях. Я узнал ее: она подвозила в машине к Калининграду — замкнутая, самостоятельная. Абсолютно ни к чему не причастная. Мой напарник все так же продолжал смотреть в окно, потом поднялся. Тут я вдруг понял: он попытается убить меня, как ту женщину. Я уже носил с собой нож. Ненависть связывала нас крепче любви.
— Кто из вас предложил выйти в тамбур? Вы? Он?
— Он сам предложил. Я словно чувствовал что-то: мне не хотелось подниматься. К несчастью, я никогда не понимал сигналов моего тела. Командовал им только с помощью хлыста. Больше всего — если бы меня спросили тогда — я хотел бы возместить ущерб, который нанес, и потом до конца жизни вносить недостающую разницу, вернуться к тому, что было до моего с ним знакомства… Он словно что-то почувствовал, вскользь взглянул на меня. Я сжал в кармане нож… Мы вышли в тамбур. Впереди были Речной вокзал, Автозаводский мост, железнодорожные платформы. Мы стояли лицом к лицу. За его спиной в стекле мелькала кое-где в снегу прошлогодняя прелая трава, горки тарной дощечки. Взгляд мой тащился по городской свалке… В эту секунду он подскочил.
— Помните, что было дальше?
— Нет, инспектор. Очнулся в институте Склифосовского. Весна, апрель. Как только мне разрешили, я попросил, чтобы позвонили в милицию. Сделать добровольное признание… Вот все. Ночью я вспоминаю мать, она сказала бы: «Что ты наделал, милый? Что ты с собой сделал?»
Дорогу впереди ремонтировали — мутные сигнальные лампочки отгораживали тротуар и большую часть мостовой. Прижимаясь к наскоро сшитому мокрому забору, шли люди. В оставшемся для транспорта узком длинном канале машины двигались вплотную друг к другу со скоростью гребных судов. Валил снег.
— Так все хорошо начиналось, — Антон снова показался в зеркале. Он все еще не мог остыть.
— Кто знает, — сказал Денисов, чтобы его успокоить. — Может, это к лучшему.
Вокруг было серо, пасмурно.
После двух-трех отчаянных маневров Антону удалось пробиться вперед, свернуть на набережную. Движение здесь было односторонним, «Москвич» выскочил в левый ряд, резко пошел вперед, равняясь на большие классные машины.
За парапетом виднелась мутная, подернутая сероватым налетом Яуза.
— Достань мне папиросу, — попросил Сабодаш.
— С какой стороны?
— Справа.
Денисов перегнулся через сиденье, достал папиросу, прикурил от вмонтированной в приборную доску зажигалки. Антон губами, не отрывая глаз от дороги, поймал мундштук.
— Сто лет не курил…
Фраза вернула Денисова к его мыслям.
«Мера благодарности. До какой степени обязаны мы друг другу? Насколько связаны чужой услугой? — перед этим он уже пытался объяснить то же Бахметьеву. — Удалось ли, если не до конца понимаешь сам? Чем мы обязаны прохожему, давшему двушку, чтобы мы могли позвонить, когда кажется, что от этого телефонного звонка зависит вся жизнь? Кем он становится нам потом, этот человек? Другом, которому мы всю жизнь обязаны, или тем, с кем при случае, следует расплатиться двумя копейками…»
— Вздремни… — посоветовал Антон, прибавляя газу, он буквально ввинчивался в виражи.
— А как же ты?
— Втянулся. Каждая четвертая ночь — моя…
— Спасибо. Так и сделаю.
«Мера ответной благодарности человека, не избалованного чужим вниманием, сильнее… — кажется, он понял, как это было бы с библиотекаршей. — Человека, которого не особенно замечают в силу его внешности, манер, одежды… Как легко ему попасть в зависимость от того, кто оказал копеечную услугу, сказал доброе слово. Ведь он не замечает, что человек, пожертвовавший двушкой, не отказался ради него от звонка, который и ему казался бы самым важным в его жизни…»
Незаметно отодвинулись набережные — Академика Туполева, Рубцовская, Русаковская, мутная вода Яузы.
«Москвич» не снижал скорости. Антон ни на мгновение не отрывал взгляд от дороги.
«…Они мучительно переоценивают оказанную им услугу. И чужой добрый поступок или поступок, который кажется им добрым, связывает их по рукам и ногам… — Денисов закрыл глаза. — Это стоило жизни адвокату. Едва не стоило жизни ей самой. Инкассаторам… И, возможно, мне, когда я подходил к ним у последнего вагона».
Он открыл глаза. Антон уже выключил зажигание.
Впереди, окруженная с двух сторон лесом, виднелась короткая прямая аллея, упиравшаяся в стеклянный фасад пансионата. Здесь росли самые высокие деревья.
Шел мокрый снег, которому не суждено было укутать мокрую знобкую землю, он таял еще на лету. Сбоку от аллеи чернел гараж, за которым виднелись парники.
«В том, как все вышло, — подумал Денисов, — один плюс. Если преступнику перед тем, как скрыться, надо было заехать в пансионат, времени у него оставалось в обрез».
— Я не подъехал к самому пансионату, — Антон понемногу возвращался в обычное состояние.
Денисов поправил рукоятку пистолета, пока он спал, кобура сползла с плеча, кивнул на «Волгу» у гаража!
— Райуправление!
От автобусной остановки на шоссе отошел только что прибывший автобус, несколько человек по тропинке направились к пансионату.
В зимнем саду, за стеклами, впереди виднелись вечнозеленые широколистные растения, тянулись нескончаемые ряды кактусов. С аллеи казалось, что в вестибюле тепло и сухо. Старик сторож уже дремал у аппарата для механической чистки обуви.
Денисов и Антон пропустили вперед приехавших автобусом — это были в основном женщины — пошли следом.
— Смотри… — Денисов показал на вестибюль.
По другую сторону стекла, у тумбочки с ключами от комнат, сидели двое, видимо, инспектора райуправления — и с ними Кучинская. Один делал вид, что занят разговором с бывшей дежурной, и, по всей вероятности, узнавал у нее фамилии и номера комнат людей, бравших ключи; второй наблюдал за приближавшимися к пансионату.
Оба сразу же засекли Денисова и Сабодаша, хотя вроде и не смотрели в их сторону.
Здесь же в вестибюле крутился Ниязов. Увидев своих, он пошел навстречу, после чего позы обоих инспекторов, сидевших с Кучинской, стали сразу менее напряженными.
— Сапронов здесь? — спросил Денисов у младшего инспектора.
Ниязов кивнул на регистраторскую, имея в виду кабинет директора.
Внутри оказались только Гилим и Сапронов. Директор пансионата выглядел растерянным, начальник отделения уголовного розыска, напротив, человеком, попавшим в родную стихию. В глазах Сапронова вспыхивали нетерпеливые огоньки, шрам на щеке горел.
— Отлично! — с расстановкой произнес Сапронов, увидев входящих. Казалось, он особенно рад Антону, сразу заполнившему собой кабинет. — Что-нибудь хорошего привезли?
— Нужно проверить, — сказал Денисов. Они поздоровались. — Ваш инспектор, что сидит в вестибюле у окна… Может, он видел кого-то, кто недавно приехал на машине?
— Я позову его, — вызвался Гилим. — Вам лишний раз появляться на людях не стоит. Плохо, что нет фотографии этого мерзавца!
— Скоро будет, — с напускной беззаботностью сказал Сапронов. — Если уже не поступила, пока мы сидим…
— Есть новости? — вскинулся Сабодаш.
— Установлено, кем он в действительности является. Особо опасный рецидивист. У него две фамилии — Леут и он же Кропотов.
Уголовная кличка Чепан. Последний раз судили в Алтынкуле, — Сапронов говорил как о давно известном. — За тяжкое телесное повреждение…
— Сведения из Бухары? — спросил Денисов.
— Недавно сообщили.
«Отпечатки пальцев на хрустале, — подумал Денисов. — Мертвый адвокат с нашей помощью довел следствие до конца».
Пока Гилим ходил, они обменялись мнениями и по другому вопросу.
— Я собирался направить запросы на всех подходящих по возрасту, — Сапронов кивнул на книгу регистрации отдыхающих, лежавшую на столе. — Думаю, должно помочь.
— Кроме одного случая, — кивнул Денисов. — Идеального. Если этот Кропотов приехал по документам человека, который действительно должен был прибыть сюда.
— Неужели такой дока? — Сапронов посмотрел недоверчиво.
— Не знаю, — сказал Денисов. — Видимо, скоро сообщат. Но я ни разу не слышал, чтобы он появился в одной и той же одежде. Даже маской пользовался.
Гилим вернулся с инспектором, которого Денисов и Сабодаш видели в вестибюле.
— Кто-нибудь приезжал на машине? — спросил у него Сапронов.
Инспектор не спеша, но и не медля достал из блокнота лист бумаги, на котором еще в вестибюле написал несколько слов, подал начальнику. Он не знал, можно ли называть фамилию вслух, Сапронову это могло не понравиться.
— «Смирнов Александр Иванович, — прочитал начальник отделения розыска. — Номер 218».
Инспектор посчитал необходимым пояснить:
— Мне показалось, он инвалид, на протезе преодолел вестибюль. На всякий случай я записал номер такси.
— Артист он, не инвалид, — сказал Сапронов. — Проверьте окна на первом этаже.
Гилим уже нашел в книге регистрации:
— «Смирнов Александр Иванович, город Орск, автокомбинат, диспетчер…»
— Кто с ним вместе в комнате? — спросил Денисов.
— Одну минуту!
Гилим снова вышел, вернулся вместе с Кучинской.
— Сосед Смирнова — бакинец, — Гилим заговорил прямо от двери. — Положительный человек. Я его видел. Под вечер ему всегда звонит жена. Мы можем сейчас его вызвать в коридор. Все точнее узнать.
Увидев в кабинете Денисова, Кучинская кивнула — она гордилась поручением, но ее лицо было бледным.
Денисов не удивился бы, если, встретившись с ним глазами, бывшая дежурная крикнула бы что-то страшное, касавшееся и его лично. Например: «Звонили из дому: Лина и Наташка погибли!» Но это было уже денисовское состояние в данный момент.
— Оружие у всех есть? — спросил Сапронов.
У него с левой стороны, где висел пистолет, рука казалась чуть скованной.
— Есть, — ответил за всех Антон.
Мимо кактусов зимнего сада они прошли к лестнице.
Шли порознь, каждый по себе — и отдельно и вместе.
Денисов заметил журчащий ручеек и цветущий кактус в середине зеленого теплого мирка вестибюля. «Сколько был здесь — никогда не замечал…» близкая опасность всегда вызывала у него приступы обостренного внимания.
На втором этаже, у доски Почета, снова открытие: знакомое лицо.
«Так и есть!..» — библиотекарша выглядела на фотографии угловатой.
Блестящими, казавшимися влажными глазами смотрела в самый центр объектива.
«К ней здесь хорошо отнесутся…» — он подумал о Белогорловой как о человеке, с которым рано или поздно придется встретиться.
«Если все сегодня пройдет удачно, — он, не останавливаясь, провел ладонью по деревянной раме доски. — А может, библиотекарша будет знать только следователя. А я получу другое нераскрытое дело. Со многими потерпевшими знакомство инспектора остается односторонним…»
Денисов, Сабодаш и сам Сапронов составили группу захвата, два других инспектора вошли в группу блокирования.
Место Денисова оказалось у обычного в домах отдыха громадного, напоминающего бильярдный, шахматного стола. На широкоформатных полях толпились тяжелые, отливавшие лаком фигуры.
Вокруг на этаже стояла тишина. Денисов попытался проанализировать положение на доске — бросил. Партия была прервана в сложной обоюдоострой позиции.
В полуосвещенном коридоре, куда свернула Кучинская, темнели одинаково отстоящие друг от друга круглые дверные ручки. Ждать пришлось недолго. Показалась Кучинская.
— Его нет, — сказала она. — Но он приходил.
— А сосед? — спросил Сапронов.
— Сейчас пришел. Можно войти.
По одному все направились за ней. Случайно оказавшаяся в коридоре молодая отдыхающая, увидев стольких мужчин, улыбнулась: ей привиделось что-то вроде грандиозного пикника, устраиваемого у соседей.
«Человек более опытный сразу бы догадался, в чем дело…» — подумал Денисов.
Сапронов, видимо, подумал о том же: Антона и обоих инспекторов рассредоточил на лестнице и в коридоре.
— Прошу, — сказал сосед «Смирнова» — пожилой горбоносый человек в спортивном костюме с широченными лампасами, лысый, с густыми обвислыми усами.
Сапронов, за ним Денисов вошли.
Номер оказался на двоих, гостиничного типа, с туалетом и сидячей ванной; две кровати с прикроватными тумбочками, журнальный столик, несколько стульев.
В ванной на стеклянной полочке стояло два стакана с зубными щетками и две мыльницы.
— Мы сейчас немного поговорим, — сказал Сапронов, представившись, потом, наверное, попросим вас временно перейти в другой номер…
Заметив изменившееся выражение лица собеседника, Сапронов уточнил:
— Постараемся, чтобы номер ни в коем случае не оказался хуже. И поможем перенести вещи. Это в ваших же интересах. А товарищи останутся пока здесь.
— Вот его кровать, — показал старик.
Кровать у окна была аккуратно заправлена коричневатым в полоску одеялом. В изголовье торчком стояла подушка.
— Вот его шкаф.
В отведенной для второго постояльца половине Денисов увидел пальто-деми, серую кроличью шапку.
— В чем же он ушел? — спросил Сапронов.
— У него еще плащ с подстежкой. Кепка.
— Большой меховой шапки, ― поинтересовался Денисов, — волчьей или собачьей, не видели?
— Нет.
— Шляпы? Резиновых сапог?
— Не видел.
«У него несколько нор, — подумал Денисов, — в той одежде он в пансионате не появляется».
— Ключей у него не видели?
— Ключи? — бакинец пригладил усы. — Были. Я однажды машинально не в ту половину шкафа влез. Платок искал… Три ключа. На кольце. Два коротких, один длинный.
Сапронов заглянул в нижнее отделение шкафа, достал чемодан!
— Ваш?
— Тоже его.
Сапронов положил на кровать, осторожно открыл.
В чемодане ничего не оказалось, кроме пачки лезвий, металлического рожка для обуви. На дне лежали еще три или четыре рубашки и старый справочник для поступающих в высшие учебные заведения.
На тумбочке лежала книга со штампом пансионата — полученная в библиотеке.
— Вечерами сосед ваш, наверное, больше отсутствовал? — спросил Сапронов.
Старик кивнул:
— Я его мало видел.
— Приходил поздно?
— У меня снотворное. Засну — по мне хоть из пушек стреляй, — бакинец улыбнулся.
— А почему вы решили, что он недавно был? — спросил Денисов.
Старик посмотрел на него:
— Во-первых, ключ в дверях… Во-вторых, фотокарточка. Девица одна сфотографировала его за завтраком. Просто так: сидят за одним столом… Аппарат такой — сразу карточку… Занесла потом, положила на тумбочку. И вот снимка этого нет.
— Порвал, наверное, — сказал Сапронов. — Или увез. Не любит он карточки дарить… Кто там?
Дверь открылась. Это был Антон с одним из инспекторов.
— Звонил Бахметьев, — Сабодаш обращался к Сапронову. — Если мы здесь больше не нужны… — начал он.
— Справимся, — сказал Сапронов. — Окна осмотрели?
— Одно было открыто…
На прощание Сапронов сказал так же, как Денисов несколько дней назад:
— Вечер, по-моему, обещает быть жарким…
«Сейчас кажется, что после того уже год прошел…» — подумал Денисов.
— Вас ждать? — спросил шофер «газика». Это был не тот — знаток старой Москвы, возивший Денисова к Гладилиной. В отличие от других водителей этот больше любил находиться, на стоянке.
— Не надо, — Денисов хлопнул дверцей.
Под фонарями косо валил мокрый снег, в темноте его можно было легко принять за дождь.
«Три ключа… — подумал Денисов. — Три ключа у Леута-Кропотова. Два могут быть от наружной двери и один от комнаты. Недавно я был в одной такой квартире… — это могло оказаться и случайным совпадением, — у «Луча».
Варшавское шоссе казалось темным, кое-где размытым огнями, примыкавший к нему под прямым углом Чонгарский бульвар, напротив, выглядел чистым, даже праздничным.
Денисов перебежал перекресток, который регулировало не менее десятка светофоров. Было еще не поздно, но из-за погоды, ненастья, движение почти прекратилось.
Пешеходов вообще не было видно.
«Может, к тому же хороший фильм по телевидению…» — подумал Денисов.
В темноте огромные, довоенной застройки дома, тянувшиеся вдоль шоссе, казались еще мощнее, основательнее. Денисов потерял представление об их высоте — из-за дождя со снегом ни разу не поднял головы.
«Мы остановились у луча, — записал Шерп. — Я был свидетелем поразительного светового эффекта… Я смотрел как на знамение… Чем грозило нам темное окно…»
В вестибюле концертного зала, по другую сторону шоссе, было темно, только слово «Луч» выделялось неярко над входом в кассы.
Рядом, у тротуара, осветилась изнутри патрульная милицейская машина.
Навстречу Денисову послышались голоса.
Из феерии дождя возникла нелепая троица: старуха в мужском пальто, с палкой, дальше краснорожая молодая деваха в шубе, в валенках с галошами; последним показался их приятель — в плаще, в берете — с рыбьими глазами.
Денисов знал всех троих — их несколько раз доставляли в отдел за продажу самодельных — из сахара и патоки — леденцов. Вся троица и тогда была изрядно навеселе, щеголяла в мятых, сто лет не стиранных, белых когда-то халатах.
Компания прошла под арку в дом, которым интересовался Денисов. Было слышно, как ухнула за ними тяжелая, на пружине, дверь.
«Тот же подъезд…» — подумал он.
Неожиданная мысль пришла ему в голову: «А что, если эта девица в шубе!.. Если она как раз и живет в комнате с окном-полукругом? Соседка сказала: «Девица эта ужасная, никто не хочет с ней связываться!» Если они идут в ту самую комнату?
Он вошел под арку, полуосвещенный проем почти наполовину был заставлен ящиками. Сбоку стояла телефонная кабина, в ней темнел силуэт. Какой-то человек звонил по телефону.
Здесь, у дома, звук дождя сразу резко усилился. Тяжелые капли барабанили по крыше, по водосточным трубам.
«Вот и конец зиме, — подумал Денисов. — Завтра не останется ни горстки снега».
Человек вышел из телефонной будки, подошел к Денисову:
— Сигареты не найдется?
— Не курю.
«Не подходит: молод…» — подумал Денисов, пристально его разглядев.
Парень убежал в дождь. Денисов вошел в освободившуюся телефонную кабину, набрал номер. Трубку поднял Антон.
— Из пансионата не звонили? — спросил Денисов.
— Нет. Все тихо.
— Что у нас?
— Скоро должны подвезти репродукции… Двести штук. Весь народ задействован, — чувствовалось, Антон повторяет это не ему первому. — На других вокзалах тоже. Думаю, из города ему не уехать.
— Мне кажется, что в пансионат он уже не вернется, — сказал Денисов.
— Мне тоже. Ты на Варшавке? Как там?
— Мерзкий дождь, в чужом дворе… Ну, давай.
Денисов повесил трубку, вернулся на тротуар, взглянул на окна. Несмотря на то что прошло достаточно времени, света в полукруге над аркой по-прежнему не было.
«Ошибся?» — подумал он.
Денисов вернулся во двор. Огромный днем, он теперь выглядел куцым, обрезанным дождем. Детсад и котельную совсем не было видно.
Денисов вошел в подъезд, тихо поднялся по лестнице.
Еще внизу слышались доносившиеся сверху голоса, ругань. Денисов осторожно поднялся до середины лестничного марша. Шум доносился из-за знакомой уже двери с двумя поставленными один над другим замками, которая была полуоткрыта.
— Пи-ила и буду пи-ить! — кричал надрывный женский голос. — Кому не нрави-ится, могут… — она завернула крепкое словечко. — К себе в комнату войти не дают!
Послышались удары в дверь.
— Открывай! — снова закричала женщина. — Дверь сорву!
Денисов понял, в чем дело, быстро спустился вниз.
«Патрульная машина! Она, наверное, еще у «Луча»… Вернуться с милиционерами, чтобы унять хулиганку. И задержать преступника!» — лучший повод для вмешательства было трудно придумать.
Он уже вступил под арку, но в последнюю секунду остановился.
Дверь подъезда снова бесшумно открылась. Денисов прижался к ящикам.
Кто-то вступил во двор и сразу исчез. Денисов не успел рассмотреть ни лица, ни одежды. Осталось только впечатление неясной тени, чего-то ирреального, щучьей неуловимой гибкости.
Потом вдали что-то чуть слышно хрумкнуло под ногой.
Денисов подскочил к крыльцу.
«Резиновые сапоги!» — он узнал знакомую рифленую подошву, которую теперь уже никогда не смог бы спутать с другой.
Следы шедшего впереди человека выглядели четко: снег не успевал впитать только что выжатую из него влагу. Потом вмятины заполнялись водой, но Денисова следы больше не заботили. Стараясь двигаться бесшумно, он поспешил в глубь проходного двора.
Дождь шумел деревьями. Звук показался Денисову знакомым: словно тысячи гусениц шелкопряда, невидимые в темноте, жадно расправлялись с листвой тута.
Впереди обозначились освещенные окна котельной, какие-то сетки, натянутые между столбами. Денисов догадался, что идет мимо ограды спортивной площадки.
За окнами котельной было сухо и жарко, виднелись десятки труб, кранов.
Денисов словно заглянул в уголок машинного отделения лодки, на которой служил.
У домов снова мелькнула тень. Дома были старые, двухэтажные, из тех, что должны вот-вот закончить век.
В окнах между рамами виднелись банки с домашним консервированием, в пустых освещенных кухнях на веревках сушилось белье.
Словно какой-то человек вышел на крыльцо покурить, пока жена мыла пол или укладывала ребенка.
Денисов замер.
Прошло несколько минут. Человек впереди покинул крыльцо, никого не заметив позади; стал быстро удаляться. Показалась еще котельная — гораздо больше первой, с еще более высокой трубой.
Денисов снова увидел отпечаток знакомой подошвы.
Снега во дворе было много — иссеченного дождем, в зазубринах, похожего на колонии кораллов.
Теперь Денисов и человек, которого он преследовал, быстро двигались метрах в сорока один от другого среди каких-то строений. Какой-то человек — в замшевой дубленке, в меховой, с таким же замшевым верхом шапке выскочил из-за угла, наткнулся на Денисова, отпрянул. Убедившись, что ни ему, ни дубленке ничего не угрожает, выругался, не оборачиваясь, двинулся дальше.
Денисов понимал, что ночная эта прогулка, по крайней мере для одного из них, миром не кончится. Рука его все время лежала на груди, у рукоятки пистолета.
Проходные дворы заканчивались. Впереди виднелись большие дома, улица.
Откуда-то, сбоку, буксуя и скрежеща тормозами, показался странный трамвай — огромная черная дуга, площадка на колесах, прицеп, полный металлических плашек, звона, постукивания. Служебный трамвай прошел рядом, словно ночной призрак растаял среди дождя.
Мужчина впереди Денисова вышел на свет, теперь он был хорошо виден: среднего роста, худощавый. На нем были плащ и кепка — отдыхавший в пансионате старик назвал одежду Леута-Кропотова правильно.
«Он!..» — у Денисова отлегло от сердца.
Чепан направился в сторону Нахимовского проспекта, который в этом месте только начинался — узкий, изуродованный заборами стройплощадок, котлованами.
Денисов ждал, он знал, как это обычно бывает.
Пройдя метров десять, Чепан внезапно круто на ходу оглянулся, не погасив предварительно движения, без плавного кругового поворота головы.
Резкий — до боли в шейных связках — рывок был первым предупреждением Денисову: позади — увы! — была самая легкая, даже приятная часть его рабочего дня!
Прошли машины, оставив на асфальте черные влажные полосы. Чепан не воспользовался такси. Сверху, от Севастопольского шоссе, показался квадрат огней.
«Автобус или троллейбус?» — подумал Денисов.
На углу была остановка, Чепан быстро направился к ней. Денисов вдоль домов побежал на следующую. Был риск потерять, но другого не оставалось.
Огни приближались. По особой прямолинейности движения Денисов понял: «Троллейбус…»
Он еле втиснулся. В троллейбусе было много людей.
Несколько раз Денисов принимался искать Чепана и каждый раз заботился о том, чтобы случайно не встретиться с ним глазами.
«Тогда все пропало, — он знал. — Лица, как правило, не запоминаются, кроме тех, с кем обменялся взглядами».
— Выходите? — спросил кто-то.
Они подъезжали к дому, из которого Чепан вышел.
«Видимо, сделав круг, — подумал Денисов, — он едет теперь к метро».
Денисов подвинулся, уступая дорогу.
Какой-то парень неподалеку громко рассказывал о несчастном случае:
— Тут его как шарахнет по кумполу!
За «Лучом» проход к кабине водителя освободился, Денисов подался назад.
Теперь он смог незаметно осмотреть салон.
«Вот он — Чепан!..»
Преступник стоял рядом с кабиной водителя, держа правую руку в кармане.
Несколько внутренних светильников в троллейбусе были окрашены в красный цвет, все было красноватым — Денисов затруднился бы описать окраску плаща и кепки человека, за которым следил.
На углу Варшавского шоссе и Булатниковской выходило большинство пассажиров. Чепан тоже подвинулся к двери.
Внезапно Денисов догадался, куда тот едет: «На вокзал! Надеется выбраться из города…»
— Приобретайте абонементные книжечки, — объявил водитель. Он всю дорогу аккуратно называл остановки, снабжал пассажиров необходимой информацией. Микрофон почти не выключался. — Пересадка на троллейбусы… А также поезда пригородного сообщения…
Денисов выскочил из троллейбуса первым, через лужи бросился к двери впереди. Крючковатые тени качались над тротуаром — многократно увеличенные под фонарем ветки без листьев словно тянули в темноту скрюченные ревматизмом суставы.
«Сейчас все решится! — Денисова охватило нетерпение. Он ловил момент, когда Чепан, выходя, возьмется рукой за поручень. — Рвануть на себя, пока никого нет рядом!»
Но из дверей никто не показывался. На передней площадке произошел затор. Кто-то неловкий протискивался к выходу, никак не мог спуститься на ступеньки. Денисов увидел негнущийся протез инвалида, изуродованную, без пальцев, руку на поручне.
Несколько пассажиров, в том числе Чепан, оставив инвалида в дверях, выскочили с задней площадки.
Дождь не прекращался. Люди, подняв воротники, обходя лужи, спешили по своим делам. Никто из них не подозревал, что грипп — наименьшее, что им сейчас угрожает.
Чепан отделился от толпы, не вынимая руки из кармана, обогнул троллейбус, выбежал на шоссе впереди и значительно в стороне от Денисова.
Поток машин на минуту прижал инспектора к тротуару. Транспорт шел плотно.
По мокрому асфальту потекли блестящие смазанные полосы огней.
Денисову пришлось бежать по подземному переходу.
Там было светло и пахло сыростью. Великовозрастная пара за отсутствием другого пристанища, забавляясь, играла в «классики». Он чуть не сшиб их.
— Ну, ты даешь! — крикнула женщина. Он не обернулся.
Когда Денисов выскочил на другую сторону шоссе, Чепан уже уходил быстрым шагом к жилому массиву.
Место было слишком знакомым. Снова стрелки остановившихся часов на углу. Оставленный жильцами дом у железнодорожного полотна. Нескончаемо длинная белая лента вагонов-ледников.
«Что вам дороже? Жизнь или сэкономленные секунды?»
Денисов услышал, как по другую сторону рефрижераторного поезда стукнул контактный провод. Приближалась электричка. Чепан, за ним Денисов, каждый самостоятельно, уже невидимые друг другу, резко прибавили скорость.
В отличие от тротуаров платформа оказалась белой от снега.
Электричка уже тормозила. С разных сторон к ней бежало несколько человек, помощник машиниста нетерпеливо взглянул на светофор. Денисов заскочил в третий от начала состава вагон, оставив второй Чепану, Уже в дверях Денисов обернулся: «Сел!..»
Электричка шла из аэропорта, набитая пассажирами и вещами. О задержании вооруженного преступника в поезде не могло быть и речи.
Время приближалось к часу. Пассажиры, по крайней мере их большая часть, надеялись каким-то чудом попасть в метро до закрытия.
Денисов получил пятнадцатиминутный тайм-аут. Расстегнул куртку. Ослабил сжавший плечо ремень кобуры, проверил и подтянул ниже, к руке, бесполезный пока манипулятор рации.
«Интересно, что сейчас на вокзале? — подумал он. — Будут ли инспектора у электрички? — но тут же заколебался: — Вряд ли будут встречать прибывающий поезд! Сейчас все силы на платформе отправления…»
Тайм-аут быстро приближался к концу.
— Платформа Москва-Товарная, — объявило радио. — Следующая — Москва. Граждане пассажиры…
Поезд еще стоял.
Денисов выглянул из двери. В середине платформы, под навесом, как и на тротуарах, снега не было и в помине. Концы платформы терялись в пелене дождя. Впереди, под двумя желтыми глазами светофора, на табло вспыхнула цифра 6. Москва принимала электропоезд на шестой путь.
«Платформа с этой стороны. Удачно!» — подумал Денисов.
После Москвы-Товарной электричка, как обычно, шла ровно, до вокзала оставались считанные сотни метров.
Черной тенью скользнули опоры моста. Денисов вслушался в знакомое подрагивание под ногами. Начиналась сложная система стрелочных переводов…
«Вокзал!..»
Двери разошлись внезапно. Как Денисов и полагал, из всех вагонов пассажиры бросились в метро. Все на что-то надеялись, шумели. Денисов оттеснил какую-то семью — супругов, детей, собак, выскочил на платформу.
Чепан бежал впереди со всеми к взнесенному над старым вокзалом центральному шатру, опоясанному цветистой славянской вязью: «Москва».
На бегу Денисов включил рацию, но передать свое сообщение не смог.
Какая-то более мощная радиостанция соседнего отдела внутренних дел на Комсомольской площади давала информацию о забытом в поезде свертке.
— В восьмой вагон пройди! В восьмой вагон… — инструктировал кого-то дежурный. — Пусть проводник поищет на третьей полке. На третьей полке. Как понял?
Денисов ограничился тем, что на бегу нажал на тон вызова. Теперь у всех в оперативной группе раздался в микрофонах резкий свистящий звук, происхождение которого никто не был в состоянии объяснить.
Вместе с другими пассажирами Чепан и Денисов добежали до основания Г-образного здания вокзала. Метро оказалось закрытым, Чепан круто взял вправо, вдоль внешней стороны вокзала.
Тут произошло то, что рано или поздно должно было случиться: кроме Денисова, никто за Чепаном больше не побежал. Из всех вокруг только они двое были связаны друг с другом, как в детской игре в кошки-мышки.
Денисов все еще сжимал манипулятор, теперь Чепан на бегу постоянно держал его в поле зрения, очевидно заподозрил. Инспектора опергруппы не могли понять источник постоянно идущего тона вызова. На бегу Денисов услышал голос Бахметьева:
— Всем проверить рации… У кого барахлит?
И еще чей-то:
— Посторонняя рация!..
— Двести первый? — наугад спросил Бахметьев. Это был его позывной.
Денисов на бегу отключил вызов, снова включил — зажатый в руке манипулятор Чепан не мог видеть.
— Двести первый! — крикнул Бахметьев. — Слышишь меня? Если да, сними вызов…
Денисов отпустил манипулятор. У него не было ни времени, ни возможности объяснить, что происходит. Да и Бахметьев при минимуме информации не сумел бы принять нужное решение.
Впереди была стоянка такси, громада тесно прижатых друг к другу домов, проходные дворы.
Денисов был начеку. Однако он знал: преступник не станет стрелять, пока не убедится в том, что Денисов преследует его. Для этого Чепану было необходимо еще раз свернуть и посмотреть, как себя поведет Денисов.
Чепан свернул вправо — к вокзалу. Приглядевшись, Денисов понял, почему преступник не выбрал закоулки домов: у угла стояла патрульная машина 1-го отделения милиции, два милиционера разговаривали с водителем.
Преступник добежал до верхней горизонтали «Г», оглянулся: Денисов бежал за ним.
«Теперь уже слепому ясно… — подумал Денисов. — Он не побежит к пустым платформам, завернет еще раз — к залам. В вершине внутреннего угла было несколько дверей. Там медкомната, пожарная лестница, вход в детский зал…» — Денисов представил плавающие под потолком воздушные шарики, рисованные изображения огромных волков и зайцев на окнах — детали новогоднего декора, матерей с детьми внизу, в креслах.
«Бросится к служебному проходу? За кассы… Откроет стрельбу?» — Денисов уже видел разлетевшееся на мелкие кусочки громадное, цельного стекла окно слышал крики детей… Но в то же время зал этот — тупик. Ему из него не выбраться. У Чепана есть другая возможность! Если он увидит, что я отстал, он непременно ею воспользуется… Лестница!»
Денисов остановился, нажал на манипулятор рации:
— Я — Двести первый! Преступник у входа в третий зал…
Первым неожиданно отозвался милиционер, дежуривший на Москве-Товарной, в ту ночь у него случайно оказалась самая лучшая рация.
— Повторите, Двести первый!
Его перекрыла радиостанция, установленная в дежурной части:
— Объект замечен в районе третьего зала…
Больше Денисов не мог терять времени: преступник успел наверняка выбрать дальнейший маршрут.
«Зал или чердак? — Денисов подбежал к пожарной лестнице. На островке мокрого снега внизу был хорошо виден четкий след резинового сапога. — Чердак!»
— Преступник поднялся на крышу! — радировал Денисов. — Будет уходить через чердак…
Ему все-таки удалось навязать Чепану свой план.
— Ясно! — в микрофоне раздался голос Бахметьева. — Внимание! — он стал быстро перечислять позывные инспекторов, участвовавших в операции. — Занять свои места… — Бахметьев производил передислокацию: блокировал залы и выходы, освобождал перрон от пассажиров, выпускал группу захвата.
Денисов внимательно слушал — его позывной назван не был.
— Двести первый…
«Наконец-то!»
— Будете находиться в резерве у восьмого пути… — Бахметьев заменял его инспектором, проведшим весь вечер на приколе в дежурной части. — Как поняли?
— Вас понял… — по рации слова прозвучали бесстрастно. Приказ есть приказ.
Он отсоединил магазин пистолета, вынул досланный в патронник патрон.
Сердце покалывало тысячами тоненьких острых иголочек, будто в сосуде со стреляющей пузырьками минеральной водой.
Через несколько минут перрон был полностью блокирован — ни один случайный человек не мог на нем теперь появиться. Пожарные лестницы и выходы с чердака перекрыты. Группа захвата во главе с Антоном должна была вот-вот вступить на чердак.
Стоя у табло на восьмом пути, Денисов не спускал глаз с крыши центрального здания. Мысленно он был там: ажурной, дореволюционного литья лестницей бежал наверх мимо пустых кабинетов руководства, — стенных газет, объявлений о путевках.
— Граждане, встречающие пассажиров… — раздалось непривычно низко, словно из-под земли.
Прибыл поезд.
На чердаке было по-прежнему тихо, ни один звук не долетал до перрона.
Денисов хорошо знал похожее на кулисы театра помещение. Над головой на разных уровнях сопрягались между собой шаткие переходы. Воздух был густой, тяжелый, плотно смешанный с пылью, запахом шлака, сухого птичьего помета.
На кирпичных стояках сидели голуби. Денисов словно увидел их пустые безумные глазки и красные, словно обмороженные, лапки с черными лакированными коготками. В центральной части шатра стыли старые вокзальные часы — огромный циферблат с наполовину вытащенным оголенным механизмом.
Над ними шатер расширялся, круто уходил вверх. Скорее всего преступник укрылся именно там.
— Внимание! — Денисов назвал позывной Сабодаша. — Проверьте верхнюю центральную часть. Шатер!
— Вас понял!.. — отозвался Антон. И через секунду: — Точно, здесь!
Тут же послышался выстрел — по звуку Денисов понял: стреляли не из ПМ.
«Преступник! Видимо, прошел по лежащей вверху доске к отверстию в куполе, к деревянным старым жалюзи».
— Бросай оружие! — услышал Денисов. Антон не выключил рацию.
Преступник ответил выстрелом. Вторая пуля попала в механизм древних часов. Послышался скрежет пружины — Денисову показалось, что простоявший много десятков лет механизм вдруг двинулся и часы примутся бить.
С шумом взлетели голуби. И почти сразу же, стоя на перроне, Денисов услышал глухой удар о кирпичную кладку. Старые жалюзи, за которые, видимо, Чепан цеплялся, не выдержали, вместе с преступником рухнули с десятиметровой высоты.
По рации передали:
— Инспекторскому составу собраться у начальника отдела… — Бахметьев приглашал к себе в кабинет, к школьной доске, на разбор закончившейся операции.
Дело, начавшееся с нападения на библиотекаршу, было завершено.
Денисов оглянулся. Поезд, о прибытии которого объявили, казалось, много часов назад, только появился в горловине станции. По платформе тянулись встречающие.
Он посмотрел на часы: «Звонить Лине рано… — хотелось кому-то сообщить, как в детстве: — Я здесь, я вернулся!» Дождь кончился.
Над заревом огней угадывались звезды, хотя кое-где вдоль Млечного Пути, словно шкура зверя, косматились черные, с неровными рваными краями облака.
Несмотря на мороз, прибывшие ночным скорым не спешили: магазины закрыты, из городского транспорта — только такси. Напутствуемые вокзальным диктором, тянулись по заснеженной платформе.
— К вашим услугам комнаты отдыха, парикмахерские, телефон-телеграф… — голос в промерзших динамиках был приятно юным. — Приносим извинения за опоздание…
Стоя в тени электровоза, Денисов внимательно присматривался к пассажирам, никто не обращал на него внимания.
Пожилой человек что-то объяснял на ходу высокой, выше его, женщине. Она не понимала, просила все повторить. Медленно плыли двухосные тележки, груженные чемоданами. Из спального вагона показалось несколько моряков, туристы. Мужчина с желтым портфелем из свиной кожи, в плаще и шляпе оглядывался, решая, куда идти: к такси или в вокзал, в последний момент свернул к передвижной камере хранения. Денисов обратил внимание на светлую шляпу и легкий плащ: «Не по сезону…»
Проводив пассажиров, Денисов пошел в конец платформы, вслед медленно тянувшемуся электрокару с почтовыми контейнерами. В горловине станции заметала поземка. Несколько красных запрещающих огней неподвижно висели под Дубниковским мостом.
— Внимание! — под курткой неожиданно запищала раций. — В медкомнату доставлен пострадавший… — младший инспектор, передававший радиограмму, от волнения близко подносил микрофон. — Вызвана машина реанимации. Первичное обращение поступило в верхнюю справочную. Состояние коматозное. Карманы вывернуты, вещей нет…
— Двести первый! — ворвался голос дежурного. Как всегда, во время ЧП дежурил Антон. — Срочно зайдите в справочную, уточните необходимое…
— Вас понял.
— Буду находиться в медкомнате… Конец связи.
Денисов повернул назад.
Откуда-то из-под навеса выпорхнул голубь. Над голубем, над побелевшим металлом поднималась освещенная изнутри громада — с полными людей холлами, парикмахерскими, кафе.
Пока Денисов шел, куб нового здания все время находился у него перед глазами. За огромным, в несколько этажей, стеклом, всю ночь бродили, дремали, целовались, давали телеграммы сотни людей. Стучали не замиравшие ни на секунду эскалаторы, звенела посуда, звучали зуммеры автоматических камер хранения.
Сквозь стекло справочной было видно, как полусонная девица нащупала ногами тапки, поднялась, чтобы открыть дверь.
— Здравствуйте. Кто вам сообщил про несчастный случай? — Денисов не знал ее имени.
— По телефону. Мужской голос.
— Звонили по прямому?
— С перрона, — она села, незаметным движением сбросила тапки.
— В каких выражениях?
— «Человек в бессознательном состоянии…»
— Вы что-нибудь у него уточняли?
— Спросила только: «Где?» ― «На перроне, за передвижной камерой хранения. Скорее…»
— Он сказал: «Скорее»?
— Да. Я сразу позвонила в медкомнату. Он больше ничего не сказал. Что-нибудь серьезное?
— По-видимому… Понимаете: звонивший мог что-нибудь видеть! Подсказать!
— Понимаю…
— Двести первый! — неожиданно окликнули Денисова по рации. — Медицина на подходе. Жду у центрального зала.
— Иду… Извините.
Машина реанимации, стерильно-белая, непохожая ни на какую другую — с виду неповоротливая, приземистая, стреляя снопами тревожного света, сделала полукруг перед входом. Из медкомнаты на носилках тотчас вынесли пострадавшего, рядом шел врач, молоденькая медсестра в наброшенном на плечи пальто поддерживала голову раненого. Лица его Денисов не рассмотрел, носилки поставили в машину, и дверца захлопнулась.
— Сзади, видать, сообразили, — заметил один из носильщиков. — Может, следили за ним?
Он держал пиджак пострадавшего. Косой разрыв тянулся вдоль спины от плеча к поясу, на воротнике темнели бурые пятна.
— Видимо, кровоизлияние во внутреннюю полость, — услышал Денисов.
Из медкомнаты вышел Антон вместе с сержантом, дежурившим на перроне.
Денисов осмотрел пиджак: ни документов, ни денег, клочок наждачной бумаги, табак — обычный сор.
«Непонятно и странно…» — подумал Денисов. Несколько пассажиров подошло ближе, привлеченные необычным видом операционной на колесах.
— Где его обнаружили? — Антон Сабодаш повернулся к врачу медкомнаты, пожилому, с нездоровым румянцем на щеках, в халате поверх пальто.
— За передвижной камерой хранения. Между стенкой и забором.
— Как он лежал?
— На спине. Там бревна, доски.
— Документов при нем не было? — спросил Сабодаш у сержанта.
Угловатый сержант-первогодок с завязанными по случаю мороза наушниками передал дежурному билетный бланк:
— Только это, товарищ капитан. Он только приехал… С ночным скорым.
Врач медкомнаты все еще не мог успокоиться:
— Я думал, человеку плохо. Бывает… Нагнулся к пульсу… А сержант разглядел. «Смотрите, — говорит, — карманы вывернуты!»
— Пойдемте на место, — Сабодаш свернул на платформу, врач и медсестра послушно двинулись за ним.
Теперь на платформе было вновь пусто. Запрещающие огни в глубине станции светились ровным далеким светом, словно составляли одно целое с поземкой, с мерцанием морозных звезд и необыкновенно четко вырисовывавшимся Млечным Путем.
— Хорошо — мы быстро прибежали… — врач не догадывался, что поступил неправильно: не вызвал к месту происшествия оперативную группу. — А с машиной реанимации повезло: только позвонили — уже едут!
— Карманы вывернуты, — повторил Сабодаш. — А вещи?
— Вещей не было, — сказал сержант. — Шляпа валялась: поля широкие, как у панамы. Летняя, светлая. Носят сейчас… Мы подобрали.
«Летняя, светлая… — Денисов вспомнил пассажира с ночного скорого, одетого не по сезону. — Портфель свиной кожи…» Он бегом вернулся к машине.
Сквозь незакрашенные половинки стекол виднелись резиновые трубки, яркий свет заливал операционный стол. За спинами хирургов нельзя было ничего разглядеть. Когда один из хирургов отодвинулся, на столе мелькнуло мучно-белое лицо, застывший в гримасе рот.
В противоположном углу лежали уже виденные Денисовым в эту морозную ночь легкий плащ и шляпа.
Желтого, из свиной кожи портфеля в машине не было.
«Сдать в камеру хранения он вряд ли успел, — подумал Денисов. — Прошло всего несколько минут после того, как я его видел…»
Сабодаша, дежурного врача и медсестру Денисов догнал в конце перрона. В одноэтажном домике помещалась камера хранения по перевозке багажа на другие вокзалы — передвижная. Дальше начиналась стройка, глухой забор обнимал строительство новой гостиницы и прирельсового железнодорожного почтамта. На целый квартал тянулись подъемные краны.
— Здесь, — показал сержант.
Между забором и домиком, в закутке, лежало несколько досок. Снег на верхних отсутствовал. Взлохмаченная гряда снежных комков тянулась к обледенелой дорожке.
— Ведь знал! Знал, что в таких случаях первым делом сообщить в милицию надо, — сказал врач. — А тут как из головы вылетело…
В отсутствие Денисова между Антоном и врачом произошло неприятное объяснение.
— Вы в это время больного обрабатывали, — подсказала медсестра.
Она куталась в длинное, как шинель, пальто, наброшенное на плечи, и все-таки не уходила.
— Да, да, — вспомнил врач. — Сильнейший ушиб руки.
Сабодаш насторожился:
— Руки?
— Кисть пострадала… Но когда сообщают, что человек погибает…
— Тот больной, с ушибом руки… Он записан?
— Нет, в том-то и дело, — нездоровый румянец на щеках врача казался наведенным: грустное лицо комика под слоем грима. — Я сразу сюда побежал!
— Какая рука у него повреждена?
— Правая.
— А как он выглядел?
Медсестра снова пришла на помощь:
— Немолодой. В шапке… — она туже затянулась в пальто. — Среднего роста…
Приметы оказались ординарными.
— Вот так… — Антон прикурил от папиросы, повернулся к Денисову: Сходи в ночной скорый, он еще здесь. К проводнику: кто ехал, с кем. Сам знаешь. Осмотри купе, — Сабодаш подал билет. — Вагон четырнадцать, место двенадцатое. Надо установить личность пострадавшего. А я беру на себя остальное…
Денисов рассказал про портфель из свиной кожи.
— Важная деталь… — Сабодаш тут же передал приметы портфеля по рации дежурному наряду. — Еще?
— Примерно в это время я видел группу моряков. Выходили из спального вагона. Передай по вокзалам…
— Удачи вам, — кивнул врач, отходя.
Послышался звук сирены. На перроне показался милицейский «газик». Взвизгнули тормоза. Сразу же появились люди: инспектора, эксперт, следователь.
В свете фар Денисов заметил отверстие в заборе, показал Антону — сквозь него можно было незаметно покинуть вокзал, миновать котлован будущей гостиницы и длинной цепью новостроек податься к Дубниковскому мосту.
— Ищете кого-нибудь? — спросила проводница четырнадцатого вагона, длинноногая, с челкой девчонка в джинсах.
— Инспектор розыска Денисов. Здравствуйте.
— Тоня, — проводница подала руку.
Денисов понял, что перед ним учащаяся железнодорожного техникума, проходящая практику в качестве проводницы.
— Первый раз в поездке? — спросил он.
— Что-нибудь не так?
— Нет-нет, — он подошел к третьему купе, в котором ехал пострадавший. ― Пассажиров этого купе помните?
— Кого именно?
— В летнем плаще, в шляпе.
— С портфелем!.. Что все-таки случилось?
— Я объясню. Купе было заполнено?
— Четыре пассажира.
— Они вместе ехали?
Она подумала:
— По-моему, здесь познакомились.
— Мужчины?
— Да. Можете открыть дверь — не заперто.
В купе Тоня успела поработать тряпкой и веником, линолеум еще не просох В пустой пепельнице лежало несколько кусочков мелко разорванной мелованной бумаги; на верхней полке — клочок оберточной, жесткой, пропахшей магазином стройматериалов.
— Все отправлялись с конечного пункта?
Проводница присела на полку, обняла колени в джинсах:
— Вначале с ними ехала пассажирка. Я ее перевела в соседнее, к женщинам, а мужчину из того купе — сюда. Чтобы удобнее.
— Эти четверо… Никто не показался вам подозрительным, странным?
— Н-нет.
— Все ехали до Москвы? — в купе было жарко, Денисов расстегнул куртку.
— Один был транзитный, — Тоня подумала. — Вот только свет горел всю ночь… Я обратила внимание.
— А в других купе?
— В других спали. Могу я тоже спросить? Что случилось?
— Совершено преступление, — Денисов поднялся. — Пострадавший ехал в этом купе на двенадцатом месте. Я прошу вас пройти со мной в отдел внутренних дел.
— Он шахматист, — пострадавшего она хорошо запомнила. — С доской не расставался… Командировочный!
— Шахматы вез с собой?
— У меня брал.
— А партнеры?
— Он больше сам с собой. Расставит фигуры и сидит…
Тоня с любопытством разглядывала кабинет. Расположенный в старой, не подвергавшейся — реконструкции части вокзала, кабинет был со сводчатым потолком, с колонной посредине. Сквозь стрельчатое окно виднелся Дубниковский мост с неподвижными красными огнями, внизу чернели электрички. Ночь выдалась ясной: горловина станции просматривалась до самого блокпоста и дальше за элеваторы.
— Не тоскливо здесь? — спросила Тоня.
— Скучать, в общем, некогда.
Проводница успела переодеться: туфли на модном каблуке, к джинсам прилегал мохнатый тяжелый свитер.
— Значит, пострадавший — человек увлеченный… — сказал Денисов.
— Серьезный, — она ждала наводящих вопросов.
— Это он обменялся местами?
— С женщиной? Нет. Тот — молодой парень. В куртке. У него на куртке написано «Стройотряд» или что-то похожее.
Денисов сделал пометку в блокноте.
— Шахматист ехал внизу?
— На нижней полке отдыхал Юрий Николаевич. Пожилой, в очках.
— Как он одет?
— Короткое серое пальто, шапка… Хороший дядечка. Тоже из Москвы.
— И он играл в шахматы?
— При мне они больше разговаривали.
— Не помните, о чем?
— Один раз о каких-то насекомых. Похоже, о жучках.
— Жучках?
— Жучки будто издают звуки при трении лапок о подкрылышки. Пострадавший объяснял, а Юрий Николаевич слушал.
— Они были вдвоем?
— Третий в это время мыл яблоки в коридоре.
— Кого вы называете третьим? — Денисов посмотрел в свои записи: «Пострадавший — шахматист», «Куртка «Стройотряд», «Юрий Николаевич», «Все до Москвы».
— Транзитного. Солидный тоже пассажир. Билет у него до станции Ош.
— Где это?
— Среднеазиатской железной дороги.
За окном Денисов увидел Антона. Вместе со следователем и экспертом дежурный возвращался в отдел.
«Газик» медленно двигался вдоль перрона к стоянке для служебных машин.
Сверху Антон казался еще мощнее. Говорили, у себя, на Алтае, Сабодаш стал чемпионом-гиревиком еще до того, как начал по-настоящему тренироваться. Пришел на соревнования зрителем, ушел призером.
По тому, как Антон шел, глядя под ноги, как слушал следователя, Денисов понял: ничего положительного осмотр не принес.
— Пострадавший выходил на стоянках? Что-нибудь приносил? — Денисов задал проводнице еще несколько формальных вопросов. — За постель уплатил сразу?
— Нет… Не помню…
Денисов почувствовал сдержанное кокетство, которое ей шло. Увлекшись, Тоня едва не упустила существенное:
— Минуточку! За него уплатила женщина…
— Та, что ехала в купе?
— Она.
Вошел Антон, закурил, присел на широкий подоконник.
— Он ни с кем не ссорился по дороге? — спросил Сабодаш.
— У нас в поезде? Нет… — она покачала головой.
Денисов вернулся к тому, на чем остановился перед приходом Антона:
— Выходит, женщина и пострадавший знали друг друга?
— Не скажу… Да! Еще он спрашивал таблетку от головной боли!
— Когда?
— Где-то на Московской дороге, вечером.
— Вы убирали купе, приносили чай… Может, при вас он называл какой-нибудь город, улицу? Имя?
Тоня подумала.
— Какое-то женское имя… Валя? Нет, Катя! Катенька!
— Именно пострадавший?
— Не помню. Они всю ночь разговаривали… Кажется, он сказал: «Катенька…» — проводница вздохнула: — Тяжелая ездка, все места были заняты!
Тоня словно подвела черту под тем, что видела и слышала в ночном скором.
— Остается гадать, — вздохнул Антон. — Какие выводы следуют из всего сказанного…
Денисов посмотрел на часы: попутчики пострадавшего скорее всего сидели в вокзале: метро открывалось через три часа.
«Если не уехали на такси…»
Он встал, чтобы подать Тоне пальто.
— Обратите внимание на стоянку такси, — Антон не удержался от напутствия, — потом пригородный зал. Я посажу помощника к монитору, пусть ищет по телевизору.
— Со мной никто не пойдет? — спросил Денисов.
— Опергруппа на Дубниковке: подъезды, дворы. Без этого не обойтись… — Сабодаш нашарил в кармане пачку «Беломора», не глядя, сунул внутрь два толстых пальца. — Кроме того, камеры хранения: преступник мог уйти налегке, портфель сдать в ручную кладь. Еще морячки свидетели… — Антон поднес пачку к глазам: — Пустая! А ведь купил после ужина…
На стоянке такси была небольшая очередь, она почти не двигалась. Диспетчер в завязанной у подбородка ушанке, с поднятым воротником тулупа стучал, чтобы согреться, огромными валенками, хлопал рукавицами.
— Машин мало, отправляю только с детьми, — объяснил он Денисову. Насчет желтого портфеля предупрежден. Пока не было, — диспетчер постучал валенками: — Крепчает мороз-то!
— Не замерзли?
— Какие наши годы! — диспетчеру было за семьдесят. Он работал, чтобы не оставаться одному в своей пустой двухкомнатной квартире.
— Счастливо.
— Бывайте здоровы.
Денисов и Тоня повернули назад.
— Пройдем по вокзалу, — сказал Денисов. — Похоже, что они не успели еще уехать.
По другую сторону стеклянной стены неслышно двигался нескончаемый поток людей.
— Вон Юрий Николаевич!
Стоя за высоким столиком у колонны, приезжий, в очках, в коротком пальто, неторопливо отхлебывал кофе, пробегая глазами далеко отставленную от глаз газету. Меховая шапка и портфель лежали внизу, на подставке.
— Вы не ошиблись?
— Конечно, он… Я из тысячи узнаю!
Денисов совсем не надеялся на этот уголок вокзала — буфет в конце антресолей, над третьим залом для транзитных пассажиров, посещаемый, как правило, только завсегдатаями.
— Мы тоже перекусим, — он подвел Тоню к стойке. — Два бутерброда и что-нибудь запить.
— Клюквенный напиток, «Саяны»?..
— Клюквенный.
Они перешли к столику на краю антресолей. Денисов внимательно следил за пассажиром у колонны…
Юрий Николаевич допил кофе, сложил газету. Судя по всему, он был один, никого не ждал.
— Тоня, — Денисов извинился. — Побудьте здесь. Дежурный сейчас пришлет другого сотрудника.
Мужчина в коротком пальто был впереди. Денисов подождал, пока он спустился с антресоли.
— Юрий Николаевич!
— Вы меня? — мужчина обернулся. На вид ему было не меньше шестидесяти: истонченная кожа на висках, ярко выраженные морщины. — Извините, не узнаю…
— Денисов. Из уголовного розыска. Нам необходимо переговорить.
— Бог мой! — глаза его по-стариковски увлажнились. — Уголовный розыск… Значит, МУР?
— Я с вокзала.
Они вышли на перрон.
Машина реанимации продолжала стоять под окнами центрального зала. Горели красные огни, Дубниковский мост, казалось, навис над самыми путями.
Юрий Николаевич достал платок, вытер глаза:
— Что произошло? Или мне объявят потом?
— Почему же? — Денисов помедлил. — Здесь нет тайны. Ваш сосед по купе обнаружен в тяжелом состоянии…
— Сосед по купе? Кто именно?
— Молодой, в плаще…
— Артур?
— Вы знакомы?
— Его место было надо мной… Что случилось?
— Коматозное состояние, пока ничего не известно.
— Родственники уже знают?
— При нем никаких документов.
— Бог мой!
— Двести первый!..
Денисов узнал по рации голос дежурного.
— Извините, — он сделал несколько шагов в сторону.
— Мы нашли одного из ехавших в купе — молодого, в куртке, — сообщал Сабодаш. — Проводница ошиблась: не «Стройотряд», а «Спецстроймонтаж». Он монтажник. Ждет тебя в учебном классе.
— Это все?
— С Дубниковки сообщений нет, медицина тоже молчит.
— Со мною Юрий Николаевич, Тоня ждет в кафе на антресоли.
— Понял.
— Тоже здесь! Вот история… — при виде Юрия Николаевича монтажник заметно ободрился. На нем были ондатровая шапка и куртка, возраст его Денисов сразу не определил, понял только — молод, независим, сам себя обеспечивает. — А как же такси?
Юрий Николаевич махнул рукой:
— Там, Алексей, тоже скоро не уедешь!
― И все-таки москвичи уже дома, ― монтажник вздохнул.
— Вы едете дальше? — спросил Денисов.
— Родная Архангельская область, станция Ерцево…
— Работаете там?
— Точно.
Учебный класс был небольшой. Напротив двери — стулья, покрытый сукном стол, в простенках между окнами — плакаты, учебные пособия. Здесь проводили инструктажи постовых.
Денисов сел за стол, пригласил:
— Все места наши. Садитесь.
— Спасибо, — Юрий Николаевич устроился наискосок от стола, против лампы. — Так вот… Артур из Подмосковья. Он что-то говорил про Академгородок, Биоград…
«Разговор о жучках», — Денисов вспомнил проводницу.
— …Не из Пущина ли на Оке? Не помните, Алексей?
— Не в курсе, — монтажник снял перчатки, положил на теплый подоконник, сел в угол. — Меня к вам в купе определили вечером. Вы до меня перезнакомились. Я и про Академгородок впервые слышу.
— О плавунцах, выходит, он до вас рассказывал?
— Выходит, так.
— Что я могу сказать? Общительный, образованный. Чуточку не от мира сего… — Юрий Николаевич достал пачку «Столичных». — Позволите? Или выйти в коридор?
— Курите, — Денисов кивнул…
— Эрудит. В шахматы играет в силу хорошего второго разряда. В основном закрытые партии… Что еще? Заикается.
— Кто он по профессии? Говорил?
— Энтомолог. Был в Конго, в Центральной Африке. Не ошибусь, если предположу, что он специализируется по чешуекрылым.
— Чешуекрылым?
— Попросту, занимается бабочками. Бабочками, водомерками, клопами… Не удивляйтесь! — Юрий Николаевич незаметно разговорился. — Я, знаете, тоже лет двадцать не замечал ни одного майского жука, ни одной бабочки… Прошлым летом увидел — ахнул: бог мой, где вы прятались все это время? Между прочим, — он посерьезнел, — Артур даже вез бонбоньерку с жучками…
— Он ехал один? — Денисов предпочел не спешить. — Я слышал, за постельное белье платила соседка…
— Одолжила: у него были крупные.
Денисов вспомнил мучно-белое лицо на операционном столе, пиджак, распоротый от плеча к поясу.
«Значит, были! И деньги, и бонбоньерка… Может, и документы!»
— Вспомнил! — монтажник снял шапку. Под ней оказались прямые волосы. Аспирант он. Ездил в командировку. Надо запросить институты, — в голосе звучала безапелляционность несведущего человека. — Вам сообщат, кто от них выезжал…
Денисов согласно кивнул: про командировку говорила и проводница.
— С вами ехал еще пассажир…
— Вот с кем вам следовало встретиться! Но он, наверное, уехал с вокзала… — Юрий Николаевич стряхнул пепел в слюдяной чехол от «Столичных». — Очень приятный тоже, солидный товарищ. Близко сошелся с Артуром.
— Что он говорил о себе?
— Работает и живет где-то в Средней Азии, в горах. Хорошо знает местный колорит, условия…
— Дельцы у них, говорил… — Алексей поднялся, разминая ноги. — Отары с места на место перегоняют. Приедет фининспектор — овцы в горах! Уедет ― отара снова на старом месте!
— А я запомнил: жара там страшная, и в магазинах растворимый кофе в банках всегда!
— Хорошо… — в вопросе о растворимом кофе недавние попутчики полностью солидаризировались.
— Вы давно работаете? — спросил Денисов у Алексея.
— Три года, — монтажник достал паспорт, передал Денисову.
— Надо и мне представиться… — Юрий Николаевич поискал по карманам.
— Не из газеты? — поинтересовался монтажник.
В квадрате, свободном от волос, черты лица казались юношески нежными.
— Работал в Академии коммунального хозяйства, — Юрий Николаевич поднялся, с достоинством положил на стол перед Денисовым потертую визитную карточку. — Не корреспондент. Готовил специалистов по защите от коррозии подземных сооружений…
— А тот человек, что ехал с вами… — спросил Денисов. — Кем он может быть у себя в горах?
— Начальство, — живо откликнулся монтажник.
Юрий Николаевич поправил:
— Хозяйственник. Со стажем.
Разговаривая, Денисов видел в черном, словно залитом чернилами, окне себя и обоих своих собеседников.
Огни вокзала видны не были. Снаружи окно загораживал невидимый вагон, под утро в нем должен был раздаться оглушительный стук компрессоров. По схеме состава они всегда оказывались под окнами учебного класса.
— Извините… — дверь неожиданно открылась. Помощник Антона — высокий, под стать ему, невозмутимый сибиряк — без стука вошел в комнату. — Капитан Сабодаш срочно просит в дежурную часть, к следователю. Я подожду здесь.
— Осмотрены ближайшие подходы к вокзалу со стороны строительства прирельсового железнодорожного почтамта… — когда Денисов вошел в дежурку, там отчитывался старший группы, занимавшейся поиском преступников в районе, прилегавшем к платформе. — Пока все безрезультатно. Поставлены в известность соседние отделения милиции…
Денисов не услышал ничего нового для себя.
— Предложения? — спросил следователь.
— Надо все повторить засветло. Достаточно рано, чтоб не успели затоптать следы…
— Что нового о потерпевшем? — следователь обернулся к Денисову.
— Ничего определенного.
— Ты не считаешь, что Артура могли встречать? Кто-то мог знать о его приезде.
— Надо проверить…
— Я и говорю, — вмешался Антон. — Главное, установить очевидцев. Осмотр пути возможного отступления преступников и опрос…
Круг замкнулся.
После доклада старшему оперативной группы Денисов попал в учебный класс не сразу: у коллег, занимавшихся проверкой версий, работа шла живее: опросы, осмотры ночных электричек, поиск мельчайших капель крови в снегу. Кроме того, он был один, а они работали группами.
Когда он шел по коридору, дверь помещения для дежурного наряда оказалась открытой. Пожилой старшина, увидев Денисова, махнул рукой:
— Такой чай! Никогда не пробовал… — он убрал газету вместе с очками в шкафчик. — Садись. Не прояснилось пока?
— Нет еще, — Денисов потонул в старом, вытертом кресле.
— Прояснится, — старшина налил чаю в стакан, подал Денисову. — В нашем деле главное — чтобы внимательно и не спешить.
Он готовился на пенсию и не уставал повторять молодым сотрудникам первейшую, по его мнению, заповедь милицейской службы: «Внимательно и не спешить!»
Оперативная обстановка не располагала к беседе.
Чай пили молча.
— Спасибо.
Из бытовки Денисов прошел к себе в кабинет, перелистал дело с ориентировками, дал по телефону несколько поручений младшему инспектору. Только потом подался в учебный класс.
— Как Артур? — встрепенулся Юрий Николаевич, увидев Денисова в дверях.
— Нового нет.
— Все еще в реанимации? — он закурил.
— Состояние по-прежнему внушает тревогу…
Монтажник дремал, опустив голову на подоконник.
— Могли Артура встречать? — спросил Денисов. — Как по-вашему?
— Кто знает? — Юрий Николаевич курил, стряхивая пепел в снятый с пачки слюдяной чехол, заменявший ему пепельницу. — Он не говорил об этом в поезде.
— Мне интересно ваше мнение.
— Не думаю. Женщины в такой час дома. А мужчины? Другое дело, когда человек везет что-то громоздкое…
— Или ценное.
— Именно. Со мной, например, только три рубля на такси да две копейки на автомат. Меня не встречают, — он полез в карман за платком. Под пальто виднелись коричневый пиджак, бежевая кофточка — неброские, со вкусом подобранные цвета. — Альтернатива, конечно, есть всему. Артур вчера пошутил: есть люди, сказал, считающие, что коньяк пахнет клопами, а другие утверждают: клоп пахнет коньяком…
Денисов усмехнулся:
— Какие же, он считал, правы?
— Энтомолог! Для него полужесткокрылые, сиречь — клопы, — совершеннейший продукт природы. Клопы, бластомы, водомерки… Безобиднейший человек! Может, его с кем-то спутали? Но с кем?
— Чудак он, — поднял голову монтажник.
Юрий Николаевич обернулся, проверяя неожиданную мысль:
— Алексей, ведь при вас большая сумма! Я не настаиваю. Если хотите, можете не отвечать.
Монтажник завозился:
— Я не скрываю, что везу деньги.
— Много? — спросил Денисов.
— Юрий Николаевич прекрасно знает: хотел машину купить. И меня не собирались встречать!
Юрий Николаевич многозначительно посмотрел на инспектора.
— Машину? Так далеко? — спросил Денисов.
— У них «Жигули» свободно… — монтажник предпочитал короткие, четкие формулировки. — Если насчет денег, могу точно сказать, сколько со мной.
— Важно, что купить не удалось, — подытожил Денисов.
— Все без пользы. Взял билет и назад.
— С билетами было трудно?
— Особенно на скорый. Чуть не остался.
— А деньги? На аккредитиве?
— С собой… Но никто не знал, только наше купе!.. — он не договорил.
В класс вошел носильщик, поставил у входа чемодан.
Следом шли сержант и полный загорелый человек. При виде его недавние попутчики оживились.
— Московская милиция работает, — крякнул Юрий Николаевич. — Сказали б, не поверил! Всех разыскали…
— Третий пассажир. Транзитный, — доложил сержант, — дежурный послал.
Мужчина тем временем рассчитался с носильщиком.
Тот остался доволен, прощаясь, приложил руку к шапке.
— Дрога, — представился вошедший.
— Денисов, — он представлял себе хозяйственника крупнее и старше. ― Едете в Ош?
— В Ошский район.
Транзитный осмотрелся. На стене висела таблица — милицейский строй в движении без оружия. Сбоку, за окном, темнел вагон электропоезда.
— Садитесь. Ваш попутчик по купе… — начал Денисов.
— Артур. Я знаю… Какой вандализм! — Дрога придвинул стул. — Неужели не найдете?
— Работаем… Вы вместе с ним вышли из поезда?
— Да.
— Вместе шли к вокзалу?
— Мы быстро расстались.
— Он от вас отошел? Или вы?
— Я… — хозяйственник бросил взгляд на чемодан, обвел глазами попутчиков — оба молчали. — Дело в том, что Артура встречали…
Новость произвела впечатление разорвавшейся бомбы.
— Встречали? — переспросил Денисов.
— Он извинился, пошел вперед.
— Вы видели встречавших?
— Не видел.
— Почему вы думаете, что его встретили?
— Он сказал: «За мной пришли, извините!» — Дрога как-то неловко достал пачку папирос, раздумал, снова сунул в карман.
— Прощаясь, больше ничего не сказал?
— По-моему: «Надвигается шторм…» Что-то в этом роде.
— Вы говорили о море?
— Ни полслова. Вообще этой темы не касались.
— «Надвигается шторм»?
— Я сам удивился.
Подождав, Денисов начал заход, на этот раз менее стремительный.
— Вы сошлись с Артуром ближе других. Что он рассказал о себе?
— Почти ничего, — Дрога подумал. — Занимается насекомыми. С детства. Шахматист… Что еще? Рассеян чудовищно: хотел бриться — электробритву водил обратной стороной, пока я не подсказал.
«Непонятно», — подумал Денисов.
— Он брился после посадки? Или под Москвой?
— Под Москвой.
— Пожалуйста, вспомните все.
— Был за границей… Да! Тетка у него умерла, осталось наследство…
— Любопытно.
— Несколько тысяч.
— Вы видели деньги?
Дрога пожал плечами:
— Не только я! Тогда стали платить за белье — у него одни сторублевки. Абсолютно непрактичен, — транзитный вздохнул. — У меня тоже была сторублевая купюра — навязали в сберкассе, но я ее сразу разменял.
Денисову показалось, что он слишком быстро ведет свою партию, поэтому обязательно что-то упустит.
— Разрешите ваш паспорт.
— Видите ли… Мы переезжаем из Оша, — Дрога замялся. — Документы на прописке, — он не снял ни перчаток, ни шапки, каждую секунду готовый в путь.
— Запишите данные.
Дрога неловко стащил перчатку.
Денисов подал блокнот:
— Вы служили на флоте?
— А что?
— У вас якорь на руке, как у меня. Отсюда совсем-совсем немного до разговоров о море… «Надвигается шторм»!
— Память детства. Во флоте я не служил. Пехота…
— Вот у Алексея интересная татуировка! — неожиданно вступил в разговор Юрий Николаевич.
Монтажник в углу нахмурился:
— Глупости, — в свободном от волос квадрате лица мелькнули рассерженные глазки.
— А что именно? — заинтересовался Денисов.
— «Не всякому прощай!» — Юрий Николаевич стряхнул пепел. — Я еще в поезде заметил. Угроза и предостережение… Если б не узнал вас ближе, Алеша, наверное, сто раз подумал бы, прежде чем с вами ссориться… ― голос его стал вкрадчивым. — Наверное, болезненно было?
Денисов мысленно поздравил себя с тем, что не разговаривал с каждым пассажиром в отдельности, как принято, а собрал всех вместе в маленьком классе.
— Не очень, — монтажник усмехнулся.
— Мода! — Юрий Николаевич словно заботился о том, чтобы приличные люди, даже попав под пристальные очи закона, беседовали и вели себя подобающим образом. — В свое время, помню, меха носили у подбородка, потом на полах. Скоро, наверное, снова поднимут к шее…
Денисов встал, прошел от окна к двери: похоже было — с появлением Дроги все еще больше запуталось.
— Не помню, кто заметил: особо разительное увидеть на нашей планете невозможно, вертимся в одном и том же круге мод, технических идей. Сами судите! Радиус нашего шарика шесть тысяч километров, — Юрий Николаевич очертил круг сигаретой, — высота величайших гор и глубина впадин не превышает девяти. Девять километров на шесть тысяч! Это же идеальный шар с коэффициентом допустимости первого-второго класса…
Раздался звонок — звонил Сабодаш.
— Только что сообщили… Слышишь меня? Потерпевший скорее всего не выживет. Сейчас он в институте Склифосовского, следователь там.
Денисов положил трубку, помолчал. Сообщение дежурного его словно подстегнуло.
— Во что вы играли ночью? — спросил он. — В терц, в дербец, в стос?
В кабинете стало еще тише. Денисов понял, что не ошибся.
— Банк был велик?
Никто не ответил, но теперь он знал точно: игра шла большая. По словам проводницы, они произнесли имя Катенька. «Катеньками» называли сторублевые купюры со времени выпуска первых бумажных денег — за портрет Екатерины Великой на ассигнациях.
Денисов подошел к окну.
Неприметный в темноте вагон напротив наполнялся пассажирами — то в одном, то в другом его конце вспыхивали светлячки сигарет. Портьеры в классе задернуты не были, и курившие, должно быть, видели небольшой зал с учебными пособиями в простенках и четверых мужчин, собравшихся здесь в ранний час.
— Так или иначе, придется об этом говорить… — сказал Денисов.
Звонок раздался совсем некстати. Докладывал младший инспектор:
— Доставили железнодорожные билеты, они оставались в вагоне… Проводница передала.
— Как с моими справками?
— Проверил по адресному…
Денисов наконец положил трубку, повернулся к прибывшим:
— Что за игра? Обычная академическая?
Юрий Николаевич устроился удобнее на стуле, вытянул ноги.
— Бог мой! Я и сам не знаю, что за игра! — он прикрыл веки пальцами. Алексей! В этом вопросе вы наиболее сведущи, от вас все зло. Вам и карты в руки. Извините за неудачный каламбур.
Монтажник покраснел, не вставая, собрал с подоконника перчатки, сунул в карман.
— Сведущ, может, и больше. Не спорю! А играл меньше вас… — он вдруг заговорил, быстро выстреливая слова-предложения: — Чудак один. Обучил… Когда в самолете летели. Из Лабытнанги. Три карты каждому.
Картинки по десять очков, остальные по курсу. У кого больше очков, тот выиграл…
— «Сека», — кивнул Денисов.
— Когда меня перевели к ним в купе, я показал. До этого они в шахматы играли. Дрога загорелся: «По копеечке!» — он говорил о третьем пассажире как об отсутствующем. — Артур играть не хотел. Дрога и его уговорил…
Юрий Николаевич засмеялся:
— Мне поначалу везло. Потом проиграл две зарплаты. Бог мой! Пришла удивительная карта — двадцать девять очков! Впервые за игру!
— Кого же еще невзлюбила… — Денисов искал слово: — Фортуна?
— Артура вначале, — Юрий Николаевич щелчком сбил пепел с сигареты. Очень нервничал, на каждом кону терял. Я уже подумал, не придется ли одалживать ему на такси.
— А потом?
— Разыгрался.
— Еще бы! — вмешался монтажник. — В последней игре такая карта пришла… Сто рублей ставит, триста под партнера набавляет!
— Под вас? — спросил Денисов.
— Зачем?! У меня было шестнадцать очков. Я сразу от игры отказался.
— В целом вы выиграли, проиграли?
— При своих. Тот, из Лабытнанги, врезал мне в самолете — сейчас поумнел, — он снова раскинул перчатки на подоконнике. — Артур кольцо с себя снял. Все деньги выложил и эти…
— Чеки, — подсказал Юрий Николаевич.
— По-крупному играли… — Денисов посмотрел на него.
— Куда там!
— А кто сдал карты?
— На последнюю игру? Дрога…
Транзитный пассажир хотел что-то объяснить, но промолчал.
За окном раздалось четкое постукивание: вагон с компрессором и на этот раз находился под окном учебного класса. Ночевавший на путях сцеп готовился к отправлению, через секунду-другую в нем должен был разлиться яркий люминесцентный свет.
— Вы не договорили, — Денисов снова обратился к Юрию Николаевичу. — Как закончилась партия?
— Артур и Дрога торговались, — Юрий Николаевич устроился на стуле с комфортом. По-видимому, в нем было сильно развито чувство уюта. — Артуру всю ночь не везло, а здесь… Набавляют и набавляют ставки. И Дрога и он! Короче, я спасовал, оставил их вначале вдвоем.
— Дальше.
— Карта к товарищу, — он показал на Дрогу, — пришла уникальная ― тридцать очков. Он показал мне: «Присоединяетесь?» Что делать? Подумал и согласился! Аудацес фортуна юват! — Юрий Николаевич рассмеялся. — Судьба помогает смелым! Вот тогда Артур поставил чеки, обручальное кольцо снял. Мы тоже добавили… — последовала глубокая затяжка, долгое движение сигареты к чехлу и назад. — Вскрыли карты. У нас с Дрогой, как я сказал, тридцать, у Артура… — Юрий Николаевич затянулся. — Тридцать одно. Банк огромный. И уже к Москве подъезжаем. Пора собираться. Артур сбросил все в портфель. Остальное вы знаете.
— Та-ак… — Денисов помолчал. — При Артуре оказалась очень крупная сумма, — ему показалось, что он наконец назвал первую посылку. — Вы остались без денег?
— Дрога проиграл много больше!
Молчавший в течение всего разговора хозяйственник сформулировал вторую посылку:
— Но кто мог об этом знать?
Все время, пока Юрий Николаевич повествовал, Дрога внимательно рассматривал одно и то же пособие, висевшее перед ним, — повороты в строю и в одиночном движении без оружия.
— Только мы четверо!
— Оставьте! Вы говорите об игре, а я думаю о наследстве, которое он получил! Помимо Артура могли быть и другие наследники, — Юрий Николаевич махнул рукой. — Они могли прознать о поездке. Кто эти встречающие? Вот вопрос! Скажу о себе: я никуда с вокзала не отлучался. Только к стоянке такси.
— Домой звонили? — спросил Денисов.
Юрий Николаевич снова полез за платком:
— Нет. Обитаю у сына от первого брака… В свое время оставил жене квартиру, обстановку, сейчас фактически на бобах — ни прописки, ни площади.
Это было правдой. Младший инспектор проверил его по адресному бюро: прописанным по Москве он не значился.
— Юрий Николаевич направился к такси, — сказал Денисов. — А Алексей?
— В буфет. Меня и пригласили из буфета.
— А вы? — Денисов повернулся к Дроге. — Попали в медкомнату? — он показал на руку в перчатке. — Что с рукой?
В глазах Дроги мелькнуло удивление, но ответил он спокойно, будто даже обрадовавшись:
— Ушиб. Боль неимоверная.
— Как это произошло?
— В вагоне, — Дрога погладил ушибленную кисть. — Полка была плохо закреплена. Мне руку задело, Артура — по голове…
— Сильно?
— Таблетку брал от головной боли. Проводница дала.
Это тоже было правдой.
— Та-ак… — Денисов прошелся по кабинету.
Равномерный стук под окнами внезапно прекратился.
В вагонах за окном вспыхнул яркий свет. Первая электричка была готова в путь.
Ночь кончилась.
В класс снова позвонили:
— Обнаружен похожий портфель. Сдан в камеру хранения. Помощник дежурного побудет вместо тебя в классе. Давай срочно!
Было по-прежнему темно, когда Денисов выбежал из отдела.
Рядом с киоском Союзпечати курила молодая женщина. На ней было бежевое пальто, а перчатки и длинные сапоги-чулки — черные.
Денисов обратил на нее внимание: «Похоже на цветовую гамму сиамских кошек…» Ближе к закрытому еще киоску стояли чемоданы и дорожная сумка. За чемоданами сумку было едва видно.
«Забудет», — решил Денисов.
У камеры хранения попыхивал папироской Сабодаш.
— Нашлись твои морячки. На Рижском… Следователь сейчас их допрашивает. Они кое-что видели. Оказывается, Артур зашел за камеру хранения сам. С портфелем. Только потом появились еще двое. Сначала один, потом другой.
— Со стороны вокзала?
— С платформы. Сзади… — Сабодаш поджег потухшую папиросу. — Что у тебя нового?
Денисов рассказал.
— Следователь занят. Ты сам, если что… — он отбросил окурок. Пойдем? Шестое окно, пятая полка.
Пригнувшись, они прошли в «окно», размером не уступавшее двери. Свет внутри был приглушен, ожидавшие их кладовщики в телогрейках и ватных брюках пошли впереди. Камера хранения не отапливалась. По обе стороны прохода тянулись некрашеные деревянные стеллажи, висели связки пластмассовых жетонов.
Пятая полка оказалась в углу. Желтый импортный портфель был отгорожен мешками, не сразу бросался в глаза.
— Вы принимали? — спросил Денисов у кладовщика, который стоял ближе других.
— Не, Спирин.
— Сейчас придет, — сказал Сабодаш. — Выдает забытые вещи. Сержант должен еще пригласить понятых.
Кто-то зажег свет над проходом, спросил:
— Человек-то жив, товарищ капитан?
— Жив. Состояние тяжелое.
Послышались голоса.
Все тот же сержант-первогодок, оказывавшийся всю ночь на подхвате, ввел двух женщин. Одну Денисов тотчас узнал по бежево-черным кошачьим тонам. Сумки при ней не было, в каждой руке она держала по чемодану.
— Оставьте чемоданы у входа, — сказал Денисов.
Женщина поставила вещи.
— Вернитесь к киоску… За сумкой.
Возвратилась она счастливая, притихшая. Вместе с ней вошел пожилой кладовщик в очках с металлической оправой. Спирин.
— В какое время сдали портфель? — дежурный показал на стеллаж.
Кладовщик поправил очки, повертел приколотую квитанцию:
— После ночного скорого.
— Помните, кто сдавал?
— Столько народу… — похоже, он не хотел ввязываться в историю.
— Жаль.
— Не помню. Истинное слово.
Денисов поставил портфель на стол, ближе к светильнику:
— Осмотрим содержимое. Возражений нет?
— Открывай, — сказал Сабодаш. — Понятые пусть подойдут ближе.
Денисов осмотрел запор:
— Придется отложить: портфель заперт.
— Погоди, ключ дам, — кладовщик был согласен помочь, но только наименее хлопотливым образом: в кладовой было полно ключей от невостребованных портфелей, чемоданов.
Денисов отказался:
— Кто-то помимо владельца мог пытаться открыть замок. Испортим следы.
— Значит, пока не найдут хозяина, будете в неведении?
— Эксперт вскроет.
Под Дубниковский мост бесшумно скользнула очередная электричка. Прибыл утренний скорый — разгоняя тележки, бежали в конец платформы носильщики. Летом они так же резво боролись бы за место у первого вагона, чтобы успеть отвезти вещи к такси дважды.
Денисов свернул в зал. Здесь ревели уборочные агрегаты. Зажегся неоновый призыв «Пользуйтесь автоматическими камерами хранения», который на ночь выключали. Влажный мрамор, отмытый уборщицами, казался к утру темным и менее торжественным. Денисов поднялся к внутренней справочной, та же девица пригласила его войти.
— Я по поводу вчерашнего звонка…
— Не поймали?
— Припомните, какой голос был у звонившего? Резкий, хриплый?
— Не сказала бы.
— Густой?
— Нет, нет… — она вдруг покраснела. — Как у нового инспектора.
Денисов был разочарован. Новый инспектор, молодой, но уже с брюшком, садился на совещаниях позади всех и молчал, словно набирал в рот воды.
— Состав подали на посадку минут за двадцать… — подумав, вспомнил Дрога. — Когда я садился, Артур был в купе.
— О чем зашел разговор? — спросил Денисов. — Если можете, воспроизведите дословно.
— Ни о чем. «Много людей, толкотня…» По-моему, это Артур сказал. «На осень намечена реконструкция». «Как муравьи…» — тоже он сравнил. Тут вскоре появился Юрий Николаевич.
— Я поправил Артура: «Скорее не муравьи, а божьи коровки. Муравьи, надо отдать справедливость, быстрее…» — Юрий Николаевич достал сигарету. ― Артур тогда засмеялся: «Самка божьей коровки оставляет после себя полторы тысячи яиц…» Помните, Дрога? Я после этого осведомился: «Вы — зоолог?» «Нет, — он ответил, — энтомолог».
— Правильно, — транзитный кивнул. — Мы представились. «Все до Москвы? — спросил Артур. — Отличное купе подбирается». У вас, Юрий Николаевич, была начатая бутылка виски, мы с Артуром отказались. Я до этого выпил рюмку водки в ресторане, вы угостили женщину, она только пригубила.
— Ну и память! Бог мой! — Юрий Николаевич шутливо поежился. — Опасный человек…
— А как появился в купе Алексей? — спросил Денисов у Дроги.
— Он ехал в соседнем, сначала пришел насчет машины. Я в это время играл с Артуром в шахматы. «Все москвичи? — он спросил. — Магазин «Жигули» далеко от вокзала?» Юрий Николаевич не знал, я — тоже. Артур поинтересовался: «Машина нужна?» У Алексея даже голос вздрогнул: «У меня и деньги с аккредитива сняты…»
— Продолжайте.
— Закончили партию. Я думал, Артур забудет. Смотрю: достал блокнот, стал рисовать. Как доехать, где выйти. С той поры Алексей и прописался у нас, стал обхаживать Артура. За пивом бегал… Когда соседка попросилась в другое купе, к женщинам, Алексей, естественно, остался.
Денисов прошелся по кабинету:
— Вернемся чуть назад, Дрога. В день выезда вы разменяли сторублевую купюру. Задолго до поездки?
— Часа за три.
— В ресторане?
— Я сказал: выпил рюмку водки.
— Билет был уже куплен?
— Билетов не было еще накануне. С ними вообще тяжело.
— Все же вам удалось уехать.
— Носильщик достал место.
— Кто-то отказался от поездки?
— Не знаю, он мне сам предложил.
— Почему?
Денисов почувствовал, что классическое расследование, которое он ведет, не покидая помещение, подходит к концу.
— Что вам сказать? — Дрога пошевелил больной рукой.
— Артур не рассказал, где он купил билет?
— По-моему, в агентстве.
Денисов обернулся к Юрию Николаевичу:
— А как вам повезло?
— Бывший сослуживец по академии… На станции, в товарной конторе, у него сестра.
— А вы, я смотрю, нигде не пропадете, — неожиданно зло заметил монтажник. — С любым поладите. Везде у вас связи…
Старик вспылил:
— Вас это совсем не касается, молодой человек! Постарайтесь хотя бы внешне выглядеть воспитанным… Нелишне, уверяю, Алексей!
— А что я сказал? Неправду?
— Думайте, прежде чем делать замечания!..
Денисов подошел к окну. Недавние попутчики не спешили найти компромисс, продолжали неумную злую перепалку. Несколько минут, слушая их, Денисов смотрел в окно на спешивших к восьмому пути пассажиров.
— Юрий Николаевич! — он наконец принял решение, отошел от окна. — Ведь вы и Алексей отлично знаете друг друга. И Артура тоже. Я допускаю даже, что все вы трое живете в одном доме. В крайнем случае, на одной улице…
Ответом было молчание.
— Я проследил интермедии, которые вы сейчас продолжаете разыгрывать. Эти три маски — «монтажник», «энтомолог», «инженер». Талантливо, честное слово. Классическая школа шулерства! Чувствуется рука, Юрий Николаевич!
— Шулерства? — старик поперхнулся. Лицо его посерело. — Сейчас же… Слышите? Сейчас же возьмите слова назад. Вы пожалеете! Я проработал в Академии коммунального хозяйства не один год…
Денисов вернулся к столу:
— Было так. Вы трое подыскивали очередную жертву. Ничего стоящего не попадалось. В ресторане вы увидели у Дроги сторублевую купюру. С билетами было трудно, но у вас имелся лишний. Вы предложили его Дроге через носильщика, — Денисов вынул из конверта железнодорожные билеты: ― Смотрите, этот обнаружен в одежде Артура, два других передала проводница. Теперь разрешите ваш…
Дрога достал бумажник, Денисов взглянул на билет:
— Покупали в разное время, через разных лиц, Алексей вообще ехал отдельно, а номера идут подряд… Видите?
Все молчали.
За окном раздался равномерный стук: вагон за вагоном тяжело катил по восьмому пути рядом с окном учебного класса.
Денисов раскрыл блокнот:
— Я нашел ориентировку. «За мошенничество в аэропортах Внуково и Шереметьево разыскиваются… — Денисов позволил себе чуть перевести дух, всю ночь он словно играл тяжелую турнирную партию, — трое неизвестных». Маски шулеров: «метеоролог» — «шахматист», «непрактичен, рассеян»… Маски чуть-чуть подправлены. Судя по всему, «метеоролог» — это Артур. Второй — «рыбак», «молодой парень», «возвращается с промысла с Атлантики», «денег куры не клюют». Это, безусловно, Алексей. Наконец: «в коротком пальто», «пожилой, манерный», «преподаватель русского языка и литературы…»
— Мерзавцы! — сказал Дрога.
Юрий Николаевич не отреагировал: все его внимание было сосредоточено на Денисове.
— Сдаюсь, инспектор, — после недолгого молчания он вдруг шутливо поднял руки. — Банк ваш! Я недооценил вас как психолога. Действительно, мы знаем друг друга, отрицать смешно, — Юрий Николаевич достал сигарету. — После того, что произошло, вы не запрещаете мне курить здесь?
— Курите.
— Благодарю, — он щелкнул зажигалкой. — Вы абсолютно правы во всем… И все-таки не правы! Дело осложняется тем, что этой ночью мы играли честно, каждый за себя! Так сказать, ради искусства… А это, как известно, не преступление. Артур обыграл всех потому, что класс игры его выше. В «секе» он — гроссмейстер. А наш друг, — он кивнул на транзитного, — в лучшем случае только разрядник…
— Это точно, — откликнулся из угла Алексей.
— Заметьте: Дрога сам сдал карты в решающей партии! Своею рукой.
— Важно — кто готовил колоду, — Денисов захлопнул блокнот. — Где она, кстати? В пиджаке у Артура я обнаружил кусочек наждачной бумаги…
— Карты у кого-то из них, — сказал Дрога.
— Вы имеете в виду, что бока карт, возможно, обточены? — Юрий Николаевич отложил сигарету, помассировал пальцами набрякшие веки. ― Вопрос праздный. Колоды этой не существует.
— Исчезла?
— Бог мой! Говоря юридически, нам должны доказать нашу вину, а не мы свою невиновность.
— Следствию потребуется время.
— Таким образом…
— И все-таки! При последней раздаче вам выпало двадцать девять очков, Артуру тридцать одно и Дроге тридцать. Математическая вероятность такого один случай из пятидесяти тысяч.
Юрий Николаевич кивнул:
— Мне это известно… Заключение Сибирского отделения Академии наук по конкретному уголовному делу. Знаю. Тем не менее бутерброд всегда падает маслом вниз, — он отвел руку с сигаретой. — Доказательства, как известно, не имеют заранее установленной силы — так гласит статья семьдесят первая… А выпадение редкого сочетания необязательно должно произойти в конце эксперимента! Считайте, что в сорока девяти тысячах последующих случаев такого больше не будет!..
— Какие мерзавцы! — повторил Дрога.
Юрий Николаевич ткнул пальцем:
— «И его бить кнутом, потому что один обманывай, а другой догадывайся. А не мечися на дешевое…» При Иване Грозном еще постановлено…
— Нет уж, увольте! — Дрога усмехнулся. — Не я вас обманывал, а вы меня!
— Вы решили об Артуре: «…непрактичен, рассеян, получил наследство… Отчего же не поживиться»? Я вас насквозь видел!
— «Видели»! Добряк… За что же вы своего партнера так отделали?! — съязвил Дрога.
— То есть?
— Барыши не поделили?
— По-вашему, выходит, мы!.. — Юрий Николаевич вскочил. — Если на то пошло, и не такие суммы брали! На меня хотите направить, чтобы с себя снять… Н-е-е-т! — он замахал рукой с сигаретой. — Тут из-за денег человеческую жизнь не пожалели! Жадность обуяла…
— Смотря кого!
— Того, кто эти деньги проиграл!
Денисов не дал им продолжать:
— Садитесь. Вернемся снова назад, — он спрятал в карман блокнот. ― Когда вы, Дрога, вышли из вагона, Артур говорил про море…
— Ах, это: «Шторм надвигается…» — Дрога отвечал неуверенно.
— И все? Вы точно помните?
— Мы больше не разговаривали.
— Припомните — дело серьезное. Я не знаю, останется ли он в живых… Вы пытались догнать Артура? Говорите! Только честно…
— Честно? — Дрога встал рядом с таблицей, которую перед этим разглядывал. — Пытался! Не хочу кривить… Конечно, в мыслях у меня ничего такого не было! Но просто уйти я не мог.
— Вы видели, как Артур шел по платформе?
— Да.
— Как зашел за камеру хранения?
— Видел.
— И пошли за ним?
Задай Денисов эти вопросы раньше, вряд ли он узнал бы истину. Для этого понадобились большая часть ночи и утро.
— Нет, я повернул в медкомнату. В конце концов… — Дрога бросил быстрый взгляд в угол. — Я подумал: каждому своя судьба.
— Судьба? Значит, вы кого-то заметили?
Дрога, уже не скрываясь, смотрел на «монтажника»:
— Я догадывался, что это одна шайка, но уверен не был. Около камеры хранения Артур бросился бежать…
— Артур побежал?
— Да. В это время из толпы пассажиров вынырнул Алексей.
Он замолчал. Прошло несколько быстрых секунд. Денисову не пришлось задавать следующий вопрос.
— Мы ехали все вместе, правильно, — в квадратной рамке прямых волос «монтажника» произошло движение. — Я побежал к камере хранения. Дрога мог видеть…
— Объясните подробно.
— Я должен был делать вид, что ездил покупать машину. Но в действительности деньги были у Артура. Поэтому по крупной я не играл… Когда вышли из поездка, Артур побежал к камере хранения. Я ничего не понял… Побежал за ним, — он надел перчатки, потом снял, швырнул на подоконник. — Деньги Артура у меня, документы я спрятал… Но Артура я не трогал! Я вообще отказывался от этой поездки! Юрий Николаевич, отказывался? — он обернулся к старику. — Говорил, что завязал?
Юрий Николаевич качнулся на стуле:
— Вы с Артуром сто раз завязывали!
— А вы ловили момент! Приходили, когда я на мели… — он снова подхватил перчатки, сунул в куртку. — Пишите: Артур на спине лежал, когда я появился, а Юрий Николаевич лазал у него по карманам. При любом следователе подтвержу!
— Хочешь сказать, я Артура зашиб? — крикнул Юрий Николаевич фальцетом.
— Не знаю!
— Я?! Который Артуру и тебе как отец? Бог мой!..
— Точно пауки в банке! — заметил Дрога злорадно.
— Что он здесь говорил? — Юрий Николаевич сжал руками виски. — Зашел за угол здоровый молодой человек, — он обернулся к Денисову, — подбегаю через минуту — повержен ниц, рот открыт — страшно смотреть. И уже никого. Сбоку в заборе дыра…
— Дальше, — сказал Денисов.
— Я осмотрел портфель, карманы — все цело. Взять ничего не успели, тут Алеша прибежал.
— Ценности при вас?
— Все цело. Портфель Алексей сдал в камеру хранения.
— Значит, в справочную звонили…
— Я. А кто же? Бог мой! Из-за этого не уехал с вокзала!
Денисов не заметил, сколько минут они просидели молча: «Новый аспект…»
— Вас не должны были встречать? Это точно?
— Разве только воздушная милиция? — Юрий Николаевич устало потянулся к зажигалке. — Учитывая их телеграмму.
— Но Артур сказал…
— Чтобы отделаться от Дроги… Реникса, чепуха!
Ночь прошла.
Денисов мысленно подвел итоги. Прослежены обстоятельства, тщательно скрывавшиеся всеми четырьмя пассажирами ночного скорого. И все же он, Денисов, так ни на йоту и не приблизился к ответу на вопрос: что же произошло с Артуром? Все, что удалось за ночь, — разоблачить трех отпетых мошенников.
— Пройдите к дежурному, — Денисов показал Дроге на дверь. — Там можно написать заявление о привлечении их к уголовной ответственности.
— Спасибо, — Дрога простился, волоком подтащил чемодан к порогу. Ничего, если я пришлю за ним носильщика?
— Разрешите вопрос к уходящему? — Юрий Николаевич поспешно щелкнул зажигалкой. — Простите, Дрога. Вы заинтересованы в вызове в ОБХСС?
Транзитный взялся за дверь.
— ОБХСС соотнесет сумму сегодняшнего проигрыша с вашим жалованьем за десять лет беспорочной службы… Честное слово!
— Поберегите ваши советы для себя!
— Вам тогда не придется самому устраиваться на новом месте! Вам его подберут!
— Оставьте.
— «Сапиенти сат», — говорили римляне. «Умный поймет». Решайте!
Было совсем светло. В готовом к отправлению составе на восьмом пути осмотрщики постукивали длинными металлическими молоточками.
— Кто из вас последний разговаривал с Артуром? — спросил Денисов, когда Дрога вышел. — Я не имею в виду интермедии насчет бластом и водомерок…
— Я, — «монтажник» убрал волосы с лица. — Когда поезд подходил к перрону. Я спросил тихо: «Кому из нас прикрывать тебя сзади, Артур? Ведь ты пойдешь первым…»
— А он?
— Артур? — «монтажник» посмотрел на Юрия Николаевича, как бы предоставляя ему, а не Денисову, инспектору уголовного розыска, первому докопаться до смысла сказанного в ответ Артуром. — Махнул мне рукой: «Пока только зыбь!»
«Артура явно преследовала навязчивая аллегория, — подумал Денисов. Фраза, сказанная Алексею, была логически связана с другой, которую через минуту он повторил на перроне подошедшему Дроге: «Шторм надвигается!»
— «Зыбь»? — переспросил Юрий Николаевич. — Не спутал?
Казалось, он тоже был озадачен.
— Именно «зыбь».
Денисов понял: «Тупик. С этого места мне не сдвинуться. Точка. Ни Алексей, ни Юрий Николаевич ничего больше о судьбе Артура не знают!»
Фрамуги в дежурке были открыты — утром здесь становилось проветрено и чисто. Помощник Сабодаша сидел за телетайпом. Увидев Денисова, он поднял голову:
— Звонили из Шереметьева: за шулерами выехала опергруппа. Сам начальник уголовного розыска…
— А что Дрога?
— Отказался писать заявление. Сказал, что прощает…
Денисов покачал головой:
— Где он работает? Я не узнал.
Телетайп неожиданно застучал, помощник крикнул, стараясь заглушить шум:
— Что-то связанное с отарами овец, у меня записано! В горах.
— Дежурный далеко?
— Скоро будет! — громче крикнул помощник. — Что-нибудь передать?
— Надо подробнее расспросить медиков о травме у пострадавшего…
— Что-то новое?
— Пожалуй.
Денисов вышел в коридор. В помещении для дежурного наряда в кресле дремала Тоня. Денисов не стал ее будить, налил себе в кружку чаю, подвинул стул. Проводница так и не проснулась.
Было хорошо пить холодный чай, замереть, ощущая свое разом отяжелевшее, жаждущее неподвижности тело.
«На Артура никто не нападал…» — теперь, после утомительной многочасовой беседы с очевидцами, это было совершенно ясно.
Денисов вспомнил пассажира в шляпе, в легком плаще не по сезону, каким он увидел Артура по прибытии ночного скорого, между камерой хранения и стоянкой такси. Из последних сил Артур, должно быть, забежал за стоящее на отшибе здание и рухнул, раздирая одежду о какой-то торчащий из стены острый предмет.
В коридоре раздались шаги, дежурный искал его:
— Ты здесь? Я сейчас говорил с институтом Склифосовского… — увидев спящую, Сабодаш перешел на громкий шепот: — Артур получил травму еще в поезде, за несколько часов до прибытия в Москву!..
Денисов отставил кружку.
— Лопнул в голове какой-то мелкий сосуд, у меня он записан. И вот кровь все время скапливалась во внутренней полости, пока не парализовало сознание. Врач объяснил…
— Наверное, оборвавшейся полкой в купе!.. — подумал Денисов вслух.
Характер травмы объяснил и головную боль Артура, и попытку бриться обратной стороной электробритвы — по мере того, как сумеречное состояние сгущалось, захватывая новые участки мозга. И навязчивое представление о надвигающемся шторме.
Денисов налил еще чаю. Он пил холодный чай и думал: «Просто и замысловато соединены нити событий — конец одной легко принять за начало новой».
Денисов застал капитана Кристинина в его кабинете на Петровке, на четвертом этаже. Как всегда, здесь было по-казенному чисто и пусто. О вкусах хозяина кабинета свидетельствовали только несколько растений в горшочках на окне да глупый тигр с цветной репродукции, скаливший за стеклом свою брезгливую, невыспавшуюся морду.
Капитан милиции Кристинин сидел за столом и читал бумаги. Увидев Денисова, он прищурил вместо приветствия один глаз и снова углубился в документы. Денисов осторожно вздохнул, сбросил куртку, сел в кресло у окна.
Время от времени в комнату без стука входили незнакомые Денисову люди, здоровались, брали со стола отпечатанные на ксероксе бумаги, читали и расписывались. Потом так же молча уходили. Денисов и Кристинин ни на минуту не оставались одни, кроме того, Кристинину часто звонили, и он коротко, но обстоятельно отвечал по телефону.
Вошел лейтенант Губенко. Он ничуть не изменился за это время и выглядел таким же невеселым и костлявым, как и летом.
— Денисов? — удивился он. — Каким ветром? Ты где сейчас?
Он ревниво следил за продвижением по службе своих знакомых и, встречаясь с ними после долгого перерыва, заметно волновался.
— Все там же. На Астраханском вокзале.
— Перешел в уголовный розыск?
— Нет, стою на посту.
— Но ведь ты на юрфак поступил? — Губенко успокоился, и с этой минуты его отношение к Денисову можно было снова назвать теплым, даже дружеским.
— Почему ж на посту?
Денисов промолчал.
— Ты своего кадровика знаешь? Между прочим, хотел его спросить о тебе. Мы двенадцатого вместе гражданский процесс сдавали. Хотел и забыл — понедельник, летучка, да мне еще нужно было взносы собирать!
— Четверг, — уточнил Денисов и неожиданно покраснел. — Двенадцатого в том месяце был четверг.
— Правильно, в понедельник я криминалистику сдавал, — Губенко удивленно покосился в его сторону.
— Все! — сказал Кристинин, подымаясь. — Можно отдавать печатать! — он вышел из-за стола и остановился напротив Денисова: — Ну что нового? Дал Блохин какое-нибудь кошмарное, запутанное преступление?
Блохин был старшим инспектором уголовного розыска, ответственным за предупреждение и раскрытие краж вещей у пассажиров, с которым Денисов, несший службу в залах вокзала, постоянно контактировал.
— Дал! — это и было тем делом, которое привело Денисова в МУР. ― Сначала не хотел, говорил, не положено. А потом дал. Ознакомил со всеми материалами… Кража чемодана у восьмой билетной кассы. Июльская…
Губенко даже присвистнул:
— А подозреваемый есть?
— Никого, и ни одного свидетеля.
— В чем же суть?
— Потерпевшая стояла в очереди за билетами, чемодан — сбоку… В деле один допрос, три постановления.
— Ну а за что зацепиться? Есть что-нибудь?
— Чемодан был красного цвета.
— Да?! — Губенко засмеялся. — Тогда считай, что кража раскрыта! Сколько их на свете — красных чемоданов?!
Прирожденная тактичность не разрешала Денисову прямо попросить о помощи, он сидел в кресле, внимательно оглядывая стены кабинета.
— Как собираешься поступить? — спросил Губенко.
Денисов пожал плечами. Губенко продолжал:
— Я бы отказался! Лучше уж просто быть постовым!
Кристинин отодвинул лежавшую перед ним бумагу.
— Дело действительно не из легких… Кражу мог совершить любой вокзальный вор, даже карманник. Между прочим, мы взяли одного такого. Пятнадцатого сентября — как раз в Верин день рождения. В ГУМе.
— Это было в субботу, — подсчитал Денисов и неожиданно покраснел.
— Не трудно? Вот так, за прошлый год? — Денисов заметил в его глазах давешнюю непроходящую смешинку.
— Пустяки, сложно только переходить через десятилетия. А вообще ничего особенного.
— Денисов в своем репертуаре! — рассмеялся Губенко. — Ну что?! Пора, пожалуй, бежать. Сыщика ноги кормят. Ты заходи, может, что-нибудь придумаем?!
— На всякий случай я дам тебе адрес Дмитрия Ивановича, — сказал Кристинин, когда они остались одни. — В психологии карманного вора он разбирается феноменально. Как никто в Москве.
— Спасибо. Может быть, все-таки зря я попросил это дело? Рано мне? И вообще… А тут еще сессия!
— Ничуть! С нераскрытым делом всегда так…
Один из телефонов на столе зазвонил отрывисто, тревожно.
— Сдавай экзамены. Заходи!
До конца зимней сессии Денисов не успел заняться нераскрытым делом — не хватало времени. Положенное число часов складывалось в сутки, а там уже — не успеешь заметить — проходили недели.
С восьми до шестнадцати он нес службу в залах вокзала или на платформах — смотрел за порядком, не разрешал распивать водку в буфетах, объяснял, как проехать в ГУМ, ЦУМ, на Красную площадь, приводил к родителям заблудившихся детей, выслушивал, советовал, рапортовал. Сдав смену, тут же наскоро перекусив, ехал в читалку, переписывал конспекты, зубрил модальные глаголы, мчался на семинарские занятия, а всю обратную дорогу домой в электричке читал учебник. И только в самом конце пути, топая пешком от Булатникова к поселку, мысленно возвращался к нераскрытому преступлению.
Он начинал идти медленнее и тщательно контролировать мысли, которые никак не хотели замкнуться в ограниченном Денисовым круге скучных фактов. Только увидев издалека два освещенных окна, Денисов давал себе команду «отбой» и с облегчением ускорял шаг.
Несколько раз, стоя на посту, он видел на вокзале старшего инспектора Блохина. Неразговорчивый, в холодном осеннем пальто и круглой шляпе, с газетой в руках, Блохин внезапно появлялся в проходе между скамьями, развертывал газету и поверх ее осматривал зал. Постояв минут пятнадцать, он исчезал так же внезапно, как и появлялся.
С Денисовым Блохин не разговаривал и никогда не напоминал о нераскрытом преступлении, словно ожидал того дня, когда Денисов сам пойдет к нему и беспомощно разведет руками. В том, что такой день наступит, Блохин с самого начала не сомневался. И, догадываясь об этом, Денисов нервничал и злился.
Несколько раз, улучив свободное время, Денисов подходил к кассе, рядом с которой была совершена кража, становился в очередь, внимательно приглядывался к окружающему. Поверх голов ему был виден все тот же доживающий последние дни перед реконструкцией огромный, непроветриваемый зал для транзитных пассажиров, глухие стенки выстроенных буквой «П» автоматических камер хранения, остроконечные галстуки-регата на витрине киоска Военторга и люди, сидящие, как на стадионе, ровными рядами.
Сбоку от кассы, у колонны, обязательно стояли оставленные кем-то чемоданы, и каждый, кто, получив билет, пробирался спиною вперед из очереди, толкал их то в одну, то в другую сторону. Когда до окошечка оставалось человек пять, Денисов оставлял очередь и шел к тяжелым стеклянным дверям, от которых тянуло морозным воздухом улицы.
От непривычных забот Денисов заметно побледнел и осунулся. Впрочем, свою первую в жизни сессию он сдал на «отлично».
Дмитрий Иванович, рекомендованный Кристининым как специалист по психологии вокзальных карманных воров, жил в Химках-Ховрине, недалеко от метро.
Дверь Денисову открыл худенький мальчик, с белой, почти седой челкой и розовыми, как у поросенка, ушами. Не поздоровавшись, он тут же молча шмыгнул в кухню. Через минуту оттуда появился полный угрюмый человек в пальто, шапке-ушанке и тапочках. В руке он держал бидон из полиэтилена с красной крышечкой.
Денисов поспешил представиться.
— А-а! — беззвучно рассмеялся Дмитрий Иванович. — Кристинина я давно знаю, когда он еще следователем работал.
Коротко кольнув Денисова маленькими светлыми глазками, он стал переобуваться.
— Здесь ни слова — по дороге поговорим. Я за молоком собрался. А-ну, пострел! — это уже относилось к мальчику. Дверь в кухню захлопнулась.
— Пошли!
Морозный день резанул по глазам неожиданно ярким светом.
— Ух ты! — зажмурился Дмитрий Иванович. — Как сверкает! Я ведь сегодня на улицу еще не выходил! Вот так отпуск догуливаю!
Денисов в нескольких словах рассказал о своем деле. Они шли гуськом по тропинке между домами — впереди Дмитрий Иванович, за ним — Денисов. Дмитрию Ивановичу заметно льстил выбор Кристинина, он поминутно останавливался, подробно расспрашивая Денисова.
— У нее, у потерпевшей, кроме чемодана, наверное, еще сумочка была? Так?
— Была. Там двести рублей лежало.
— А как она ее держала, не расспрашивали? Какой стороной?
— Запор был снаружи.
Дмитрий Иванович чертыхнулся.
— Так… Теперь скажи мне, когда он чемодан взял, то как пошел от очереди — по ходу или назад вернулся? — разговаривая, Дмитрий Иванович как-то странно жестикулировал двумя длинными, торчащими, как клешня, пальцами — указательным и средним, — Денисов, смутно догадывавшийся о чем-то, никак не мог заставить себя не смотреть в их сторону. — Не знаешь?
— Пассажиры говорили: назад никто не возвращался.
— Значит, по ходу. Ну а когда из очереди она выходила с билетами, никто в это время к кассе не лез? Что-нибудь спросить или там деньги разменять?! Ну, понимаешь?!
— Этого не было.
Незаметно для себя Денисов и Дмитрий Иванович оказались в пустоватом помещении нового магазина. Не переставая разговаривать, Дмитрий Иванович встал к кассе, потом подал продавщице бидон. С молоком повернули к дому.
Заключение было категорическим.
— Чемодан брал не карманник. Тот бы в первую очередь сумочкой поинтересовался. Тем более что она в твою сторону распахивается, когда замок бьешь. Понял?! И был он одиночка! Может, даже не воровать приходил, а польстился! — по лицу Дмитрия Ивановича бродила непонятная ухмылочка. — Он двести бумаг, что в сумочке лежали, прямо из рук выпустил. Теплыми! А чемодан с тряпками взял! Скорее это фраер!
— Вы уверены? — спросил Денисов: злорадство и два бесстыдно выставленных негнущихся пальца старого карманника вызвали в нем вдруг острую неприязнь.
— Новичок, точно, — лицо консультанта вдруг как-то сразу сникло и приобрело совершенно иное, суховатое выражение. — По глупости многое еще бывает. По себе знаю, да и Кристинин тебе, наверное, говорил, — он меня три раза сажал, пока я сам к нему не пришел. Сейчас уже семь лет на свободе.
Говорил в основном Кристинин. Он приехал на вокзал под вечер вместе с Губенко и был какой-то особенно возбужденный и отчаянно насмешливый.
— …Ездил в поликлинику на прогревание. Интересно. Две сестрички. О чем-то говорят, говорят… Подходит моя очередь, ложусь, одна из них направляет аппарат мне на поясницу. «На спину, — говорю, — девушка, выше!» Охотно переставляет выше. «Как фамилия?» — «Кристинин». И снова шу-шу-шу… Минут через пять освобождается соседнее ложе. Слышу, приглашают: «Кристинин!» — «Я здесь!» Успокаиваются. «А Кристинин кто?» — через минуту…
— Я бы их научил работать, — мстительно сказал Губенко. — Уж я не перенес бы воспаление легких на ногах…
— Все! Все! Не к тому речь! — Кристинин взял Денисова за руку. — Как с твоим кошмарным преступлением?
— Кое-что есть. В день кражи, девятого июля, из этого зала преступник мог выйти только через багажный двор. У входа в зал рядом с киоском как раз стоял командир отделения, и постовой ему крикнул про кражу. Понимаете?
— Понимаю.
— …Но и через двор он не выходил. Туда побежала потерпевшая, а за нею милиционер, тот, что крикнул командиру. Они бы вора обязательно увидели. Далеко он с красным чемоданом уйти не мог.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Губенко.
— У меня такое мнение: из зала вор с чемоданом не выходил.
— Значит, он все еще здесь?! — Губенко издал короткий смешок.
— Нет. Вор прошел к автоматическим камерам хранения: у него не было другого выхода. Его искали на улице, а он был здесь, — Денисов кивнул на прямоугольник стальных ящиков в средине зала, — а потом, когда все улеглось, ушел…
— Разве никто здесь не дежурит?
— Дежурный мог быть в глубине помещения. Здесь решали секунды.
Все помолчали.
— Не так давно прочитал я книгу Штрома, — сказал Кристинин, натягивая перчатки, — исследователь устанавливает факты двухсотлетней давности. Он использовал документы, о которых не всякий следователь вспомнит. Знаете, чем, например, он доказывает присутствие Радищева в Москве на казни Пугачева? Требованиями Радищева на выдачу подвод и лошадей. Оказывается, все это можно найти, было бы желание… Описания личных библиотек, семейная переписка… Нужно искать документы, старик! Не знаю, правда, есть ли архивы у этих ящиков. Ну что-то должно же быть?! Начни с работников камеры хранения, там сидят очень симпатичные люди. А главное, необычайно расположенные к сотрудникам транспортной милиции.
Особой расположенности к себе со стороны работников камеры хранения Денисов не почувствовал, тем не менее ему вежливо ответили на все его вопросы. Потом, запахнув на себе широкое пальто, заведующая камерой хранения повела Денисова на склад, где лежали невостребованные вещи. У заведующей были пышные волосы, делавшие ее веснушчатое, без бровей лицо почти квадратным. С Денисовым она разговаривала, не размыкая рта.
— Можете проверять.
На длинных деревянных стеллажах лежали вещи, сбоку, прямо на полу, — документация. Денисову и в голову не приходило, что на вокзале скапливается такое количество утерянных вещей. Кроме сумочек, часов, фотоаппаратов, здесь были предметы, которые, казалось бы, вовсе трудно потерять, — велосипеды, аккордеоны и даже стол новый, полированный, с густой сеткой черных прожилок.
— Неужели это все забытые?
— Других здесь не бывает, — заведующая видела в Денисове дотошного несимпатичного ревизора.
В окончательном виде версия Денисова выглядела весьма логично: обложенный со всех сторон, преступник забежал в автоматическую камеру хранения и, положив чемодан в одну из свободных ячеек, скрылся. Через несколько дней, когда все успокоилось, он спокойно унес чемодан домой.
В этом случае его должны были видеть.
В камере хранения всегда стоят несколько пассажиров, которые забыли номер своей ячейки, рассуждал Денисов, или набранный шифр. Они пишут заявления и ждут, пока дежурные откроют им ячейки ключом. Эти люди могли обратить внимание на вбежавшего человека с красным чемоданом, может, даже запомнить его. Оставалось только установить, кто обращался в этот летний день к дежурным по автокамере.
Такова была первая версия.
Теперь, глядя на все это оставленное владельцами богатство, Денисов подумал, что преступник мог тоже забыть избранный в спешке шифр, а потом не рискнуть прийти с заявлением. Тогда вещи потерпевшей должны быть здесь же, на стеллажах.
Обрисовав приметы чемодана, Денисов шагнул к полкам.
Заведующая предупредила:
— Майор Блохин уже искал, между прочим. Он оставил нам приметы. Вот, под стеклом…
Денисов смутился.
— Тогда я посмотрю заявления о затребовании вещей за девятое июля прошлого года.
Заявлений было восемнадцать, все они начинались с отпечатанной жирным шрифтом фразы: «Прошу выдать вещи». В конце шла стандартная типографская приписка: «Вещи получил сполна». Денисов аккуратно переписал фамилии заявителей, подумал, на всякий случай записал номера и серии паспортов. Потом вышел на платформу.
В привычной вокзальной суете Денисов чувствовал себя свободнее, и она уже не казалась ему беспорядочной и бессмысленной, как в первые месяцы работы. На восьмой путь осаживали фирменный скорый, с другого конца станции к нему уже тащился электрокар с длинным хвостом почтовых контейнеров. За ним должны были подать другой — поменьше — для вагона-ресторана.
К отправлявшейся электричке быстро, по морозцу, спешили женщины с обувной фабрики. Бойко перекликались мороженщицы.
Майор Блохин сидел у себя и что-то писал мелким неровным почерком, часто царапая бумагу. Увидев Денисова, он поднял авторучку.
— Ну, как дела? Рассказывай…
— Надо написать запросы пассажирам, которые обращались к дежурным по камере хранения. Может, кто-нибудь видел его…
— Не уловил, — майор Блохин протер пальцами стекла очков и пристально посмотрел Денисову в глаза.
Денисов стал излагать свою версию как можно короче и объективнее, чтобы старший инспектор не подумал, что Денисов сам замечает все ее слабые стороны. Блохин понял все сразу, но перебивать не стал, хотя оставленный листок с маленькими угловатыми буковками ежеминутно напоминал о себе. Бумагу требовалось к утру направить по инстанциям. Терпение Блохина иссякло.
— Дальше не надо — я понял. Теперь ты убедился, Денисов, что раскрыть преступление во много раз труднее, чем его не допустить? Согласен? Если каждый милиционер будет всегда об этом помнить, знаешь, как будет?! А запросы… — Блохин усмехнулся. — Клал ли преступник вещи в автокамеру?! Заходил ли он туда? Это же только догадки! А если клал?! Ты думаешь, кто-нибудь через полгода вспомнит, кого он видел в этой толчее?
— Но попытаться можем?!
— С такими запросами я к начальству не пойду. От своего имени берись, пожалуйста. А теперь извини, — он снова придвинул к себе исписанный листок, — мне спецсообщение надо писать. Да еще отпечатать!
После ужина Денисов промыл в теплой воде авторучку, аккуратно расшил общую тетрадь, припасенную для конспектов, и взялся за запросы. Писал он долго, пока не приехала из техникума жена, и потом, когда она легла спать, поставив будильник на полшестого, Денисов написал всем восемнадцати пассажирам, которые девятого июля прошлого года обращались к дежурным по автоматической камере хранения.
С первыми запросами вначале получалось не очень складно, однако от письма к письму стиль изложения улучшался сам собой, и два последних он сочинил так здорово, что первые три пришлось переписать заново. Подписывал свои запросы Денисов одной фамилией, без должности и звания, и просил ответить на отдел милиции. Рано утром, опуская письма в почтовый ящик на вокзале, он чувствовал себя легко и празднично, будто с этой минуты всем мучившим его заботам мгновенно наступил конец.
Первый ответ пришел уже через неделю.
Денисов сам удивился — тон письма его не задел, тем более жаждал он получить ответы на остальные запросы.
Несколько дней письма не приходили, и Денисову все труднее было находить повод для посещения канцелярии. Потом пришло еще письмо, а вслед за ним сразу три. В течение недели Денисов получил девять писем, на остальные запросы ответа так и не дождался и решил написать еще раз.
В одном из писем студент-рижанин прислал адрес своей подруги со станции Верхний Баскунчак, которая вместе с ним приходила получать вещи и могла чем-то помочь. Этой подруге Денисов послал запрос в тот же вечер.
Все корреспонденты никого из находившихся с ними в камере хранения людей не запомнили, а пожилая женщина, ездившая к внучке в Старый Оскол, сочувствуя Денисову, попросила узнать, можно ли в Москве купить готовальню У15-Л из латуни.
Эти дни, пока он ждал писем и пока они приходили написанные незнакомыми почерками, со штемпелями далеких городов, были для Денисова особенно радостными, и он терялся, пытаясь объяснить жене причину этой радости.
— Дело в том, — по-женски ставила все на свои полочки Лина, — что сейчас ты участвуешь в противоборстве с преступником. Между вами идет борьба, поединок…
— Какой же сейчас поединок? Он пьянствует, гуляет. Борюсь я один…
— Преступник сделал ход, теперь очередь твоя. Как в шахматах.
Еще до того как пришел ответ на последний запрос, Денисов, поразмыслив, решил написать всем пассажирам, которые получали вещи через дежурных в течение пяти дней — с девятого по тринадцатое число. По инструкции вещи могли находиться именно этот срок, и преступник мог обратиться за ними и на другой день, и на третий, и на пятый.
Письма приходили теперь регулярно, и в отделе острили, что сержанту Денисову было бы неплохо обзавестись личным секретарем. А он ломал голову, как еще больше расширить круг людей, находившихся в день совершения преступления на вокзале.
Командир отделения навел его на счастливую мысль. В комнате матери и ребенка имелась книга с адресами останавливавшихся пассажиров, медицинская комната вела свою регистрацию. Аккуратно записывала всех, обращавшихся к ее помощи, касса возврата билетов!
Должен же был кто-нибудь видеть преступника!
За смену Денисов прочитал письмо несколько раз и каждый раз, перечитывая или только вспоминая о нем, начинал улыбаться.
«Самодовольный дурак, кретин! — спохватывался он через минуту. — Чему ты радуешься? Задержал преступника?! Или раскрыл преступление?! Ты думаешь, дежурные хранят все испорченные бланки с девятьсот второго года, со дня постройки вокзала?!»
Денисов знал обоих работников камеры хранения, о которых писал учитель. Он мысленно представлял себе, как маленький дотошный Хорев, с вечно недокуренной дешевой сигаретой требует переписать заявление, а ленивый горластый Горелов, с крошечными белыми пятнышками на руках, которые он называет болезнью Витилиго, отмахивается от напарника: «Некогда бюрократизм разводить: люди на поезд спешат!»
Оба работника камеры хранения, в свою очередь, знали Денисова и его положение постового, поэтому он решил, что разговаривать с ними должен другой сотрудник. Несколько раз Денисов звонил Кристинину, но не заставал на месте. Не было Кристинина и в конце рабочего дня, поздно вечером, когда Денисов наконец сдал смену.
В электричке по дороге домой он снова прочитал письмо, теперь оно только встревожило его, не вызвав никакого удовлетворения.
«Почему я решил, что речь идет именно о моем чемодане? И как найти человека по шраму на шее?!»
Приехав на станцию, Денисов не удержался, зашел в проходную кирпичного завода, чтобы еще раз позвонить Кристинину. Было уже начало первого часа.
— Сейчас телефон освободится, и звони сколько надо, — махнул рукой вахтер, старый милицейский отставник, провожая Денисова в караулку. За столом, склонившись к аппарату, сидела женщина в черном халате. Свободной рукой она скручивала и тут же выпрямляла телефонный шнур.
— …Так вы всю свою жизнь проспите, — разговор шел, видимо, давно, и все точки над «и» были уже поставлены, — в пятницу тоже никуда не ходили?! Не может быть!
— Ты, девушка, бери быка за рога, — посоветовал отставник, — а то человеку по делу звонить надо!
— …Товарищи ваши были в клубе… Рыженький был, который тогда в гармошку играл… Он почему-то холода не боится! — Денисов решил, что она разговаривает с солдатом, заступившим дежурить на коммутатор. — В крайнем случае, могу вам валенки принесть!
— Вот уже сорок минут разговаривает! Мне что?! По мне, хоть всю ночь звони, но когда человеку по делу нужно! — Денисов дернул вахтера за шинель, и тот умолк.
Ровно гудел за стеной кирпичный завод, чуть жужжали под потолком лампы дневного света. Молоденькая работница в сапогах на босу ногу, в испачканном глиной халате безнадежно и неумело расставляла свои нехитрые сети. Денисов не заметил, как задремал.
— Звони, — разбудил его вахтер.
Позади громко хлопнула входная дверь.
— Как у нее? Договорились?
— Второе уж дежурство звонит, да все глухо. Без пользы делу!
Денисов без особой надежды набрал номер и на секунду затаил дыхание. Внезапно очень близко раздался знакомый голос.
— Слушает Кристинин.
— Алло! — еще не веря, закричал в трубку Денисов. — У меня интересные новости! Это Кристинин?
— Да, если будет на то воля аллаха, — Кристинин любил цитировать моллу Насреддина.
Перебивая себя, Денисов рассказал о письме, о дежурных. Закончил тем, что зачитал письмо учителя физики из Жданова целиком.
— Хорошо, — подумав, сказал Кристинин, — на Хорева мы напустим Губенко. Они найдут общий язык. А сейчас давай домой и ни о чем не думай!
— Спокойной ночи!
Через лес к поселку Денисов шел не торопясь, заложив руки в карманы, как на прогулке, отдавшись полностью вдруг возникшему в нем чувству уверенности.
Денисов увидел Губенко на крыльце. Лейтенант стоял, как всегда независимый, себе на уме. В руке он держал новый, словно сейчас из магазина, импортный портфель-саквояж.
— Здравствуй, Денисов! — Губенко подал горстку длинных холодных пальцев. — Где здесь у вас можно переговорить? Теснота такая! Как вы тут работаете?! — он не умел быть приятным.
— Реконструкция вокзала. Хочешь, пойдем к носильщикам? Здесь рядом!
Они вошли в небольшую комнату с длинными скамьями вдоль стен, Губенко достал из портфеля свежую газету, постелил на скамью.
— Так вот, — сказал Губенко, усаживаясь, — я уже разговаривал с дежурным Хоревым. Кстати, в нем ничего от зануды. Спокойный человек, может, чересчур педантичен. Собирается на пенсию.
— Что он сказал?
— Он вспомнил все обстоятельства того дня. Как я понял, механик ваш… Горелов? Безответственная личность.
— Хорев помнит преступника?
— Он в тот же день написал на Горелова служебную записку. В ней есть фамилия и имя того парня. Отчества, правда, нет.
— Не Смирнов?! — спросил Денисов, леденея при мысли о тысячах людей, среди которых придется искать подозреваемого. — Если Смирнов да еще Николай — это почти ничего…
— Николай! Но не Смирнов, а Суждин, — разговаривая, Губенко вынул из кармана капроновую щеточку и не спеша протер замок и без того чистого саквояжа.
— Сколько же в Москве Суждиных Николаев?
— По адресному бюро всего двое, один уже отпал, возраст не подходит. Второй живет по вашей дороге, сейчас к нему поедем. Я разговаривал с подполковником и просил дать тебя мне в помощь. Не возражаешь? Правда, я не сказал, что еду по вашему делу. Так что переодевайся.
— Ты… — не находя слов, Денисов схватил его за руку. — Ты просто молодец!
— Ерунда, — Губенко чуть покраснел. — Сколько тебе нужно времени, чтобы переодеться?
— В общежитие побегу… Здесь рядом.
Заснеженный поселок, куда они приехали, в Москве обычно вспоминали с наступлением грибного сезона. Губенко так и подмывало расспросить о грибах инспектора местного отделения, но молодцеватый, подтянутый младший лейтенант, по всей вероятности вернувшийся недавно из армии, разговаривал с ними сдержанно, чуть-чуть свысока.
— Суждин?! — удивился он. — Знаю такого. Ничего за ним раньше не замечалось.
— Не помните, у него шрамика нет на шее? — не выдержал Денисов.
— Можно узнать: он здесь рядом живет, — младший лейтенант поправил галстук и провел рукой по значкам на кителе. — Мне все равно там паспортный режим проверять!
Перед тем как зайти к Суждиным, инспектор «для конспирации» решил проверить домовые книги по всей улице: втроем это делалось быстрее. Отказаться Денисову и Губенко было неудобно. Поэтому к Суждиным они попали только часа через полтора.
Дверь открыл мальчуган лет двенадцати, и тут же в дверях показалась его бабка — высокая, с поджатыми губами и острым взглядом старуха. Ей было не меньше семидесяти.
— Кто, значит, еще здесь живет? — бодро спросил инспектор, беря домовую книгу.
— Внук, Николай, он в райцентре работает, на предприятии…
— Слесарем, — вклинился в разговор мальчуган, — а раньше в Москве работал…
— Что-то я его не помню! — в тон младшему лейтенанту сказал Губенко. — Какой он собой? У вас фотокарточки нет?
— Витя, — приказала старая женщина, — где у нас Колины фотографии? В комоде?
Внук вытащил на стол черный конверт с фотографиями, вытряхнул их на стол.
— А-а! — сказал наобум инспектор. — Знаю. У него шрамик вот здесь, — он провел рукой по шее.
— Это от ожога, — кивнула старуха.
— Так, так… А участковый часто к вам заходит? — под взглядом зоркой старухи приглядываться к фотографиям было неудобно, да и не имело особого смысла.
Внезапно Денисов почувствовал, что Губенко тихо постукивает его носком ботинка по ноге. Денисов осмотрелся, но ничего не увидел. Губенко продолжал свое тихое постукивание, пока Денисов не обратил внимания на маленькую фотографию, белевшую на полу, около стола. Улучив минуту, Денисов незаметно поднял ее и положил в карман.
Они распрощались с хозяевами и, никуда больше не заходя, молча прошли до конца улицы. За углом остановились.
— Он, — сказал Губенко, — все подходит: шрамик, слесарь, в Москве работал…
— Когда брать будете? — спросил инспектор, смягчаясь.
— Сначала предъявим фотокарточку.
Инспектор долго молчал, когда подошли к автобусной станции, сказал на прощанье:
— Давайте в конце лета к нам за грибами! Здесь их хоть косой коси.
— Предварительно созвонимся, — пообещал Губенко, вытащил из портфеля потрепанную записную книжку и записал младшего лейтенанта на «г» — «грибы».
После этого они распрощались и еще долго ждали автобуса на Москву. Под тонким навесом автостанции Денисов рассмотрел фотографию: с квадратика глянцевой бумаги уверенно смотрел его противник — прилизанный молодой человек, с удлиненным разрезом глаз и пробивающимися редкими усиками.
Старший инспектор Блохин выслушал Денисова не перебивая, отложив в сторону все другие дела. Потом вызвал эксперта.
— Десяток репродукций с этой фотокарточки. Срочно.
— У меня, товарищ майор, новая пленка, только что заряжена…
— Ничего, отрежешь! — Блохин протер очки. — Ты, Денисов, иди на пост. Когда я вызову, придешь с дежурным и механиком. Учителю мы направим фото на опознание телеграфом.
Денисов хотел что-то спросить, но Блохин загремел ключами, готовясь уходить.
В двадцать часов динамики разнесли по платформам и залам:
«Сержант Денисов, срочно зайдите в отдел милиции! Повторяю…»
Еще через несколько минут Денисов, механик Горелов и дежурный Хорев были уже в кабинете Блохина.
— Разрешите?
Кроме Блохина, в комнате находился следователь Алтухов. Сбоку от стола сидели понятые.
— Мы предъявляем фотографии на опознание. Пригласите свидетеля Хорева.
На плотном ватмане протокола были наклеены три фотографии, украшенные по углам печатями. Фотография Суждина была в ряду третьей.
— Товарищ Хорев, — Алтухов сложил короткие руки на животе, — я предупреждаю об ответственности за дачу ложных показаний. Говорить нужно правду и только правду…
Маленький Хорев достал очки, надел их, вытащил из кармана носовой платок и шумно высморкался. Потом он низко склонился над протоколом. Денисов отвернулся к окну и так, стоя спиной к Хореву, услышал его ответ:
— Здесь нету!
— Посмотрите лучше, — сказал Блохин, но Хорев уже прятал очки в карман.
— Нету — я бы узнал!
— Спасибо. До свидания. Горелов!
— Здравствуйте, товарищи начальники! — развязно гаркнул Горелов еще с порога и скользнул глазами по протоколу. На этом бланке фотокарточка Суждина была первой.
— Ну? — спросил Блохин.
Горелов покачал головой.
— Не в цвет! Ни один не похож!
Следователь отпустил обоих дежурных, простился с понятыми и, складывая протоколы в папку, стал расспрашивать Блохина о последнем служебном занятии, на которое сам он не смог попасть. Блохин отвечал скупо и нехотя, потом неожиданно увлекся повествованием. Денисов ждал нареканий в связи с напрасно затраченным временем, но их не было, и самого Денисова словно не было тоже.
— А Кузякин, веришь ли, стоит глазами хлопает. Хотя бы записи достал…
Денисов прикрыл дверь и побрел на платформу. В руке он сжимал неизвестно как вернувшуюся к нему фотокарточку Суждина.
От девушек из справочного бюро Денисов позвонил Кристинину и как можно спокойнее объяснил, что произошло.
Кристинин помолчал немного на другом конце провода, потом спросил:
— Ты в субботу работаешь?
— Выходной.
— Будь в девять на кольцевой. Там, куда я однажды тебя подвозил. Помнишь?
День обещал быть солнечным. Несмотря на утренник, в воздухе ощущалась свежесть приближающейся весны. Денисов расстегнул верхнюю пуговицу куртки, по привычке как можно дальше закинул назад, на спину, воротник.
Ждать пришлось недолго. Кристинин сидел за рулем без шапки, как всегда чуть-чуть щеголеватый, с непроходящими следами каких-то известных ему одному забот и увлечений на лице. Подъезжая, он приветственно махнул Денисову рукой в перчатке.
— Давно ждешь?
— Нет. Что нового на Петровке?
— Сначала о твоем деле. Если Хорев не спутал фамилию, то вы с Губенко установили того самого Суждина, который получил из автокамеры красный чемодан. Но тогда почему дежурные его не опознали?
— Вот! И шрам на шее! — провел рукой по лицу Денисов. — Заметьте, жил в Москве на квартире, субботы и воскресенья проводил в поселке. Вещи из автокамеры получены в пятницу, как бы перед отъездом… А инструменты, микрометры?! Это же по его специальности!
— Выходит, кражу совершил не гастролер и не рецидивист?
— Дмитрий Иванович, ваш консультант — помните? Он сразу сказал, что вор — новичок, фраер.
— Посмотрим. Мы правильно едем?
— К Суждину?
— Да, но сначала в поселковое отделение милиции.
— Правильно, — Денисов погладил брошенную на сиденье мохнатую шапку Кристинина, хотел что-то сказать, но промолчал. Кристинин не терпел изъявлений благодарности.
Завидев машину с московским номером, подъезжающую к отделению, дежурный вышел на крыльцо, откозырял.
— Начальник у себя? — спросил Кристинин, показывая удостоверение.
— Начальник отделения в районе, — ответил дежурный.
— Если мы привезем одного человека на допрос, кабинет для нас найдется?
— Места хватит.
— Денисов, — сказал Кристинин, садясь в машину, — показывай дорогу.
Вскоре машину пришлось оставить на шоссе и дальше идти пешком.
Во дворе, перед террасой, колол дрова молодой высокий парень в телогрейке, наброшенной поверх белой нейлоновой сорочки. Он оглянулся на прохожих и снова принялся за дрова. Денисов заметил, что в жизни Суждин был моложе и тоньше, чем на фотографии, носил другую прическу. Уже знакомые Денисову бабка с внуком складывали колотые дрова на террасе.
Поравнявшись с невысоким дощатым забориком, Кристинин остановился, положил локти на штакетник и, не говоря ни слова, стал наблюдать за работой. Парень снова оглянулся, но ничего не сказал. И это было странно. Суждин колол дрова, а Кристинин и Денисов наблюдали. Когда был разрублен последний кряж, Кристинин окликнул:
— Суждин? Николай? Нам нужно поговорить. Пойдем с нами!
Суждин ни о чем не спросил, положил топор и вышел за калитку. Старуха посмотрела вслед, потом подняла топор и внесла на террасу. Она узнала Денисова, но не показала виду. Кристинин, не оборачиваясь, пошел к машине, за ним так же молча потянулись Суждин и Денисов.
— Тишина такая! — сказал Кристинин, садясь за руль. — Только на санях и ездить!
— Далеко поедем? — спросил Суждин.
— В отделение.
В милицейском доме было все так же тихо и пустынно. Дежурный провел их через полутемный коридор в небольшую, жарко натопленную комнату за деревянной перегородкой. Денисов нервничал. Суждин ждал.
— Вы поговорите здесь, — сказал Кристинин, — я кое о чем спрошу у дежурного.
Секунды потянулись мучительно долго.
— В армии был? — спросил Денисов.
— Был.
— Так… — он вынул из кармана конверт, в котором носил записи по краже, затем вытащил смятую бумажку — бланк заявления.
Суждин покраснел: издалека он не разобрал, чьей рукой заполнен бланк, но набранные типографским шрифтом слова «Заявление» и «Вещи получил сполна» бросались в глаза.
— Как же это получилось? — спросил Денисов.
Суждин сидел не шелохнувшись.
Вошел Кристинин, переставил стул ближе к Суждину.
— Как же это получилось? — повторил Денисов.
Суждин молчал, но для опытного работника МУРа молчание это было красноречивым.
— Я не вижу причины, отчего бы вам все не рассказать, — сказал Кристинин, — есть люди, отрицающие очевидные факты, я знал таких, которые этим очень гордились. В тюрьме. А потом в колонии. Это были неумные люди…
При упоминании о колонии Суждин сделал нетерпеливое движение рукой.
— …Бабка мне говорила, что вы интересовались… — Суждин совсем не напоминал прилизанного молодого юнца, изображенного на фотографии, у него было бледное, чуть асимметричное лицо и тоскливые глаза больного. — Так было: я увольнялся с завода. Приехал на вокзал, чтобы положить сумку в автокамеру. На завод ее нести нельзя было — там у меня резцы лежали, штангели… А когда сумку сдал, идти было некуда. В отдел кадров — рано. Выпил на вокзале с одним и пошел бродить… Чемодан этот — будь он проклят! — он ведь с полчаса стоял ничейный… Я его в камеру хранения поставил, сначала даже оттуда брать не хотел.
— Зачем были нужны резцы? — спросил Денисов. — Штангели?
Суждин поднял на него тоскливые глаза.
— Я сюда в РТС переходил, тут с инструментами туго.
— За вещи из чемодана много получил?
— Все цело, — Суждин положил руку на грудь. — Ничего себе не взял. Так в чемодане и лежит, увидите! За поленницей, в сарае… Хотел отослать. Думал, адрес в чемодане.
— Наверное, уже все сгнило…
— Напишите сами, — Кристинин пододвинул стопку белой бумаги, — все как есть…
— Чудак, — покачал головой Денисов.
Суждин странно зашмыгал носом, пододвинулся ближе к столу. Кристинин с Денисовым вышли в соседнюю комнату.
Кристинин курил, присев на подоконник, Денисов смотрел в окно. Продуктовая палатка напротив отделения милиции закрывалась на обед. Внизу дежурный громко переговаривался по телефону.
— Надо же! — вслух подумал Кристинин. — Среди ста тысяч пассажиров искать одного! Ничего не зная о нем. Да еще больше чем через полгода.
Денисов незаметно перевел дух.
На гулкой лестнице внизу послышались шаги. Потом гулко заскрипели половицы в коридоре.
Вошли двое.
— МУР есть МУР! Зря не приедет! — провозгласил с порога шедший впереди — полный, страдающий одышкой майор. Он словно обращался к большой невидимой аудитории. — Не та фирма! Вот у кого следует учиться! Слышишь, заместитель по оперативной работе?
Второй, неулыбчивый, в штатском, заместитель по оперативной работе, спросил:
— Как вам удалось? Через скупочный магазин? Или оперативные данные?
— Как бы вам сказать? Скорее воспроизведение обстоятельств кражи…
Денисов вернулся в кабинет, где писал объяснение задержанный, взял со стола конверт со своими записями. Суждин на минуту поднял голову, увидел выпавшую карточку.
— А как это к вам попало? — удивился он. — Это мой друг, мы с ним вместе в армии служили!
Денисов смутился.
Между тем в соседней комнате профессиональные работники розыска анализировали метод, каким было раскрыто преступление. Они судили действия сержанта строго, без скидки на неопытность. Денисов старался не прислушиваться к разговору за перегородкой и в то же время не мог не волноваться, как ученик, представивший на суд знатоков первую самостоятельную работу.
Перед Клайчевом, у Нижней дороги, обсаженной по обеим сторонам буком, снега было меньше. Здесь «газик» притормозил. С заднего сиденья Кремеру передали портфель, пишущую машинку, кто-то — он не разобрал — буркнул:
— Сервус![4] — в дороге успели перейти на «ты».
Кремер вышел — снег доходил ему до колен.
«Газик» сразу же развернулся: шофер хотел засветло вернуться на Перевал.
Еще никто не знал про Клайчево.
«В первом же городке услышат, — подумал Кремер, — сейчас, наверное, только и говорят об этом. И сумма, должно быть, известна — миллион. Кража у онколога тоже считалась «миллионной»…» Он словно видел эти расходящиеся кругами от Клайчева волны пересудов.
«Крупные кражи всегда на «миллион»…»
У Холма Кремер увидел временный контрольно-пропускной пункт. Два милиционера в новой форме — с белыми портупеями и кобурами — и один в штатском зябко притоптывали, о чем-то тревожно переговаривались.
На прибывшего они едва обратили внимание: их интересовали люди, стремившиеся покинуть город, а не те, кто, как Кремер, хотели в него попасть. Отчетливо попискивала рация.
Пустоту главной улицы подчеркнул транспарант: «Посетите выставку древнерусского и западного искусства в Клайчевском замке!» Клайчевский замок возвышался над красной черепицей, над пристроенным к нему стеклянным кубом, в котором размещались ресторан и гостиница.
Вестибюль гостиницы сверкал свеженатертым паркетом, на стенах пестрела реклама.
Кремер сбил снег с ботинок, прошел к конторке. Чистенький, отмытый до ребячьей гладкости старичок-администратор покуривал длинную трубочку.
— Мой дед курил. И дед моего деда курил, — сообщил администратор после традиционного «добрий дэнь», — и мой отец. И я, между прочим… Надо только соблюдать меру. Как вы считаете, сколько мне лет?
У него были тонкие запястья и маленькая голова подростка.
— Пятьдесят пять?
Старичок довольно засмеялся:
— Шестьдесят шесть, почти шестьдесят семь…
— Тогда мне двадцать.
— Зачем я буду обманывать? — продолжая тихо радоваться, он взял у Кремера паспорт и придвинул анкету. — Надолго к нам?
— Дней на пять — семь. Трудно с номерами?
— Напротив, — старичок выпустил из губ прозрачное облачко и огляделся, — кататься негде. За зиму второй снег, и тот скоро сойдет. Время дождей…
О том, что зима в Карпатах выдалась неподходящей для горнолыжников, говорили всюду, только в гостиницах и туристических бюро еще делали из этого тайну.
— Работать? — старичок показал на пишущую машинку.
Кремер отделался шуткой:
— Соседство с шедеврами! Положительные примеры прошлого…
Старичок поднял голову, мигнул, чтобы Кремер придвинулся:
— Распространяться не рекомендовано, но… — Кремер вздрогнул, он уже знал, что услышит. — Выставку обокрали…
— Да не может быть!
— Видите дверь? — старичок ткнул длинным мундштуком в вестибюль. — Там комната экскурсоводов и лестница на чердак. Обычно вход запирается. Вор прошел отсюда, через старый дымоход спустился в зал. Понимаете? Сообщник, видимо, запер за ним дверь, потом ее снова открыли.
— Известно, что украдено?
— Четырнадцатый и пятнадцатый век. Иконы. Одна известного мастера.
Кремер молчал.
— Антипа Тордоксы… — старичок снова мигнул. — Милиция взялась крепко! Инспектор по особо важным делам приехал. Вон он, кстати, — по лестнице спускались двое. — Ненюков Владимир Афанасьевич… Повыше который. Я его в номер прописывал. Молодой, сзади, тоже москвич — Гонта, инспектор.
Уйти было неудобно, Кремер нагнулся над ящичком с корреспонденцией. Писем оказалось немного, на видном месте лежала «срочная» из Москвы:
=КЛАЙЧЕВО ЗАКАРПАТСКАЯ ГОСТИНИЦА
ХОЛМ-МАЦУРЕ РЕБЕНОК ЗДОРОВ=
Судя по дате, телеграмма лежала несколько дней.
— …В номерах холодно, я скажу, чтобы вам принесли второе одеяло, — старичок обернулся. Увидев близко инспектора по особо важным делам, пожаловался: — Вот, говорят, туристический сезон не получился, товарищ подполковник! Винят нас, работников сферы обслуживания. А народ едет! Из Москвы товарищ.
Щеголеватый, высокий, с высовывающимися из рукавов ослепительно белыми манжетами, Ненюков кивнул. Он тоже обратил внимание на невостребованную телеграмму.
Инспектор Гонта подошел к Кремеру.
— Как сейчас на Перевале? Пробка большая?
— Я ехал через Ясиню и Рахов.
— Вы были в Ясине?
— Позавчера. Мы там ужинали.
— Где же вас застал снег?
— В Верховине, — Кремер поменял руку, в которой все еще держал пишущую машинку.
Ответ прозвучал фальшиво, но Гонта думал о своем. Выглядел он юным, не очень складным. Стоя в двух шагах от Кремера, ухитрился ни разу не встретиться с ним взглядом.
— Попутного транспорта много?
— Перед Клайчевом не было совсем.
— Не интересовались, по какой причине?
— Говорили, Перевал закрыт.
— От кого слышали?
— На автостанции. Шофера рассказывали.
Скажи Кремер, что еще несколько часов назад он был у Скотарского перевала, неизвестно, чем закончился бы разговор.
Угловатый инспектор повернулся к администратору:
— Кто из посторонних обычно появлялся в ваши дежурства? — заметно было, как он старается укоротить каждую свою фразу.
— В вестибюле?
— Да.
Лицо старичка застыло, однако он тут же взял себя в руки, привычно вежливо подал Кремеру паспорт:
— К дежурной по этажу, пожалуйста. Должен предупредить, всех помещаем в одном крыле в целях экономии энергии и удобства обслуживания.
Кремер поблагодарил.
Подполковник Ненюков в это время о чем-то спросил инспектора, Гонта заглянул в блокнот:
— В девятнадцать. Я предупредил междугородную…
Звонок в кабинете начальника Клайчевского уголовного розыска раздался точно в назначенное время:
— Москва на проводе.
— Слушаю…
Ненюков узнал голос заместителя начальника управления Холодилина. Утром, перед вылетом в Закарпатье, Ненюков и Гонта были у него на улице Огарева.
— Докладываю, товарищ генерал. В пять тридцать во время уборки помещения выставки в Клайчевском замке обнаружен пролом чердачного перекрытия…
В кабинете сидели те, кому предстояло осматривать замок. Совещание только началось, и Ненюков успел лишь сообщить, что почерк преступника знаком и лицо это в уголовном розыске министерства условно именуется Спрут.
— Похищены произведения древнерусского и западного искусства, — Ненюков перечислил по памяти, — две картины неизвестного голландского мастера — «Оплакивание» и «Поругание Христа». Главное, иконы — «Суд Пилата», «Вход в Иерусалим», «Богоматерь Боголюбская»…
— Среди них есть иконы, интересующие нас? — спросил Холодилин, когда Ненюков закончил.
— Тордоксы? Похоже, нет. Под вопросом «Суд Пилата».
Холодилин помолчал.
— Размеры иконы?
— Метр на метр, весит около двадцати килограмм…
— В условиях снежного заноса… — Холодилин подумал. — Она где-то поблизости от вас. Транспорт еще не ходит?
— Нет, товарищ генерал.
Сидевшим в кабинете казалось, что заместитель начальника управления ограничится вопросами, но Ненюков знал — в конце последует инструктаж. Холодилин отводил ему несколько секунд, поэтому ни одно его слово не оставалось без внимания.
Так было и в этот раз.
— На обручальных кольцах, которые оставлены Спрутом в Москве и попали к нам, — сказал Холодилин, — восстановлен текст спиленных гравировок. Цитирую — буквы латинские: «Мария anno…»
— Понимаю: «anno» означает «год».
— «1898». На втором кольце: «Анна anno 1908», на третьем: Олена anno 1944», — он не сделал паузы, работавшие с ним сотрудники были достаточно квалифицированны. — Судя по рисунку пробирного клейма, все три кольца закарпатского происхождения. Обратите внимание, не много ли колец для одного дела? Все обручальные, все подарены мужчинам, все из Закарпатья. В чем дело?! — генерал помолчал. — Надо установить владельцев. Это не так сложно, как может показаться… Вопросы есть?
Закончил он внезапно.
— Доклад ежедневно. У меня все. До свиданья.
Ненюков разрешил курить.
Пока рассуждали о том, как преступники распорядятся похищенным, он набросал рабочий план мероприятий: поиск бывших владельцев колец должен вестись одновременно с розыском преступников.
По поводу кражи мнения местных профессионалов разошлись:
— Наши этого сделать не могли! — такова была одна точка зрения.
Противоположная формулировалась иначе:
— Без своих не обошлось!
— Мы здесь, в Клайчеве, блокировали универсам, «Подарки», ювелирную и часовые мастерские — вот он и полез в замок! — хотя инспекторов было несколько, чаще высказывался один — черноглазый, с замшевой кепкой в руке. — Не согласны?
Он обращался к Ненюкову и к своему непосредственному начальнику — майору Молнару, сидевшему рядом, коренастому, небольшого роста, с хитроватым лицом.
— Зачем ему «Оплакивание»? — спросил кто-то. — Или та, другая картина…
— «Поругание Христа»?
— Кому он их предложит?
— Ты не скажи… Мода!
Почти все инспектора, с которыми Ненюкову приходилось работать, делились на тех, кто говорил: «Наши сделать не могли!» — и тех, что с самого начала были уверены: «Без своих не обошлось!»
В комнате стало тихо.
Общий обзор нераскрытых преступлений сделал Гонта.
— Преступнику дали условное имя Спрут. Он появляется неожиданно, после краж надолго исчезает…
Докладывая, Гонта еще больше старался обкорнать каждую фразу. Тут были и скованность, и боязнь фальши, и нежелание выглядеть празднословным.
— Одиннадцатого января Спрут заявил о себе кражей икон из квартиры онколога, — про кражу знали многие, тем не менее фамилию профессора предпочитали не называть. — Иконы были из Твери, четырнадцатый век, две Антипа Тордоксы.
Заключил Ненюков:
— Спрут виновен в совершении трех краж и убийстве. Предупреждаю: никакой опрометчивости! — с высоты почти двухметрового роста Ненюков оглядел помощников. — Уникальные произведения искусства сейчас еще и улики. В случае опасности Спрут не задумываясь их уничтожит…
Маленькая площадь перед райотделом, куда они вышли потом, возвращаясь в гостиницу, выглядела скорее перекрестком. Но улицы не просматривались, их загораживали старые дома с надвинутыми на окна красноватыми черепичными крышами. Дома стояли стена к стене, и так же, вплотную, были вбиты гладкие квадратные камни мостовой.
— Бывшая ратуша, — Молнар показал рукой, — слева автостанция. А на углу можно всегда выпить кофе…
Над входом в кофейную свисал с крыши красноватый металлический петух.
От кофе Ненюков отказался.
— Продолжим разговор в номере.
Кремер подошел к письменному столу. Все последние дни приходилось обживать пустые гостиничные углы. Из тайника в футляре пишущей машинки Кремер извлек икону и переложил в портфель. Она была тщательно упакована в металлическую коробку, Кремер не боялся ее повредить. Икону завтра же следовало поместить в надежное место.
За трехстворчатым окном почти все обозримое пространство занимала глухая стена, по которой ползли вверх, на крышу, сухие черные лозы неизвестного Кремеру растения. Горы и несколько крутых линий, перерезавших на разных уровнях горизонт, можно было увидеть в стороне, если смотреть вдоль стены.
Ряд балконов тянулся к чугунной лестнице на полуротонду. Балконы были узкие, с тремя рядами металлических трубок ограждения.
Кроме пишущей машинки он положил на стол стопу чистой бумаги, кляссер с марками, «Справочник флотов» — верное средство в борьбе с бессонницей. В книге были собраны фотографии и сведения о военных кораблях всех стран.
Он вынул из пиджака пистолет — жилетно-карманный вариант полицейского браунинга — и сунул под матрас.
На столе в номере лежали привезенные Ненюковым и Гонтой из Москвы буженина, маслины. Майор Молнар и черноглазый инспектор не заставили себя упрашивать. Ненюков с любопытством следил за начальником Клайчевского уголовного розыска. Салфетка, вилка с бужениной придали спокойному лицу Молнара неожиданную выразительность. Особенно, когда он сказал:
— Прекрасная буженина. Главное, совершенно свежая!
Так же, со знанием дела он заговорил о замке:
— Строил его венский зодчий. Подвернись предприимчивому австрийцу другой заказчик, — Молнар посмотрел на буженину, — с вами сидел бы мой коллега из Вилока или Королева…
— Кто же оказался заказчиком? — спросил Ненюков.
— Родственники графа Эстергази.
— Понимаю.
— Завершили работы итальянские военные инженеры. Здесь было родовое поместье Эстергази, во время последней войны — фашистский застенок, временный лагерь. После реконструкции открыли выставочный зал, — он на секунду задумался. — Технический персонал постоянно живет в Клайчево, руководители и экскурсоводы — приезжие. Да, делают еще набеги киностудии — сейчас «Мосфильм» снимает картину.
— Преступники прошли в замок в том месте, где их не ждали, — сказал Ненюков.
— Существовал будто дымоход. Но работал он или нет, точно никто не знает.
— Это легко проверить, — Гонта оторвался от блокнота, в котором между делом чертил силуэты симпатичных квадратных собак, — анализы копоти и сажи…
Ненюков встал, прошел к окну. Внизу было совсем темно.
— Спрута задержать нетрудно. Но если мы не найдем шедевры, преступник окажется хозяином положения…
Он прислушался к звукам, доносившимся из глубины гостиницы. Звуки были просты и понятны: щелкнул выключатель, прошлепали туфли. Из крана в ванной полилась вода.
— Поэтому мы приехали с утвержденными планами и чертежами, как венский зодчий, строивший замок. Мы всё учли. Не удивляйтесь, если я прикажу отступать или идти заведомо ложным путем, чтобы успокоить преступника. Задача номер один: спасти шедевры…
— Товарищ подполковник! В Москве, в квартире профессора Спрут оставил следы? — шустрому инспектору в замшевой кепке, пришедшему вместе с Молнаром в гостиницу, понравилось резкое, как треск раскалывающегося ореха, слово.
Знал ли он, что спрут обозначает разновидность гигантских кальмаров?
Преступников, совершивших кражу у профессора, было несколько. Они опустошили холодильник, обшарили библиотеку. Следы двух типов людей ощущались в обстановке места происшествия. Пока один из воров дегустировал «Двин» и «Камю», другой осмотрел ценные вещи профессора, а потом аккуратно, чтобы не оставить отпечатков, протер стекла книжных полок, бутылки, стакан.
Осмотр квартиры занял ночь и весь следующий день. Ненюков умолчал об этом на совещании в райотделе.
Обошел он молчанием и странные улики, обнаруженные в гостиной профессора. Под самую ценную из икон, «Апостол Петр», которую преступники по какой-то причине не взяли, был подсунут пакет. Ненюков не удивился, если бы прочитал на нем: «Работникам уголовного розыска. С товарищеским приветом. Спрут».
Эксперт с соблюдением всех предосторожностей вскрыл пакет, опылил содержимое, усмехнулся недобро:
— Улики подобраны простенько, но со вкусом, — он протянул фотографию. — Попробуйте найти.
Лобастый старик в гимнастерке, застегнутой на все пуговицы, в фуражке, смотрел в объектив торжественно и красиво, уперев руки в колена. Сбоку виднелся угол избы или сарая. Снимок был любительский, серое пятно мешало рассмотреть фон.
В пакете находился и обрывок письма. Текст на выцветшем от времени клочке бумаги выглядел так: «…признали, что нерв болит выписывают натирания и таблетки говорят что пройдет живем с бабушкой никого не держим и козу убрали…» На обороте стояло: «…теперь вот была у нас тетя марина торженка…» Ненюков помнил письмо наизусть.
В целлофановом пакете был еще и блокнот с Останкинской башней на обложке. На нескольких страницах столбцом, как примеры на сложение, было записано сотни четыре семизначных чисел.
Кто-то из участников осмотра заметил:
— Работы тут до пенсии! На это рассчитывали…
Часть чисел оказалась номерами телефонов, другие — случайным сочетанием цифр.
Четыре недели работа велась почти круглосуточно.
Фотографию лобастого старика на завалинке опубликовали в местных газетах, через адресные бюро наводили справки — Марина Торженка, Торжская, Торженгская, Торженко…
Проверили номера телефонов из блокнота с Останкинской башней.
Ничего положительного добыто не было. Фотографию не опознали, таинственный текст «теперь вот была у нас тетя марина торженка» остался нерасшифрованным.
В семь утра Кремер спустился в вестибюль. В портфеле он нес икону.
— Добрий дэнь! — старичок администратор за конторкой мигнул как старому знакомому. — Представьте, всю ночь глаз не сомкнул!
— Автобусы пошли?
— Двадцать шесть человек после вас прописал этой самой рукой! Не приведи, пречиста дева!
— Ничего не слышал! Спал как убитый! Преступников не поймали?
— Нет еще, — он вышел из-за конторки. — Сейчас жулики умные… Их ждут на Перевале, думают, что они от места преступления своего побегут, а они наоборот! От выхода! Я так и сказал инспектору: «И к нам еще проникнут, вот увидите».
— Только этого не хватало!
Кремер поспешил откланяться.
Вернулся он через час без иконы, сразу сел за машинку. Он перепечатывал главы из книги «Нравы обитателей морских глубин», написанной в обстоятельной манере учебника по шахматному дебюту.
Гостиница просыпалась поздно и нехотя. Из служебного хода ресторана выбросили несколько пустых ящиков, они ударили по другим, стоявшим у стены, и вся пирамида с грохотом рухнула на крыльцо. В коридоре все чаще стали раздаваться шаги, щелканье замков.
В дверь неожиданно постучали, Кремер спрятал книгу.
— Помешал? Тысяча извинений! — у раннего гостя были крохотные глазки и русая небольшая бородка. На вид ему было лет тридцать пять. — Сигареты не найдется? — он представился: — Ваш сосед, Шкляр. Дима Шкляр, художник.
Кремер назвал себя.
— Не могу помочь, к сожалению.
— Бросили?
— Не курил.
— Счастливец. Недавно приехали?
— Вчера, входите. Что с катанием?
— Сейчас введу в курс дела. Одну минуточку… Слышите? Это наша соседка. Она ходила в ресторан за сигаретами. Проклятая привычка: не могу не курить натощак! — Шкляр выглянул в коридор. — Вероника, я здесь!
Кремеру показалось, что Шкляр имеет по меньшей мере еще одну устоявшуюся привычку: несмотря на ранний час, он был изрядно навеселе.
— Можно? — знакомая художника оказалась моложе его, выше ростом. — О! Человек приехал трудиться! — она кивнула на машинку. — Неужели стихи?
— Проза, — под внимательным взглядом Кремер насторожился, — рассказы о рыбах, о природе, о горных лыжах… — он показал Веронике на кресло.
Шкляр, не ожидая приглашения, сел на кровать.
— Снега в горах не было всю зиму. Общество скучное, средний возраст пятьдесят пять. Накатавшись, выпивают по стакану из знаменитого минерального источника Йоахима… Кое-кто заказывает и покрепче, — Шкляр выразительно провел рукой под подбородком, — потом обед, сон, — он повторил свой жест, — телевизор…
— Вы ехали через Хуст? — перебила Вероника. — Гостиница еще на ремонте?
— Не слышал.
— Хочу заехать. Интересно, как сейчас в Ясине? Снега нет?
Кремер отметил в ней сосредоточенность, не соответствовавшую значимости разговора, а в обращении безразличную, почти профессиональную вежливость.
«Кто она? — подумал Кремер, когда Вероника и Шкляр ушли, договорившись встретиться в ресторане. — Настойчиво вежлива, как стюардесса, требующая пристегнуть ремни. Интересно, чем я ее потревожил?»
Завтрак был стандартный — манный пудинг, яйцо всмятку, кофе. За столиком Кремер увидел проживающих в гостинице. Их было человек пятьдесят, мужчин и женщин, большинство одето в спортивные костюмы.
У дверей Кремер заметил работника милиции, тот разговаривал с метрдотелем.
— Следователи здесь всегда присутствуют за завтраком? — спросил он.
Шкляр залпом выпил минеральной — его мучила жажда.
— Пока этой чести не удостаивались.
— Видимо, в связи с кражей, — предположила Вероника.
— Другое дело, — Кремер снова посмотрел на дверь: метрдотель и работник милиции явно поглядывали в их сторону. — По-моему, милиционер хочет что-то сообщить.
Когда завтрак заканчивался, милиционер и метрдотель подошли к столику.
— Извините, — работник милиции откозырял, — мы посоветовались… Короче, прошу вас быть в качестве понятого.
Кремер внимательно посмотрел на него. Вероника поправила прическу.
— А женщин вы берете?
— Берем… — работник милиции замялся. — Но… Во избежание недоразумений приглашаем абсолютно посторонних. И только тех, кто прибыл после кражи.
С полуротонды Ненюков увидел автобус «Мосфильма» с офицерами в форме немецкой полевой жандармерии. За забором милицейский патруль следил за тем, чтобы никто не приближался к замку со стороны парка.
Несколько прохожих делили внимание между кинематографом и уголовным розыском.
Осторожно, чтобы не повредить следы, Ненюков прошел в середину сводчатого зала, осколки стекла похрустывали под каблуками. На витринах, столетней давности паркете, древних пергаментах лежал густой слой пыли. В проломе кружили снежинки.
— Возьми вор несколькими сантиметрами в сторону — здесь ему и год не продолбить! — бойкого клайчевского инспектора, стоявшего у груды кирпича, это особенно поражало. — Толщина какая! И только в этом месте — труха…
Инспекторы осматривали обломки: по следам, оставшимся от орудий взлома, иногда удавалось определить количество преступников, представить их замысел.
— Он знал замок досконально!
Женщины-понятые кивали. Они прибыли в гостиницу под утро, безжалостный смысл случившегося не дошел до них полностью. Кремер поглядывал в окно на искусственную горку, о которой говорил Шкляр.
— Кто сообщил о существовании дымохода? — спросил Ненюков. — Когда появилось это слово?
Черноглазый поднялся с колен, поправил кепку.
— Не знаю.
— Персонал знал о нем?
— Здесь все работают недавно.
Гонта уточнил:
— Похоже, до прихода немцев и после них печей не было, — Ненюков посылал его уточнить подробности у Молнара.
— Когда реконструировалось здание?
— В сорок девятом. И еще: следователь назначил экспертизу на сажу и копоть.
— Добавьте предложения, связанные с использованием боеприпасов.
— Вы имеете в виду судебную баллистику?
— Именно. Не забывайте, здесь прошла война.
Другая группа вопросов касалась свидетелей.
— Кто находился перед закрытием в комнате экскурсоводов?
Гонта достал блокнот.
— Экскурсовод Пашков. Он утверждает, что посторонних не было.
— А как с посетителями?
— Туристов почти нет, Владимир Афанасьевич.
— Древнее искусство популярно!
— Только не этой зимой в Клайчеве, — поддержал Гонту черноглазый.
— Какая выставка была здесь до этой?
— Народной вышивки, — инспектор отложил в сторону очередной обломок кирпича. — Погода стояла отличная, со всего Закарпатья приезжали.
— А до вышивки?
— Керамика. Успеха не имела: оттепель, туристов было мало… Могу я тоже спросить? Как по-вашему, товарищ подполковник, сколько может стоить «Оплакивание»?
Ненюков помолчал.
— Картина дорогая.
— Но все же?
— Тысяч пятнадцать.
Голос Кремера прозвучал неожиданно:
— Двадцать тысяч.
— С ума сойти! — всплеснула руками одна из понятых.
— Меня просили зайти, — женщина в дубленке, в платке, повязанном по-старушечьи, низко на глаза и несколько раз вокруг шеи, остановилась в дверях, — Позднова, старший научный сотрудник.
Видно было, что она волновалась, поэтому не сразу заметила Кремера.
Ненюков и Гонта вместе со следователем прокуратуры осматривали библиотеку. Черноглазый инспектор взял на себя роль старшего.
— Вы приехали с выставкой из Москвы?
Позднова не ответила: ей все время задавали один и тот же вопрос.
— Извините: чем могу быть полезной?
Инспектор подумал:
— Можете вы вкратце охарактеризовать лиц, по работе связанных с экспонатами?
— Вкратце?
Будь инспектор внимательнее, он бы почувствовал ее глухое раздражение.
Но черноглазый ничего не заметил — в зал вошел молоденький эксперт областного управления.
— Извините. Мы нашли это внизу, в парке… — эксперт держал хлорвиниловый пакет.
Позднова спросила:
— Я могу уйти?
— Нет, нет, — инспектор резиновой перчаткой осторожно пошевелил содержимое пакета. — Книжка?
Позднова словно ждала его промаха.
— Это не книжка! — в ее голосе зазвучали металлические ноты. — Книги бывают разного формата, но все равно остаются книгами! У вас в руках «Азбука» Бурцева, издания тысяча семьсот пятьдесят четвертого года! У нас сантехник Роман это знает!
Она вдруг замолчала. В дверях вместе с Гонтой и Молнаром стоял Ненюков, он все слышал.
— Здравствуйте, Ассоль Сергеевна.
— Владимир Афанасьевич! — Позднова смутилась, сдернула с головы платок. Под ним оказалась рыжеватая косица, перетянутая резинкой для сигнатур, низкая, до бровей, челка. — Никак не предполагала… Думала, вы в Москве… — ей удалось наконец взять себя в руки. — Никакие нервы не выдержат, честное слово: Каргополь, Залесск… И вот здесь!
Инспектор в замшевой кепке при желании мог рассматривать это как извинение.
— Автор исследований об Антипе Тордоксе, его первооткрыватель, — Ненюков представил ее, — хорошо известна также собирателям икон, в том числе и профессору, о котором говорили вчера.
Позднова смутилась. Кремер подошел ближе. Ассоль наконец заметила его:
— Какими судьбами?
— Записан понятым… Я приехал вечером.
— Антонина Львовича еще не видели? — спросила Позднова.
— Он здесь?
— В Мукачеве. У него был приступ.
— Ассоль Сергеевна, — помешал прощенный инспектор, — по-вашему, преступник охотился за определенной иконой или брал подряд?
Лицо Поздновой снова вспыхнуло: инспектор попал в самую точку.
— Дело, видимо, в «Суде Пилата», — Позднова словно оправдывалась перед Ненюковым, который слушал молча, — мне следовало раньше предупредить… Есть несколько искусствоведов — их мало, — они приписывают эту икону Тордоксе…
«Все стало на свои места, — подумал Гонта, — только от этого не легче».
— …Не знаю, чего больше в этих построениях, — Позднова теребила в руках платок, — наивности или невежества.
— Вы должны были поставить в известность, — проворчал Гонта.
— Все, что они утверждают, — галиматья, чистый вздор! Надо было передать его!
— Да, мы бы организовали встречу непрошеных гостей, — Гонта отвернулся.
Юноша-эксперт снова появился в зале.
— Извините, товарищ подполковник. Очень важно…
— Слушаю, — они отошли в сторону.
— «Азбуки», которую мы нашли, вчера под полуротондой не было. Я сам все облазил. Кроме того, в парке идут съемки. Книгу сразу бы обнаружили.
— Вы хотите сказать…
— Выбросили из гостиницы, товарищ подполковник. Вчера вечером или сегодня утром…
— При немцах, при чертовых швабах, сюда никого не пускали. А кто был в лагере, тот уже ничего не скажет. И косточек их не осталось. Одних прямо здесь поубивали, других за кирпичным заводом. Остальных там, — сторожиха махнула рукой.
Все молчали.
— …В Польше, в неметчине. А здесь в сорок четвертом все посожгли, поуничтожали. Бараки долго горели — весна стояла дождливая. Потухнут и опять горят…
— После войны вы в школе работали. Правда? — сказал Молнар.
— Потом с детьми сидела. Теперь в замке.
— В последний день вы ничего особенного не заметили?
— Был человек перед закрытием… Как вам сказать? Очень приглядывался…
— А точнее?
— У меня он мало был. Больше в шестом зале. У «Оплакивания» я его видела. От «Зосимы с Савватием» перешел к «Троице».
— Не знаете, откуда он?
— Человек шестьдесят тогда было. Из «Солнечного Закарпатья», еще из какого-то санатория. У «Дмитрия Солунского» не протолкнуться… Пожилой, в замшевой куртке. Под курткой свитер. Долго стоял. Вот и кассир-смотритель может подтвердить, — она показала на мужчину, входившего в зал.
— Буторин Петр Николаевич, — представился кассир-смотритель. Двумя пальцами он осторожно держал обгоревшую спичку.
Ненюков поздоровался.
— У меня к вам несколько вопросов. Когда в последний раз в замке ремонтировали крышу?
— При мне не ремонтировали, я здесь год.
— А электропроводку?
— Центральная котельная выходила из строя, это точно, — Буторин переступил длинными ногами.
— Может, на чердаке проводили другие работы?
— Приходили из пожарной охраны, но наверх не поднимались, — ответы звучали по меньшей мере наивно.
— Вы осматривали выставку перед закрытием?
— Мы это делаем втроем.
— Люк на чердак был закрыт? Хорошо помните?
— Теперь во всем начинаешь сомневаться, спросили бы вчера — поклялся б! А сегодня… — глаза у Буторина были белесые, наполовину закрытые набухшими веками. Длинноногий, с полузакрытыми глазами, кассир-смотритель напоминал большую голенастую птицу.
— Вы входили в зал одним из последних. Видели мужчину? Он стоял перед «Зосимой и Савватием»?
— Кажется. Какое-то пятно на иконе — тень… В общем, не помню.
— Тень! Солнца не было! — буркнула сторожиха.
Кассир-смотритель осторожно повертел обгорелой спичкой, определенно не зная, куда ее деть.
— Вы эту спичку подняли? — догадался Ненюков. — Для нас?
— Внизу лежала, — Буторин замялся, — говорят, по спичке даже убийство раскрыть можно.
— Не по каждой. Эту выбросили сегодня.
Буторин покраснел.
— Тогда все.
— Все, да не все! Разрешите? — молодой человек с круглым, как на старых псковских иконах, носом-картошкой подошел к Ненюкову, потом обменялся рукопожатием с остальными, включая женщин-понятых и Кремера. — Экскурсовод Володя Пашков. Можно просто Володя… У меня из стола часы украли! — он захохотал, обернулся к Поздновой: — Как тебе нравится, Ассоль?
Позднова не ответила.
— Где лежали часы? — хитроватое лицо Молнара было по-прежнему бесстрастно.
— В столе, в комнате экскурсоводов.
— Вы всегда там оставляете? Стол запирается?
— Не запирался. Я оставил, когда порвался ремешок.
— Марка часов?
— «Сейко».
Если поиск похищенных шедевров, пользуясь спортивной терминологией, выглядел как «произвольная программа» для сотрудников уголовного розыска, то раскрытие краж часов было их «школой».
— «Сейко» на ремешке?
— Браслет я потерял раньше, — Пашков не смутился. — Со мной всегда что-нибудь происходит… — разговаривая, он прижал одну руку к груди, вторая, расслабленная, висела в воздухе. — Позвонили по телефону, попросили Ассоль. Я пошел искать. Спрашиваю одного, другого…
— Вы запираете комнату, уходя?
— Запираем. То есть должны запирать. Прошел залы — Ассоль нигде не было, вернулся…
— Комната была открыта? Что вам бросилось в глаза? — Молнар прослеживал маршрут экскурсовода этап за этапом.
— Вы правы! — расслабленная рука Пашкова метнулась к лицу, растопыренные пальцы второй, казалось, сейчас вопьются в пальто на груди. — В комнате сидел посторонний!
— Не ошибаетесь?
— За кого вы меня принимаете? Это один из них?
Молнар не ответил.
— Как я не догадался? Он видел! Я снял часы, ремешок бросил в урну…
— Как он выглядит?
— Старше пятидесяти, плотный. В замшевой куртке, она у него не сходится на животе… С портфелем. Я найду его!
— Вы раньше встречались?
— Позвольте! Я видел этого типа в Москве, в кафе «Аврора»! — Пашков обернулся к Поздновой. — Ты должна его знать, Ассоль! Вы сидели за одним столом!
«Еще бы!» — по описанию Кремер сразу узнал Терновского.
— Я ужинаю там почти ежедневно последние шесть-семь лет, когда бываю дома, — с неудовольствием отозвалась Позднова.
Пока Молнар уточнял приметы, Ненюков и женщины-понятые прошли в комнату экскурсоводов.
Несмотря на преподанный урок, двери снова оказались открытыми. На стеллаже, за аккуратной стопой справочников, Ненюков нашел пыльный галстук-регата — примету холостой бивачной жизни, сломанную сетку от электробритвы «Эра». В горшочках с цветами виднелись следы пепла.
Ремешка от часов в урне не оказалось, Ненюков убедился в этом, вывернув содержимое на газету.
С наплывом посетителей администрация гостиницы открыла бар, бездействовавший с осени. Рядом с кофеваркой появились сигареты «Визант», сухое «Береговское», бутерброды.
Потягивая кофе, инспектор по особо важным делам молча посматривал на людей за столиками: их первое любопытство было удовлетворено, и они не обращали на него внимания. Говорили о преступлениях и, судя по всему, давно, поскольку тема клайчевской выставки к его приходу оказалась исчерпанной:
— …В прошлом веке Матеи выкрал не меньше полусотни древних рукописей!
— А возьмите Терезу Эмбер или игуменью Митрофанию!
Тема классических мошенниц показалась Ненюкову надуманной, почти неправдоподобной. Он поискал в карманах, нашел записку, переданную одним из клайчевских инспекторов: «Мацура, на имя которого поступила телеграмма «Ребенок здоров», в гостинице «Холм» не проживал, в других гостиницах не значится».
Порвал ее, снова сунул в карман и понял, что ищет сигарету. В уголовном розыске всегда кто-нибудь да бросал курить или собирался бросать. Ненюков не курил больше двух месяцев, точнее — шестьдесят три дня, и все это время мечтал о тугой, с фильтром древесного цвета сухой сигарете.
«Если так пойдет — в конце пути я смогу точно сказать, сколько суток мне удалось продержаться…» — он вздохнул.
От стойки, неся чашечки с кофе, подошли понятые — Кремер и обе женщины. Он подвинулся, давая место:
— Милиция помешала вам отдыхать…
— Успеем, — женщины принужденно улыбались.
— Раньше бывали в Закарпатье? Нравится?
Ответ он знал: старый замок, спускающийся к знаменитому источнику парк. Кажется, время замедляет здесь свой стремительный бег. Или что-то в таком роде. Но женщины промолчали.
— А вам? — он обернулся к Кремеру.
— Бывший замок Шенборна-Бухгейма сохранился лучше… — Кремер не договорил.
Ненюков допил кофе, сказал:
— Шенборны боролись против здешних владельцев, уничтожили Нижний парк, фонтаны… Организация фашистского лагеря в замке — несомненно результат интриг Шенборнов.
— Чинадеевский замок был тоже превращен в застенок, — заметил Кремер.
— Мне говорили. Вы следите за съемками? Как раз снимают эпизоды «эвакуации» лагеря… Ваш балкон куда выходит?
— К ротонде.
— В парк?
Гонта подошел к столику, лицо у него было порозовевшее с мороза:
— Извините! Владимир Афанасьевич… — он показал на окно.
Старший оперативной группы, разыскивавший в снегу орудия взлома, в полушубке и в валенках, направлялся по аллее в замок, в руках он нес стальной прут, его помощник на ходу упаковывал металлоискатель.
— Куски арматуры, другого орудия не было, — шепнул Гонта. — Валялся в сугробе у бывшего конного двора. Я проверил: рядом на стройке их сколько угодно…
— Значит, знали, что другого не понадобится. Знали о проеме в потолке.
Первыми в машине с передвижной лабораторией уехали эксперты, потом работники прокуратуры. Еще раньше в двух «газиках» увезли служебно-розыскных собак.
Обитатели гостиницы, мосфильмовцы, обслуживающий персонал толпились в вестибюле, обсуждая случившееся.
— А есть и такие… — старичок администратор выбрал слушателем Кремера, — у них и образование, и специальность — трудись, дерзай! Но нет… Не приведи, пречиста дева! — с высокого табурета перед конторкой он набросал Кремеру бесхитростную схему. — Проклятая жажда золота. Идут на все. С матерыми преступниками конкурируют, даже верх берут.
— Верх?
— Вот именно! У них же все подчинено цели. Разоблачить их милиции тяжело, — старичок достал свою трубочку, — эти не напьются, лишнего не сболтнут. Спортом занимаются… Никто на таких не подумает.
После осмотра Ненюков поднялся в номер, позвонил следователю — он обещал прийти, как только освободится.
Заварил кофе. С чашкой в руке подошел к окну.
От Холма вела узкая улочка. С одной ее стороны смотрели на дорогу одинаково аккуратные домики с красными черепичными крышами, с другой — тянулся откос. Кое-где в окнах уже виднелись огни.
«Сегодня много легче, чем после первой кражи…» — подумал Ненюков.
Улики, оставленные преступниками у профессора — фотографию старика на завалинке, обрывок письма с упоминанием Торженки, блокнот с номерами телефонов, — тщательно проверяли, но в них не верили с первого дня.
Было трудно предположить, что кто-то в массу телефонных номеров вписал один, важный — другие же лишь для того, чтобы сбить преследователей с толку.
Удача пришла случайно, потому что Холодилин и Ненюков решили не отказываться от проверки до конца.
Телефон старухи Ковригиной и ее дочери упоминался в начале последней сотни. Ненюков приехал к ним под вечер хмурым февральским днем. Пожилая женщина молча открыла дверь и ушла в кухню. Она, видимо, стояла там, когда Ненюков позвонил. Света не зажигали. Из окна виднелась незастроенная пустошь у Электролитного проезда, освещенная вывеска клуба «Металлург». Дальше, за домами, полыхала труба медеплавильного завода, необъятная даль при теперешней интенсивности застройки.
— Раньше пецьки утром топили, — обернулась Ковригина, — теперь, видать, и ноцью топят!
Мысль эта, видно, приходила не раз — женщина высказала ее со сдержанной силой старческой убежденности.
— Любопытный у вас выговор.
В справке, составленной отделением милиции, значилось, что старуха недавно приехала к дочери из Архангельской области.
За пустошью кружили белые дымы и таяли между линиями высоковольтной связи у Котловского кирпичного завода.
— Дак мы торженгские… — сказала женщина.
— Торженгские? — Ненюкову показалось, что он ослышался.
— Так-то пишется Большой Поцинок…
«Где он слышал название этой деревни?! Большой Починок!..»
— Дочка вытребовала нас в Москву, — говорила Ковригина, — беда с девкой: неладно живет… Мужа нет.
— Понимаю, — у Ненюкова была привычка говорить «понимаю».
С того разговора у окна, против медеплавильного завода, началось дело Спрута, Филателиста и других.
«Большой Починок!»
«Позднова!.. — Ненюков вспомнил. — Первооткрыватель Антипа Тордоксы, знакомая и советчик онколога, его главный консультант по вопросам древнего искусства… Определенно, она упоминала Большой Починок. Странная связь…»
Не прошло и часа, как он уже разговаривал по телефону с профессором, потом с Поздновой.
Профессор тоже слышал название Починка.
— Речь шла об иконе. Об очень редкой иконе, находящейся в этой деревне…
Позднова ушла от прямого ответа:
— Большой Починок? Глухомань, бездорожье. Мне пришлось бывать…
Ненюкову почудились настораживающие нотки.
— Комары?
— Пропасть, Владимир Афанасьевич! Болота вокруг!
— Там что? Частное собрание икон?
Ответ он услышал не сразу.
— Одна икона, — Позднова вздохнула.
— Редкая?
— Уникальная. «Святой Власий».
— Тордоксы?!
«Снова Тордокса!.. — для Ненюкова наступила пора везения. — Срочно ехать! Гонта может выезжать уже завтра!»
— Как вы добирались туда, Ассоль?
— Через Каргополь. Дальше пешком.
— И вы не сказали — кто владелец иконы?
— Фадей Митрофанович Смердов, пастух, — она помолчала. — Не собираетесь ли к нему в гости?!
— Пока не решил…
Он позвонил в управление, потом Гонте:
— Завтра выезжаешь…
Ничто, казалось, не предвещало осложнений.
Кремер выехал ночью, он опередил Гонту на сутки.
Из Ухзанги до Торженги Кремер шел на лыжах — с приличной скоростью, ровно, почти не снижая темпа. Ходить на лыжах он умел…
Кремер шел, накатывая легко, как в студенческие годы, когда декан вывозил весь курс на лыжах в Привалово. К поездкам начинали готовиться загодя, но накануне погода обычно портилась, выезжали в метель либо в дождь. За пять лет выработался несложный ритуал вылазок — гонка, костер, гитара. Перед возвращением в Москву полагался дружеский ленч, трапеза. Декан угощал ближайших учеников кофе из термоса и читал тихо, почти шепотом: «Плывут облака, все белое солнце закрыв. И странник вдали забыл, как вернуться домой…»
Темнеть, казалось, начало сразу, как только Кремер вышел из Ухзанги. Дважды пришлось делать привал, проверять, не сбился ли с пути.
«Я назад обернулся, глянуть на дом родной. Но большая дорога тянется в пустоте…» В шестом веке Сяо Тун включил «Девятнадцать древних стихотворений» в знаменитый «Изборник» — с тех пор они обошли мир.
Торженгский погост открылся внезапно, на фоне сумерек, — шатровая стройная церковь и оставленная жителями деревушка. У домов в довольно крупное даже для этих мест озеро впадал маленький незамерзающий родничок. Кремер зачерпнул пригоршней воды — живые, как ртуть, капли сразу же разбежались на ладони.
С пригорка смотрела олонецкая изба со множеством окошек, балкончиком на резных балясинах и широким бревенчатым накатом, ведущим на второй этаж. Вместо трубы крышу украшал странный резной дымоход. Изба по-черному, рудная.
— Блестяще совершенно! — Кремер не заметил, что повторяет выражение, которое находил пустым и бессмысленным.
Он свернул к избе, сбросил лыжи, прошел внутрь. Дверь привела в огромные, высотой в четыре-пять метров сени, затем в низкий, с печью без трубы, зал. Древняя печь была посажена в ящик, как в сани, черный от копоти потолок казался еще ниже.
Кремер осмотрел летние комнаты, прошел вниз, в зимовку, — с иконами в углу и выщербленными лавками вдоль стен. Иконы бросались в глаза — облупившиеся, но не старые. Изображения святых были наклеены на дощечки, обнесены станиолевым окладом.
Зимовка была оставлена людьми много позднее, чем летняя изба. В маленьких, чтобы не выпускать тепла, оконцах просвечивало скучное сероватое небо. Стены желтели клочьями старых газет. Кремер провел фонариком по заголовкам: республиканская Испания, бесчинства американских военнослужащих в Австрии, недостатки очередного школьного учебника физики.
В толще бумажных пластов гудела эпоха.
Несколько газет валялись на полу, Кремер поднял одну — обрывок «Литературной газеты». В глаза бросились строчки: «Адам и Ева не будут последними. Автор дискуссии о проблемах рождаемости отнюдь не настроен пессимистически…»
Кремер читал эту статью незадолго до отъезда из Москвы, газета была недельной давности. Оборванный нижний край был брошен здесь же, рядом чернел затвердевший от крови носовой платок. Кровь Кремер увидел и на стене, над головой.
«Могла бы получиться стройная версия: убийство без трупа, — подумал он, — совершено, как всегда, родственником или знакомым убитого. Подозреваемый — выше среднего роста, пользовался носовым платком, курил… — Кремер поискал на полу и сразу нашел. — Сигареты «Визант» с фильтром. Убийца читал «Литературную газету», интересовался проблемами демографии… Какая чушь!»
Человек был мертв.
Он лежал у самой церкви, лицом вниз, выбросив вперед правую руку, будто перед смертью ему предстояло плыть кролем. Занесенная снегом телогрейка чернела рядом.
Кремер так и остался на лыжне, в том месте, откуда увидел труп.
Над Торженгским погостом кружили галки. Их были сотни, может, тысячи. Никогда Кремер не испытывал такого острого ощущения нереальности происходящего: непривычные глазу очертания шатрового храма, труп за оградой и на месте убийства он сам, одинокий артист на сцене огромного пустого театра…
— Эй! — крикнул Кремер. — Кто-нибудь! Человека убили!
Галки закрыли небо. Никто не отозвался.
Кремер присел. Теперь он не видел человека за кустами, а только снег да пологие линии озера сквозь резную рамку крыльца.
Ничего заслуживающего внимания он не обнаружил. С ближайшего куста свисала нитка с узелком на конце. Кремер осторожно потянул — она оказалась незакрепленной вторым концом.
«Долгий ли век у ниток?» — подумал он и тут же забыл о них — сбоку, на березе, на уровне поднятой руки виднелась свежая прямоугольная вмятина.
Его внимание привлекла ограда. На ней чернели буквы — он не заметил их, когда снимал рюкзак. Теперь они бросились в глаза. Распространенная страсть — оставлять автографы — могла коснуться и убийц. Кремер подъехал ближе.
Вырезанный ножом текст носил историко-хроникальный характер: «Суббота 16 августа 1918 года».
Кремер подъехал к штабелю у ограды, взял несколько досок, положил на снег. Получились мостки, он снял лыжи, по доскам подошел к трупу.
Убитый оказался пожилым человеком. Незадолго до смерти он переоделся в чистую рубаху и выбрился механической бритвой с дефектом, плохо удалявшей маломальски отросшие волосы.
Смерть наступила несколько дней назад, до снегопада, от страшного удара в затылок, оставившего косой след на ушанке и вмятину на березе. Сбоку, на шее, виднелась еще рана — нанесенная посмертно, с матовыми, без признаков начинавшегося заживления краями. Часы убитого показывали двенадцать минут десятого, но из этого ничего не следовало, поскольку пружина часов оказалась спущенной.
На губе убитого Кремер разглядел небольшое пятно, похожее на чернильное, на снегу, рядом с телогрейкой, темнел окурок. Человек погиб на том месте, где Кремер обнаружил его, и перед тем, как ощутил последнюю боль, курил папиросу.
«Неужели Смердов — обладатель «Святого Власия»? — подумал Кремер, достал из рюкзака часы — они показывали начало пятого.
Молоковоз Степан из Ухзанги обещал после обеда встать на лыжи, прийти за Кремером в Торженгу, скоро он должен был появиться.
Оставив труп, Кремер поднялся в церковь. Внутри оказалось еще холоднее, сухие, сохранившие оттертую белизну половицы скрипели под ногами.
Первое, что бросилось в глаза, когда Кремер вошел в зимнюю половину, были пыльный алтарь и старая книга в переплете с латунными пряжками. Невысокий трехтябловый иконостас не был нарушен. Причину убийства вряд ли следовало искать в этом забытом богом и людьми доме.
На всякий случай Кремер осмотрел и стоявшую рядом колокольню, внутри она напоминала огромный деревянный колодец, из которого когда-то давно ушла вода.
Ничего другого, как ждать Степана, не оставалось. Выбрав место, он разжег костер и снова подошел к трупу. Правый карман брюк был вывернут, сатиновая подкладка чернела пятнами — в карман лазили окровавленной рукой. Второй карман не тронули. Кремер прощупал содержимое — мятая пачка папирос, спички. Денег при убитом не было.
— Эй, кто-нибудь! — снова крикнул Кремер.
Молоковоз пришел не один — позади возвышался мужчина в ватной, как у Степана, телогрейке с болтавшимся через плечо планшетом. Широкие лыжи незнакомца, отделанные берестой, легко поднимали снег.
— Вон вы куда забрались! — Степан успел выпить, с лица градом катил пот. — Хороша церквушка? Сказывают, мужик, который ее ставил, и топор в озеро закинул! Чтоб, значит, не было другой!
Коротышка молоковоз снял городскую, с отворотами, шапку, под ней оказались не рыжие, как думал Кремер, а белесые, бесцветные вихры, изрядно поредевшие.
— Здравствуйте, товарищ, — кивнул мужчина с планшетом, которого привел Степан, — Рябинин Игнат Васильевич, ветеринар в отставке.
— Рыбачит здесь, — пояснил молоковоз.
Ветеринар кивнул:
— Издалека?
— Из Москвы, — Кремер не решил, с чего начать, — рыбалка здесь должна быть отличная…
Пенсионер почему-то почувствовал себя задетым:
— Вы подолбите лед да пяток курм поставьте, а я посмотрю… — он, по-видимому, находился в непростых отношениях с рыбнадзором, а может, и вообще с окружающими, да и с рыбалкой, наверное, не все клеилось.
— Здесь человека убили, — перебил его Кремер, посмотрел на молоковоза, — не знали? За кустами…
— Не может быть! — глаза у Степана забегали. Невысокий, в модной когда-то шапке, в огромных валенках, он казался смешным гномом. Даже папиросу он держал неловко, не как все, а большим и безымянным пальцами, мешая себе глубже вобрать мундштук. — У церкви? — он рванул к ограде.
— Близко не подъезжай! — крикнул пенсионер. — Без милиции, или можно?
— Фадей Митрофаныч! — ахнул молоковоз, и Кремер понял: «Смердов!» И сразу тяжело отозвалось в груди: «Смердов». — Наш это — торжак! Во вторник за столом с ним беседовали. А, Игнат?
— Он самый, — не двигаясь, подтвердил ветеринар.
Исподволь Кремер рассмотрел его: высокий, сантиметров на пять выше его самого, водянистые глаза, резко очерченный подбородок. Из-под широкого рукава телогрейки выглядывала жилистая рука.
«Может, «Святой Власий» еще здесь, в Торженге, — подумал Кремер, — у кого-то из этих людей?»
— Фадей Митрофаныч! — не успокаивался Степан. — Говорили тебе: «Давай в Ухзангу с народом! Что одному оставаться?» Глянь, и карман вывернут. А что брать у него?
— Может, деньги? — спросил Кремер. — Или ключи?
— Навряд, — Степан снял шапку, перекрестился, снова надел, — Фадей Митрофаныч ничего на ключ не запирал. Да и что запирать? От кого? — выпив, молоковоз мыслил яснее и четче, чем на трезвую голову. — Надо милицию вызывать.
— Снега давно не было? — спросил Кремер.
Ветеринар обернулся.
— В среду пошел, с обеда.
«Три дня назад». Теперь Кремеру захотелось услышать ответ Степана.
— Сильный?
— А веришь, парень… — Степан подумал, — не заметил, как и начался! Из вторника не помню, как в четверг забрел. Чувствую: лежу у свояка на лавке, а он мне будто говорит: «Тебе сегодня молоко везти, четверг!» Вот, думаю, погулял!
— В Ухзангу собираетесь?
— Куда сейчас поедешь? — ответил Степан. — Лучше утром на Кирьгу махнуть, через Семкин ручей.
Действительно ли отправляться к ночи не имело смысла, или Степан по каким-то причинам хотел оттянуть отъезд, Кремер не знал.
Втроем поехали вдоль деревни, Кремер ехал последним. Ощущение нереальности происходящего не оставляло его. За избами, зияющими пустотой черных окон, показалась луна — плоская, с ровными краями, величиной с большую олонецкую избу. Кремер оглянулся на деревянный храм — полуслепые окошки, разбросанные по фасаду, отдавали таким искренним прямодушием, что глядя на них, становилось не по себе.
— А вот от укуса змей он точно, заговаривал, — Степан не мог не говорить о Смердове, — натрет, бывало, тебе ногу камнем и пойдет «Сорок цветов» читать. Утром встанешь — как ни в чем не бывало!
— Давно он в пастухах? — спросил Кремер.
— Все время. Рыбачил еще… В Торженге, видишь, окна на озеро выходят, все равно как на площадь!
— А по-моему, хоть и неудобно о мертвом, пустой он был человек, — сказал вдруг пенсионер.
— Ты всю жизнь его не любил!
Пенсионер не ответил.
— Я догоню вас, — Кремер повернул назад, подъехал снова к ограде.
Кондовым, длиной в добрый десяток метров, лесинам, пригнанным без единого гвоздя, казалось, не должно было быть износа. Верх ограды венчал высокий конус.
Кремер остановился на том месте, откуда бывший ветеринар признал в лежавшем на снегу Фадея Смердова.
Костер еще горел, хотя пламя заметно поубавилось. Взгляду Кремера снова открылся заваленный снегом церковный двор, чуть возвышавшиеся над сугробами верхушки кустов и пологий спуск к озеру в той же резной рамке крыльца.
Увидеть отсюда лежавшего за кустами человека, тем более узнать его, было невозможно.
На ночь Кремер вернулся в облюбованную избу. Печь отчаянно дымила — дымоход много лет не чистили. Кремер пожалел, что его восхищение строительным искусством прошлого зашло так далеко.
«Почему ветеринар действовал столь странным образом? Где сейчас может находиться икона?» — думал он.
Некоторое время Кремер сидел у огня. Бесплотный, готовый взлететь от неосторожного дыхания пепел просвечивал изнутри тончайшими розоватыми прожилками.
«Как в действительности все произошло?»
В глубине дома что-то скрипнуло. Кремер вынул пистолет, неслышно подошел к двери.
На пороге никого не было.
Освещая дорогу фонариком, Кремер прыжком соскочил с лестницы. Внизу тоже никого не оказалось, ничем не нарушаемая тишина стояла вокруг.
«Наверное, показалось», — он хотел вернуться.
Внезапно из глубины крытого двора донесся стук упавшего предмета, потом явственный скрип половиц.
Через секунду все стихло.
Выйдя утром из избы, Кремер наткнулся на Степана. Он спал на лестнице, закутавшись в овчину, подогнув короткие ноги. Он выглядел помятым. По тому, как с трудом ворочает Степан языком, Кремер догадался, что накануне он изрядно выпил.
«А казался почти трезвым! — подумал Кремер. — Ночью добавил? Но где, с кем?»
— Вот вы где! — поздоровался Кремер. — А Игнат Васильевич? На озере?
— Ну, — Степан поднялся, вытер рукавом лицо.
Кремер вспомнил все, что краем уха слышал про Степана в Ухзанге, — контужен, трезвому цены нет, пьяный вспыльчив — «дурак дураком». Кремер пожалел, что не расспросил о нем подробнее.
— Времянка Игната Васильевича далеко?
— Сейчас покажу.
Пока Степан сидел, его маленький рост не бросался в глаза, теперь, спускаясь с крыльца, он мотал головой где-то ниже плеча Кремера:
— Дела…
— Милиция разберется.
— Это верно.
Над бровью Степана краснела небольшая ссадина, Кремер не видел ее накануне.
Времянка ветеринара стояла на самом берегу, еще с улицы Кремер увидел в окне его беспокойный, вопрошающий взгляд.
— Как барин устроился, — буркнул Степан, поднимаясь на приступок.
В полутемной избе стоял удушливый запах скипидара.
— Кости лечу, — пенсионер достал из шкафчика нож со сточенным на нет лезвием, отрезал хлеба. — Садитесь, где стоите! — подумал, взял с полки три граненых стаканчика.
— Рыбки не осталось? — оживился Степан.
— Найдем, — пенсионер как был, в душегрейке выскочил из избы и тут же вернулся с тремя рыбинами домашнего копчения.
Из того же шкафчика появилась початая бутылка водки.
— Сейчас заправляюсь, — крякнул Степан, — и прямо на телефон!
Водка оказалась теплой, то ли выдохшейся, то ли разведенной, пенсионер пускал ее на компрессы.
Сам Игнат от выпивки отказался:
— Диэнцефальный синдром с вегетативным неврозом, мудреная штука… И железа поджелудочная барахлит.
Степан вынул из кармана очищенную луковицу.
— Чего только нет в людях…
Они, видимо, уже не раз толковали на эту тему.
— Желчь идет через дохтус халидохус…
Степан выпил, закусил луковицей, куском рыбы.
— Когда выпивши, шибче еду, — Степан вдруг замолчал — увидел на подоконнике круглое зеркальце от автомашины. — Это не Фадея ли Митрофаныча зеркало, Игнат?
— Оно самое, — пенсионер, не поднимая глаз, разлил остатки. — В среду Фадей зашел: «У тебя, говорит, бритва интересная — дай повожу». Я дал, а про зеркало и забыли. Вообще-то, у меня «Бердск», — он искоса взглянул в окно, потом на Кремера, — эту, механическую, я в Коневе брал.
— Прости, господи, — Степан выплеснул в рот последние капли из рюмки. — Спасибо этому дому… С вами-то я не увижусь, — он кивнул Кремеру, — на следующий год приезжай — все церкви наши будут!
— Так и не зашел Смердов за зеркалом? — спросил Кремер.
— Видно, не судьба.
Оба помолчали. Игнат Васильевич рассеянно катал по столу хлебные шарики, к чему-то прислушивался.
— Вы бы и отнесли…
— Мертвому на что? — пенсионер внезапно замолчал, сообразив, что сболтнул лишнее, достал с полки кусок запеченного в ржаной муке карпа. — Не желаете?
— Спасибо. Смердов ничего больше не оставлял?
— Ничего. Мы ведь не гостились: с осени раза два был.
— Наверное, удивил визит?
— Удивил. Тем более, погода…
— Плохая?
— Буран начинался — всю ночь кости крутило. Не допрос, случайно, устраиваете?
— Скоро милиция приедет, станут интересоваться. Не говорил, что гостей ждет?
— Милиция приедет — разберется, — ответил ветеринар.
Тяжело бухнула дверь. На пороге стоял Степан.
— Нельзя ехать, — он снял шапку, прелые волосы торчали во все стороны. — Лыж нет!
— Нет? — спросил Кремер. — Где вы их вчера поставили?
— Во дворе. В том и дело: где поставил — там нету. И твои, Игнат, пропали.
Пенсионер безучастно посмотрел в его сторону. Кремер махнул рукой:
— Берите мои.
— Нету, — Степан почесал затылок, — всю избу перевернул.
— Быть не может!
— Посмотри…
По дороге Кремер устроил молоковозу настоящий допрос:
— Когда вы в последний раз видели Смердова?
— Во вторник вроде… — глаза Степана забегали.
— Зачем? Кто приезжал с вами?
— Один. Я газеты привозил.
— В какое время?
— Вечером, уже молоко свез, — молоковоз, похоже, говорил правду.
— «Литературную газету» привозили?
— Убей, не знаю!
Кремер замолчал. Когда Степан, успокоившись, незаметно перевел дух, спросил:
— Что еще было, кроме газет?
Степан помялся.
— Спирт еще. Три поллитры.
— Откуда?
— Магазинный.
— Значит, пил Фадей Митрофанович?
— Спирт всегда нужен, — он посмотрел на Кремера. — Может, гостей ждал?
Кремер нахмурился.
Вдвоем они осмотрели рудную избу — лыж нигде не было.
— К Фадею Митрофановичу надо идти, — Степан сбил шапку на лоб.
Проминая лыжню, через всю деревню пошли к дому Смердова.
— Он их на крыльце ставит…
На крыльце лыж не оказалось.
Кремер заглянул в окно. Напротив висела репродукция — «Русский шахматист Карманниковъ», рядом, на картине, толстенький, с невыразительным лицом ангел подавал горстку пухлых пальцев благообразному человечку с брюшком.
— Ангел выводит апостола из темницы! — громко, как глухому, объяснил Степан.
По бревенчатому пандусу поднялись в крытый двор, наглухо, как везде в этих местах, соединенный с домом.
Кремер ко всему присматривался, словно еще надеялся обнаружить икону.
Двор был невелик, в клети располагались необходимые в хозяйстве косы, березовые веники, припасенный для стен мох, брюквенное семя.
— От желудка, — пояснил Степан.
Двор, пандус, по которому въезжали в санях на второй этаж, незнакомая утварь и поделки отвлекали Кремера от той задачи, которую он поставил себе, входя в дом.
Смердов жил скромно, но не бедствовал. В старом ларе Кремер увидел два мешка белой муки и большой бумажный куль кускового сахара. Отдельно лежали сухари.
Ровный слой снежинок, рассеянных по клети, наводил на мысль, что последние несколько дней сюда никто не заглядывал. Зато в сарае перед Кремером предстали следы разгрома: тряпье выброшено из пестерей и разметано по полу, пустая кадушка перевернута. У порога валялся давно не чищенный, покрытый зеленью ковш. Пустое ведро смято и отброшено к ларю, квадратный зев которого закрывал выдернутый наполовину кургузый пиджак.
Степан, оставленный Кремером снаружи, этого не видел, и на его объяснения Кремер не мог рассчитывать. Несколько минут он молча рассматривал помешавшую кому-то старинную ендову, вальки с потускневшими рисунками, рассыпанные берестяные пастушьи рожки. Здесь было чем поживиться любителям старины!
Все же, подумал, Кремер, разгром в сарае — дело не их рук.
Сбоку, у дверей, стояла самодельная деревянная ступа, на ней он увидел затвердевшую недокуренную папиросу, мундштук которой ни в одном месте не казался примятым.
Кремер вышел на улицу. Несметная галочья стая не замедлила взлететь при его появлении. Морозный день проглядывался в потоке холодного неяркого света. Молоковоз покуривал у крыльца, привычно отставляя «Беломор» далеко от губ.
— Где вы вчера встретились с Игнатом Васильевичем? — спросил Кремер. — Он ведь вместе с вами сюда приехал…
— Когда я к тебе-то направился? — молоковоз закряхтел. — Догнал он — тоже из Ухзанги шел… Лыж, гляжу, так и нет?
Шли часы. Об иконе по-прежнему не было ничего известно. Ко всему прочему без лыж из Торженги выбраться было невозможно…
— Поэтому и жив, что на озере. Пока находился у себя, в Коневе, процесс в толстых кишках два раза открывался…
Пенсионер сидел у окна, где утром его оставил Кремер, поглядывая то в окно, то на дверь.
— Смотрю я, действительно не любили вы Смердова… — начал Кремер.
— Демагог он, — Игнат Васильевич не удивился и не обиделся, — газеты читал, а делать серьезно ничего не собирался. И работать никем не хотел, кроме как стадо гонять. Мужики и бригадиром предлагали, и в сельсовет…
— Верующий был?
— Иной раз и вспомнит бога от скуки.
— Он так безвыездно и жил здесь?
— В Каргополь ездил. Поза тот год приезжали к нему из Ленинграда. Еще люди были…
— Вот как?
— Иконка у него, от деда досталась. А тот от своего деда получил…
— Хороша? — Кремер остановился, боясь вспугнуть разговор. — На Севере был и икон не видел…
— Икона и есть икона. «Годится — богу молиться, не годится — горшки накрывать», — Кремеру почудилась в ответе деревенская хитрость.
— Как они со Степаном жили?
— Степка простяга, когда трезв. Пьяный — другое дело. Раз на меня набросился: показалось, я его курмы проверяю!
— Вспыльчив?
— Потом, правда, переживает. Гордый — чтоб первому подойти. Когда уж не выдержит, скажет: «Рубль есть?» Вроде, значит, отошло у него.
— Долги отдает?
— Это обязательно: у нас заведено, чтоб без воровства. На Севере мужики самостоятельные — всю жизнь без помещиков жили.
— А насчет драк?
— Под этим делом бывает, — пенсионер посмотрел в угол, где стояла пустая утренняя поллитровка.
— Степан приезжал в эту среду в Торженгу?
— Вроде да.
— Утром? Когда Смердов приходил насчет бритвы?
— После, — пенсионер помялся, — к вечеру уже.
— Вы с ним разговаривали в тот день? — каждое слово из Рябинина приходилось теперь словно вытаскивать клещами.
— А чего разговаривать? — занервничал пенсионер. — Пить не пью: диэнцефальный синдром с нарушением температурного обмена. Не шутка! Ноги стынут… Если Степан с пьяных глаз что натворит — я не ответчик, извините!
— Вот что, — Кремер прошел по комнате, остановился перед пенсионером, — я прошу возвратить лыжи, которые вы спрятали… — он помолчал. — А ваши дела решайте сами.
Пенсионер крякнул, однако сдержался, ничего не сказал. Кремер ждал. Рябинин подошел к двери. Теперь и Кремер различил далекий звук мотора.
— Трактор идет! — подтвердил вошедший Степан. — Сюда правит!
Но раньше, чем трактор приблизился к деревне, у времянки появилась пожилая женщина в платке, в черном плюшевом жакете.
— Степан Иванович, — она взяла молоковоза за локоть, — правда или нет?
Кремер обратил внимание на ее руки: натруженные ладони были похожи на растрескавшиеся венцы олонецкого сруба.
— Говорят, Фадея Митрофановича зарезали?
«Как она узнала о случившемся? Загадка».
Степан стоял потупившись.
Кремеру больше не казалось, что на подмостках огромного театра недостаточно действующих лиц. Помимо трех милиционеров с участковым инспектором, которые прибыли на тракторе, появилась большая группа бывших жителей деревни, она пробралась прямиком — через Семкин ручей. Стало известно, что милицию еще ночью вызвал секретарь сельсовета, а тот, в свою очередь, узнал обо всем от завмага из Ухзанги. Того, в силу его положения, ни разу не обошла ни одна новость.
Проверка личности Кремера не заняла много времени. Молоденький участковый инспектор сам установил его алиби:
— Я видел, как вы приехали, как вы молоковоза искали. Мне бы махнуть сюда вместе с вами! — возвращая документы, он не удержался: — Летом тут туристов! Но больше ленинградцы… Вы остаетесь?
— И так задержался…
— Сейчас трактор пойдет, — инспектор был приветлив, белозуб, с открытым взглядом. Он с удовольствием оглядел Кремера, желая помочь. — Выберетесь к поселку.
— Там телефон есть?
— Найдется. Позвонить надо?
Долго разговаривать им не пришлось.
— Трактор уходит! — крикнул кто-то.
Из прицепленных к трактору саней Кремер в последний раз оглядел Торженгский погост.
Безупречным вкусом был наделен тот, кто строил строгий деревянный храм, выбирал пропорции колокольни, крыльца и уверенно вывел их над горизонталями берегов. В не меньшей мере сопутствовало чувство прекрасного его земляку — талантливому иконописцу, что писал Благородство и Совесть, вглядываясь в здешних мужиков, и чьей редкостной иконы «Святого Власия» — теперь Кремер был уверен в этом — больше не было в Торженге.
Искать ее следовало далеко отсюда, совсем в другом месте.
Гонта прибыл в Каргополь в субботу утром. Моложавый майор с красным ромбиком Высшей школы МВД мельком взглянул в его служебное удостоверение.
— Раздевайтесь, садитесь.
Гонта снял куртку, придвинул стул, но так и не сел.
— К Смердову поедем завтра с утра, — майор закурил, — председатель райпотребсоюза грозился дать трактор…
— Бездорожье?
— Полное, раньше там глухомань была. В детстве, помню, когда из Торженги кто-нибудь приезжал, вся деревня собиралась. «Иди, говорят, торжак приехал!» — затягиваясь, майор следил, чтобы пепел не попал на ковровую дорожку, тщательно протертое настольное стекло. В кабинете чувствовались неторопливая основательность, прочный армейский уют. — Сейчас там почти никого нет.
— Давно?
— Порядочно. К удобствам народ тянется, чтобы детский сад, асфальт… — он говорил как о давно известном. — Значит, слыхали в Москве про Фадея Митрофановича?
— Есть перечень икон, представляющих художественную ценность. В нем указаны владельцы…
— Но на фото, которое нам прислали, не Смердов, — майор вынул из стола репродукцию. На Гонту глянуло знакомое торжественное лицо старика на завалинке. — Хотя лоб как у настоящего торжака. Не указано, правда, как нашли фотографию. Преступник потерял?
— Подбросил, — Гонта подошел к печке, тонкий запах тепла поднимался кверху.
Майор не переспросил.
— А письмо про Торженгу? С одной стороны: преступник неизвестен… В то же время — деревня, фотография!
— Письмо нам тоже подбросили.
— Простите… — майор недоуменно развел руки. — Но если сам преступник подбросил… Как же вы надеетесь обнаружить его в Торженге?
В тусклых огнях падал снег, белый, как купола каргопольских соборов. Над колокольней шестнадцатого века с криком кружили галки.
Гонта прошел центральной улицей, заканчивающейся вмерзшим в лед дебаркадером.
Вопросы начальника каргопольского райотдела были как раз теми, на которые ни Гонта, ни Ненюков не могли ответить.
«О чем предупреждал неизвестный преступник, подбросив письмо с упоминанием о Торженге? Блокнот с телефонами, фотографию старика на завалинке? На что он рассчитывал, оставляя в квартире онколога странные свои улики?»
На оперативном совещании у генерала Холодилина один из инспекторов спросил:
— Представьте, что преступник нашел в одном из дворов, рядом с мусоросборником, пачку старых бумаг, фотографий и теперь подкидывает по одной на местах происшествий… Что дальше? В лучшем случае мы отыщем этот мусоросборник…
Отвечал Ненюков:
— Если преступник нашел фотографию старика, письмо, следовательно, он нашел и блокнот с телефонами. Кто бы вписал номера телефонов вперемежку с семизначными числами, без указаний абонентов да еще в количестве четырехсот!
Была и другая загадка. Среди икон профессора первой — наиболее самобытной и уникальной — считалась «Апостол Петр», на обратной стороне ее бежали две сохранившиеся строчки: «В лето 6922 а писана бысть икона си рукою раба божия Антипа Тордоксы».
Однако именно от «Апостола» преступник отказался, подсунув под икону пакет с уликами. Глупость? Дилетантство? А может, ему помешали? Вторую подписную икону Тордоксы — «Сказание о Георгии и змие» — преступник, однако, взял.
Расстилавшееся впереди поле оказалось легендарным Лаче, переметенным поземкой, с черными точками застывших над озером рыбаков.
Гонта повернул назад. Из городской бани выходили женщины. Раскрасневшиеся, с белыми косынками под платками, они вели закутанных до самых глаз детей. Мужчины ждали их на тротуарах.
«Есть ли вообще логика во всех этих действиях?» — думал Гонта, разыскивая гостиницу среди двухэтажных деревянных домов.
На рассвете его разбудил стук в дверь:
— Товарищ Гонта! Здесь товарищ Гонта из Москвы? К телефону!
Звонил начальник райотдела, в голосе звучала растерянность.
— Обстоятельства пока неизвестны… В общем, убийство в Торженге. Группу по охране места происшествия уже отправили. Сейчас уходит трактор со следователем, кинологом…
— Подробности известны?
— Найден труп Смердова…
— Смердова?
— Подозреваемые на месте, все здешние. Сейчас за вами заедут… Я приеду со следователем прокуратуры.
— Срочно сообщите в Москву.
Майор вздохнул:
— Чепе!.. В Архангельске уже знают.
— Собачку, — приказал следователь.
Огромную служебно-розыскную собаку, прибывшую вместе с ними в санях, подвели к брошенной под куст телогрейке, молоденький сержант-кинолог пригнул ее к земле.
— След, Гримм!
Пес, как слепой, заводил мордой.
— След!
Внезапно, будто уступив настойчивым просьбам, Гримм нагнул морду, на секунду замер. Люди у изб напряженно застыли. Вдруг, словно выдернув из снега что-то невидимое для всех, Гримм бросился к озеру. Кинолог еле поспевал, скользя на коротких местных лыжах как на водных, несколько человек бросились вдогонку.
Бежать пришлось недалеко. У избы ветеринара пес сбавил бег и беспомощно закрутился на месте, будто то, что он до этого видел, стало для него таким же невидимым, как для остальных.
— След, Гримм! — неуверенно попросил кинолог.
Пес вернулся к крыльцу, несколько раз когтисто провел лапой.
— Во времянку никого не пускать, — приказал следователь.
Осмотрев место преступления, он вместе с Гонтой направился к избе Смердова, чтобы оттуда снова вернуться к церкви. Их сопровождал участковый инспектор, организовавший охрану следов до прибытия оперативной группы.
В избе Смердова оказалось немало улик — окурки, забытая кем-то шариковая ручка, чистая тетрадь.
Трое сидели за столом в злополучный день перед бураном. Следователь и участковый инспектор без труда определили место, которое занимал хозяин, — рядом с чашкой Смердова лежали щипцы, кусковой сахар. Гости пили чай сладкий. Курил один, сидевший по левую руку старика, — сигареты «Визант» с фильтром. Другой разливал спирт, а когда бутылка опустела, поставил под стол, у ноги.
— Пальцы! — обрадовался следователь, осветив бутылку косым лучом фонаря. — В верхней трети — указательный, средний и безымянный…
Осмотр избы продолжался до позднего вечера, однако «Святого Власия» обнаружить не удалось.
Во времянке пенсионера Игната Васильевича тоже ничего не нашли, кроме лыж, засунутых за печь, да зеркальца, принадлежащего убитому.
Труп Смердова накрыли брезентом, к нему разрешили подходить, затем перенесли в избу. На вытоптанной площадке перед церковью теперь всюду валялись ватные тампоны, пористые куски гипса. Вместе со следователем Гонта осмотрел церковный двор и показал на нитку с узелками. В присутствии понятых следователь обмерил и спрятал нитку в конверт, потом поднялся на крыльцо церкви, включил диктофон и, глядя в записи, стал наговаривать протокол осмотра. Молоденький инспектор светил ему фонарем, Гонта стоял у крыльца. Иногда следователь выключал диктофон и перебрасывался с инспектором короткими, понятными им одним замечаниями.
— Пенсионер не отрицает, что спрятал лыжи.
— Бесполезно.
— Со Смердовым жили как кошка с собакой. Будем разбираться.
«Заодно разберитесь и со Степаном, — мог посоветовать им Гонта, — чтобы пьяный не лазил по сараям».
«Вы считаете, разгром у Смердова учинил молоковоз?» Следователь обязательно бы остановил вращающиеся кассеты диктофона. «Конечно, Степана нельзя сбрасывать со счетов…» — «На ларе его окурок, и ссадины он получил здесь». — «Он вспыльчив, горяч! — вспомнил бы молоденький инспектор. — Но что понадобилось молоковозу у Смердова? Зачем ему рыться в чуланах?» Тогда кто-то из них — следователь или инспектор — вспомнил бы о спирте…
Короткий несвязный диалог промелькнул в мыслях, пока следователь диктовал протокол.
Молоковоз, знавший о трех бутылках спирта, мог в среду погнать из Ухзанги сюда, в Торженгу, чтобы опохмелиться. При такой простой версии прояснялось поведение Рябинина. Пенсионер не мог не слышать поднятого Степаном шума. Потом он обнаружил труп…
— Пенсионер ходил в Ухзангу, попросил завмага вызвать милицию, — с середины не очень внятно начал Гонта, редактируя и без того короткие фразы. — А чтобы убийца не скрылся, убийцей он считал молоковоза, спрятал лыжи. На самом же деле недопитый спирт унесли гости Смердова. Вместе с иконой… «Святой Власий» — ключ к раскрытию преступления.
Следователь выключил диктофон и долго не включал — думал.
Другие вопросы Гонта считал сложнее: кого и откуда ждал Смердов, для кого приготовил спирт, переоделся в чистое, даже побрился. Что успел написать перед смертью шариковой ручкой? Наконец, что искали у него после убийства, и, видимо, сразу нашли и не полезли в другие карманы.
Между покосившимися воротами храма и церковью простирался узкий снежный коридор. Дальше были кусты — буйно поднявшиеся, они давно поглотили площадку, вытоптанную лет двести назад, когда строили, а затем освящали поднявшийся над озером шатер.
— Не орешник? — Гонта показал на кусты.
— Орешника здесь нет, — сказал участковый инспектор. Гонта правильно угадал в нем любителя природы, может, охотника.
— Логично, ничего не скажешь, — следователь присел на крыльцо, его лицо оказалось на одном уровне с лицом стоявшего у крыльца Гонты, — начальник райотдела рассказал о вашей версии…
«Те же недоуменные вопросы…» — догадался Гонта.
— Непонятно, зачем преступнику намекать на существование Торженги? Тем более, если здесь предполагалось преступление, почему не отослать нас на Ямал, что ли? Или в Горно-Бадахшанскую автономную область? Главное, подальше отсюда… Вам не приходило в голову…
— Мусоросборник?
— Преступнику подвернулось письмо из Торженги. Чье-то письмо! Он подбросил…
Несмотря на мороз, у костра против церкви стояло много людей, проживших в Торженге не один десяток лет. Гонта вынул репродукцию старика на завалинке и передал следователю.
— Старики! — следователь выпрямился. — Посмотрите на фотографию… Кто узнает? Внимательно посмотрите!
Следователь передал фотоснимок и снова вернулся к тревожившей его теме.
— Обнаружили вы на месте происшествия хоть одно доказательство в пользу своей версии? Хоть одну улику?
«Нитка с узелками, — подумал Гонта, — преступники обмеряли икону…»
Толпа у крыльца вдруг зашевелилась. Пожилая, едва ли не старше всех, женщина отставила от глаз фотографию, попросила огня. Молоденький инспектор ближе поднес фонарь, женщина вгляделась:
— От Марьи Сенниковой родство, — сказала она, возвращая снимок. — Вся еённая природа… — женщина зевнула, зябко перекрестила рот.
Кто-то еще потянулся к фотографии:
— Верно! Иван это Сенников.
— Сына, сказывают, его видели — Костентина!
Молоденький инспектор, наблюдавший за опознанием, вынул блокнот, пошел от костра на голос.
— Предположим, вы правы, — выждав, снова заговорил следователь, — предположим, Фадея Митрофановича убили из-за редкой древней иконы… Но зачем убийцам обыскивать его карманы? Что взять у торжака? И эта паста на губах!
Отмалчиваться дальше было едва ли удобно.
— Может, преступники искали документ, который перед тем составили? — предположил Гонта. — Что они сделали, чтобы заставить Смердова показать икону? Может, привезли сфабрикованную заявку от музея? Может, в заявке были проставлены данные их паспортов? Карабчевский еще говорил: убивая, хотят не убийства, а чего-то другого… Потом необходимо было вернуть компрометировавший их документ, и они его взяли. У убитого. Кстати, в избе, видимо, тоже что-то писали, поэтому, подписываясь, Смердов поднес к губам авторучку…
Следователь искоса оглядел Гонту.
У костра делились воспоминаниями:
— …Худо-бедно, семьсот куниц заготовляли, норок под сто…
— Оскудевает лес.
Откуда-то из темноты вынырнул молоденький инспектор:
— Пишите: Сенников Иван Александрович, здешний житель, умер четыре года назад. Жены его тоже нет в живых. Сын, Сенников Константин, судим за кражи, характеризовался отрицательно… — участковый инспектор с трудом перевел дух. — Недавно появился на Кен-озере с неизвестным… — он глотнул воздуха. — Про икону Фадея Митрофановича знали многие. Нельзя было ему здесь оставаться с таким богатством… И сегодня, между прочим, тоже был один. Из Москвы, — он кивнул убежденно. — За иконой охотились.
На третий день после кражи в Клайчевском замке обитателей гостиницы за завтраком ждал сюрприз.
У замка остановился новенький автобус, из него вышел приятный молодой человек. Молодой человек прошел в ресторан, поднялся на невысокую эстраду.
— Минутку внимания! Областное туристическое бюро приглашает всех в короткое путешествие по Карпатам…
За столиками прошел шумок.
— Продолжительность экскурсии три с половиной часа, выезд после обеда. К восемнадцати мы доставим всех к гостинице. Визит в Карпаты!.. Вы увидите удивительную природу нашего края, убедитесь в чудесных превращениях карпатской зимы!..
— Когда выезд?
— В четырнадцать. Автобус будет ждать в парке.
— На лекцию не опоздаем? — спросил кто-то.
— Ни в коем случае.
На девятнадцать была назначена лекция Поздновой, посвященная Антипу Тордоксе и его иконам.
— Надо взять термос, — Шкляра мучила жажда. — Поедешь?
Кремер пожал плечами.
Художник и его подруга спешили, Кремер так и не узнал, что у них за дела в городе.
— Сервус! Скоро вернемся!
После завтрака Кремер спустился в вестибюль, старичок администратор сидел за конторкой.
— События развиваются, — он поманил Кремера трубкой. — Теперь преступникам с иконами отсюда не выбраться! Следственные органы держат дорогу из Клайчева вот как! — старичок поднял смуглый кулачок, но Кремер снова обратил внимание на запястья, тонкие, как у ребенка. — Я думал, вы знаете как понятой! И в городе заслоны…
Кремер вздохнул:
— Подполковник Ненюков перестал со мной советоваться!..
— Безобразие! — администратор засмеялся. — На Веречанском перевале смотрят… А если на Веречанском милиция, то на Скотарском тем более!
Происшествие в замке придало ему дополнительный заряд бодрости.
— А эти, должно быть, ходят по Клайчеву — тот, который на чердак лазил, и кто его закрывал снаружи… Делают вид, что незнакомы: «Разрешите вашу лыжную мазь?» — «Чудесная погода, не так ли?» — он покачал головой. — Интересная жизнь у этих мошенников, не приведи, пречиста дева! Я рассказ читал. Оказывается, за крупными жуликами идут по пятам другие — рангом ниже. Следят за первыми: чуть те зазеваются — тут же выхватят их добычу, — старичка явно забавляла ситуация. — Причем среди этих, вторых, и образованные люди встречаются! Никогда не подумаешь на них! Вот как!
У конторки смотритель-кассир Буторин разговаривал с уборщицей. Он кивнул:
— Крупные мошенники всегда неплохие артисты.
— На что надеются? — развел руками старичок. — Вызнали, где печная разделка, где что… Все разведали! А перед отъездом их все равно проверят на перевалах! Выставка закрылась! Не могут же они вечно здесь оставаться! И народ прибывает…
Последние дни зимы привели в Клайчево толпы туристов.
— Продажный город Рим, говорили древние, — Кремер разворошил почту на конторке. Свежую корреспонденцию доставляли после обеда, невостребованной телеграммы, адресованной Мацуре — «ребенок здоров», — не было, ее отдали дежурному по этажу.
— Я за съемки переживаю! — старичок наконец нашел спички. — Нет погоды…
Кремер заметил, что вестибюль выглядит скучнее. Роман, подчиненный Буторина, таскал за собой по вестибюлю старую, закапанную краской стремянку и снимал афиши клайчевской выставки.
На видном месте висело объявление:
— На лыжах пойдете? — спросил Буторин. По случаю вынужденного безделья работники выставки большую часть времени проводили в парке.
Кремер поблагодарил:
— Мне на почтамт.
Почтамт он придумал в последний момент.
Смотритель-кассир, прощаясь, поднес руку к шапочке.
«О каких заслонах идет речь?»— подумал Кремер, выходя на площадь.
За два дня он познакомился со всем Клайчевом. Административные учреждения — горисполком, почтамт — находились в здании бывшей ратуши. Здесь же, на Холме, окруженная магазинчиками, возвышалась старая церковь — грубой кладки с крохотными узкими окнами.
Кремер вошел в церковь. Она оказалась непохожей на северные храмы — небольшой, темноватой. Экскурсовод выставки Володя Пашков разглядывал икону «праздничного чина».[5]
Заметив Кремера, он махнул рукой.
— Любуюсь, — Пашков кивнул на икону. — Есть в ней что-то… Бэм! Звучит вещь. Слышите?
На иконе был изображен богочеловек, спускавшийся по обломкам в ад, чтобы вывести жалких, сбившихся в кучу праведников.
— Рериха «Весть Шамбалы» помните? А «Гесерхан»? Нестерпимо громкий аккорд, — Пашков отчаянно жестикулировал. — Барабанная перепонка не выдерживала!..
— Пожалуй, — Кремер обратил внимание: похищенные во время кражи икон часы Пашкова так и не нашлись. След ремешка белел на запястье.
— …Музыковед объяснил бы лучше! Но иногда… Я говорю экскурсантам: «Слушайте картину. Именно слушайте…»
Пашков все больше запутывался в объяснениях. На них обратили внимание.
Кремер не заметил, как появилась Позднова.
— Что ты скажешь, Ассоль? — экскурсовод оживился, его круглый картошкой нос наморщился. — Как композиция?
— Лицо Христа повернуто влево, в то время как на большинстве икон Христос берет руку Адама справа. Первое…
— Как у Тордоксы, — вставил Кремер.
Позднова посмотрела благодарно.
— Потрясающий мастер композиции… Правда? А глубина проникновения в образ?
— Вы видели «Святого Власия»? — спросил Кремер.
Она кивнула:
— Мы пробирались болотами: Кен-озеро, Семкин ручей… Фадей Митрофанович вынес икону. Он куда-то ходил за ней, икона была не в избе. Мы ждали… Я умоляла выставить «Власия» в музее Рублева!
— И все-таки уехала без иконы!.. — перебил Пашков. — Я бы увез!
Экскурсовод стукнул себя в грудь.
— Вы не знаете меня!
— «Не могу расстаться, — говорил Смердов. — В ней — моя жизнь». Подумайте! Если человек так поверил в искусство мастера, если репродукцией Тордоксы сегодня открывается каталог крупнейшей выставки…
— Аминь! — провозгласил Пашков. — Ты опять расплачешься, а у тебя лекция.
— Вы плакали? — спросил Кремер.
— У Антонина Львовича был сердечный приступ…
«Значит, Терновский не уехал из Клайчева», — Кремер вспомнил свой разговор с собирателем икон в Москве, в кафе «Аврора».
— Он здесь?
— В Мукачеве. Сейчас ему лучше…
Они вышли на площадь. Металлический петух свешивался над входом в кафе.
— По чашечке кофе? — Пашков показал на дверь.
Кремер отказался:
— Работа.
В номере его ждали «Нравы обитателей морских глубин», перепечатка двигалась медленно.
— В добрый час.
Назад Кремер возвращался кружным путем. На почтамт он не пошел, крутыми улочками поднялся к рынку. Там было пусто: ларек, несколько женщин с яблоками. Рыжий красавец в фартуке предлагал лечебные травы, адамов корень. Кремер снова повернул к площади.
Никаких признаков милицейских заслонов в городе он не заметил.
— Владимир Афанасьевич! — Ненюков узнал голос дежурного по райотделу. — Москва. Заместитель начальника управления у аппарата.
Ненюков начал доклад: розыск приходится вести на глазах у Спрута, поэтому из пяти оперативно-розыскных мероприятий четыре направлены на то, чтобы прикрыть пятое.
— Не густо, — Холодилин помолчал.
В конце, как обычно, следовал короткий инструктаж:
— Специалисты пришли к выводу о том, что в замке был взорван фугас. Вы говорили, что до немцев и сразу после их отступления бреши в потолке никто не видел. Архив далеко от вас?
— В Берегове.
— Поднимите материалы, счета на выполненные работы. Надо искать, кто произвел ремонт.
Холодилин ни словом не обмолвился об обручальных кольцах, изъятых в Москве во время обыска. Между ним и инспектором по особо важным делам существовало полное доверие: если Ненюков молчал, значит, ничего нового о владельцах колец установить не удалось.
— Понял, товарищ генерал.
Кабинет был не обжит, и работалось в нем хуже, чем на Огарева. Подобные мелочи почему-то всегда влияли на Ненюкова.
Он прошел по комнате. Под настольным стеклом лежала фотография эрдельтерьера, которую Гонта возил за собой, — Хаазе-Альзен-младший, восьмимесячный щенок, откликавшийся на имя Кузьма.
Ненюков вынул фотографию из-под стекла, прикрепил к стене.
— Эрдельтерьеры считают нас умнее, чем мы есть, Владимир Афанасьевич, — заметил вошедший Гонта, — они бросают короткий взгляд на окно, потом долго смотрят вам в лицо, — Гонта повесил куртку, — зовут на улицу! А мы думаем, что им интересно наблюдать за нами…
Он подождал.
— …Ассоль Сергеевна очень удивилась, когда я попросил мукачевский адрес ее знакомого. «Какого?» — «В замшевой курточке, — ответил я, — того, кто сидел в кабинете экскурсоводов в последний день работы выставки». Она тоже долго смотрела на меня и только один раз коротко взглянула в окно.
— Узнаю Ассоль!
— Мне пришлось назвать фамилию Терновского. «Вы его знаете?» — «Антонин Львович слишком заметная фигура среди собирателей древностей…» Сейчас он будет, Владимир Афанасьевич, — Гонта посмотрел на часы, затем в форме рапорта, урезая по обыкновению каждое предложение, добавил: — Новость. У парка висит объявление: «Человека, потерявшего лотерейный билет, просят быть у источников по средам и пятницам. С одиннадцати до двенадцати…»
По распределению обязанностей на Гонте лежала общая оценка оперативной обстановки.
— Вообще-то я впервые встречаю объявление о том, что найден лотерейный билет.
— Может, речь идет о выигрыше?
— Тем более!
Их прервал стук в дверь.
— Антонин Львович, — Гонта поставил стул ближе к окну.
Терновский оказался человеком лет шестидесяти, в замшевой курточке, с седеющими волосами, насмешливым и осторожным.
— Кражи — дикость, — он кивнул обоим сотрудникам. — Вроде воздушного пиратства. Да. Кражи, разбои… Я к вашим услугам. Но у меня просьба: в одиннадцать я должен быть в поликлинике. Не возражаете? К тому же сегодня экскурсия и интересная лекция. День для беседы, по-моему, выбран неудачно.
— Много времени мы не займем, — Ненюков показал на стул. — Садитесь. Вы интересуетесь живописью…
— Вы угадали. Да.
«Да» у Терновского получалось нейтральным, почти телефонным.
— Но только голландцами. Это ваш? — он показал на фотографию Хаазе-Альзена, смотревшего со стены. — Лично мне эрдели не нравятся: суетливы и, простите, глуповаты…
Гонта жалобно вздохнул в углу.
— С ними важно не переходить границы вежливого взаимотерпения: эта порода переносит все, кроме амикошонства!
— Вы поклонник агрессивных собак? — поинтересовался Ненюков.
— Если уж держать… Однако, думаю, меня вызывали не для этого.
— Вы покинули Клайчевскую выставку одним из последних…
Терновский засмеялся:
— Меня подозревают? Ходатайствую о вызове адвоката.
— Но только на стадии предъявления обвинения.
— А раньше?
— Не предусмотрено…
— Извините! Представление о следствии черпаю из остросюжетных телефильмов…
— В тот день вы приезжали по делу?
— Мне нужно было встретиться со смотрителем выставки.
Ненюков знал эту манеру: собеседник спешит с ответом, схватывает все на лету, но дальше дело не идет: каждое слово, ответ на любой вопрос подвергается строжайшей внутренней цензуре — взвешиваются и шлифуются.
— Вы знакомы с Пашковым?
— Вчера познакомились, но я встречал его раньше.
— В комнате экскурсоводов Пашков оставил часы…
Терновский театрально всплеснул руками:
— Пропали? Нет, часов я не видел. Благородное слово. Да. И вообще часы — это незначительно. Как у вас говорят, по мелочи не работаю. Предпочитаю нечто внушительное — Нотрдам де Пари или Колокольню в Кондопоге. В крайнем случае Страсбургский собор. Никто из вас не бывал в Страсбурге? Блестяще совершенно!..
— Когда вы возвращались из Клайчева, — Ненюков вернул разговор в прежнее русло, — ничего подозрительного не заметили?
— Если говорить серьезно, в Мукачево я вернулся поздно. На часы не смотрел. Едва успел поставить машину, как пошел снег.
— Около трех ночи, — уточнил Гонта.
— Возможно, — Терновский посмотрел на часы, — полагаю, этот деликатный вопрос был последним. Спасибо. Я был на выставке. Я не похищал имущества молодого Пашкова. Да. И мне в высшей степени было приятно побывать в вашем уважаемом учреждении.
Ненюков поднялся, чтобы его проводить. В дверях коллекционер обернулся:
— Мы говорили об экскурсоводе. Приятный юноша, но несколько шумный. Вчера мы вместе ужинали, у нас общие знакомые. Прощаясь, он предложил приобрести у него несколько старых икон…
Ненюков и Гонта молчали.
— Я, естественно, отказался.
Вновь прибывший выглядел худым, в пиджаке, надетом словно поверх хоккейных доспехов, на ногах тяжелые туристические ботинки. Пока дежурная по этажу занималась квитанцией, он с любопытством оглядел сидевших в холле.
Несколько человек, в их числе Кремер, в ожидании обеда смотрели телевизор. Передавали «Волшебную флейту». Вероника вязала, Шкляр играл с Поздновой в шахматы, он выглядел пьянее обычного.
— Позвольте! — неожиданно громко удивилась дежурная по этажу. — Как ваша фамилия? Мацура? — в голосе послышалось сочувствие: — У вас один ребенок? Над единственным всегда трясутся… Он здоров! Получена телеграмма!
Сидевшие, как по команде, обернулись.
Вновь прибывший смутился, сунул телеграмму в карман.
— Спасибо.
Стуча тяжелыми ботинками, он протопал к себе в номер.
— Знаешь его? — спросила у Шкляра Ассоль.
— Конечно.
— Когда я выступила с гипотезой о Тордоксе, Мацура присутствовал на заседании кафедры. Он не выдержал и фыркнул.
— Он же такой выдержанный!
— Недавно читаю статью «Новое имя?». Малюсенький вопросительный знак, автор — Мацура. «Существенными и типичными являются своеобразные и только ему присущие приемы и системы изображения лиц и отдельных деталей одежды…» Господи, о ком это? Переворачиваю, глазам не верю — «Антип Тордокса»! И Мацура считает… «Он считает»! Каков? «Суд Пилата» тоже написан Тордоксой.
— «Суд Пилата»? — переспросил кто-то. — Похищенный в замке?
— Тогда он еще не был похищен!
— Значит, точка зрения Мацуры возымела последствия?
Кремер сделал движение подняться.
— Торжествует, — сказал Буторин сквозь дрему. — Мне кажется, он приехал с проверкой…
— Тебе это не впервой кажется, — Шкляр снял с доски короля, поставил на ручку кресла, — монарху здесь безопаснее…
— Проиграл? — Вероника в кресле не подняла головы над вязанием.
— Ты же знаешь! — он заметил движение Кремера. — Пойдемте, писатель?
Они вышли в коридор.
— Несчастного Мацуру будут обсуждать долго.
— Вы знакомы?
— Мы вместе учились… В Москву не собираетесь? Здесь делать нечего.
— Пора, наверное.
«На что надеются? — вспомнил Кремер старичка администратора. — Все разведали, вызнали! А перед отъездом их все равно проверят на перевалах. Выставка закрылась. Не могут же они вечно здесь оставаться…»
Обедать было рано.
— Может, нам выпить? — не дожидаясь ответа, Шкляр продолжил: — А я загулял. Повод есть: мы с Вероникой решили пожениться.
— Поздравляю.
Недалеко от дежурной они снова увидели Мацуру: в спешке искусствовед взял не тот ключ.
— Дима? — удивился Мацура. — Тебя же ждут в Москве!
Шкляр пожал плечами. Мацура обернулся к Кремеру:
— У вас найдется лыжная мазь?
— К вашим услугам, с удовольствием…
— Спасибо, — Мацура качнулся, уходя добавил: — Неплохая погода устанавливается.
Шкляр ждал Кремера у своего номера.
— Итак, выставку не откроют, — он порылся в карманах, нашел ключ, но дверь оказалась незапертой. — Можно уезжать… Входите.
Пропустив Кремера, он вошел следом, но дверь снова не закрыл, она так и осталась открытой.
В номере царил беспорядок: тюбики с краской, обертки от конфет. На столе в темной лужице плавали кусочки бумаги с цифрами.
У кровати сверкали лаком горные лыжи.
— Ваши? — спросил Кремер. — Интересные крепления…
— Из Дрездена привезли, — Шкляр засмеялся.
Дверь оставалась открытой — Кремер пожалел, что зашел в номер.
— И у Вероники такие?
— Нет, извините… — Шкляр пальцем вытер слезу. — У Вероники другое счастье. Машину выиграла. «Волгу».
Кремер посмотрел на него.
— Лотерейный билет… Честное слово! Вероника и проверять не хотела. Я пошел в сберкассу, у источника, — рассказывая, Шкляр протрезвел. — Первый раз в жизни я держал билет, выигравший машину!
— Как он выглядит?
— Вверху текст, внизу номер. Семнадцать тысяч сто восемьдесят пять ноль двадцать пять. Шестьдесят седьмой разряд. Вид на гостиницу «Россия», Москва…
Они помолчали.
— Что Вероника думает делать? — Кремер все еще рассматривал замысловатые крепления.
Шкляр не понял.
— То у себя в номере держит, то здесь…
Вероника появилась бесшумно, Шкляр замолчал.
— Вот ты где! — Кремеру показалось, что, прежде чем войти, Вероника стояла в коридоре, слушала. — Есть предложение! Антонин Львович и Ассоль предлагают вместе посидеть перед экскурсией. Нам уже сдвинули столы.
— Терновский — душа! — Шкляр оживился.
Кремер подошел к зеркалу. Ему было хорошо видно, как Вероника наметанным глазом быстро обыскала комнату. Не забыла она и обрывки бумаги на столе, и трехрожковую немецкую люстру под потолком.
— Идите вниз! — Вероника подошла к шкафу. — Я сейчас, только приведу себя в порядок.
«Если билет существует, — подумал Кремер, спускаясь по лестнице, — он в люстре, прижат пластмассовым стаканом к потолку. После нашего ухода Вероника перенесет его к себе в номер».
В ресторане уже сидели Пашков и Терновский. Над головой Пашкова чернело художественное литье — вид на гору Говерлу, верхнюю точку Украинских Карпат.
— Двигай сюда, Дима! — крикнул Пашков, увидев Шкляра.
На долю Кремера досталась быстрая, как ему показалось, удивленная улыбка Терновского.
— Сервус! — он показал на стул между собой и Пашковым. — Какими судьбами?
— Здесь хорошо пишется.
— Только здесь? И нигде больше?
— А что же вы?
— Мой дед из Текехазы, это недалеко отсюда. Мы не земляки?
— Я рижанин.
От буфета подошел Шкляр.
— Привет честной компании! — художник распечатал «Визант», кивнул знакомому официанту: — Мне рюмку водки.
Кремер невольно отметил его новую роль.
— Давно не видел вас, Дима, — сказал Терновский. — Я звонил несколько раз. Что нового?
— Задумал грандиозное панно.
Подошла Ассоль, никто не заметил, как она появилась.
— Позвольте?
— Прости, — Терновский вскочил с живостью, которую от него было трудно ожидать.
Мужчины поднялись. Подставляя щеку для поцелуя, Ассоль оглядела зал.
— «Холм» становится модной клайчевской «Авророй». Что вы заказали?
— Жюльены, — Терновский помог придвинуть стул, — сейчас принесут. И бутылочку сухого.
— От вина отказываюсь.
— А я нет! — Вероника выглядела эффектно: замшевая юбка, высокие сапоги, кофточка с металлическими украшениями. — Мы не опоздаем? — она села между Пашковым и Шкляром, но ее внимательный взгляд только коснулся художника и сразу же прочно утвердился на Кремере.
Веронике явно хотелось проверить, какое впечатление произвело на него известие о лотерейном билете. Ничего не узнав, она обратила внимание на экскурсовода.
— Ты какой-то утомленный, Володя.
Пашков и в самом деле выглядел нездоровым.
— Ерунда. За прекрасных дам! — Пашков встал. — Мужчинам пить обязательно!
— Володенька! — Ассоль показала на Шкляра.
— Когда Дима выпьет, он становится прекраснейшим собеседником!
— Ты готов споить его?
— Не беспокойся, Ассоль, — Шкляр только пригубил рюмку, поставил на место, — я знаю меру. Ешьте, пейте, не обращайте на меня внимания.
Кремер слушал и не мог ничего понять.
— Помню, случилась со мной история. Я тогда жил в Мурманске, работал в театре. Пить к тому времени мне уже запретили, а тут у главного режиссера круглая дата, дали ему заслуженного деятеля… — теперь Шкляр был почти трезв. — Моя первая жена заключила с его женой соглашение: возле меня поставят графинчик с водой. Гостям объявят: это Димина норма, чтобы к нему никто и он ни к кому… И все-таки к ночи я был пьян, — он задумался, — друзья подменили графинчик, оказавшись находчивее наших жен… Не раз пришлось мне потом пожалеть об этом.
— Браво, — иронически похвалила Вероника. — Это новый этюд?
Подошел официант:
— Кофе подавать?
Пашков о чем-то тихо заговорил с Вероникой. Улучив минуту, Кремер придвинул стул и неожиданно услышал конец фразы:
— …Я выполняю поручение инспектора Гонты.
— Поднять руки? — так же шепотом спросила Вероника.
— Не нужно, только вы должны мне помогать.
— Вы меня с кем-то спутали, Володя. Кроме того, вам нельзя быть следователем.
— Почему?
— У вас нет памяти. Где ваши часы? Их действительно украли?
— Дело не в них… — Пашков слова выговаривал четко, глаза следили за всем, что делалось за столом. — Вам дорог Тордокса? Вы не хотели бы, чтобы наша национальная гордость уплыла за границу.
От Кремера не укрылось ни одно движение экскурсовода.
— Перед кражей, — говорил Пашков, — я видел вас и Буторина рядом с нашим служебным помещением. Петр Николаевич определенно вышел из комнаты экскурсоводов. Что он там делал? Когда я вошел, комната была не заперта.
— Может быть, Петр Николаевич сам вам это скажет? Вот он идет, кстати.
Пашков не ответил. К столу приближался Буторин. Рядом вышагивал прибывший из Москвы искусствовед.
— Мацура, — представил смотритель-кассир, — мой проверяющий. Собирается меня вытурить. Между прочим, когда-то вместе служили… Прошу любить и жаловать.
Официанты, без особого, впрочем, нажима, поторапливали собиравшихся на экскурсию.
— Товарищи! — крикнули от дверей. — Автобус подан!
Кремер заскочил в номер за портфелем, спустился вниз.
— Едете? — спросил старичок администратор, когда Кремер снова показался в вестибюле. — Я тоже отпросился, хочу отдохнуть.
— А как заслон, не сняли?
Администратор прикурил трубочку. Тонкие, как у подростка, ручки почти на треть вытянулись из узких рукавов. Кремер видел — его собеседника так и подмывает сообщить новость.
— Главное не в этом! — старичок заговорщицки мигнул. — Автобус!
— Автобус?
— Необычный! И экскурсоводов два, а не один, как обычно. Городок наш маленький — ничего не укроется, — старичок замолчал. По лестнице спускался Ненюков, он тоже собрался на экскурсию.
Кремер понял, как ему следует поступить.
— Займите мне место! Я сейчас!
Вернувшись в номер, он быстро запер дверь — для выполнения задуманного времени оставалось совсем мало. Кремер поставил портфель, аккуратно, карандашом, отметил на паркете границы основания. Такими же незаметными линиями окружил он футляр пишущей машинки, внимательно осмотрел кровать.
В автобус Кремер садился последним.
— Скорее! — крикнула Ассоль.
Места у окон были заняты мосфильмовцами — они везде поспевали первыми. Работники выставки сидели в середине. Старичок администратор махнул Кремеру рукой.
— Теперь все? — спросил экскурсовод, которого Кремер видел утром в ресторане.
Мацура, принявший обязанности старшего, не замедлил дать определение слову «экскурсия»:
— Вы имеете в виду передвижение во времени или в пространстве с образовательной, научной или увеселительной целью…
Искусствовед принадлежал к категории людей, которая не устает формулировать определения всему, что видит и слышит.
— Именно это мы имеем в виду, — откликнулся экскурсовод. — Поехали!
Быстро исчез парк, промелькнула встреченная приветственными криками машина «Мосфильма», незаметная улочка, которой Кремер четыре дня назад поднялся на Холм.
Дорога все круче стала забираться в горы.
— В годы войны наши места были ареной жарких кровопролитных боев, и до сих пор мы мысленно возвращаемся к тем дням. Немцы готовили в Закарпатье укрепленную цепь оборонительных сооружений — так называемую «Линию Арпада». Они утверждали, что закрыли Карпаты на крепкий замок, а ключи выбросили в бурную Тису. Но враги просчитались, — экскурсовод показал в сторону Перевала, — осенью сорок четвертого года после тяжелых боев в условиях бездорожья и труднодоступной горно-лесистой местности войска Первой гвардейской армии, Восемнадцатой армии и Семнадцатого гвардейского стрелкового корпуса прорвали укрепления противника и восемнадцатого октября овладели карпатскими перевалами. Осенью сорок четвертого года победа пришла на эту землю…
Пока один рассказывал, второй — помоложе, в дымчатых очках — дремал.
До самого горизонта поднимались и уходили вверх-вверх склоны, черные от леса вблизи и серые, таящиеся в тумане, за Перевалом. Чем выше поднимался экскурсионный автобус, тем теплее становилось вокруг. Снега в этой части Карпат уже не было, лишь на самом верху виднелись тонкие сверкающие полосы: остатки его стекали между деревьями.
— «Кулак зятя» называют ту вершину, — приоткрыл глаза второй экскурсовод.
Преодолев Перевал, автобус остановился.
— Километр с лишним над уровнем моря, плановая остановка. Сбор через пятнадцать минут.
Кремер прошел несколько метров по шоссе. Теперь он сам увидел все, о чем рассказывал старичок администратор. У поста ГАИ остановилась машина — старенький «Москвич» первых выпусков. Высокий милиционер в тулупчике с белой портупеей, с огромными раструбами рукавиц откозырял водителю, попросил открыть багажник. Получалось, что вывезти из Клайчева иконы большого размера невозможно.
Милиционер закончил осмотр, снова козырнул водителю, но тот не уехал — вместе со своим спутником присоединился к экскурсии — был он маленький, пухлый, с золотыми зубами.
«Вы можете осмотреть багажник моей машины, — как бы говорил Пухлый, — но после осмотра, поскольку у меня ничего не нашли, я волен поступать, как заблагорассудится, а вы должны вернуться на пост».
— Видите? — прокашлял старичок. — Такие строгости впервые!
Кремер не ответил.
— Мы опоздаем на лекцию? — подошедшая Ассоль зябко потерла ладони.
— Нет, безусловно.
От его взгляда ничто не ускользало. Обернувшись, Кремер увидел, что Вероника беседует с водителем «Москвича» как со знакомым.
— Смотрите, белка! — крикнули от автобуса.
Автобус стоял на краю маленькой площадки. Дальше шел склон, кое-где еще искривившийся снегом.
Все подошли к обрыву.
— Минуточку! — впереди оказался второй экскурсовод с фотоаппаратом, уклониться от фотографирования не было возможности. — Снимаю! — он стоял на доске, проложенной над кручей не одним поколением экскурсионных фотографов, в тайном, но безопасном месте. — Еще раз… А теперь прошу к этой скале! — он сделал еще несколько снимков — у знаменитого четырехсотлетнего дуба, на смотровой площадке, вблизи нового кемпинга.
Возвращались другой дорогой — вдоль прозрачной зеленоватой реки, шуршавшей в серой бугристой гальке, мимо покосившихся желтых могильников старого кладбища. Лесистая часть Карпат скоро осталась позади.
— Полонины, — объяснил экскурсовод, тот, что приглашал утром на экскурсию, — лысые горы для выпаса овец… Справа вы видите дорогу, по ней во времена оккупации люди уходили в горы, чтобы не быть угнанными в Германию. Внизу, у начала дороги, висело объявление, оно заканчивалось словами: «Хто не зъявится в Управлении Праци згидно даному оглошению, буде покараний смертю!» Но люди предпочитали смерть рабству. Многие из тех, кого немцы поймали в этих горах, попали в клайчевский лагерь…
Через три часа после начала экскурсии, как и обещал экскурсовод, они оказались в парке, у гостиницы, рядом со знаменитым источником. Патриарх местных вод — полуторасотлетний «Йоахим» — вытекал из крана, прозрачный, солоноватый, равнодушный к своей и чужой славе.
— Товарищи, — объявил экскурсовод на прощанье, — фотографии будут готовы дня через три. Образцы смотреть на доске объявлений: Главная площадь, два. Рядом с районным отделением внутренних дел. Спасибо за внимание!
Войдя к себе, Кремер закрыл номер на ключ, приступил к тщательному осмотру.
Все было в том же порядке: машинка, стопа чистой бумаги, «Справочник флотов», наполовину засунутые в ящик стола «Нравы обитателей морских глубин». В корзине для бумаг, ужасно непрактичной, из которой все вываливалось, лежали разорванные клочки с описанием брачной жизни глубоководных.
Кремер начал с портфеля, перешел к футляру машинки, дотошно оглядел ниспадавшее с кровати покрывало. Для детального осмотра времени было не очень много: с минуту на минуту могли появиться Шкляр либо Вероника, чтобы вместе идти на лекцию. Осмотрев все, Кремер снова вернулся к портфелю.
Кто-то определенно притрагивался к вещам, пока он ездил на экскурсию…
У двери послышались шаги.
— Алло! — это была Вероника.
Он не ответил. Портфель могла передвинуть и горничная. Но она не заглянула бы под матрас, не исследовала бы футляр пишущей машинки. Наконец, ее не интересовали глубоководные — в корзине определенно не хватало бумаг.
— Вы готовы? — снова крикнула Вероника.
— Сейчас иду.
Он поднялся с колен, поправил складку на брюках, осторожно, чтобы не скрипел замок, повернул ключ. Сомнений не было: за время его отсутствия все вещи в номере были тщательно осмотрены.
Гонта вернулся из Берегова около шести вечера. В гостинице было пусто: кража икон всколыхнула дремавший в персонале и в гостях интерес к древнему искусству. Все были на лекции.
В тишине береговского архива время шло незаметно. Обычно Гонта успевал взглянуть на часы всего раз, когда плотный, в застегнутом на все пуговицы пиджаке служащий начинал вежливо покашливать: архив закрывался рано.
Было ясно, что оккупированное немцами Клайчево сорок четвертого года странными обстоятельствами связано с кражей из замка: только человек, видевший брешь в потолочном перекрытии, мог впоследствии точно определить ее место.
Гонта перелистывал аккуратно пронумерованные листы деловых бумаг, нотариальные надписи, договоры на производство работ, подряды на ремонт и строительство.
«Мысль, выраженная даже одними и теми же словами, — думал он, — означает у разных людей совсем не одно и то же. Не каждый и сам знает ее расплывчатые границы, хотя они есть и их можно установить. «Да» Смердова, молоковоза Степана, экскурсовода Пашкова, телефонное «да» Терновского выражают много и мало и разны по смыслу…»
Исследование, которое он проводил, было конкретным, документы вызывали у Гонты больше доверия.
Гонта позвонил в милицию, начальник уголовного розыска был у себя.
— Сервус! Новое есть?
— Как сказать… — осторожно ответил Молнар.
— Что-нибудь с обручальными кольцами?
— В записях о венчании за сорок четвертый год Олены есть… — Молнар замолчал, Гонта не стал его торопить, — но все не то! Гравировки другие или кольца на месте. С Аннами хуже — их много. О Мариях и говорить не приходится, владельца наверняка нет в живых. Шутка ли, венчался в восемьсот девяносто восьмом!
— Понимаю, — Гонта незаметно для себя перенял любимое словечко Ненюкова, — а как поездка в Карпаты… — он не без труда подобрал выражение.
— По-моему, в порядке.
Гонта вытащил из пиджака блокнот, нашел нужную страницу.
— Запишите, пожалуйста: лотерейный билет 17 185 025 разряд 67. Установить, в какой зоне продан. Билет предъявлялся для проверки в сберегательной кассе у источника…
Молнар засмеялся.
— Где вы с Владимиром Афанасьевичем разменяли последние пятидесятирублевки из командировочных?
— Точная информация, ничего не скажешь… На этот билет выпал крупный выигрыш: «Волга».
— Попробую установить, — вместе с Гонтой Молнар отвечал за игру, которую Ненюков вел со Спрутом.
Контригра тоже числилась за ними.
— Кто из нас не видел эти непонятные на первый взгляд, поражающие своею неумелостью картины, с их полным непризнанием перспективы, грубостью рисунка, неумением передать красоту окружающей природы?
Позднова была опытным лектором, понимала: именно эти мысли приходят каждому, кто предъявляет к иконе такие же требования, как к картине.
— Приглядитесь внимательнее к темным, торжественно-серьезным ликам, вглядитесь в строгие, словно в глубь вас глядящие глаза. Вас охватывает странное чувство: то, что вы вначале принимали за неумелость, оказалось приемом, с помощью которого художник привлек ваше внимание к главному. Погоня за внешней привлекательностью могла убить внутреннюю красоту. Плоскостное, схематичное, лишенное прямой перспективы изображение в древнерусской иконе не следствие неумения, оно — выражение особого художественного мышления…
Лекция Поздновой собрала много желающих. Большую часть скамей заняли школьники старших классов, явившиеся в сопровождении классных руководителей. Пришли почти все обитатели гостиницы, работники выставки и мосфильмовцы. Особняком, под антресолями, устроился технический персонал замка: дежурные администраторы, горничные. Электромонтер, он же сантехник Роман, по указанию Буторина, держал стремянку, на которую взгромоздился корреспондент районной газеты с «Пентаконом» и вспышкой.
— Нельзя забыть тем не менее, что дух икон — дух «умерщвления плоти, дух отрицания тела, всего живого, плотского». Я цитирую: «У больших мастеров иконописи их работы были столь насыщены выразительным гуманным содержанием, что религиозный смысл нередко уходил на второй план, а высокие человеческие стремления, запечатленные на иконе, к истине, справедливости, красоте продолжают приносить светлую радость до сих пор…»
Кремер не переставал наблюдать за работниками выставки. Пашкова среди них не было.
«Не был он и на экскурсии… Где он? Как он выразился за столом: «Я выполняю поручение инспектора Гонты…»
Незаметно прошла большая половина лекции. Позднова рассказала об истоках древнерусской живописи. Ассоль вспомнила об Иоанне Златоусте, высланном в суровую ссылку из Константинополя «на север» — в район нынешнего мыса Пицунда.
Центральное место, как и ожидалось, Позднова отвела Тордоксе.
— Сопоставление раскрытых за последнее время икон «Сошествие во ад» и «Святой Власий» с двумя известными подписными работами Тордоксы «Сказание о Георгии и змие» и «Апостол Петр» привело к установлению значительных черт сходства, что позволяет высказать предположение о его авторстве. На иконах нет традиционной надписи: «писана бысть икона си рукою раба божия Антипы Тордоксы», но это не меняет дела. Тордокса как большой художник не повторял себя, в его произведениях мы видим изменения, вызванные разным назначением икон…
После лекции задавали вопросы. Ассоль демонстрировала слайды: медвяно-золотистые фрески Дионисия и Ферапонтова монастыря, «палатного письма», иконы Александра Ошевенского, эпически-монументальные иконы псковской школы, «северное письмо». Наконец «Апостол Петр» — похожий на северного крестьянина с его глубоко спрятанным порывом, неторопливой обстоятельностью.
Кое-кто ожидал, что Мацура воспользуется случаем — поставит под сомнение авторство Тордоксы в отношении «Сошествия во ад», но Мацура предпочел остаться в тени. Диспут едва не возник стихийно, после вопроса одной из школьниц, но искусствовед не поднял брошенную ему перчатку.
— Как вы относитесь к точке зрения, по которой «Суд Пилата», экспонировавшийся на выставке, также работа Тордоксы? — спросила старшеклассница в фартучке с огромным круглым значком «Торговля — путь к миру».
— Право каждого согласиться или не согласиться с нею…
— Что вы скажете о наших памятниках готической архитектуры? — спросила другая девушка.
По случаю посещения замка старшеклассницы щеголяли прическами, юноши были при галстуках. На шее старичка администратора, сидевшего в нескольких рядах от Кремера, болтался широкий, как капустный лист, бант.
Расходились медленно. Когда в зале остались только работники выставки, Кремер подошел ближе к кафедре.
— Не знаете, где Пашков? — спросил он у Терновского.
— Понятия не имею.
Терновский сидел в первом ряду, рядом Шкляр разговаривал с Вероникой. Буторин помогал Поздновой укладывать слайды.
Неожиданно Кремер увидел Пашкова, экскурсовод был чем-то возбужден.
— У меня вопрос, — его нервозность передалась всем. Стало тихо. — Будьте добры, Антонин Львович, — он обращался к Терновскому, — кто находился с вами, когда в ночь свершения кражи вы выехали из Клайчева?
Терновский покраснел. Несколько секунд длилось неловкое молчание.
— Не считаю нужным отвечать.
— Я требую.
— Володя, в чем дело? — вступился Буторин.
Застрявший на сцене старичок администратор смотрел то на одного, то на другого.
— И все же?
Антонин Львович поднялся, одернул курточку.
— Это становится неприличным. Да. Я прошу оградить меня.
Вероника потянула Шкляра за рукав.
— Дима, нам пора.
— Стойте! — крикнул вдруг Пашков. — Прошу остаться.
— Объясните, в чем дело, Володя? — сказала Ассоль. — Вы, не извинившись, вторгаетесь в беседу…
— Я и Веронике хочу задать вопрос. Где вы находились десятого вечером?
— Что это значит? Вы опять пугаете?
Пашков поднял руку.
— Я говорил, что похититель среди нас, и не ошибся. Сейчас на антресолях находится человек, который видел преступника в лицо и сможет его узнать. Похититель вместе с нами пришел на лекцию!
Стало тихо. Пашков поднял голову к антресолям.
— Константин Леонидович, спуститесь сюда!..
Наверху негромко хлопнула дверь, потом кто-то тяжелый, неповоротливый не спеша стал спускаться по лестнице, темнота скрывала его лицо.
— Мы ждем!
Терновский опустился на стул, растерянно посмотрел на Позднову. В глубине сцены стукнул плохо прикрытый ставень.
— Кто мне объяснит, что происходит? — Буторин обвел зал и антресоли круглыми, наполовину закрытыми, как у птицы, глазами.
Рядом с ним, ближе к глубине сцены, заложив руку в карман пиджака, стоял Кремер, поодаль, словно превратившись в соляной столб, Мацура. Все молчали.
С равным успехом Буторин мог рассчитывать на ответ от кресел, расставленных вокруг стола, где сидели Ассоль и старичок администратор.
— Константин Леонидович! — крикнул Пашков.
Кремер опомнился первым.
— Вы идете? — спросил он у Мацуры. — Никто не может принудить нас участвовать в этой комедии.
Не оборачиваясь и не выпуская в кармане карманно-жилетный «браунинг», Кремер пошел к дверям. Вслед двинулись Мацура и Буторин.
Пашков сделал шаг, чтобы задержать их, но Шкляр преградил дорогу, сунул пачку «Византа».
— Так нельзя, старик, покури!
Выходя, Кремер через плечо бросил взгляд в сторону антресолей. На нижней площадке лестницы, не совсем понимая, что от него требуется, стоял упитанный розовый юноша-старшеклассник.
Пашков досадливо махнул ему рукой:
— Подождите у киномеханика.
Мгновенная разрядка не заставила себя ждать.
— Смотрите: змея! — вдруг вскрикнула Позднова, но тут же засмеялась и расплакалась — с кресла свисал обыкновенный, забытый кем-то пояс от плаща. — Вы злой человек, Володя!
— Должно быть, здорово напугали наших предков, если через столько веков мы кричим при виде свернутой в кольцо тряпки! — попробовал шутить Шкляр.
Терновский метал громы и молнии:
— Пинкертон доморощенный! Надо сообщить вашим родителям! А может, и в милицию. Пусть проверят, из каких побуждений вы действуете. Буду чрезвычайно обязан, милейший, если вы исключите меня из круга ваших знакомых. Честь имею, — он ушел вместе с Поздновой, Вероникой и Шкляром.
Только старичок администратор еще оставался в кресле.
— Вы рискуете оказаться в одиночестве, — резонно предупредил он, — нехорошо подозревать друзей.
— Я что-то не рассчитал. Но вы видели, как они вели себя? Кремер, Мацура… «Ребенок здоров!..» И заметьте: именно Мацура считает, что «Суд Пилата» — икона Тордоксы.
Старичок подумал.
— Известно: есть такие — на них трудно подумать, — он вытащил трубочку. — Идут исключительно по следам других — крупных мошенников! Из-под носа у них берут добычу…
— А потом что? — Пашков задумался.
— Получают отступные… Жалобу на них в милицию не подашь! — старичок поискал по карманам — спичек не было. — Не приведи, пречиста дева!
Закончил он серьезно:
— Про Мацуру не знаю: может, и нет у него детей. Милиция, наверное, проверила. А насчет Кремера… Я его своею рукой в номер прописал. Здесь все в порядке.
Гостиница спала, когда Ненюков вышел на площадь. Ему необходимо было время от времени находиться среди незнакомых людей — в метро, на вокзале. Это помогало думать.
Так было не раз.
Так было и когда он летел из Торженги — с места убийства Смердова в Москву, вслед за Гонтой, вернувшимся первым, чтобы координировать розыскные мероприятия.
В белой, лишенной звуков пустыне висело серебристое тело машины. Рассвет не наступал. Когда Ненюков смотрел по курсу на золотисто-червонное кольцо горизонта, казалось, самолет только покачивается с боку на бок, подставляя под невидимые струи то одну, то другую плоскость…
В самолете было тихо. Несколько раз мимо Ненюкова прошла с аптечкой усталая расстроенная бортпроводница: кому-то в первом салоне нездоровилось. Вокруг спали.
Ненюков думал о северной деревушке, которую он только покинул, об убийстве пастуха — обладателя «Святого Власия», о том, что в фотографии, оставленной преступниками в Москве, в квартире онколога, жители Торженги опознали своего земляка — Сенникова.
«Вопреки логике, вопреки здравому смыслу — вопреки всему преступники намеренно вывели на свой след», — думал Ненюков.
Без фотографии старика на завалинке, обрывка письма, блокнота с телефонами никому не пришло бы в голову искать похитителей икон на берегу тихого лесного озера. После убийства в Торженге на этот счет не могло быть двух мнений.
«Странная логика, совершенно непонятный склад мышления…»
Ненюков оглянулся: бортпроводница с аптечкой вновь скрылась в первом салоне.
В Каргополе Ненюкову сообщили: Сенников Иван Алексеевич, запечатленный на любительской фотографии, несколько лет назад умер, захоронен в деревне Кирге. Сын его, Константин Сенников, в деревне не проживает, осужден за кражи, местонахождение неизвестно.
«Если преступник по непонятным причинам все же хотел — надо же прийти в голову такому! — чтобы милиция узнала о Торженге, почему он так странно распорядился уликами? Можно было много раз беседовать со старухой Ковригиной и ее дочерью, смотреть на полыхающую в сумерках трубу медеплавильного комбината и не догадываться о существовании погоста. А сам блокнот с телефонами? Разве не был он сфабрикован, чтобы завести следствие в тупик?»
«Рецидивист-уголовник, подбрасывающий «улики», — Ненюков сомневался. — Невероятно!»
Летели на юго-запад, Ненюков видел ветры, дувшие за окном, их всеобъемлющую голубизну. Внезапно четко разграничились три слоя: черный — снег под машиной, голубое — небо вверху и багровая полоса между ними.
Вставало солнце. В поразительно яркое по чистоте соцветие была врезана сверкающая обтекаемая сигара сопла.
До сих пор оставалось неясным, почему преступники оставили онкологу его вторую подписанную Тордоксой икону — «Апостола Петра». Зачем, оставив ее профессору, преступники потом завладели никому не известным, кроме специалистов, «Святым Власием»?
Ненюков чувствовал, ответы на вопросы где-то совсем рядом. Не следовало только ни в коем случае спешить.
Осторожно, чтобы не беспокоить соседей, Ненюков достал из пиджака блокнот с репродукциями. С обложки глянуло ставшее знакомым изображение человека со свитком. Апостол Петр, написанный Тордоксой почти четыреста лет назад, казалось, без остатка погрузился в нелегкие свои раздумья, оставаясь в то же время здешним, не до конца умиротворенным и искренним.
«Константин Сенников?» — снова подумал Ненюков.
Иметь противником рецидивиста-уголовника, даже очень опытного, для инспектора все-таки удобнее, чем бороться с новичком.
«Пристегнуть ремни, не курить!» — зажглось табло.
Пока глушили двигатели, пассажиры вели обычную игру: никому не хотелось выходить из самолета последним, но и ждать в проходе было тоже неинтересно. Поэтому, оставаясь на месте, каждый зорко следил за соседями. Когда в задних рядах неосторожно скрипнуло кресло, все двести человек поднялись одновременно.
«Где сейчас «Апостол Петр»? — попытался Ненюков сделать совсем крошечный шажок в рассуждениях. — Куда профессор определил его после кражи?»
Ответить на этот вопрос мог Гонта.
Набрав номер, Ненюков представил переполох, поднятый его ранним звонком, — оглушительный лай Альзена-младшего, шиканье Гонты — всю обстановку квартиры, в которой под утро раздается бодрый телефонный призыв. Однако ждать рабочего дня Ненюков не хотел.
Трубку взяли не сразу. Услышав третий гудок, Ненюков нажал на рычаг, несколько секунд переждал — ему и раньше приходилось прибегать к этому приему.
Шофер снизил скорость, но мера явно была лишней — телефон в машине работал отлично. Когда Ненюков снова набрал номер, жена Гонты уже дежурила у трубки: она снимала ее первой в любой час суток.
— Сто извинений, — сказал Ненюков: Марина Гонта работала в управлении, они хорошо знали друг друга, — сможешь еще заснуть?
— Что-нибудь случилось?
— Несколько слов Андрею…
— Доброе утро, Владимир Афанасьевич! — послышался голос Гонты. Докладывая, он снова проделывал мучительную операцию по усечению каждой фразы. — Получено заключение дактилоскопической экспертизы. Отпечатки на бутылке в избе Смердова оставил Константин Сенников…
Можно было сколько угодно гадать — кем совершено преступление, новичком или преступником-рецидивистом, но вот наука произнесла свое слово, и новую версию следовало строить с учетом неопровержимых данных.
— Не ожидали?
— Действительно, новость номер один…
— Я запросил архивные дела, направил ориентировки.
— Где он находился последние месяцы?
— В Архангельске. Сейчас в столице…
Ненюкову показалось, что он ослышался.
— В Москве?
— Здесь! Сенников дал телеграмму дочери Ковригиной. Она встречала его на вокзале.
Ненюков кивнул шоферу, тот прибавил скорость. Машин на дороге было совсем мало.
— Встреча не состоялась: Сенников вышел из поезда перед Москвой.
— Ковригина знает об этом?
— Нет. Между прочим, она ищет сотрудника, который приезжал к ее матери. На всякий случай я направил к вам.
— Как с передвижными выставками этой весной?
— Скоро начнут разъезжаться, — Гонта отметил неожиданный интерес Ненюкова.
— Что с «Апостолом Петром»: Профессор решился его выставить?
— Сейчас «Апостол» в Залесске, на выставке северной иконы.
— Там есть еще работы Тордоксы?
— Две.
— А кто из искусствоведов?
— Ассоль Сергеевна.
Ненюков задумался.
Впереди замелькали каскады стекла и стали — новые здания на Ленинском проспекте. Ехать осталось недолго.
— Как долго продлится выставка в Залесске?
— Послезавтра закрывается, — Гонта помолчал. — Вы считаете — нам придется там побывать?
— Несомненно!
«Апостол Петр» в Залесске, — подытожил Ненюков, положил трубку. — Выставка послезавтра закрывается. Сенников приехал в Москву. В нашем распоряжении два дня».
Около девяти позвонили из бюро пропусков.
— К вам гражданка Ковригина.
— Мать или дочь?
— Зинаида Ивановна.
Дочь Ковригиной обрушилась на Ненюкова прежде, чем он успел предложить стул.
— Там мать, соседи. Здесь милиция. А что у меня личной жизни нет, кого волнует? Зачем приезжали к матери? Думаете, я против, чтобы, вместо этих знакомств, одно и навсегда? — визит Ненюкова она истолковала по-своему. — Сейчас кто выходит замуж? У кого квартира да диплом!
Ненюков попытался ее успокоить:
— Нас интересовал Большой Починок…
— Будто?
Он встал, чтобы показать ей справочник по Каргополю, купленный в аэровокзале.
— А обо мне?
— Ни слова.
— И про то, что жених должен приехать?
— Можно поздравить?
— Не приехал! Встречала, как дура…
— Понимаю.
— Не понимаете. Мать тоже этого осознать не может. Старый человек. Как жила в деревне, так этими понятиями и здесь живет, — она вздохнула как-то спокойнее. Ковригина была некрасива: вздернутые губы, набухший нос. — Видите, всю биографию рассказала…
— Давно знаете друг друга?
— Земляк, стоял на квартире в Москве на фабрике зонтов… Два раза сводил в кафе — с кем-то должен был встретиться, — и вся любовь! Значит, ко мне претензий нет?
— Нет.
«Ходил в кафе «Аврора», — мысленно повторил Ненюков, — снимал комнату на фабрике зонтов… Начинать следует отсюда. И одновременно с Залесска!..»
Сразу после ее ухода зашел Гонта:
— У вас что-то в связи с залесской выставкой? Вы спросили об «Апостоле»…
Ненюков выдвинул ящик стола, достал ластик, несколько форменных пуговиц.
— Представьте, в руке у меня камешки. Знаете эту игру? Следите, — Гонта был весь внимание. — …Один подбрасываю, другие лежат. Пока этот летает, я собираю остальные в кучку, — Ненюков показал, — а смотрю только на тот, который подбрасываю. Еще бросок, камни кучнее, ближе. Наконец — р-раз! — все камни в руке, и тот, что летал, тоже.
— Вы хотите сказать… — Гонта замолчал.
— У нас до сих пор перед глазами отвергнутый преступниками шедевр Тордоксы «Апостол Петр». Поэтому мы не блокировали иконы Тордоксы, которые сейчас экспонируются на залесской выставке… — Ненюков вложил Гонте в ладонь ластик, загнул пальцы. — Готовится кража последних раскрытых шедевров Антипа Тордоксы. Надо действовать!..
Кафе «Аврора» отличалось от многих других разве что близостью к реставрационной мастерской и художественному училищу. В остальном ничто не напоминало о богине утренней зари — «розовоперстой», «прекраснокудрой», как называли ее поэты; все обычно — крохотная эстрада, буфет с пыльными бутылками марочного коньяка, музыкальный агрегат. В «Аврору» шел народ легкий, тянувшийся к общению: многие были знакомы, у каждого третьего имелось излюбленное место.
Кремер прошел к столику у окна, между эстрадой и буфетом. Соседние столы были сдвинуты, там расположилась шумная компания. Кремер понял, что это студенты, будущие художники.
Долго ждать ему не пришлось: у входа мелькнули потертый портфель, развевающаяся курточка Терновского. На ходу отвешивая поклоны, коллекционер направлялся к столику Кремера.
— Добрый вечер, не занято? — спросил Терновский.
Кремер кивнул.
Официант появился как из-под земли, щелкнул автоматическим карандашом:
— Рекомендую салат «Столичный», суфле из курицы… Есть свежий сыр…
Приняв заказ, официант быстро исчез.
В кафе было шумно: из музыкального агрегата доносились четкие удары бит. За соседним столом переговаривались молодые художники:
— За бычий счастливый глаз! За Сезанна!
— Что Сезанн! У нас все саратовское училище писало под Сезанна!
— Сегодня Сезанн, — вздохнул Терновский, он не мог сидеть молча, — завтра другой. Помню, когда все на работе, дома, в метро читали Ремарка. Да. Его сменил Хемингуэй…
Кремер кивнул:
— Камю, потом Фолкнер. Обидно за литературу — значительные писатели! А их меняли, как сезонное платье. Мода, — Кремер воспользовался случаем, чтобы поддержать разговор. — Немало людей клянется сегодня Фолкнером, а предпочитает Хейли! Разве с иконами не то же самое?
— С иконами сложнее, к моде прибавляется корысть.
— Иконописцы существуют отдельно от икон — обидно! Имя устанавливает связь между нами и художником. Как все изменилось, когда мы узнали о Тордоксе!
— С Тордоксой тоже неясно. Гипотеза, не больше, — Терновский словно проверял его.
— Согласен: Тордоксы нет в письменных источниках. А много ли раз упомянуты в них другие иконописцы? — Кремер отложил вилку. — Феофан Грек, например?
— Великий Феофан Грек, — важно кивнул Терновский, — да!
— Три раза в летописях. Это не считая письма старца Епимиря. А о Дионисии? Нам не осталось даже дат жизни и смерти Андрея Рублева.
— Парадокс, вы правы.
— Он убивает рутину!
— «Истина — в парадоксе»! Согласен. Дело не только в этом…
С минуты на минуту должна была появиться Позднова. Терновский поглядывал на дверь.
— Что-то делается, и это уже хорошо. Взять выставку в Залесске. В Ленинграде выходит работа. У нас, в Москве, скоро разрешатся обещанным каталогом. Известно вам, что Тордокса перешагнул рубеж?
— В печати промелькнуло…
— Любуйтесь! — Терновский достал из портфеля журнал. С титульного листа, сверкая всеми красками древней палитры, задумчиво смотрел торженгский «Апостол Петр». — Это каталог предстоящей в мае международной выставки.
— О-о! Откуда, если не секрет?
— Зарубежный корреспондент, коллекционер, когда-то приезжал в нашу страну, — разговаривая, Терновский прислушивался к собственному голосу, — теперь я собираюсь к нему в гости.
За соседним столиком поутихли, заинтересованные их разговором.
Кремер развел руками.
— Завидую, о таком корреспонденте можно только мечтать…
— У меня два экземпляра, — великодушно предложил Терновский. Он не был похож ни на одного из тех коллекционеров, с которыми Кремер за это время имел дело. — Хотите?
— С автографом известного собирателя икон!..
— Ну что ж, — Терновский расписался на обложке жирным фломастером, — буду рад.
— Весьма признателен.
На эстраде появился небольшой инструментальный квартет. Кремер посмотрел на часы.
— Ждете кого-нибудь? — спросил Терновский.
— Одного человека, видимо, он не придет.
— Я жду приятельницу, — Терновский кивнул на свободный стул. — Из Залесска.
— С выставки?
— Она там работает. Мне нужно обязательно ее дождаться. Дело в том, что завтра меня уже не будет в Москве. Я еду в Закарпатье.
— Ловите жуликов где хотите, только не под сводами музея… — Позднова тряхнула рыжеватой, перетянутой резинкой косицей. Челка рассыпалась, закрыла лоб. — Не в залах!..
Ненюков предполагал, что так и будет, но без руководителей выставки осуществить задуманную операцию было невозможно.
— Против! Тысячу раз против!..
— Экспонаты будут заменены.
— Где вся обстановка — воздух, стены освящены близостью величайших имен!
Разговор обещал быть долгим.
Ознакомившись с рапортом Ненюкова, предполагавшего возможность кражи на выставке в Залесске, следственное управление поручило уголовному розыску срочно подтвердить либо опровергнуть гипотезу инспектора по особо важным делам. Учитывая срок закрытия выставки, на выполнение поручения оставалось несколько часов.
Ненюков предложил план операции. Дать возможность преступникам заполучить несколько малоценных икон, организовать наблюдение и задержать вместе с перекупщиком. Только так можно выйти на иконы, похищенные у онколога, на «Святого Власия», раскрыть убийство Смердова. Пока план обсуждался, Ненюков приступил к практическим мерам, генерал Холодилин поддержал его.
— Операцию готовить в полном объеме! — не отменяя приготовлений, он, однако, поручил проверку этой версии одному из своих осторожных молодых референтов — майору Несветаеву.
Теперь Несветаев тоже сидел у Поздновой, неприметный, скованный, с широко посаженными глазами, и, не отрываясь, конспектировал.
— С годами, — говорила Позднова, — люди будут все больше стремиться познать истоки! Вглядываться в дошедшие сквозь века сарматские узоры вышивок, в символически-культовую резьбу прялок, краски древних икон… В знаки далекого времени, когда человек ежедневно соприкасался с искусством и был художником сам! Понимаете, через много лет уже станет неважно, как наш далекий предок называл лицо, изображенное на куске дерева, — Спас ли, Сын Человеческий или Учитель Праведности. На первый план выдвинутся представления о справедливости, которые связывались с ними… Мы отвечаем перед потомками. Понимаете?
— Я милиционер, я должен думать о том, как вернуть похищенные шедевры — «Сказание о Георгии и змие», «Святого Власия»…
— «Святого Власия»?!
— Смердов убит, — Ненюков кивнул. — Вы не знали?
— Фадей Митрофанович?
Несветаев захлопнул блокнот, осторожно встал, отошел к висевшей на стене репродукции. О нем сразу забыли.
— Можете сказать, как это случилось?
— Преступников было двое. Они обманом добились, чтобы Смердов показал им икону, потом убили. Скорее всего, с теми же двумя нам предстоит встретиться сегодня на выставке…
Позднова молчала. Несветаев дипломатично рассматривал репродукцию — изнывающий от жары дворик в Севилье.
— Но все ценное!..
— Будет надежно укрыто.
На столе перед Поздновой лежали сигареты, Ненюков посматривал на распечатанную пачку.
— Хорошо, — Позднова невольно взглянула на часы: ее ждали в «Авроре». — Я согласна…
Когда они возвращались в управление, Несветаев спросил:
— Почему вы считаете, что кража произойдет в день закрытия?
— В этом случае она будет обнаружена позднее. Преступник надеется скрыться раньше, чем начнется розыск, — ответил Ненюков.
— Неубедительно.
— Так бывало не раз.
Несветаев заглянул в блокнот.
— Вы замените все иконы?
— Что вас смущает?
— Специалист заметит подмену.
Ненюков взглянул на него:
— Вы верите в то, что кражи совершают сведущие люди?!
— Чем все-таки вы объясните отсутствие «Апостола» и других работ Тордоксы?
— Объявлено, что готовится экспозиция «Краски северных икон». Пусть думают, что им достались иконы с этих стендов…
Несветаев сверялся с записями, задавал новые вопросы.
— А если временно ограничить поиск районом кафе «Аврора», фабрики зонтов? Сенников может вернуться туда.
— Но его цель выставка. Иконы Тордоксы.
— А вдруг преступники подожгут выставку? Представляете?
— Для этого не обязательно входить в помещение.
— И все-таки?
Ненюков пожал плечами.
— Пусть у вас будет наготове пожарная команда. И наконец… — Несветаев жирно подчеркнул в блокноте. — Операция должна быть согласована с прокурором.
— Это уже серьезно: в нашей грамматике слова «Прокурор» и «Прокуратура» пишутся с заглавных букв, — Ненюков улыбнулся.
— Тогда я первый «за».
Они проехали по улице Герцена, оставался последний поворот на Огарева. Ненюков приготовился выходить.
— Считайте себя зачисленным в группу захвата, — сказал он Несветаеву прощаясь.
— Желаю удачи.
К прокурору ездил генерал Холодилин. Ненюков ждал в приемной, глядя на стрелки часов, каждое движение которых приближало закрытие залесской выставки.
Управление жило обычной будничной жизнью. Входили и выходили сотрудники, звонили по телефону, оставляли секретарю справки и рапорта. Где-то в глубине здания невидимая рука отстукивала строчки ориентировок.
Отсюда — из центра предупреждения правонарушений и борьбы с преступностью — поступало все новое, чем располагала современная криминалистическая наука, здесь разрабатывались и координировались совместные действия по раскрытию наиболее опасных преступлений.
Операция в Залесске была крупным, но не единственным делом Управления уголовного розыска в ближайшие сутки.
Нетерпеливо поглядывая на часы, Ненюков не думал об уголовных делах, по которым так же в этой приемной ждал решений генерала. Переходить от раскрытия к раскрытию, считать главным то, что сегодня в производстве, — судьба инспектора по особо важным делам, однако сейчас Ненюкову казалось, что не было в его жизни дела значительнее, чем поиск этих покоробленных временем черных досок.
Ненюков не заметил, как в приемной появился Холодилин. Все встали. Генерал кого-то искал — спокойный, непроницаемый даже для коллег, от которых не могла, казалось, укрыться никакая тайна.
Взгляд его остановился на Ненюкове.
— Владимир Афанасьевич, — по лицу Холодилина по-прежнему невозможно было ничего прочитать, Ненюков приготовился к худшему. — План утвержден. Желаю успеха.
Судя по штемпелю, письмо ждало Кремера на почтамте больше недели.
«Уважаемый товарищ — выпускник нашего факультета!»
Кремер быстро проглядел текст: «Традиционный сбор закончивших факультет состоится в банкетном зале ресторана «София» (ул. Горького, 32) в 18 часов 30 минут».
Приглашение было послано почти за месяц.
«Где я буду в это время?» — подумал Кремер.
Было интересно увидеть постаревшего, но все еще благообразного декана, всматривающегося в лица бывших выпускников. «А что с Кремером? — наверное, спросит он. — Кто-нибудь видит его?» Конечно, декан скажет не так, потому что студент по фамилии Кремер никогда у него не обучался, назовет другую фамилию. «…Плывут облака, все белое солнце закрыв. И странник вдали забыл, как вернуться назад…»
Выходя из телеграфа, Кремер привычно оглянулся: несколько человек заполняли телеграммы, еще трое стояли у окошка — никто не устремился за ним следом.
День стоял хмурый, с морозцем. Табло над входом показывало 13.45. Кремер сунул приглашение в карман.
Сверху по улице Горького, от магазина «Меха», катило свободное такси. Кремер поднял руку.
— Знаете, где это? — он сел, назвал адрес.
Таксист тронул машину с места.
— Что за вопрос!
Табло над телеграфом показывало 13.45. Минута тянулась удивительно медленно.
— Там фабрика зонтов… — объяснил Кремер.
— Я сказал! — рядом сидел видавший виды московский таксист.
Теперь у Кремера часы перед глазами в кабине: 13.48.
— Фабрика вон за тем домом, — показал таксист в 14.02.
— Остановите, я пройду.
Таксист затормозил, за поездку он не сделал ни одного резкого движения. В этом был особый шик. Деньги он, не считая, сунул в карман.
— Будь здоров, — сказал Кремер, хлопая дверцей.
Таксист в первый раз посмотрел в его сторону.
Дом впереди служил хорошим ориентиром. Его стены были выложены тысячами четырехугольных пирамидок. Их верхние грани, несмотря на пасмурный день, выглядели освещенными.
Фабрика находилась позади, к ней примыкало несколько старых домов — бывшие общежития. Кремер представил их планировку — с высокими потолками, общими кухнями в конце коридоров.
«Сейчас нога попадет в колдобину», — подумал Кремер, входя в подъезд. Когда-то жил в таком доме.
Выбоина в полу оказалась обширной, но не глубокой. Некрашеные стены были сплошь исписаны каракулями, среди которых назойливо повторялась кличка «Сынок». Кремер посмотрел вверх — в большом вестибюле висела металлическая лестница. Пока он поднимался, сквозная арматура наполнилась гулом и внутренней дрожью.
Кремера интересовал Сынок, он жил на втором этаже — низкорослый, лет четырнадцати, с челкой, с трауром под ногтями. Когда Кремер вошел, Сынок стоял у окна и смотрел во двор.
Кремер понял, что Константина Сенникова здесь нет.
— Один? — спросил он на всякий случай.
— Ну, — Сынок выжидал.
— Пожалуй, я сяду.
За кушеткой Кремер увидел остов классической отечественной раскладушки, ею, должно быть, пользовался Константин в свои приезды. Здесь же лежала деревянная заготовка самопала, Кремер взял ее в руки.
— Не «Баярд». У того ствол короче. Дай сообразить… Может, готовишь «Шварцлозе»?
— Ну, — с любопытством сказал Сынок.
— Карманная модель девятьсот восьмого года. Лично я предпочел бы «Вальтер»… Пойди в Исторический музей — там увидишь. Мужчины есть в доме?
— Есть и нет…
Вскоре Кремер точно знал: Сенников не появлялся несколько дней. Сам Сынок переживал кризис: неделю не ходил в школу, обитал во дворе и питался отдельно, то есть садился к столу после матери и поедал все, что оставалось, особенно в неимоверных количествах хлеб и сахарный песок.
— Ты из РОНО? Узнали, что я не учусь? — поинтересовался Сынок. Несмотря на обилие получаемых углеводов, он оставался наивным, узкоплечим и губастым, за что был наречен во дворе Сынком. — Директриса пожаловалась?
— Там все известно.
За стеной пропищали сигналы точного времени. Кремер сверил часы.
— Телефон в коридоре?
— Ну! Только по-быстрому: я за телефон не плачу… Когда с матерью жил — другое дело.
Кремер позвонил Антонину Львовичу, но не застал — по-видимому, Терновский действительно уехал.
— Стоянка такси далеко?
— На набережной, у большого дома. Показать?
— Я сам.
Через несколько минут Кремер снова вышел к зданию из пирамидок. Стены вблизи оказались расчерченными на квадраты, верхняя часть прямоугольников была незакрашенной, остальные грубо подчерчены, создавая иллюзию многогранников.
— Куда? — подъехавший таксист был пожилой, явно разговорчивый.
— На Ленинградский…
Электричкой до Залесска получалось быстрее, кроме того, у него еще оставался резерв времени.
— Самый культурный вокзал… — сказал таксист.
Мороз усилился. Струя холодного воздуха откуда-то с крыши машины стекала Ненюкову за воротник. Ленинградское шоссе было забито транспортом. Время от времени шофер включал сирену, и машины вокруг расползались, освобождая осевую часть. Шофер спешил, ему хотелось еще к ночи вернуться в Москву.
Ненюков больше не думал о деле, которое ждало в Залесске. Ехали быстро. За Клином все чаще стали попадаться живописные лесные массивы: на мгновение, проносясь мимо, открывались боковые перспективы с видами на поселки, окруженные негустыми перелесками, со строящимися домами и высокими кирпичными трубами.
Выбежав из управления, Ненюков обнаружил, что обменялся с кем-то перчатками и теперь у него две правые. «Дурное предзнаменование», — подумал он. Возвращаться было некогда, одну он надел, другую сунул в карман.
Первую остановку сделали в Калинине, за мостом через Волгу.
— Надо заправиться, — сказал шофер, — а то на обратную дорогу не хватит, — казалось, он не забывал об этом ни на минуту.
У автозаправки Ненюков перебросился несколькими словами с инспектором ГАИ, узнавшим по номерам министерскую машину.
— Операция у нас — выставили заслоны на границах района, — пояснил инспектор ГАИ, поправляя на груди миниатюрный микрофон. — Ждем дальнейших указаний.
— Готов, — сказал шофер.
Скоро показался Залесск, со старинной трехэтажной застройкой, с сугробами. Отовсюду сбегали к центру узкие белые улочки. Ненюков когда-то бывал в нем. Сбоку виднелась гостиница, в которой останавливались Пушкин и Грибоедов, в соседнем, бывшем дворянском, доме выросли два брата-декабриста, теперь в доме помещалась школа рабочей молодежи. Еще дальше возвышался бывший монастырь, отданный под музей.
— «Здесь Родос, здесь прыгай!» — Ненюков полез в карман за перчаткой, но спохватился.
— Вы здесь останетесь? — шофер забеспокоился: в гараже ничего не сказали про Родос, путевку выписали только до Залесска.
— Здесь.
На кругу, у станции обслуживания, уже стояли служебные машины. Участникам операции было запрещено обращаться непосредственно к дежурному по городскому отделу внутренних дел, ни один новый сотрудник в форме не должен был появляться в городе — вся работа по дислокации постов проводилась вблизи станции обслуживания. Назначенный на восемнадцать ноль-ноль вариант усиленною несения службы действовал в полном объеме.
С иконами или без них преступники уже не могли выбраться из Залесска незамеченными.
В одной из машин Ненюков заметил лохматую собаку и Гонту, сидевшего на переднем сиденье.
— В целях конспирации, — Андрей кивнул на вздрагивавшего от любопытства Кузьму, — не помешает? Он будет в машине.
— Отчего же?
Гонта вышел, открыл дверь Кузьме.
Метрах в двухстах за станцией обслуживания виднелась платформа. Электропоезда Ненюков не заметил — увидел лишь людей, спускавшихся с переходного моста.
— Вчера пассажиров было двое, — у фанерных щитов небольшого скверика Гонта снял поводок, Кузьма побежал впереди, квадратный, с квадратной мордой, виляя обрубком хвоста. — Читали интервью с Поздновой — «Шедевры собираются в дорогу»?
— «Вечерка» тоже напечатала.
Гонта не повел Ненюкова к монастырю, только издалека кивнул в сторону выставки.
— Наблюдательный пункт в главном соборе. Там все готово. Иконы в бывшем настоятельском корпусе, справа. Видите? Десять окошек по фасаду, на одном убрана сигнальная блокировка, навешен ставень. Я распорядился прибить как следует. Вокруг размазали известку, алебастр… Ремонт. Если они пойдут, то через это окно.
— Понимаю.
Окна знаменитой гостиницы были ярко освещены. Вместе с бывшим дворянским домом, где размещалась школа, они составляли часть единого архитектурного ансамбля.
— Когда преступники повезут иконы, машины преследования будут находиться впереди них, — сказал Гонта, — трасса одна…
— Какие это машины?
— Фургон междугородных перевозок и самосвал. На всякий случай готовы дополнительные группы у Калинина и в Москве, на Ленинградском вокзале.
— А на шоссе?
— Отчасти вы уже видели, автоинспекторы нам сообщали по мере вашего приближения…
Гонта вздохнул и задержал дыхание. К Ненюкову пока еще не пришло это состояние тревоги и ожидания, когда уже ничего нельзя ни изменить, ни поправить.
— …Меня беспокоит «Апостол Петр». Я держал в руках икону, которую повесили на его место… — сказал Гонта.
— Плохо?
— Если они хотя бы раз видели подлинник, все пропало. Ошибиться невозможно.
С высоты собора освещенный прожектором бывший настоятельский корпус казался вытянутым, похожим на неправильную геометрическую фигуру. У входа мерцала вывеска.
Было около трех часов.
— Владимир Афанасьевич!..
Ненюков положил руку Гонте на плечо. Он все видел.
Две маленькие фигурки показались из-за угла и покатились к окну, забитому ставнем. Сверху фигурки казались неловкими заводными игрушками — кружили на месте, двигались, ни на секунду не оставались в покое. Два человечка, мешая друг другу, подкладывали под ставень длинный, очевидно металлический, рычаг и дергали. Менялись местами и снова дергали, ставень был прибит на совесть.
— Владимир Афанасьевич!.. — повторил Гонта.
Ненюков догадался, что он ищет его руку. Они обменялись рукопожатием.
Никакая сила не могла оторвать Ненюкова от окуляра. Преступники охотились за творениями величайших мастеров, а между тем то, что он видел, было примитивно, как кража из пивного ларька.
Люди, суетившиеся внизу, выбивались из сил, несколько минут совещались, потом снова принялись за работу: теперь они не тянули стержень, а давили на перегиб.
Огромный промерзший собор аккумулировал вой ветра в разбитых витражах, скрипы, хлопанье птичьих крыл.
Ставень поддался. Скрежет выдираемых гвоздей долетел до верхушки собора. Обе фигурки сначала закатились за угол, под деревья, к могилам бывших настоятелей, потом появились снова и, уже ни секунды не мешкая, скрылись в окне. Тот, кто лез последним, изнутри вставил ставень за собой. Им предстояло выбить одну не особо тяжелую дверь и через коридор выбраться на лестницу: «Северное письмо» экспонировалось на втором этаже.
Несколько минут внизу как будто ничего не происходило. Сухие снежинки кружили, залетая в собор.
— Четыреста одиннадцатый! Четыреста одиннадцатый! — Гонта щелкнул тумблером радиостанции. — Я «Музей»! Как слышите?
— Слышу вас хорошо, — отозвался Четыреста одиннадцатый, точно он был рядом.
— Объявите готовность первой группе постов.
— Вас понял. «Музей», — сказал Четыреста одиннадцатый, — позади собора с правой стороны находится такси 26–17…
— Действуйте в соответствии с планом операции.
Ненюков передвинул окуляры ночного видения: преступники поднимались по лестнице, потом их тени мелькнули в окне на втором этаже, где еще несколько часов назад на центральном стенде экспонировался подлинный «Апостол Петр».
В простенках между окнами Ненюков потерял их из виду.
— Долго… Неужели заметили подмену?
Гонта увидел их первый:
— Снимают центральную икону!
Четкий силуэт человека возник в середине зала.
— Обратите внимание: кто ее взял?
— Тот, что выше ростом… Прячет в сумку, застегивает молнию. Мечутся по залу, собирают иконы… Идут к лестнице. Четыреста одиннадцатый! Я «Музей»! Гости уходят.
— Вас понял.
— Конец связи!
Ненюков отложил окуляры. И невооруженным глазом было видно, как упал ставень. В отверстии появился человек, принял две тяжелые сумки. За ним показался его сообщник, приткнул ставень на место, и вот они оба с сумками уже бегут между деревьями к могилам настоятелей.
Не дожидаясь, когда до собора донесся звук разворачивающейся машины, Ненюков и Гонта, не теряя ни минуты, начали спускаться с НП. Дальнейшие их пути расходились.
В Калинине патрульная машина передала:
— Направляются к вокзалу. Видимо, уедут поездом.
На заднем сиденье Ненюков нашел расписание. Речь шла о скором Ленинград — Москва, прибывавшем в Калинин через тридцать минут. На этот раз машину Ненюкова вел Дед, морщинистый старик в очках с проволочными дужками. Дед крутил баранку и все время порывался увеличить скорость. Все вокруг ревело, казалось, не только машина — дорога, дома, деревья участвуют в сумасшедшей гонке.
— Будем в Москве вовремя, — пообещал Дед.
Некоторое время они еще слышали по рации голоса сотрудников, находившихся на платформе в Калинине, и потом, когда те занимали места в вагоне.
— Сенников — как на фотографии, — голос принадлежал старшему группы сопровождения, человеку обстоятельному. — Сейчас я стою в тамбуре, хорошо его вижу. Он с бородой. В меховой шапке. Вот он ее снял. Второй — в кепке под нерпу, в пальто с таким же воротником. Он помоложе, тоньше. У обоих сумки. В четвертом купе Гонта… Когда выйдем, он наденет зеленую шляпу. Она заметнее. «Апостол Петр» в сумке с молнией!..
Дед, казалось, только и делал, что прибавлял скорость. Когда он сидел за рулем, думать обо всем, кроме безопасности движения, было лишено смысла.
— У вас только первый класс, — пожурил его Ненюков. — А вы идете на побитие рекордов экстра-класса…
Дед был одновременно прост и недосягаем.
— «Ралли Акрополис»! — он снял руку с баранки, чтобы показать прокуренный палец. — У меня первый класс, но с тридцать восьмого года! Гонты еще не было на свете, а я получил первый! Он пошел в первый класс, а у меня был… — справа и слева гудело, дома сливались в одно длинное здание.
Только перед Московской кольцевой дорогой Дед сбросил скорость.
«Только бы они не рассмотрели иконы в поезде… — подумал Ненюков, мысленно возвращаясь к операции. — Но это маловероятно, рискованно…»
Вскоре по рации стали прослушиваться голоса инспекторов оперативной группы на Ленинградском вокзале в Москве.
Еще через десяток минут начальник штаба операции вспомнил про Ненюкова:
— Сто девятый! Сообщите свои координаты.
— Нахожусь в районе Водного стадиона.
— Гости в пятом вагоне. Как поняли? Связь заканчиваю. Сорок четвертый! Сорок четвертый! Кто знает, где Сорок четвертый?
Ненюков почувствовал: там, на вокзале, сейчас все напряжено.
— Я — Сорок четвертый, извините… — голос был незнакомый.
Ненюков посмотрел в блокнот: Сорок четвертый был телеоператор. Операция по задержанию Спрута записывалась на ленту видеомагнитофона.
— Все! — сказал Дед, когда, вырвавшись из гущи машин, он, почти не снижая скорости, выскочил на Садовое кольцо. — Теперь дело за вами. Готовьтесь к выходу…
Темно-зеленые вагоны подтянулись к перрону, громко лязгнул опустившийся токоприемник. Никакая сила не могла теперь сдвинуть с места мгновенно замерший состав. На подножках показались пассажиры, первые голоса отдались от стен высокого вокзального дебаркадера.
На перроне Ненюков никого из сотрудников не увидел. Одинокий милиционер в форме маячил в голове состава, ему едва хватало времени отвечать пассажирам. У пятого вагона заглядывали в окна встречающие. Задерживаться здесь Ненюков не мог, поэтому сразу направился к выходу. Он взял курс на Комсомольскую площадь — основной поток направлялся туда. Было еще рано. На «пятачке» торговали цветами, чистили снег. Оранжевые куртки окружили каток у Центральных билетных касс — там клали асфальт.
Зеленая шляпа Гонты появилась на площадке между Ленинградским и Ярославским вокзалами. Ненюков сбавил шаг, чтобы держаться на расстоянии. От потока пассажиров вновь стали отбегать ручейки — к поездам дальнего следования, к суточным кассам, в автоматическую камеру хранения — под огромный синий ключ, вывешенный над тоннелем.
Зеленую шляпу втянуло в зал для транзитных пассажиров Ярославского вокзала. Ненюков ускорил шаг.
Впереди шли двое.
«Они…» Ненюков узнал их по описанию, услышанному в машине. Теперь уже ничто не напоминало о заводных фигурках, которые он вместе с Гонтой наблюдал с крыши залесского собора.
Сенников и его сообщник остановились в центре зала, недалеко от эскалатора. Ненюков сделал полукруг, чтобы лучше рассмотреть лица. Уголовник выглядел старше и плотнее — крепкий, с крупными чертами. Окладистая борода молодила его, чувствовалось, что он возбужден и заметно нервничает. Напарника Ненюкову разглядеть не удалось — оба преступника направились к эскалатору.
В последний раз мелькнула шляпа Гонты. Других участников группы захвата Ненюков не знал. Он обошел эскалатор, по лестнице поднялся на второй этаж. Зал выглядел пустоватым, Ненюков двинулся прямо по проходу. Оба похитителя икон шли впереди, метрах в десяти, в дальний левый угол к скамьям между киосками «Военной книги» и Союзпечати.
Скамьи отгораживали от остального зала правильный квадрат, представлявший собой идеальный сектор захвата. Даже придирчивый референт Холодилина («Где он, кстати?») не мог бы придумать более оптимальный вариант для места задержания. Судя по всему, передача икон могла произойти на вокзале, в ближайшие часы и минуты.
Места на скамьях быстро занимали пассажиры. Ненюков пытался угадать сотрудников уголовного розыска: «Парень в туристских ботинках? Женщина с корзиной? Ее нерасторопный спутник — увалень с рыжими усиками?» Угадать было нелегко. Внезапно он увидел майора Несветаева с авоськой, полной апельсинов.
Время шло удивительно быстро. Заполнялся зал. Открылся киоск с газетами. Ненюков посмотрел на часы — шел седьмой час. Сенников сидел терпеливо, поставив ногу на сумку с иконами. Его партнер сходил за газетами, принес целую пачку, принялся читать.
В десятом часу на скамье, где сидели преступники, Ненюкову почудилось еле заметное движение, после того как дикторша вокзального радиоузла сказала:
— Граждане пассажиры! — тут она ненадолго умолкла. Ненюков догадался, что дикторша по ошибке начала не тот текст. — Граждане, — она поправилась, — встречающие пассажиров! На пятый путь прибывает экспресс… Либе геноссен!
Сенников оглянулся в сторону Ненюкова — он кого-то искал. Инспектор по особо важным делам продолжал безразлично смотреть в пространство: за его спиной был эскалатор. Третий человек должен был, видимо, появиться оттуда.
«Главное, не встретиться глазами», — подумал Ненюков.
Группа прибывших с экспрессом пассажиров вошла в зал.
— «Ледиз энд джентлмен…» — снова заговорило радио.
То, что произошло через секунду, было невозможно предвидеть.
Пассажир, сидевший рядом с Сенниковым, провел рукой по карманам, внимательно посмотрел на соседа.
Сенников отодвинулся. Одной рукой пассажир еще лазил по карманам пальто, второй схватил Сенникова:
— Отдай бумажник.
Оба вскочили. Ничего еще не понимая, Ненюков подался вперед.
— Со мной не пройдет, карманник!
— Ты что? — Сенников отбил руку.
Все смотрели на них.
Ненюков увидел круглые остановившиеся зрачки майора Несветаева. Сам Ненюков в эту минуту машинально искал в кармане вторую перчатку.
— Бумажник отдай!
Блестяще задуманная операция рушилась на глазах.
— Помогите, граждане! — крикнул пассажир. — Кража!
— Что там происходит? — услышал Ненюков по рации. — Что там происходит, черт побери?
— Милиция!..
Сенников отпихнул пассажира, схватил сумку, бросился к «Военной книге». Он надеялся проскочить к комнатам отдыха — там был второй выход, однако кто-то из сидевших подставил ногу — Сенников отлетел в сторону, но удержался. Сумка упала. Схватка продолжалась несколько секунд. Увалень с рыжими усиками неожиданно перехватил Сенникова, дернул за кисть, одновременно заваливая на бок. Задержание было проведено мастерски. Никто вокруг ничего не понял.
Напарник Сенникова еще раньше отбросил сумку, рванулся в другую сторону — его схватили, но операцию по поимке перекупщика икон ничто уже не могло спасти.
Когда началась драка, Кремер сидел в зале. Он еще колебался, а ноги уже выбросили его мускулистое тело из круга наблюдавших в самую гущу дерущихся, руки сами нашли отброшенную сумку с иконами, рванули молнию, выхватили кусок легкого, как пробка, старого дерева.
Зажав икону под курткой, Кремер бегом бросился к лестнице. За ним погнались.
«Выскочить на площадь, — подумал на бегу Кремер, — сделать петлю: к метро, и сразу повернуть назад…»
Он был уже в дверях и наверняка успел бы смешаться с толпой на площади, но младший инспектор уголовного розыска опередил его — выскочил наперерез. Он знал вокзал лучше Кремера.
— Стой!
Бежать было некуда. Кремер замедлил шаг, бросил на ходу:
— Если вы задержите меня хоть на секунду, вы сорвете операцию. Так надо…
На младшего инспектора жалко было смотреть: крупные капли пота выступили у него на лбу…
Через минуту с иконой под курткой Кремер уже петлял, удаляясь в сторону Каланчевки.
«Два момента, — подумал Ненюков, — определяют оперативную обстановку после кражи в Клайчевском замке: стремление преступника заполучить подлинного «Апостола Петра» и невозможность в условиях нашего заслона на перевалах вывезти похищенные иконы из города».
К этому следовало добавить принимавший все большие масштабы и потому суливший успех поиск бывших владельцев колец «Мария anno 1898», «Анна anno 1908» и «Олена anno 1944», оставленных Спрутом в Москве и изъятых управлением.
«Все обручальные, все подарены мужчинам, все из Закарпатья…» — обратил внимание Ненюкова генерал.
Установление лиц, видевших или знавших о существовании бреши в потолке выставочного зала, также сужало круг подозреваемых.
Действия Ненюкова и его коллег диктовали контригру Спрута, о которой Ненюков теперь думал все чаще.
«Что он предпримет? Как попытается обойти заслон, когда придется транспортировать похищенное?»
Гостиница спала, но за окном раздавалось негромкое пение, там собирались отдыхающие окрестных санаториев. Собирались затемно, весело перекликались. Позднее появлялся руководитель, тоже из отдыхающих, с отменно прямой спиной, в перешитой папахе. Пели о незаметно отлетевших годах, любви, разлуке.
В конце парка полным ходом шли последние приготовления к съемке.
«Спрут попытается направить милицию по ложному следу. За кем? Что за история с лотерейным билетом Вероники? Кто повесил объявление: «Человека, потерявшего лотерейный билет, просят по средам и пятницам быть у бювета…» Вопросов было множество.
Звонок начальника уголовного розыска застал врасплох.
— Владимир Афанасьевич! Кольцо «Олена anno 1944»… — Молнар заметно нервничал. — Слышите? Владелец нашелся!
— Он с вами? — крикнул в трубку Ненюков.
— В соседней комнате. Сама Олена погибла, ее муж был в клайчевском лагере, потом в Освенциме…
— Вы можете прийти с ним ко мне?
— Сейчас?
— Так будет лучше. Кто он?
— Учитель истории из Ясини… Мы выходим.
Бывший узник Клайчевского замка, а потом лагеря смерти в Освенциме оказался нестарым еще человеком, рыжеватым, с лицом, густо усыпанным мелкими коричневыми веснушками, в шляпе, похожей на тирольскую. В облике его не было ничего трагического.
— Юрий Русин.
— Ненюков.
— …У перший день стояли на морози, в снегу, раздягнени и боси, цилий день, — Русин начал почему-то с Освенцима, — ввечери загнали до горячой лазни и знову вигнали голими на подвиря, до ранку, з двух тисячив чоловик зашилилось килька десяткив… — он умолк и лишь потом вернулся в Закарпатье.
Ко времени, когда Русин оказался в Клайчеве, сюда уже было согнано несколько тысяч людей. Число их быстро росло, задержанных свозили из отдаленных городков и сел. Режим в замке, отличавшийся вначале неупорядоченностью, провинциальной, что ли, бестолковостью, с каждым днем становился строже, бесчеловечнее. Замок представлял зрелище запустения и разгрома — стекол в окнах не было, деревянные постройки уничтожены. Все, что хоть сколько-нибудь поддавалось огню, было сожжено.
Теперь Ненюков понял, что с самого начала, в Москве и здесь, им не хватало человека, знавшего Клайчево военных лет.
— Что вас интересует в первую очередь? — Русин перешел с одного языка на другой, не заметив этого.
— Замок.
Запущенный и загаженный, даже в таком виде, замок оставался пятном в глазу Шенборнов, вызывая бешеную ревность строгим рисунком башен, удивительными пропорциями — всем своим благородным обликом архитектуры Возрождения. Поэтому никто не удивился, когда в середине весны сорок четвертого в замке неожиданно раздался взрыв.
Взорвавшаяся на чердаке бомба полностью снесла часть потолочного перекрытия в углу центрального зала. Заряд был огромен. Другое сооружение, несомненно, рухнуло бы, похоронив все под своими развалинами. Взрыв произошел ночью. В зале находились женщины с детьми, никто не понял, в чем дело. Крики раненых, стоны были слышны далеко за пределами Холма.
Русин говорил не спеша, в здешней спокойной манере. За точно отмеренными паузами угадывалась напряженная работа памяти. Иногда он умолкал, молча покуривал короткую трубку.
— Как долго, по-вашему, существовало отверстие в потолке? — спросил Ненюков.
— Недолго. Ждали какую-то комиссию, несколько арестованных спешно залатали отверстие, закрасили. В виде исключения им дали десять пенге каждому.
— Вы кого-нибудь знали из мастеров?
— Я был избит, лежал… — веснушчатое лицо Русина не выдало боли, он сильнее прикусил трубку. — Нас арестовали за связь с партизанами. Меня и нескольких молодых парней. Сначала задержали в здании унгвартской гимназии — тюрьмы были переполнены. Потом раскидали в разные стороны — кого в тюрьму, кого в Чинадеевский замок, кого — в Клайчево. Командира нашего увезли в Мараморош-Сигетскую тюрьму…
Ненюков поднялся, чтобы заварить кофе.
— Кого только не было в Клайчеве, — оборвал себя Русин, он не хотел свидетельствовать об одном трагическом и лишь по необходимости рассказал о себе, — даже какие-то уж вовсе одиозные фигуры времен австро-венгерской монархии — в гамашах, с тросточками…
— Простите: коснусь вас лично… — Ненюков подвинул Русину чашку с кофе, его руки с высунувшимися на треть крахмальными манжетами умело хозяйничали за столом. — Ваше обручальное кольцо… Где вы расстались с ним? Помните?
— В вагоне, когда везли в Освенцим, — Русин незаметно, одним пальцем, отвел с ресницы слезу. — Кольцо Олены… На свадьбу я подарил ей такое же, только на нем было выгравировано: «Юра», «Юра anno 1944».
— Будьте добры… Кольцо отобрали немцы?
— Обстояло иначе. Когда лагерь решили эвакуировать, сюда согнали чуть ли не целую армию. На каждом шагу — солдаты, жандармы. Всюду повозки, сторожевые собаки. Всех, кто мог передвигаться, гнали к железной дороге. Стариков, больных везли на фурманках, — рассказ был прерывист, и Ненюков, и Молнар, так и не произнесший ни одного слова, понимали: каждый пропуск — дань памяти погибшим по дороге в Освенцим. — На товарной станции ждали вагоны. Ночь и следующий день мы провели в теплушках. Жара, нечем дышать. Из вагона не выпускали. Крик, слезы…
С минуту Русин молча курил.
— Человек, которому я отдал кольцо, стоял у дверей. Он говорил с солдатом, о чем, я не слышал. Только вокруг зашептали: «Соберите денег для шваба! У кого что есть! Нам позволят бежать!» Кроме кольца, у меня ничего не было. Другие тоже отдали последнее: деньги, медальоны. Появилась надежда, — Русин выбил свою маленькую трубку. — Когда стемнело, немец приоткрыл дверь… — он помолчал. — Бежал один человек.
— Тот, что договаривался с часовым?
— На наши деньги он купил свободу. Часть ценностей отдал солдату, золото оставил себе. О нас он не сказал ни слова. Старик из Брегова стоял рядом и все слышал…
«Ничего невозможно скрыть, — думал Ненюков. — Удивительный закон сохранения информации. В теплушке, набитой смертниками, должен обязательно найтись человек, который передаст дальше: «Каинова печать на предателе!..»
— Нас интересует этот… бежавший! — сказал он.
Русин задумался:
— Собственно, я не видел его. В лагере он не был, хотя и появлялся за проволокой. В теплушку его сунули прямо на станции.
— Будьте добры, подробнее. Что значит — «появлялся за проволокой»?
— Организовывал побеги состоятельным людям. Я уже говорил. Режим на первых порах не отличался упорядоченностью, а этот человек имел связь с охранниками… Вначале и потом, после организации лагеря, никто не знал толком, что и как будет. Говорили об отправке в Германию — угон гражданского населения вообще не прекращался, но в те последние месяцы принял особый размах — с облавами, с засадами на дорогах, со специально натасканными на людей собаками.
— …Заключенные называли его Теодором, Федором. Коррупция среди охраны была чудовищной, голова арестованного оценивалась в несколько сотен пенге. Охранники пропускали Теодора под проволокой, между конным двором и садовыми домиками, — Русин подбирал слова и события, чтобы не коснуться живой боли. — Откуда он, никто толком не знал. Я слышал, что из Текехазы. Говорил по-украински, по-немецки, отлично владел венгерским. Ему помогали два немецких солдата. Обычно Теодор появлялся ночью. Приходил к женщинам, мужья или братья которых на воле ему заплатили, инструктировал, как вести себя. Утром появлялись его друзья-солдаты: «Мария Габовда, или Челеняк, или Клайн — в немецкую казарму мыть полы! Пусть идут с детьми!» Пропусков не писали. Солдаты гнали их на другой конец города, Теодор уже ждал…
Ненюков не сомневался: речь шла о Спруте. Видимо, эти операции и имел в виду напарник Сенникова, когда на допросе сказал: «С ним и немцы не могли ничего сделать. Он делал бизнес у них на глазах…»
— После войны не приходилось слышать о нем?
— Нет. Положение его, как бы это выразиться, было щекотливым. С одной стороны, как будто помогал жертвам, спасал. С другой — наживался на чужом горе, — Русин снова закурил. — Рисковал? Но ведь из-за денег. И в Освенцим чуть не попал — видимо, что-то не поделили. Но выкрутился. За чей счет, правда…
— Во время взрыва он находился в замке?
— Не помню.
— Вроде контрабандиста, — сказал Молнар. Это были его первые слова. — Думаете, ему удалось спастись?
— Я никого не встречал из тех, кто был со мною в теплушке. Если жив, бояться ему, в сущности, здесь некого.
Оставался невыясненным, по крайней мере, один важный вопрос.
— Кто мог бы опознать его? — спросил Ненюков.
Русин не спешил с ответом.
Наконец он кивнул.
— Бржзовска. Он взялся спасти ее сына, но по дороге мальчика будто бы опознали. Тогда Теодор бросил его, если не хуже…
— Бржзовска? — переспросил Молнар.
— Мария.
— Что вы знаете о ней?
— Несколько лет назад она жила в Минске.
— А ее сын? Он жив?
Русин вздохнул:
— С детьми не церемонились.
Молнар снял телефонную трубку, набрал номер.
— Сервус! Минск… Да, срочно.
На междугородной его сразу узнали.
— После войны кто-то сказал мне, — Русин помолчал, его веснушчатое лицо было спокойно, — что об аресте Теодора в сорок четвертом году сообщала «Неделя» или «Русское слово».
Обитатели гостиницы и персонал наблюдали за приготовлениями к съемке с верхнего этажа. Отсюда был виден весь парк — съемочная группа, окруженная серовато-зеленым кольцом форменных шинелей, и полевые кухни жандармов, и сторожевые собаки, и те, кому предстояло сыграть узников.
Работники выставки говорили обо всем, хотя по-прежнему четко прослеживались две темы — уголовного розыска и кинематографа.
Маленький старичок администратор снова повторил суть своей теории, по которой мелкие и неудачливые мошенники, из «интеллектуалов», якобы всегда следуют по пятам более крупных и хищных, чтобы урвать кусок с их стола.
Слушали его невнимательно.
— Милиции обнаружить их трудно — вот главное! Совсем не обращают внимание на себя.
— Главный рвет и мечет! — Мацура был в курсе студийных новостей. — Съемочный план горит!
— Подкачала погода…
Кремер незаметно спустился вниз. В руке его был портфель — он шел за иконой.
— О билетах можно не беспокоиться? — Мацура обращался к Поздновой.
— Мы уезжаем завтра, — отношения их понемногу налаживались. — Рейс и места я скажу позже.
— А как вы? — спросил Мацура у Кремера.
— С вами.
— Чудесно.
Несколько белых ракет прорезало небо, в парке раздались звуки марша. На лестнице Кремер слышал голос Мацуры:
— Съемка откладывается. Вообще-то с самого начала надежды были на завтрашний день.
За конторкой администратора сидел Буторин, его ноги торчали из-под конторки.
— Как вам на новом месте? — поинтересовался Кремер.
Кроме них, никого в вестибюле не было.
— В жизни не встречал хозяйства запущеннее! — Буторин поднял полузакрытые глаза. — Удивляться не приходится — все администраторы временные.
— Теперь вы здесь?
— С выставки ушел по собственному желанию. Говорят, легко отделался. Виновен по всем пунктам: ротозейство, халатность. Еще что-то. Следы будто бы уничтожил — после кражи не отменил натирку полов… — у Буторина было выражение лица растерянно-глуповатое. — Даже следователь не поставил мне это в упрек.
— Бывает.
Поговорить им не удалось.
— А ты говорил, что тебя режут без ножа! — по лестнице спускались Мацура и старичок администратор, Мацура еще издали приветствовал Буторина. — До чего ты на месте! Чудесно смотришься!
Буторин улыбнулся.
— По выставке скучать не будете? — старичок повернул маленькую головку подростка.
— Нет, честно говоря, — бывший смотритель-кассир разразился неожиданной исповедью: — Икон я не знал и, признаться, не любил, — он убрал ноги из-под конторки, обвил руками колени. — Сколько бы Ассоль ни объясняла природу шедевров, все равно не понять, почему непропорциональных размеров существо с недоразвитой головой и тяжелыми ушами — то ли осел, то ли кузнечик — вершина мастерства.
— Это же прекрасная икона! — Мацура узнал по описанию похищенный шедевр.
Буторин смутился, Кремер пошел к дверям.
Разговор с генералом был самый короткий, может, последний перед операцией, которая с этой минуты практически началась.
Спрут и его сообщник были здесь, в Клайчеве, Ненюков мог их задержать, если б существовала уверенность в том, что тайник будет найден.
— Какая требуется помощь? — спросил Холодилин.
Разговор с Русиным перевел дело в новое русло. Следовало отыскать последние унгвартские номера «Недели» и «Русского слова», сообщавшие о Теодоре, привлечь к расследованию Марию Бржзовску, знавшую Спрута по Клайчевскому лагерю.
— Может ли управление обеспечить своевременное прибытие Бржзовски в Клайчево, товарищ генерал?
— Когда же вы ее ждете?
— Завтра к тринадцати.
— К отъезду работников выставки?
— Произойдет реконструкция обстановки: идет съемка фильма… Кроме того, в этот день уедут все!
Холодилин понял.
— Спрут готовится к тому же часу, — сказал он. — Не забудьте. Он сделает все, чтобы на это время разбросать вас по всему Закарпатью. Подальше от тайника.
— Кажется, так.
— Бржзовску мы берем на себя.
За окном угадывались силуэты многих людей. Казалось, город пришел в движение. Из-за забора, где дежурили пожарные машины, пускали ракеты.
— Желаю удачи.
Несмотря на разделявшее их расстояние, Ненюков расслышал бой часов в кабинете Холодилина.
— Спасибо, товарищ генерал.
Сразу за заместителем начальника управления позвонил Молнар.
— Все тихо, — он будто был удивлен этим обстоятельством. — Гонта не приехал?
— Скоро должен быть.
Молнар и Гонта часто звонили друг другу, и одним из последствий этой возникшей дружбы, полагал Ненюков, должно было стать приобретение Молнаром щенка породы эрдельтерьер. Впрочем, начальник Клайчевского уголовного розыска, да и Гонта об этом пока не подозревали.
Стоя у окна, Ненюков взял с тумбочки роман Сенкевича, перелистал несколько страниц. Время ползло медленно. Не прошло и десяти минут, как Молнар позвонил снова.
— Мне подумалось, что Гонта у вас.
— Что-нибудь срочное? — Ненюков уловил напряженность.
— Лотерейный билет, выигравший «Волгу», о котором предупреждал Гонта…
— Я слушаю.
— Оплачен. «Волга» выдана шестого января в Москве. Сейчас сообщили.
— Оплачен?
«Что же за билет Шкляр проверял в сберкассе у источника? Если подлинный в Москве, то билет Вероники…»
Волнение Молнара передалось Ненюкову.
— Может иметь отношение к контригре Спрута, — Молнар выжидал.
— Посмотрим.
— Хорошо, Владимир Афанасьевич, — он, похоже, повеселел.
— Как с газетами военных лет? — спросил Ненюков.
— Где упомянут Теодор? Мне обещали.
— Иначе Андрею придется ехать в архив…
— Постараюсь.
Ненюков остался стоять у окна.
«Кроме объявления в парке, ни намека на существование билета, — думал он, — если это отвлекающая игра Спрута, то таким образом нас думают на нужное им время разбросать по Закарпатью? Будет только один такой маневр или несколько? Когда и как все начнется?»
В дверь постучали.
— Войдите!
Сантехник гостиницы, он же электромонтер Роман, снял шапку, потоптавшись, ухнул с порога:
— Дежурная велела идти на второй этаж. Клиент икону забыл. Дежурная сказала: надо начальника известить…
— На втором этаже? В каком номере? — Ненюков не сразу разобрался в этих «велела» и «сказала».
— В двести десятом.
«У Терновского!»
— Что за икона, не знаете?
— Девка, — Роман оглянулся, в коридоре никого не было, — на груди круг, а в кругу пацан…
«Богоматерь «Оранта», — определил Ненюков, — «Боголюбская»? С выставки?»
— …Дежурная велела, чтобы срочно. Сказала, им еще белье в номере менять.
Все свободное население Клайчева поднялось на Холм, особенно много было детей. Ракеты, запускавшиеся с шоссе, привлекли людей из соседних сел, в связи с чем пришлось увеличить милицейский наряд, обеспечивавший порядок в районе замка. Закрыт был также подход к парку со стороны гостиницы.
Возвращаясь, Кремер сделал изрядный крюк, чтобы обогнуть оцепление. Окрестные улицы перегородили «фурманки», пахнувшие свежеструганым деревом, с солдатами на козлах. Вдоль панелей тоже стояли солдаты в серой форме, жандармы с собаками в намордниках, на строгих ошейниках — парфорсах. Пока шли съемки, Клайчево жило памятью страшных дней сорок четвертого.
Кремер шел не спеша. Боковые улочки были пусты. В магазинах, окружавших площадь-перекресток, казалось, не осталось ни одного посетителя, кафе с металлическим петухом над входом было закрыто, у автостанции толпились только пассажиры междугородных автобусов.
Автобусы отправлялись в Сваляву, Криву, Ясиню, Воловец, названия эти бессчетно повторялись в звучаниях, возвращавших словам их первозданный смысл: «Крива», но «Воловёц», «Ясиня», «Свалява».
На сквере, позади бывшей ратуши, сидело несколько пенсионеров-филателистов. Кремер на ходу заглянул в кляссеры: шиллинговый Ньясаленд, Остров Вознесения, голубые Бермуды с надпечатками.
Кремер подходил к замку, когда из-за угла неожиданно выдвинулась фигура в форменной шинели с белой портупеей и кобурой, Кремер замедлил шаг.
«Наверняка остановит, предложит открыть портфель…» — подумал он.
Еще не поздно было повернуть назад либо повторить прием, использованный в Москве, на Ярославском вокзале, но в условиях маленького Клайчева и то и другое было чистым безумием.
Как зуммер, предупреждающий об опасности, заныла рука, будто в портфеле лежала не высохшая за четыре столетия икона, а был он до самого верха набит гирями или гантелями.
«Бесславный финал, — Кремер окинул взглядом стеклянные стены гостиницы, — глупее трудно придумать!»
Неожиданно в вестибюле, как в аквариуме, показалось лицо новоиспеченного администратора. Бывший кассир-смотритель появился на крыльце.
— Кремер! Срочно в двести десятый!..
Это было спасение. У сержанта был такой вид, словно у него на глазах сорвалась с крючка огромная рыба. Момент был упущен.
— От следователя приходили!
Кремер поспешил в вестибюль, милиционер так и не успел его остановить.
— В двести десятый?
— Второй этаж, — рядом с Буториным стояла дежурная, дальше, у конторки, на высоком вертящемся табурете покуривала Вероника.
— «Богоматерь Боголюбская» нашлась, — сказала Вероника, — поднимитесь в номер к Антонину Львовичу!
— Разве Терновский здесь?
— Он в Мукачеве, а икона здесь, в номере.
— Да, да…
Он вернулся к себе, приоткрыл балконную дверь. Весна несла туман и обещала грозу, приближалось время дождей. Кремер только мельком взглянул вокруг. Уже уходя, он переложил браунинг из куртки в карман пиджака.
Веронику, Шкляра, Мацуру — всю компанию Кремер нашел в вестибюле. Старичок администратор тоже был здесь, он понимающе мигнул Кремеру:
— Ну и дела творятся, пречиста дева! — старичок зажал в кулачке трубку, выпустил несколько колечек, похожих на мыльные пузыри. — Как вам работалось?
— Заканчиваю главу… Последнюю!
— О наших событиях там будет?
— Только рыбы, птицы…
— Звери, — вмешался Пашков, в голосе слышалась плохо скрываемая неприязнь. — Почему не иконы? У вас познания в древнем искусстве… — он засмеялся, обращая все в шутку.
— Одних ты подозреваешь, Володя, — сказала Вероника, — других выводишь на чистую воду… Милиция знает, что твои часы нашлись?
Пашков покраснел:
— Наверное.
— Вас можно поздравить? — спросил Мацура.
— Кажется, их подобрали у источника… Собственно, мне не сообщили.
— Нашлись! Вместе с Володиным полотенцем. Знаете, как это бывает? — Вероника расставила точки над «i». — Преступники после краж обычно идут к источнику, оставляют краденые часы, полотенца… Так? — тяжелая, с высоким начесом голова делала Веронику крупнее. — Или их унес Антонин Львович?
Шкляр не дал ей продолжать:
— Мы хотели идти, — он повернулся к дверям.
Кремер вышел на крыльцо вместе с художником и его подругой. Давешнего сержанта у гостиницы не было. Туман рассеивался, все небо оказалось затянутым тучами.
— Покой! — Шкляр показал рукой в сторону замка: стена была тех же тонов, что и стволы сосен, тишина и неподвижность царили в углу парка. — Замечали? Только сосны по-настоящему передают ощущение спокойствия, — Кремер случайно взглянул на Веронику, она внимала затаив дыхание. — Ели, напротив, тревожны…
В глубине вестибюля Кремер увидел Пашкова и Буторина, они стояли рядом и смотрели в его сторону. Чутье подсказало Кремеру, что бывший смотритель-кассир и экскурсовод говорят о нем — они сразу замолчали, едва он обернулся.
Пора было возвращаться в номер.
— Балкон открывать рано… — начал Шкляр.
К гостинице приближались двое, одного Кремер уже видел — пухлого, с тусклым металлическим блеском во рту.
Пухлый кивнул Веронике и показал спутнику на Шкляра. Кремер обратил внимание на повернувшееся к ним тяжелое невыразительное лицо.
— Простите, — не глядя на Кремера, сказала Вероника.
Кремер вернулся к себе. Сквозь балконную дверь он увидел внизу гору фанерных ящиков, обозначавших служебный вход ресторана. Пашков и Буторин разговаривали с шофером разгружавшегося фургона.
Кремер машинально перелистнул «Справочник флотов» — попал на аргентинские патрульные суда «Команданте генерал Запиола» и «Команданте генерал Кригойен».
«Длинные незнакомые названия», — подумал Кремер.
Он сел за машинку и печатал, пока в коридоре не послышались шаги: возвращались Вероника и Шкляр. Когда вновь стало тихо, Кремер взял с подоконника журнал, выскользнул в холл.
Запутанные ходы, какие приходилось все утро делать, были в то же время удивительно просты, имея в виду цель, которую с самого начала он преследовал в Клайчеве.
— Сочетать труд с активным умственным отдыхом… — встретил Кремера в холле Мацура. Искусствовед сидел в кресле, закованный в свои невидимые доспехи, кресло он поставил так, чтобы видеть всех, кто шел по коридору и поднимался по лестнице. — Я, например, читаю сказки — карельские, японские, даргинские. Несколько страниц — и голова удивительно свежая. Суббота — день кроссвордов…
Шкляр и Вероника могли появиться в любую минуту.
— Пять кроссвордов, из которых минимум два труднейших. Что такое кроссворд?… — он не успел с формулировкой.
Послышались шаги — Шкляр, в плаще, в шляпе, вслед за Вероникой вошел в холл. В руке художник нес плоский чемоданчик — «атташе-кейс».
— Далеко? — спросил Мацура.
— В ближние дали…
— Если в Ужгород, значит, в «Скалу». Уникальный ресторан, бывшие подвалы Габсбургов.
Шкляр не ответил, Кремер подошел к ним.
— Речь не о выпивке… — Шкляр хотел что-то добавить. Внезапно, поддаваясь порыву, неловко чмокнул Кремера в щеку. — У меня в номере бутылка «Плиски», возьмите. Сервус!
Кремеру стало жаль его.
— Я провожу.
Мимо встретившегося на лестнице Ненюкова втроем они спустились вниз. Метрах в двухстах от гостиницы стояла машина — красный потрепанный «Москвич» первых выпусков. Пухлый толстяк сидел рядом с шофером, подкреплявшимся куском холодной говядины.
Кремеру стало вновь тоскливо, когда он увидел Шкляра, отрезанного от мира крутыми плечами и животами спутников. Все молчали. Вероника, желая поднять настроение, послала отбывающим улыбку стюардессы и пожелала счастливого полета… то бишь пути. Вместе с Кремером она вернулась в гостиницу. В вестибюле они снова увидели Ненюкова — инспектор по особо важным делам разговаривал со старичком администратором.
Расстались молча. Уже в номере Кремер вспомнил: пухлого толстяка и его «Москвич» он видел рядом с Вероникой на Перевале во время экскурсии в Карпаты.
Дождь застал Гонту в машине по дороге в Берегово, мелкий, унылый, потом, набрав силу, он превратился в настоящий ливень. Сразу после обеда быстро стало темнеть. Шоссе опустело, за все время им встретилось не более десятка неуверенно продвигавшихся автобусов.
Подшивок «Недели» и «Русского слова» военных лет в Клайчеве найти не удалось. Теперь, усталый, жалея о потерянном времени, Гонта спешил в Берегово.
«Надо было сразу ехать в архив, сейчас я был бы уже в Берегове…» — подумал он.
Вода стекала по шоссе бурлящим потоком, закрывая асфальт. Шофер находился в беспрестанном напряжении.
— Может, переждать? — пожалел его Гонта.
— Не успеем, товарищ старший лейтенант! Надо ехать!
«Старший лейтенант» подействовало безотказно. В армии среднего начальствующего состава милиции Андрей Гонта был не зеленым юнцом, а офицером, дважды уже приказами начальника управления повышавшимся в звании.
Впереди мелькнул стоп-сигнал ползущей машины — старенький «Москвич». Шофер-милиционер чуть поднажал. На мгновение, пока желто-синяя «Волга» с гербом обгоняла «Москвич», Гонта увидел его пассажиров.
«Шкляр!» — двух других Гонта видел впервые.
— Сможем связаться с постом ГАИ? — спросил он у шофера.
— Вряд ли, — тот тряхнул затекшей рукой. — Ну и погодка!
До поста ГАИ оставалось не более двадцати километров.
Ехали долго. У самого Перевала начался длинный, необычайно трудный серпантин, его преодолевали из последних сил. Наконец мелькнул знак «ГАИ 200 метров», правее освещенное окно контрольно-пропускного пункта. Дежурный инспектор в огромном намокшем плаще жезлом показал на обочину, подошел к дверце.
— Товарищ Гонта? Радиограмма, — осторожно, чтобы не намочить бумагу, инспектор прикрыл ее концом плаща. — Из Клайчева. После архива вам необходимо выехать в аэропорт…
«Бржзовска прилетает из Минска в 2.45, — Гонта дважды пробежал глазами скупые строки, к тому же написанные неразборчиво. К этому времени работа в архиве должна быть закончена. — Обеспечьте приезд Бржзовски в Клайчево к началу операции…»
— Ориентировок не было? — спросил Гонта.
— О «Москвиче» красного цвета из Клайчева. Усилить наблюдение. В случае обнаружения доставить с находящимися людьми в областное управление, в Ужгород.
— Есть шанс, поздравляю.
— Вы видели их?
— Часа через два будут здесь. Не пропустите?
— Никогда! — инспектор ГАИ глубже надвинул капюшон, потоки дождя заструились по плащу. — Считайте, что «Москвич» находится в областном управлении.
Мацура потоптался в дверях номера, в последний момент выпустил вперед старичка администратора.
— Не помешали? — спросил старичок.
— Пожалуйста, — Кремер отложил страницы с описанием забавного семейства прилипаловых рыб. — Берите стул, кресло.
— Ужасная погода! О съемках не может быть и речи, — Мацура покосился на распечатанную бутылку «Плиски», презент Шкляра.
На стене против окна раскачивались из стороны в сторону ползшие на крышу растения.
Кремер поднялся, чтобы помыть стаканы.
— Было так, — Мацура продолжил разговор, прерванный в коридоре. — Святых писали, следуя строгим правилам. Святой Георгий, например, на всех иконах «юн, без бороды, кудряв». Нестор — «юн, без бороды», Акиндин — «молод, с бородой немного остроконечной»…
Старичок, должно быть, кивнул, потому что Мацура продолжил:
— Заметьте тонкости, так сказать, по линии бороды. «Круглая», «едва показавшаяся», «раздвоенная»… Но даже поставленный в эти жесткие рамки Тордокса писал Апостола Петра особо, на что искусствоведы обратили внимание. До смешного мало людей разбирается в этом! — крикнул он Кремеру в ванную комнату.
— Я могу узнать Спасителя, — сказал старичок, — по надписи «Вседержатель»…
— У Спасителя по меньшей мере двадцать имен: «Заступник», «Благоутробный», «Еммануил»… — Кремер услышал шелест переворачиваемых страниц на письменном столе. — Ваш последний рассказ? — крикнул Мацура. — «Рыбы-прилипалы»? Почему?
— У них спокойная жизнь…
— Но вы пишете, что их залавливают вместе с хозяевами, к которым они прилипли, и поднимают вместе на палубы. Согласитесь, это не очень-то спокойно.
— Это происходит сравнительно редко, — вернувшись к столу, Кремер разлил коньяк, — чаще прилипалы свободно плавают в поверхностных слоях очередного «хозяина»… Будьте здоровы!
— Сервус! — старичок смело сделал крошечный глоток. — Чудесный коньяк! Прости, пречиста дева!
Мацура выпил не морщась. Кремер со стаканом вернулся к умывальнику.
— Запивать вредно! — предупредил из-за стола Мацура.
— Привычка! — он хотел вылить содержимое стакана в раковину, но передумал — запах распространился бы по помещению, перелил в пластмассовый стаканчик с зубной щеткой и выпил воды. Вода была с сильным привкусом железа и совсем не отдавала хлоркой.
— Перстосложение! — продолжал Мацура. — Большой палец художник клал на конец безымянного, а мизинец сгибался еще больше, чем безымянный…
Войдя в комнату, Кремер увидел, что старичок администратор из последних сил борется с дремотой, а Мацура ходит от стола к окну.
— Хочет Ассоль Сергеевна или нет, «Суд Пилата» написан Тордоксой… Так Марк Катон Старший заканчивал будто бы каждое выступление в сенате: «Впрочем, я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен».
— Обед! — негромко пропела официантка в коридоре. Она несла судки в угловой номер.
— Обе-е-ед! — пропела она еще раз.
Мацура посмотрел на часы.
— Пойдете?
— Я плотно завтракал, — сказал старичок, — манный пудинг да еще свеклу и кисель.
— Тогда до ужина. У меня режим.
Администратора развезло, Кремер отставил бутылку.
— Не хотите отдохнуть?
— Нисколько.
— Завтра и мы уедем, приедут другие…
Старичок высвободил из рукава тонкое, как у подростка, запястье.
— Объясните, что против вас имеет Пашков? Сейчас встретил меня и Мацуру в коридоре. Спрашивает, читали ли вы хоть один рассказ Кремера. Мацура не читал. Володя говорит: «Я иду из библиотеки, там о нем тоже не слыхали…»
— Удивительный человек! — Кремер усмехнулся.
— Вот именно. Разве всех писателей запомнишь?
Кремер и раньше замечал: воззрения старичка администратора страдают неким механицизмом. Рассуждения о крупных и мелких мошенниках, например. Он раскладывал явления на простейшие составляющие и рассматривал вне связи с целым. Вот и сейчас было непонятно, как он вернется к главному: «Писатель ли Кремер?» Но он вернулся:
— Володе обещали срочно навести справки по телефону в Библиотеке Ленина в Москве. Завтра придет ответ.
— Прекрасно, — кивнул Кремер. — Теперь он успокоится. На Перевале ничего нового?
Старичок с радостью сменил тему.
— Слушайте, — он показал на бутылку, — а не ударить ли нам по второй? По случаю дурной погоды. Преступники, наверное, тоже сейчас в окна поглядывают: посты ведь могут снять…
С контрольно-пропускных пунктов, получивших приказ наблюдать за «Москвичом», в котором выехал Шкляр, не поступало никаких известий. Междугородная молчала.
Несколько раз Ненюков принимался читать Сенкевича, ходил по номеру, ворошил оставленные Гонтой фотографии Хаазе Альзена Младшего. Эрдельтерьер смотрел круглыми удивленными глазами, наклонив под углом квадратную морду.
«Не ошибся я, приняв историю с лотерейным билетом за отвлекающий маневр Спрута?» — подумал Ненюков. Он позвонил старшей по смене на междугородную.
— Вы имеете представление о том, что происходит в горах? — спросила старшая.
— Не очень.
Она смягчилась:
— Советую подойти к окну.
— Вы имеете в виду грозу?
— Бурю! Когда кончится, я сама позвоню.
Однако вместо междугородной около двадцати трех позвонил Молнар. Голос был тоньше комариного писка.
— Не слышу. Говорите громче! — крикнул Ненюков.
Так ничего и не разобрав, он положил трубку.
Еще несколько раз раздавались звонки, Ненюков снимал трубку, связь вышла из строя основательно.
В начале первого в номер постучали — приехал Молнар с инспектором розыска.
— Связаться с вами невозможно, — он снизу вверх встревоженно смотрел на Ненюкова. Черноглазый инспектор, вызвавший в свое время неприязнь Поздновой, наоборот, чувствовал себя необычайно уверенно, неизменную замшевую кепку он нес под мышкой. — Последние новости! Звонок в милицию анонимного доброжелателя…
«Началось! — понял Ненюков. — Контригра Спрута».
— Художник продал фальшивый лотерейный билет.
— Шкляр?
— Получил задаток. В случае обнаружения подделки Шкляра ждет… Впрочем, вы и сами не хуже меня знаете, что его ждет. Дежурный тянул время, просил уточнить. Трубку повесили. Установлено, что звонили из автомата от кинотеатра «Верховина».
«Но лотерейный билет ведь действительно фальшивый», — подумал Ненюков.
Он вышел в коридор. Дежурная по этажу безуспешно боролась со сном.
— Не спится? — спросила она сквозь дрему.
— Меня интересует Шкляр.
— Не видела.
— Он не звонил Веронике?
— Веронике? — дежурная проснулась окончательно. — Так ведь она тоже уехала! Едва дождь чуть поутих. Кто-то позвонил ей, и она уехала. Тройную плату пообещала — иначе таксист не соглашался. До Ужгорода в грозу!
— До Ужгорода?
— Сказала так… А там кто знает! Девка не промах. Кастелянша видела: Вероника деньги на аккредитив клала. Нам, говорит, и не снились такие!
Ненюков спустился в вестибюль. За конторкой, набросив пальто, сидел Буторин, напротив — приехавший из Мукачева Терновский. Увидев Ненюкова, Буторин поднялся:
— Настоящая буря, миллион кубометров воды унесло…
— Вы не за мной? — пошутил Терновский. — Нет? Тогда мы еще посидим, покурим.
Ненюков вернулся в номер.
— Веронике позвонили. Она уехала… Звонил, видимо, тот же аноним.
— С вами невозможно было связаться! — Молнар хрустнул костяшками пальцев. — Я дал приказ: снять посты вокруг Клайчева, бросить на розыск Шкляра.
— Художник действительно попал между жерновами.
Контригра Спрута теперь была видна во всех деталях: вместо спасения шедевров заставить милицию заниматься поисками Шкляра.
Черноглазый инспектор воспользовался паузой, в руке он держал пакет с фотографиями.
— Поездка в Карпаты, товарищ подполковник. Завтра снимки появятся на доске у экскурсионного бюро.
Ненюков быстро просмотрел фотографии.
Ущелье с белкой. Впереди круча, в ущелье снег. Сбоку, метрах в двадцати, пост ГАИ, постовой проверяет машину. Шкляр позирует в центре, рот полуоткрыт, что-то по обыкновению объясняет. Вероники рядом нет. Чтобы, возвратившись домой, отвести каверзные вопросы? Возможно. Буторин? Здесь. Поднятая к верхушкам сосен рука — Терновский. Сбоку Мацура. Все на месте. Вероника разговаривает с водителем «Москвича», администратор смотрит в их сторону.
— Фотографию водителя «Москвича» увеличить, — Ненюков обернулся к Молнару, — дать в ориентировку…
— Обратите внимание на понятого, — сказал инспектор. В суть предстоящей операции кроме Ненюкова и Гонты был посвящен только Молнар.
Ненюков нашел Кремера: половину его лица загораживало дерево. Ненюков пробежал глазами другие снимки: Кремер нагнул голову. Вот он снова — спиной, разговаривает с шофером автобуса…
— Прячет лицо, — сказал черноглазый. — Заметили?
Он никак не мог успокоиться после сделанного им открытия:
— Не получился ни на одном снимке! Я сначала не мог понять: то ли проявитель старый, то ли что-то с бумагой?
Дождь на некоторое время стих, потом снова вошел в силу, словно обрел второе дыхание. Междугородная бездействовала — там даже не считали нужным снимать трубку.
— И проявитель грел, — рассказывал инспектор, — и бумагу тер. Не думал, что он нарочно отворачивается. Между прочим, товарищ подполковник, хотя вы предупредили, я на свой риск принял кое-какие меры. Не знаю, одобрите ли…
Телефон звонил громко, словно в компенсацию за вынужденное молчание. К трубке попросили Молнара, через минуту он уже кивал удовлетворенно:
— Гонта получил радиограмму, он предупредил инспектора ГАИ, что обогнал машину со Шкляром… Сейчас она должна быть на подходе к контрольно-пропускному пункту.
— Чтобы Спрут не исчез, — торопливо договорил инспектор, — когда шли к вам, я закрыл его в номере. Поставил у двери кресло. Вроде шутки. Самому ему теперь не выйти: одна ножка на полу, а остальные прислонены к двери… Только бы сообщник не узнал — не отодвинул!
Настоящая Советская Армия подошла к Карпатам в августе сорок четвертого. Пятого августа был освобожден Старый — один из наиболее крупных городов Прикарпатья. Шестого пал Дрогобыч, седьмого — Борислав и Самбор. В результате Львовско-Сандомирской операции неприятельская армия «Северная Украина» была разгромлена. Москва салютовала героям — войскам 1-й гвардейской армии, 18-й армии и 17-го гвардейского стрелкового корпуса.
Приближался заветный час освобождения Закарпатья.
Однако, перелистывая в архиве пожелтевшие страницы «Недели» и «Русского слова» за тысяча девятьсот сорок четвертый год, Гонта словно перенесся за тридевять земель от фронта:
Регулярно печатались футбольные новости:
Можно было подумать, что именно здесь, на футбольных полях, решались судьбы Европы и мира: тщательный анализ учебно-тренировочного процесса, кулуарные сплетни.
По договоренности с областным управлением архив не закрыли. Плотный человек без галстука, служащий архива, откровенно похрапывал.
Гонта читал внимательно, не совсем представляя, каким образом имя Спрута отыщется среди футбольных отчетов, рекламной чепухи, списков жертвований на организацию очередного литературного конкурса.
В безбрежном море псевдоинформации тонули немногочисленные — то тщательно закамуфлированные, то, наоборот, вынесенные на первую страницу для «организации доверия к независимой прессе» — сообщения:
И снова крупно:
Гонта уже отчаялся обнаружить что-либо, как в середине столбца мелькнуло знакомое слово: «борбыль». Он слышал его в Москве через несколько дней после ареста Сенникова и сразу обратил внимание: в числе связей задержанных — парикмахер из Закарпатья, борбыль.
Заметка называлась «Наказан поделом!».
Откровенно похрапывал за сатиновыми шторками служащий архива, мокли за окном крыши городка, который Гонта видел только из машины да из этого окна.
Сомнений быть не могло: имя и судьба интернированного Федора Джуги совпадали с тем, что рассказал Юрий Русин Молнару и Ненюкову. Именно Джуге передал Русин в теплушке свое обручальное кольцо с гравировкой «Олена anno 1944», которое теперь было изъято в Москве у напарника Сенникова, знакомого с парикмахером-закарпатцем.
«Круг замкнулся!.. — подумал Гонта. — Надо срочно звонить Ненюкову… Борбыль Федор Джуга из Текехазы и есть Спрут!»
Словно что-то почувствовав, работник архива зевнул. Гонта быстро дочитал заметку.
«…Теперь авантюрист по справедливости занял кресло, которое предназначалось его клиенткам, и будет эвакуирован с другими внутренними врагами. Пожалуйте бриться, Джуга!»
К ночи гроза переместилась в Клайчево, гром ударил совсем близко. В разрывах молний глухая стена напротив окна Кремера казалась ближе, узловатые растения раскачивались, взбираясь на крышу, и никак не могли взобраться.
Кремер переставил футляр машинки к дверям — в случае опасности икону следовало тотчас вынести из номера, кресло он подтащил к окну, устроился удобнее.
Подушки, казалось, еще хранили умеренное тепло, оставленное старичком механицистом.
«Забытое со студенческой скамьи слово!..»
Механицисты рассматривали движение как цепь бесчисленных фаз покоя, дробили события на бесконечно малые. Обычные явления при таком подходе становились неузнаваемыми: Ахиллес не мог догнать черепаху, стрела никогда не долетала до цели…
Дождь лил не переставая. В темноте был виден унылый строй балконов, заканчивавшийся выходом на полуротонду, тройной ряд трубок ограждения.
Уже в половине десятого в гостинице стало тихо: отдыхающие покинули холл, из-за помех телевизор пришлось выключить. Кремер вел себя как человек, изрядно хвативший «Плиски»: на ужин не пошел, не появился у телевизора.
После двадцати трех гостиница замерла окончательно. Мягкие паласы делали шорохи едва различимыми. Ни один звук не переносился из номера в номер.
Кремер старался не думать о том, что ему предстоит. Он думал о другом. Чем меньше дней оставалось до традиционного сбора филологов, тем чаще вспоминался ему старый декан, непременные ленчи со студентами, «подававшими надежды», термос с кофе и строчки поэтов, писавших в жанре цы в десятом — одиннадцатом веках: Оуяна Сю, Лю Яна, Су Ши, но чаще Ван Вэя — «Остановлены лошади в ряд…»
…Он увидел, как человек, поднявшись на полуротонду, перешагнул невысокое ограждение и, словно вдоль палубы, напрямик двинулся к его балкону. Вовсю хлестал дождь. Человек с секунду задержался у окна, но, ничего не разобрав в темноте, надавил на дверь.
Злополучная бутылка из-под «Плиски» покатилась по комнате, Кремер вскочил:
— Что вам надо? Кто вы?
— Сам знаешь! — послышался ответ.
Кремер отошел к двери. В кармане он сжимал бесполезный в данной ситуации жилетно-карманный браунинг.
— Икону! — приказал гость.
Видимо, он читал или слышал, как должно себя вести, когда попадаешь ночью к «прилипале» — мелкому хищнику, долго шедшему по пятам своих более крупных собратьев, чтобы урвать кусок с их стола.
— Живей.
Отобрать икону казалось ему делом легким, как удалить кирпичи в наскоро заложенном потолочном перекрытии. Кремер не сомневался: именно этот человек проник в выставочный зал замка, в то время как его напарник запер снаружи дверь. Он похитил «Оплакивание», «Поругание Христа», «Суд Пилата», в которых ничего ровным счетом не смыслил, а теперь решил еще добыть «Апостола Петра», чтобы сосредоточить всего Тордоксу в руках того, кто стоял за ним.
— Сначала о возмещении, — сказал Кремер. — Вас послали договориться, а не грабить.
— Жить надоело?
— Не валяйте дурака!
Кремер отступил к двери. Больше всего боялся он зацепиться за что-нибудь, свалить тумбочку, стул. Отступая, Кремер вытянул руку по направлению к двери, второй — подхватил футляр.
Гость двинулся за ним.
— Разбудите гостиницу! — предупредил Кремер.
— Давай икону.
Выхода не было. Кремер нажал ручку двери — вместо бесшумного поворота петель послышался тихий царапающий звук. Кремер тотчас потянул ее на себя: снаружи дверь подпирало что-то грозившее в любую секунду упасть. На раздумья оставались секунды.
— Стой! Ваша взяла! — сказал он. — Правая тумба стола. Только тихо! Икона там…
— Давно бы так, — гость вернулся к столу.
— В каком ящике?
— В среднем.
Послышался стук.
— Здесь нет…
Кремер зашел сзади, сжал браунинг. Гость снова нагнулся, Кремер сделал выпад — рукоятка пистолета пришлась поперек шейных мускулов. Тот свалился, прижимая колени к подбородку, руками он держался за шею. На полу, у стола, было светлее — сюда падали отблески света фонарей, но Кремер все равно ничего не мог рассмотреть.
— Вот кресло! — Кремер помог ему подняться. — Вас послали устроить скандал? Откуда вы меня знаете?
Гость сел, каждое движение причиняло ему страдания.
— Мы видели друг друга в Москве, на Ярославском вокзале.
— Там бывает много людей, — сказал Кремер.
— Вы схватили икону…
— Но почему вы решили, что она со мной?
— Почему? — боль понемногу отпускала его, он снова взял прежний тон… — Ты вез ее в Мукачево Терновскому. По дороге узнал про кражу из замка. Поворачивать было рискованно…
— Я мог передать икону в Москве.
— Не мог. Терновского не было. Он уехал перед тем, как все случилось в Залесске.
Все еще сжимая шею, ночной гость сказал:
— «Апостол» тебе не нужен.
— Вот это деловой разговор! — Кремер взял стул. — Я мечтал договориться.
— Что хочешь за него?
— Много не надо. Я возьму «Оплакивание» и маленькую икону из Твери, которую вы взяли у онколога. Разницу заплатите… — он торговался как «прилипала».
— Кто здесь сказал про онколога?!
— Дураку ясно! Вы же подбирали Тордоксу!
— Икона здесь, в номере?
— Здесь. Как вы узнали про меня и Терновского? — спросил Кремер.
— Каталог международной выставки с его автографом!.. Понятно? Ничего не оставляй под матрасом.
Кремер кивнул:
— Значит, вы навестили меня, пока я ездил в Карпаты?
— Пока ты прятался от экскурсионного фотографа… Между прочим, тебя не разыскивают?
— Не разыскивают, — Кремеру стало смешно. — Что это вы так неприветливы? Все-таки имеете дело с искусством… Вы не из шпаны?
Из кресла донесся звук — полусмех, полустон. Ночной гость, забыв про боль, радовался собственной находке:
— Литератор я…
— Ладно, — сказал Кремер. — Договорились?
— Пока нет. Где держал ее?
— В камере хранения.
— Я знал, что ты принесешь икону перед самым отъездом… — гость что-то достал из кармана, по-видимому блокнот с описанием иконы.
«Экспертиза» заранее продумана», — понял Кремер.
В ту же минуту в коридоре раздались шаги. Скрипнул плохо закрепленный плинтус, легкое сотрясение послышалось рядом с холлом. Скрываемые паласом шаги приближались к двери.
— Больно? Массируйте шею, — Кремер не особенно осторожно тряхнул ночного гостя.
— Какой массаж? — он ничего не слышал. — Шея не гнется!
— Отвлекайтесь, массируйте. Стихи любите? — не дождавшись ответа, Кремер забормотал первое пришедшее на память: — «Остановлены лошади в ряд, мы готовы разлучить рукава и полы. Над каналом большим императорским снова начинается чистый холод…»[6]
Человек в коридоре с секунду постоял под дверьми, потом шаги стали удаляться.
— Где икона? — спросил гость.
— Сейчас.
«Апостол» был тщательно упакован. В темноте Кремер убрал первый предохранительный слой, потом второй. Наконец поставил икону на стол, включил лампу.
Лицо «Апостола» было просто и величаво. На этот раз оно говорило о порывистости и простодушии. Сквозь оградительное стекло хорошо просматривался древний потрескавшийся левкас.
— Переверни!
Кремер повернул икону. По дереву рассыпались крошечные завитки старославянских литер: «В лето 6922 а писана бысть икона си рукою раба божия Антипа Тордоксы».
Когда гость ушел, Кремер тихо вернулся в прихожую, осторожно нажал на ручку — дверь в коридор беззвучно открылась.
Больше Гонта не нашел в газетах ничего, что относилось бы к парикмахеру Федору Джуге — «торговцу людьми», наживавшемуся на человеческом горе. Приближался последний штурм, сообщения с фронтов исчезли, зато резко возросло количество материалов под рубриками «Разное» и «Спортивные сообщения».
В конце сентября, когда даже самым твердолобым стало ясно, что дни фашистской диктатуры сочтены, газетами овладела подлинная футбольная лихорадка:
И наконец, 24 сентября 1944 года:
Больше «Неделя» не выходила. «Независимая политическая газета» «Русское слово» прикрылась еще раньше.
Гонта отложил подшивки, посмотрел на часы. Пора было ехать в аэропорт — встречать Бржзовску. В углу, за шторками, положив голову на стол, спал работник архива.
Черные сатиновые шторки… Где он их видел совсем недавно? В кабинете Холодилина! Конечно! Окна зашторили, и на экране видеомагнитофона побежали кадры, отснятые при задержании Сенникова и его напарника на Ярославском вокзале. Полупустой зал у суточных касс, «сектор захвата» — между киосками «Военной книги» и Союзпечати… Пассажиры, чемоданы, сумки… Здесь преступники ждали Спрута, когда сидевший рядом с Сенниковым пассажир схватил его за пальто… «Похититель редчайших икон не побрезговал обычным бумажником?»
В кабинете с зашторенными окнами находились участники ночной операции, руководители подразделений, наконец заместитель начальника управления — генерал Холодилин, обманчиво приветливый, спокойный. Именно он настоял на разборе действий оперативной группы по задержанию, хотя многие считали, что анализ вполне исчерпывается словами «не повезло».
На экране, среди кадров с бесчисленными чемоданами, на долю секунды мелькнуло озабоченное лицо Гонты и снова придвинулось панорамное изображение зала для транзитных пассажиров.
— Сейчас появятся, — оператор нервничал, — я не успел сделать монтаж…
— Все хорошо, — под Холодилиным скрипнуло кресло, — очень наглядно. Как, товарищи? Вот вам, например?
— Мне нравится, товарищ генерал, — в старшем лейтенанте с рыжими усиками Ненюков узнал увальня, сидевшего в секторе захвата между женщиной с корзиной и майором Несветаевым. Сейчас он тоже будет здесь.
Спокойный голос Холодилина никого не ввел в заблуждение: гроза приближалась.
На экране появился Константин Сенников. Из-под шапки мелькнуло тяжелое переносье, глубоко посаженные глаза. Сенников шевелил губами, глаза обводили зал. Второго преступника не было долго, потом появился и он, с сумкой, костлявый, высокий, на нем была меховая кепка на манер финской и светлый того же меха воротник.
Камера видеомагнитофона, панорамируя, прошла по рядам и снова нашла Сенникова. Он направлялся к сектору между киоском, целя на свободную скамью. Потом он сел, соучастник занял место рядом. В кадре стали появляться инспектора, входившие в группу захвата, — все они сейчас находились в кабинете Холодилина.
Какое-то время оператор, по-видимому, не занимался съемкой, поскольку ничего не происходило. Начало драки он не снимал, так же как и окончание. Все, что произошло потом, связанное с младшим инспектором и находившейся под молнией в сумке иконой, на экран не попало, зато во множестве изобиловали кадры задержания — мелькали спинки кресел, чемоданы — съемка шла из одной точки, и «Сорок четвертый» фиксировал только то, что само попадало в объектив. В центре кадра он держал Сенникова, служившего ориентиром.
Сцены драки и задержания заняли несколько минут. Напоследок оператор показал соучастника Сенникова, окруженного сотрудниками. Экран погас.
— Спасибо, вы свободны, — поблагодарил Холодилин оператора, — теперь послушаем участников задержания. Кто из группы захвата был первым номером, находился к объекту ближе других?
Старший лейтенант с усиками поднялся.
— Каким образом вы полагали решать задачу? Как выбрали место в секторе? Поделитесь, пожалуйста. Было ли свободное место рядом с объектом?
— Было, товарищ генерал.
— Но вы от него отказались. Почему? Как вы рассчитывали задержать Сенникова, если бы передача икон произошла в зале?
— Я хотел получить больший обзор, товарищ генерал.
— Допустим. С кем вы должны были взаимодействовать?
— Со мной! — Ненюков узнал голос, который слышал в машине, глотавший окончания фраз.
— Вы тоже не заняли место рядом? А у вас какие соображения? — Холодилин больше не маскировался. — …Почти два месяца мы действовали, как слепые, — продолжал он глухо. Подровнял лежащую перед ним стопу бумаги, постучал ею по столу, потом, так же не спеша, аккуратно выровнял обойму шариковых ручек. Все молчали. — Кража у онколога, убийство в Торженге… Все необычно, странно. Я бы сказал, загадочно, — взгляд его упал на Гонту, слушавшего затаив дыхание. — Так я говорю, товарищ старший лейтенант?
— Так, товарищ генерал.
В кабинете было тихо. Изредка на коммутаторе оперативной связи вспыхивали белые и красные лампочки — Холодилин не снимал трубку. За двойными дверями тамбура, не пропускавшего ни одного звука, на звонок отвечал секретарь, и светлячки гасли.
— …И вот мы получили в распоряжение единственный в своем роде шанс: удалось установить, что следующее преступление будет в Залесске. Мы предположили, что объектом преступления станут работы большого мастера. Учитывая их особую ценность, мы получили санкцию на задержание не в момент кражи, а во время передачи икон скупщику или организатору преступлений. Мы должны были точно знать, кто стоит за исполнителями. Все представляли важность наших мероприятий? — он не разрешил вызванным сотрудникам сесть, они так и слушали стоя. — Мы разработали план операции, включили наиболее грамотных и опытных сотрудников. Транспорт, научно-технические средства, — он помолчал. — И что же? Все рухнуло по вине нескольких человек, явившихся неподготовленными…
— Товарищ генерал! Кто же мог знать, что произойдет нелепая случайность? — инспектор с рыжими усиками побледнел. — Что Сенников, у которого в сумке такие ценности, польстится на бумажник?
— Предвидеть не могли. Согласен. Но что вы предприняли в данной ситуации? Какие внесли коррективы с учетом изменившейся обстановки? — мысль Холодилина работала четко. — У вас были десятки вариантов, широкое поле для инициативы. Вам давалась минута — не менее! — на размышления. Вы, например, могли локализовать конфликт, выступить на стороне Сенникова… Вы могли дать Сенникову возможность скрыться: у нас хватило бы сил поддерживать за ним наблюдение. Наконец, вы могли дать понять, что вы, понимаете, вы, а не Сенников, взяли бумажник!
Инспектора группы захвата молчали.
— Потом мы разобрались бы! А теперь? — он перебрал карандаши, опять поправил и без того ровную стопу бумаги. — Не знаю, сможем ли мы в ближайшее время обеспечить себе хотя бы минимально выгодные позиции.
Холодилин отпустил инспекторов. Майор Несветаев ушел с другими, дверь за ним тихо скрипнула. Холодилин подождал, нашел глазами начальника отделения. Тот молча встал.
— Много несправедливого наговорил я твоим инспекторам! А какой у них опыт подобных операций? Сколько они работают? Мальчишки! Все у них впереди. Не с них надо спрашивать…
— Товарищ генерал! — Ненюков узнал голос, повторявший в микрофон: «Сорок четвертый! Кто знает, где Сорок четвертый?»
— За то, что произошло, я спрошу с тебя. Спрошу строго. Вместо того, чтобы возглавить группу захвата, ты вошел в группу сопровождения. Держался близко к объекту, чем лишил себя возможности активно действовать в зале!
Общий рисунок намеченного разбора операции вырисовывался вполне определенно.
— Я еще могу понять начальника уголовного розыска, — сказал Холодилин, когда за тем закрылась дверь. — Мы все прошли это: заявления, сроки, выезды на происшествия. Тут еще отчеты, профилактика, справки, занятия с инспекторским составом, совещания… Какую помощь оказал заместитель начальника отдела?
Одного за другим Холодилин поднимал подчиненных, звания и должности с каждым разом звучали внушительнее, наконец в кабинете остались сотрудники, входившие непосредственно в бригаду Ненюкова.
— За все, что происходит в доме, отвечает хозяин. С меня спросят серьезно, — Холодилин помолчал. — Будем выправлять положение.
Первый допрос Сенникова состоялся там же, на Ярославском вокзале, через несколько минут после задержания. Начальник отдела предоставил в распоряжение Ненюкова, Гонты и следователя кабинет — лучший в здании, выходящем окнами на платформу дальнего следования.
Вопросы задавал следователь. Это были обязательные вопросы протокольного порядка перед водворением в изолятор временного содержания, поскольку ни преступник, ни работники милиции не собирались открывать карты, — скорее, первое знакомство.
Допрос записывался на диктофон.
— Вы подозреваетесь в краже икон на выставке в городе Залесске… — предварительно следователь представился: «Линейно-следственное отделение на станции Москва-Ярославская». — Что можете пояснить в этой связи?
Сенников не ответил, внимательно осмотрел свой пиджак: на рукаве оказалось небольшое пятнышко, он соскоблил его ногтем.
Следователь повторил вопрос.
— Слышите хорошо?
— Не глухой, — на этот раз Сенников заинтересовался пятном на колене.
— При аресте у вас изъята сумка. Она принадлежит вам?
Сенников долго соображал: как отвечать? Завтра другой следователь — прокуратуры — поведет наступление с позиций, на которых этот остановится сегодня.
За окном на перроне началась посадка. Лавировали носильщики, перекликались проводницы в кокетливо сдвинутых на глаза беретах.
Сенников наконец определил линию своей защиты:
— Не помню. Может, купил у кого!
— Что было в сумке? Тоже не помните?
— Иконы.
— Как зовут вашего напарника?
Сенников жестко провел ладонью по подбородку, его широкое переносье разгладилось.
— Я один был.
Только рецидивист-уголовник мог отстаивать безнадежную, явно уязвимую позицию. Следователь спросил:
— Что вы собирались делать с иконами?
— Сам не знаю… Хватит, начальник, — он ударил себя по колену, — веди в камеру. Эту ночь я не на печке валялся.
— Где же вы были?
— Где взяли, тут и сидел.
— Всю ночь?
— Всю ночь.
На этом допрос закончился.
— Сразу второго, — распорядился Ненюков, когда Сенникова увели.
Его напарнику можно было дать лет двадцать пять. У входа он как-то быстро, по-кошачьи, вытер ноги и только затем переступил порог.
— Нестор я, — он показался Ненюкову до смерти запуганным. — Бывало, старушки в деревне: «Попаси телят, Нестор». Кто яичко, кто хлебушка… Телята пасутся, а ты загорай!
Впечатление о его кажущейся субтильности было обманчиво, весил он килограммов девяносто.
— В школе учились?
— Год ходил…
Подвергать сомнению ответы не имело смысла, на одну ложь явно громоздилась другая.
— У вас в сумке иконы.
— В Загорск, продавать…
— Что вы думали приобрести на деньги от продажи икон? — спросил следователь.
— Костюм бы купил. Пальто с каракулевым воротником, чтоб теплее. И на юг!
— На юге холоднее?
— Я там не был.
— Какие города на юге вы знаете?
— Зачем мне знать? Может, я в них не буду.
— Курите? — Ненюков достал сигареты.
— А папироски нет?
Позвонили от дежурного:
— В вещах задержанного вырезка из иностранного журнала. Много почтовых марок. Филателия.
— Что еще?
— Два обручальных кольца, перстень… Сейчас подошлю.
Через несколько минут пакет с вещами был наверху.
— Все ваше? — спросил следователь.
Задержанный не пошевелился.
Ненюков взял в руки вырезку из какого-то иллюстрированного издания.
— Что здесь написано, конечно, не знаете. Логично… Попробуем перевести, — инспектор по особо важным делам задумался. — «Образность»? «Поэтическая образность мышления Антипа Тордоксы, любовь к плоскому орнаменту, свойственная народному искусству…» Интересно! «Международная выставка. Телефон и адрес — 61049. Университетштрассе, 27. Дата открытия — май…»
— Марки тоже ваши? — спросил Гонта.
Марок было много. С репродукциями известных картин.
— У вас с десяток серий. Вы филателист?
Сынок с фабрики зонтов встретил Кремера как знакомого. В одной руке он держал сачок, в другой — белый ломоть, посыпанный густо сахарным песком. На столе, служившем верстаком, секретером и книжной полкой, стояли аквариум, кружка круто заваренного чая. Заготовки фанерных пистолетов лежали между посудой и тетрадями.
— Будешь? — Сынок показал Кремеру на чайник.
— Спасибо. Почему не в школе?
— Воскресенье же!
— Я забыл. А как с матерью?
— Помирились.
Алюминиевая раскладушка все еще стояла за кушеткой.
— Константин не появлялся?
— Хоть бы совсем не приходил, — Сынок не перестал жевать. — Рукам волю дает! Увидел, я записку пишу, говорит: «Дай!» И за волосы!
— Секретное послание?
— Это он думал, секретное. Из книжки, про рыб: «Угрожающе смотрит морской дракон…» — Сынок вытащил из-под аквариума брошюру. — «Нравы обитателей морских глубин». Читал? Возьми: интересно!
— Благодарю, — Кремер положил брошюру в карман. — Родственников надо терпеть.
— Не родственник он, — Сынок отправил в рот очередной кус хлеба с песком. — Комнату снимал! Видел дверь рядом с телефоном? Константин жил там вместе с Володей. Потом Константин попал в колонию, а Володя переехал…
Ночь без сна на Ярославском вокзале давала себя знать. Кремер боялся уснуть, поэтому сел не на кушетку, а табурет, рядом со столом. В кружке перед ним плавали разваренные хлопья чая.
— …Пока Константина не было, комнату сдали, вещи Володя унес.
— Выходит, он тоже жил здесь?
— Тоже.
— Сейчас я тебя спрошу, а ты, если не можешь, не отвечай…
Сынок кивнул.
— Володя оставлял здесь икону?
— Здесь его кляссер с марками, — Сынок откинул челку со лба и стал похож на круглолицую с пухлыми губами девчонку, — сейчас найду. А икон не было.
Кремер подумал, что марки должны находиться на столе, среди шурупчиков и обрезков фанеры, лежащих вперемешку с посудой, школьными учебниками. Однако Сынок нырнул в стоящий под окном фанерный, с замками чемодан.
В комнате было тихо, на кухне негромко играло радио.
Сынок вынырнул с альбомчиком в потускневшем дерматиновом переплете — десяток пыльных листков, побелевшие от клея слюдяные клеммташи.
— Я оботру, — поспешил он.
— Ничего.
Слоны, змеи, попугайчики. Альбом начинающего, любовно подобранные цветные картинки. Старая серия напомнила Кремеру его собственный школьный кляссер. Зеленые, синие, фиолетовые квадраты и треугольники, леса, табуны коней, стремительные всадники с «уюками» — арканами на длинных тувинских пиках.
До Володи альбом, без сомнения, принадлежал школьнику.
— Много у Володи марок?
— Тысяч десять, есть дорогие. Тоже собираешь?
— Собирал. Но меня интересует икона.
— Иконы не оставлял.
Следователь вынул бланк с фотографиями, положил на стол.
— Обвиняемый Сенников, кого из предъявленных на опознание лиц вы знаете?
Понятые — мужчина и женщина у стола — почувствовали себя после вопроса следователя неуютно: сидевший поодаль Ненюков догадался об этом по тишине в следственной камере.
— Пишите: никого не знаю, — вид у Сенникова был вполне респектабельный: борода аккуратно подстрижена, скулы выбриты. — В первый раз вижу.
Следователь записал, Сенников и понятые по очереди подписались. Ненюков знал этого следователя и ясно представлял четкую линию его действий.
— Обвиняемый Сенников, — заговорил тот снова, — вам предъявляются показания жителей деревни Большой Починок Архангельской области. Допрошенные утверждают, что на фотографии номер три — ваш отец. Сенников Иван Александрович. Что вы можете пояснить?
— Я сказал: не знаю.
— Можно записать?
Сенников поколебался: речь шла об отце.
— Пишите что хотите!
— Действительно ли ваш отец проживал в упомянутой деревне? Могли ли указанные свидетели его знать? — следователь знал, в каких случаях следует действовать прямолинейно.
— Не буду отвечать на этот вопрос.
— Вынужден составить акт об отказе от дачи показаний.
— Ну, мой! Мой это старик! Мы семь лет не виделись! Какое имеет отношение? — жесткая лопатка бороды вздрогнула и застыла.
— Вы хотите сказать, что под номером три…
— Да! Да! Да!..
Старик на завалинке, в фуражке и гимнастерке, застегнутой на все пуговицы, торжественно и прямо, уперев руки в колена, следил за ними с фотографии во время этого разговора.
— Хочу дать пояснение! — прохрипел Сенников. — Когда меня в последний раз посадили, вещи остались на квартире. Фотокарточка тоже. Не знаю, как она попала в дело. Все!
— Уточните адрес квартиры.
— Не помню, — он упорно не называл фабрику зонтов.
Следователь записал ответ, казалось, в его профессиональном арсенале не было иной тактики, кроме лобовой атаки:
— Фотография изъята после кражи в квартире онколога. Вам предъявляется протокол осмотра места происшествия… — признав фотографию, обвиняемый должен был объяснить, как она попала в прихожую профессора.
— Не знаю, — Сенников достал платок, не развернув, приложил к виску.
Час Ненюкова приближался, он не задал ни одного вопроса, не взял под сомнение ни одной версии обвиняемого. Из глубины здания периодически доносился лязг металла, гулко отдавались шаги.
Вскоре следователь ушел и увел понятых. Обстановка следственного изолятора их угнетала, они уходили с явным облегчением.
Сенников держал платок в руке. В аккуратно сложенном носовике был блатной шик: «Мы дома, здесь мы не на год, не на два, в отличие от фрайеров, стараемся и в тюрьме выглядеть прилично».
С Сенниковым было ясно. Признаться в совершенном преступлении он не хотел, потому что, во-первых, как рецидивист не надеялся на снисхождение и, во-вторых, оттого, что долгое время считал главными своими добродетелями упрямство и неумение идти на компромиссы. Были и иные причины. Ждать, что Сенников выведет управление на след Спрута или похищенных икон было бессмысленно. И в то же время понятно, что Сенникову иконы не нужны, в них он не разбирается.
Таков результат поверхностного анализа.
Инспектор по особо важным делам, раздумывая, прошел по кабинету. Он не решил, начать разговор или подождать, пока в треугольнике Спрут — Сенников — Нестор появятся хотя бы примерные параметры.
— Фотография моего старика была на квартире, в вещах! — заговорил Сенников, когда они остались одни. — Верите?
— А письмо?
— Письмо?
— «Признали, что нерв болит, выписывают натирания…» — процитировал Ненюков.
— Что письмо? — похоже, Сенников и про письмо слышал впервые.
Ненюков достал репродукцию, он все еще не мог дать объяснения странным уликам.
— «Живем с бабушкой, — прочитал Сенников по складам, — никого не держим и козу убрали…» Что письмо? Тоже подбросили!
Магазин «Филателия» размещался недалеко от метро «Юго-Западная», в недавно возведенном массиве. Гонте пришлось подождать, пока крикливая особа, оставшаяся за оценщика, просматривала принесенные на комиссию марки.
— Зайдите на той неделе!
— Здесь дефект — не хватает зубца…
С удостоверением инспектора она знакомилась так же скрупулезно, безотчетно взяв в руки лупу.
Гонта уже побывал в местах обмена марками — Нескучном саду, у «Факела». Перед ним прошли работники магазинов на Ленинском проспекте, набережной Тараса Шевченко, коллекционеры, мелкие спекулянты и фарцовщики, которые не прочь заработать на непосвященных. В комиссионном магазине Гонта тоже встретил их примелькавшиеся физиономии.
— Чем могу быть полезной? — оценщица вернула удостоверение.
Гонта показал фотографию Нестора.
— Не знаете?
— Нет, — возвращая фотографию, она привычно осмотрела состояние обратной стороны.
У окошка еще стоял владелец отвергнутых марок.
— Разрешите? Я тут всех знаю.
Гонта показал снимок.
— Володя-филателист! На прошлой неделе сдал Абу-Даби!
Ситуация изменилась. Нашелся оценщик — старик в тюбетейке, в пенсне, он оказался в соседней комнате, отгороженной стопой марочных каталогов. Крикливая особа принесла извинения. Гонта записал домашний адрес Володи-филателиста, значившегося в уголовном деле как Нестор.
Через двадцать минут он уже стучался в квартиру на первом этаже старого дома напротив Белорусского вокзала.
— Вам Володю? — открывший дверь был маленький, узкоплечий и тучный. Он сильно косил водянистыми, как у слепого, глазами. — Володи нет дома.
— Я подожду, — сказал Гонта.
Человек показал на вешалку. На вид ему было не меньше семидесяти.
Они прошли в комнату, которую можно было назвать столовой.
— Садитесь! Володя знает, что вы приедете? — хозяин квартиры навел на него водянистые большие глаза.
— Мы не успели договориться.
Мужчина кивнул.
— Но мне кажется, он вас ждал. Часто спрашивал: никто не звонил? Никто не приходил? — когда человек сидел, узкие плечи его казались под жилетом еще уже. — Могло так быть?
— Конечно, — Гонта успел освоиться, оглядеться по сторонам.
— Вы из милиции. Не надо ничего говорить, — он пошевелился, стараясь не потревожить огромный живот. — Когда ко мне на базу приходили молодые люди вроде вас и начинали спрашивать: «Как со складными метрами?» или, скажем: «Дверные петли вы направляли в шестой магазин?» — я говорил помощнице: «Раечка, достаньте книги, будем с божьей помощью снимать остатки…»
— Володя тоже служил на базе?
— Разве я сказал? Володя — санитар скорой психиатрической помощи… И между прочим, давно здесь не живет.
— Не живет? А его новый адрес?
— Откуда я знаю? — он откинулся в кресле.
Оставалось ждать, пока хозяин квартиры снова разговорится:
— Каждый раз у меня находили недостачу: тридцать — сорок копеек, не больше. Я привык спать спокойно. Бывало, звонит земляк-закарпатец, заведующий другой базой: «Как тебе удается уснуть? Что ты принимаешь?» — «Принимаю? Ничего. Поужинаю, беру газету — и вот уже сплю».
Гонта вооружился терпением.
— Звонит другой борбыль: «Можно оставить у тебя мои игрушки?» — «Что именно?» — «Пару обручальных колец». — «Не надо. Хочу спать спокойно…»
Он сделал короткую паузу, теперь Гонта действовал осторожнее.
— Что такое «борбыль»?
— Парикмахер, так у нас говорят, в Закарпатье.
— Впервые слышу. Володя тоже знал борбыля?
— Я познакомил их. А что?
— Ничего… Володя — ваш родственник?
— Один раз мне позвонили. «Кто?» Молодой голос: «Я должен с вами говорить». Пожалуйста…
Комната, в которой они сидели, носила следы запустения: обои отклеивались, портьеры на окнах провисли. Сбоку, над двухтумбовым письменным столом, висело несколько любительских акварелей — Гонте не удавалось их рассмотреть.
— Молодой человек вашего возраста. Мы прошли сюда, в мой кабинет. Он говорит: «Я хочу вас убить». — «Почему?» — «Вы работали завбазой, живете один, у вас должны быть деньги». Спрашиваю: «У вас нет денег?» — «Есть, но мне надо больше», — рассказывая, человек отвел глаза в сторону. Гонта сообразил, что именно так ему удобнее видеть своего слушателя. «Имейте в виду, — я сказал, — можно работать завбазой и оставаться честным. Вы думали об этом?» Оказывается, не думал. Я поставил чай, разговорились. Сидели до часа ночи. Метро закрылось. Я сказал: «Берите подушку, ложитесь на диване…»
— Не боялись? — Гонта поднялся к акварелям.
Старик не ответил.
— Это был Володя. Недели через две он приехал снова, у меня были гости. Я познакомил их. Потом он попросился временно пожить здесь.
— Это Володя рисовал? — Гонта показал на акварели.
— Способный молодой человек, я же говорю. Но! Если ему дать базу, на которой я проработал двадцать восемь лет, он бы размотал всю скобяную галантерею, все складные метры, дверные ручки за неделю!
На акварелях была изображена одна и та же деревушка, напоминавшая Торженгский погост. За деревушкой белело тихое озеро.
— Откуда он приехал? Почему ему негде жить?
— Скажу, — кресло заскрипело. — У Володи квартира, какая нам не снилась. Отец служил начальником по строительству. В семье не хватало только птичьего молока. Но! Если ты начальник — надо работать! А если только пиры, так, во-первых, выгонят с работы, во-вторых… Что говорить! Отца накрыли на каком-то деле, срок дали. Володина мама — интересная еще молодая женщина — вышла замуж. Отчим заставлял Володю учиться. Володя не хотел, занялся марками, фарцовкой, — он помолчал. — Вы, извините меня, лейтенант?
— Старший лейтенант.
— Я так и подумал. Вы не знакомы с Володей?
— Не знаком.
— Я сказал себе: «Старший лейтенант не знаком с Володей, но он знает, что Володи нет». — «Где же может быть Володя?» — задал я себе вопрос. И ответил: «Сидит!»
— Его вещи здесь?
— Он выехал в декабре. Здесь его шкатулка — чеки посылторга, пара обручальных колец… Ну и книги! Он ведь начал с марок, потом были монеты, книги. Теперь иконы.
— Я хотел бы взглянуть.
Процесс перехода в гостиную занял несколько минут, после чего бывший завбазой едва отдышался. В гостиной царило еще большее запустение. Казалось, солнечный свет никогда не попадал в нее.
— Все собираюсь начать генеральную уборку, отциклевать полы, — старик посмотрел с грустью на свой живот. — Где я вырос, там была вода с реки и с горы. Мой отец всю жизнь пил воду с горы и никогда не болел…
Гонта вздохнул сочувственно.
Над кушеткой была прикреплена полка. Гонта переписал заглавия книг — «Уставъ общества древнерусского искусства при Московском публичном музеуме», «Книга о живописном искусстве», «Тезисы докладов Всероссийской конференции, посвященной новым исследованиям в области древнерусского искусства и итогам экспедиции музеев РСФСР». Рядом лежали аккуратно заполненные тетради с записями. Гонта заглянул наугад:
— Наверное, про Тордоксу… — взгляд водянистых глаз коснулся Гонты, прошел стороной к полке и дальше, к завешенному пыльной шторой окну. — Володина идея фикс. Буквально бредил им. Это тот мальчик — Володя! Даже профессор, который этого Тордоксу нашел, с ним дружбу водил…
— Профессор? Фамилию помните?
— Он не назвал.
— Жаль.
Уходя, Гонта взял с полки тонкую папку.
«История болезни». Ниже аккуратным почерком было вписано: «Диагноз: эпилептическая деменция». Володя наверняка прихватил ее где-то в поликлинике. Гонта перевернул несколько листков и наткнулся на знакомую фразу. «Костюм куплю, — сообщал о себе больной, — пальто с каракулевым воротником, потом поеду на юг».
Прощаясь, человек протянул Гонте мясистую руку:
— Вы спросили: боялся ли я Володю? Мы, закарпатцы, немца видели, вот как вас сейчас, и не трусили…
— Я предлагаю начистоту… — Ненюков показал «Историю болезни», которую доставил Гонта.
По лицу задержанного словно прошла тень. Ненюков видел, как мускулы на лице Филателиста перегруппировались: часть морщин распустилась и тут же, рядом, будто залегли новые.
— Вы хотели на экспертизу, чтобы бежать. На побег нет шансов, — высокий, заполнивший собой кабинет Ненюков прошел от окна к двери.
Нестор не ответил, он так и не сел на предложенный стул. Ненюков снова отметил кажущуюся худобу охотника за иконами при несомненной тяжести тела. Как у большинства проживающих в городах акселератов, у него был широкий таз, длинные руки.
— …Вы симулировали эпилептическую деменцию — явную сниженность интеллекта. Но разве Сенников или другой рецидивист возьмет с собой больного человека?
Он показал с десяток фотографий.
— Эти снимки сделаны в Калинине, когда вы везли иконы. У билетной кассы. Вы вели себя как человек, ориентирующийся в окружающей обстановке. И на Ярославском вокзале тоже.
Мнимый Нестор издал странный хлюпающий звук.
— Могу я попросить воды?
— Конечно. Можете курить. Папиросы, сигареты?
— От сигарет у меня кашель.
— Вот «Беломор»! Посмотрели бы на себя: «Попаси телят, Нестор!» Наивно!..
— Вы плохо знаете Сенникова! — обвиняемый прикурил, но папироса тут же погасла. — Он мне никогда не простит. Ведь он с утра до ночи болтал о своих делах — показывал, что моя жизнь в его руках! О краже у профессора, даже об убийстве пастуха в Архангельской области! — Филателист издал тот же хлюпающий звук, снова прикурил гаснувший «Беломор». — Знаете о таком убийстве? Это он — Константин Сенников! А я не вор, не убийца. Сенников думал, что я смогу отобрать для него ценные иконы, старину. Он ведь уголовник! Ему все равно, что красть. Шел за иконой, а мог прихватить и плащ, и часы, и кольцо обручальное! — он не замечал, что роняет пепел и уже не говорит, а кричит во весь голос, так что его слышно за двойными дверями в коридоре, может, даже в соседних следственных камерах. — Его в избу переночевать не каждый пустил бы! Татуировки видели? Позер, дурак! На кисти: «Могила», а выше: «Здесь нет конвоя»! — казалось, он еще долго будет кричать, задыхаясь, поминутно раскуривать «Беломор», давая выход накопившейся злобе, но он вдруг замолчал, положил папиросу. — И все равно дело не в нем…
— В ком же? — спросил Ненюков, поднимаясь во весь рост и становясь даже выше Филателиста. Крахмальная сорочка под кителем и белоснежные манжеты придавали Ненюкову вид франтоватый.
— За ним стоял другой человек. О нем я не знаю. Что он приказывал, то Сенников и делал. Как пес. К тому же все уплывало… Только Сенников ни за что не признается. Вот увидите, постарается все свалить на меня.
— Итак!..
— Я признаю себя виновным в краже икон с выставки в Залесске. В этом моя вина, — обвиняемый снова потянулся к столу за папиросой.
В застекленной трубе Ленинградского вокзала было пасмурно. Синели над головой конструкции огромного дебаркадера. Шорох голубиных крыльев, усиленный эхом, разносился по перрону.
В толпе, среди незнакомых людей, к Ненюкову возвращалась профессиональная обостренность восприятий. Мелькали лица, простуженный голос в динамиках приглашал осваивать вокзальный быт:
— …Комнаты отдыха, парикмахерская, ручные и автоматические камеры хранения…
На почетном месте, втянувшись под застекленный свод, отдыхал фирменный скорый. Ненюков прошел к месту, где недавно, на рассвете, встречал Сенникова и его напарника. Оно оказалось рядом со спальным вагоном прямого сообщения. Пассажиров здесь было мало. Проводник в форменном кителе разговаривал с дамой, державшей на руках собачку. На даме был тощий лисий воротник, она спрашивала о чем-то, путая русские слова с финскими. Перепончатые уши собачки были распластаны по сторонам. Поодаль стоял мужчина с черным зонтом, в куртке ярко-лимонного цвета.
Ненюков повернул назад. Отсюда Сенников и Нестор несли набитые краденым сумки мимо расположившейся полукругом группы захвата. Ничего не мешало Ненюкову повторить маршрут.
— Кто не играет в «Спортлото», тот не выигрывает! — настиг его у дверей голос распространителя спортивной лотереи. — Если вы не приобрели билет, как проверите свою удачливость?
В этом была логика, но Ненюков от покупки уклонился: то, что предстояло, было важнее, чем угадывание шести счастливых номеров. Искушать судьбу дважды Ненюков не хотел.
Он прошел площадь и повернул к Ярославскому вокзалу. Где-то здесь, впереди, большим зеленым поплавком маячила тогда шляпа Гонты.
Ненюков вошел в зал для транзитных пассажиров.
Обходным путем, минуя эскалатор, Ненюков поднялся наверх. Здесь тоже что-то неуловимо изменилось, наверное, потому, что теперь Ненюков знал, чем закончилась задуманная им операция. Не сразу нашел сектор захвата. Он показался крохотным, с игрушечными диванчиками, низкими спинками скамей. Ненюков подошел ближе, сел, развернул газету. Предчувствие открытия, пришедшее во время допроса Филателиста, не покидало Ненюкова, пока он ходил по вокзалам, невидящим взглядом смотрел в газету…
«Иконы Тордоксы…»
— Насколько точно установлено, что иконы, которые мы ищем, писал именно Тордокса? — по-военному четко сформулировал Холодилин давно интересовавший его вопрос. — И насколько точно доказан факт существования иконописца?
Ненюков не раз думал об этом. Позднова и ее последователи могли ошибиться, доверившись анализу приемов, данным устного творчества, поверив тексту подписных икон. Своя точка зрения на Мастера была у Мацуры…
И все-таки существовало главное — сами шедевры, выдающиеся памятники древнерусского искусства! Был ли их автором каргопольский крестьянин, или инок Киево-Печерского монастыря, или выходец из Греции, или кто другой из мастеров, чьи работы так и не были персонифицированы потомками, это было не столь важно.
Со своего места он видел киоски, ограничившие с обеих сторон сектор захвата. У Союзпечати топтались несколько покупателей. «Военная книга», похоже, не открывалась много дней. Чувство обостренного внимания не оставляло Ненюкова. От комнат отдыха прошел лейтенант милиции, должно быть инспектор наружной службы. Парни в куртках из болоньи подшучивали друг над другом.
Ненюков подошел к киоскерше Союзпечати, поздоровался, она обратила на него внимание.
— Внизу, пожалуй, побойчее торговля идет, — сказал Ненюков.
Киоскерша оказалась разговорчивой.
— Отстоялась на улице… — она показала на валенки с галошами. Под ноги была подложена деревянная решетка.
— Вы про бумажник ничего не слышали? На днях это было, рано утром…
— Как же! Это с вами было? Бумажник передали дежурной по залу… Вам не сообщили?
— Это не мой. А где его нашли?
— Где-то здесь, под лавкой, — она показала на злополучный диван, где во время операции сидел Сенников. — Пустой, правда. Дежурная, видно, не передала по смене, забыла. Дочь у нее болеет… Не знаете, зима будет в этом году?
— Обещали!
Простившись с киоскершей, Ненюков спустился вниз, прошел в дежурную часть отдела милиции. В просторной комнате с планом участка и пультом оперативной связи, никого не было, кроме дежурного. Начальника розыска вызвали в управление, заместитель работал ночью — Ненюков оставил записку.
— Завтра утром бумажник будет у вас, товарищ подполковник, — пообещал дежурный, — можете не беспокоиться. Я лично передам.
— Пусть позвонят мне.
— Будет сделано.
— Работаете давно? — Ненюков поколебался: он рассчитывал говорить с начальником розыска.
— Только в дежурной части семь. А так пятнадцать лет.
— В зале наверху часты карманные кражи?
— В новом? — дежурный подумал. — Только у билетных касс. А что?
Оказавшись на очной ставке, недавние сообщники молча присматривались друг к другу.
В комнате было темновато, следователь поднялся, чтобы включить свет. Уже следователь прокуратуры, принявший дело в свое производство, молодой, болезненно-полный, раздавшийся в плечах.
— Имеете личные счеты? — спросил он.
Сообщники выжидали недолго.
— Он не раз угрожал мне, — вспомнил Филателист.
Сенников скрипнул зубами.
— Ясно. Вопрос к вам, — следователь обратился к Филателисту. — При каких обстоятельствах совершено преступление?
Филателист ждал вопроса. Он заговорил, глядя Сенникову в лицо:
— Данные мною показания подтверждаю полностью. Сенников угрожал, у меня были основания полагать, что угрозы будут приведены в исполнение…
— Почему?
— Он рассказал про убийство пастуха…
Сенников повернулся на стуле, едва не сломав его.
— Где я об этом рассказывал? Пусть назовет!
— В Залесске, когда шли по парку!
— Что говоришь?
— Убийца!
— Пусть скажет, как именно я сказал про Торженгу! — Сенников настаивал на бессмысленном: требовал в точности привести слова, которые, кроме них, никто не слышал.
— Торженга? Значит, знает о чем идет речь? — Филателист повернулся к следователю. — Он сказал: «Если кто-нибудь появится, отправлю к праотцам, как Фадея в Торженге!» Дословно!
Сенников сделал попытку броситься на напарника, но Гонта, стоявший позади, с силой схватил его за плечи. Следователь вызвал конвой.
— Уведите!
Сенникова душила злоба. Уходя, он повторил как заклинание:
— «Живем с бабушкой, никого не держим…»
— Разрешите, — Филателист потянулся к папиросам на столе. Следователь достал из ящика спички.
Несколько минут все прислушивались к звукам, доносившимся из глубины следственного изолятора.
— На местах происшествий — в квартире онколога, в Торженге, — сказал следователь, — находили окурки сигарет. Сенников, по-моему, не курит?
— Выходит, я не один таскал ему каштаны из огня.
— Возможно.
План допроса Филателиста был разработан с учетом всех добытых данных.
— Я хотел бы затронуть такой вопрос, — продолжал следователь. — Вы снимали комнату на фабрике зонтов?
— Было, я упустил из виду. Это важно?
— Сенников жил с вами?
— Какой-то злой рок все время толкал меня к нему.
— После ареста у вас остались его личные вещи — письма, фотографии…
— Фотографии, письма? Что вы хотите сказать?
В Филателисте было что-то от застенчивости шулера, которого не раз ловили с поличным.
— Вы хорошо придумали — прятаться за Сенникова. Фигура скомпрометированная, особо опасный рецидивист.
— Не понимаю.
— Он был игрушкой в ваших руках.
Филателист будто даже успокоился. Теперь в нем не было ничего от Нестора, да и вся история с пастушком казалась лишь уловкой, способом представить себя недалеким.
— Значит, Сенников не совершал преступления? — спросил Филателист.
— Совершал. Именно вы дали нам доказательства его вины: фотографию его отца, письмо, телефон старухи Ковригиной…
— Какой смысл? Простите!
Ответил Ненюков:
— Мы тоже не могли понять, — он прошелся по комнате. — Смысл есть. Шедевры будут искать вечно. Опасность разоблачения существовала бы всегда, — он остановился у стола, рядом с подследственным. — В один прекрасный день вы сообщили бы нам о причастности Сенникова к преступлениям.
— То есть?
— Раскрыли бы правосудию глаза на цепь улик. Подсказали бы, что старик на завалинке — отец преступника, что письмо написано им сыну…
— Как та лиса, что выставила хвост из норы?
— Вы думали, что мы никогда не разберемся в запутанной системе улик — номера несуществующих телефонов, бессвязный текст…
— Разрешите? — Филателист взял папиросу. — Не думайте, что я собираюсь подтверждать ваши гипотезы. Наоборот: я хочу довести их до абсурда… Допустим, благодаря мне вы задержали бы Сенникова. Что потом? Где гарантия, что Сенников не выдал бы своего соучастника? Меня самого?
«Догадывается ли Филателист, — подумал Ненюков, — что от него избавились так же просто, как сам он думал избавиться от Сенникова?»
Ненюков встал, прошелся по кабинету.
— О Сенникове могли сообщить потом… Понимаете? Как бы точнее выразиться… Когда Сенников был бы уже не в состоянии никому ничего рассказать. После несчастного случая с ним, например! Или скоропостижной смерти… Вина Сенникова была бы доказана, дело прекращено.
Филателист занервничал.
— Разрешите спичку, Владимир Афанасьевич? — всех, включая Гонту, он называл по имени-отчеству. — Слишком грустно вы все представляете.
— В этих уликах — приговор Сенникову, — Ненюков подал спичку. — Между прочим, я был на Ярославском вокзале…
Филателист прикурил, посмотрел на Ненюкова.
— В месте, где вас задержали, много лет не было зарегистрировано ни одной карманной кражи.
— Какое это имеет отношение?
— Непосредственное. Если бы не кража бумажника, вы с Сенниковым дождались бы Спрута. Так мы условно назвали скупщика икон…
— Я же говорил: Сенников способен на все!
— Мы вели киносъемку. Сенников карманной кражи не совершал.
— В чем же дело? — на секунду он как-то обмяк, но тут же взял себя в руки.
— Не догадываетесь? Почему этот человек хватился бумажника именно здесь? Не у касс, не у ларька!
— Это ваш человек, начальник! — Филателист сделал попытку улыбнуться.
— Мы могли вас взять в Залесске, на выставке. После кражи, у могил настоятелей. Могли взять на платформе в Калинине. В поезде.
— Разве? — но он уже знал, что Ненюков говорит правду.
— Вы подошли к музею со стороны могил. Ставень не поддавался…
— И это известно?
— Вы ехали на такси, потом в поезде. Вам дали возможность прийти на вокзал. Этот тип с бумажником — он человек Спрута, и наверняка он что-то заподозрил. Может быть, узнал кого-то из сотрудников милиции.
— Чепуха! Он бы предупредил меня!
— Не будьте наивны.
Закончились допросы в других следственных камерах. Умолк лязг ключей. Гонта дважды выходил в коридор, чтобы стрельнуть папирос у дежурного. Разговор шел прямой. Филателист больше не играл.
— Почему вы думаете, что Смердова убил я, а не Сенников?
Следователь загибал толстые пальцы:
— Ваш кровавый платок в избе. Высота, на которой оказались мазки, отпечатки пальцев, окурок сигареты «Визант». Смердов никогда бы не вступил в переговоры с Сенниковым об депонировании икон. Это смешно!..
Теперь уже следователь сидел на стуле, касаясь животом стола, а Филателист, против правил, ходил взад-вперед по кабинету.
— Вы действовали в Торженге как люди, незнакомые друг с другом. Смердов переписал с паспорта ваши установочные данные.
Филателист вздрогнул: гипотеза соответствовала действительности.
— Еще папиросу.
— Папиросы кончились. Сигарету? Кстати, в следственном изоляторе мы видели вашу карточку. В ларьке вы заказываете не папиросы, а сигареты!
Все это время они говорили только о доказательствах и никто не вспоминал о наказании.
Ненюков достал сигареты. Пачка «Византа» напомнила Филателисту о предстоящей расплате. Словно чуть слышный звонок прозвенел в тишине следственной камеры. О чем предупреждал он?
Подследственный задумался, работники милиции не торопили.
— Пожалуй, лучше, что арестовали только меня и Сенникова, — наконец заговорил Филателист. — Если бы удалось задержать нас позже на полчаса, моя судьба интересовала бы вас лишь постольку поскольку. А сейчас я нужен… Я закурю, — он принял решение и как будто успокоился. — Разрешите? Связи обрублены. Сенников не представляет толком, что воровал, для кого, — Филателист улыбался. — Про Тордоксу узнал я. И про международную выставку тоже. Это не для протокола. Я нашел покупателя. Вы говорите — Спрут? Пусть Спрут. Без меня его не поймать — он затаится. А в крайнем случае бросит иконы в огонь. Вы его не знаете!.. С ним немцы не могли ничего сделать. Он делал бизнес у них на глазах… — Филателист глубже затянулся, с силой ткнул сигарету в пепельницу. — Дело рано считать проигранным. Вы, конечно, слыхали о каторжнике Кораблеве. За свободу он обещал иеромонаху Илиодору вернуть похищенную икону Казанской богоматери.
— Вы хотите сказать… — начал следователь.
— Если мое дело прекратят, я гарантирую целостность уникальных произведений искусства!
— Среди нас нет ни иеромонаха Илиодора, ни епископа Гермогена, — генерал Холодилин выключил диктофон с записью показаний обвиняемого. — На сделку не пойдем, наш малоуважаемый противник заблуждается. Заблуждается он и в том, что с его арестом Спрут прекратит охоту. Ерунда! Коммерческая сторона предприятия обеспечивается монополией на все иконы Тордоксы, — он обвел глазами аудиторию, словно объединяя ее перед тем, как сделать следующий шаг в своих суждениях. — Существуют ли другие работы Мастера?
— Я разговаривал с Поздновой, товарищ генерал, — Гонта поднялся. — Другие работы ей неизвестны.
— Спруту необходим исчезнувший «Апостол Петр». Надо подумать, как это использовать, друзья. А пока я представляю вам ближайшего помощника Спрута!
На экране видеомагнитофона вновь побежали кадры, отснятые на Ярославском вокзале, — чемоданы, участники группы захвата. Замелькали кадры задержания.
— Стоп! — скомандовал Холодилин.
Оператор извлек Сенникова из гущи дерущихся, припечатал к экрану, Сенников замер, распластав подстриженную лопаткой бороду, рот его был раскрыт. Он весь отдался драке, не зная еще, что дерется с таким же подручным Спрута, как он сам, не ведая, что ему уже никуда не уйти из отгороженного скамьями сектора захвата. Исчезли из кадра мельтешившие вокруг фигурки. На экране остались два лица, с ненавистью глядевшие друг на друга, сотрудники смотрели на второе — благопристойное, может, самую малость отягченное низким лбом, густыми нависшими бровями.
— Этот человек приехал на вокзал задолго до назначенного часа, чтобы удостовериться, все ли в порядке. Он сел рядом с Сенниковым и Филателистом. По какой-то причине он заподозрил опасность и разыграл сцену с похищением бумажника. Сам Спрут, возможно, в это время входил в зал… — настроение у Холодилина было отличное. — Мы не зря обозначили преступника Спрутом, гигантским головоногим. Наш противник как личность мелок: связь с оккупантами, эксплуатация подонков, — генерал поднялся, закрывая совещание. — Надо быть готовыми ко всему: в минуту опасности шедевры могут уничтожить. Поэтому задержание должно быть произведено с поличным, когда станет известным местонахождение тайника…
Гонта успешно выполнил оба задания Ненюкова.
В береговском архиве он нашел сведения о борбыле Федоре Джуге — Теодоре, а через несколько часов в аэропорту встретил прилетевшую из Минска Марию Бржзовску.
Цепь неопровержимых доказательств причастности Джуги к кражам икон тянулась от обручального кольца «Олена anno 1944», переданного ему Русиным в теплушке смертников, к изобличенному в совершении преступлений Филателисту, у которого это кольцо было изъято после ареста.
«Итак, Теодор, иначе Федор Джуга, и Спрут — одно лицо…» — подумал Гонта, глядя на летное поле в открытую дверь машины.
…Утренние краски беспрестанно менялись. Угольно-черные тона блекли, переходя в розовые, голубые, сиренево-темные.
На заднем сиденье дремала Бржзовска. Она прилетела под утро — из-за непогоды рейс несколько раз откладывали…
— Моего мальчика тоже звали Андреем, — были ее первые слова Гонте. — Иногда я не могу вспомнить его лицо…
— А того человека вы узнаете?
— Снится он мне каждую ночь! — она тяжело влезла в машину — не старая еще, крупная женщина, в пальто, казавшемся тесным. — Когда швабы их встретили и стали звидать, чий сесь фаттю, Теодор сказав: «Не знаю! Прибился до нас. Надо его проверить!» Это он сказал про моего Андрея! — Бржзовска перемежала рассказ закарпатскими словами. Гонта понимал их. — А у швабов уже було дуже много дитей, яким не вдалось бежать: матери погнали их, абы диты остались живы. Немцы их проверили. Ни один в живых не остался, — она вздохнула. — Мы поедем мимо мемориала? Я хочу подойти к памятнику.
Гонта посоветовал ей отдохнуть — она послушно согласилась. Дремал, навалившись на дверцу, шофер.
На краю летного поля, под деревьями, лежали бурые прошлогодние шишки, похожие на ежат, свернувшихся в присутствии людей. У взлетной полосы, прощалась молодая пара, шофер бензозаправщика что-то кричал им, высунувшись из кабины.
Неожиданно запищала рация.
— «Вниманию патрулей на трассе! Уточняю приметы разыскиваемых — выбывших в автомашине «Москвич»…» — составлявшие радиограмму спешили, она получилась не очень складной.
«Что произошло? — подумал Гонта. — Значит, инспектору ГАИ, которого я предупредил на Перевале, не удалось задержать машину? Или Шкляр и его спутники не доехали до Перевала?»
Он вспомнил «Москвич», тащившийся словно из последних сил, и Шкляра в нем.
Передававший радиограмму замолчал, похоже, его окликнула другая радиостанция, менее мощная. Гонта ее не слышал, услышал только ответ дежурного:
— «У художника фальшивый билет, на который якобы пал крупный выигрыш. При обнаружении подделки и ввиду невозможности вернуть задаток жизни Шкляра может угрожать опасность. Проверены действующие гостиницы, кемпинги…»
— Хитро задумано, — шофер проснулся. В голосе его звучала непоколебимая убежденность малосведущего, — лотерейный билет нужен расхитителю или спекулянту, чтобы и машина была, и ОБХСС не подкопался. Когда подделка выяснится, — он незлобно рассмеялся, — потерпевшим путь в милицию заказан. А художнику придется туго. Эти на все пойдут.
Гонта в последний раз оглянулся на клубки под деревьями — они так и не пошевелились.
— Едем!
Ориентировку повторили два раза. Было ясно: случившееся со Шкляром серьезно и может повредить операции, на что и рассчитывает Джуга — Спрут.
— Мемориал, товарищ старший лейтенант! — сказал шофер.
Между деревьями мелькнул постамент. Жестяные листья венков ощетинились под прелой хвоей. Шофер затормозил. Все вышли из машины.
В глубь леса, за стену кирпичного завода, вела песчаная тропинка, начинавшаяся ступенями из белого туфа.
Бржзовска подошла к белому камню — на нем что-то лежало. Гонта не мог разобрать — что. В руках Бржзовска несла свертки. Но это были не цветы. Когда она развернула бумагу, Гонта понял — на белых ступенях лежали подарки детям, чей последний путь шел через этот тихий, пахнувший хвоей бор — игрушки, детские сандалии, книжки.
Плыли в небо верхушки неподвижных сосен. Сквозь дырочки маломерок-сандалий струился в вечность песок.
Причину волнений в коридоре Кремер узнал позже, когда, одевшись, вышел из номера. Не было света. Директор гостиницы уверял, что во всем виноват вчерашний буран, режиссер требовал заменить пробки, следователь…
Обо всем поведал Мацура, с которым Кремер столкнулся в полутемном холле.
— Собственно, что следователь?
— Дима пропал, — Мацура вертел головой; ему не хотелось упустить ни одной новости, ни одного передвижения действующих лиц. — Не ночевал в гостинице. И Вероники нет. Взяла вещи и… Вы же знаете!
— Ничего не знаю. К чему эта таинственность?
— Болтают ерунду: инспектор будто бы преследует Шкляра.
— То есть…
Мацура нахмурился:
— В училище, помню, только и твердили: Дима Шкляр! Талант, самородок… Администрация тоже носилась, но по другим поводам. Кто довел до слез уважаемого всеми мастера? Шкляр. Кто приставил лестницу и поднял в окно веселую компанию? Он же!
Сантехник Роман в кепке и свитере тащил к щиту-распределителю заляпанную краской стремянку. Мацура попытался и из него выжать информацию.
— Старший лейтенант не приехал?
— Из «люкса»? — Роман опустил лестницу: он не мог заниматься двумя серьезными делами одновременно. — Он уезжал?
— Здравствуйте!
— Я пропуска не выписываю, — обиделся сантехник.
Мацура пожалел, что связался.
— Рома-ан! — раздалось из-под щита. — За песнями тебя посылать!
Сантехник подхватил стремянку.
— Талант без самодисциплины! Возьмите меня, — продолжал Мацура как ни в чем не бывало, — семьи нет, времени много. Мог бы чаще бывать в «Авроре»…
Все, что говорил Мацура, было правильно, и все-таки слушать его было удивительно скучно, как смотреть на продолжавшуюся бесконечную прямую линию. Три линии, утверждал будто бы Делакруа, на свете самые уродливые, вспомнил Кремер, — параллельная, волнистая и прямая.
— Бывает, что вы показываете работы до опубликования? — спросил он.
— Непрофессионалам! Только! Мое правило. Среди них нет ни Шкляра, ни Пашкова…
«Можно ли быть таким наивным?» — Кремер вспомнил Филателиста. Только исследование Мацуры заставило того уверовать в «Суд Пилата» как вещь Тордоксы.
— …Пашкова не узнаю! Возьмите его бестактную выходку в отношении Антонина Львовича!
Он не договорил. Из комнаты кастелянши вышел Пашков. Накануне его весь вечер не было в гостинице, никто не видел, как он вернулся.
— Перед Антониной Львовичем я извинюсь, — экскурсовод театрально поклонился. — Публично. На автостанции. Но убежден: преступник здесь. У меня есть данные, я укажу его. Предупреждаю: на автостанции будет небольшой бэм.
— Опять вы, Володя, — Мацура поморщился, — есть инстанции, общепринятые нормы… Вы уходите? — спросил он Кремера.
Вернувшись в номер, Кремер одним пальцем, не прибегая к профессиональной десятипальцевой системе, достукал на машинке последнюю страницу — описание брачного периода аргонавтов. Им руководила потребность увидеть работу завершенной. Напечатанные листы он бросил в непрактичную корзину. Заключительная работа Кремера сразу опустилась на дно. Такое было впервые. Ставшую ненужной брошюру о глубоководных Кремер подарил горничной, катившей мимо двери круглый, на маленьких колесиках, пылесос.
Прозвонил телефон.
— Это я, — в трубке послышалась вчерашняя самоуверенность, но тут же исчезла. — Подача электроэнергии сейчас начнется… Вы понимаете меня? — он звонил из учреждения, рядом с трубкой защелкали костяшки счетов. — Попробуйте слить горячую воду! Согласны с вашим предложением. Будет, как просили. Снизу полотно. Голландское. И десять тысяч. Миллиметров… Нет, хороших смесителей сейчас не найти. Вообще со смесителями беда!
— Пятнадцать тысяч, — Кремер знал, что они начнут торговаться, но в конце концов будут вынуждены согласиться. Он отошел, насколько позволял телефонный шнур, к окну. Над черепичными крышами поднимался туман. С соседних улиц к парку снова съезжались фурманки с солдатами. — Пятнадцать тысяч, ни копейки меньше…
— С ремонтом хлопот не будет, — юлили на том конце, — двенадцать с половиной миллиметров. Ни мне, ни вам.
Кремеру вдруг страшно захотелось, чтобы все кончилось побыстрее.
— Черт с вами! Встречаемся на автостанции, у кафе. Я еду тринадцатичасовым автобусом.
— Плашки у нас есть, не знаю, подойдут ли?
— Сложите все в портфель. Слышите?! И еще! Лично с вами после вчерашнего я вести дело не буду! Мало ли что вам еще взбредет в голову!..
— С тройниками обстоит не лучше. Я сказал!
— Оставьте идиотский жаргон! Портфель пусть принесет сам… Я ему отдам пишущую машинку. Поняли?
— Успокойтесь, — Кремеру послышалась угроза, потом наступила долгая пауза. — Ладно. Мы проверим коллектор… — в трубке раздались гудки.
Ливень застиг Шкляра и его спутников, едва они выехали из Клайчева. Небо было обложено тучами.
— Тем лучше! — мигнул Шкляру пухлый, с золотыми зубами, что договаривался с Вероникой. Он сидел с водителем. — Хуже погода — меньше проверок по дороге…
До этого Шкляр как-то не думал, что участвует в противозаконной сделке.
«Туда и обратно — на машине. Продадим билет — и с деньгами! Успеешь обернуться до завтрака… — решила Вероника. — Со сберегательной кассой растянется не меньше чем на месяц!»
— …Если милиция остановит — вы просили довезти. Друг друга не знаем. Из-за выставки посты по всей трассе!
— Какие сейчас посты! — буркнул водитель. — Льет вовсю!
Через час они ехали словно по бурно разлившейся реке. Вода прибывала.
— Надо брать назад! — высказался наконец Пухлый. — Зальем мотор!
Было похоже, что «Москвич» принадлежит ему.
— Объедем карьер — вверху суше будет!
— Там пост.
Они заспорили. Лотерейный билет покупал тот, что сидел за рулем, он же отсчитал Веронике аванс.
— Ремонт на мне, — сказал он.
— Нужен твой ремонт!
— Может, вернуться? — вступил в разговор Шкляр. — Переждем!
— А в машине не хочешь? — спросил водитель вроде бы даже весело, но самолюбие его было уязвлено: Пухлый с золотыми зубами оказался прав.
— Могу уйти. А вы сидите в машине.
Они сразу обернулись.
— А аванс?!
«Выходит, Пухлый — перекупщик, — Шкляр в полной мере испытал унизительность своего положения. — Он перепродает лотерейный билет этому типу в моем присутствии».
— Поворачивайте! Я не еду!
— Ты что? — угрожающе пропел водитель.
В заднее стекло ударили огни. Шкляр рассмотрел лица разом обернувшихся спутников — они не предвещали ничего доброго. Потом свет погас, шедшая сзади машина пронеслась мимо — желтая, с гербом и синей полосой вдоль борта.
— Милиция! — Пухлый как-то сжался, но машина, мигнув сигнальными огоньками, скрылась за поворотом.
— Довезите меня до гостиницы или кемпинга, — потребовал Шкляр.
Они посовещались.
— Может, в «Карпаты»?
— Закрыты, уже с полгода.
— Еще лучше! Не проверят! А в такую погоду везде пустят…
Водитель попытался развернуться, но мотор неожиданно заглох.
«Авантюристы», — подумал Шкляр.
Двухэтажный кемпинг был на выезде из ближайшего городка, но добирались до него долго и долго стучали в окно. Наконец мелькнул свет, бородатый сторож открыл дверь.
— На одну ночь, — переговоры вел Пухлый.
Бородатый не соглашался.
— Попадет за вас!
— Кто узнает? Гроза какая… Держи деньги!
— Эх! — Борода махнул рукой. — Заводи машину — гараж все равно свободный…
«Диковато здесь», — подумал Шкляр.
Номер оказался набитым мебелью. Кроме кроватей в него был втиснут диван, тумбочки, облитый чернилами стол. С потолка свешивалась двухсотсвечовая лампа без абажура.
Спутники Шкляра распили бутылку спирта, которую водитель захватил из багажника. Закусывали «Завтраком туриста». Ложась спать, Пухлый запер дверь, ключ сунул под матрас, свет выключать не стал.
Только теперь Шкляр почувствовал, что пиджак на нем мокрый, дождь залил рубашку и галстук. Оставив храпящих соседей, он снял пиджак, вытряс на стол содержимое — табак, блокноты для зарисовок. Лотерейный билет Вероника уложила отдельно. Шкляр вытащил и его, бумага успела отсыреть, изображение гостиницы «Россия» казалось синим.
Он достал платок и промокнул лотерейный билет. Вместе с влагой на платке появился едва заметный мазок.
Соседи по номеру спали. Свет огромной лампы ничуть им не мешал, даже делал их сон более глубоким и органичным.
Шкляр взял билет в руки. Открытие оказалось ошеломляющим. В том месте, где стоял «ноль», верхний слой был искусно срезан. Сначала Шкляру показалось, что к платку прилип крохотный кусочек волокна, пылинка…
Художник выключил свет. Никто из спавших не пошевелился. Впрочем, это уже не имело значения.
«Надо возвращаться в Клайчево, вернуть аванс… Черт возьми, как все получилось! Вероника? Она как-то странно вела себя, когда речь заходила о билете. Не хотела проверять. Ее отлучки к доске объявлений…»
Набитый мебелью номер усиливал впечатление заброшенности, запустения.
«Что же Вероника, откуда взялся билет?»
Не заботясь об осторожности, он подошел к Пухлому, выдернул ключ из-под головы. Пухлый чмокнул губами — в маленьком обрюзгшем теле жила жажда.
Бородатый сторож внизу долго не мог понять, чего от него хотят, спрягал металлический рубль в банку из-под монпансье, вздыхая позвонил на междугородную. Связи с Клайчевом не было долго. Потом не отвечал номер Вероники. За окнами кемпинга, не прекращаясь, шумел ливень.
Шкляр попросил дежурную по этажу.
— Вероника? — переспросила дежурная. — Она вызвала такси и уехала… Кто ее спрашивает?
Художник бросил трубку.
— Куда это мы навострились так рано?! Ну-ка бай-бай…
Шкляр обернулся, позади стоял Пухлый, его угрюмый спутник спускался к ним с лестницы, на ходу надевая пиджак.
С утра центр Клайчева — Холм — полностью перешел в распоряжение съемочной группы. Погода налаживалась, ретрансляторы не переставая передавали закарпатские народные и эстрадные мелодии. Вестибюль гостиницы заполнила «массовка». На площадь снова устремились зрители.
Позднова, Терновский и Буторин с утра отправились за сувенирами. Ходили они долго. Гулкие каменные улицы каждый раз выводили на центральную площадь к бывшей ратуше — рядом со свешивавшимся над тротуаром красноватым металлическим петухом. Торговали магазинчики в важных, тесно приставленных один к другому трехэтажных домах. Их строгий строй повторялся в камнях площади. Сотни людей толпились на тротуарах в ожидании съемок.
У витрин туристического бюро висели отглянцованные фотографии.
— Не наши? — Ассоль замедлила шаг.
У стенда уже стояло несколько человек, Буторин заметил среди них Мацуру и старичка администратора.
— На нас заказали? — спросил он.
— Наш друг побеспокоился, — Мацура показал на старичка, попыхивавшего длинной трубочкой, — фотографии вышлют в Москву.
Буторин оглядел снимки.
— Только Кремер нигде не получился.
— Какая жалость, — огорчилась Ассоль.
Старичок засмеялся:
— Чисто женская реакция!
— Память далеких веков. Да, — Терновский увел разговор дальше от сделанного Буториным замечания.
— Смотрите! — перебил Буторин. — Володя Пашков! — он показал на районный отдел внутренних дел. — Странно!
Все обернулись: Пашков с инспектором по особо важным делам Ненюковым входили в милицию.
— Бежит время! — Мацура взглянул на часы. — Надо идти.
Только старичок администратор оставался безучастным.
— Заявку прислали: к нам боксеры едут, на май обещались гандболисты… — он кивнул на опутанную проводами автомашину съемочной группы: — Как подумаешь, какой ужас творили здесь…
Огромная автомашина «Урал» давала ток расставленным вдоль тротуаров осветительным приборам.
Старичок поднял узкую ладошку.
По дороге Буторин несколько раз оглядывался — Пашков так и не появился.
Из-за съемок обед подали раньше. Первыми кормили участвующих в массовых сценах солдат войск Прикарпатского военного округа. Легче обычного порхали по залу официантки.
Наконец солдаты показались в вестибюле. На площади раздались команды к построению. Взвод за взводом проходил мимо замка, выламывались мальчишеские голоса:
— Не пла-а-ачь, девчо-о-онка, пройдут до-ожди!..
Сразу же в ресторан пригласили отъезжавших с дневным автобусом. По традиции их столы украшали букетиками первых цветов и открытками с пожеланиями: «Счастливого пути! Приезжайте в Клайчево!»
Обед прошел скучно. Пашков к столу опоздал и сидел молча, не вступая в разговор. Один раз он все же заговорил — намекнул на возможные с его стороны публичные извинения, но Антонин Львович сухо поджал губы. Вероники и Шкляра в ресторане не было. Кремер к столу не спускался.
После обеда Терновский сразу исчез — его потертый портфель и замшевая развевающаяся курточка быстро промелькнули в дверях.
Пашков заперся в номере.
«Кривляка! Хвастун! — он сам напросился на неприятный разговор с сотрудниками уголовного розыска. — О, эта унизительная привычка тянуться за чужим вниманием!»
Перед обедом, когда он вышел из гостиницы, ему показалось, что проходивший мимо Ненюков посмотрел на него внимательнее обычного.
— Владимир Афанасьевич? — не выдержал он.
— Вы в центр?
— Я провожу вас…
По дороге он не умолкал: запас удачных наблюдений, сентенций — собственных и чужих — израсходовал в несколько минут. Все, что говорил, представлялось необычным и удивительным.
Опомнился у милицейского дома.
— Заходите, — предложил Ненюков.
Они поднялись в кабинет, выходивший окнами на центральную площадь. Начальник уголовного розыска встал из-за стола, Пашков крепко, как знакомому, пожал ему руку.
— Володя Пашков.
— Помню, — Молнар показал на стул рядом со столиком, сам отошел к стене, к висевшей в простенке цветной фотографии эрдельтерьера.
— Я хочу спросить, — Ненюков не сел, поправил накрахмаленную сорочку, одернул манжеты. Пашков давно заметил, что инспектор предпочитает чистый хлопок, а запонки Ненюков и Гонта носят одинаковые — с изображением античной богини. Однако вопрос не имел отношения к его наблюдениям. — Скажите, та проверка Терновского после лекции…
Пашков насторожился.
— Вы смотрели телеспектакль «Мари-Октябрь», я понимаю. Что означала вся эта инсценировка?!
— Владимир Афанасьевич! — он что-то лепетал, все звучало наивно. — Найти шедевры!.. Хотелось узнать, как прореагируют на свидетеля! Мы все здесь не доглядели!
Ненюков прошелся по кабинету.
— А древние иконы, которые вы предлагаете?
— Никаких икон! — он поднял ладонь, вторую прижал к груди. — Клянусь!
— Что с часами?
— Дело не в них. Такое преступление… Понимаете? А вокруг все чего-то ждут, едят, пьют. Тордоксой занимались Ассоль и Мацура. Ассоль — человек глубоко порядочный!
— Вы присваиваете функции должностных лиц.
— Но не для себя же я стараюсь! — у него навернулись слезы.
— Какое наивное представление о расследовании! Кто с кем переглянулся, кто покраснел… — Молнар покачал головой.
— Мы запрещаем подобную деятельность, — сказал Ненюков. — Кроме того, это сейчас становится опасным!
— Для меня?
Вдалеке глухо ударил пушечный выстрел.
— Началось! — послышалось внизу.
Центральная площадь была освобождена от зрителей, лишь сбоку, у автостанции откуда должен был отправиться тринадцатичасовой автобус, собирались пассажиры.
Вспыхнувший серебристый свет «юпитеров» на мгновение придал площади странный сказочный вид. Зрители на тротуарах заволновались. Высвеченные прожекторами участники съемок занимали свои места.
День быстро набирал силу, асфальт парил. До Клайчева оставалось не меньше половины пути. В зеркальце сзади Гонта увидел лицо Бржзовски — набухшие веки, белое, словно под слоем белил, лицо. Женщина ехала с закрытыми глазами.
— Смотрите! — шофер показал на дорогу.
Позади дорожного знака «Кемпинг 200 м» съезжал на шоссе знакомый «Москвич».
— Они! — сказал Гонта. — Дайте сигнал остановиться.
Бржзовска за его спиной тихо охнула.
«Москвич» приближался. Люди, сидевшие в нем, и не думали тормозить. Отсвечивавшая полоса на лобовом стекле мешала рассмотреть их лица.
— Беру по осевой, — предупредил шофер.
«Москвич» проскочил у самой обочины. Второй раз за эти сутки Гонта увидел размытые скоростью физиономии находившихся в «Москвиче» людей.
— Шкляр! — крикнул шофер-милиционер, крепче сжимая руль. — На заднем сиденье!
Гонта и сам заметил промелькнувшее в долю секунды бородатое лицо.
— На разворот? — спросил шофер.
Гонта оглянулся.
— Поступайте, как будто меня нет! — Бржзовска откинулась к спинке сиденья.
— Разворачиваемся!
Спрут все-таки навязал им свою игру.
На повороте машину слегка занесло, брызги щебенки прогрохотали по кузову. Ленточка на спидометре быстро сползла вправо к стокилометровой отметке. «Москвич» мелькнул на изгибе шоссе и тут же скрылся: водитель бросил машину в вираж, не снижая скорости.
Гонта включил микрофон.
— Явор-три! Как слышите?
— Я — Явор-три! — откликнулись с ближайшего поста ГАИ. — У меня все спокойно.
Взревев, машина взяла поворот, но «Москвича» там уже не было.
— У них движок от «Волги»! — шофер скинул шляпу на сиденье. — Ну, дело будет!
— Явор-три! Я — Седьмой, преследую «Москвич», квадрат «Борис-6»…
До поста ГАИ оставалось не более шести — восьми километров.
— Вон они! — крикнул шофер и осекся.
«Москвич» развернулся и теперь двигался навстречу со скоростью, какую позволял ему мотор. Пустое шоссе было безлюдно. «Москвич» быстро приближался.
— Они пьяные!
— Включите сирену, — приказал Гонта.
Сирена сурово взвыла.
— Водитель машины двадцать два тринадцать, — успел крикнуть Гонта в микрофон, — приказываю остановиться! Приказываю…
Прогрохотало эхо:
— И-ха! И-ха-ху! И-ха!
— Остановиться!
Сзади Гонта почувствовал впившиеся в спинку сиденья пальцы Бржзовски.
— Ложитесь! — крикнул он.
На мгновение стали необычно ясно видны лица людей в машине. Тот, что сидел за рулем, спустился вниз, чтобы во время столкновения избежать удара рулевой колонки. Только глаза и лоб мелькнули в стекле. Его спутника не было видно совсем, и лишь Шкляр смотрел на дорогу невидящим равнодушным взглядом.
— Я Явор-три, вас вижу! — донесла рация.
За несколько метров до точки, где машины должны были встретиться, обе боковые дверцы «Москвича» приоткрылись. Все, что разыгрывалось на шоссе, было актом полнейшего безумия, на переднем сиденье никого не было. Внезапно, в последнюю долю секунды, над рулем появились руки Шкляра. «Москвич» вильнул в сторону у самого крыла милицейской машины, не удержался, влетел в кювет.
Когда Гонта вместе с водителем подбежали к машине, из нее на четвереньках выползал совершенно пьяный пухлый человек.
Рядом взвизгнули тормоза.
— Требуется помощь? — спросил автоинспектор «Явор-три».
Серьезных повреждений ни у кого не было: пьяных судьба бережет. Пока «Явор-три» с сержантом занимались автомобилистами, Гонта помог художнику выбраться из кювета.
— Плечо немножко… — сказал Шкляр.
— Переходите в нашу машину. Лотерейный билет с вами?
— Он фальшивый, я его сжег, — скрывать не имело смысла. — Покупатели знают, вот и хватили с горя…
Гонта посмотрел на часы, времени оставалось в обрез.
— Может, успеем!..
— А вдруг я не узнаю его? — спросила Бржзовска. Едва художник оказался в безопасности, она утратила ко всему интерес и лишь мельком взглянула на Шкляра, когда тот сел рядом. Впереди ждало Клайчево. — Ведь почти тридцать лет прошло…
И вот Ненюкову поступили по рации первые сообщения: человек, вступивший в переговоры с Кремером, взят под наблюдение. Из бухгалтерии гостиницы, откуда он звонил писателю, человек почти бегом направился в кафе под красным металлическим петухом, где за столиком его ждал «сам». Голландское полотно и другое, что требовал Кремер в обмен на «Апостола Петра», ожидавший за столиком должен был лично в портфеле доставить на автостанцию. Спрут и его сообщники спешили.
Некоторое время рация молчала.
Ненюков не отходил от окна. Держался он привычно спокойно, ничто не ускользало от его взгляда.
— Внимание! — услышал Ненюков внезапно. — Зафиксировано посещение объектом заброшенного строения на Мукачевской улице… По выходе из дома Спрут имел при себе сверток!..
Теперь стал известен и тайник. Службы, обеспечивавшие операцию «Невод для Спрута», работали со все возрастающим напряжением.
Неожиданно заработал телетайп.
«Клайчево РОВД подполковнику Ненюкову…»
Как будто невидимая рука дотянулась до каретки, и помещение разом наполнилось трезвым заводским стуком. Ненюков не вздрогнул, не подбежал к аппарату. Гонта не мог находиться на другом конце телеграфного провода, но, если бы это все-таки был он, приостановить операцию Ненюков уже не мог.
«…Обратилась к дежурному по областному управлению внутренних дел в Ужгороде и пояснила что лотерейный билет был найден ею в парке клайчевского замка…»
«Ага, Вероника!» — подумал Ненюков.
Как он и предполагал, фальшивый билет Веронике подбросили, потом о нем чудесным образом стало известно двум весьма сомнительным личностям — Пухлому и его другу, Вероника противилась сделке, вывесила в парке объявление, которое читал Гонта, однако…
Механическая рука продолжала выстреливать текст, стремительно подбрасывая четкие строчки: «…После отъезда Шкляра неизвестное лицо предупредило по телефону о том что лотерейный билет подделан…»
В этом месте аппарат неожиданно запнулся, и продолжение последовало сочным латинским шрифтом, видимо, телетайпист в Ужгороде от волнения нажал не ту клавишу: «…Primite meri rocicka…»
— Сообщите, что силы брошены на поиск Шкляра, — сказал Ненюков, — в операции «Невод» участвует минимум инспекторского состава…
Он ни на минуту не позволял себе отвести взгляда от автостанции. Пассажиры там все прибывали, но посадка пока не началась: шофер «Икаруса» был вызван к инспектору ГАИ.
Связистка продолжала радиопоиски Гонты.
— Перед самым Клайчевом впадина, — в который раз принимался объяснять Молнар, — оттуда разговаривать бесполезно, ничего не слышно…
Ненюков кивнул.
В эту минуту у автостанции появились работники выставки: Позднова, Мацура, Пашков…
В дымке неестественного, пронизанного светом «юпитеров» сиреневого воздуха, по главной аллее парка двинулась странная в этот весенний день процессия. Мерно качали головами запряженные в одинаковые серые фурманки низкорослые кони. Перекликались с козел солдаты. Проводники сдерживали вырывавшихся из металлических ошейников — парфорсов сторожевых собак.
Так было.
В фурманках под охраной увозили из Клайчевского замка для отправки в Маутхаузен и Освенцим пожилых, больных и детей. Мало-мальски здоровые шли сами. Много было среди них арестованных «за помощь неприятелю», «за измену государству», «за действия против управления, а равно как и против рейха», но еще больше подозреваемых в связи с партизанами, нарушивших «закон об охране нации» и просто подвернувшихся под руку — всех, о ком на следующий день «отвечательный редактор и выдавец» «Недели» лицемерно сообщил о своей заметке «Неблагодарность»:
«Минувшего тыжденя Клайчево было сведкомъ не каждоденной подее: евакуацие жидов, что переубували в клайчевском табори… Сколько гуманности и людскости проявила держава — и сколько злобы и садизма скрывается в угрозах наших супротивников…»
Стрекотали съемочные камеры.
В глубине здания прозвучали позывные «Маяка». Вдалеке Ненюков увидел Кремера, приближавшегося к автостанции.
— Кремер вышел на площадь, — сказал Молнар.
В ту же минуту из миниатюрного динамика в комнату ворвался голос Гонты. Он передавал открытым текстом:
— Мы у Холма! Со мной Бржзовска и Шкляр… Как слышите?
— Слышу! — Ненюков поправил галстук, аккуратно поддернул рукава сорочки к плечу. — Пошли!
— Десять, девять, восемь… — почему-то по бумажке зачитала связистка, — два, один… Время!
Сначала ничего не произошло.
Хлопнула дверь райотдела: водитель «Икаруса» вышел к машине. Два сотрудника уголовного розыска в штатском оттянулись от автостанции ближе к туристическому бюро, где Спрут должен был встретиться со своим партнером. Инспекторов было всего двое, остальные пока еще стояли на шоссе по пути к Перевалу, чтобы прийти на помощь художнику.
Ненюков вглядывался в маленькую группку пассажиров — работников выставки и провожающих. Они стояли у сложенного на скамье багажа — Позднова, Мацура, Пашков… Терновский — его легко было узнать по портфелю — то и дело поглядывал на часы. Рядом стоял Буторин. Он да водопроводчик Роман, на этот раз в теплом свитере, натянутом почти на уши, представляли в своем лице гостиничный персонал. У автобуса уже выстроилась очередь.
— Десять, девять… — мысленно продолжал считать Ненюков. До завершения операции остались секунды.
Внезапно в маленьком кружке работников выставки что-то произошло: Ненюков увидел, как словно неведомая сила вытолкнула Пашкова в середину.
«Не выдержал? — Ненюков был весь напряженное внимание. — Решил все-таки произвести фурор! Только бы Пашков не пытался вывести на чистую воду Мацуру…»
Молнар посмотрел на Ненюкова, но тот и сам видел. Жестикулируя, Пашков обращался именно к Мацуре. Обещание указать похитителя икон перед посадкой в автобус и тем самым посеять тревогу у настоящего преступника? Ненюков вспомнил телеспектакль, из которого этот прием был заимствован, — назывался он «Кошачий король» с Юрским в главной роли.
«Где же бэм, Володя? — должно быть, спросил кто-то. — Обещал показать похитителей икон, а теперь в кусты?»
«И не собираюсь, — по-видимому, ответил Пашков. — Дело чести! Сейчас убедитесь…»
Ненюков оставил наблюдательный пост — больше здесь нечего было делать — и быстро пошел к выходу. Чтобы осложнить операцию «Невод для Спрута», экскурсоводу требовалось не более минуты.
«Спросите у товарища Мацуры, — Ненюков представил реплику Пашкова так ясно, будто находился рядом. — Что значит телеграмма «Ребенок здоров», если детей у него нет?»
Все наверняка замолчали после этого бестактного выпада. И похожая на черницу в туго затянутом вокруг шеи платке Ассоль Позднова, и Терновский, и Буторин. Даже Роман.
Мацуре было трудно уклониться от ответа. Закованный после болезни, как в латы, в тяжелый гипсовый корсаж, он, должно быть, обратился к Терновскому или Поздновой: «Вы настаиваете? Что ж! Мы уезжаем, и я не вижу причины скрывать… Вас это обрадует! «Апостол Петр» не был похищен в Залесске. Милиция подменила его. Впопыхах преступники не заметили. Мой товарищ, работник выставки, сообщил, что икона цела, этой шифровкой…»
«Правда? Это правда, Ассоль?» — сообщение должно было вызвать сенсацию.
Когда Ненюков выбрался из толпы и увидел, что в группке работников выставки и их провожатых не хватало одного человека, он понял: разговор, который он представил себе, имел место в действительности. Среди лиц, к каким Ненюков успел привыкнуть за эти дни, он не увидел круглого, довольно приятного, может быть, самую малость отягченного низким лбом и густыми нависшими бровями лица, принадлежащего электрику Роману, того самого, что словно сошло с экрана видеомагнитофона в кабинете генерала Холодилина.
Электрик, он же сантехник гостиницы Роман, сорвавший операцию на Ярославском вокзале, в прошлом трижды судимый за кражи, подручный Спрута, незаметно отдалился от отъезжавших работников выставки и исчез в толпе. Следовало тотчас сообщить Спруту услышанное: «Апостол Петр» цел и находится в Москве!»
Вместо Романа под свисавшим над тротуаром красноватым металлическим петухом Ненюков увидел Кремера. Кремер держал в руках портфель и пишущую машинку, как в тот вечер, когда он впервые оказался на Холме и Ненюков с Гонтой наблюдали за ним из окна гостиницы.
Шофер «Икаруса» с путевкой и правами снова побежал в райотдел. Ненюков чуть-чуть успокоился. Наверху, в окне кабинета, рядом с радисткой, он угадал фигуру Молнара, заменившего его на КП.
Спрут был где-то рядом, на площади, стиснутой, как крепостной стеной, пузатенькими трехэтажными домами.
Ненюков внимательно смотрел по сторонам.
…Маленький старичок администратор с небольшим портфельчиком в руках показался из толпы, огляделся по сторонам и снова спрятался. На мгновение, показавшееся бесконечно долгим, Ненюков потерял его из виду.
По другую сторону возов рыскал Роман. Старичок администратор и электрик искали друг друга. Роман нервничал, воротник его притянутого к самым ушам свитера приспустился, обнажив полоску пластыря, закрывавшего след ночного разговора с Кремером.
Подручный Спрута не мог понять: «Все совпало в деталях… Какую же икону показал Кремер?»
— Восемь, семь… — автоматически считал Ненюков.
Спрут показался снова. Сбоку Ненюков увидел сотрудника уголовного розыска, обходившего объект по кривой. Все действующие лица были на месте. Свет «юпитеров» погас — в съемках был объявлен перерыв. Громче зазвучали голоса на тротуарах.
Наконец, словно решившись, Спрут отделился от толпы. Размахивая стареньким портфельчиком, он быстро пошел навстречу Кремеру. Их отделял длинный ряд остановившихся фурманок.
— Гов ныкай! — Роман различил старичка за повозками. — Адэ.[7]
Администратор обернулся. Он не сразу заметил Романа, его внимание привлек Гонта, тоже спешивший к автобусу. Пожилая женщина в кургузом пальто едва поспевала за ним.
— Адэ! — громче крикнул Роман.
Спрут почувствовал опасность, но не знал, откуда она надвигается. Пожилая женщина рядом с Гонтой растерянно оглядывалась на ходу. Один раз она едва не встретилась глазами с администратором, однако ее взгляд прошел над его головой.
Низкий рост делал Федора — Теодора Джугу из Текехазы — невидимым.
Бывший борбыль наконец обратил внимание на Романа, но не отозвался, пока Гонта и женщина не отдалились.
— Что кричите? Пречиста дева! — окликнул он.
Роман еще издали, по ту сторону возов, стал объяснять, показывая на Мацуру, на Кремера, приближавшегося с пишущей машинкой.
— Как? Повтори! — Джуга подскочил к соседней повозке, где было меньше людей.
Рядом с солдатом на козлах громко заворчала собака.
— Место! — крикнул солдат.
Бржзовска обернулась, кровь отхлынула у нее от лица.
— Теодор!
Гудела площадь, но шум не доходил до Джуги: на смену явилась тишина — так, закипая, проступала когда-то смола на дровах в печи в Текехазе. Он хорошо помнил ее превращение. Внезапно ему показалось, что он видит, как, затягиваясь вонючим дымом, плавятся в сорок четвертом ручки зонтов на костре, близ теплушки под брандмауэром.
Много раз представлялась Джуге эта минута и эта тишина, когда вдруг вспомнят его забытое с далеких военных лет имя.
«Теодором» называли его люди Шенборнов, жандармы, узники. Лихое время! Но коварны люди. Пречиста дева! Хотя бы Шенборны: он взорвал фугас в замке, как они этого хотели, а вместо благодарности его самого решили стереть с лица земли, отправить в Освенцим! Будто из каждой тысячи пенге не платил он кому следует!»
…Снова отверзлись глаза и уши. Сотни голов, говор многих людей. Фурманки с солдатами.
— Теодор! Держите! А-а-а! — это был даже не крик, а стон.
«Все, все против!..» — подумал Джуга.
— Пошла массовка, — раздалось в ретрансляторах.
В свете вспыхнувших «юпитеров» на землистых скулах Джуги резко обозначились светлый и темный провалы — словно срезы разных пластов на склонах глинистого карьера.
— Держите!..
«Как же! Сейчас!» — злоба поднялась в нем.
Разве они могли понять! Не он в конце концов создал лагерь в Клайчевском замке! Не он надоумил Филателиста собрать все иконы Тордоксы, чтобы продать за границу! И здесь, на выставке, Роман, а не он, Джуга, спустился в зал за иконами и полотнами голландцев. Ему, Теодору, нужен был только «Суд Пилата»… Не из-за него, из-за Джуги, убит Смердов. Да и к чему? Сколько им оставалось обоим жить на свете? Не сделал он ничего такого, чтобы можно было сказать: «Если бы не Джуга, этого бы не случилось». Таков мир. Не он придумал горе, оккупацию, преступления.
Прирожденный механицист, он мысленно раскладывал все на простые, устраивавшие его составляющие — что делал сам, что делали другие.
И когда он выхватил пистолет, действия его были такими же, как если бы маленький «фроммер» оказался незаряженным или заряженным одними холостыми патронами — те же легкие движения ладони вдоль рукояти, фиксации крючка, мягкий нажим указательным пальцем…
Он не целился ни в Ненюкова, ни в Гонту. Всех больше ненавидел он сейчас тех, кто стоял на площади, кто жил, смотрел без страха в свое прошлое; ненавидел люто, на первый взгляд необъяснимо; как уголовники ненавидят порой свидетелей, а главное, потерпевших от совершенных ими преступлений, проецируя на них свою вину.
Гонта оттолкнул Бржзовску, прыгнул вперед. Угловатый, он тем не менее точно выбрал момент.
Раздался тихий хлопок, пуля отскочила от мостовой.
Джуга попытался перезарядить пистолет. Гонта с силой рванул за оружие. Двое находившихся в толпе инспекторов придвинулись, закрыв старичка администратора от любопытных.
— По местам! — снова раздалось в ретрансляторах.
Романа задержали здесь же на площади, он и не пытался оказать сопротивление и только крикнул подбегавшему инспектору в замшевой кепке:
— Осторожно… — он все еще старался избегать резких движений. И еще: — Не держите за свитер!
Теплые вещи Роман покупал на собственные деньги, таков был урок прошлых судимостей. Какие ценности ни проходили бы через его руки, только пальто да шерстяной свитер сопровождали его снова в камеру.
— Возражений не имею! — инспектор защелкнул наручник, второй он замкнул у себя на руке.
В нескольких метрах впереди вели Теодора Джугу.
Кремер с иконой в футляре пишущей машинки, не останавливаясь, прошел мимо: «Икарус» уже отправлялся.
Явления разного порядка и неодинаковой значимости одновременно происходили на площади.
Подражая старозаветному почтовому рожку, звучал клаксон. Это мощный «Икарус», увозивший Кремера и работников выставки, пролагал путь в толпе, почти касаясь крышей свисавшего над тротуаром металлического, с красным отливом, петуха. В трехэтажном здании против ратуши телетайп отстукивал телеграмму в Москву генералу Холодилину о завершении операции. По черному отшлифованному камню двигалась вереница возов. В серебристом свете стрекотали камеры, события прошлого переходили на кинопленку, чтобы остаться в памяти живых.
В апреле лучшие работы Тордоксы, в том числе «Апостол Петр», «Сказание о Георгии и змие», экспонировались на большой весенней выставке в музее Андрея Рублева, а в мае готовились отбыть за рубеж. Заканчивая дело Спрута, Ненюков и Гонта всего раз смогли вырваться с Огарева в бывший Спасо-Андроников монастырь. Их приход совпал с коллективным посещением выставки сотрудниками Московского управления воздушной милиции.
Как всегда на весенних вернисажах, толпилось много людей. Со стен смотрели на посетителей старые новгородские иконы — крупные головы с резкими чертами лица и большими черными глазами; более тонкие, изящные, на желто-коричневом фоне — московские; строгановские лики — еще более светлые, с легкими белыми тенями «оживками» и румянцем. На прежнем месте, в центре зала на втором этаже, «Апостол Петр» принимал большую группу экскурсантов. Гонте и Ненюкову «Апостол» мог уделить несколько минут, да и то издалека.
Икона Тордоксы не стала вещественным доказательством многотомного уголовного дела по обвинению Федора — Теодора Джуги, Филателиста и других, поскольку подлинный «Апостол Петр» никогда не был украден, и поэтому инспектор уголовного розыска, участвовавший в операции под именем Кремера, ни разу не был упомянут ни на одной из его страниц. В случившемся бывший администратор винил Романа: накануне кражи тот неосторожно интересовался у Поздновой «Азбукой» Бурцева, а потом неумно подбросил ее, боясь разоблачения.
Отвечая на вопросы Ненюкова, а потом следователя прокуратуры, почему он, Джуга, оказался на автобусной станции с портфелем, в котором находилась крупная сумма денег, икона, похищенная у профессора, и украденное на выставке полотно голландского мастера, обвиняемый объяснил, что шел по делам и был случайно опознан Бржзовски: он не хотел впутываться еще в один эпизод обвинения. Эта ложь Джуги не была единственной, но ни Ненюков, ни следователь прокуратуры не настаивали на истине. Приход на автостанцию не вменялся в вину, не влиял на квалификацию совершенных преступлений и будущую меру наказания. Кроме того, уголовно-процессуальный кодекс, как известно, освобождает обвиняемого от обязанностей быть щепетильным до мелочей в выборе средств защиты. Это правило и великодушно и гуманно.
Обо всем этом думал Ненюков, всматриваясь в крестьянский широкий лоб, глубокие с прищуром глаза «Апостола».
Выставка имела успех. Подготовленная вступлением специалиста, знакомила с этическими идеалами прошлого, произведениями, говорившими на своеобразном языке древнего искусства. «Апостол Петр» был в центре внимания, и, несмотря на то что в руках он держал обычные атрибуты — золотой ключ и свернутый в трубочку свиток, пожалуй, никто не сомневался в том, что изображенный на иконе человек ходил за плугом, рубил избы, ставил верши и курмы далеко от Генисаретского озера.
Место Кремера в автобусе было позади, боковое, под табличкой «общественный контролер». В пути ему не пришлось ни с кем разговаривать.
Коллега Ненюкова и Гонты, он с самого начала был выделен для свободного поиска похищенных шедевров. В поле его зрения находились собиратели старины: им могли предложить икону или картину из коллекции профессора. Когда Ненюков заинтересовался Торженгой, его первым направили к Смердову — он первым прибыл на место преступления…
Работники выставки оборачивались, выражая Кремеру сочувствие в связи с его вынужденным одиночеством. Несколько раз инспектор ловил на себе растерянный взгляд Шкляра, в нем читались радость избавления и тревога. В Мукачеве художника ждала Вероника: им обоим предстояло нелегкое объяснение с сотрудником областного управления внутренних дел.
Кремер был благодарен людям, с которыми сдружился за эти шесть дней. Их знакомство заканчивалось здесь, в автобусе.
…Сейчас, после задержания Джуги, инспектор мог подвести первые итоги: что-то ему действительно удалось. Он узнал о существовании писем Сенникова в квартире, на фабрике зонтов, о лотерейном билете Вероники; именно он не дал провалить операцию на Ярославском вокзале и нашел способ для использования ее против Спрута.
В заключительной стадии под маской «прилипалы», идущего по следам более решительных и энергичных жуликов, он вытянул Спрута к тайнику, а затем с похищенной иконой и «Оплакиванием» — на автостанцию.
«Катализатор» — вещество, изменяющее скорость реакции и не входящее в состав конечных продуктов, — так можно было сформулировать роль инспектора в операции «Невод для Спрута». Но при этом он ни на йоту не преступил закон, не допустил ничего противоправного…
Возвращались назад городки, как две капли воды похожие на Клайчево, — с небольшими, исполненными чувства достоинства домами, с улицами, камни которых напоминали зерна в початках кукурузы.
На повороте автобус качнуло — инспектор крепче подхватил пишущую машинку. На железнодорожной станции знаменитую икону следовало передать оперативной группе. Дальнейший путь «Апостол Петр» должен был продолжать в поезде, в соответствии с протоколом, принятым в отношении шедевров мирового класса, — в отдельном вагоне, в присутствии вооруженной охраны.
Так транспортировались сокровища Тутанхамона, так путешествовала «Мона Лиза».
Недалеко от станции в автобус вошли сотрудники милиции — они возвращались из оцепления: несколько человек в штатском, работник ГАИ с белой портупеей и кобурой, коллеги. Инспектор встретил их спокойно: в случае проверки или досмотра багажа теперь можно было предъявить служебное удостоверение, где вместе с должностью и званием вписаны его настоящие фамилия, имя, отчество.
Как часто бывало в последние дни, инспектор подумал о предстоящем сборе филологов.
Как получилось, что он, зачитывавшийся произведениями даосских мыслителей, писавший дипломную работу о влиянии Тао Юань-мина на тянских и сунских поэтов, вдруг увлекся криминалистикой, баллистикой — всем, что называют наукой или искусством раскрытия преступления? Почему предпочел крепчайшее братство сотрудников уголовного розыска, скрепленное тяжелым трудом, благородством помыслов и вечным риском?
Он не мог бы сразу найти ответы на эти вопросы.
Освещенный щит за окном предупредил: по этим местам славной осенью сорок четвертого года шла армия-освободительница.
«…Теплотой и влагой три весенних срока славны, — вспомнились строчки стихов. — Но чиста и прохладна та, что белой зовется, осень…»[8]
Здесь и далее должности оперативных сотрудников уголовного розыска и ОБХСС — инспектор, старший инспектор — указаны в их наименовании до марта 1984 года; в настоящее время соответственно — оперативный уполномоченный, старший оперативный уполномоченный.
Фейс — лицо (англ.).
Мазар — могила мусульманского святого.
Сервус — популярное в Закарпатье приветствие, употребляемое людьми хорошо знакомыми.
Праздничный чин — третий по счету ряд пятитяблового иконостаса.
Ван Вэй — (китайский поэт VIII века). Покидаю Цуй Син-цзуна. Перевод Ю. Шуцкого.
Стой! Смотри!
Тао Юань-мин (365–427). Вторю стихам Чжубу-го. Перевод Л. Эдлина. — Иностранная литература, 1972.