Трио — скрипка, флейта и фортепиано — исполняет какую-то классическую пьесу, фотографы и кинорепортеры приникли к камерам, почетные гости аплодируют. Госпожа вицебургомистр объявляет, что особенно рада приветствовать собравшихся в этом зале венской Ратуши, свидетеле множества знаменательных событий. Пользуясь случаем, в этот торжественный час, она хотела бы сделать что-то, о чем мы слишком склонны забывать в суете наших будней, а именно, выразить глубокую благодарность за свершения и доблестный труд нескольким нашим соотечественникам, произносит она, откашливаясь, которыми, — и об этом она не устает напоминать, — мы все по праву должны гордиться.

Итак, госпоже вице-бургомистру выпала честь поприветствовать в этом зале тех, кого Правительство федеральной земли Вена наградило золотым знаком отличия «За заслуги». Вальтер Хениш, произносит она, сдержанным жестом указывая на моего отца, родился двадцать шестого ноября тысяча девятьсот тринадцатого года в Вене. Окончив школу, он какое-то время изучал машиностроение и электротехнику, но вскоре открыл для себя свое истинное призвание — профессию репортера. Прежде всего его увлекало ремесло фотографа, которым он превосходно овладел, работая в одном из венских информагентств.

После Второй мировой войны («Надо же, как она заторопилась», — думаю я) Вальтер Хениш сначала приобрел известность как независимый фотограф, сотрудничающий с несколькими крупными газетами. В тысяча девятьсот пятьдесят третьем году его пригласил к себе Полак, главный редактор социалистической газеты «Арбайтерпайтунг». Вальтер Хениш особенно прославился своими остросоциальными репортажами и фотосюжетами из городской жизни. Детские фотопортреты Вальтера Хениша без преувеличения позволяют говорить о нем как об истинном друге детей и не знают себе равных по живости и непосредственности исполнения.

Госпожа вице-бургомистр заявляет, что способна отличить снимки моего отца из тысяч других.

Госпожа вице-бургомистр счастлива, что может лично передать моему отцу высокую награду.

Госпожа вице-бургомистр прикалывает почетный знак на грудь моему отцу.

Госпожа вице-бургомистр, очень мило склонившись к моему отцу, целует его в щеку.

Трио — скрипка, флейта и фортепиано — исполняют еще одну классическую пьесу, почетные гости снова аплодируют, фотографы и кинорепортеры убирают камеры. «У меня в шкафу, — шепчет мне на ухо бабушка, — еще шкатулочка припрятана, со старыми наградами твоего отца. Этот крест “За заслуги” уж так подойдет к ЖЕЛЕЗНЫМ крестам…»

Я пожимаю плечами.

Но об этом позже.

В тот же день, когда мне позвонила мать и сказала, что отцу снова придется лечь в больницу, и теперь уже, возможно, он оттуда не выйдет, я навестил его в лаборатории. Увидев меня, он вместо приветствия повернул книзу большой палец.

— Ну, зачем пожаловал? — спросил он.

Живот у него выпирал как у беременной.

— Да вот хочу, — я показал на магнитофон, — чтобы ты поведал мне историю своей жизни.

Он покачал головой и налил себе стаканчик вина из полулитровой бутылки, надежно спрятанной за ванночками для проявителя.

— Мне нельзя ни капли, — сказал он, — но мне плевать. Хочешь стаканчик?

Он поискал второй стакан на полках, где хранились пленки, но не нашел.

— Ничего, если я налью тебе в свой?

— А что ты хочешь знать, — спросил он, — ты ведь стариком-отцом никогда особо не интересовался.

— Все, что вспомнишь, с самого начала, до… (в последний момент я спохватился и проглотил слова «самого конца») …до сих пор. Жаль, если столько впечатлений пропадет без толку (но этого вслух я не произнес). Ты за свои шестьдесят столько всего повидал, сколько мне в тридцать и не приснится.

Теперь, сидя здесь, записывая, пытаясь записывать историю жизни отца, СВОЮ историю жизни отца, я уже два раза подряд сделал одну и ту же опечатку. «Да вот хочу, — написал я, испортив два чистых листа в пишущей машинке, — чтобы ты поведал мне историю МОЕЙ жизни». Мне кажется, в беседе с ним я не оговорился. Но потом признался ему, что хочу знать, кто ОН, чтобы понять, кто Я.

— …Вот, значит, — повествует голос отца на пленке, — сижу это я, укрывшись в зарослях роз за решеткой Народного сада, ну, той самой, с копьями. Ровно в одиннадцать утра на площадь Балльхаусплац выкатывают пять грузовиков с солдатами австрийской армии. Начальник караула распахивает створки больших ворот резиденции федерального канцлера, пропуская НЕОБХОДИМОЕ КАРАУЛУ ПОДКРЕПЛЕНИЕ. И пять грузовиков совершенно беспрепятственно въезжают во двор государственной резиденции.

В мои задачи входит запечатлеть на фотографии грузовики австрийской армии, распахнутые ворота и ЛЮБЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ, БУДЕ ТАКОВЫЕ СЛУЧАТСЯ. В том, что совершается перед объективом моей камеры, я почти не отдавал себе отчета. Внезапно я замечаю, как к зданию приближается непрерывная колонна полиции и армейских частей, я торопливо ЩЕЛКАЮ ЗАТВОРОМ, раз, еще раз, еще, — насколько хватит пленки. А потом, пока не поздно, ныряю в розовые кусты.

Только из газеты я узнал, что караул был разоружен, телефонная станция захвачена, а у кабинета федерального канцлера выставлены часовые. Как мне рассказали позднее, ему надлежало добровольно отречься от власти и сдаться на милость Планетты и его соратников. Однако канцлер Дольфус, видимо, все-таки сумел тайно позвонить из своей резиденции. В неразберихе, вызванной отсутствием у путчистов точного плана действий, Дольфус ПОГИБ…[1] «Нет, мне не это нужно», — соображаю я и беру следующую пленку.

— От Марияхильферштрассе, — произносит голос моего отца, — они проехали до отеля «Империал». Сначала разведывательные бронеавтомобили и мотоциклы, потом эсэсовцы в щегольской униформе, точно на парад собрались. Все как на подбор, высоченные, косая сажень в плечах.

А за ними, тоже в черном, открытом «Мерседесе», — ФЮРЕР, небрежно и вместе с тем щеголевато воздев руку в истинно германском приветствии. Лоб его под козырьком фуражки пересекала строгая вертикальная складка, взор был исполнен решимости и глубокого осознания собственной миссии. А фоном служила начинающаяся на обочине необозримая толпа. Вена распростерлась перед Гитлером.

Но все это, конечно, организовали ФОТОГРАФЫ. Сам ФЮРЕР, в особенности он, играл отведенную ему роль. Когда «мерседес» сворачивал на Ринг, он сделал безукоризненное равнение направо. А ведь справа стояли мы, фотографы…

«Нет, и не эта», — решаю я и вставляю очередную пленку. Надо было их сразу надписывать…

— Фигль пожимает руку Молотову, победоносно демонстрируя «Декларацию о независимости Австрии». А перед дворцом Бельведер пол-Австрии позирует для панорамной фотографии…[2]

…Что за ирония судьбы: об отпрыске еврейского семейства, ученике парикмахера Вальтере ныне внезапно отозвался С ОСОБОЙ ПОХВАЛОЙ ГЛАВА ВОЙСК ПРОПАГАНДЫ. В обзоре пропагандистских материалов от августа сорок третьего года, то есть месяца, когда ты родился, твоего отца без колебаний называют ЛУЧШИМ ВОЕННЫМ ФОТОКОРРЕСПОНДЕНТОМ ГЕРМАНСКОГО вермахта. В Орле и в Золотареве я, несмотря на свои метр пятьдесят два, был величайшим…

Нет. Я нажимаю клавишу «стоп». Нет, это тоже не та.

— Для чего это все, — спрашивает отец, — для книги?

— Да я еще и сам не решил, — говорю я, — пока собираю материал.

— Книга будет обо мне? Неужели это кому-нибудь интересно?

— Любая жизнь по-своему интересна, — отвечаю я.

Отец отпивает глоток.

— Я у тебя прямо как на допросе!

— Жаль, — откликаюсь я. — Жаль, что ты не хочешь.

— А кто тебе сказал, что не хочу? — возражает отец. — Я только должен свыкнуться с этой мыслью.

— История моей жизни, — наконец начал он (я нашел пленку с первой частью его рассказа и пометил ее жирной цифрой один), — история моей жизни такова: сперва представь себе мальчика, который родился перед Первой мировой войной в Вене и воспитывался, а точнее сказать, содержался, в различных детских приютах, учрежденных на шведские и американские пожертвования. Его мать, семья которой происходит из Рыбника, ныне находящегося на территории Польши, издавна несколько преувеличенно гордилась тем, что их папочка-де был старшим лесничим в Пруссии. Еще совсем девочкой она сошлась с парикмахером, чехом по имени то ли Ярослав Хемисш, то ли Ярослав Хеннисш. С этим господином Хемисшем или Хеннисшем она, судя по всему, жила весьма неплохо.

Однако в конце концов ее первый брак распался, якобы по вине супруга, который стал вести ЛЕГКОМЫСЛЕННЫЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ. Я так никогда и не узнал, в чем там было дело: принялся ли твой дедушка бегать за юбками или запил, что, по-моему, более вероятно… Только однажды бабушка твоя намекнула, что, мол, брак этот распался из-за ее родни.

Нет, — произносит голос моего отца (запись не совсем чистая, звук заглушается плеском воды: это отец промывает фотографии, и мне приходится перемотать пленку, чтобы вслушаться еще раз), — РОДИТЕЛЯ своего я никогда в жизни не видел. Он исчез в хаосе Первой мировой войны, исчез или скрылся, вряд ли погиб на поле боя, а мне не оставил ничего, кроме фамилии, и эту фамилию я люто ненавидел. «Ну что, молчисшшь, Хемисшш, — шипел на меня, когда вызывал к доске, школьный учитель, тошнотворно склонив голову набок и почти прижав подбородок к шее, — боисшшься осшшибиться?» А другие мальчишки смеялись надо мной и после уроков дразнили, коверкая мою фамилию.

Однако вскоре моя мать, которая во время войны работала сестрой милосердия в военном госпитале, нашла себе там другого муженька. В ту пору, насколько я помню, она была очень маленькой и тоненькой, но хорошенькой, с большими темными глазами и слабым подбородком. Мой отчим, напротив, был неповоротливым, костлявым судетским немцем из Комотау: он начинал как артист оперетты, но его карьере положило конец осколочное ранение. Оно и понятно: с искалеченной правой рукой играть графа Данило в «Веселой вдове» нельзя даже в глубокой провинции.

Так или иначе, маленький, хиленький ребенок от первого брака этому ГОСПОДИНУ АЛЬБЕРТУ ПРИНЦУ как кость в горле. Кроме того, в стране жилищный кризис, и одинокая мать еще до знакомства со вторым супругом помещала мальчика в круглосуточные ясли. Однако господин Альберт Принц ни разу за все эти годы не навестил меня в приюте. Да и мать, с тех пор как снова вышла замуж, стала появляться у меня очень редко.

Жизнь до приютов я почти не помню. Отчетливо вижу только одну сцену: я сижу на коленях у матери, она в платье сестры милосердия, в голубом переднике, в белом чепце, мы играем в «По кочкам, по кочкам, по ровненьким дорожкам…». Я понимаю, что вот сейчас, вот-вот мама скажет: «И в ямку — бух!» Вдруг меня охватывает ужас при мысли, что упаду с маминых колен, и я начинаю реветь.

После того как мы записали первую пленку, отец, которому теперь явно хотелось поговорить по душам, предложил выпить по стаканчику в небольшом ресторане на углу.

— Это мой сын, — представил он меня официантке, в глазах которой, без сомнения, был завсегдатаем, — но, скажите на милость, разве это не моя заслуга?

— Вроде похож, — ответила официантка, — но выше на целую голову.

— Да пустяки, рост — дело десятое! — отмахнулся отец, но в его самоиронии сквозила горечь.

— Глаза у нее вон какие, — сказал он и, едва официантка отвернулась, жестом изобразил пышную грудь. — А бедра-то, бедра весьма недурны. Правда, цвет волос мне совсем не нравится, совершенно. Я люблю рыженьких, мое сердце навсегда отдано рыжим.

Но потом он посерьезнел:

— Что-то мне не по себе. Надо ложиться в больницу. А выйду ли, — Бог весть. Нет, помолчи, послушай. Я и так знаю, что ты скажешь. Но что ж мы будем друг другу очки втирать. Смерти я не боюсь. Во всяком случае, не слишком. Горько только это все так оставлять. Не закончив дела, все запутав, бросив как попало. Ну, неужели тут ляжешь, ручки сложишь и запросто окочуришься? Нет, не выйдет.

Твой брат займет мое место в газете, будет работать в той же лаборатории, что и я, а поскольку нас и зовут одинаково, им даже табличку на двери менять не придется. Но мы же с тобой его знаем как облупленного, если ему взбредет в голову, то он все в один миг бросит, только его и видели. А тогда зачем я все последние годы мучился? С твоей сестрой мама еще натерпится, как же я хотел дочку, но сейчас у нее такой период, вроде не ребенок, но еще и не выросла, все только поперек, никого не слушает, поступает всегда по-своему, из одного упрямства, — я поневоле за нее боюсь. А мама… Ну, ты, наверное, и сам видишь, к чему теперь сводятся наши отношения: она гладит меня по лысине и приговаривает: «Опять наш папочка что-то красивенькое смастерил, ну, и умница».

И все дела. Она меня уже давно не понимает. Что у нее после меня останется? Долги? Горечь?

А ты, — наконец обращается он ко мне, — тебе уже тридцать, взрослый мужчина. В каком-то смысле я тобой горжусь, но, с другой стороны, ты для меня загадка. Мне кажется, ты уже нашел свой путь, он тебе по вкусу. Но ты такой же рисковый канатоходец, как я.

И тут мой отец, считавшийся непревзойденным рассказчиком анекдотов, поведал мне байку о сельском враче, который ночью шел по кладбищу. Вот идет он, значит, и слышит за спиной голос, зовет его кто-то: «Господин доктор!» Он оглядывается, — никого нет, идет себе дальше, и вдруг опять: «Господин доктор!» Тут- то он, значит, и смекнул, что голос доносится из свежей могилы. «Ты кто?» — спрашивает врач. Надпись-то на камне в темноте не видать. А голос из могилы отвечает: «Это я, Ханс Грубер!» А врач ему и говорит: «Успокойся, Грубер, ты уже умер, а я ведь живых лечу… Ты умер, Грубер, чем же мне тебе помочь?» Но Грубер чего-то не успокаивается, а голосит пуще прежнего. «Господин доктор, — кричит, — вы ж меня не оставите! Я ж какой терпеливый пациент был, вы ж мне кажный месяц бюллетень выписывали, ну, пропишите мне одно-единственное средство!» Наконец уговорил, — врач сдался.

«Ладно, — говорит, — Грубер, что выписывать-то?» «Я вас, — заверяет голос из могилы, — целую вечность благодарить буду! Пропишите мне что-нибудь от червей, господин доктор!»

Отец отпил глоток и расхохотался громче, чем следует, я тоже потягивал вино и смеялся, но даже за этим анекдотом не мог забыть слова, которые он произнес чуть раньше: «Ты ведь такой же рисковый канатоходец, как и я». Он недвусмысленно дал понять, что считает меня похожим на него, и я весь остаток дня не мог отделаться от этой мысли, как от навязчивого кошмара. Когда я вечером пришел домой, Соня сказала, что, кажется, беременна. А ночью мне впервые приснился сон, в котором я сидел у отца на плечах.

На следующее утро я никак не мог сосредоточиться и закончить рассказ, над которым бился уже давно. Речь в нем шла о человеке по имени ФРАНЦ, который долго откладывал осуществление своей юношеской мечты, — он собирался уехать на БАЛИ и там наслаждаться жизнью, но все время что-то мешало, — и наконец осознал, что не уедет на свой БАЛИ никогда. Но я все чаще и чаще мысленно возвращался к отцу, и с каждой строчкой он становился все более реальным, чем этот Франц. В итоге я не выдержал, отложил свой рассказ, который, поскольку он был вымышлен от начала до конца, стал просто ужасать меня своей глупостью, и сел к магнитофону.

Воспоминания моего отца о жизни в приютах, разумеется, — всего-навсего островки памяти в безбрежном море забвения.

— И все-таки, — раздается голос отца, — в моем сознании в последнее время все чаще всплывают образы именно этих лет. Вот, например, красавица, возможно, из американской делегации Красного креста, инспектирует под Рождество жилые бараки. А на воротнике ее пальто лежат крупные снежинки и медленно тают.

Как сейчас помню огромную кафельную печь, которая, как ни странно это для обстановки барака, украшена на каждом из трех углов фигурками трех ангелов. Когда я, в жару, больной, лежал в постели (а это бывало нередко), то часами разглядывал ангелов и надеялся, что они ко мне обернутся. Иногда я представлял, что они взглянут на меня, стоит мне только на мгновение отвести глаза. Но едва я прямо, не мигая, устремлял на них взгляд, как оказывалось, что их лица по-прежнему безучастно обращены в сторону.

Игра в сестрицу Марихен и братца Карла («она его ждет-пождет, а он возьмет, да ее убьет, вонзит ей в сердце нож») меня по-настоящему пугала. Особенно наглядно представал у меня перед глазами жутковатый сюжет из-за троекратного повторения финальных стишков. Но самым ужасным была очевидная неотвратимость событий. Уже во второй строфе Марихен ударяется в слезы, предчувствуя собственную смерть, но так и сидит на камне. Никогда не понимал, почему эта игра не пугает, а смешит всех остальных детей. «Но это же понарошку», — успокаивала меня приютская тетя, когда я впервые расплакался, услышав эти стишки. Весь вечер я не мог успокоиться, да и ночью пару раз просыпался в страхе. Мне приснилось, что Марихен — моя мама, а братец Карл — высокий незнакомый человек.

Вообще, любые хороводы, должен тебе признаться, долго меня смущали и озадачивали. Хотя мне всегда хотелось войти в круг и сцепить руки с другими детьми, одновременно это меня пугало. Я неизменно был самым маленьким и самым невзрачным; затерявшись СРЕДИ других детей, я особенно ощущал свою ущербность. Потому-то я обычно ни с кем не играл, а находил себе какой-нибудь угол.

Чем-то привлекала меня только маленькая, бледная, как смерть, девочка, которая постоянно раскачивалась, как зверек в клетке. На вопрос, зачем она это делает, она отвечала, что, когда все вокруг качается, получается красивее. Вначале она раскачивалась едва заметно, потом все сильнее и сильнее. И однажды эта маленькая, бледная, как смерть, девочка исчезла.

Но к этому времени я тоже изобрел способ созерцать окружающую действительность. Больше всего мне нравилось смотреть на мир в отверстие свернутого в длину листа бумаги. Через эту ПОДЗОРНУЮ ТРУБУ все виделось более отдаленным и одновременно более четким. Благодаря этой подзорной трубе мне удавалось держать мир, или то, что мне тогда представлялось миром, на расстоянии.

Тут я останавливаю пленку, помеченную цифрой один, беру другую и ищу нужную запись.

— …Войну, — кажется, произносит в этом отрывке отец, — войну я всегда рассматривал в первую очередь с точки зрения ФОТОГРАФА. А ведь с позиции фотографа война чрезвычайно интересна. Впрочем, с позиции фотографа интересно почти все, что попадает в объектив…

Однако нужный фрагмент мне не найти, я даже не помню точно, на какой пленке его искать. Говорит ли это отец еще на «французской» пленке или уже на более поздней, «русской»?

— В эту подзорную трубу, — повторяет его голос, — все виделось более отдаленным и одновременно более четким. Благодаря этой подзорной трубе мне удавалось держать мир, или то, что мне тогда представлялось миром, на расстоянии.

Мир составляли: крашенные белой краской постели из холодных стальных трубок, оцинкованные, но уже проржавевшие раковины, пропитавшиеся запахом карболки, не закрывающиеся изнутри туалетные кабинки, кружки горячего жидкого чая по утрам, сырой, отдающий тмином хлеб за завтраком, обедом и ужином, приютские тетки без возраста, чужие отцы и матери, навещавшие своих отпрысков, шумные, агрессивные дети, капли дегтя, стекающего по фонарным столбам у барака…

В этом последнем воспоминании светит солнце, а к запаху дегтя примешивается запах травы и одуванчиков. Запах травы и одуванчиков и даже запах дегтя голос отца на пленке называет ароматом. В этом последнем воспоминании веет легкий теплый ветерок, а высокое небо — прозрачное и голубое. Но все же по большей части в первых воспоминаниях моего отца царит зима.

Я сел за стол и принялся за первое из целой стопки писем отцу, так и не отправленных. «Дорогой папа, — писал я, — я и сам не до конца понимаю, чем меня вдруг так заинтересовала история твоей жизни, но, кажется, я напал на след, который меня куда-то выведет, хотя я и сам еще не знаю, куда. “Преследуя другого, ловишь самого себя,” — эту фразу я сформулировал много лет тому назад совсем в другом контексте, но теперь она, по-моему, как нельзя лучше описывает нас с тобой. А ведь я долгое время относился к тебе хуже, чем ты, наверное, думал. Тогда мне бы и в голову не пришло, что в поисках тебя я обретаю себя.

И это несмотря на то, что ты всячески подчеркивал наше сходство: на одной из первых фотографий, где ты меня запечатлел, на мне красуется твоя фуражка с имперским орлом. Пухлый малыш, я с несколько озабоченным видом взираю в объектив, мама в дирндле, национальном платье, на тебе — форма танкиста. Наверное, снимок сделан в Гмюнде, куда нас эвакуировали, когда Вену начали бомбить.

Фуражка с имперским орлом, фуражка со свастикой была для меня одним из главных поводов надолго отдалиться от тебя и постараться забыть историю твоей жизни. Дело даже не в том, что ты ее носил, а в том, как ты ею гордился, даже щеголял ею, а нарукавная повязка с надписью “Фотокорреспондент вермахта” до сих пор висит у тебя в лаборатории, как спортивный трофей, и вот это я не мог ни понять, ни принять. В двадцать лет я отпустил бороду, чтобы не быть похожим на тебя, ведь мама говорила, что рот и подбородок у меня твои. Помню, бабушка увидела меня с пробивающейся щетиной и запричитала: “Господи, вы только поглядите на него, ни дать ни взять польский жид!” Помню, я был очень доволен. Теперь, в тридцать, я борюсь с все усиливающимся выпадением волос, особенно на затылке. Сколько тебя помню, ты всегда прикрывал лысину беретом. Смотрю на свои фотографии, на твои, кладу их рядом, сравниваю, и понимаю: ничего не поделаешь, я действительно на тебя похож.

В моих первых воспоминаниях ты примерно в десять раз старше меня. Сейчас, когда я записываю твою историю, ты старше всего-то в два раза. Если твое время остановится, я могу тебя перегнать. Хочу я того или нет, я неумолимо приближаюсь к тебе. А теперь, в тридцать… Может быть, причина того, что у меня появилась потребность познакомиться с тобой поближе, — этот самый тридцатилетний рубеж. Зачем тогда ты недавно в ресторанчике подчеркнуто напомнил мне о моем возрасте, который и без того меня так нервирует? Если бы ты без обиняков спросил меня, сколько мне лет, я бы возраст себе убавил. “Тебе уже тридцать, взрослый мужчина”.

У меня такое чувство, будто я стою на вершине горы и с легкостью могу окинуть взором все, что впереди и сзади. Это одновременно вселяет восторг и пугает, я и сам не знаю, что об этом думать. Ведь конфликт поколений, в котором я до сих пор однозначно выступал на стороне сыновей, теперь разыгрывается в моей собственной душе. Не верь никому старше тридцати: я стою перед зеркалом и гляжу в свое лицо с растущим недоверием.

“Того, кому исполнилось тридцать, по-прежнему называют молодым”, - писала Ингеборг Бахман. Однако сам он, хотя и не замечает в себе никаких изменений, ощущает некую неуверенность, ему кажется, будто ему уже не пристало считать себя молодым. Возможно, признак этой неуверенности, а значит, этих изменений, — и моя внезапная потребность понять тебя, потребность выяснить причины твоих поступков, которые я не одобряю, но стремлюсь осознать».

Когда пришло время идти в школу, отца перевели из приюта, находившегося, кажется, в Двенадцатом округе Вены, в интернат.

— Об этом интернате, откуда я каждое утро шел в школу и куда каждый день возвращался после полудня, — произносит голос моего отца, — у меня не сохранилось никаких воспоминаний. Пытаясь припомнить тамошнюю жизнь, я словно прослушиваю пленку, на которой новая запись сделана поверх старой, стертой безвозвратно.

Может быть, этот провал в памяти был вызван травматическим шоком, когда в начале второго класса меня направили в ИОАННЕУМ. Поскольку в первом классе я, согласно строгому суждению господина Альберта Принца, ОБМАНУЛ ОЖИДАНИЯ РОДИТЕЛЕЙ, они поручили меня надзору и попечению католических братьев-наставников. До сих пор не могу взять в толк, по какому праву эти господа величают себя БРАТЬЯМИ-наставниками. В любом случае, с тех пор, как я побывал у них в лапах, слово «братья» мне ненавистно.

Нельзя сказать, что мой отчим, с которым я, кстати, впервые познакомился, только ПРЕДСТАВ перед будущими воспитателями на Апостельгассе, отличался особым католическим рвением. По крайней мере, впоследствии, уже хорошо, даже слишком хорошо, его зная, я ни разу не видел, чтобы он переступал порог церкви или молился. Но как институт, ратующий за незыблемый порядок и твердую власть, церковь явно внушала ему симпатию. К тому же прелат Зайпель,[3] вскоре избранный федеральным канцлером, в его глазах был человеком энергичным и решительным.

Братья-наставники с улицы Апостельгассе — сплошь тощие, сплошь серьезные и неулыбчивые, сплошь облаченные в черные рясы с белыми хлопковыми четырехугольными манишками. «Сын мой, — промолвил тот из них, кому я непосредственно был передан в опеку, — отныне ты находишься на попечении духовных лиц и должен вести себя соответствующим образом. По распорядку дня у нас подъем в шесть часов, затем молитва и только потом завтрак. Затем — учеба, обед, выполнение домашних заданий, тихий час, уроки ручного труда, вечерняя служба, а в семь часов вечера отбой».

В гигантских дортуарах кровати стоят строго параллельно друг другу. Точно так же, строго параллельно, лежат подушки и одеяла. Застилая постель, воспитанники обязаны заправлять углы простыни с узелками под четыре угла матраца. Вторую простыню надлежит так натягивать на матрац, чтобы ночью не высовывались ноги.

Спать полагается лежа по стойке смирно, на спине (тут мне вспоминается, что отца я обычно видел спящим только на боку, подтянув к животу колени). Руки должны лежать поверх одеяла, за этим неусыпно следят зоркие дежурные надзиратели. Нарушение этого правила карается особенно строго.

Я снова останавливаю пленку номер один, вынимаю кассету из магнитофона и пытаюсь найти две фразы, записанные позднее. На сей раз мне везет, я нахожу их почти сразу: отец рассказывает о курсе начальной военной подготовки в ХОЛЛАБРУННЕ, в НИЖНЕДУНАЙСКОЙ ОБЛАСТИ.[4]

— Мы еще в гражданском, а они нас в хвост и в гриву гоняют по казарменному двору… А уж придираются как только могут: «И постели-де плохо заправлены, и в личных шкафчиках бардак»… Мне все это очень напоминает ИОАННЕУМ, но со времен ИОАННЕУМА у меня иммунитет к муштре.

Далее на той же пленке голос отца продолжает о том, каким наказаниям подвергали своих воспитанников благочестивые монахи. Братья-наставники охотно пользовались своим правом карать провинившихся и никогда не упускали подобного случая. Достаточно было пошептаться с соседом по скамье во время службы в часовне, засмеяться за едой или пропустить слова учителя, — и все, ты пропал. Арсенал наказаний был весьма обширен: от простого битья бамбуковой тростью по рукам до порки по голой заднице.

— Вот это последнее, — говорит голос отца, — братья-наставники особенно любили. Вытянуть руки, не смея ни отшатнуться, ни даже вздрогнуть при резком взмахе трости, — для ребенка уже испытание. Но мучительнее всего вспоминать о том, как снимаешь штаны и подставляешь под удары голый зад. Извини, — говорит отец и отпивает большой, слышимый на пленке глоток, — в горле пересохло.

Однако братья-наставники держат в СТРОГОСТИ не только тело, но и душу. Надо грешить всю неделю, чтобы в воскресенье доставить удовольствие отцу-исповеднику. Однако прощение дарует Бог, а Бог — это треугольник с оком в середине. Иногда о Боге говорят как о «всемилостивом отце», но эти вещи никак не увязываются. И, разумеется, в ИОАННЕУМЕ есть чему научиться. Например, излагают нам историю о Господе Нашем, Иисусе Христе, первом почетном арийце, и злых сынах Израилевых. «Распни его!» — кричат они нерешительному Пилату и повторяют: «Кровь его на нас и на детях наших». А когда мы много лет спустя заорем: «Жиды, сдохните!», — это будет лишь адекватным христианским ответом на провокацию.

Однажды, когда его и еще нескольких воспитанников отправили на другой конец Апостельгассе в парикмахерскую, отец попытался вырваться из-под надзора братьев-наставников.

— Вот я, значит, и кинулся что есть мочи по Апостельгассе и дальше в сторону Ландштрассер-Хауптштрассе. Первым моим желанием было рвануть к матери, но, пробежав десяток метров, я стал сомневаться, туда ли бегу. И тут я как-то совсем потерялся, не зная, куда мне податься, и машинально сбавил скорость. Возле рынка святого Роха меня нагнал целый интернатский конвой вместе с полицией. Я еще петлял между прилавками, но внутренне я уже сдался. Теперь меня гнал только страх наказания. В интернат меня привели, заломив руку за спину.

Чтобы собрать необходимые свидетельства, я решил навестить бабушку и, поскольку день был солнечный, отправился к ней на Хоймюльгассе пешком. В Вальдмюллерпарке, неподалеку от кладбища, я вдруг поразился, заметив, что каштаны уже зацвели свечками. Разумеется, я изумлялся этому из года в год, но никогда с такой остротой. И мне вдруг захотелось восстановить свои первые воспоминания об отце.

Мама так часто описывала мне в красках наше бегство из Гмюнда в Оттен, что я и сам уже не отдавал себе отчет в том, вспоминаю ли я само бегство или рассказ о нем. Кажется, я лежал в детской коляске под защитой взгроможденного на меня маленького чемоданчика, коляску катила мама. Меня окружали ночь и лес, время от времени в небо взмывали сигнальные ракеты, которые мама называла рождественскими елками. Было это, по-видимому, в тысяча девятьсот сорок пятом году, все спасались от русской оккупации, нескончаемым потоком двигаясь на запад и юг. Однажды, по словам мамы, из-за деревьев появился человек с винтовкой, говоривший со славянским акцентом, но ничего нам не сделал. А еще мы слышали выстрелы, может быть, даже пулеметные очереди, но доносились они издалека. В Оттене нас уже дожидалась тетя Штеффи с моим двоюродным братом Гербертом, на два года старше меня. «Ты всю долгую дорогу от Гмюнда до Оттена проспал и даже ни разу не заплакал», — уверяет мама.

Плакал я позже, это я точно помню, на обратном пути в Вену, когда потерял пустышку. Это было на каком-то вокзале, я как сейчас вижу рельсы и товарный вагон. В этот вагон нам и нужно было сесть, сзади напирает толпа, мама не может наклониться и поднять пустышку. Ни в первом, ни во втором воспоминании отца нет.

Обрывки воспоминаний, сохранившихся у меня о раннем детстве, окрашены в цвета картины, которая еще довольно долго после войны уродовала стену нашей гостиной. Называлась она «ВОЗВРАЩЕНИЕ». На ней был изображен солдат в форме защитного зеленого цвета: держа в руке каску, которую наконец-то может позволить себе снять, он устало уронил белокурую голову на колени дамы с узкими, изящными ладонями. «Это РОДИНА, — объяснила мне мама, — а солдат только что вернулся с фронта, где на его долю выпало много тяжких испытаний». Родина была облачена в длинное зеленоватое платье и сидела на выступе стены у входа в какую-то пещеру.

Когда я вошел в подъезд дома двенадцать по Хоймюльгассе, мне, и сам не знаю почему, на лестничной площадке вдруг бросилась в глаза старомодная латунная решетка для чистки подошв. Тысячу раз я ходил мимо нее и, хотя или именно потому что считал ее чем-то само собой разумеющимся, почти не обращал на нее внимания. Но теперь я остановился и рассеянно стал чистить о нее подошвы, пока меня вдруг не осенило, что ни дождя, ни снега на улице нет. И неожиданно вздрогнул, заметив словно впервые дверь в подвал, к которой вела маленькая лесенка.

— Господи Боже, — восклицает бабушка, — да ты об отце книгу писать вздумал! Этого еще не хватало! Сочинил бы лучше что-нибудь интересное, людям на радость, или нашел бы, наконец, себе какую-никакую приличную профессию! Но ты же упрямец, каких мало, весь в отца, уж тут-то вы два сапога пара, этого у вас не отнимешь. ПРУССКИЙ лоб, не прошибешь, все в нашей семье такие, вот и вы это упрямство унаследовали.

Но вы оба мало того что упрямые, так еще и легкомысленные, ни дать ни взять цыгане. Черт знает, откуда это в вас! Свободные профессии выбрали, — Господи, да разве ты не видишь, что с отцом-то теперь сталось?! Шестьдесят лет, болен, почитай что нищий, это в шестьдесят-то, какие это годы! Вот если бы мне скинуть годков-то, до шестидесяти, так я тебе по секрету скажу, я бы в балет поступила!

Но отец-то твой меня слушать не хотел, и ты сейчас не хочешь, вам хоть кол осиновый на голове теши, что один что второй. Когда война-то кончилась, когда войну-то мы проиграли, и он проиграл в том числе, я, как сейчас помню, ему говорю: «Вальтер, слушай, что я тебе скажу, и смекай: сейчас самое время куда-нибудь пристроиться, удача-то сама в руки идет! Пока ты в вермахте служил фотокорреспондентом, у тебя все перспективы были: госслужащий, пенсию бы получал потом, после почетной отставки. А если ты теперь свободный фоторепортер, будешь только вкалывать, пока не надорвешься, и все за гроши».

И разве я была не права, скажи-ка на милость? Он меня послушал, да поздно, а сейчас вот мучается, его выжали и выбросили, ему только эти пару последних лет в «Арбайтерцайтунг» и зачтут для пенсионного стажа. А вот теперь пускай побегает за деньгами-то, которые другим сами в руки идут, а еще ведь приходится халтурку всякую искать, детишек в парке фотографировать, прямо как шут какой балаганный, потому что студийных прожекторов себе позволить не может, вот до чего дошло!

Да ты меня не слушаешь, а ведь тебя это тоже касается, ты такой же, как он, даже еще хуже. Что ты уставился на стену, что там, у меня за спиной, пророческие письмена, что ли? А, наверху? Да, там, наверху, картина висела, пока вы у меня жили, ну, квартиру-то вашу разбомбили. «ВОЗВРАЩЕНИЕ» она называлась, потом, когда новую квартиру получили, вы ее взяли с собой.

Что «можно»? Не поняла. Ах, можно ли в шкатулочке с фотографиями покопаться? Можно, можно. Да, малютка в матроске — твой отец, совсем был крохотуля. А вот высокий, крепкий, в кожаных баварских штанах, — мой покойный муж. Вот бы с кого вам всем пример брать: строгий был, но справедливый, не вам чета.

— После моей неудачной попытки бегства жалобы братьев-наставников на мою плохую успеваемость и дурное поведение достигли катастрофических масштабов, — продолжает голос моего отца, — и ОТВЕТСТВЕННЫЙ ЗА МОЕ ВОСПИТАНИЕ забрал меня из Иоаннеума домой. Однако от замены духовного надзора светским я ничего не выиграл, хотя и связывал поначалу с этим неоправданные надежды. Между тем господин Альберт Принц и его супруга обосновались в однокомнатной квартирке в четвертом районе Вены, по адресу Хоймюльгассе, 12. Это жилье отошло им, бывшим субарендаторам, после смерти главной квартиросъемщицы, дряхлой госпожи Ханны.

Находясь в полной власти братьев-наставников, я видел родителей только в воскресных костюмах, с воскресным же выражением лица. Иногда они забирали меня из интерната, и мы отправлялись на недолгую чинную прогулку по главной аллее Пратера, заканчивавшуюся сидением в кафе. В таких случаях господин Альберт Принц иногда даже заказывал мне кусочек торта или трубочку со взбитыми сливками. И лишь теперь, на Хоймюльгассе, я по-настоящему познакомился со своими родителями и в особенности с отчимом.

Почтовый служащий, господин Альберт Принц довольно быстро сделал карьеру. Ко времени моего возвращения домой он стал оберофициалом[5] на телеграфе и мечтал, чтобы власти возродили прежнюю императорскую и королевскую униформу. Как телеграфный оберофициал он, по его мнению, в таком случае получил бы право носить саблю. «Марта, — как сейчас слышу голос отчима, обращающегося к моей матери, — если для чиновников опять введут высокие кепи, крахмальные воротнички и сабли, то форма будет как нельзя лучше отражать мой ВНУТРЕННИЙ МИР».

Он часто и с явным удовольствием повторял, что вместе с монархией потерял руку и родину, зато, мне кажется, обрел прямо-таки неутолимую потребность чем-то компенсировать утрату, хотя и предпочитает об этом помалкивать. Если в Комотау, в золотой век, уничтоженный развращенными французами, варварами-русскими, корыстолюбивыми англосаксами и коварными итальянцами, искусство было исполнено радости и веселья, то теперь, в Вене, жизнь сурова. Но всем, кто в этом виновен, нарушителям спокойствия и врагам порядка, социалистам, масонам, евреям и славянам, он еще покажет! Сраженные предательским ударом в спину еще поднимутся во весь рост, еще расправят плечи, заново воспрянут! Сильное, здоровое и благородное еще одержит победу, а все, что осмелится ему воспротивиться, будет безжалостно искоренено!

А с этим недомерком, пасынком, я еще разберусь! Он уже дрожит, как овечий хвост, стоит только опекуну, которому доверено его воспитание, взглянуть на него построже или нахмурить брови! Пусть только маленькая, слабенькая супруга не вмешивается, она и так уже провинилась — родила такого недоумка! И вообще, женщины пусть лучше помалкивают, готовят еду и штопают носки!

Первое, что открывалось моему взору утром, при пробуждении, была внушительная задница господина Альберта Принца. Дело в том, что я из-за тесноты квартиры спал на кушетке в кухне. Прямо над моей подушкой располагалась раковина, а над раковиной висело зеркало. Перед этим-то зеркалом и брился каждое утро господин Альберт Принц.

Итак, стоило мне открыть глаза, как передо мною тотчас воцарялась его задница. Задница двигалась в такт бритью, под звуки бритвы, скребущей щетину, а щетина у него была тверже наждака.

Чаще всего я тотчас же зажмуривался и притворялся спящим. Однако господин Альберт Принц быстро пресекал это бегство от реальности. «Ну, и когда этот паршивец наконец встанет?» — разражался он бранью, с лязгом закрывая опасную бритву и оборачиваясь от зеркала ко мне. Голос его подстегивает меня, словно хорошая оплеуха.

Представь себе, как господин Альберт Принц надевает белую рубашку, тщательно выглаженную моей матерью накануне. Он протягивает ей руки, а она уже давно стоит по стойке «смирно» с позолоченными запонками. Он садится за стол и с вызывающе самодовольным видом повязывает салфетку. Она семенит от плиты к столу и обратно — подает ему завтрак. Потом господин Альберт Принц надевает серый пиджак и берет подмышку черный портфель. На прощание, издевательски низко склонившись, он подставляет мне свежевыбритую щеку. Иногда мне хочется ударить его по щеке, но приходится ее целовать. От въедливого запаха его лосьона меня тошнит до сих пор.

По вечерам я, дожидаясь возвращения отчима, различал его тяжелые шаги еще на лестнице. Он еще не успевал войти в подъезд, а его поступь уже отдавалась у меня в ушах. Я приносил ему в прихожую его тапки, в остальном же пытался держаться как можно незаметнее и вести себя как можно тише. Мама тем временем докладывала, что случилось за день.

Сам можешь догадаться, что, приходя домой из своего почтово-телеграфного отделения, господин Альберт Принц по большей части пребывал в скверном расположении духа. Хотя он был начальником, над ним, разумеется, имелись другие начальники. Не то что в кругу семьи, уж тут-то он был шеф. Уж тут-то он обладал неограниченной властью, куда там какому-нибудь директору почт и телеграфов!

Во время ужина важную роль играли закон и порядок. Прибор должен был лежать на строго отведенном ему месте, а говорить во время еды разрешалось лишь одному члену семьи, то есть господину Альберту Принцу. Он один имел право хвалить и порицать, например, вкус приготовленной кислой капусты или клецок. А самоотверженно потрудившись весь день на благо семьи, он по вечерам позволял себе набивать утробу без всякого стеснения.

После ужина он заваливался на диван и оглушительно пел дуэты из оперетт, сначала первым, потом вторым голосом. «Кто нас венчал», — заливался он, или «Никто не полюбит тебя так, как я»,[6] — отрешенно воззрившись на одеяло в цветочек. Иногда он извлекал из тщательно запиравшегося шкафа коробку с фотографиями и, перебирая их, погружался в размышления. «ВОСПОМИНАНИЯ О МОЕЙ СЦЕНИЧЕСКОЙ КАРЬЕРЕ» было написано на коробке, однако ни мне, ни моей матери он фотографии не показывал.

Однажды он с многозначительным видом, почти благоговейно поманил меня, провел в комнату, взял за плечи и показал плакат, приколотый с внутренней стороны к дверце шкафа. На плакате был изображен широкоплечий крестьянин в колпаке с кисточкой, «НЕМЕЦКИЙ МИХЕЛЬ», а фоном ему служили вспаханное поле и плуг. Немецкий Михель решительно прижимал к себе маленького, испуганного мальчика. А внизу красовалась надпись готическим шрифтом: «РУКИ ПРОЧЬ ОТ РОДНОЙ НЕМЕЦКОЙ ЗЕМЛИ!» «Руки прочь? — в ужасе спросил я. — Ему что, руки отрубят?» Я ПОНЯЛ плакат так: устрашающего вида верзила и силач на картинке схватил маленького мальчика. Слова «РУКИ ПРОЧЬ» я воспринимал исключительно как угрозу, обращенную к ребенку. Мне и в голову не пришло истолковать жест громилы как защиту.

Не помню точно, была ли на плакате мотыга. Однако сейчас я припоминаю, что боялся искалеченной руки господина Альберта Принца. Кстати, моя неожиданная реакция на плакат его страшно разозлила. «Не удивительно, где уж тебе это понять, чертов подзаборник!» — разбушевался он и захлопнул дверцу.

Не помню, разыгралась ли ужасная сцена, которую я до сих пор вижу в своих кошмарах, вслед за этим или стала карой за какое-то другое ПРЕГРЕШЕНИЕ. «Марта, — обратился господин Альберт Принц к моей матери, — Марта, закрой окно, сейчас я выпорю этого негодника». Я должен был лечь на постель, спустить штаны и ждать побоев тростью. Удар за ударом мне полагалось сдерживать слезы и считать их количество вслух. Ничего особенного в этом не было, ведь отчим частенько меня порол. Однако на сей раз он отложил свой полный триумф и мое окончательное унижение, решив насладиться им после порки. Он затолкал меня в угол за кухонной плитой и несколько раз плюнул в меня. «Только попробуй утрись!» — орет он, и его слюна, густая и липкая, стекает у меня по лицу.

Думаю, отчим так и не простил мне чешское происхождение моего отца. С тех пор, как образовалось государство Чехословакия, он нередко сокрушался, что-де изгнан с РОДНОГО КЛОЧКА ЗЕМЛИ. Однако мать меня почти не защищала; всякий раз, когда отчим надо мной издевался, она только закрывала лицо руками. Я лишь потом узнал, как она мучилась из-за своего НЕНЕМЕЦКОГО происхождения.

— Фотографии моего первого мужа, — удивляется бабушка, — откуда, да ты совсем спятил? Вот карточек второго мужа, — пожалуйста, сколько угодно, хоть сейчас покажу. Вот, например, в этот альбом он сам все фотографии вклеил и подписал. Ты только взгляни, почерк-то какой, душой клянусь, я лучше и не видывала.

А какой он был аккуратный, пунктуальный, надежный и бережливый! Ничего, что противоречило бы этим принципам, он Вальтеру не прощал, и сам понимаешь, мне тоже. «Всякому — свое место, — любил он повторять, — в большом и в малом. А на своем месте, будь любезен, исполняй свои обязанности, иначе нельзя!»

Как сейчас помню, в первое же воскресенье после свадьбы велел мне муж приготовить клецки с абрикосами. «Марта, — сказал он мне, — сейчас как раз абрикосы поспели, приготовь-ка клецки на обед». А я и думаю: «Господи, что же делать-то, я ведь их и готовить не умею, ни разу не делала». Вот мать у меня была повариха отменная, а мы с сестрами только сидели, сложа ручки, да женихов дожидались.

Вот, значит, стояла я, стояла, а потом кое-как замесила тесто, слепила клецки. Но с самого начала положила слишком мало яиц и молока, а вот муки слишком много, да еще вместо того, чтобы воды долить, муку добавляла и добавляла. Поглядела я на то, что получилось, а клецки какие-то нескладные и твердые как камень! «Боже ты мой, — думаю, — увидит их муженек и точно меня убьет!» И в то же мгновение почувствовала, что он стоит у меня за спиной, он ведь был настоящий мужчина, его присутствие сразу ощущалось, даже если он к тебе не прикасался. И как он миску-то с клецками подбросит! Он ведь и сам в стряпне смыслил и сразу понял, что есть это нельзя! Клецки мои одну за другой так и пошвырял в стену! А потом повернулся и ушел обедать в ближайший трактир.

Так, сейчас посмотрим, что у нас в этом альбомчике, так, сейчас поищем, куда это очки мои запропастились? Ах, да, вот же они! Ты что это за фолиант с собой таскаешь? Зигмунд Фрейд, батюшки, он ведь жид! А ну, отложи это, лучше посмотри: «Клаузенлеопольдсдорф, 1922 год». Мой муж ловил бабочек, усыплял их эфиром, накалывал на булавки и хранил в специальных коробках под стеклом. И твоего отца хотел научить бабочек ловить и препарировать. Но твой отец не любил никаких занятий, которые требовали хоть какой-то точности и аккуратности, а ведь мой муж именно это особенно ценил, он ведь умел все до мельчайших деталей организовать и спланировать. Даже воскресные прогулки в Венский лес: в восемь тридцать отъезд со станции Кеттенбрюкенгассе, в одиннадцать сорок пять обед в ресторанчике «Рорхаус», который в заповеднике Ляйнцер Тиргартен, и так далее.

— Немецкое превосходство, — произносит голос моего отца на пленке, рассказывая о войне во Франции, — немецкое превосходство выражалось прежде всего в безупречной организации. Тем, как все было отлажено: приказы, выполнение приказов, координация наступления разных родов войск и тому подобное, — можно было гордиться. Пикировщики вылетают на задание секунда в секунду, артиллерия кладет снаряды с точностью до метра. Я бы сказал, по отточенности всех действий французский поход был просто загляденье.

Например, поступает приказ захватить местечко Суассон в четырнадцать двадцать. Оттуда в пятнадцать сорок двинуться дальше в направлении на Шато-Тьерри. Взять Шато-Тьерри не позднее восемнадцати часов. Прямо так, по расписанию, и во Франции мы этого расписания придерживались неукоснительно.

Как бы порадовался, глядя на нас, и особенно на меня, военного фотокорреспондента, мой отчим! «Видишь, — крикнул бы я ему, — ты же меня всю жизнь недооценивал!» Вот я фотограф, я занимаю свое место, и, как любой другой немецкий солдат, выполняю свой долг. Из штаба войск пропаганды нас, фотокорреспондентов, на машинах или на самолетах перебрасывали на самый важный участок фронта. По прибытии нам надлежало явиться к командованию — офицеру Генерального штаба, ответственному за связь с верховным командованием вермахта и располагающему точными сведениями обо всех деталях операции. В запечатанном конверте, вскрыть который следовало в момент начала боевых действий и в присутствии командира, находился наш боевой приказ. Нам предписывалось наилучшим образом выполнить свою задачу — осветить все события на данном участке фронта так, чтобы превратить их в материал для пропагандистской кампании.

Уклониться было невозможно, фотокорреспонденты, хотя и без оружия, находились в гуще наступления. Однако как правило им полагалось сопровождение: их справа и слева прикрывали двое горилл-телохранителей. Эти гориллы не только охраняли фотокорреспондента, но и в случае необходимости автоматными очередями прокладывали ему путь к удачным кадрам.

Мы смотрели по телевизору сериал «На месте преступления», как вдруг зазвонил телефон. «Папе плохо! — услышал я голос матери, — приезжай немедленно!» Я попытался вызвать такси, раз, другой, все время было занято, и бросился к родителям почти бегом. В Вальдмюллерпарке я столкнулся с влюбленной парочкой: то ли подвыпившие, то ли просто решившие пошутить, они шатались, с трудом держась на ногах, и преградили мне дорогу. Весь в поту, я кое-как добежал до родительской квартиры, мама открыла мне дверь. Чаша унитаза была полна кровавой рвоты, которую нельзя было смывать до приезда скорой помощи. Отец лежал в постели и казался еще меньше и бледнее, чем обычно. По его заросшему седой щетиной, как у дряхлого старика, подбородку стекала на одеяло тоненькая струйка крови.

— Нет, нет, — пробормотал он и попытался покачать головой, — в больницу я больше не хочу.

Я не знал, что на это ответить, и сел в кресло у него в ногах. Отсюда тело его выглядело совсем съежившимся, подбородок и кадык беспомощно выделялись на фоне белой подушки. Кошка нервничала, я не мог ее успокоить, даже осторожно и бережно поглаживая.

— А ты зачем приехал-то? — в конце концов спросил отец, и я ответил, что мне, мол, позвонила мама. — Нет-нет, — возразил он, и на сей раз ему удалось покачать головой. — Не ждите, больше не поеду.

Я услышал, как к дому подъехала машина, и, отодвинув занавеску, выглянул из окна. Внизу остановилась карета неотложной помощи, из нее вышли двое и направились к воротам нашего дома.

Облик врача на несколько секунд отца взбодрил: она оказалась молоденькой высокой блондинкой.

— Я хотел бы умереть с тарелкой свиной рульки и бокалом вина в руке. Как вы думаете, я это еще потяну? Ну, или вместе с вами, госпожа доктор, вскрыв вены, в ванне!

Врачиха засмеялась и стала внимательно рассматривать его ногти.

Она закатала левый рукав его пижамы и потянулась за шприцем, который уже держал наготове санитар.

— Вены у него ни к черту, — возмутилась она, — а еще делает мне авансы! А если я соглашусь, что, по-вашему, скажет мой муж? Да он вас поднимет со смертного одра и отлупит как следует.

Игла вонзилась отцу в руку, и он дернулся. Потом его снова вырвало, прямо на белый халат врачихи.

— Ничего страшного, — сказала она, — полежите спокойно, не двигайтесь, вам станет легче.

На полу тоже была кровь — со сгустками, похожими на нераспустившиеся почки деревьев.

И тут отец задрожал всем телом, хотя явно сдерживался, как мог. Санитар приготовил еще один шприц, врач помогла больному перевернуться на живот. Она спустила с него пижамные штаны, снова воткнула иглу, и на этот раз он даже не вздрогнул, словно ничего не почувствовал.

— В машину, — велела докторша санитару, — иначе мы не довезем его до больницы.

Санитары скорой поставили носилки в прихожей и подняли отца с постели, очевидно, пораженные его комариным весом. Лежа на носилках, он поискал глазами мать и сестру. Я надел куртку и сунул в карман результаты его последних анализов.

— Позвоню, — сказал я маме, — как только что-нибудь станет известно.

Следующие несколько минут я видел происходящее глазами отца. Санитары понесли его вниз по лестнице, все закружилось, лица соседей выглядывали из-за дверей. Их лица то приближались, то удалялись. А еще лица санитаров, а еще мое лицо — все моталось, шаталось и колебалось, смазывалось и расплывалось.

Санитары поминали недобрым словом архитекторов, они-де не подумали о больных на носилках, не сделали лифты. Сынок консьержа открыл ворота и испуганно уставился на моего отца. Ночной ветер ударил было нам в лицо, но мы быстро добрались до машины. Открыли дверцу и втолкнули носилки внутрь, точно хлеб в печку.

Один из санитаров стал записывать личные данные, и отец настоял на том, что продиктует их сам.

— Вы пенсионер? — спросил санитар, и отец подчеркнуто возразил:

— Нет, я еще РАБОТАЮ.

— Если вы почувствуете, что вас тошнит, я дам вам пакет.

— Нет-нет, — заверил отец, — меня не тошнит, я хорошо себя чувствую.

На Триестерштрассе стоял темнокожий газетчик и протягивал нам какую-то газету. Я машинально прочитал крупный заголовок, там упоминался чемпионат мира по футболу, но я не понял, в связи с чем. Отец лежал, закрыв глаза, его нос, устремленный прямо в потолок, необычайно заострился.

— Сейчас приедем, — успокоил его санитар.

Отец вздрогнул и снова открыл глаза.

Потом был лифт, потом длинный коридор, потом белая палата с двумя койками. Отец упал на одну, но тотчас встал и, шатаясь, поплелся к раковине: его опять стошнило. Я поддерживал его под мышки и уложил в постель. Медсестры забеспокоились, как бы он не испортил белую простыню, и натянули поверх нее прорезиненную.

Пока отец лежал в белой палате и дожидался переливания крови, я с интересом разглядывал его отсутствующее лицо. Я ПОЙМАЛ СЕБЯ НА ТОМ, что с интересом разглядываю его отсутствующее лицо. Когда медсестра сказала, что мне пора, я ощутил какое-то странное чувство: то ли облегчение, то ли сожаление. А пока я шел домой, я мысленно постоянно возвращался к пережитому этим вечером, словно смотрел бесконечный ФИЛЬМ.

— Вообще-то немного странно, — говорит отец, — что я избрал своей профессией, и более того, своим призванием, именно фотографию. Ведь мой первый опыт общения с фотографами и с фотографией был на редкость неудачным.

Я еще совсем маленьким решил, что фотография — это какая-то пытка. Как сейчас помню: сижу я на высоком стульчике, втиснутый в узенькое сиденье, а напротив стоит человек, перед ним страшный трехногий ящичек, он накинул на голову покрывало и только изредка поглядывает из-под него на меня близорукими рыбьими глазками.

— Смотри, — гнусаво говорит он, — сейчас из клетки вылетит птичка!

Но я ему не верю и ударяюсь в слезы. Мама и какая-то тетя одновременно бросаются меня успокаивать и наперебой повторяют, что у дяди из ящика действительно вылетит птичка; на мгновение я затихаю. Но стоило им только попытаться платком утереть мне слезы, как я начинаю реветь с удвоенной силой.

Все растерянно смотрят друг на друга, и тут фотограф тявкает, как маленькая собачка. Я замираю от страха или от удивления, он нажимает на спуск. В результате на фотографии — несчастный малютка с округлившимися от страха глазами, всё в серо-коричневых тонах старинной сепии. На обратной стороне вычурными, с росчерками, буквами выведены данные: «КАРЛ ШУСТЕР, ДИПЛОМИРОВАННЫЙ ХУДОЖНИК И ФОТОГРАФ».

Позднее господин Альберт Принц подарил мне на какой-то праздник «Бокс Тенгор» — такой маленький, примитивный, вроде коробочки, фотоаппарат. Дело в том, что одним из его хобби, для того времени довольно редким, была любительская фотография. В каком-то смысле его можно даже считать пионером. Во время воскресных увеселительных поездок он ставил нас с мамой на фоне дорожных указателей или стволов столетних деревьев, охраняющихся государством, и так фотографировал. Нам надлежало с оптимизмом смотреть в камеру, а спустя две недели демонстрировать свою радость по поводу проявления маленьких, недодержанных фотографий.

Однако хобби господина Альберта Принца нисколько меня не интересовало. Меня раздражало его беспрерывное щелканье. Поэтому, получив в подарок «Бокс Тенгор», я спустя несколько дней отнес его в ломбард. И, разумеется, заметив исчезновение подарка, господин Альберт Принц, как обычно, меня поколотил.

Но с фотографией у меня получилось также, как с плаванием. Дело в том, что опекун поначалу столь же тщетно пытался научить меня плавать. В Клаузенлеопольдсдорфе, куда мы часто выезжали на природу, был пруд. Вот в этот пруд господин Альберт Принц меня и загнал, несмотря на скверную, совсем не летнюю погоду.

— А сейчас, — сказал он, словно мы это делали вместе, — будем закаляться.

— Будем, — говорил он, не снимая одежды и стоя на берегу, пока я мерз в воде, — учиться плавать.

С берега он показал мне, как нужно загребать руками, «раз-два», «раз-два».

— Не выйдешь из воды, пока не проплывешь хотя бы метров пять вольным стилем, — объявил он.

Я стал шустро загребать, то есть махать руками и ползти под водой на коленях. «Раз-два», «раз-два», — вот только из моей уловки ничего не вышло: дно было каменистое. Когда я выбрался на берег, меня выдали разбитые коленки. И я, как обычно, получил взбучку.

Однако через много лет, когда я выпал из яхты во время прогулки по Старому Дунаю, я сразу все вспомнил и поплыл. Примерно так же дело обстояло и с фотографией: однажды, во времена жесточайшей безработицы, я взял в руки старенькую «Лейку» и получил заказ — подготовить цикл фотографий, запечатлеть строительство нового моста Райхсбрюке. Меня, так сказать, бросили в воду и велели барахтаться, вот мне и не оставалось ничего иного, кроме как поплыть. И я, хотя до сих пор и не подозревал, какими талантами обладаю, тотчас понял: вода и фотография — моя стихия.

Однако это случилось уже годы спустя после смерти господина Альберта Принца, а долгое время в моей душе царили разброд и шатание. Впрочем, вокруг тоже царили разброд и шатание, с каждым днем только усугублявшиеся. Когда я пытаюсь вспомнить то время, в моем сознании, словно при фотовспышке, предстают отдельные моментальные снимки, а выстроить эти снимки в точной хронологической последовательности я не могу.

Вот, например, я расчищаю снег где-то на улице Винцайле или разгружаю ящики с фруктами на рынке Нашмаркт, вместе с такими же, как я, перебивающимися случайными заработками людьми в длинных серых халатах. Время от времени я подрабатывал в парикмахерских, так сказать, совершенствовал свои профессиональные навыки, но в эти годы всеобщего оскудения и обнищания народ мало думал о красоте, и потому я обычно сидел без гроша. А мимо маршировали колонны шуцбундовцев, хаймверовцев, штурмовых отрядов Восточной Марки,[7] — всё едино. В ту пору люди вступали в любую партию или организацию, где обещали горячие сосиски, кружку пива или теплую одежду.

После смерти отчима я столкнулся с необходимостью как-то содержать себя и маму, которая много лет занималась только хозяйством и не могла быстро найти работу. Я пару раз сходил на собеседования, получил отказ, и понял, что пока главное — не мозолить матери глаза. И тут меня надоумил приятель, Франц Ферлич, такой же безработный, как и я: можно ведь присутствовать на слушании дел в окружных судах, из зала зевак не выгоняют. «Вот здорово», — подумал я и следующие несколько дней кочевал из одного зала суда в другой.

Было это зимой, в лютый холод, и в залы судебных заседаний я приходил прежде всего погреться. Но потом, от нечего делать, чтобы хоть чем-то заняться, стал записывать разбирательства оскорбления чести и достоинства, мелких краж и тому подобного. И тут кто-то заглядывает мне через плечо и советует показать заметки в редакции крупной газеты, где он сам работает, впрочем, не в отделе криминальной хроники. «А ничего себе заметки, — говорит редактор отдела “Происшествия”, - вот если бы еще сопроводить фотографиями…»

«Само собой», — отвечаю я: ведь тогда, в середине тридцатых, признаваться, что не умеешь делать что-то, чем можно заработать, выглядело безумием. И потому, сидя в трамвае и направляясь к мосту Райхсбрюке, я внимательно рассматривал мудреные и для меня совершенно загадочные цифры вокруг объектива камеры.

— Ты тоже ставишь выдержку 1/30 и диафрагму 5,6? — деловито покручивая диск выдержки и кольцо диафрагмы, осведомился я у нахального верзилы, как и я, сновавшего туда-сюда с камерой.

Тот презрительно поглядел на меня сверху вниз, сплюнул сквозь дыру на месте переднего зуба и изрек:

— Ты чего, мелкий, щас же солнце светит!

По его тону и мимике я заключил, что выбранные мною наугад числа не подходят. Поэтому я поставил диафрагму на 11, а выдержку — на 1/50, и надо же, получилось! «Фотографии у вас немножко передержанные, — проворчал редактор “Происшествий”, - но перспектива … перспектива и правда на славу. Теперь дайте нашим читателям представление об опасном и величественном труде мостостроителей, снимите его столь же безыскусно и свежо, как и мост!»

При этом редактор и не догадывался, что я забирался на поперечные балки моста не ради эффектного снимка, а лишь по необходимости. То, что мой щербатый коллега, высокий и крупный, просто сфотографировал фронтально, я, недомерок, затерявшийся среди безработных зевак, которые пришли поглазеть на строительство, не смог бы даже снять. Отныне я взял себе за принцип взбираться с камерой на деревья, балконы, башни, бункеры и вообще возвышенности. И, едва выбрав профессию, я сразу прославился как фотокорреспондент, снимающий свои сюжеты по большей части откуда-то сверху.

Однако, едва выбрав профессию, отец преисполняется к ней истинной страсти, отныне он просто одержим фотографией, и его одержимость выходит далеко за пределы чисто профессиональных, т. е. коммерческих, аспектов дела. Эту страсть, эту одержимость я не в силах отделить от его личности, ведь это главная составляющая его внутреннего мира. Кажется, я ни разу не видел его без камеры, «кто знает, — говорит он, — вдруг за углом поджидает какая-нибудь сенсация?» «Камера — мой талисман, — повторяет он, — камера — мой фиговый лист, без нее я наг и уязвим».

Вот и сейчас, хотя он смертельно болен, он попросил нас принести в больницу «Лейку», с трудом приподнялся в постели и стал фотографировать пациентов, врачей и медсестер. «Этот больной, — говорил профессор, который его обследовал, — редкостный непоседа, да к тому же настоящая находка с точки зрения медицины. Как только ему позволили встать и дойти до туалета, — куда там! — его уже было не удержать! Сдается мне, он еще сфотографирует свою собственную смерть».

— А тогда, — говорит отец, — батюшки мои, какое для фотографа было раздолье! Демонстраций, собраний, митингов было в сотни, в тысячи раз больше, чем теперь! Куда ни глянь — зрелищные столкновения, массовые драки в залах и на митингах. А для фотографа нет ничего лучше зрелищных столкновений и массовых драк в залах и на митингах! Я стал специалистом по дракам в залах опять-таки, сколь бы странным это ни показалось, благодаря маленькому росту. Я был шустрым и проворным и легко, как крыса, проскальзывал там, где другие застревали в толпе или оказывались втянутыми в драку. Иногда в суматохе я оставался без камеры, но это уж была не моя головная боль. Мне надлежало беречь только себя самого, а материальный ущерб мне немедленно возмещали.

Вскоре один коллега пригласил меня в международное фотоагентство «Эрнст и Хильшер». За границей, куда оно продавало фотоматериалы, бешеным спросом как раз и пользовались фотографии рукопашных с мест политических событий. В то время Австрия стала чем-то вроде экспериментальной площадки для мировой политики. А предвкушение некоторых политических перемен вызывало у читателей газет за океаном страх и удовольствие.

Однако меня, молодого фотокорреспондента, мало интересовало, кто и кого победит, кто за что борется и какие политические цели преследует. Меня интересовали и даже завораживали СОБЫТИЯ САМ И ПО СЕБЕ. Они разворачивались перед объективом моей камеры, они, все до единого, становились сюжетами моих снимков. Даже находясь в гуще событий, я чувствовал, что наблюдаю за ними как-будто со стороны.

Стоя возле горящего дома и глядя, как люди выбрасываются из окон, я, естественно, ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ буду им сострадать. Но для меня КАК ДЛЯ ФОТОГРАФА это будет всего-навсего сюжет, и я, держа палец на спуске фотоаппарата, стоя, или на коленях, или лежа, замру перед горящим домом и буду ловить нужный момент. Я всецело превращусь в фотографа, и буду помнить лишь о точном расстоянии, о подходящей выдержке и о верной диафрагме. А когда женщина, только что выбросившаяся с пятого этажа, долетит до третьего, я нажму на спуск.

Я закрываю пишущую машинку, надеваю пальто: надо бы навестить мать. «Отца пока нет, — размышляю я, садясь в трамвай, — ей одиноко, она обрадуется, если я появлюсь». Хотя у меня в кармане лежал заранее купленный билет, я не стал его компостировать и поехал зайцем. Однако, заметив, что на остановке Матцляйнсдорферплатц стоит контролер, я испугался, потому что в моем сознании всплыло первое непосредственное воспоминание об отце.

Я увидел, как он, держа пинцетом стопку влажных фотографий, появляется из темной дыры подвала, где оборудована фотолаборатория, и взбегает вверх по ступенькам. Моментальный снимок, на котором запечатлелось его движение, почти повторял рисунок из «Степки-растрепки», изображавший ПОРТНОГО С НОЖНИЦАМИ.[8] Сам я в этот миг стоял на решетке перед входом, отряхивал ботинки от снега и, закинув голову, звал маму, надеясь, что она наверху меня услышит. «Ты очень долго не выговаривал букву “р”, - говорила она, — и вместо “Роза” у тебя получалось “Гоза”».

Вероятно, мне было тогда года три с половиной; о том, как мой отец вернулся с фронта примерно за год до этого, у меня не осталось никаких воспоминаний. Помню лишь, как по вечерам мама сидит у моей детской кроватки и нежным девичьим голосом напевает «НА КРЫШЕ МИРА…».[9] Вот она приносит мне чашку чая и таблетку аспирина, потому что у меня поднялась температура. Вот она чистит мне апельсин длинными, ярко-красными ногтями.

Но это, скорее всего, было уже не на Хоймюльгассе, 12, а на Кайнергассе, 11 — коллега отца уступил ему свою квартиру, частично разрушенную прямым попаданием снаряда. Жена и дочь этого человека погибли спустя несколько дней после окончания войны — ночью, во время бури, вниз обрушилась вся спальня, которой отныне в квартире не было. Помню дверь, она вела в никуда, на кучу щебня, и отворять ее запрещалось.

Отец вроде бы забил ее гвоздями, но, возможно, это только мои домыслы. Зато точно помню, как он однажды забрался на крышу починить прохудившуюся кровлю. В другой раз отвинтил шпоночную стенку какого-то шкафчика, как сейчас вижу: он стоит на коленях, с отверткой в руках, а я замер и одновременно гадливо и завороженно слежу за тем, как он отсоединяет стенку, а под ней, это я знал наверняка, кишмя кишат клопы.

Отец работал тогда в газете «Вельтиллюстрирте», финансировавшейся русскими оккупационными властями, и в тысяча девятьсот сорок седьмом году, когда мне было четыре, поехал в румынский пересыльный лагерь Марамарош-Сигет фотографировать эшелоны военнопленных, которые формировались там для отправки на родину. В Марамарош-Сигете он пробыл примерно полгода, потому что процесс возвращения из русского плена существенно затянулся, а за это время я его прочно забыл. Помню, что пока его не было, я чаще всего спал в маминой кровати. Когда однажды утром обнаружилось, что рядом с мамой лежит он (мне кажется, меня разбудил его голос, его шепот или какое-то движение), я поначалу даже не хотел его узнавать.

— Как хорошо, что ты зашел меня проведать, — сказала мама, — знаешь, я так беспокоюсь за папу. Врачи говорят, если все пойдет нормально, в больнице его продержат месяца два. А вдруг что случится… Иисус и Мария, я даже и думать-то об этом боюсь. Вот вспомню, как мой отец умер: раз, — и нет его, и бабушка осталась в пустой квартире одна-одинешенька, — и слезы на глаза наворачиваются.

Знаешь, к человеку привыкаешь, если столько лет с ним прожил. Вот, например, иногда хочется после ужина сесть на кухне газетку почитать, днем-то столько дел, руки не доходят, а папа уже в постели и зовет меня: «Роза, иди сюда!», — просто потому, что привык, что я рядом, а если меня нет, он сразу раздражается и потом заснуть не может, и вот это все мне ужас как действует на нервы. А теперь, когда я могу часами сидеть на кухне и спокойно дочитывать все начатые и брошенные газеты, целую стопку, которая за последние недели скопилась, мне не хватает его крика: «Роза!» А потом я внезапно слышу, как тикают часы или капает из крана вода, и чувствую такое страшное одиночество. А потом иду в ванную стирать белье, которое там меня дожидается. Твой брат давно переехал, твою сестру я вижу в лучшем случае рано утром, но белья от этого не меньше. Или начинаю мыть посуду, ее там вечно целая гора. Никого, кроме меня, в доме нет, ем я одна, а посуды все больше и больше. Знаешь, когда твой папа в грязных ботинках шлепает прямо в комнату мимо тапок, которые я ему приготовила, или плюет на пол вишневые косточки, хотя я специально поставила тарелку, я, конечно, ужасно злюсь. «Чего ради я надрываюсь, — думаю я иногда, — зачем чищу и мою с утра до вечера, если он даже не замечает»? А теперь, когда я без помех могу все убрать, вымыть и вычистить до блеска, когда никто не отвлекает, мне все это не в радость. И тогда я опять сажусь за стол, и часами гляжу в одну точку, и ничегошеньки-то мне больше не хочется.

А ты пришел-то зачем? В отцовых военных бумагах покопаться? Не знаю, может быть, ему бы это и не понравилось. С другой стороны, можно ему и не говорить, иди в лабораторию и ищи, что тебе нужно. Может быть, там еще и письма остались, которые мы друг другу посылали с полевой почтой, — читай, только не смейся, мы же тогда были совсем зеленые и глупые. Один раз папа мне кое-что прочитал вслух, так я сама смеялась… Что поделаешь, годы идут, люди меняются.

И вот я прохожу в лабораторию и достаю с полки папку, помеченную надписью «декабрь 1939 — май 1940». Смахнув с нее пыль рукавом, открываю ее и листаю лежащие в ней бумаги. Письма, документы, старые вырезки и афиши, сохраненные на память… Листки пожелтели, первое время я с трудом разбирал отцовский почерк без наклона, который меня несколько раздражал. Справившись с раздражением, я углубляюсь в чтение письма:

«Дорогая Розерль, не знаю, где смогу отослать это письмо, мы едем день и ночь, а куда именно, понятия не имею. Кроме того, даже если бы и знал, не имею права об этом писать, сама понимаешь. Хочу только сказать, что, где бы я ни был, я думаю о тебе. Пожалуйста, прочитай это письмо моей маме, а то я ума не приложу, когда и где я смогу написать следующее. Тащимся мы медленно, невыносимо скучно. Едем уже два дня, и твой Вальтер сейчас тебе бы совсем не понравился, грязный и небритый. На станциях Красный крест, НСНБ[10] и еще какие-то организации раздают суп и чай. Кормят так себе, да и порции маленькие, но, главное, еда горячая. По ночам в нетопленых вагонах холод лютый, спать на жестких полках тоже не радость. По утрам иногда встаю и выглядываю из окна, но чаще всего ничего, кроме серого тумана, не видно. Но где бы мы ни были — я прежде всего солдат, Розерль, и выполняю свой долг. Хотя прощание с тобой далось мне невыносимо тяжело, хотя по вечерам иногда подступают слезы, — фюрер знает, что делает».

— С нацистами я познакомился, — произносит голос моего отца, — вследствие того, что политические убеждения господина Альберта Принца постепенно стали обретать все более отчетливые очертания. В конце концов, к его чину оберофициала власти добавили чин оберштурмбанфюрера. С политическими взглядами отчима дело обстояло так же, как и с фотографией: я в лучшем случае был к ним равнодушен, а в худшем случае ненавидел их, как и его вечное щелканье. И все же я пошел по его стопам, хотя в полной мере лишь после его смерти, — и здесь тоже можно увидеть сходство с моим унаследованным от него фотографическим поприщем.

Однажды, когда мне было лет двенадцать, я признался отчиму, что хочу стать бойскаутом. В отряд скаутов вступил мой друг, Франц Ферлич, а поскольку других друзей у меня не было, я решил: «Я тоже хочу!» — «А чего это тебя, — произносит отец на пленке грубым голосом, подражая отчиму, — к скаутам понесло?» — «У них такие красивые шляпы, — отвечает он испуганным детским голоском, — хочу вступить в их отряд и тоже носить широкополую шляпу! А еще скауты ходят в походы, сидят на привале у костра и поют песни. Я тоже хочу ходить в походы, сидеть у костра и петь песни». — «Чушь, — откликается грубый голос, — скауты — это масонская организация! Ты вступишь в Немецкий гимнастический союз, они ходят в походы и поют еще лучше, да и шляпы тоже носят!»

На следующее утро господин Альберт Принц записал меня в Немецкий гимнастический союз. И хотя поначалу я этого не осознавал, ведь я всего-навсего не хотел разлучаться с другом, Немецкий гимнастический союз, по существу, стал для меня тем же, что и скаутское движение, если бы я к нему присоединился. А самую важную, просто гигантскую роль сыграла для меня униформа! Я мечтал, словно шапку-невидимку, надеть форму, перестать быть недомерком и недотепой в глазах окружающих и стать кем-то другим.

Впрочем, в широкополой шляпе — а члены Немецкого союза носили фантастические, вроде южноафриканские, шляпы — я был похож на гриб. Но я стремился добиться признания, чтобы сверстники смотрели на меня как на равного среди равных. В школе мне это не удалось. В ШКОЛЕ я всегда был самым маленьким и презираемым всеми.

Еще в Иоаннеуме у меня появилась привычка отшатываться, стоило кому-нибудь рядом со мной сделать резкое движение; дома она только усилилась. Я был ЗАБИТЫМ неудачником, и представь себе — ведь это слово обозначает некий процесс. Одноклассники ощущали мою неуверенность и потому в моем присутствии чувствовали себя неуверенно. А тот, кто вызывает у другого чувство неуверенности в себе, будучи при этом СЛАБЫМ, обречен стать изгоем.

Однажды после уроков одноклассники привязали меня к березе в глухом уголке Клагбаумпарка и исчезли. Я немало помучился, пока меня не освободили прохожие, услышавшие мои отчаянные крики о помощи. В другой раз мальчишки поставили меня к стенке и ОББИЛИ снежками. Они не кидались в меня, а только точно «обвели» мой силуэт на стене, но я все равно чуть было не разревелся.

И тут я, совершенно беспомощный, плюнул в одного из мучителей и заметил, что это помогло, и еще как! С тех пор, стоило мне только заподозрить, что мне кто-то угрожает, как я скатывал язык в трубочку, набирал побольше воздуха в легкие и поражал обидчика в самое чувствительное место. Эта тактика всегда имела успех. Однако, внезапно найдя способ защиты, я обрел и прозвище, которому, как ни терзало оно меня, суждено было сопровождать меня все школьные годы. «ЯДОВИТЫЙ КАРЛИК!» — увертываясь от залпов моей слюны, насмешливо кричали мои обидчики, а поскольку отомстить им иначе, нежели очередным плевком, мне в голову не приходило, прозвище приклеилось ко мне намертво.

Кстати, прозвище «ЯДОВИТЫЙ КАРЛИК» очень напоминало кличку «ЕВРЕЙСКИЙ КАРЛИК». Так окрестили одноклассники Грюнцвайга, тоже не вышедшего ростом, да еще и иудейской веры… К тому же они сладострастно третировали его всякими дразнилками вроде «Жид, жид, по ниточке бежит!» Но он неизменно отмалчивался, то ли высокомерно, то ли туповато.

Из-за одного лишь внешнего сходства, а тем более из-за сходства нашего положения (мы оба оказались изгоями) мы должны были бы как-то сблизиться. Но мы не подружились, и это я объясняю взаимными предрассудками. Он привык с недоверием относиться к гоям, я для него тоже был гой. А я воспринимал слово «жид» как оскорбление, сам не знаю, почему.

В любом случае, друзей среди одноклассников у меня не было. Почему Франц Ферлич, соседский мальчишка, в отличие от остальных, не стеснялся со мной дружить, мне невдомек. Может быть, причина в том, что он знал меня вне школьного окружения, которое меня пугало и которому, в свою очередь, внушал опасения я, по тихим совместным играм во дворе и общим хобби: мы обменивались фотографиями кинозвезд. Так или иначе, Франца Ферлича, относившегося ко мне не так, как другие, я просто боготворил.

Хотя он был моим ровесником, он уже перерос меня на две головы. Если мне удавалось пройти вместе с ним по Хоймюльгассе, меня распирало от гордости. «Смотрите, это мой друг, — мысленно кричал я идущим мимо одноклассникам, — в нем уже целых метр шестьдесят! А еще он умеет боксировать и метать ножи, а правой выжимает булыжник как штангу! Только попробуйте еще раз на меня косо взглянуть, только попробуйте меня обозвать — он вам так даст, что мало не покажется!»

Но все это после уроков, а в школе для меня начинался ад, ведь учителя относились ко мне не лучше, чем одноклассники. В каком-то смысле они даже смотрели на ученика Хемисша глазами его одноклассников и видели в нем жалкого неудачника. С другой стороны, могло быть и наоборот, кто его знает.

Особенно оскорбительно было упорное предубеждение, что я-де, уже из-за своего маленького роста, — трус, каких поискать. С готовностью насаждал это предубеждение преподаватель гимнастики, некий господин Шмидт. «Хемисш, ты не будешь играть в лапту, — заявлял он, — ты слабак! Ты даже размахнуться как следует не можешь!»

Естественно, одноклассники тут же начинали обзывать меня трусом ИМЕННО ПОТОМУ, что учитель запретил мне играть в лапту. Однако их мнение и особенно мнение учителей отражалось на моей самооценке. Внезапно я начинал бояться прыгать через козла или подтягиваться на кольцах, потому что я трус. Я все больше превращался в того труса и недотепу, каким видели меня одноклассники и учителя.

Однако теперь, в Немецком гимнастическом союзе, я мужественно проглотил свой страх перед козлом и кольцами. После того как господин Альберт Принц железной рукой притащил меня в спортивный зал на Шляйфмюльгассе, на ходу читая мне нотации об истинно немецкой дисциплине, на еженедельные занятия гимнастикой я стал ходить даже не без удовольствия. Над входом красовались четыре большие буквы «F» спортивного девиза, сплетенные наподобие четырех свастик.[11] Гимнасты делились на команды по восемь человек в каждой, и принадлежностью к одной из них я даже втайне гордился.

Но еще больше, чем еженедельные занятия гимнастикой, мне нравились воскресные походы нашего союза в Венский лес. Мы бодро маршировали по окрестностям, распевали национальные песни, осматривали памятные места, связанные с папашей Яном, играли в прятки, в догонялки, в пиратов и поиски клада. «Скорей сплотитесь, немцы…», «Кто насадил тебя, немецкий лес?», «Хочу в бою погибнуть, погибнуть как герой…» В нарушение правил туго затянув под подбородком ремешок шляпы, я представлял себя Арминием-херуском.[12]

Дело том, что Арминий-херуск был моим любимым героем, я его просто обожал. О Германе-Арминии наш учитель истории Клосс,[13] единственный преподаватель, относившийся ко мне с симпатией, рассказывал часами. Сам маленький и щупленький, он, вероятно, испытывал ко мне некое сочувствие. «Таким же, как учитель Клосс, — думал я иногда, когда отчим доставал меня совсем уж невыносимо, — наверное, был и мой отец».

Чтобы угодить учителю, я выучил наизусть «Гробницу в водах Бузенто»[14] и помню ее до сих пор. (Голос отца на пленке читает первые четыре строчки баллады.) Я живо представлял себе готов в крылатых шлемах, ночь, реку… Вот они со слезами опускают в черные воды реки саркофаг Алариха…

А О БИТВЕ В ТЕВТОБУРГСКОМ ЛЕСУ я, чтобы доставить удовольствие учителю Клоссу, даже написал не требовавшееся по программе сочинение. Битва произошла в девятом году от Рождества Христова, — единственная историческая дата, которую я не забыл. Я хотел быть таким же сильным, высоким и мужественным, как германские герои. Вот тогда бы я показал всем поработителям — римлянам, учителям, одноклассникам, — да кому угодно!

* * *

— Сам понимаешь, — произносит голос моего отца, приступая к рассказу о французском походе, — мне нравилось ощущать себя выше и сильнее, чем на самом деле, пусть даже винтиком в военной машине. Французы от нас драпали — было любо-дорого посмотреть, а в тыл тянулись нескончаемые колонны пленных. И Франция, страна, которая вроде как должна была вступить с нами в бой, Франция, заклятый враг, распростерлась перед нами, поверженная. ПОВЕРЖЕННАЯ В ТОМ ЧИСЛЕ И ПРИ МОЕМ УЧАСТИИ, я тоже внес свой маленький вклад в победу, понимаешь, — как же я ликовал!

Далее следует весьма подробное описание появления и действий пикирующих бомбардировщиков, деморализовавших французов и необычайно повышавших дух немецких солдат.

— Мы, — говорит отец, — с немецкой основательностью предвосхитили американскую тактику «Safety first»,[15] и перед каждой пехотной или танковой атакой методично бомбили объект, пока от него не оставалось мокрое место. Поэтому, поднимаясь в атаку, мы, естественно, не ожидали никакого сопротивления, врага-то и так уже размазала авиация! А французский поход превратился в одно бесконечное победоносное шествие, упоение, восторг!

Как порадовался бы нашим победам учитель Клосс! Мы пошли по стопам Арминия! И как пошли — твердой, уверенной поступью, в тяжелых сапогах! «Пускай, суров и боевит, немецкий дух мир исцелит!..»[16] С другой стороны, особенно в перерывах между боями, естественно, наступало отрезвление, и от этого делалось как-то не по себе. Воспоминания о недавно пережитом разворачивались в моем сознании, как кинопленка, отснятая то в замедленной, то в ускоренной съемке. Вот заживо сгоревшие в танке люди, вот взлетает на воздух крестьянский дом, вот бомбардировщики стирают с лица земли целый город. Девочка, которой кто-то надел на голову слишком большую каску, сидя на груде развалин, играет с куклой… А тебе наперебой повторяют, СОСТРАДАНИЕ — ФОРМА ТРУСОСТИ, НЕ БОЙСЯ ПРОЯВЛЯТЬ ЖЕСТОКОСТЬ, ради Германии, ради будущего, черт знает, ради чего… Тебе начинает казаться, что тебя освобождают не только от сострадания и жалости, но и еще от чего-то важного… Чтобы заглушить это чувство, существовали разные средства: для кого-то — патриотические восторги, для кого-то — алкоголь, для меня — фотография.

Из Немецкого гимнастического союза, — звучит голос моего отца, — я, ТАК СКАЗАТЬ, АВТОМАТИЧЕСКИ перешел в гитлерюгенд. В гитлерюгенд вступили большинство моих товарищей, и, конечно, мне хотелось быть рядом с ними. «Не выйдет», — возразил отчим, и я на миг онемел от удивления. Но в те времена, когда национал-социализм только набирал силу, для получения свидетельства об арийском происхождении достаточно было всего-навсего подать письменное заявление, равносильное данному под присягой. Гитлерюгенд, — произносит голос моего отца, — был для меня естественным продолжением Немецкого гимнастического союза, — может быть, в чем-то серьезнее, в чем-то современнее, форменные рубахи лучше сидели. Порядки там были строже, но вместе с тем, как бы сказать, они лучше отражали молодой дух. В Немецком гимнастическом союзе, сколько бы ты ни закалялся, ты словно бы двигался вспять, в прошлое, а в гитлерюгенде у тебя возникало ощущение, что ты маршируешь в будущее. И все-таки, — говорит отец, — там тоже хватало заурядной романтики, восхищения природой, прогулок по лесам и лугам. Мы жили в палатках, учились рыть окопы и ориентироваться на местности. Если бы нас завели в непроходимую лесную чащу, мы бы не растерялись, а выбрались бы самостоятельно. В гитлерюгенде я тоже был самым маленьким, но чувствовал, что там меня воспринимают серьезнее, чем вне его рядов: дома, в обществе, в быту.

Меня отдали в ученики, — коротенькая интерлюдия в школе закончилась провалом. «Я так и думал», — заявил господин Альберт Принц и обрек меня на обучение профессии парикмахера. «Отец был парикмахером, так пусть и сын будет. Уж с расческой как-нибудь справится…». Однако получить профессию парикмахера в начале тридцатых, когда царила депрессия, было не так-то просто, особенно, если ты, подросток, был не выше маленького мальчика. Отчим за руку водил меня из одной парикмахерской в другую, пока наконец не нашелся некий мастер Бернэггер с Цоллергассе, согласившийся «ВЗЯТЬ МАЛЬЦА НА ПРОБУ».

Он явно был от меня не в восторге. МАЛЕЦ показался ему рассеянным и не в меру мечтательным. «Когда я обращаюсь к Вальтеру, он меня будто не слышит. А если слышит, вздрагивает и роняет то ножницы, то расческу…» Вероятно, Бернэггер не прогнал меня только потому, что он, дряхлый и забывчивый старик, отставший от времени (это было заметно даже по интерьеру его салона), не рассчитывал найти другого ученика. В любом случае, за весь срок обучения он не доверил мне ничего серьезного. Например, я смахивал щеткой волосы с воротника у клиентов и отирал им лицо. В течение дня я мыл тазики для бритья, а по вечерам подметал в парикмахерской.

Самостоятельно стричь клиентов мне не разрешалось — вплоть до экзамена на звание подмастерья. Мастер в конце концов допустил меня только до бритья, но оно-то как раз и внушало мне страх. Даже для того, чтобы прикоснуться к бритве, острому, потенциально опасному предмету, мне приходилось делать над собою некоторое усилие. А бороды, брить которые мне поручал старина Бернэггер, вселяли в меня настоящий ужас. Бороды, которые нужно было стричь, он мне не доверял, мне приходилось заниматься тем, что попроще. Их он спокойно передавал в мои неловкие руки, из которых клиенты зачастую выходили еще безобразнее, чем были. С особенным отвращением вспоминаю сейчас своего единственного постоянного клиента. Звали его Кратохвил, и ко мне он чаще всего забредал, пошатываясь, из кабака напротив…

Сам понимаешь, после столь многообещающего начала мне совершенно не хотелось всю жизнь провести с бритвой и ножницами. Поэтому, сдав экзамен на звание подмастерья, я тотчас же решил добровольно пойти в армию, но не был принят, — один раз отец говорит, что ИЗ-ЗА МАЛЕНЬКОГО РОСТА, другой раз — ПО ПРИЧИНЕ ПОВТОРНОГО ОБРАЩЕНИЯ, — а потом вызвался добровольно отбыть трудовую повинность. Я хотел убежать от своей прежней жизни: от приютов, Иоаннеума, школ и училищ, родителей, обучения парикмахерскому ремеслу, но и понятия не имел, куда. Пока я успел поработать на строительстве водоподъемной плотины в Вальзее на Дунае и на выпрямлении русла Леха, в ту пору действительно сходившего за бурный горный поток.

Трудовая повинность, как и военная служба, представляла собой некое прибежище для безработных. В своей серой форме (даже белье нам выдавали серое) мы походили на убогих газовщиков. Но и такую форменную одежду я носил с известной долей радости и гордости. Чтобы показать свою принадлежность к какому-либо сообществу, я тогда напялил бы форму хоть в голубой горошек.

Вспоминаю письма с фронта, в которых отец описывает свою КРАСИВУЮ ЧЕРНУЮ ФОРМУ ТАНКИСТА. А еще множество фотографий, на которых он запечатлен в мундире.

— О, какой герой, любо-дорого посмотреть! Совсем недавно, — раздается с пленки голос отца, — я снимал встречу «Красных соколов».[17] Слушай, и ведь со смеху умереть, они надели на меня шутки ради форму ветерана! Вот уж я покрасовался…

Впрочем, в команде отбывающих трудовую повинность я был всего-навсего простым РАБОЧИМ-РЯДОВЫМ, АРБАЙТСМАНОМ. Надо мною были поставлены арбайтсфюрер, лагер-фюрер, оберфюрер, фельдмейстер и еще черт знает кто. Однако на меня смотрели как на своего, меня приравнял к ним труд.

Только один меня всячески унижал и третировал. Звали его то ли Шейбал, то ли Шебеста. Он был похож на мясника. Розовый, здоровый. Ладони — каждая размером с тарелку.

— Ты что, жид? — с вызывающим видом бросил он мне. — Недомерок, гнида, гад ползучий! Кошерное мясо жрешь? Луком воняешь? Левой рукой пишешь? По субботам в синагогу ходишь? Обрезан?

Этот подонок меня ужасно разозлил. Больше всего мне хотелось расстегнуть ширинку и показать ему то, что у меня в штанах. «Посмотри, идиот! Посмотри на мою сосиску! Смотри, не делали мне никакого обрезания!»

Но я же хотел тебе рассказать о гитлерюгенде, то есть о том, как дальше складывались мои отношения с этой организацией. Когда я отбыл трудовую повинность, многое изменилось. Умер господин Альберт Принц, денег в доме не стало, мне пришлось искать заработок, ну, и первое время мне было не до гитлерюгенда. Однако потом (я уже работал фотографом) кое-кто посчитал нужным вспомнить о моем членстве в этой организации.

Однажды, — как сейчас помню, проявляю я в лаборатории «Эрнста и Хильшера» снимки с демонстрации, — по лестнице спускаются двое щеголеватых господ, я смотрю и думаю, вроде я их где-то видел. И вот один подходит ко мне и с дружеской ухмылкой ударяет меня по плечу, так что мало мне не показалось. “Малыш Принц, — не переставая ухмыляться, тянет он, — наследник нашего незабвенного друга и соратника!” Тут я вспоминаю, — произносит голос отца на пленке, — что видел их на похоронах отчима и узнаю их лица, даже без траурного крепа…

— На похоронах твоего отчима? — слышится на пленке мой собственный голос, — а когда и от чего он успел умереть?

— Господи, неужели я тебе не рассказал? — с наигранным удивлением восклицает отец. — Я бы мог поклясться, что говорил об этом. Ну, значит, слушай: это произошло в то утро, когда я вернулся домой, отбыв трудовую повинность. Была густая метель, с сильным ветром, хлопья снега прямо залепляли глаза, я как сейчас помню.

Я прошел по Нашмаркту, завернул за угол, мимо газового фонаря, который тогда еще стоял прямо напротив нашего подъезда. А еще, — это важная деталь, — я напевал и насвистывал. Захожу я в подъезд, а консьерж меня упрекает: не время, дескать, сейчас петь да свистеть, постыдились бы, молодой человек. И пробормотал что-то о печальном событии, но подробнее объяснять не стал. “Да что случилось-то?” — спросил я, и тут он прерывающимся голосом сообщает мне о скоропостижной и якобы трагической кончине господина Альберта Принца.

Я сначала никак не мог взять в толк, о чем это он, он говорил непривычно тихо. Но, осознав наконец смысл сказанного, я, не дожидаясь более соболезнований, бросился наверх на третий этаж через две-три ступеньки, скорее к маме.

Не раньше не позже, как в канун Нового года, не раньше не позже, как в так называемой деликатной ситуации, моего отчима хватил удар…

Нет, — внезапно совершенно иным тоном произносит голос отца, — не может такого быть, что я тебе что-то не то рассказал. Трудовую повинность я отбыл не зимой, а осенью. Ветер нес по улице не снег, а опавшие листья. А только отбыв трудовую повинность, я еще застал отчима в живых.

Получается, о скоропостижной и якобы трагической кончине моего отчима я узнал позднее. Но точно помню, что произошло это утром, в Новый год. К тому времени я уже уехал от родителей, снимал поблизости комнатку от жильцов. И первого января, с утречка, направился их поздравить, вот и пел и насвистывал в подъезде дома номер двенадцать по Хоймюльгассе.

И тут распахивается дверь в квартире консьержа, он выходит и говорит, как сейчас помню:

“Слушай, Вальтер, постыдился бы в такой день петь-то!”

“А почему бы это мне не петь? — удивляюсь я.”

“Твой отец сегодня умер”, - объявляет он.

Тут у меня в сознании воцарилась какая-то белая пустота, поначалу я даже не в силах был понять, что он сказал. А потом кинулся наверх, к матери, через две или через три ступеньки.

К вечеру полиция вызвала меня в морг на опознание. Вот где, значит, временно упокоился КОЛОСС, все мое детство и отрочество внушавший мне ужас. Умер он, как мне сказали, в какой-то гостиничке в Йозефштадте, умер прекрасной, просто бесстыдно прекрасной смертью. Пуля, путешествовавшая в его теле со времен битвы под Верденом, достигла сердца в самое упоительное мгновение.

На похороны, или, точнее, на кремацию, ведь тело господина Альберта Принца, как подобает останкам истинного германца, было сожжено, итак, на кремацию столь внезапно ушедшего из жизни явилось множество его товарищей по партии. Они не имели понятия о том, что их друг был женат, тем более, имел сына. «Так это ты малыш Принц? — с явным удивлением спрашивали они меня. — И как же тебя зовут?»

Я подсчитал, и у меня получилось, что отцу ко дню смерти его отчима было никак не менее двадцати.

— Так о чем ты там, — спросила бабушка, — какой рост был у моего покойного мужа? Да кто его знает, ну, наверное, примерно такой, как у тебя. Ну, да, пожалуй, метр семьдесят два, если у тебя рост метр семьдесят два. Почему это небольшой, в нашей семье он был просто великан!

А сейчас хватит глупые вопросы задавать, давай-ка лучше о чем-нибудь серьезном поговорим, если уж ты пришел. Я уже давно хотела с тобой поговорить, но у тебя же вечно времени нет! Я старуха, не сегодня завтра умру, пора мне дела привести в порядок. Вот тут, в шкатулочке, у меня хранятся все документы, а еще страховой полис и сберкнижка, а на ней немножко денег на похороны. Господь всемогущий, да если бы я вам поручила меня хоронить, мне бы точно пешком на Центральное кладбище идти пришлось! С другой стороны, я бы и не прочь! Но, к сожалению, не выйдет, у нас, у людей, все это не так мудро обставлено, как у слонов. Значит, вам придется везти меня на кладбище, третьим классом, само собой, но тут уж ничего не поделаешь.

А теперь самое главное: здесь, в этом конверте, слушай внимательно, когда я с тобой говорю, я для тебя кое-что приготовила. Полное свидетельство об арийском происхождении,[18] все здесь, честь по чести, мы его оформили тотчас после твоего рождения. Что значит «мне не нужно свидетельство об арийском происхождении», рот-то закрой, да помолчи, откуда тебе знать, что завтра будет? Нас тогда тоже никто не спрашивал, ХОТИМ мы иметь свидетельство об арийском происхождении или нет, но, когда его наконец получили, не знали, как Бога благодарить!

Мы же от страха голову потеряли, как Гитлер-то к власти пришел, а он-то народу сколько добра сделал, порядок навел, этого у него не отнимешь, и работу дал всем, кто работы не боялся, то есть вот как Гитлер к власти пришел, тут-то нам эта бумажонка и пригодилась! Слава Богу, у сестрицы моей, что в Холлабрунне жила, у твоей двоюродной бабушки, и язык хорошо был подвешен, и деньжата водились. У всех-то чиновников она перебывала, в самые-то отдаленные приходы ездила, со всей заграницей, с которой еще не воевали, переписывалась! Лучше и не спрашивай, как ее только ни оскорбляли, что ей только пришлось вынести, но если бы не она, — всё, прости-прощай…

— Так на чем я там остановился? — спрашивает голос отца на пленке. — Ах, да, на скорбящих друзьях, которые явились ко мне в лабораторию «Эрнста и Хильшера». Ну, вот они ухмылялись, и по плечу меня хлопали, и уверяли, что дух истинного арийца Альберта Принца пребывает в Валгалле. Вот они мне и говорят, ты, мол, восходящая звезда на фотографическом небосклоне, ведь так? Но твое имя до сих пор значится в списках гитлерюгенда, вот и поработал бы для общего блага. Неужели ты позволишь эксплуатировать себя каким-то ничтожным евреям, куда ж это годится, вспомни о своем происхождении, твой бедный отец в гробу переворачивается!

Смотри-ка, они тебя и материалами обеспечивают, не говоря уже о новых камерах, и все условия для карьерного роста. Вот только завтра это все накроется. Ведь завтра твоим хозяевам придет хана. СЕГОДНЯ НАС СЛЫШИТ ГЕРМАНИЯ, А ЗАВТРА…

Это предложение, — говорит отец, — было слишком соблазнительно, я не мог от него отказаться. Нацисты, — не без гордости продолжает его голос из динамика, — умели распознавать молодые дарования. К тому же мне показалось, что, принимая их предложение, я словно воплощаю завет господина Альберта Принца. При жизни я так ненавидел отчима, что временами хотел убить, а после его смерти стал чувствовать к его памяти уважение, и оно росло с каждым днем…

Вот так я стал в гитлерюгенде фотографом. Глаз у меня был верный, как было верно подмечено. И, честно признаюсь, сюжеты для снимков меня там ждали фантастические. Взгляды исполнены почти религиозного рвения, руки воздеты в приветствии, уста приоткрываются, и все в едином порыве запевают гимн… Молодые, красивые люди, охваченные восторгом…

Да, готовность защищать свои убеждения мне всегда нравилось. Эффектно снимать их воодушевление было мне в радость. Моя излюбленная позиция заключалась в том, чтобы быть в гуще событий, в толпе, но не сливаться с ней! Вот такой я был маленький, да удаленький! Фотограф в окружном руководстве гитлерюгенда, ловкий шельмец, на все руки мастер, такому палец в рот не клади!

В этой роли я чувствовал себя прекрасно. В этой роли мне хотелось добиться успеха, и национал-социалисты предоставили мне такую возможность. Свое будущее я видел в рядах их движения.

Не возникло ли у меня сомнений, когда в связи с хлопотами об арийском свидетельстве я узнал всю правду о своей семье, о своих предках? Не испытывал ли, — как ты сказал, — не испытывал ли я угрызений совести? Слушай, сынок, тебе хорошо говорить. Как ты себе это представляешь? Я должен был перед ними выложить свои крапленые карты? Сказать: «Я для вас фотографирую, но вообще-то не имею на это права. И все из-за ваших идиотских расовых законов»? Из-за РОДСТВА, о котором я до недавнего времени даже понятия не имел.

Да, возможно, я всегда о чем-то догадывался… Вот, например, подобострастие и угодливость матери перед господином Альбертом Принцем… Она словно оправдывалась в чем-то, о чем нельзя было упоминать вслух, что не полагалось обсуждать… Во всяком случае, мне следовало помалкивать…

Да я о своем происхождении знать не знал, ведать не ведал! Мне только недавно стало о нем известно! В бумагах, которые нам оформила бабушка, не говорилось о нем ни слова! Да, вот так. Так, и не иначе. Вот, получите и успокойтесь. Если бы я заявил о своем происхождении, что бы, по-твоему, сделали со мной мои соратники по гитлерюгенду?

Я смотрел в будущее и предпочитал не оглядываться назад. Я просто жил, как раньше. Работал фотографом, получал заказы и выполнял их. А об их подоплеке вопросов не задавал.

Вот, например, — произносит голос отца, — тогда, в июле тридцать четвертого, на площади перед резиденцией канцлера. Само собой, я понял, что тут совершается что-то важное. Но выяснять детали — это было не мое дело. Я просто смотрел в объектив и ждал, что произойдет.

Держал палец на спуске, — говорит отец.

Палец на спусковом крючке держали другие. Мой отец был в гуще событий — нет, на периферии.

Все происходило без его участия. Он просто должен был запечатлеть случившееся.

— Для меня главным было фотографировать, — говорит он.

Все остальное, говорит он, не играло особой роли.

Он всегда смотрел на мир в видоискатель камеры.

Пожалуй, фотография позволяла ему закрыть глаза на происходящее.

— После неудавшегося путча, — произносит голос отца, — мы какое-то время были запрещены.

Он действительно говорит «МЫ»? Я перематываю пленку, но это место вышло очень нечетким. Голос отца заглушают какие-то помехи, которые с каждой секундой делаются все громче и громче; этот фрагмент я, кажется, записывал у них в гостиной, и нам мешал шум, доносившийся со стройплощадки поблизости. Слышно, как отец отходит от микрофона и закрывает окно.

— В течение полутора лет, — продолжает голос отца, — фотографировать для гитлерюгенда было небезопасно. Но постепенно запреты ослабли. Нацистов было не удержать, это вскоре признал и канцлер Шушниг, сменивший на посту Дольфуса. А когда разгонять нацистские демонстрации и собрания посылали полицию, та тоже, не лыком шита, закрывала на происходящее глаза.

А потом мне случилось снимать Геббельса в залах эрцгерцогини Софии.[19] Когда во время пресс-конференции после выступления он пожал мне руку, я удивился, поняв, что он не намного выше меня. «Да-да, — сказал он, словно угадав мои мысли, — коротышки вроде нас тоже могут свернуть горы, если окажутся на своем месте». С тех пор я чувствовал, что я на своем месте.

А еще в эти годы мой отец ходил в походы на байдарке с девушкой по имени Труда. Из Мелька, Кремса или Клостернойбурга они отправлялись вниз по течению Дуная, делали привал на маленьких островках, а над их палаткой развевался флаг с белой молнией на черном фоне — эмблемой, не имеющей никакого отношения к эсэсовским рунам. Труда, говорит отец, была отличной спутницей, великолепной пловчихой и страстной возлюбленной. Вот только ростом маленькая, но я, сам понимаешь, воспринимал это не как недостаток, а совсем наоборот. Мы встречались больше двух лет и, если бы я не познакомился с твоей мамой, наверное, поженились бы.

С мамой он познакомился в аптеке «Опиц» на Гудрунштрассе, где в ту пору подрабатывал фотолаборантом. Она приняла его за продавца и спросила, где найти щетку для замши. До сих пор старая щетка для замши осталась, по уверениям отца, символом их вечно юной, неувядающей любви. «Я фотограф, — сказал тогда отец, — я жажду запечатлеть вашу красоту». «У вас такие прекрасные глаза, — сказал отец, — я отражаюсь в них как в зеркале».

— А потом, — произносит отец, — в Австрию вступили немцы. Как зрелищное мероприятие, как шоу, приход немецких войск производил впечатление, я тебе скажу, и немалое. В этом смысле куда там было до нацистов и социал-демократам, и тем более клерикалам. Нацисты умели себя подать, а уж глядеть на них было наслаждение, они прямо созданы были для фотосъемок.

Ну, вот, посмотри, демонстрация на площади Героев. Самое важное здесь — перспектива. Гитлер словно вознесся над собравшимися на знаменитом балконе. А у ног его распростерлась необозримая толпа.

Между нами, не такая уж она была необозримая. Ближе к Народному саду она сильно редела. Но это фотографировать мы не стали. Нам было ясно, каких снимков от нас ждут.

Мы получили совершенно недвусмысленные указания. Снимки должны были рассеять любые сомнения. «Нужны фотографии, на которых запечатлены смеющиеся, ликующие люди, даже если вам придется силой заставлять их смеяться и ликовать!»

Однако до этого не дошло. Толпа действительно радовалась, спасу нет. Ну, может быть, в задних рядах не столь активно. Но в центре восторг был неудержим!

Мы и вправду ничего там не инсценировали. Реальность превосходила там любую инсценировку. Не надо было силком пригонять статистов. Никогда прежде статисты не играли так убедительно.

Они кричали до хрипоты, даже стоя на постаментах конных статуй принца Евгения и эрцгерцога Карла. «Хотим видеть нашего фюрера!» — скандировали они. Их фюрер предпочитал не показываться, выжидая, когда их восторг достигнет апогея. А потом, в безошибочно выбранный момент, когда их восторг достиг-таки апогея, едва он вышел на балкон, в воздух взметнулись воздетые руки и развевающиеся флаги, а от приветственных криков ликующей толпы и вправду задрожали оконные стекла Хофбурга.

— А потом? — спрашивает мой голос на пленке.

— Что значит «а потом»? — отвечает отец.

То есть он не отвечает. Ему просто хочется оставить эту тему.

— А потом все пошло быстро, как по маслу. Общественная жизнь в Австрии была преобразована по немецкому образцу.

— А как же взрывы так называемого здорового народного негодования?

— Слушай, циник, сегодня это представляют очень упрощенно. Разумеется, некоторые злорадствовали, видя унижения и оскорбления бывших сограждан. Но хотел бы я посмотреть, как бы ВЫ стали с этим бороться, окажись ВЫ на нашем месте.

— Кто это «ВЫ»? — спросил я.

— Да твои ровесники, все такие умные, — поясняет он. — В ту пору ты не мог так просто взять и заявить: «Я не согласен!»

— Тем более, если сам приложил к этому руку, — вставляю я.

— Да перестань ты, — обрывает меня он. С некоторыми вещами он, слава Богу, не сталкивался, ни как человек, ни как фотограф.

По крайней мере, в альбоме, датированном тысяч девятьсот тридцать восьмым годом, НЕКОТОРЫЕ ВЕЩИ не встречаются: Вена предстает на этих снимках красивым, ухоженным городом. Жители усердно работают. Площадь Героев, на которой в ранний час виднеются всего несколько прохожих, освещена ласковым неярким солнцем. По вечерам так называемый немецкий угол в конце Кернтнерштрассе, облюбованный национал-социалистами, залит огнями. Флаги со свастикой органично вписываются в городской пейзаж. Однако у входа в парламент, на фоне колонн, стоят солдаты в касках. Держа на плечах карабины, расставив ноги в сапогах. Впрочем, походы гитлерюгенда в Венский лес производят не столь воинственное впечатление, а снимки, на которых запечатлены прогулки отца и мамы, кажутся и вовсе безмятежными.

Еще более удивляет альбом с датой «тысяча девятьсот тридцать девятый год», тисненной тусклым золотом на переплете из искусственной кожи. Открываю его и погружаюсь в непостижимую идиллию. Вот отец и мама выглядывают из окна поезда, явно наслаждаясь красотой проплывающего мимо пейзажа. Окинь же взглядом горы и долины и улыбнись, как дева — жениху,[20] впрочем, этот клочок земли отныне именуется не «Австрия», а «Восточная марка», но на снимке это не заметно.

И все-таки она прекрасна, несмотря на это, или именно поэтому, не все ли равно. Он и она, совсем юные, куда-то едут, а вокруг цветет весна.

Отец любовно и бережно, как положено защитнику, обнял маму за плечи. У него густые волосы, чуть-чуть растрепавшиеся под врывающимся в окно ветром, у нее нежный овал лица, позлащенного светом мелькающего за окном солнца.

Вот они бредут по тропинке меж пологими холмами. Они держатся за руки, они в туристских ботинках. На деревьях, словно заключающих в рамку эту пригожую пару, могучем справа и тоненьком слева, виднеются первые цветы. В нескольких шагах от влюбленных, на том же лугу, который, несомненно, продолжается и за пределами снимка, вероятно, стоит на штативе камера с автоспуском.

Одна фотография лучше другой: вот отец и мама путешествуют по Вахау. Вот они идут по полю, вот сидят на траве, точно пестрый ковер усыпанной цветами, вот они устраивают пикник с бутербродами. Вот идут в Вайсенкирхен, вот, задумчиво созерцая дунайские волны, сидят на холме, вероятно, неподалеку от Шпица, вот они устремляют взоры на Мелькский монастырь, а у их ног простирается Дунай, и в его водах отражаются небеса. Вот они обнимаются и целуются под молодой яблоней в цвету.

Однако в середине альбома сюжеты внезапно меняются. На смену идиллическим снимкам вдруг приходят фотографии, на которых изображены солдаты. Они устанавливают миномет, определяют угол возвышения, осматривают местность в стереотрубу. Вот они целятся из автоматов и пулеметов в невидимые на снимке самолеты, вот — безусловно, всё это на учениях, — надевают противогазы, вот становятся в очередь за черным кофе, который в подписи к фотографии именуется НЕГРИТЯНСКИМ ПОТОМ.

Все очень ловко снято и аккуратно вклеено в альбом. Трудно поверить, что на этих снимках запечатлена война. Только при взгляде на две фотографии закрадывается подозрение, что они сделаны в учебном лагере у тыловой казармы. Одна подписана: «ОБЕД В ЛАГЕРЕ ВОЕННОПЛЕННЫХ». На ней человек с жестяной миской склоняется над котлом, из котла кто-то наливает ему половником какую-то жижу, от котла идет пар, он почти скрывает лицо изображенного на снимке. Подпись под другой гласит: «ГИБЕЛЬ ПОЛЬСКОГО ГРУЗОВИКА». На ней, в рощице, в груде опавших, наверное, мокрых, листьев лежит остов сгоревшей машины, вокруг которого с довольным видом толпятся солдаты в шинелях.

Заглянув в палату, я обнаружил, что койка, на которой в день моего последнего посещения лежал отец, опустела. С трудом преодолевая ужас, я сглотнул комок в горле и спросил у сестры, которая как раз застилала ее свежей простыней, что сталось с пациентом Хенишем. «Он в палате 15-А, — ответила она, — можете его навестить, но особенно не утомляйте, ему как раз делают переливание крови». Отец, совсем маленький, почти потерялся в дальнем углу палаты на двадцать коек. Его слабые вены опять ВЕЛИ СЕБЯ ПЛОХО, вся постель был залита кровью, точно на бойне.

— Как медленно, — произнес он, не сводя глаз со словно через силу капающей крови, и подсчитал: за восемь секунд — одна капля. — Иногда мне становится страшно, что она вообще перестанет. Не знаю, сколько я еще выдержу, просто не знаю.

Потом мы оба надолго замолчали, я и понятия не имел, что сказать. Возможно, надо было попытаться как-то отвлечь отца от переливания, но ничего подходящего мне в голову не пришло. В конце концов, он вызвал медсестру и попросил утку, а потом сказал, чтобы я поставил ее под кровать.

Напротив него, на кровати с металлической решеткой лежал исхудавший старик лет восьмидесяти, кожа да кости, тоже подключенный к аппарату для переливания крови. Над ним склонился сын или внук и брил его электрической бритвой. Молодой человек ласково увещевал старика, как маленького ребенка или собаку. Судя по выражению лица, старик никак не реагировал на его речи, да, возможно, от него этого и не ожидали.

Потом старику потребовалось судно, и посетители, сидевшие или стоявшие у коек других пациентов, стали как один старательно отводить глаза. Дама в жакете с каракулевым воротником, демонстративно громко топая, прошла к ближайшему окну и распахнула его. Санитар принял судно, перевернул старика на живот и вытер ему тощую задницу. Дама в жакете с каракулевым воротником сделала негодующее лицо.

— Сегодня, — начал отец и потянулся свободной рукой за бутылкой минеральной воды, стоявшей на тумбочке, — мама принесла мне извещение об увольнении. Значит, мне пора на пенсию, теперь уже окончательно, представляешь? Я еще хочу работать, а меня выталкивают. Не знаю, смогу я все это пережить или нет.

Я как человек, который бежал марафон. Он останавливается, а внутри него все еще бежит: легкие, сердце, все органы и, самое главное, душа. Сидеть, лежать, ничего не делать — нет, это не для меня.

Он с видимым усилием поднес бутылку с минеральной водой к губам. На подушку из уголка его рта по шее с отчетливо проступившими жилами стекла струйка воды. А потом мы опять надолго замолчали, и безмолвие казалось нам громче крика, а перешептывания других посетителей и пациентов доносились словно издалека.

Внезапно босниец или турок, на которого я сразу же, как только вошел, обратил внимание из-за его вязаной шапочки, встал с постели и как сомнамбула направился к двери. Соседи, лежавшие на койках справа и слева от него, что-то кричали ему вслед, но он, как ни в чем не бывало, вышел из палаты, закрыв за собой дверь.

— Кричать-то бессмысленно, — объяснил еще один сосед, — во-первых, он все равно не понимает, а во-вторых, он глухой. В коридоре или, самое дальнее, в саду медсестра его поймает и сделает ему укол.

И действительно, вскоре пожилая медсестра привела боснийца или турка назад, поддерживая под локоть, точно пьяного.

— Безнадежный случай, — констатировала она. — Ну, никак не желает понять, что надо лежать. Когда дедушка умрет, — она указала подбородком на старика на кровати с решеткой, — положим туда этого чурку. А то мне уже надоело целыми днями в догонялки играть.

Наконец, в палату заглянул врач и объявил, что отец недостаточно поработал правой рукой, к которой был подключен аппарат для переливания крови.

— Знаете, в чем вся беда? — вопросил он. — В том, что я обязан бороться за вашу жизнь! Если не хотите жить, можете отправиться домой и повеситься! Я и так уже из-за ваших проклятых вен испортил три иглы, это четвертая.

— Я всегда, — произносит голос отца на пленке, — воспринимал войну как цикл фотографий. Вся Вторая мировая война сегодня лежит передо мной одной единственной огромной стопкой снимков. Если ты действительно хочешь написать обо мне книгу, то должен взять за основу эти фотографии. Если сумеешь как-то использовать их в процессе писания, я дам тебе их. Вот, например, снимки из Польши: осенью тридцать девятого войск пропаганды еще не было, и фотографировал я во время польского похода чаще всего артиллеристов. Вот мы переходим границу, смотри, вот переправляемся через реки, вот занимаем город и деревни. Вот расчет заряжает орудие, вот производит выстрел по цели, вот передислоцируется… Польский поход, особенно для артиллерии, действительно обернулся чем-то вроде маневров, не более.

Для меня, — а меня спустя всего несколько дней перевели обратно в Вену, в Росауерскую казарму, — польская кампания тоже стала всего лишь генеральной репетицией. Снимки, которые я сделал во время польского похода, я, за небольшим исключением, мог сделать на любом войсковом плацу. Когда целая батарея открывала огонь и от взрывов вырастали гигантские облачные грибы, фотографии получались что надо. Но собственно боевые действия, рукопашные в мой объектив не попадали…

Французская кампания, о которой я уже успел тебе кое-что рассказать, с самого начала и до конца протекала совершенно иначе. Каких-нибудь два-три дня, и немецким войскам удалось продвинуться далеко за Арденнские горы. Французы ведь находились намного южнее, за линией Мажино, они и ахнуть не успели, как мы уже дошли до Мааса. Нашим быстроходным танковым дивизиям, которые в нужные моменты поддерживали самолеты люфтваффе, слабые французские части не могли оказать сопротивление, даже задержать продвижение не могли!

Во Франции, — продолжает отец, — я по-прежнему был рядовым пропагандистских войск. Я еще не добился того положения, занять которое мне предстояло впоследствии, но все же. Потом-то я дослужился до звания собственного военного корреспондента при штабе дивизии! Но даже на своем скромном посту я сумел сделать весьма недурные снимки.

Вот, например, какая атака, любо-дорого поглядеть, вскоре после пересечения бельгийской границы. А вот классическое применение огнемета — наши войска уже продвинулись вглубь страны. А вот артиллерийский обстрел, просто загляденье, было это, дай Бог памяти, в Эперне. А вот гражданское население спасается бегством, эту пару с детской коляской, если правильно помню, я сфотографировал в Компьене.

Вот тут хорошо, как всегда, поработали наши летчики: кажется, это всё, что осталось от товарной станции, вот только забыл, от какой. А вот подбитый английский истребитель, смотри, как он в штопор-то вошел! А вот точно редкостный снимок, такой еще поискать: танки в приделе церкви. А вот порт Дьеппа: когда мы туда вошли, застали уже одни дымящиеся руины.

Война — дело жестокое, само собой, но мы были исполнены решимости закончить начатое как можно быстрее и действеннее. Да, в старика на скамейке, к сожалению, попала шальная пуля, в этом как раз убеждается склонившийся к нему солдат. Но мы пытались расположить к себе мирное население. Вот, например, плакат, мы такие развешивали повсюду: «POPULATIONS ABANDONNEES, FAITES CONFIANCE AU SOLDAT ALLEMAND»…[21]

Само собой, мы тоже несли потери. Вот, например, снимок из военного госпиталя: перенесшие ампутацию занимаются физкультурой, чтобы укрепить мышцы для ношения протезов в будущем. Вот солдатские могилы, целые серии фотографий, на которых сплошь солдатские могилы! Обер-лейтенант Ханс Валькер, род. 23.11.1916, ум. 11.6.1940; унтер-офицер Эрнст Лавач, род. 21.12.1919, ум. 11.8.1940, - а я ведь всех их знал.

Мой отец рассказывает еще несколько эпизодов, призванных показать ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ЛИЦО войны. Вот, например, французский летчик, которого только что взяли в плен, не стесняясь, бросается ему на шею. «Mon ami, pour moi la guerre est finie!»[22] — воскликнул летчик. И с нежностью, совершенно не свойственной немцам, поцеловал отца в лоб.

Другие военнопленные показывали отцу фотографии своих близких. «Voici mа femme, voil mes enfants, voila mes parents…»[23] Отец тоже доставал бумажник и протягивал французам фотографии своих близких. Это моя мать, а это моя невеста.

В бумагах отца я обнаружил специальный выпуск газеты «Фелькишер Беобахтер» от пятницы, четырнадцатого июня тысяча девятьсот сорокового года. «ПАРИЖ ПАЛ, — гласил заголовок, набранный огромными буквами, — НЕМЕЦКИЕ ВОЙСКА ПОБЕДОНОСНО ВХОДЯТ В ГОРОД!» Ниже было помещено официальное заявление Верховного командования вермахта, из которого следовало, что Париж отныне — открытый город.

«Сегодня капитулировал Париж, — пишет отец в письме, датированном понедельником, семнадцатым июня, и посланном с полевой почтой. — Этой же почтой посылаю письмо маме, в котором описал все подробно. Меня переполняет глубокая, искренняя радость оттого, что я остался невредим и смог участвовать в этой кампании. Скоро я все-все тебе расскажу и покажу снимки…»

— Но лучшие военные фотографии, — произносит голос отца на пленке, — да и, возможно, лучшие фотографии во всей моей карьере я сделал в России. Столько интересного никогда, ни до, ни после, вероятно, уже не попадало в мой объектив. С ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ война, конечно, была величайшей трагедией. Но вот С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ФОТОГРАФА… Я ничего не мог в этом изменить и по крайней мере попытался извлечь из всей этой ситуации для себя лучшее.

Вот, например, танковое наступление через лес. Видишь, какое небо, его медленно затягивают облака. Необозримые русские просторы производят незабываемое впечатление, это и по снимку понятно. Я снимал с желтым светофильтром, — да, умел, ничего не скажешь… Или вот, горят подожженные снарядом избы. Если забыть на минутку обо всем остальном, разве это не прекрасный фотосюжет? А силуэт немецкого солдата на фоне пылающих стропил? Контурный свет мне всегда удавался, как никому…

Фотографии, сделанные отцом, я разглядывал сам не знаю сколько раз, еще в детстве. Хотя я и вообще вырос в окружении снимков и всевозможных картинок, военные фотографии играли среди них особую роль. Когда я ребенком рассматривал его военные снимки, мне приходилось прилагать усилие, чтобы в них не провалиться. А если я все-таки уходил с головой в какую-нибудь фотографию, то с трудом выбирался оттуда в реальный мир.

Заставая меня за разглядыванием этих снимков, мама всегда говорила, что они НЕ ДЛЯ ДЕТЕЙ, но мое любопытство, в сочетании с гордостью за папу-фотографа, лишало этот запрет силы. Большие, тяжелые альбомы, озаглавленные «ВОЙНА В РОССИИ», я листал даже с большим наслаждением, чем Вильгельма Буша.[24]

— Ты правда там был? — часто спрашивал я отца, показывая на ту или иную фотографию.

А он кивал и говорил:

— Правда, твой папа побывал везде на этих снимках.

Точно так же, как с военными фотографиями, дело обстояло и с историями, которые их сопровождали. Их я тоже слышал еще в детстве бесчисленное множество раз. На день его рождения, на Рождество, на Новый год, по любым праздникам, когда только собирались гости, мой отец вспоминал старое. Я радовался дню его рождения, Рождеству, Новому году прежде всего потому, что знал: я опять услышу его рассказы о войне.

Его повествование о начале РУССКОЙ КАМПАНИИ. Мимика, жесты, тон, атмосфера. Вот он раскуривает трубку, вот пламя спички освещает его лицо, мужественные очертания рта.

Мой отец — настоящий мужчина, он и ВПРАВДУ ТАМ ПОБЫВАЛ. Он всегда оказывался в нужном месте в самый важный момент. В июне тысяча девятьсот сорок первого года, в группе армий «Центр». Тому, кто пережил войну, есть что рассказать.

Он начинал рассказ с ночи накануне вторжения:

— Это была самая длинная ночь за всю войну. Мы получили приказ наступать за несколько минут до назначенного срока. Мы сидели в окопах у самой границы и выжидали…

Как он описывал свои впечатления. Как гладко и изящно, затверженно и заученно, раз за разом повторял одни и те же обороты. В детстве я ими восхищался. И только много позже они стали внушать мне сомнения.

С каким искусством отец выстраивал повествование. Умелый монтаж, наплыв с изображением событий предыдущих дней. Вот патрули, немецкие и русские, по обе стороны границы. Одни едва понимают по-русски, другие знают всего несколько слов по-немецки, но как-то изъясняются. Вместе смеются. Вместе пьют. По одну сторону — пиво, по другую — водку. За здоровье русских/немецких союзников. Бросают бутылки через разделительную колючую проволоку. Люди, и там, и там. Могли бы побрататься. Но в воздухе чувствуется напряженность, грядет что-то важное…

После часа ночи, где-то в половине второго, смолкают последние голоса. Под звездным небом воцаряется тишина. По небосклону проносятся падучие звезды. Так и хочется загадать желание. Вспоминаются близкие, которые остались дома. Возникает желание помолиться.

И тут чуть-чуть светает, тьма сереет, постепенно рассеивается. В бинокль виднеется по ту сторону границы русский патруль. Безмятежные лица ничего не подозревающих молодых солдат. Вот на полях показываются крестьяне. Вот поднимается дым из трубы. И вот, с первыми лучами солнца, на эту землю внезапно низвергается ад. По всему фронту открывает огонь артиллерия. Одновременно сюда же с воем устремляются эскадрильи пикирующих бомбардировщиков. Окрестности тонут в грохоте взрывов.

Так рассказывал мой отец. Снова и снова.

Спустя четверть часа огонь переносят дальше. То есть теперь обстреливают тыл противника. Между тем на вражескую территорию входят танковые колонны.

А под прикрытием танков наступает пехота.

— Сначала, — говорит он, — везде, куда хватает глаз, лишь кромешный, неизбывный ужас. Солдаты бегут в панике, раненые кричат, женщины и дети мечутся, не понимая, что случилось.

Горят дома. Обрушиваются пылающие крыши. Из хлевов вырывается обезумевший от страха скот. Поля перепаханы взрывами. Иногда на дороге попадаются изуродованные человеческие останки.

Ты стараешься воспринимать происходящее отстраненно, словно это не с тобой, словно это во сне. Во время первой атаки невозможно остановиться. Нельзя сделать передышку и оглядеться. Можно лишь идти вперед, следуя приказу. В такой ситуации и фотографировать трудно.

И все-таки некоторые образы запечатлелись в моем сознании навсегда. Вот старуха в ужасе обхватила сапог солдата. Она цепляется за него, но он просто отбрасывает ее в сторону.

Вот раненая собака. Задняя половина тела превратилась в кровавое месиво, она беспомощно волочит ее за собой. А потом ложится, замирает и смотрит, просто лежит и смотрит. Бывает такое, что, раз увидев, забыть невозможно.

Но главное, — говорит отец, — мы НАСТУПАЛИ. А это по-прежнему вселяло настоящий, ни с чем не сравнимый восторг. Где уж тут позволять себе малодушничать и смущенно оглядываться на содеянное. Именно сейчас требовалось проявить твердость и силу духа.

С твердостью и силой духа следовало побороть собственную слабость. Всем было ясно, что война теперь приобрела другие масштабы. В том числе и для меня, заметь себе это. Россия очень отличалась от Польши и Франции.

Отныне я был фотографом не при какой-то там части или подразделении. Я был фотографом ВОЙСК ПРОПАГАНДЫ. Я нашел свое место. Я преодолел сомнения. Вперед, только вперед! И еще как! Не прошло и десяти дней, как мы дошли до Березины. А в последующие недели заняли Минск и Смоленск.

Я больше не хотел переноситься в рассказы отца и выключил магнитофон.

Я больше не хотел попасть в его фотографии и отложил их в сторону.

Я хотел убежать от отца, который лежал в больнице, опутанный разными шлангами и трубками.

Но, стоило мне вырваться из пленок и фотографий, как меня поглотило мое собственное детство.

«Весь в папу!» — провозгласила толстуха, русская редакторша журнала «Вельтиллюстрирте», взяв меня на руки и прижав к колышущейся груди. Перед визитом в редакцию я как раз вырезал три отверстия в пустой коробочке из-под пленки, протянул веревочку через два поменьше, по бокам, а среднее, побольше, оставил открытым. «Не шевелитесь! Снимаю!» — с этими словами я отразил нападение тучной, возвышающейся надо мной женщины, от которой, по-моему, слишком сильно пахло одеколоном, продававшимся в ту пору в магазинах Управления советским имуществом в Австрии. И, точная копия отца, отгородился от мира камерой.

Потом я стал засвечивать на солнце фотобумагу, на которую клал сначала руку, затем фигурки индейцев. Случайно испорченную пленку, которую отдал мне отец, я сплошь исписал чернильным карандашом какими-то каракулями. Когда мне разрешалось помогать в фотолаборатории — промывать и сушить снимки, — я бывал невероятно горд. Под предлогом, что СНИМАЮ ОБНАЖЕННУЮ НАТУРУ, я играл в ПАПУ И МАМУ с Фриди, дочкой консьержа.

Иногда мне даже позволялось сопровождать отца в РЕПОРТЕРСКИХ ПОЕЗДКАХ. Помню, когда мой отец делал фоторепортаж о фабрике игрушек, мне подарили чудесного плюшевого мишку. А еще он часто брал меня с собой, когда ходил по редакциям журналов и газет ПРЕДЛАГАТЬ СНИМКИ. Кое-где мне доставалась в подарок плитка шоколада.

В школу я пошел не как обычный ребенок, меня уже знали как СЫНА ФОТОРЕПОРТЕРА. Я улыбался с журнальных обложек, и даже когда расплакался на первой в жизни линейке в первый школьный день, это тоже было ЗАПЕЧАТЛЕНО НА ФОТОГРАФИИ. Реветь на страницах «ВИНЕР БИЛЬДЕРВОХЕ» — это уже не позор, это триумф. Фотография представала в моих глазах волшебством и превращала любой негатив в позитив.

Однажды, за городом, когда мы гостили у моей тети, я упал в ручей и чуть не утонул. Насколько я помню, я убежал от родителей, радуясь, что вырвался на свободу, и на повороте дороги сорвался со склона вниз. Все исчезло, и только в ушах у меня зазвучала странная музыка, постепенно она делалась все громче и громче, одновременно пугающая и волнующая.

Когда я пришел в себя, надо мною возвышался отец и тащил меня из воды.

Мама устроила ужасную сцену, ведь я испортил выходной костюмчик и прилагавшуюся к нему штирийскую шляпу. Она хотела меня наказать, но я, схваченный за руки или за воротник, так сжимался в комочек и увертывался, что она просто по мне не попадала. Отец спрятал меня за спину и в конце концов поссорился из-за меня с мамой. Когда позднее тетя спросила у меня, кого я больше люблю, маму или папу, я подумал: «Папу».

За этой сценой в моих воспоминаниях следует другая: я лежу на белом-белом операционном столе и вдыхаю эфир. Впрочем, операция по удалению грыжи могла и предшествовать падению в ручей. Однако, лежа на операционном столе и падая спиной вперед в глубокий колодец, я опять слышу странную музыку, она постепенно становится все громче и громче, одновременно пугающая и волнующая. А потом (мне казалось, сразу, как только я пришел в себя) отец на руках отнес меня в такси, спустившись по ступенькам больницы Сердца Иисусова.

— Ад, царивший в первые дни русской кампании, — произносит на пленке голос отца, — сменился относительным затишьем. Красная армия, потрясенная внезапностью и мощью нашего наступления и несущая огромные потери, отступала, на протяжении нескольких дней русские части сдавались почти без боя. Какое-то время нам даже казалось, что население нас приветствует. В некоторых городах и деревнях нас встречали хлебом-солью.

Простые, смирные, незлобивые люди, — говорит отец.

На многих фотографиях запечатлены эти простые, смирные, незлобивые люди: женщины в платочках, бородатые старики, дети, подстриженные ежиком.

Любезные и предупредительные люди, показывающие дорогу немецким солдатам.

Галерея портретов. Впрочем, начинает складываться и галерея пейзажей.

Деревья. Реки. Поля. Широкие равнины. Лето.

То здесь, то там хочется остановиться, задержаться. Но, разумеется, вермахту предписано продвигаться вперед.

К тому же спешно. Темп наступления до сих пор приносил немецким войскам победу.

— Я был прикомандирован к танковому корпусу Гудериана, прославившемуся во французском походе.

Гудериан, как было ему свойственно, быстро продвигался вперед, и поэтому вскоре мы опять вошли в соприкосновение с противником.

Гудериан всегда применял одну и ту же тактику: мы окружали русские части благодаря стремительности атак и техническому превосходству, а затем в боях внутри котла брали в плен тысячи и тысячи солдат…

Уже в июле тысяча девятьсот сорок первого года насчитывалось более трехсот тысяч русских пленных. К концу сентября число их возросло как минимум в три раза. Отец говорит о группе армий «Центр»; о группах армий «Север» и «Юг» ему точно ничего не известно. Однако они, вероятно, взяли в плен не меньше.

— Представь себе: нескончаемый людской поток. Он и вправду казался бесконечным, даже когда мы проезжали мимо на автомобилях. МЫ двигались вперед, на восток, а ОНИ, серые, согбенные под высокими небесами, — обратно, на запад, в опустошенные, сожженные земли.

Голос моего отца на пленке говорит о желании смотреть и желании отвернуться, о сострадании и отвращении, охватывавших его при виде побежденных. Об их замедленных, усталых движениях, о том, какие они были опустившиеся и грязные на фоне бодрых, аккуратных, подтянутых оккупантов.

Этот контраст запечатлен и на снимках. Деморализованные русские и уверенные в себе немцы. Солдаты вермахта на фотографиях поют и смеются, решительно идут в бой или наслаждаются отдыхом на привале, обстоятельно и уютно устроившись на свежем воздухе. А вот в жилищах, видимых на заднем плане, — в низеньких избах, крытых тростником или соломой, — сначала пришлось морить клопов.

Вот солдаты вермахта вырезают из дерева поделки, курят, пишут письма на родину. Вот они едят и пьют, добродушно подшучивая друг над другом. Вот моются, раздевшись до пояса. Вот спят. Мечтают. Завтра снова день. А через две недели будем под Москвой.

Гладкие, юные лица немцев, изборожденные морщинами лица русских. Ну, вот, например, РАЗНИЦА, ее нельзя отрицать. Широкие славянские скулы, раскосые татарские глаза. Немцам, как бы они ни сочувствовали горю, обрушившемуся на этих людей, они поневоле представлялись злодеями, способными на любую подлость, любой удар в спину.

Голос отца на пленке рассказывает об АГИТАЦИОННОЙ БРОШЮРЕ для солдат вермахта. Речь в ней шла о коварных, предательских планах Сталина, намеревавшегося напасть на Германию. Лишь интуиции и полководческому гению фюрера мы обязаны тем, что эти планы удалось своевременно разоблачить и разрушить. Но ныне брошен решительный вызов еврейско-большевистскому мировому заговору.

Нам надлежит, — значилось в памятке, составленной для нас, пропагандистов, Главным управлением СС, — избавить мир от этой чудовищной чумы. Сейчас мы отражаем натиск кочевых степных орд, обеспечиваем нерушимость восточных границ Европы! На наших глазах становится былью то, о чем некогда мечтали германские воины в степях Востока. Вновь скачут на битву готы! Каждый из нас превратился в германского воителя!

Разумеется, голос моего отца на пленке произносит эти слова отстраненно и не без иронии.

— Даже тогда, — говорит он, — в этот бред верили только самые отъявленные нацистские тупицы.

Ни он, ни его товарищи по роте войск пропаганды номер шестьсот девяносто три уж точно на такое не покупались.

— Мы же были не идиоты, — произносит он, — не слепые, какую бы ложь ни распространяли СС. — Так говорит отец. Так он уверяет. — Постепенно, мало-помалу, у нас открывались глаза. Невзирая на то, что многие, не я один, издавна восхищались блистательными германцами. Мало-помалу. Из Смоленска мы двинулись в направлении Ржева. Лето сменилось осенью, и одновременно неуловимо изменились наши взгляды.

Внезапно вместо солнца и тепла, царивших на первых фотографиях, нагрянули дожди и холода, также щедро запечатленные на снимках.

— Хорошей погоды как не бывало, — произносит голос отца на пленке, — в конце сентября уже зарядили дожди. За какую-нибудь пару недель дороги развезло, так что мы увязали в сплошной непролазной грязи.

В таких условиях не только продвижение вперед, но и отправка пленных в тыл оказалась чертовски трудным делом. Если и раньше эти бесчисленные мужики, оборванные и опустившиеся, голодали и вшивели, то сейчас они уже просто превратились в животных. Продовольствие приходилось везти издалека, паек, естественно, выдавался в первую очередь солдатам на передовой, так что пленных русских и до наступления осени кормили впроголодь. А теперь никого уже и не заботило, выживут они или умрут от голода.

Но, возможно, их просто НЕ ХОТЕЛИ кормить.

— По крайней мере, — говорит отец, — ходили такие слухи. Ведь эти пленные, в конце концов, были для нас огромной обузой. Да и будущее Германии можно было построить и меньшим количеством русских.

Их именовали «славянскими недочеловеками». И в самом деле, от невообразимых унижений, выпавших им на долю, многие почти утратили человеческий облик. Видя, как пленные тонут в грязи, я иногда с трудом подавлял в себе сострадание. Их гнали, точно скот, да и обращались с ними не лучше.

А кормили их, если вообще кормили, просто вываливая горячую жижу в подставленные ладони, ведь мисок не хватало. Они обжигали руки, но терпели, у них не было выбора: либо хлебать это варево, либо умирать от голода. Говорят, когда их под конвоем вели на запад, они мерли как мухи. Став свидетелем таких страданий, хотя бы не вживую, не непосредственно, быстро излечиваешься от любого героического вздора.

Да и о детской жажде приключений гражданские, решившие поиграть в солдат, быстро забыли.

— Разумеется, — говорит отец, — война некоторым, и даже многим, поначалу казалась приключением. Оно и понятно, ведь война означала смену обстановки. Победоносное наступление! Надо же, как здорово и увлекательно! Однако, по мере того, как двигаться дальше сквозь грязь становилось все труднее и труднее, иллюзии исчезали. Появились скептические настроения, солдаты все больше скучали по прежней, довоенной, жизни. На фабрике, в конторе, в магазине, может быть, и скука, каждый день одно и то же, совершенно неинтересно, но, какая-никакая, это жизнь. И если немцы два года упивались подвигами НА ПОЛЕ БРАНИ, как это принято было поэтично, возвышенно, именовать, то теперь утопали В ДЕРЬМЕ, как прозаично, низменно называли они это между собой, в разговорах с глазу на глаз, и все острее сознавали, что их заставляют подвергаться смертельной опасности.

Разумеется, еще во Франции было понятно, что во время войны подвергаешь опасности не только чужие жизни, но и рискуешь собственной. И все-таки во Франции, а поначалу и в России, казалось, что рисковать придется недолго, что все опасности и тяготы боев удастся мужественно и достойно преодолеть. Но теперь, в грязи, В ДЕРЬМЕ, как совершенно недвусмысленно все чаще характеризовали русский поход, благополучный исход стал вызывать сомнения.

Шансов выжить оставалось все меньше. Это постепенно доходило даже до тех головорезов среди нас, которым дома удовлетворить свою страсть к кровопролитию не давали законы мирного времени. Отец упоминает однополчанина с Рейна, который на отдыхе производил впечатление добродушного увальня-домоседа. «Испытываешь ни с чем не сравнимое чувство, — поделился тот с ним как-то ночью в окопе, — когда здесь нажимаешь на курок, а у русских кто-то падает».

Но и здесь мог кто-то упасть.

— Во Франции, — говорит отец, — все же погибли тридцать тысяч, до того, в Польше, — пятнадцать. Фронтовые сводки вермахта называли это «незначительными потерями». Однако Россия была куда больше Франции и Польши, а в военном отношении, как выяснилось довольно скоро, когда рассеялись иллюзии о якобы наголову разбитой Красной армии, — значительно сильнее, а потому и вероятность погибнуть под пулями противника день ото дня возрастала.

— Утешительную ложь, что нас-де будут встречать как освободителей, мы вскоре выбросили из головы. Разумеется, некоторые надеялись с нашей помощью сбросить коммунистическое иго, а попы явно рассчитывали обрести прежнее влияние. Однако симпатии, которые кое-где испытывали к нам русские, несмотря на чинимую нами разруху, быстро забылись. Большинство гражданского населения в России возненавидело нас куда сильнее, чем французы.

И в этом не было ничего удивительного, ведь за нами по пятам следовали СС. Стоило им прибыть на место, как прекрасная пропаганда свободы и права на самоопределение, которое должно предоставить порабощенным Советами нациям, оборачивалась злой шуткой. С прусской основательностью эти господа приступали к ЗАЧИСТКАМ захваченных на востоке областей. Такова была оборотная сторона безупречной организации, которой я прежде так восхищался и которая еще не так бросалась в глаза во Франции. Мы тоже, — говорит отец, — вынуждены были иногда прибегать к КРАЙНИМ МЕРАМ… Ну, во-первых, был издан приказ не брать в плен комиссаров… Коммунистических комиссаров, значилось в нем, следует расстреливать на месте… Ходили слухи об офицерах, которые отказывались его выполнять, но я, к сожалению, часто слышал и своими глазами видел, как этот приказ приводили в исполнение.

Ну, вот, — продолжает голос отца на пленке, — нас стали все чаще беспокоить партизаны. Надо было наказать их ДЛЯ ПОРЯДКА, чтобы другим было НЕПОВАДНО. На этот счет тоже имелись указания. Для пресечения партизанских рейдов и устрашения потенциальных пособников следовало действовать ОСОБЕННО РЕШИТЕЛЬНО И БЕСПОЩАДНО.

“Блаженной памяти Альберт Принц, — думал я иногда, — что бы ты сказал на ЭТО? Ты бы по-прежнему гордился нами, по-прежнему видел бы в том, что происходит здесь изо дня вдень, воплощение своей мечты?” Иногда мне казалось, что он мог бы промолчать. Но иногда я был уверен, что он бы ответил «да».

От всех ужасов и сомнений я все больше прятался за фотоаппаратом. Однако и это не уберегало от опасности, и постепенно я научился ею наслаждаться. Жить в соседстве со смертью означает острее воспринимать жизнь — внушил я себе, и, возможно, в этом была какая-то доля истины. Часто я рисковал больше, чем следовало, и грубое наслаждение опасностью, словно сильная боль, притупляло во мне все остальные чувства.

— За всю русскую кампанию я получил всего несколько царапин, и это настоящее чудо. Например, при взятии Смоленска нам надо было пересечь железнодорожную насыпь, а она примерно в половину человеческого роста высотой и непрерывно простреливалась русскими. Сунуться на нее означало сыграть в русскую рулетку.

На первом снимке отделение залегло в укрытии.

На втором на лицах солдат читается мучительное напряжение. Рывок из укрытия — бегущие солдаты — пригнувшиеся к земле солдаты — падающие — кричащие… Один снимок за другим.

Двадцать-тридцать кадров на пленке.

Целый цикл. Фоторепортаж.

Я фотографирую. Машинально, автоматически учитывая освещение и возможное нарушение резкости из-за движения объекта.

В следующем блиндаже я их проявлю.

То есть если дотяну до блиндажа живым и невредимым. Представь себя на моем месте. Вот просто вообрази все это. Переход через железнодорожную насыпь СНЯТ НА ПЛЕНКУ. Осталось перейти через нее самому.

Приказы, которые тебе отдают, касаются только фотографий. Никто не предписывает тебе лично, как поступать. Ты лежишь в укрытии и ждешь. Пленку всю расстрелял, но русские на высоте стрелять не прекращают.

«Пошел, вперед!» — ты должен приказать себе сам. Иначе отстанешь от своих. А за тобой больше никого. Но как выбрать верный момент? Сейчас? Или сейчас? Не можешь же ты рвануть вперед, сломя голову и ЗАКРЫВ ГЛАЗА?

На такое ты не решишься, если уже успел много чего повидать. Образы запечатлелись не только на пленке, но и в твоем сознании. А потом ты, несмотря ни на что, бросаешься бежать. Тебе просто не остается ничего другого. Больше всего тебе хочется зажмуриться, но это невозможно.

— Страшно? — спрашивает отец. — Конечно, еще как! Только идиоты или лжецы говорили, что им не страшно. Страх лишает воли и расслабляет внутренности. Если во время атаки обделаешься, никто высмеивать не станет…

Если я ребенком переносился в отцовские снимки, то чаще всего превращался в русского, из тех, что с поднятыми руками, прижмурившись, выходят из густой ржи. А иногда превращался в его противника, немца-победителя, с торжествующей улыбкой целящегося в него из автомата. Я рассматривал лица в лупу и не мог оторваться, так завораживало их выражение. В них было что-то одновременно отталкивающее и притягательное.

Однажды, когда мне было лет шесть или семь, я перенесся в снимок, изображающий бронетранспортер, из люка которого выглядывал немецкий солдат в очках. Я превратился в этого немца в очках и увидел запечатленную на снимке сцену его глазами, сквозь стекла его очков. Рядом со мной — боевой товарищ, впереди расстилается дорога, раскатанная другими бронетранспортерами. А посреди дороги — человек без головы.

Но я пытался не замечать человека без головы. Я старательно разглядывал цветы на обочине, кажется, это были примулы, вглядывался в горохового оттенка небо над головой. «Да что с тобой, Петер?» — спрашивала мама, а я, давным-давно отложив «Русский альбом», все не мог выбраться из снимка в реальный мир. «Оставь его, Роза, — вступался за меня отец, — не видишь, мальчик МЕЧТАЕТ!»

Вспоминая этот случай, не могу не упомянуть о музыке, одновременно завораживающей и пугающей; ее мелодия вернулась ко мне совсем недавно. Эта музыка сопровождала меня в моем тогдашнем трансе, а лучше сказать, звучала в моем сознании, когда я тщетно пытался выбраться из снимка с бронетранспортером. Вместе с тем меня не покидало чувство, что кто-то большими пальцами все сильнее и сильнее давит мне на глазные яблоки. В тот вечер, несмотря на то, что мама, видя мое смятение и растерянность, особенно нежно поцеловала меня на сон грядущий, засыпать мне было страшно.

Отвлекшись от фотографий, отец рассказывает о русской церковной службе, а также об открытии публичного дома в Минске или в Витебске. Тамошний собор, который коммунисты превратили в музей атеизма, сверкал сусальным золотом и казался видением, чем-то вроде прекрасного сна. Настоятель, извлеченный немецкими пропагандистами из какого-то тайного укрытия, служил обедню в ризах тоже из чистого золота. А лица верующих, наводнивших церковь, которая вновь обрела свое истинное назначение, трогали до слез.

Что уж говорить о песнопениях: слушая их, даже человек не особенно-то религиозный, вроде меня, не мог не проникнуться искренней верой. Начинают низкие, исполненные достоинства голоса, и тут же им вторят высокие — высокие, ангельские, зачастую исходящие из тех же глоток. А блеск свечей и благоухание ладана! Действительно, ты словно возносился на Небеса.

ПУБЛИЧНЫЙ ДОМ, наоборот, вполне светское учреждение, располагался неподалеку от Главного управления войсками пропаганды. Проблему обслуживающего персонала в нем решили, привлекая русских ДП, то есть, если тебе не известно, что означает это сокращение, ДОБРОВОЛЬНЫХ ПОМОЩНИЦ. Право посетить это заведение наши части получали по очереди. Расписание каждую неделю вывешивали на доске объявлений.

Тому, кто хотел отправиться в публичный дом, надо было обратиться к дежурному шоферу, чтобы тот отвез. Непосредственно после АКТИВНЫХ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ санитар делал солдату укол. Я тоже как-то туда наведался, движимый не столько вожделением, сколько любопытством. На бессилие я никогда не жаловался, но в такой обстановке у тебя просто не встает.

* * *

Я снова сидел в лаборатории и просматривал отцовские письма, отправленные с русского фронта. Маму он называет в них «ЖУЧОК» или «КИСОНЬКА», а бабушку — «МУФЛОН», и действительно, на некоторых фотографиях той поры она похожа на муфлона. Она снова работала медсестрой, на сей раз во втором родильном доме при Венской центральной больнице. Это она якобы всячески убеждала моего отца жениться и обзавестись детьми.

«Ваш долг, — прочитал я в брошюре, подшитой к военным письмам и адресованной солдатам на фронте и их женам и невестам в тылу, — иметь как можно больше детей. Только дети обеспечивают существование народа. Дети являются истинной ценностью народа и надежнейшей гарантией его выживания. Имея много детей, ты можешь спокойно уйти из жизни, ибо воскреснешь в своих потомках».

— Нет, — произносит голос отца на пленке, — это была не единственная причина, почему мне хотелось жениться на маме. Пойми, мне хотелось ее обеспечить: вдруг со мной случится самое страшное? И, само собой, я стремился удержать ее, ведь нас разделяло несколько тысяч километров. Я так долго искал эту женщину, что теперь совсем не хотел снова ее потерять.

«Тринадцатого июля тысяч девятьсот сорок первого года, несколько дней тому назад, — писал отец, — я подал прошение разрешить мне вступить в брак. Конечно, я еще не знаю, Розерль, приняла ты мое предложение или нет, но твой ответ мне нужен в ближайшие дни. Если ты и в самом деле хочешь взвалить на себя это ужасное бремя и дожидаться моего возвращения, будучи моей женой, то пусть наш заочный фронтовой брак станет моим талисманом. На всякий случай приготовь документы (свидетельство об арийском происхождении, справку о медицинском освидетельствовании для вступления в брак и т. д.); может быть, копии тебе придется послать в штаб моего корпуса и в Имперское управление войсками пропаганды в Берлине.

Я очень мало пишу тебе о своих фронтовых впечатлениях, потому что не хочу забивать тебе голову ненужным вздором. Хорошо уже, что пока все идет как надо и я жив и невредим. Не сердись, что теперь мои письма так мало похожи на любовные. Война меняет человека, и, пока она длится, нам остается только терпеть.

Как фотограф я неуклонно совершенствуюсь, и очень этим доволен, получил много благожелательных отзывов в прессе, фамилия Хениш в моей профессиональной сфере обретает все большую известность. Решено, отныне моя фамилия будет звучать как “Хениш”, а не “Хемиш”, в Министерстве пропаганды мне дали понять, что в вермахте Великой Германии не может быть чехов. Полагаю, и ты, Розели, в девичестве Йирку, с гордостью согласишься носить ИСТИННО НЕМЕЦКУЮ ФАМИЛИЮ. По поводу будущего ты теперь можешь особо не беспокоиться. Если я правда получу разрешение на брак, то отпуск по этому случаю мне дадут всего недельный, или чуть побольше; правда, есть шанс, что боевые действия в России к тому времени закончатся, и мы и так вернемся домой. Главные бои уже явно позади, мне кажется, самое страшное мы уже пережили, осталась самая малость. Я рассчитываю, что в России мы пробудем не больше месяца, фюрер, несомненно, сделает все, чтобы нам не пришлось здесь зимовать».

Читать мне надоело, и я поставил папку с фронтовыми письмами обратно на полку. Из нее выскользнул какой-то снимок, медленно, описав спираль, опустился на пол и замер глянцевой стороной кверху. На нем была моя мама, она стояла в зарослях тростника, улыбалась и левой рукой брызгала на грудь водой, правой немного оттянув вырез купального костюма. Я вспомнил, что именно эту фотографию нашел в ящике стола однажды вечером, когда родители ушли в кино.

Мне было лет двенадцать, мама на снимке казалась совсем юной, и после этого стала часто мне сниться. В этих снах мне нередко чудился и красный воздушный шар: какие-то таинственные силы накачивали его воздухом, и он на глазах делался все больше и больше. Мы с мамой хватались за него и поднимались все выше и выше над землей, а сопровождала эту сцену музыка, мелодия которой вернулась ко мне совсем недавно. А отец, маленький-маленький, оставался внизу, кричал нам вслед что-то непонятное, мы различали его слова все хуже и хуже и невольно смеялись, поднимаясь все выше и выше над его уменьшающейся фигуркой.

Потом я опять сидел с мамой в кухне, однако перед моим внутренним взором непрерывной чередой, словно слайды из проектора, работающего в автоматическом режиме, представали образы давно забытых сновидений. Во всех этих картинах я виделся себе примерно двенадцатилетним. Мама рассказывала мне, какую операцию собирались делать отцу, но я слушал вполуха. И внезапно вспомнил, какую операцию лет в тринадцать перенес я сам.

— Что с тобой? — спросила мама, заметив, что я вздрогнул.

— Да вот, вспомнил свою операцию, — объяснил я.

— Да-да, — покивала она, — это была вторая операция по удалению грыжи, точнее говоря, ее пришлось делать после первой. В первый раз, тебе тогда было пять, тебе случайно прошили левый семявыносящий проток. А потом, с годами, это стало тебя беспокоить.

По дороге домой я вспомнил, что мне перед этой второй операцией сбрили только что появившиеся волосы на лобке, которыми я очень гордился. Помню, пока санитар работал бритвой, мне улыбалась медсестра, и я ее немного стеснялся. Вместе со мной в палате лежал мальчишка, мой ровесник, которому только что сделали операцию по исправлению косоглазия. Иногда, засыпая, я чувствовал, что на глазные яблоки мне что-то давит, и боялся, проснувшись, обнаружить на глазах повязку.

— Примерно за двадцать километров до Москвы немецкое наступление буквально увязло в снегу. А русские переносили холода куда лучше, чем мы, то есть зимовка под Москвой была для нас равносильна самоубийству. Поэтому остаткам корпуса Гудериана пришлось отступить. Но отступление оказалось катастрофой.

Оно запечатлелось в сознании отца в виде отдельных, страшных и угнетающих образов, — «видишь, у меня всё — образы: что фотографии, что картины в моей памяти».

— Солдаты и думать забыли о каких-то там древнегерманских подвигах, не осталось ничего, кроме примитивных инстинктов, всем хотелось одного — выжить. Но я снимал и это, хотя отдавал себе отчет в том, что эти фотографии немецкая пресса никогда не опубликует. Если бы сейчас можно было извлечь на свет божий эти мои снимки, исчезнувшие в каких-то архивах, они говорили бы красноречивее любых слов.

Солдаты, стоящие на коленях возле переполненных грузовиков и умоляющие вывезти их отсюда. Падающие без сил, — их просто бросали на произвол судьбы. Драки за хлеб, когда доходило до смертоубийства. Окоченевшие трупы на обочине.

МАНИАКАЛЬНОЕ ЖЕЛАНИЕ ЗАПЕЧАТЛЕТЬ ВСЕ ПРОИСХОДЯЩЕЕ заставляет тебя говорить «остановись» даже далеко не прекрасным мгновениям. При виде страданий, при виде горя, при виде смерти, и прежде всего при виде смерти, тебя охватывает какое-то ЖЕСТОКОЕ ЛЮБОПЫТСТВО. Всеми твоими чувствами овладевает какой-то холодный восторг, ледяным крылом сметающий любое сострадание и жалость. Ты словно одновременно и в гуще событий, и вне их. Ну, как тебе это объяснить: в такие мгновения ты сводишься к простейшим, примитивным ФУНКЦИЯМ. Вот, например, разрыв снаряда: ты учишься угадывать, когда и где разорвется эта дрянь. И понимаешь, что до тебя не долетит, а вот в того молокососа попадет. И видишь, что он тоже это понимает и пытается зарыться в землю или, как это ни глупо, прикрывает голову в каске руками.

Но ты сведен к простым, примитивным функциям, ты сливаешься с фотоаппаратом, который держишь перед собой. И инстинктивно ищешь удачный первый план — профиль в тени каски, разрушенный бомбой дом, горящий танк, — и ждешь нужного мгновения, чтобы нажать на спуск. Однако оно настает только ПОСЛЕ взрыва, когда все, что находится в радиусе поражения снаряда, разлетается на куски. А потом на тебя обрушивается взрывная волна, и тебя отбрасывает в сторону, едва ты успел снять, что хотел.

Наверное, противоестественно сначала писать сентиментальное письмо родным, а спустя несколько минут затаиться и ждать, когда же наступит апогей невыносимого ужаса, — чтобы запечатлеть его с каким-то отстраненным, холодным наслаждением? Знаешь, я очень жалею, что тогда не было таких телеобъективов, как теперь. То-то бы я снял того молокососа с расстояния в тридцать метров, вот бы фотопортрет вышел! Какие бы снимки я тогда привез из России! Любо-дорого посмотреть!

Я посидел, послушал голос отца на пленке, а потом достал из домашнего бара бутылку, налил себе шнапса и стал размышлять: что если принятие и одобрение страданий, опасности, горя и смерти, запечатленных на фотографиях, воспринимать одновременно как отрицание, как нежелание их принимать? Ведь таким образом удавалось сохранить, снять, записать бренное, преходящее: мимолетный образ на сетчатке, впечатление в сознании. Как-никак попытка воспротивиться ходу времени. Запечатлеть то, что иначе неизбежно исчезло бы…

С другой стороны, в этом различимо и удовлетворение. Ведь осколки попали не в МЕНЯ, а в ДРУГОГО. Пока отмечаешь про себя смерть другого, сам ты жив… Впрочем, возможно, что-то похожее ощущает и убийца.

И тут мне вспомнилось, как я впервые подметил в себе ЖЕСТОКОЕ ЛЮБОПЫТСТВО, о котором говорил отец. Я тогда только что окончил среднюю школу и, по настоянию отца, оформился стажером отдела местных новостей в редакции «Арбайтерцайтунг». Меня посылали ВЫБИВАТЬ КАРТИНКИ, как это называют на журналистском жаргоне, то есть добывать фотографии погибших в результате несчастного случая и убитых у родственников и друзей. Мне предстояло ОРГАНИЗОВАТЬ фотографии троих человек, получивших тяжелейшие увечья в автомобильной аварии.

Речь шла о молодой супружеской паре с маленьким ребенком. В их машину врезался ехавший следом грузовик и вытолкнул ее под железнодорожный шлагбаум, на рельсы, прямо навстречу несущемуся скорому поезду. И вот я отправился к родителям женщины, ослепшей и парализованной в результате этого несчастного случая. Я позвонил, и мне открыл мужчина, почти совершенно седой, но державшийся на удивление прямо: я невольно расправил плечи.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Я из газеты, — ответил я, — по поводу аварии…

И тут оказалось, что полиция не успела побывать у родственников пострадавших и не сообщила им о случившемся. Когда я начал что-то сбивчиво лепетать о несчастном случае, пожилой мужчина, по-прежнему державшийся очень прямо, едва заметно задрожал. Он попросил меня продолжать, а почти умоляющий взгляд его жены, поначалу казавшейся поразительно моложавой, я не могу забыть до сих пор.

— Не может быть, у детей все хорошо, они сейчас в отпуске, на курорте, мы только вчера получили от них открытку, это какая-то ошибка…

Теперь мне нужно было как можно более бережно и осторожно сказать им правду и тотчас, не давая им опомниться, «побеспокоить» и попросить фотографии, которым предстояло украсить первую страницу газеты. Вот они, желанные фотографии, висят в гостиной в позолоченных рамках под стеклом: молодая женщина в веснушках, по виду, совсем девочка, молодой человек в очках, младенец с пустышкой.

— По сравнению с тем, что могло случиться, вашим детям еще повезло, — заявил я.

Но, разумеется, более конкретную информацию я им не дал, как они ни умоляли.

Следующие четверть часа я не мог отделаться от смущения и испуга, но вызваны они были не неуместностью возложенной на меня кошмарной миссии и несовместимостью моих задач: с одной стороны, обязанностью ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ, насколько возможно, утешить родственников пострадавших, а с другой стороны, ЖУРНАЛИСТСКИМ ЗАДАНИЕМ добыть фотографии. Смущало, пугало и в конце концов заставило меня обратиться в бегство, так и не выполнив поручения, что-то совершенно иное. Я внезапно заметил, что с прямо-таки профессиональным интересом слежу за тем, как пожилая чета реагирует на трагическое известие. За тем, как мужчина, столь прямо державшийся поначалу, с каждой секундой все ниже опускал плечи и горбился, как женщина, поначалу казавшаяся моложавой, с каждой секундой старела, я наблюдал с отрешенной, холодной страстью, которой не ведал прежде.

«Дорогой папа, — писал я, — мне самому интересно, вдруг я использую твою историю для того, чтобы отречься от самого себя. Ну, конечно, не полностью, но от какой-то части собственного “я”, причем довольно важной. Обнаружив эту часть собственного “я” в тебе, я могу притвориться, что свою я утратил. Заметив эту часть собственного “я” в тебе, я могу притвориться, что от своей я освободился.

Ведь те черты, что я ПРИПИСЫВАЮ ПЕРСОНАЖУ СВОЕГО РОМАНА (а ты, безусловно, почти стал для меня персонажем книги, папа), я РАЗЛИЧАЮ и в себе. Например, герой романа Вальтер Хениш немедленно превращает в фотосюжет все, что видит, и сам я точно такой же. Я пошел еще дальше, я превращаю в сюжет не только все, что вижу, но и все, что ощущаю в себе. Я думаю, все существующее прекрасно, поскольку представляет собой МАТЕРИАЛ для книги. То, что для тебя становится фотоснимком, папа, для меня обретает облик текста. Вот взять хотя бы нынешнюю ситуацию: мне кажется, иногда я слежу за тобой с той же отрешенной, холодной страстью, с тем же ЖЕСТОКИМ ЛЮБОПЫТСТВОМ, о котором ты рассказывал. Ты стар, ты тяжело болен, ты в отчаянии, а мне интересно за этим наблюдать. Я подмечаю все, что ты говоришь и делаешь, я не полагаюсь только на свою память, а записываю тебя на магнитофон и заношу свои заметки в дневник. Однако, чем больше я становлюсь на тебя похож, тем лучше я, по-моему, тебя понимаю.

Еще в детстве у меня часто возникало чувство, будто я неусыпно слежу за собой и всеми своими поступками недремлющим оком, парящим в воздухе где-то над моей макушкой. Отстраненно наблюдая за собой, я даже описывал свои поступки В ТРЕТЬЕМ ЛИЦЕ и В ПРОШЕДШЕМ ВРЕМЕНИ. С одной стороны, если ты способен одновременно плакать и бестрепетно подмечать, как плачешь, это вполне практично. С другой стороны, если ты смеешься и вместе с тем подмечаешь, как смеешься, глядя на себя со стороны, — разве это не одно и то же? Видишь, папа, я все превращаю в материал, а потом в текст. А тебя, все превращавшего в материал, я тем более превращу в материал. И критику, которой подвергаю тебя, все превращавшего в материал. И критику, которой подвергаю себя самого, превращающего в материал даже критику в свой адрес.

Я часто слышал, как ты говорил, что, мол, живешь двойной жизнью, ведь твоя профессия с течением лет сделалась для тебя ФОРМОЙ СУЩЕСТВОВАНИЯ. Вот моя жизнь, вот мои снимки, мои снимки — моя вторая жизнь. Я часто слышал, как ты говорил, что именно эта двойная жизнь позволяет тебе вдвойне наслаждаться каждым мгновением. Но о том, что это двойное наслаждение неразрывно связано с утратой остроты других чувств едва ли не наполовину, ты умолчал.

А потом, что означает “утрата едва ли не наполовину”, не лучше ли говорить о раздвоении личности? Это точнее описывает ситуацию. Мой мозг напоминает комнату с тысячей зеркал, ты не можешь меня оттуда выпустить, но я и сам не в силах выбраться. Сказав мне сейчас, что я полное дерьмо, ты подаришь мне хлесткую фразу для моей книги. А упав замертво на следующей странице, ты подаришь мне отличный сюжет».

— Да, — произносит голос отца на пленке, — бывало, что пленный умолял тебя: «Хлеба, воды!», — а ты, вместо того, чтобы дать ему поесть или попить, его снимал. Ведь лицо с таким выражением больше никогда не попадет тебе в объектив, второго шанса не будет. Или ты залег в пулеметном гнезде и ждешь вместе с пулеметчиками, которые дадут тебе нужный сюжет, когда обреченные на смерть подойдут поближе. А когда заговорит пулемет и на лицах умирающих несколько мгновений еще будет написано удивление, ты успеешь нажать на спуск. Или видишь как танкист, превратившийся в горящий факел, выбрасывается из башни. Товарищи накрывают его, ведь он — готовая мишень для противника, а ты случайно оказался рядом, когда его муки сделались невыносимы. Или снимаешь казнь, и, какой бы ты ни испытывал ужас, стараешься приблизиться к преступнику как можно ближе. Ты же понимаешь, что сможешь запечатлеть эти глаза на пленке сейчас или никогда…

Особенно мне запомнился, — продолжает отец, — расстрел партизанки Сони Орешковой. Насколько мне известно, она была из Москвы, училась в медицинском институте, и было ей всего-то восемнадцать. Ее арестовали за проникновение на военный аэродром под Смоленском. И тамошний комендант, печально известный бабник, лично ее допрашивал.

На следующий день, вечером, комендант пригласил ее в казино. А она, якобы для того, чтобы добыть на вечер платье понаряднее, выпросила у него пропуск. В казино она пила мало, но то и дело подливала своему кавалеру, который и так не нуждался в особом приглашении. А в конце концов отвела абсолютно пьяного коменданта в его комнату.

Там она устроила ему сцену ревности и во время перебранки кричала, что на пальце у него обручальное кольцо. Она потребовала, чтобы он показал ей фотографии супруги, хранившиеся у него в бумажнике, и комендант после некоторого колебания ей уступил. Затем она отдалась ему, а как только комендант заснул, достала из сумочки снотворный порошок и посыпала ему на лоб и на волосы. Потом забрала бумажник, документы и пистолет и прошла мимо часовых, предъявив подписанный капитаном пропуск.

На первый взгляд, эта Соня Орешкова была совсем невзрачна и совершенно лишена женских чар. Она ничем не обратила бы на себя внимание среди десятка своих русских ровесниц. Однако во время разговора ее лицо оживлялось, у нее были глубокие глаза и выразительные жесты.

Мне надлежало сфотографировать ее в камере спереди, сзади, справа и слева, потом обнаженной, потом снова одетой, черт знает зачем. Когда ее уводили, какой-то эсэсовец потребовал ее сапоги. Они были белые, юфтевые, и этот тип ей просто сказал: «Они тебе больше не понадобятся».

В свой последний путь она отправилась с гордо поднятой головой, не снизойдя до мольбы о пощаде. Неподалеку от тюрьмы была вырыта яма, уже почти заполненная трупами. На краю этой ямы она стала на колени и принялась молиться, но, не завершив молитвы, была убита выстрелом в затылок.

В таких случаях, — произносит голос отца, — меня покидала холодная страсть, мания запечатлевать все подряд, о которой я тебе рассказывал. Лучше было как можно более безучастно навести аппарат на резкость, нажать на спуск, перемотать пленку и побыстрее о ней забыть. Бывали мгновения, когда я дорого отдал бы за то, чтобы превратиться в КАМЕРУ. Но, к сожалению, есть вещи, забыть которые труднее, чем извлечь пленку из «Лейки».

В отцовских письмах с фронта о подобном почти не упоминалось. Очень редко заходила речь о смерти, тем более, об убийстве, ни слова о жестоком любопытстве. Зато отец просил маму в ясные ночи почаще смотреть на Кассиопею (в форме буквы «W», с которой начиналось его имя, «Вальтер»). А еще он настаивал, чтобы Розели носила на шее крестик и не забывала о Вальтере.

Кстати, отец решил, что отныне его должно называть не «Вальтерль», а только «Вальтер». А еще его явно обижало обращение «мой маленький герой», хотя он воспринимал его не без иронии. Он писал о том, что получил звание ЗОНДЕРФЮРЕРА и награжден Железным крестом второго класса. По-видимому, некоторые ласкательные имена в его глазах плохо сочетались с его нынешним статусом.

В остальном письма пестрили призывами держаться («мы должны принимать все, что посылает судьба, и не сдаваться…») и надеждами, что все будет хорошо («рано или поздно придет час, когда я смогу свободно выражать свои мысли и пойму, что все наладилось, что страхи и горе остались в прошлом»). Послевоенное время отец представлял себе совершенно не таким, каким оно оказалось на самом деле. Когда я прочел эти строки, меня охватило ощущение безнадежности.

Я словно перенесся в тысяча девятьсот сорок второй год, но при этом знал, что произойдет до тысяча девятьсот семьдесят пятого. Отец надеялся на полную и окончательную победу Германии, на головокружительную карьеру в «процветающей, возрожденной, здоровой, мирной» Германии, на счастливый брак с женщиной, идеально дополняющей его в профессиональной и в личной сфере, на появление сына, которым мог бы гордиться сам фюрер. «Надо же, — сказал в больнице отец, опутанный всевозможными шлангами и трубками, — вот во что иллюзии-то воплощаются». А я сидел рядом и почти физически ощущал, как проходит время.

Однажды, когда отец лежал в больнице, ко мне нагрянула команда телевизионщиков. Услышав мою фамилию, оператор насторожился.

— Хениш? — переспросил он. — Хениш? А вы случайно не родственник такому маленькому, лысому фотографу?

— Да, — признался я, — действительно родственник. Я его сын.

— С вашим отцом не соскучишься, — продолжал оператор. — Вечно шутит, всякие каверзы выдумывает. ХЕНИШ ЗНАЕТ, ЧЕГО ХОТЯТ ЖЕНЩИНЫ. Вашему отцу просто нет равных. А Клуб горилл? Это надо же было такое придумать!

Клуб горилл был и вправду создан моим отцом, хотя в существовании этой организации я долгое время сомневался. «Я основал клуб, — по секрету сообщил мне однажды отец с лукавой улыбкой. — В нем соблюдается следующее правило: всякий член клуба, повстречав председателя, обязан уплатить ему шиллинг. За это председатель до следующей встречи с членом клуба обязуется быть его телохранителем.

Председатель, само собой, — я, рядовые члены — в частности, большинство депутатов парламента. Я ведь сейчас почти каждый день снимаю в парламенте, так что моя тактика окупается. Клуб беспартийный, шиллинги я с радостью принимаю и от левых, и от правых. Увидев меня, федеральный канцлер послушно лезет в кошелек, как и лидер оппозиции».

Не знаю, может быть, про федерального канцлера он и заливал, но бургомистр Вены точно был членом Клуба горилл. В отцовской лаборатории на стене висела фотография, на которой он был снят вместе с бургомистром. «Глубокоуважаемому председателю Клуба горилл», — надписал ее бургомистр, а внизу разборчиво расписался: «Леопольд Грац».

— Для политиков, — пояснил отец, — членство в моем клубе — дело чести. Кто не вступит, рискует прослыть занудой и тупицей. Я им достаю только до плеча, но я их охраняю.

Отец усмехнулся. Ему льстило, что его, так сказать, выдумка пользуется успехом.

— Но штука в том, — заключил отец, что у всех один и тот же номер членского билета, вот только — рассмеялся отец, — они об этом не догадываются. Номер две тысячи двести тридцать два. Имея свой номер, каждый чувствует себя не просто частью коллектива, а личностью.

— Передавайте привет отцу, — попросил оператор, — скажите, от гориллы номер две тысячи двести тридцать два!

— Мой отец болен, лежит в больнице, — ответил я. Но оператор, по-видимому, этого не понял.

— Ну, ничего, пусть живет, — рассмеялся он.

— Отец в больнице, ему плохо, — повторил я.

— Ну, ничего, пусть живет, но не слишком наживается на нас, бедных.

Больше я не произнес ни слова. Камера жужжала слишком громко.

В больнице отец говорил слабым голосом, но на пленках, записанных до того, как он туда попал, его голос звучал еще твердо и уверенно.

— Мы кое-как пережили зиму, — рассказывал он. — Отразили два наступления русских, одно — перед Рождеством, другое — после. Многие погибли, но те, кто выжил, вновь собрались с силами и приободрились.

Впрочем, большинство, если честно, хотели одного, — вернуться в Германию. «Мы уцелели, — думали они, движимые простейшим инстинктом самосохранения, — и теперь хотим домой!» К тому же все уже осознали, насколько сильна эта самая Красная армия и как быстро она возродилась после огромных потерь благодаря неистощимым ресурсам этой страны без конца и без края. «Пока не поздно, как можно скорее вернуться!» Это чувство охватило тогда всех хоть сколько-нибудь вменяемых солдат вермахта, но говорили об этом только оглядываясь, не впрямую.

А иногда и вообще помалкивали, слишком было опасно. Ведь никогда не знаешь, кому можно доверять, а кому нет, особенно в войсках пропаганды. А что ты думаешь, пораженчество считалось уголовным преступлением! Ведь именно от нас ожидалось, что мы будем поднимать моральный и боевой дух армии.

Ну, да, это мы и делали. Писали и снимали и для фронтовых газет, распространявшихся среди солдат, и для газет тыловых. Министерство пропаганды тоже пришло в себя после зимнего кризиса и снова стало давать нам очень точные указания. Меньше реализма, больше идеализма!

Мы опять увязли в грязи: русская зима не только начинается, но и заканчивается распутицей. В окопах вода стояла по колено, бункеры и блиндажи превратились в пруды. Солдаты целыми днями ходили в мокрой форме. Ночью она замерзала, а днем снова оттаивала.

Так все и было. Но из зрелища лишений и грязи тоже можно делать пропагандистские картинки. Вот, например, утопая в грязи, тянут кабель связисты (даже в самой неблагоприятной ситуации не прерывается связь с родиной)… Вот орудийный расчет толкает увязшую повозку (еще, еще, ребята, навались!). Браво, Хениш! Вы знаете, как сделать эффектный снимок! Сжать зубы, навострить уши, не сдаваться!

Отец избегает прямых вопросов, предпочитая сосредоточиться на заочном бракосочетании. Эту историю он особенно любит. Когда он к ней приступал, слушатели могли расслабиться. Гостям подливали вина, мне — малинового морса или яблочного сока.

Отец улыбается. Ну, слушайте, как было дело. Мы с Розерль поженились дважды. Сначала заключили брак заочно, а три месяца спустя по-настоящему. Отец пьет за здоровье присутствующих и открывает семейный альбом на нужной странице.

«В России бушевали зимние сражения тысяча девятьсот сорок первого — сорок второго годов, — написано зелеными чернилами плакатным пером. — Но дома, в Вене, меня ждала девушка. С фронта на родину летели письма. Уже целый год я не был в отпуске».

«Но как мы тосковали друг по другу», — написано в альбоме. «Мы просто хотели быть вместе, — значится там. — Мы хотели скрепить свой союз…».

— Между нами, — говорит отец, — мама иногда употребляла в письмах довольно сомнительные выражения. Признавалась, что ее уже неоднократно пытались СОБЛАЗНИТЬ. Читая такие строки, я не склонен был безмятежно ждать, когда же наконец снимут запрет на отпуска, — произносит голос отца на пленке. Отец говорит со мной как мужчина с мужчиной. — Поэтому я в красках изобразил ей все преимущества заочного бракосочетания (финансовое обеспечение для нее, шанс получить отпуск для меня).

В семейном альбоме он нарисовал довольно фантастическую карту Европы, вписав ее в проведенный циркулем круг, как будто она видна сквозь подзорную трубу. Запад на ней получился весьма потрепанным, Британские острова — совсем крохотными, Югославия, Албания и Греция составляют единый блок с Турцией, над которым тянется слово «Балканы». Красным обозначены Вена и Смоленск, их соединяет штрихпунктирная линия, соответствующая расстоянию в тысячу восемьсот километров. По этому рисунку можно восстановить и дату заочного бракосочетания — двадцать второе февраля тысяча девятьсот сорок второго года.

— Вот как все было, — рассказывает отец. — На «шторхе»[25] меня перебросили с фронта в Смоленск. Итак, Смоленск, командный пункт дивизии, полупустая контора. В роли служащего загса выступал командир дивизии и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он листал брошюру «ГЕРМАНСКИЙ БРАК». Перед ним на столе лежала каска, долженствующая заменить невесту. Обращаясь к ней, он желал нам скорого прибавления семейства.

В Вене процедура заключения брака прошла подобным же образом. Перед твоей мамой лежала на столе каска. Позднее она призналась мне, что все это ей напоминало поминки. Но, как только я получил отпуск, а это было в мае сорок второго, мы обвенчались по всем правилам.

— И, конечно, первая брачная ночь, — сказал отец. — В феврале-то мы могли быть вместе только мысленно. С церемонии «заочного венчания» меня тотчас отправили обратно на фронт. Коньяк, который мне подарили на «заочную свадьбу», я распил с приятелями, а потом, обняв пустую бутылку, лежал между двух танков и думал о твоей маме.

— С приходом весны, — произносит голос отца, — настроение на фронте опять поднялось. Когда я в мае вернулся из недолгого отпуска, оно даже снова походило на воодушевление. Под Харьковом наметилась важная победа.

После зимних поражений наконец-то снова удалось отрезать и окружить крупные советские части.

Под Харьковом пролились реки крови, — говорит отец, — слава Богу, повоевать там я уже не успел. Я только увидел поле битвы, и мне этого хватило. Сверху, с самолета, мертвые казались маленькими, серенькими кустиками, и эта убогая растительность простиралась на целые километры. Как они выглядели вблизи, лучше не спрашивай.

И все-таки, как я уже сказал, это была победа. Она невероятно повысила наш боевой дух. И в первую очередь вселила уверенность в тех, кому еще не приходилось непосредственно участвовать в сражениях. С песнями они двинулись на юг. Точнее, на юго-восток, это направление удара было избрано лично фюрером. Было объявлено, что Москву мы пока оставляем, важнее овладеть природными ресурсами этой строптивой страны, ее нефтяными месторождениями. А русские войска отступили, и немцы поддались на эту уловку и стали преследовать противника. И так одни немецкие части дошли до Кавказа, другие — до калмыцких степей, оказавшись на краю света, одни — в горах, другие — на равнине. Но самая горькая участь ожидала те соединения, что летом вышли на Волгу, теперь с высокого берега разглядывали противоположный и говорили себе: «Ну, теперь осталось всего-то несколько дней, в крайнем случае, недель, а потом…»

— Смотри, — говорит мама, — что я повесила папе в кабинет. Вот он вернется из больницы и то-то обрадуется…

Следом за ней я бреду в комнатку рядом с папиной лабораторией, несколько высокопарно называемую кабинетом. Там в красивых рамочках мама развесила фотоцикл «ГЕРМАНСКИЕ ВСАДНИКИ НА ВОЛГЕ». ПРЕКРАСНЫЕ фотографии. Разведчики на холмах, бесстрашные воины. Силуэты чуть-чуть размыты в лучах закатного солнца. Иллюстрации к Рильке. «Любовь и смерть».[26] Я не удержался и высказал маме все, что о них думаю.

— Послушай, мама, — взорвался я, — неужели ты не понимаешь, что все это лживый, чудовищный китч?

— А ну, замолчи! — оскорбленно оборвала меня мама.

— В принципе я с тобой согласна, — продолжала она, закрывая дверь в кабинет, в котором и так было неприятно холодно, — но тебе не пристало говорить в таком тоне о лучших папиных работах.

— Война превратилась для меня в рутину, — произносит голос отца, — ремесло военного фоторепортера превратилось для меня в рутину, я снимал все более и более механически. Поехал на фронт, сфотографировал, вернулся на командный пункт, проявил, написал репортаж, отправил в Берлин. Там снимки подвергали экспертизе, по большей части составляли из них новые циклы и оснащали пропагандистскими подробностями. Я часто удивлялся, что же в результате этих ухищрений получалось из моих фотографий. Но в сущности, — продолжает голос отца на пленке, — это перестало меня интересовать. Я выполнил свою работу, а что там сделает господин Геббельс с ее результатами, меня не колышет. Конечно, я следовал указаниям свыше, но разве сейчас я поступаю иначе? Если мне прикажут сфотографировать таксу так, чтобы, увидев снимок, все воскликнули: «Борзая!», — значит, я СФОТОГРАФИРУЮ ее так, чтобы все узнали в ней борзую.

Однако отзывы, которые получали его работы в Имперском союзе немецких журналистов, с каждым разом становились все более хвалебными. В газетах появлялись все новые и новые снимки за подписью отца. «Видели “Берлинер Иллюстрирте” от двадцатого апреля? — спрашивает он в одном из писем. — А первую страницу “Мюнхнер”[27] от двадцать девятого мая? Я рад и горд, что мою работу теперь оценивают по достоинству».

«Доводим до вашего сведения, — говорится в письме земельного отделения Восточной марки Имперского союза немецких журналистов, — что ваша фамилия включена в закрытый список военных фоторепортеров, годных по своим моральным качествам для исполнения обязанностей журналистов и редакторов с особыми полномочиями. Как только вы покинете ряды вермахта, ваша фамилия будет включена в официальный список профессиональных журналистов и редакторов с особыми полномочиями. Включение в указанный список в вашем случае производилось на особых условиях и не требовало документально подтвержденного специального образования. Тем самым вы получаете гарантированное право, даже выйдя в отставку, продолжать деятельность немецкого фотокорреспондента…»

«Несколько дней тому назад, — пишет отец вскоре после этого, — мне снова предложили место фоторепортера и пропагандиста, на сей раз в Праге, в одном из тамошних издательств. Это уже четвертое или пятое предложение, и работу мне предлагают единственно потому, что видели мои опубликованные в газетах и журналах фотографии. К сожалению, в соответствии с распоряжением Имперского управления войсками пропаганды, я не имею права соглашаться, пока идет война. Однако работа в войсках пропаганды избавила меня от необходимости долго и мучительно делать карьеру в мирное время».

Это письмо, как и многие другие, отец отправил из Орла, города в верхнем течении Оки. Отец рассказывал об Орле много и с известной симпатией, и это название я запомнил с раннего детства. Орел — город, куда военный фотокорреспондент Хениш часто возвращался до августа сорок третьего года.

Должно быть, город этот был довольно красивый. Фотографиями его видов отец наполнил целые альбомы. На снимках предстают берег реки, два моста, два собора, улицы с рядом одинаковых арок, напоминающих о восточных пейзажах. На первых фотографиях Орел еще не разрушен.

Людская сутолока на Московской улице. Женщины в платочках, мужчины в простецких кепках. Базарный день: продавцы и покупатели оживленно жестикулируют. Немецкие солдаты с балкона разглядывают людскую толпу.

Что бы ни говорила нацистская пропаганда, отец не видел в них «славянских недочеловеков». Их фотопортреты, выполненные отцом, оставляют впечатление человеческого достоинства. Главным образом это старики, женщины и дети. Вполне понятно, ведь мужчины убиты или находятся в плену.

Или служат в Красной армии, которая на страницах этих альбомов не появляется, но потом еще заявит о себе. Однако это произойдет позднее, а пока в Орле царит почти идиллия и можно устроиться с комфортом. Квартируя в Орле, отец, по-видимому, вел размеренный и спокойный образ жизни.

Там он был не военным фотокорреспондентом, а просто фотографом, и больше всего ему нравилось снимать человеческие лица. Его всегда интересовали люди. «Любое лицо, — говорил он, — таит в себе целую историю».

Само собой, население живет в бедности, и отец, прильнувший к глазку камеры, не может не замечать их нищету. Пожалуй, на его снимках она предстает слишком живописной, но не вызывает отвращения. Его фотографии изображают не тварей, которых, по уверениям Министерства пропаганды, можно безжалостно давить, а людей, у которых есть душа. Разумеется, его взгляд, взгляд фотографа, видит в них еще и типы, но тем не менее ВИДИТ их.

Может быть, испытывая жалость к этим людям, фотограф относится к ним несколько свысока. Вот, например, он совершенно бесцеремонно снимает маленькую девочку с голой попкой, которая, боязливо озираясь, уползает от него за ворота, во двор крестьянского дома. Вот другая девочка, постарше, вообще не желает фотографироваться и закрывается руками, словно защищаясь от ударов. Впрочем, среди русских нашлось немало тех, кто доверился и с радостью позировал фотографу невысокого роста: на снимках они смеются и что-то рассказывают ему, ведь он наделен способностью легко поддерживать любую беседу, даже не зная языка.

Впрочем, он уже немного понимает по-русски. Он долго пробыл в России: в августе сорок третьего, когда немцам пришлось оставить Орел, будет почти два года. Позднее он сможет разговаривать с солдатами русских оккупационных частей. А иногда, по вечерам, взяв мандолину (игре на музыкальных инструментах он учится так же быстро, как и языкам: не по нотам, а только на слух), он будет петь любимой женушке и дорогому сыночку русские песни, почти их не искажая.

Однако в Орле он особенно полюбил снимать и еще кое-кого: актеров. Точнее говоря, актрис. Они выступали в СОЛДАТСКОМ ВАРЬЕТЕ. На фотографии, которую отец, по-видимому, сделал из кабины самолета (на переднем плане видны подкосы крыльев), дом, где располагался солдатский театр, он отметил крестиком.

На сцене он снимал канатоходцев, глотателей огня, скрипачей и клоунов. У одного из них — усики щеточкой, но, пожалуй, он больше похож на Чарли Чаплина, чем на великого диктатора. А вот и актрисы. Они выступают в открытых платьях, а то и вовсе полуголыми. Их танцы, наверное, нельзя назвать канканом, но они довольно высоко вскидывают ноги.

Две актрисы ему особенно нравились. Немки они были или русские? Смутно припоминаю, что звали их Ольга и Маша. Они были очень похожи, возможно, сестры. Фотография, на которой они стоят спина к спине, на первый взгляд кажется изображением одной-единственной женщины, кокетливо разглядывающей себя в зеркале.

Актрис он снимал не только на сцене, но и в полутьме за кулисами. А еще на крыше, ярко освещенной теплым солнцем. На одном снимке он сам запечатлен с Ольгой или Машей. Он проникновенно на нее смотрит, а она с улыбкой прижимает к губам указательный палец.

— Конечно, — произносит голос отца на пленке, — случались и неудачи. На какое-то время меня в наказание даже перевели в пехоту. Все из-за анонимного доноса в Берлине. Я-де СФАЛЬСИФИЦИРОВАЛ фоторепортаж, вызвавший большой интерес во всей немецкой прессе.

Дело в том, что, с тех пор как немецкое наступление было остановлено, фальсификация фоторепортажей превратилась в обычную практику и никак не запрещалась — с молчаливого согласия Министерства пропаганды или даже по приказу оттуда. Господа пропагандисты нисколько не стеснялись дурить народ. Вот только когда дурили их самих, тут они начинали возмущаться. Даже если речь шла о совершенно безобидной подтасовке, вроде моей.

На нашем участке фронта наступило затишье. Мы стали на постой в маленькой деревеньке. Я снимал стариков-крестьян, сидящих на солнышке на завалинке. Или детишек, играющих в грязи посреди дороги.

ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ я был рад передышке. Но КАК ВОЕННЫЙ РЕПОРТЕР понимал, что мои способности используют недостаточно. К тому же я нуждался в успехе. Мои фотографии уже довольно долго не появлялись в прессе, и я уже начал забывать, что такое слава.

И вот как-то вечером я услышал подходящую историю: два брата потеряли друг друга.

Один воевал в Скандинавии, другой — во Франции. Потом одного перевели в Северную Африку, другого — в Грецию. Родственников в Германии у них не осталось. Переписка давно прервалась. Ни один не знает, жив ли брат. И тут, в дремучих лесах, они неожиданно находят друг друга.

«Это же классика, — думаю я, — история — ударный материал, стопроцентный! Жаль только, никто их не сфотографировал. Или, если подумать, слава Богу. Значит, их сфотографирую я!»

И что же я делаю? Разыскиваю обоих братцев. Мне повезло, они служат в соседней части. Получить приказ на командировку для Хениша не проблема, заявляю, что якобы должен обменяться с коллегами пропагандистскими материалами. И вот уже хитрый Вальтер нашел обоих. В сарае, приспособленном под солдатскую столовую. И уже сидит с ними за столом и что-то обсуждает. Угощает шнапсом. А потом все втроем отправляются в окоп. Братья разыгрывают сцену радостного узнавания. Как в Бургтеатре, или даже еще убедительнее. Честно, у меня самого навернулись слезы…

Так все и случилось, и этого оказалось достаточно. За этот успех я заплатил слишком дорого. В Берлине притворились, будто ужасно возмущены: наши военные корреспонденты, мол, так не поступают!

В итоге меня лишили звания зондерфюрера. И перевели из тыла на передовую. На время, но мне и этого хватило. Полтора месяца воевал, не прячась за камерой!

— Ты думаешь, большое удовольствие — стрелять в людей, которые ничего тебе не сделали? Нажимаешь на курок, и враги падают как подкошенные. Но и противник точно так же нажимает на курок. Если ты его не опередишь и тебе не повезет чуточку больше, тогда упадешь ты.

Но ЗАСТРЕЛИТЬ человека, как бы ужасно это ни было, еще не так страшно. Страшнее всего — убить человека в рукопашной, заколоть штыком. Ты видишь его лицо и чувствуешь, как сталь входит в тело. Его глаза ты потом не можешь забыть очень долго.

И вообще, пойти в рукопашную возможно только предварительно оглушив себя алкоголем. Тебе выдают шнапс, противнику — водку. И ты бросаешься навстречу врагу с криком «ура!», и пока бежишь, твой страх перерождается в ярость. С таким же криком тебе навстречу бросаются враги, и ярость их возникает точно так же.

Вероятно, за эти-то два месяца я и пристрастился к выпивке. А как иначе вынести столько жестокости, если между тобой и миром нет спасительного фотоаппарата? Выпивка хотя и не СОЗДАЕТ ДИСТАНЦИЮ, но все-таки ОГЛУШАЕТ. А иногда тебе просто необходим полный наркоз.

Выпьешь шнапса, сознание притупляется, и море тебе по колено. А вот вино действует медленнее и сложнее, и его ты пьешь во время приступов душевной боли, забыть которую гораздо труднее, а полностью изжить — невозможно. Действительно, я всегда напивался, когда не мог доказать что-то себе или другим, и вновь убеждался, что я никчемный неудачник. Опять превратился в неудачника или никогда не переставал им быть, — не важно, в таких случаях с меня слетало все самомнение.

Например, фотографируешь какое-нибудь публичное лицо и внезапно осознаешь, что твоя профессия теперь — совсем не то, о чем ты мечтал. А потом приходишь домой и замечаешь, что только действуешь жене и детям на нервы. В профессиональной и в личной жизни соотношение сбывшихся и несбывшихся надежд один к девяноста девяти. Ты снова ощущаешь себя несчастным, забитым ребенком, вот только у тебя больше нет шансов вырасти.

А в кабаке у стойки толпятся какие-то придурки, и, чтобы они обратили на тебя внимание, тебе придется сказать какую-нибудь дурацкую шутку. Другие тоже начнут отпускать глупые шутки, а поскольку чаще всего они насмехаются над тобой, тебе понадобится море алкоголя, чтобы их забыть… Когда мне кажется, что меня не принимают всерьез, у меня возникает желание разбить, разрушить, уничтожить все вокруг. Но я не могу этого сделать, и потому разрушаю самого себя.

— Ума не приложу, — удивляется мама, — что в последнее время стряслось с папой, он говорит такие странные вещи… Вот, например, сказал, что врач ему ПРЕДРЕК: если он, мол, не бросит пить, то он, считайте, покойник. Врач, говорит он, вселил в него НАДЕЖДУ, что его убьет одна капля алкоголя. Врач, мол, шарлатан, и он ему больше не верит.

Иногда я просто в толк не возьму, — сетует мама, — к чему он клонит. А я ведь прожила с ним ни много ни мало тридцать три года. Но бывает, не понимаю, серьезно он это или шутит. Что-то мне его так называемый юмор теперь внушает подозрения.

И потом, — продолжает мама, — в последнее время творятся какие-то непонятные вещи. Еще до того, как папу положили в больницу, пропала бутылка коньяка, которую купил твой брат Вальтер. А в машине, в отделении для перчаток, знаешь, что я у него нашла? Ни за что не поверишь, — пистолет! Ну, зачем он ему?

Подожди, — внезапно прерывает саму себя мама, — повернись к свету и не двигайся, стой!

— Да что случилось-то? — удивляюсь я, но она берет меня за подбородок и немного поворачивает мою голову к окну.

— Сейчас уже прошло, — говорит она, отпустив меня, — а минуту тому назад я просто диву давалась, сходство было поразительное, вылитый папа!

Потом я ушел в лабораторию и решительно взялся за папку, содержимое которой просматривал в последний раз. Но как я ее ни тряс, фотография мамы в купальнике не выпала. Я внимательно пролистал папку с начала до конца, ничего не пропуская, но тщетно. Я, с каждым разом все более торопливо, просмотрел вторую папку, затем третью, но не нашел.

Одни боевые приказы, отзывы на папины фотографии экспертного бюро Министерства пропаганды и фронтовые письма. Папин лишенный наклона, узковатый почерк. Я читал, не понимая, о чем идет речь: странное исчезновение снимка словно оглушило меня. В конце концов, я наткнулся на стопку писем, датированных зимой сорок второго — сорок третьего годов. И, на несколько мгновений забыв о пропавшей фотографии, углубился в чтение.

«Сердечко мое, — читал я, — всего несколько дней, и я вернусь к тебе. Хотя отпуск будет совсем короткий, я жду, что ты встретишь меня с любовью. И хочу дать тебе, Розели, всю любовь, на которую способен. Я твердо верю, что в отпущенные нам дни мы будем счастливы друг с другом».

— Этому отпуску, — произносит голос отца на пленке, — я, вероятно, обязан жизнью. Ведь пока там все катилось к Сталинградской катастрофе, я лежал в объятиях твоей мамы. Вскоре после этого она написала мне, что у нее перестали приходить месячные. Поэтому ты тоже совершенно точно обязан жизнью этому отпуску.

«Подарив мне ребенка, Розели, ты исполнишь самый прекрасный и самый возвышенный долг, какой только выпадает на долю женщины. Что бы ни случилось, воспитай его и расскажи, как сильно любил его отец. Сердце подсказывает мне, что ты действительно беременна. Даже если разум отказывался верить в чудо, любовь оказалась сильнее!»

А еще в этих письмах речь часто заходит о Руди, мамином брате, пропавшем без вести под Сталинградом. По слухам, он написал в последней своей открытке с фронта: «Сейчас я готов молить даже о корке черствого хлеба». «Посылать ему хлеб, — пишет отец из Орла, — не имеет смысла, ведь если они действительно окружены, посылки до них не дойдут. Да, им там, на юге, придется не сладко, но не стоит заранее паниковать, может быть, все не так страшно, как кажется».

Впрочем, и он, привыкший писать не все, что думает («как военный корреспондент», — говорит он в одном письме, — «особенно сейчас, когда его в наказание перевели в пехоту, он не может позволить себе некоторые выражения»), не склонен видеть положение в розовом свете. «Никогда еще нам не было так тяжело, — пишет он, вероятно, откуда-то из-под Воронежа. — Дело не только в том, что русские атакуют, бросая на нас все новые и новые силы. Здесь бушуют страшные метели, настоящие ураганы, — ни один из нас, даже те, кто пережил чудовищную прошлую зиму в России, не видел ничего подобного».

Двадцать седьмого февраля он уже снова в своей бывшей части и, по-видимому, как и прежде, чувствует себя там прекрасно. «Сделал несколько ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ снимков во время боя — ВЕЛИКОЛЕПНУЮ пехотную атаку. Сейчас идут тяжелейшие бои, но снег в степи уже чуть-чуть сошел, и скоро начнется весна. Потому, каким бы мрачным ни казалось наше положение, ближайшие недели войны видятся мне не безнадежными».

И в самом деле: весной и летом сорок третьего если не для всего вермахта, то, по крайней мере, для военнослужащего Вальтера Хениша, наступает невиданная прежде полоса удач.

«Помимо Железного креста второго класса, помимо железного нагрудного знака “За участие в атаке”, помимо медали “За зимнюю битву на Востоке”, помимо серебряного нагрудного знака “За участие в атаке”, помимо черного нагрудного знака “За ранение”[28] я был награжден Железным крестом первого класса. Никогда прежде газеты и журналы не публиковали столько моих фотографий. А отзывы в экспертном бюро Министерства пропаганды никогда не звучали столь хвалебно».

«Фотокорреспонденты данной роты пропаганды, — значится в “Приложении” к номеру пятому “Информационного бюллетеня” за тысяча девятьсот сорок третий год роты пропаганды номер шестьсот девяносто три, — добились выдающихся успехов. В мае в иллюстрированной прессе были опубликованы пятьдесят четыре снимка (в том числе четыре — на первых страницах), сделанные нашими корреспондентами. Большая часть (тридцать фотографий, включая две на первых страницах) принадлежит Хенишу. Его фотоработам вновь не было равных.

Особенно удачным надо признать репортаж “ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА ИЗ ОКОПНОЙ ЖИЗНИ”. Образцово-показательным можно считать цикл фотографий “ВЕНЦЫ ОТМЕЧАЮТ ФРОНТОВОЙ СПОРТИВНЫЙ ПРАЗДНИК”, который как нельзя более подходит в качестве наглядного материала для воспитания подрастающего поколения. Согласно приказу по части номер двадцать два от двадцатого марта тысяча девятьсот сорок третьего года Хенишу с первого апреля тысяча девятьсот сорок третьего было присвоено звание унтер-офицера. Личный состав роты поздравляет Вальтера Хениша с присвоением очередного звания».

А потом отец зачитывает свой любимый номер информационного бюллетеня за август сорок третьего: «В иллюстрированной прессе в этом месяце были опубликованы семьдесят шесть снимков, сделанных фотокорреспондентами нашего пропагандистского подразделения. Большая часть — сорок три фотографии, из них три — на первых страницах, вновь принадлежит Хенишу. ЭТИ НЕПРЕВЗОЙДЕННЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ ДЕЛАЮТ ХЕНИША ЛУЧШИМ ФОТОРЕПОРТЕРОМ ВСЕГО ГЕРМАНСКОГО ВЕРМАХТА».

— Да, — говорит отец, — этим я действительно гордился. «Ну что, Альберт Принц, мерзкий старикашка, выгляни-ка из своей ветеранской богадельни в Валгалле, брось взгляд на грешную землю и посмотри, чего добился твой недомерок-пасынок!» В гитлерюгенд не приняли, — да подумаешь, есть и другие организации, куда можно вступить без помех при известной ловкости и удаче… Какую головокружительную карьеру, несмотря на — или именно благодаря своей якобы негерманской крови, я сделал бы, если бы Германия выиграла войну!

“Да уж, как же, головокружительную”, - размышляю я…

— Кстати, а как было в варшавском гетто?

— Что было в варшавском гетто? — удивляется голос отца, — почему ты спрашиваешь об этом?

— А почему бы мне сейчас об этом не спросить, ты же как-то упоминал, что бывал там. Вот я сейчас об этом и вспомнил, сам не знаю, почему.

— Боже мой, — стонет отец, — ну, что тебе рассказать о варшавском гетто? Я за всю жизнь не видел ничего более странного, чем лица тамошних евреев. Такое сочетание противоречивых чувств: страх, подобострастие, ненависть, вызов. Одни пресмыкались перед тобой, целовали тебе руки и обращались к тебе «ваше превосходительство», другие смотрели на тебя с такой надменностью и презрением, что у тебя просто мурашки по спине пробегали.

Нам, журналистам, провели что-то вроде экскурсии: «Варшавское гетто под управлением немецкой администрации».

В домах идеальная чистота. Маленький оркестр.

Обучение рабочим профессиям. Порядок и дисциплина.

Однако гетто было огорожено колючей проволокой.

И депортации уже шли полным ходом.

«В ПЕРЕСЫЛЬНЫЕ ЛАГЕРЯ», — кратко указывалось в газетах.

Официально больше ничего не сообщалось.

— А что было слышно неофициально? — спрашиваю я.

Наступает долгая пауза. Отец молчит.

— А что знал ты, ты же пропагандист? — снова спрашиваю я.

— Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю, — загадочно произносит отец.

— А вот как я получил Железный крест первого класса, — начинает отец, опять превратившись в рассказчика увлекательных историй: так и вижу его, папу моего детства, вот он уютно устроился в кресле, с наслаждением откинулся на спинку, взял бокал вина, ему, затаив дыхание, внимают все гости. — Я был тогда прикомандирован к танковой роте, укомплектованной тяжелыми машинами. Нам была поставлена задача атаковать из района Орла и прорвать фронт русских. Целью было так называемое «спрямление» фронта, нам предстояло стремительным броском обойти русские части и прорваться в Курск.

Итак, я являюсь к командиру роты майору Сувану и вижу перед собой человека, как две капли воды похожего на Роммеля. «Вы кто такой — военный корреспондент, на пропагандистском фронте воюете? Вы хоть прошли курс молодого бойца, умеете стрелять? Знаете, эстеты вроде вас нам тут вообще ни к чему. Посажу-ка я вас в легкий танк, сопровождающий колонну “тигров”, как рядовой танкист вы нам пригодитесь и, может быть, и пощелкаете еще что-нибудь». Танки сопровождения двигались следом за «тиграми», были открытыми, а вместо башни у них была натянута толстая проволочная сетка, призванная защитить экипаж от ручных гранат. Приказ звучал: прорваться, подавить артиллерийские позиции противника, не брать пленных и уничтожать все на своем пути. Вначале все шло красиво: за нами оставалось лишь месиво из крови и грязи. Но, продвинувшись на десять-пятнадцать километров, мы встретили жесточайшее сопротивление.

И тут граната, вместо того, чтобы отскочить от защитной сетки, запуталась в ней и повисла прямо у нас над головами. Командиру танка в последний момент удалось столкнуть ее снизу, но тут она взорвалась, и его убило осколком. Мы еще успели по рации связаться с бравым Суваном и доложить о потерях. «Кто теперь старший по званию?» — гаркнул он. И, к сожалению, этим старшим по званию оказался я.

«А ну выбрасывайте свой фотоаппарат к чертям собачьим, вы немедленно берете на себя командование танком!» Разумеется, фотоаппарат я К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ выбрасывать не стал, а принялся щелкать как одержимый. А если бы не фотоаппарат, за который я хватался, как утопающий за соломинку, то не известно, пережил бы я этот бой или нет. Экипаж и без меня знал, что делать, они не нуждались в моих приказах.

Участок, где что-то едва заметно зашевелилось, обстреливали до тех пор, пока он не замирал. Участок, где стоило кому-нибудь приподнять голову, раскатывали гусеницами. Так мы продвигались, пока не остановились примерно в километре от рощи, откуда, хотя она казалась совершенно безобидной или именно поэтому, можно было ожидать атаки русских. И тут по рации доносится хриплый голос Сувана: «Трем танкам сопровождения отойти от своей машины и образовать разведгруппу!»

Само собой, эта сволочь готова была пожертвовать нами вместе с легкими танками, лишь бы не рисковать ценными «тиграми»! И вот, примерно на полпути к роще, раздается оглушительный грохот, и танк начинает вращаться на месте: мы наскочили на мину. Двоих ранило: одному перебило крестец, другой ослеп. «Приказываю не покидать танк, — хорошо майору было говорить, он-то в безопасности, в укрытии, — а по темноте отходить назад!»

Как только мы получили эти полезные советы, рация приказала долго жить. А в сумерках на нас обрушились русские. Сопротивление изначально было бессмысленно. Раздался крик: «Сдавайтесь!», — и мы с поднятыми руками выбрались из танка. Нас разоружили и привели в траншеи на опушке леса.

Там меня для начала посадили в какой-то окоп отдельно от товарищей, вероятно, заметив камеры и предположив, что я, как военный корреспондент, могу владеть важной информацией. А потом отвели к комиссару, который обратился ко мне на безукоризненном немецком и оказался венским евреем из Леопольдштадта. «Ну, надо же! — поразился он и стал с интересом перелистывать мою солдатскую книжку. — Вы тоже из Вены, как я рад!» И завел разговор о венских улочках, кофейнях и известных личностях: «А такого-то вы знали?», «А там-то бывали?», — словно мы не противники на этой войне, чтоб ей было пусто, а земляки, которые случайно встретились за границей.

А потом он вдруг предложил мне сигарету, и я смекнул, что сейчас он раскроет карты. «Благодарите судьбу, приятель, для вас война закончилась, то есть я хочу сказать, война НА СТОРОНЕ ПРОТИВНИКА. Вы наверняка слышали что-то о комитете “Свободная Германия”. Вы фоторепортер, отлично владеете своим ремеслом, и я предлагаю вам работать на нас».

Должен признаться, поначалу я пребывал в растерянности, — в принципе, мне было совершенно все равно, на какой стороне щелкать. К тому же комиссар недвусмысленно намекнул, что, если я откажусь, меня ждет незавидная участь, не важно, земляки мы или нет. С другой стороны, я рассчитывал, что Суван с рассветом снова атакует русских. «Что ж, подумайте», — посоветовал мне комиссар, хлопнул по плечу и приказал отвести к моим людям. Русские дали нам бинты перевязать раненых и накормили похлебкой с хлебом. Мы ломали головы, что делать: оказаться в русском лагере для военнопленных нам очень не хотелось. А потом, остальным не предложили работать на русских. Поэтому в конце концов, прежде всего уступая уговорам нашего здоровенного, как медведь, механика-водителя (звали его Хёниг, и родом он был из Гамбурга), мы решили бежать, чего бы это ни стоило.

Как я уже упоминал, мы сидели в русских траншеях, справа располагался их командный блиндаж, слева — другие укрытия, перед нами — двое часовых. «Обоих этих Иванов, — сказал Хёниг Шиманяку, такому же рослому и сильному берлинцу, — мы прикончим голыми руками». Мы бросили в кусты над головами русских несколько камешков, те на мгновение обернулись с окриком: «Стой!», — и тут Хёниг и Шиманяк накинулись на них сзади. Потом до нас донеслось бульканье и хрип, хруст, который мы болезненно ощутили собственным затылком, и мы что есть мочи бросились из укрытия.

У часовых мы захватили гранаты и автоматы. И как раз, как только на востоке забрезжила заря, началось немецкое наступление. Мы связали гранаты, выдернули чеки и бросили в дымоход командного блиндажа. Грохот, огонь, тут мы ворвались с автоматами наперевес и взяли в плен всех, кто еще оставался в живых.

Комиссар-еврей, к сожалению, погиб. Но и выжившим досталось. Механически я забрал себе несколько клочков не до конца обгоревших бумаг. Потом выяснилось, что в них содержались важные сведения, касающиеся продвижения русских.

Я сидел в легком танке, сопровождающем колонну «тигров», и печатал на машинке. «МЫ УНИЧТОЖАЕМ ВСЕ НА СВОЕМ ПУТИ», — писал я. «ЗА НАМИ ОСТАЕТСЯ ЛИШЬ МЕСИВО ИЗ КРОВИ И ГРЯЗИ». Рядом со мной солдату снесло осколком лицо, и я написал об этом. «Кто теперь старший по званию?» — спросил чей-то голос, и этим старшим по званию оказался я. «А ну выбрасывайте свою пишущую машинку к чертям собачьим, вы немедленно берете на себя командование танком!» Разумеется, машинку я К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ выбрасывать не стал, а принялся стучать по клавишам, как одержимый. «УЧАСТОК, ГДЕ ЧТО-ТО ЕДВА ЗАМЕТНО ЗАШЕВЕЛИЛОСЬ, — писал я, — МЫ ОБСТРЕЛИВАЕМ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ОН НЕ ЗАМРЕТ. УЧАСТОК, ГДЕ СТОИЛО КОМУ-ТО ПРИПОДНЯТЬ ГОЛОВУ, — писал я, — МЫ РАСКАТЫВАЕМ ГУСЕНИЦАМИ».

Потом все закружилось, раздался грохот, и я оказался перед евреем-комиссаром. «Рад вас видеть, — произнес он, — я знаком с вашим отцом». Потом он предложил мне сигарету, и я смекнул, что сейчас он раскроет карты. «Вы же писатель? — спросил он. — Я предлагаю вам отныне работать на нас».

Я подумал: «В принципе, мне совершенно все равно, для какой стороны писать». Но потом я бросил несколько камешков над головами двоих часовых и услышал предсмертные хрипы, когда им ломали шею. Стук пишущей машинки все более напоминал очереди пулемета. Отец достал из ящика стола Железный крест первого класса и приколол мне на грудь.

— Да-да, — говорил отец в больнице, — в последнее время я тоже вижу такие странные сны. — Его черты заострились, он смотрел на меня с невыразимой печалью. — Вот, например, снится мне Железный крест первого класса и красивая черная форма танкиста. В такой форме, с Железным крестом, я парю примерно в полуметре над головами прохожих и понимаю, что все это происходит в Вене моей ранней юности. И оттого, что смотрю на других не снизу вверх, а сверху вниз, я испытываю самый настоящий восторг.

И вдруг я с ужасом чувствую, что начинаю падать. Как я ни пытаюсь задержать падение, медленно, но верно теряю высоту и опускаюсь на землю. Потом ощущаю холод и, бросив на себя взгляд, понимаю, что я совершенно голый. На меня вот-вот станут показывать пальцем, вот-вот у кого-то сорвется с уст презрительное: «Неудачник!»

В последний момент я вспоминаю, что у меня еще осталась камера.

Она — единственное, что скрывает мою наготу.

Она поможет мне защититься.

Но когда я ее поднимаю, все взрываются от хохота.

В один из дней, пока отец лежал в больнице, я давал интервью для радио.

— Надо же, — обрадовался репортер, — вы пишете книгу об отце? Книга наверняка получится веселенькая. Такого весельчака, как ваш отец, еще поискать!

— Как же он раньше, во время всяких служебных поездок, нас развлекал! Над его шутками вся журналистская делегация, случалось, хохотала по три дня! Но когда он был в ударе, его шутки и каверзы оказывались чем-то большим, чем просто импровизированные трюки. Конечно, он рассказывал вам историю о параллельных репортажах, которые сделал о двух известных депутатах парламента от двух крупнейших фракций…

В историю о параллельных репортажах, как и в существование Клуба горилл, я долгое время не верил. Или, по меньшей мере, считал ее сильно преувеличенной и чересчур приукрашенной. Иногда отец так увлекался собственными рассказами, что их приходилось воспринимать с известной долей скептицизма. Но теперь репортер, то и дело прерывая свое повествование громким смехом, излагал мне историю, которую я много раз слышал от отца.

В парламенте обсуждался бюджет, и, как обычно бывает в таких случаях, дело дошло до жарких перепалок. Два депутата, один очень толстый и экспансивный, другой — очень худой и язвительный, особенно ожесточенно нападали друг на друга. Отец стоял на галерее и снимал все дебаты телеобъективом. Потом поехал домой, проявил пленку и обнаружил нечто очень и очень забавное.

Как ни отличались друг от друга толстый и худой, экспансивный и язвительный, их мимика и жесты были на удивление похожи. При некоторых наводках на резкость это сходство просто поражало. И тогда отец напечатал каждый снимок в двух экземплярах и сложил их в папку так, чтобы они чередовались: слева — толстый, справа — худой, слева — экспансивный, справа — язвительный, один предстает карикатурой другого, отражением в кривом зеркале.

С этими папками он поехал в парламент, уселся в тамошнем «Молочном кафе» и для начала подобрался к толстяку. «Не хочешь посмотреть, — предложил он толстяку, с которым, как и с большинством политиков, был на “ты”, о чем не уставал с наслаждением повторять, — что у меня тут в папочке?» И толстяк склонился над папкой, побагровел было, но потом сумел проявить самоиронию. «Какая прелесть, — оценил увиденное он, — будет, что рассматривать в старости, когда займусь мемуарами! Сколько ты за них хочешь?»

Отец назвал цену, естественно, астрономическую, толстяк задохнулся от негодования. «Ну, хорошо, — сказал отец, — нет — значит нет, продам твоему врагу». Толстяк уже вытащил из нагрудного кармана бумажник и приготовился заплатить, как отец сказал, что, мол, пошутил. «Не сердись, — рассмеялся он, — папку я тебе подарю, а ты завтра пришлешь мне бутылку виски».

Не успел толстяк исчезнуть с папкой под мышкой, как отец подсел к тощему. «Слушай, — начал он, — я тут тебя снял, посмотри, может, тебе будет интересно». И тощий склонился над папкой, побелел было, но проявил не меньшую способность к самоиронии, чем его конкурент. «Вот это да, целый альбом компрометирующих фотографий, я о таком всю жизнь мечтал!» — воскликнул он.

Отец назвал ту же цену, что и толстяку, и тощий вышел из себя. А отец снова упомянул о его противнике, снова предупредил, что может передать папку ему, и снова этот аргумент оказался весьма убедительным. На свет Божий была извлечена чековая книжка, и снова отец сказал, что пошутил. «Не сердись, — рассмеялся он, — ты пришлешь мне завтра бутылку коньяку, а я подарю тебе папку».

На следующий день отцу на дом доставили не две бутылки, а два ящика спиртного. Оба полные бутылок, соответственно, с красными и черными этикетками. Он написал два благодарственных письма, но намеренно вложил каждое в чужой конверт…

— В вашем отце, — заключил репортер с радио, — погиб великий клоун, но знаете, такой, вроде Уленшпигеля.

— Мой отец при смерти, — сказал я, — я только что из больницы. Он лежит под капельницей, врачи дают ему всего несколько недель.

— Ну, и шуточки у вас, — возмутился репортер, — ваш отец, и под капельницей! Ваш отец, и при смерти! Да вы меня за дурачка принимаете, старину Хениша ни одна холера не возьмет!

— Да, — произносит голос отца на пленке, — Хениша ни одна холера не возьмет, так думали и мои однополчане на русском фронте. Во мне всего метр пятьдесят два, так низко русские пули не летают. Чем дольше мне везло, тем сильнее я верил, что заговорен от пуль и снарядов. С фотоаппаратом в руках и с саркастической шуткой на устах, я и вправду убедился в своей неуязвимости.

Моя самоуверенность дошла до того, что чем безнадежнее становилось положение на фронте, тем чаще я добровольно вызывался идти на задание с настоящими смертниками. Вот, например, послушай, как мы отступали из Орла, обхохочешься. Было это летом сорок третьего, под Курском происходило самое большое танковое сражение Второй мировой. Линия фронта постепенно сдвигалась на юг, русские неумолимо нас оттесняли.

Ну, так вот, согласно приказу, мы должны были уйти из Орла к четвертому августа. И, разумеется, не оставлять русским ничего, что могло бы им пригодиться. Так уж повелось, любая армия мира на нашем месте поступила бы так же. Тут не до церемоний, — говорит отец, — много чего пришлось взорвать.

И тут одного рехнувшегося генерала, его фамилию я называть не буду, осенило: в городе буквально до последнего момента должен оставаться со спецзаданием военный корреспондент. Ему надлежало ждать, пока на подъездах к городу не покажутся первые русские части. И тогда, так сказать, чтобы показать им фигу, поднять флаг вермахта на балконе комендатуры.

Ты спрашиваешь, почему этим потенциальным смертником должен был стать военный корреспондент? А вот почему: глумление над русскими необходимо было запечатлеть на пленке. Нацисты точно были извращенцы, превратили фотографию в фетиш. А потом, я ясно дал понять, что как нельзя лучше подхожу для этой операции.

И вот отец остается в городе и делает цикл снимков «ПОСЛЕДНИЕ ЧАСЫ ОРЛА». Кстати, я не уверен, что он согласился на это только из любви к риску. Подозреваю, он был движим и известной сентиментальностью.

Орел. Красивый город. На первых фотографиях цикла царит обманчивый мир. На веревке висят выстиранные рубахи. Яблоня в цвету. Наверное, это июнь, на небе виднеются несколько пухлых облачков. В водах Оки отражаются здания, стоящие на другом берегу.

На следующих снимках: отступающие немецкие части переходят мост. Солдаты совсем юные, кажется, таким море по колено. Настроение хорошее, один даже подмигивает фотографу. «Если повезет, встретимся под Оршей».

На следующих фотографиях: вид города с воздуха. Некоторые здания помечены черными крестами. Штаб войск пропаганды, гарнизон, казарма танковой части, лазарет. А еще кафе с открытой террасой и бани…

Одно здание обозначено как «Дом со львами». Видимо, его фасад украшали каменные львы. Кажется, отец об этом рассказывал. Прекрасные каменные звери с роскошными гривами. В детстве мне было особенно жаль таких львов.

Наконец, фотографии взрывов. Первыми взлетают на воздух мосты. Взорван и театр-варьете. На предпоследнем снимке — разрушенная сценическая декорация.

А вот наконец и флаг вермахта на балконе. Он романтично развевается на ветру, но улица на заднем плане совершенно опустела.

— Разумеется, — говорит отец, — я повесил его заранее, еще до того, как в город вошли русские. О генерале, который дал мне это задание, давно уже не было ни слуху ни духу.

— Глупую веру в удачу, которая мне якобы сопутствует, — произносит голос отца на пленке, — я утратил только на Балканах. Это было осенью сорок третьего, когда Италия вышла из союза с Германией. Ходили слухи, что на итальянские войска и раньше нельзя было положиться. Теперь нам пора было окончательно взять дело в свои руки.

Вот, значит, мое подразделение перевели на Балканы. Поначалу мы были рады убраться из России. Пейзаж здесь был приятнее, погода теплее, а потом, не было советских танков Т-34, которых мы так боялись. Но вскоре от иллюзии, что нам повезло, не осталось и следа.

А еще там, на юге, — произносит голос отца, — изменились мои взгляды на войну. Каким бы странным это ни казалось, в России моя работа, ремесло фоторепортера, несмотря на все сомнения, приносило мне радость. Но на Балканах, под этим голубым небом, на ярком солнце, в котором четче выделяются все очертания, я действительно изменился; может быть, и потому, что в это время родился ты, и я совершенно по-новому стал дорожить жизнью.

«Ты не можешь даже представить себе, — прочитал я в одном из фронтовых писем отца, адресованных из Мостара МАЛЕНЬКОЙ МАМОЧКЕ, — что значит для меня наш ребенок. Он соединил нас навсегда, на всю жизнь. Разглядывая его фотографию, видя его первую улыбку, хотя бы на снимке, я испытываю неописуемое радостное волнение. Где бы мы ни останавливались на постой, я первым делом достаю ваши фотографии и расставляю так, чтобы вы на меня смотрели.

Вскоре после этого письма придет посылка с плюшевым зайкой, я купил его для нашего мальчика на здешнем рынке. “Зайка, — сказал я ему, — ты полетишь в Вену. Тебе придется немного подождать, малютка Петер подрастет и сможет с тобой играть…” О войне я писать тебе не хочу, вы дома, наверное, и не чувствуете, что где-то далеко идет война. Но если возникнет критическая ситуация, непременно отправляйтесь с ребенком куда-нибудь в деревню, обещай мне!»

— Бои с партизанами Тито, — продолжает голос отца на пленке, — совершенно отличались от тех, в которых мне до сих пор приходилось участвовать, даже с ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ФОТОГРАФА. И если рядовой на Балканах не мог полагаться на свои военные навыки, вынесенные из пехотных и танковых сражений в России, то столь же мало помогал прежний опыт и военному репортеру. На Балканах уже нельзя было проводить наступления согласно плану и организованно отходить, партизанская война была от начала до конца непредсказуема. Единственное, что оставалось, — держать палец на спуске фотоаппарата, по возможности не отрывать взгляд от видоискателя и ждать удачного момента.

Чаще всего партизаны метким выстрелом убивали водителя головной машины в колонне. Или эта головная машина подрывалась на мине и взлетала на воздух. Тут же со всех сторон на нас обрушивался шквал пулеметного и минометного огня. А с ответным огнем мы всегда запаздывали.

Разумеется, ПРОЧЕСЫВАНИЕ местного рынка или арест ЭЛЕМЕНТОВ, подозреваемых в пособничестве партизанам, — это еще так-сяк, более-менее нормальная работа. Но постоянное напряжение из-за того, что каждую минуту рядом с тобой может прогреметь взрыв, ужасно выматывало. Чтобы фотографировать, нужна твердая рука, а здесь трудно было сохранять спокойствие и получать четкие фотографии.

Партизаны взрывали поезда, мосты и склады боеприпасов, а по ночам в городах нападали на патрули и часовых. Или сжигали дотла местную комендатуру и жестоко убивали коменданта. После этого принималось решение сначала повесить ДЛЯ ПРИМЕРА И УСТРАШЕНИЯ пять-десять местных мужчин. Чаще всего их казнили на рыночной площади, повесив на шею табличку, где объяснялись СМЫСЛ И ЦЕЛЬ подобных мер. Если эту работу не удавалось поручить эсэсовцам, то и без того муторная процедура несколько затягивалась. Что же поделать, обычный солдат — не ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ ПАЛАЧ, часто соскальзывала петля или обрывалась веревка. У преступников шла горлом кровь, они непроизвольно мочились и испражнялись, но не умирали. Иногда они бились в петле, пока веревка не лопалась, и все приходилось начинать заново.

Вот, например, на этом снимке — итальянец, перешедший на сторону Сопротивления. Видишь, он стоит на коленях и умоляет каждого проходящего мимо немецкого солдата о пощаде. «Мамма миа, — кричит он, и у меня до сих пор стоит в ушах его голос, — Дио мио!» Но тогда мы, в отличие от тебя сейчас, никакой жалости к нему не проявили.

Или, вот, например, юнец, с первым пушком на щеках… Как обычно, солдат затягивает у него на шее петлю, как обычно, пытается столкнуть жертву с табурета. Но в следующее мгновение, которое я благоразумно не стал фотографировать, мальчишка плюет ему в лицо… И плюнет еще раз, и еще, пока в нем будет теплиться жизнь.

Само собой, эти публичные казни не добавили нам симпатий населения. Все больше и больше местных уходили к партизанам, а тактика партизанской борьбы становилась все более жестокой. Помню, в маленькой церкви на боснийско-хорватской границе мы нашли обнаженные тела двадцати немецких солдат и добровольных помощниц вермахта из местных. Женщинам вспороли животы, мужчинам отрезали и засунули в рот половые органы.

— А та резня в черногорской деревне, о которой ты мне рассказывал? — раздается на пленке мой голос.

— Какая резня? — переспрашивает голос отца, внезапно доносящийся словно издалека, как будто громкость записи уменьшили вдвое.

— Разве ты мне не рассказывал об акции возмездия и жажде крови, охватившей тогда всех вас?

— Акции возмездия? Жажде крови? — голос отца возвращается издалека, где он только что звучал слабо и растерянно. — Не помню…

«Как хорошо на море, — говорится в одном из писем с острова Хвар. — Я ложусь на спину, и солнце закрывает мне глаза теплой, алой завесой. Вижу синие и фиолетовые кольца, которые постепенно теряют очертания и расплываются, и я медленно покачиваюсь на волнах…

Я хотел бы забыть все, и прошлое, и настоящее. Я бы хотел сохранить в памяти только одно, Розели: те дни, что провел с тобою вместе. Помнишь нашу первую и единственную весну в Вахау? Мы лежали под абрикосовым деревом, и его цветы, опадая, ложились на нас белым покрывалом…»

— Он ведь тебя очень любил, правда? — спрашиваю я маму, опять сидя у нее в кухне, и мама кивает.

— Да, — отвечает она, — он всегда любил меня сильнее, чем я его. Он мне был дорог, пойми меня правильно, но к моим чувствам примешивалось и сострадание. Он однажды сказал: «Если ты меня разлюбишь, Розерль, клянусь тебе, я утоплюсь в Дунае!»

А когда он ушел на войну, я, конечно, ужасно за него боялась. Боялась, что, если я как-то причиню ему боль, с ним что-то случится, и я буду в этом виновата. Вот так мы и поженились, так родился ты, я просто уступила ему. Если бы не война, кто знает, может быть, и все сложилось бы по-другому.

И ПОСЛЕ войны, — продолжает мама, — ничего не изменилось. Я часто за него боялась. Например, тогда, на Эннсе, помнишь, мы возвращались в Вену от тети Хеллы. Русские сняли его с поезда вместе с фотоаппаратом, и он пропал на целую вечность. Как же я боялась, что поезд уйдет БЕЗ него. А мы с тобой останемся в вагоне, совершенно беззащитные.

— Да, помню, мы смотрели из окна, а он возле путей спорил с русским в ушанке.

— А потом, — с улыбкой сказала мама, — русский открыл камеру и вынул пленку, поезд между тем тронулся, и папа бросился его догонять.

— Слушай, мама, кстати, в лаборатории я еще кое-что вспомнил. Пистолет-то у него в машине — газовый. Он мне только недавно об этом рассказал, в больнице, когда его накачали лекарствами. Впрочем, я не уверен, что он все это не сочинил.

Он что-то плел о бездомной кошке, на которой он якобы этот пистолет опробовал. Говорит, выстрелил ей прямо в голову, она закружилась на месте, а потом издохла. «А почему ты опробовал его именно на кошке, ты же любишь кошек?» — «Я просто хотел посмотреть, — бормотал отец, — как он работает»…

— Своим ранением, — произносит голос отца на пленке, избегая вопросов о черногорской деревне и поспешно возвращаясь к этой набившей оскомину истории, — я обязан известной операции «ХОД КОНЕМ». Говорю «обязан», потому что благодаря этому ранению несколько месяцев так или иначе пробыл в безопасности. Пока на всех фронтах намечалась катастрофа, я лежал в венском госпитале. А пока в эти предпоследние, возможно, самые страшные, минуты войны погибали многие мои коллеги, военные корреспонденты, я наслаждался отпуском по ранению, который провел с вами в Гмюнде.

Отпуска я с нетерпением ожидал весь май сорок четвертого. Считал дни, старался как можно меньше попадаться на глаза начальству и не привлекать внимания. В местечке Скрадин, где я делал репортаж о снабжении вермахта, у нас лопнуло колесо. Четыре дня мы с шофером возились с машиной и фотографировали местность, но в конце концов нас все-таки обнаружили.

А потом началась эта войсковая операция… Нашим сухопутным частям вместе с десантом следовало ЛИКВИДИРОВАТЬ тогдашнюю штаб-квартиру Тито в Дрваре, в Боснии, аккурат в день его рождения. Однако поначалу никаких подробностей мне не сообщили, все держалось в строжайшем секрете, у меня отобрали все знаки различия и солдатский жетон и привезли на аэродром неподалеку от Аграма.[29] Там меня встретил какой-то военный, тоже без знаков различия, представившийся с любезной улыбкой: «Эмиль». «Называй меня просто “Эмиль”», — а был он, как я узнал позднее, подполковник.

«Слушай, Вальтер, — говорит он, — у нас для тебя задание. Ты же, по слухам, в России зарекомендовал себя как репортер, которому все нипочем! Признайся, рад, наверное, что тебя послали в пекло. Так вот, Вальтер, ты хоть раз прыгал?»

В первые минуты я и не понял, о чем он. Я хоть и стоял на аэродроме, грешным делом, подумал о вольтижировке, конкуре и тому подобной чуши. «Как прыгал?» — «Ну, с парашютом, с самолета! Нет? Ничего, как-нибудь справишься!»

И вот я уже сижу в самолете вместе с какими-то типами, которые потом оказываются штрафниками из СС. Мне вручают запечатанный конверт с точным описанием моего задания. Согласно приказу, я вскрываю его ровно через пять минут после взлета и узнаю, что меня ждет. Меня успокаивают, говоря, что парашют раскроется автоматически, и угощают шнапсом. И вот я уже стою у двери, мне в лицо ударяет ветер, я получаю пинок под зад и падаю. А еще до того, как мы высадились, эскадрилья пикирующих бомбардировщиков разнесла это местечко в клочья. И все-таки, не успел раскрыться мой парашют, как снизу по мне начали стрелять. Начинаю снимать и уже представляю свои фотографии в немецких газетах и журналах под заголовком «ЕГО ПОСЛЕДНИЕ СНИМКИ».

Как ни странно, я достиг кукурузного поля более или менее живым. Согласно инструкции, после приземления полагалось незамедлительно отстегнуть парашют и атаковать неприятеля. В задачу соединения входило взять партизанское логово штурмом, не брать пленных, никого не щадить. А как СС выполняли подобные задачи, тебе, я думаю, объяснять не надо.

Я снимаю это пекло, мысленно проклиная свою сомнительную репортерскую славу, и внезапно замечаю двоих типов с камерами в руках, жмущихся к стене полуразрушенного дома. «Надо же, — думаю я, — а я-то было решил, я тут один такой! Кто же эти двое?» К этим двоим уже бросаются эсэсовцы, и меня вдруг осенило, кто это: военные корреспонденты, как и я, только корреспонденты противника!

Так случилось, я тебе уже об этом говорил, что мы, военные репортеры, в своей сфере обладаем определенной властью. Поэтому я решил попытать счастья и крикнул мясникам из СС: «Стой, не стрелять!» Неожиданно они отреагировали на мой оклик и предоставили мне самому решать, что делать. Я направился к этим двоим, а они как ни в чем не бывало фотографировали себе дальше, пока я не подошел к ним вплотную.

Потом тот из них, что повыше, рыжеватый блондин с усами, опускает фотоаппарат и совершенно спокойно произносит: «Hello fellow, how are you?»[30] А тот, что пониже, похожий на бульдога толстяк в очках, улыбается, пожимает плечами и говорит: «We are British war correspondents!»[31] Вражеских пропагандистов полагалось брать в плен С ЦЕЛЬЮ ДОПРОСА. Однако сейчас время для допроса было явно не подходящее, а под стражу их пока взял я.

И вот я приказываю этим эсэсовским громилам, которые сразу после приземления ко мне присоединились, разоружить англичан и не отпускать от меня ни на шаг. И следующие полчаса англичане буквально повторяют каждое мое движение: бросок вперед, короткими перебежками, в укрытие, подстерегаем удачный кадр. Вот только снимать они больше не могут: фотоаппараты я с самого начала велел у них отобрать.

Потом нас оттеснили на кладбище, и там мы, как могли, окопались за низкой стеной из грубо отесанного камня. Завязался жестокий бой с партизанами, которые обстреливали нас из минометов с прилегающих высот. Нас прикрывал тяжелый пулемет, вступивший в дуэль с партизанским тяжелым минометом. А оба англичанина притаились за мной и с явным интересом следили за моей работой.

Но вот партизан ошибся, неверно оценил расстояние до цели, и мины теперь упорно не долетали до нас пять-десять метров. Почва там была сухая и каменистая, и потому каждый «недолет» сопровождался фотогеничным взрывом. Тут высокий англичанин похлопал меня по плечу и сказал: «Well, go on, this is a good picture!»[32] В это мгновение я вновь ощутил прежнее жестокое любопытство, которое долго скрывал от себя самого, и перелетел через стену.

И вот подполз это я по-пластунски к пулемету и занял самую выгодную для фотографа позицию — за спиной у пулеметчика. Первый же снимок получился просто фантастический: на переднем плане — силуэт пулемета и место попадания мины, эффектный взрыв! Снова раздался выстрел, и теперь я понял, что чертов партизан уточнил расстояние до цели… А потом что-то словно взорвалось прямо у меня в голове, и все померкло…

Я пришел в себя, только почувствовав, что кто-то тащит меня за ноги назад, в укрытие. Нас накрыл прицельный минометный огонь. Потом я понял, что кто-то перетаскивает меня через кладбищенскую стену. Словно в полусне, нечетко, я увидел лицо рыжеватого англичанина. «I’m sorry! — непрерывно повторяет он, — I’m sorry!» Но я думал только о том, что потерял камеру, а вместе с ней пленку, к чертям собачьим. «I cannot work, — бормочу я без остановки, — I cannot work».[33] И тут чувствую, как англичанин снимает у меня с шеи запасную «Лейку».

«I’ll work for You»,[34] — заверяет он, а санитар тем временем делает мне укол морфия. И действительно, англичанин начинает снимать вместо меня, пока меня охватывает наркотическая эйфория. Фотографирует весь дальнейший ход операции, которая в итоге окончилась неудачей. Делает снимки, которые впоследствии под моим именем появятся в немецких газетах.

— Неужели это было на самом деле? — спрашивает малютка Петер, и отец отвечает:

— Да, все это было на самом деле. Когда я снова пришел в себя, английские военные корреспонденты исчезли, но камера лежала рядом со мной.

— А что случилось с английскими корреспондентами? — спрашивает малютка Петер.

— Вероятно, — произносит голос отца, — их отправили в ближайший концлагерь.

— Я сидел в самолете вместе со штрафниками из СС. Сидел в самолете и держал в руке запечатанный конверт с точным описанием моего задания. Согласно приказу, я вскрыл его ровно через пять минут после взлета и узнал, что меня ожидает: мне предстояло написать репортаж об аресте Тито. Меня успокаивали, говоря, что парашют раскроется автоматически, и угостили шнапсом.

И вот я уже у открытого люка, в лицо мне ударил ветер, я получил пинок под зад и повалился вниз. Подо мной эскадрилья пикирующих бомбардировщиков РАЗНЕСЛА это местечко В КЛОЧЬЯ. И все-таки, не успел раскрыться мой парашют, как снизу в меня начали стрелять.

Я начал записывать свои впечатления на магнитофон и представил заметку в газете под заголовком «ЕГО ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА». Как ни странно, я достиг кукурузного поля более или менее живым. Согласно инструкции, после приземления полагалось незамедлительно отстегнуть парашют и атаковать неприятеля. «В задачу соединения, — произнес я в микрофон, — входило ВЗЯТЬ ПАРТИЗАНСКОЕ ЛОГОВО ШТУРМОМ, НЕ БРАТЬ ПЛЕННЫХ, НИКОГО НЕ ЩАДИТЬ. А как СС выполняли подобные задачи, вам, я думаю, подробно объяснять не надо».

И вот я описывал это пекло в своей фирменной манере. Внезапно я заметил каких-то двоих типов с магнитофонами, жавшихся к стене полуразрушенного дома. «Glad to see you»,[35] — сказал один, рыжеватый блондин с усами, и опустил микрофон. А другой, похожий на бульдога толстяк в очках, добавил: «We know your father».[36]

А потом мы притаились за кладбищенской стеной, высокий англичанин похлопал меня по плечу и сказал: «Well, go on, this is a good story!»[37] И я пополз по-пластунски и залег прямо за пулеметным гнездом, чтобы наблюдать за гибелью десантников во всех подробностях. И действительно, все получилось превосходно: репортаж вышел на удивление реалистичным. Потом раздался очередной выстрел, и кто-то произнес у меня над ухом: «А теперь чертов партизан уточнил расстояние до цели».

«Дорогой папа, — писал я, — я не хочу стать таким, как ты. Я не хочу быть таким, каким был ты, хотя я тебя понимаю. Смотришь на другого, и видишь в нем себя, — может, и так, но, надеюсь, мы не обязаны быть похожи как две капли воды. Я не хочу идти по твоим стопам, понимаешь, не хочу брать твою жизнь за образец и продолжать начатое тобой.

“Тебе повезло, — слышу я твой голос, — родиться на тридцать лет позднее. Многие из тех, кто сегодня в лагере левых, в свое время переметнулись, а сначала-то были пособниками крайне правых. Что бы ты, — слышу я твой голос, — делал на моем месте? Молодым дай только стариков покритиковать, но сами они не способны на большее”.

Однако, мне кажется, дело не в том, кто к кому примкнул из корыстных побуждений, такое пособничество, не важно, кому, если только этим и ограничивается, — не условие, а следствие. Условие — это принципиальная позиция, а в твоем, и может быть, не только твоем случае, эта принципиальная позиция — разновидность позитивизма. Не только в философском, но и в фотографическом смысле, — так, тебе, наверное, будет понятнее. Любой негатив — это, в конечном счете, позитив, сюжетом может стать все, за исключением собственной смерти.

“Жизнь чаще всего завершается смертью, и это дает множеству людей силы терпеть жизнь как можно дольше” — эту фразу я недавно нашел в брошюре “Из школьных сочинений”, и она мне очень понравилась. Такую фразу можно было бы вложить в уста Франца, героя моего текста под названием “Бали”, который я пока забросил. Но, как и все фразы, которые мог бы произнести Франц, она годится и для нас с тобой.

Ведь, может быть, именно собственная смерть — это невидимая цель, которая определяет все наши фотографические и писательские усилия и к которой они все устремлены. Все наши, с одной стороны, героические и абсурдные попытки сохранить и удержать то, что удержать невозможно. А с другой стороны, все попытки забыть, что мы неумолимо приближаемся к данной цели. Если мы превращаем нашу жизнь, стремящуюся к смерти, в цикл фотографий или в рассказ, то можем хотя бы отчасти стать ее зрителями.

“Знаешь, — сказал ты мне, когда я в последний раз был у тебя в больнице, — постепенно я начинаю интересоваться собственной болезнью. За страданиями, уколами, побочным действием препаратов я наблюдаю со все большим интересом. Недавно профессор, который меня обследует, показал мне через гастроскоп мой собственный желудок. Ну и вид, скажу я тебе, — прямо сталактитовая пещера…”

Да, папа, мы с тобой хитрецы, но, мне кажется, из одной только хитрости готовы перехитрить и самих себя. Ведь, приучившись смотреть на мир отстраненно, мы неизбежно утрачиваем непосредственность восприятия. По крайней мере, так обстоит дело со мной, неслучайно я долгое время мысленно сравнивал себя с Гамлетом. И сегодня меня не покидает чувство, что писательство отбирает у меня какую-то часть жизни.

Значит, с одной стороны, эта принципиальная позиция — условие, с другой, вероятно, все-таки следствие. Думаю, большинство людей живут, разделяя эту позицию, большинство ощущает страх, но не для каждого этот страх становится побудительным мотивом. Мне кажется, я нашел несколько причин, почему так произошло с тобой. Но почему это случилось и со мной тоже? Думаю, я должен вынести себя за скобки, изгнать из твоей истории, освободиться от нее, чтобы найти свою собственную».

В следующую субботу, когда я хотел пройти к отцу в палату, меня отвел в сторону обследовавший его врач-профессор, который, видимо, поджидал меня у входа. «Зайдите на минуточку ко мне в кабинет, — сказал он, — мне надо с вами поговорить». Я почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки, и почему-то расценил подобную реакцию как неуместную, проходя впереди профессора в его приемную. Однако моя попытка как-то разобраться в этих ощущениях была пресечена на корню.

— У вашего отца, — начал профессор, грубовато кивнув на свободный стул, — ночью снова произошло кровоизлияние. Мы ввели ему в желудок зонд-тампон, но он его вытащил. И сейчас я спрашиваю у вас: он что, хочет отправиться на тот свет? Шансы на выздоровление в его случае невысоки.

Он с вызывающим видом воздел кверху отвергнутый отцовским желудком тампон, весьма напоминавший использованный презерватив.

— Желудок вашего отца реагирует на уплотнение в печени за счет варикозных вен. Варикозные вены берут на себя функцию печени, а когда перестают справляться со своей задачей, лопаются, и тогда ваш отец отхаркивает кровь. Единственное, что мы можем сделать в таких случаях, — остановить кровотечение.

Мы вводим пациенту тампон и раздуваем его в желудке. Но теперь его назад не вернешь, и если раны в желудке сами не зарубцуются, считайте, ваш отец — обречен. Кстати, как он вытащил тампон через пищевод, честно говоря, для меня загадка. Так или иначе, с тех пор, как стали применять этот метод, мы не припомним ничего подобного.

Потом я стоял у постели отца; он лежал с закрытыми глазами, лицо его зловеще пожелтело, на нем обозначились фиолетовые тени. «Спит, — сказала мама и высморкалась, — ему сделали столько уколов, он совершенно измучен». «Как можно вытащить зонд, — произнесла бабушка с оттенком возмущения в голосе, — если тебе его ввел ПРОФЕССОР! Я тридцать лет проработала медсестрой, но о таком и не слыхивала!»

Мне показалось, что отец не спит, а просто притворяется. «Вы видели лабиринт, — спросил он, внезапно открыв глаза, — по которому можно пройти в середину?» — «Какой еще лабиринт?» — удивленно переспросила бабушка, но он только с улыбкой покачал головой. «Со временем, — пробормотал он, — творится что-то странное».

Словно в подтверждение этих слов он снял наручные часы и отвел стрелки назад. «Я все время вижу во сне то местечко в Боснии, ну, то самое, где был бой. Но во сне бой всегда окончен, царит абсолютная тишина, над головой — голубое небо.

А кладбищенская стена, за которой меня кое-как подлатали санитары, намного выше, чем в действительности. И я не лежу за ней, а стою перед ней, и не могу за нее заглянуть. И думаю: я не могу заглянуть за нее, я вообще ничего не вижу. Ведь чертов партизан наконец правильно определил расстояние до цели, и у меня перед глазами только грязь, кровь, боль, раны и смерть… Но потом я замечаю, что, хотя я лишился зрения, я вижу все куда отчетливее, чем раньше. Вижу перед собой кладбищенскую стену и думаю: а что же там, за ней? И хотя стена внушает мне непонятный страх, мне очень хочется это узнать. И тогда я собираюсь с духом и залезаю на нее.

Но, забравшись на стену, я вспоминаю, что не взял с собой камеру! Она, вероятно, до сих пор лежит там, где ее выбило у меня из рук осколком. Спускаюсь, иду ее искать, и надо же, нахожу, целехонькую! Я поднимаю ее, вешаю на шею и перелезаю через стену…

А еще, — говорит отец, — мне иногда снится возвращение. Меня наконец освобождают из плена, и последний отрезок пути я еду в поезде. И хотя сам чуть не падаю от усталости, уступаю место какой-то девушке. Я сажусь у ее ног, и когда поезд трогается, прислоняюсь головой к ее колену. Потом внезапно просыпаюсь, стучат колеса, уже ночь, и я не могу понять, где я. А потом понимаю, что еду в поезде, но куда, — совершенно не взять в толк. И чувствую прикосновение чьих-то рук, это девушка гладит меня по волосам, вижу ее колени… И так сижу до утра, с головой, зажатой у нее между ног…»

— А ты написал в редакцию? — внезапно спрашивает отец, снова вернувшись в реальность.

Сначала мне показалось, что он принимает меня за моего брата, который работал в «Арбайтерцайтунг».

— Это тебе тоже приснилось, — вынесла вердикт мама, но он запротестовал.

— Ты же написал, Петер, ты же напишешь? Ты же напишешь эту заметку, — повторил он, — заметку про меня?

Постепенно я понял, что он имеет в виду книгу. Он перепутал слова «редакция» и «издательство».

— Да, — отвечаю я. — Я написал в издательство. Они напечатают книгу. Я ее скоро закончу.

— Отлично, — произнес отец, — я очень рад. Вот только одно мне не ясно — финал. Чем книга-то закончится?

Я уклончиво ответил:

— Пока сам не знаю.

— Надеюсь, не в больнице?..

— Ну, ты поправляйся, — прервал его я.

Отец склонил голову к плечу и иронически посмотрел на меня.

— Знаешь анекдот про еврея в городском парке?.. Дрозд гадит ему прямо на шляпу. Еврей снимает шляпу, чистит и мрачно спрашивает: «А гоям ты таки поёшь?»

Этой ночью мне приснился сон, будто я кого-то убил, но вот не знаю, кого. Завернул мозг жертвы в носовой платок и стал искать в больничном саду подходящее место, чтобы его похоронить. Потом я испугался, что меня арестуют из-за какой-нибудь мелочи, например, из-за того, что я растоптал огороженную цветочную клумбу. Я опасался, что мне вынесут СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР, хотя снова и снова повторял себе вслух, голосом, доносящимся словно издалека, что смертная казнь ныне отменена.

Проснувшись, я вспомнил фильм, который видел много лет назад. Некий профессор разработал метод пересадки голов, а значит, и мозга пациентов, страдающих неизлечимыми физическими недугами, на тела пациентов, умерших от недугов головного мозга. Его ассистент отделил от тела голову профессора, также обреченного умереть от неизлечимой болезни, подключил к ней всевозможные провода и трубки, но и не подумал завершить трансплантацию. Он поддерживал в голове жизнь, даже наслаждался ее беспомощностью в отрыве от тела и эксплуатировал мощный ум профессора.

Увидев этот сон, я просто не смог писать дальше историю отца. И заняться чем-то другим, чтобы не думать о ней, я тоже был не в состоянии. Я сидел, слушал пленки, содержание которых еще не успел перенести на бумагу, и не находил в себе ни сил, ни мужества засесть за пишущую машинку. Я лишь снова и снова разглядывал фотографии, которые передал мне отец, до того как опять попал в больницу.

Сверху, первыми в стопке, он положил снимки последних лет (федеральный канцлер во время предвыборной поездки, первомайский митинг на Ратушной площади). Далее следовали фотографии времен послевоенного восстановления (заново открытая Опера, реставрация собора Святого Стефана), далее — времен оккупации (смена караула у Врат Героев, «четверо на джипе»).[38] Однако те фотографии, в которые я ребенком так боялся и так мечтал перенестись, лежали в самом низу, составляя самую толстую стопку. В конце концов я обнаружил, что сижу на полу, вокруг — пачки снимков, и старые фотографии я разложил поверх новых.

Одна из них влекла меня, как бездна. На ней был запечатлен кузов грузовика, в нем громоздится в беспорядке всякая военная утварь, от алюминиевых мисок до канистр с водой, а у левой стенки кузова виднеется обгоревший труп со странно прижатыми к груди, словно сведенными судорогой, руками и широко открытым ртом. Разглядывая этот снимок, я впервые за, наверное, пятнадцать лет услышал ту же странную музыку, что и в детстве, постепенно она становилась все громче и громче, одновременно пугающая и притягательная. А когда я прилег на диван передохнуть, мне показалось, что я падаю в глубокий колодец. Потом я внезапно вспомнил об отце, испуганно вскочил и позвонил маме. «Ночью, — сказала она, — его койку вынесли в коридор, ты же знаешь, что это значит». «Да, — отозвался я, — будем надеяться на лучшее», — и только повесив трубку, осознал всю двусмысленность этой фразы. Я почувствовал неприятный привкус во рту и выпил несколько стаканов воды, чтобы от него избавиться.

Когда я на следующий день пришел в больницу, коридор, который вел в отцовское отделение, показался мне длиннее, чем обычно, а несколько шагов в дальний угол просторной палаты, где стояла его койка, — сущим наказанием, ни дать ни взять проходом сквозь шпицрутены. Взгляды других пациентов представлялись мне подозрительно исполненными сострадания, их шепот в духоте палаты напоминал соболезнования, и я почувствовал, как покрылся испариной. Дойдя наконец до койки, над которой висела табличка с его фамилией, я никого не обнаружил и стал беспомощно озираться в поисках медсестры. И тут он внезапно, как неваляшка, приподнялся на постели, вынырнув из-под вороха простыней, протянул мне руку и довольно ухмыльнулся.

— Как там наша книга, — осведомился он, — когда допишешь? Надеюсь, ты не дожидаешься трагического финала. Само собой, смерть героя — вещь эффектная. Но такой радости я тебе не доставлю.

Знаешь, а ведь я приблизился к черте. Вот там, в коридоре, под неоновой лампой. Вокруг этой лампы все окрасилось черным. А под конец и свет тоже. ЧЕРНЫЙ СВЕТ! Но я не поддался. Просто не закрывал глаза, и все тут. Из упрямства, назло. И победил вчистую.

— Изменилось ли после ранения мое отношение к войне? — произносит на пленке голос отца, почти такой же, как и прежде, не тот, чужой, слабый, дрожащий, каким он наговаривал прежние записи. — Нет, не изменилось. С тем, что тебя могут ранить, на войне всегда приходится считаться. Ни один идиот не вообразит, что на войне ТАКОГО МАСШТАБА не получит ни царапины. Ты только надеешься на это, вопреки здравому смыслу, несмотря ни на что, а если все-таки ранят, но ты более-менее ЦЕЛ и У ТЕБЯ НИЧЕГО НЕ БОЛИТ, то потом, по крайней мере, поначалу, забываешь обо всем этом: о страхе, о надежде. Конечно, все это время, все семь лет, я боялся, что меня тяжело ранят. Я ведь достаточно насмотрелся на раненых, например, после в целом УСПЕШНЫХ наступлений, когда одного доставляют в лазарет с пулевым ранением в живот, другого — с развороченной грудной клеткой: тут уж хочешь не хочешь, а отвернешься. Сам понимаешь, больше всего я боялся ослепнуть в результате ранения. Но от этого, к счастью, судьба меня уберегла, даже тогда, в Боснии.

Это ранение, — говорит отец, снова вживаясь в роль заправского рассказчика, и я вижу его, как прежде: вот он, на четверть века моложе, сидит, закинув ногу на ногу, в комнате с эркером, в квартире моего детства, раскуривает трубку, выпускает серо-голубые колечки дыма, и мне это особенно нравится, — это ранение было даже не особенно тяжелым. Одна кисть была изрешечена осколками, одно время никуда не годилась, два пальца, — ну, вот, возьми, потрогай, ущипни, ущипни, не бойся, — навсегда потеряли чувствительность.

Да, кстати, поначалу в Вене, в госпитале «Поррхаус», куда его поместили в знак признания особых заслуг, — между прочим, он был награжден еще и хорватским орденом короны короля Звонимира с венком из дубовых листьев, ведь эта операция по уничтожению Тито, хотя и неудачная, с самого начала считалась подвигом, а он был одним из немногих выживших, — так вот, поначалу, вероятно, в результате контузии, он плоховато СЛЫШАЛ. Но ВИДЕЛ отлично, кровь у него на лице оказалась кровью из раненых рук, а ВИДЕТЬ для него всегда было самым главным.

— Видеть — это главное, — произнес голос отца на пленке. — Нужен верный глаз, вот что важно. Кто им не обладает, из того не получится фотокорреспондент. И уж тем более из него не выйдет военного фотокорреспондента.

Так говорил отец в Потсдаме, где читал доклад в школе военных репортеров. Это было после того, как он получил отпуск по ранению, который провел у нас в Гмюнде. В Большом Гмюнде, как он тогда именовался. В те времена многие мелкие городишки вдруг ощутили себя большими. В Гмюнд нас с мамой отправили в эвакуацию.

Вену уже бомбили. Это было весной сорок четвертого. Гмюнд находится в Нижней Австрии, в ста тридцати шести километрах к северу от Вены. «В ПЕРВЫЕ МЕСЯЦЫ ЖИЗНИ ПЕТЕРХЕН РОС ЗДОРОВЫМ, ВЕСЕЛЫМ И БЕЗЗАБОТНЫМ».

Это отец написал в семейном альбоме. «ГЛАЗКИ ПЕТЕРА НАЧИНАЮТ ВИДЕТЬ ЕГО МАЛЕНЬКИЙ МИР». Глаз — это самое важное. В отпуске по ранению отец все время фотографировал. Если военные альбомы я перелистывал с увлечением, то смотреть семейный альбом мне всегда было немного неловко.

Отцу между тем присвоили звание оберфельдфебеля. Он такой молодцеватый и стройный в своем красивом мундире. Мама явно гордится им. Они гуляют по Гмюнду и везут меня в коляске.

Потом действие переносится в Потсдам. В центр подготовки военных корреспондентов О. Н. «Это означает, — произносит голос отца на пленке, — “особого назначения”. Военные корреспонденты должны СПРАВИТЬСЯ С ПОСТАВЛЕННОЙ ЗАДАЧЕЙ. А задача заключается в том, чтобы, фотографируя и сочиняя заметки, ЧТО-ТО СДЕЛАТЬ ИЗ ИМЕЮЩЕГОСЯ МАТЕРИАЛА».

— И что же, например? — спрашиваю я.

— Разумеется, все, что можешь, — отвечает он.

— Даже в той ситуации? — удивляюсь я, ведь речь идет уже о лете сорок четвертого.

— Слушай, хватит, а? — неожиданно взрывается он. — Да что ты обо всем этом знаешь! Сегодня это все видится совсем по-другому!

— Само собой, — признает он, — положение на фронте складывалось неважное. В июне англичане и американцы начали наступление на западе, в июле группа армий «Центр» потерпела сокрушительное поражение на востоке. Тут уж поневоле всякому станет не по себе. Но почему-то мы надеялись, что всё еще наладится.

Я тоже не мог не верить в победу. Особенно находясь на севере, в Потсдаме. И особенно после неудавшегося покушения на Гитлера.

Сегодня вам легко говорить. Но если бы тогда ты позволил себе хоть одно скептическое, а тем более, критическое замечание, тем более выступая с докладом перед всеми этими образцовыми учениками, отличниками идеологической и фотографической подготовки, то посмотрел бы я на тебя!

А в их глазах я был немалой величиной, — продолжает отец, — заслуженным фотографом, почти знаменитостью в своей профессии. Маленьким человеком с огромным фронтовым опытом. И я не мог обмануть их ожидания.

Возможно, втайне я надеялся, что они уже не попадут на фронт. Некоторые из них были совсем еще дети. Но тут я ничего не мог изменить. После моих гастролей на севере меня самого вновь отправили на передовую.

— Сначала опять на Восточный фронт, — произносит он. — Согласно секретному приказу меня перебросили самолетом из Берлина в Кёнигсберг. Пунктом назначения был Мемель, который, как и Данциг, Гдинген и тот же Кёнигсберг, был уже окружен русскими. Единственный путь туда пролегал по Куршской косе, узкой-узкой песчаной отмели, облюбованной стаями чаек, которые с хриплыми криками целыми тучами взмывали в воздух при приближении нашего тяжелого грузовика.

Его задание заключалось в том, чтобы запечатлеть ГЕРОИЧЕСКУЮ борьбу партийных функционеров бок о бок с простыми солдатами.

— Чушь какая, — возмущается отец, — эти расфуфыренные петухи рядом с изможденными пехотинцами. Разумеется, все снимки я срежиссировал. Но если раньше, как я уже упоминал, фальсификация снимков официально запрещалась, то теперь военных корреспондентов откровенно заставляли лгать.

ЛЮБЫМИ СПОСОБАМИ надлежало ИЗВЛЕЧЬ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЕ МОМЕНТЫ из самых безнадежных ситуаций. Например, показать в одной траншее простого солдата и секретаря окружного отделения НСДАП. Плечом к плечу. Они грудью встречают врага: уже давно воюют вместе или только что познакомились — не важно. На самом-то деле врага не встречают грудью даже в лучшие времена, ведь иначе на фронте недолго протянешь.

В Мемеле надеялись получить подкрепление либо морем, либо по воздуху. Но оно всё не приходило и не приходило. Гудериан якобы выступал за подобные меры, но Гитлер воспротивился и даже заподозрил начальника своего Генштаба в измене. Приказ звучал: «Не отдавать врагу ни пяди немецкой земли!»

По мере того, как дни становились короче и темнело все раньше и раньше, надежд на спасение в последний момент оставалось все меньше. Войска охватывал ужас, с каждой ночью делавшийся все более беспросветным. «Но признаваться в этом было нельзя», — говорит отец. — В любом случае, население этого несчастного города своевременно эвакуировали, но гарнизон обязан был держаться до конца.

Отец вспоминает жутковатый эпизод. Один ефрейтор, совсем мальчишка, перед самым падением города получает Рыцарский крест. По этому поводу устраивается пирушка. К тому же в покинутом владельцами замке. За длинным столом, уставленным свечами в канделябрах. «Просто мальчик, — рассказывает отец, — лет восемнадцати, ну, может быть, девятнадцати. Глаза у него сияют от света свечей и шампанского. А из-за линии фронта доносятся звуки вальса: это русские расставили вокруг осажденной крепости громкоговорители».

— Вот так мы и сидели, слушая вальсы и призывы сдаваться, обращенные к немецким солдатам. «Товарищи, — без обиняков объявляли русские пропагандисты, — говорит пехотинец такой-то, рядовой такой-то роты. У меня все хорошо, а как дела у вас, не валяйте дурака, спасайте свою шкуру, пока еще есть шанс! Переходите к нам и не забудьте миски!»

На следующее утро была назначена ПОПЫТКА ПРОРЫВА, и, разумеется, юный кавалер Рыцарского креста в ней участвовал. Я еще успел его сфотографировать в укрытии, у пулемета — само собой, смело глядящим в лицо опасности, рядом со столь же смело глядящим в лицо опасности секретарем окружного отделения НСДАП. Потом я снимал еще что-то, черт его знает, что именно, сейчас не могу вспомнить. Но, вернувшись, узнал, что ефрейтор погиб.

Вечером прилетел самолет за моими снимками. Пришлось сказать экипажу, что юноша, только что удостоенный Рыцарского креста, погиб СМЕРТЬЮ ХРАБРЫХ, как это красиво именовалось в официальных реляциях, но это никого не интересует. В газете незамедлительно появляются мои фотографии, в первую очередь те, на которых запечатлен юный герой. Но никакого известия о его гибели газета не публикует: похоронку его родные, вероятно, получили лишь месяцы спустя.

На другой пленке отец говорит, что оказался одним из немногих счастливчиков, вырвавшихся из осажденного Мемеля. А именно — по воздуху, на безоружном «шторхе», как обычно. Местом следующей войсковой операции был, дай Бог памяти… Штеттин. Эту пленку я записал еще в больнице, но не в палате, а частью в коридоре, частью в больничном саду.

Об отступлении на Восточном фронте, линия которого неумолимо отодвигалась на запад и врезалась в тело Германии, отец, обычно столь словоохотливый рассказчик, не больно-то рассказывал. Но у меня перед глазами стоят крестьянские телеги, доверху груженные мебелью, чемоданами, домашним скарбом, на грудах вещей сидят партийные функционеры, женщины и дети. Эти бесконечные караваны телег тянутся по дорогам: сначала раскисшим, потом замерзшим, потом заснеженным. То под черным, то под белым, но всегда под низко нависшим небом.

— Я действительно ВИДЕЛ и СНИМАЛ там кошмарные преступления, — говорит отец. — Грабежи, изнасилования, пытки, причем в таких масштабах, что сегодня, слава Богу, почти ничего не помню. И только ОДНО, один повторяющийся кошмар, я не в силах забыть: вечереет, я иду по длинной аллее где-то в Восточной Пруссии, и по обеим сторонам надо мной раскачивается нескончаемая шеренга повешенных. На каждом дереве, с табличкой на шее; и, медленно подходя ближе, я в сумеречном свете, наконец, разбираю: «Я БЫЛ ТРУСОМ И ОТКАЗАЛСЯ ЗАЩИЩАТЬ СВОЕ ОТЕЧЕСТВО».

Это было дело рук так называемой полевой жандармерии, — заключает отец. — Учитывая, что господ жандармов с каждым днем всё больше охватывала паника, что они все меньше церемонились с арестованными и процессы по обвинению в государственной измене завершали быстро, ты бы тоже держал язык за зубами. Впрочем, даже если бы помалкивал, тебя все равно могли повесить, скажем так, по ошибке. Например, отставших от своей части солдат — бедолаг, число которых постоянно росло, ведь немецкие дивизии уничтожались одна за другой — ждала судьба пораженцев и дезертиров.

После этого фрагмента в записи следует долгое молчание. Судя по всему, мы возвращаемся в палату, я слышу на пленке наши шаги, а иногда — или мне это только чудится (?) — дыхание отца. Потом приходит медсестра, приносит чай, слышно, как кто-то (он? она?) размешивает ложечкой сахар. «Время посещения заканчивается, — объявляет она, — ваш отец поправляется, но не следует слишком его утомлять».

— Но потом, к весне, меня, слава Богу, перевели на Запад…

Понятно, что там отцу было куда как легче. Впрочем, Арденнская операция провалилась, и над забавной фотографией, на которой пленные (и явно мерзнущие) англичане, в одних трусах и касках, развешивают белье на веревке, именуя ее SIEGFRIED-LINE,[39] смеяться ему пришлось недолго. А когда он описывает, как военный корреспондент Хениш утром выехал из милого, мирного, идиллического городка Сен-Вит, а вечером обнаружил вместо него груду дымящихся развалин, я слышу, что у него комок в горле. И все же именно здесь война вновь превращается для него в приключение.

Более того, в каком-то смысле только сейчас впервые смог проявиться как следует его авантюрный дух. Хотя, надо признать, проявился он по-новому. Хорошо, пусть корреспондент Хениш, маленький человек, сражался не на той стороне, а именно, на стороне побежденных. Но теперь возникает вопрос: как с наименьшими издержками выпутаться из нынешнего непростого положения?

Вот, например, он залег в укрытии, на восточном берегу Рейна, напротив Ремагена, и ждет, когда взлетит на воздух мост. С противоположного холмистого берега один за другим съезжают американские танки. Но все идет по плану, мы дождемся, пока третий танк окажется ровно на середине моста, названного в честь генерала Людендорфа. А потом раздастся взрыв, и у отца — по крайней мере, в такие моменты его по-прежнему охватывает профессиональный азарт, — получится отличный КАДР.

Первый танк приближается и въезжает на мост: хорошо. За ним, с дистанцией примерно метров в двадцать, — второй. Потом третий. Камера репортера новостей, окопавшегося рядом с отцом, начинает жужжать. Но вот на мост вкатывает танк номер четыре, а номер три уже давным-давно миновал роковую середину! В чем дело? К мосту подъезжает номер пятый, а номер первый уже на правом берегу реки. Вот уже по мосту движутся танки номер шесть и номер семь, а за ними бежит пехота. «В конце концов, — говорит отец, — до нас дошло, что мост НЕ взлетит на воздух. Либо потому, что взрывчатка подмокла, либо саботаж, — а впрочем, какая разница?»

— Как я узнал позже, лейтенант, возглавлявший команду подрывников, якобы тайно вступил в контакт с Сопротивлением и с союзниками. Так или иначе, орды америкашек кинулись по мосту прямо на нас. И хотя они, к счастью, почти не замечали нас и наш слабый оборонительный огонь, а стремились лишь поглубже вогнать свой танковый клин в тело Германии, нам, конечно, пришлось думать, как бы уцелеть. КАК ФОТОГРАФА меня, признаться, завораживало все происходящее, я, честно говоря, не мог оторваться от фотоаппарата, пока товарищ, кинохроникер, не отнял у меня, наконец, «Лейку».

Вот какими увлекательными предстают в интерпретации отца последние дни войны. И, соответственно, он очень любит о них рассказывать. Если мне не изменяет память, истории этих дней вообще составляют любимейшую часть его репертуара. В любом случае, я помню их во всех подробностях, не хуже, чем романы Карла Мая.

Где-то в красивейших горах Вестервальда (а иногда действие происходит в горах романтического Ротхаара) встречаются солдаты разбитой под Ремагеном части. И хотя (это важно) отец еще проявляет фотографии (ОТЛИЧНАЯ экспозиция, ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ снимки, правда, нет уверенности, попадут ли они в Берлин), старший по званию, командир их пропагандистской части, точнее, того, что от нее осталось, обер-лейтенант такой-то, человек весьма проницательный, стал высказывать некоторые сомнения в целесообразности дальнейших боевых действий. Возможно, — отец этого не исключает, — он тоже тайно примкнул к Сопротивлению. По крайней мере, обер-лейтенант Шнайдер (?), — нет, имя отец не может или не хочет вспомнить, — все меньше скрывал свой скепсис.

В полдень он собирал своих подчиненных, которым в лесу, в горах, в общем-то нечем было заняться, — разве что охотиться, добыть какой-нибудь дичи на обед, а то на консервы уже глаза не глядели, да их уже успели и порядком подъесть, — для обсуждения текущего положения. С саркастической усмешкой он заново вкалывал булавки, отмечавшие на карте перемещения англо-американских, русских и немецких войск, сдвигая их теснее и теснее. И однажды, когда булавки с зелеными, синими и красными головками почти соприкоснулись, сказал следующее. «Господа, — сказал он, — не стоит себя обманывать, эту войну МЫ проиграли, — полагаю, наша миссия завершена».

— Потом он разделил всю нашу команду на группы по три-четыре человека, так, чтобы в каждой собрались земляки. И предоставил каждой группе автомобиль и бумаги с внушительными печатями и неразборчивыми подписями. Содержание их сводилось к тому, что мы выполняем СЕКРЕТНЫЙ ПРИКАЗ, а посему запрещается конфисковывать у нас машины и оборудование, а также препятствовать нам в выполнении боевого задания. И всё: удачи, прощайте, скорее всего, больше не увидимся.

О том, как он добрался оттуда (не важно, из Вестервальда или из Ротхаара) в Шверин, отец каждый раз рассказывает по-разному. Сравнивая две версии этой истории на пленках, я смутно вспомнил другие, знакомые мне с детства. На карте Германии я набрасываю возможные маршруты их бегства. Мой голос на пленке пытается время от времени приструнить безудержно разыгравшуюся с переходом к весне сорок пятого страсть отца к небылицам, выяснить, что он скрывает, отделить зерна от плевел, выразить сомнение в правдивости его рассказов. Но на это голос отца, обычно звучащий в этих фрагментах капризно, не реагирует вовсе или откликается раздражительно.

Судя по тому, как с каждой новой пленкой этот голос неуловимо меняется, рассказчик постепенно сбрасывает одно тяжкое бремя за другим. Хотя этот маленький человек уже перестал играть важную роль и быть знаменитым военным корреспондентом, ведь, как он признается, к этому времени и он отдавал себе отчет в том, что все это безобразие кончилось, но он, его голос, обретает что-то новое: в нем зазвучали тайные, да нет, впрочем, явные, нотки свободы. Скажем так: ПРЕДЧУВСТВИЕ свободы, пусть даже оно, разделяемое в эти дни множеством людей во всем мире, могло исчезнуть вместе с призрачной надеждой. Однако может быть, что иначе и не бывает, может быть, лишь в таких пограничных ситуациях мы способны осознать, или заново осознать, ценность свободы.

Да, эта свобода пока больше всего похожа на ту, что выпадает на долю изгнаннику, объявленному вне закона. Ведь сейчас важно выжить, важно оказаться достойным этого шанса на выживание, важно проявить ум и не разучиться шутить, приманить удачу и суметь воспользоваться обстоятельствами. Но именно эта разновидность свободы больше всего пришлась по вкусу отцу, по крайней мере, такое впечатление у меня возникает задним числом. И я отчетливо помню, что в детстве больше всего любил истории, в которых отец ПОДТВЕРЖДАЛ СВОЕ ПРАВО на свободу.

Вот, например, его рассказ о переправе через Эльбу.

— Эльба, — произносит голос отца на пленке, — стала чем-то вроде главной демаркационной линии для любых групп и группок, бросивших свои части в мае сорок пятого и жаждавших лишь одного: спасти свою шкуру. Эльба же пересекает Германию. Вот и нам, хочешь не хочешь, пришлось через нее переправляться.

— С востока на запад или с запада на восток? — спрашиваю я.

— Слушай, не мучай меня такими вопросами, тогда же царил полный хаос!

— И все-таки, — вставляю я, — куда вы, собственно, направлялись?

— ПОДАЛЬШЕ ОТ ВОЙНЫ, — говорит отец, — ведь с запада наступали англичане с америкашками, с востока — русские, а в середине окопались последние нацисты. Вот уж кому мы совсем не хотели попасть в лапы. Кто же согласится ни за что погибнуть в последний момент? Нас было четверо: кинохроникер, с которым я работал еще в Ремагене, радист, водитель и я, грешный. Все австрийцы. Нет, подожди, кажется, кинохроникер был из Баварии. Но не важно, сначала мы с легкостью проскальзывали в любую дыру. А все потому, что спереди, на радиаторе нашего, если мне не изменяет память, «Пежо», у нас был укреплен большой плакат с надписью: «АВТОМОБИЛЬ СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ. ПРОПУСКАТЬ ПО ПЕРВОМУ ТРЕБОВАНИЮ БЕЗ ДОСМОТРА». Так мы с легкостью доехали до Эльбы, а там застряли.

«Без особого приказа командира части, ответственной за данный участок фронта, — напрямик заявили нам, да что уж, не буду скрывать, заорали, — дальше вы не проедете». Ну, вот, мы поняли, что головой стену не проломим. И пока вернулись на четыре-пять километров назад, на наши оборонительные позиции. А потом случилось вот что, — настоящий сюжет из бравого солдата Швейка; вот, значит, как все было…

* * *

Что касается Швейка, то ЕСЛИ уж отец заслужил литературный памятник, он всегда представляется мне похожим на этого бравого солдата. Или на капитана из Кёпеника.[40] В кино обе эти роли исполнял Хайнц Рюман. А Рюман, как признавался отец, — его любимый актер.

— Слушай, — обращается отец ко мне, — а если нашу книгу когда-нибудь экранизируют?.. Разве Рюман не идеально подходит для этой роли? Жаль только, он уже немножко староват… Да-да, ты прав, я тоже не мальчик…

Но тогда, в том эпизоде, к которому возвращается отец, ему не было и тридцати двух. Он хорошо выглядел, хотя у него немного поредели волосы на затылке. Такой маленький, жилистый, ловкий плут. Очень похож на того веселого и предприимчивого, несмотря на печальные обстоятельства, отца, которого я знал в детстве, в первые послевоенные годы.

— Так вот, — продолжает он, — на боку у меня по-прежнему висела камера. А на руке красовалась повязка с надписью «ВОЕННЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ вермахта». «Будь что будет, — объявил я своим товарищам, — мы не станем прятаться. Наш единственный шанс — блефовать». Так мы и сделали — в деревне, у последнего моста через Эльбу. У последнего уцелевшего моста в этой местности. Там мы некоторое время крутились с чрезвычайно деловым видом, притворяясь, будто нам поручена какая-то важная, но секретная миссия, разглашать которую пока запрещено. Потому и полевая жандармерия, и прочие фанатики, которые задерживали всех, кто пробивался к Эльбе, пытались наскоро сколотить из беглецов новые части и послать в последний бой за Отечество, не только не трогали нас, но и на всякий случай обращались с нами весьма почтительно, ведь в сущности эти злобные цепные псы режима ужасно боялись совершить какую-нибудь ошибку.

А мы пока ждали, чего именно — мы и сами не знали. И вот, в один момент к мосту с большой помпой подъезжает колонна из шести-семи машин, впереди на мотоциклах едут то ли эсэсовцы, то ли военная полиция, сам точно не уверен. На первой машине вымпел: «Командующий фронтом генерал…» Кейтель? Да какая разница, не все ли равно, в конце концов?

Так или иначе, колонна остановилась в нашем местечке заправиться. Мы с приятелями случайно тоже оказались на заправке. И тут меня осенило. «Слушай, Фердль, — говорю я нашему водителю, — сейчас или никогда: пристраивайся в хвост колонны и дуй за ними!»

Шофер делает, как я сказал, а полевая жандармерия, потеряв голову от внезапного прибытия высоких господ, носится туда-сюда сама не своя, но совершенно нам не препятствует. Господин генерал подъезжает к переправе с одной, двумя, тремя, четырьмя, пятью, — в шестой были МЫ, — семью, нет, восемью машинами! И вот колонна трогается с места, — отец на пленке рычит «ррр!», как будто заводя мотор. А он, стоя во весь рост в автомобиле, бодро и весело щелкает, поворачиваясь то направо, то налево, маленький фотограф в составе большой торжественной процессии, — таким он себя запомнил, — и как раз вовремя, ведь того и гляди на переправу нагрянут янки, или англичане, или, Боже упаси, русские, — а они уже на спасительном берегу, и пока им ничто не угрожает.

— Это был наш первый эффектный номер, — говорит отец. — Конечно, нам повезло, наша жизнь тогда висела на волоске, и уж во всяком случае нас запросто могли арестовать. Но какие уроки ты можешь из этого извлечь, сынок? Как проложить себе дорогу в мире? Только наглостью, никак иначе!

Нужно уметь производить впечатление, дорогой мой, мир жаждет быть обманутым. Вот, например, я всегда усердно начищал свой Железный крест первого класса, чтобы ярче блестел. А как надраивал нагрудный знак за ранение, хотя он был всего-навсего медный… Но я его полировал-полировал, пока он не начинал сиять как золотой. Железный крест первого класса, Железный крест второго класса, пряжка «За участие в рукопашной», серебряный нагрудный знак «За ранение»… Больше бы, наверное, на моей узкой груди и не поместилось. Но больше в столь великую эпоху и не требовалось. Перед маленьким человеком, удостоенным таких наград, вытягивались по стойке смирно даже отпетые типы и грубияны.

Само собой, для этого нужно уметь себя подать. «Вы что, не ЗНАЕТЕ, какое у меня задание? — огрызался я. — Вы что, не понимаете, с кем говорите?» Должен признаться, на большинство моих противников такое поведение нагоняло страху.

Только однажды все чуть было не пошло к чертям собачьим. Было это в… Уж и не помню, где, после бомбардировок союзников все города и веси стали неотличимы друг от друга. В любом случае, происходило это в казарме, которая мало пострадала от бомбежек. Мы заехали разжиться продуктами и бензином, ведь обычно, благодаря своим бумагам, без хлопот получали и то, и другое.

Вот выхожу я из машины и направляюсь в казарму. Молодцеватый и подтянутый, как обычно, уверенный в себе. Докладываю и бросаю на письменный стол свою бумажку. Объявляю, что нужно нам то-то и то-то, все идет, как обычно, гладко. Но, когда я выхожу и начинаю искать Фердля, шофера, чтобы он помог мне загрузить канистры с бензином, тот уже сам, запыхавшись, бежит мне навстречу. «Слушай, Вальтер, — с трудом переводя дыхание произносит он, — там какой-то эсэсовец собирается конфисковать нашу машину!» «Не может быть, — возражаю я, — у него нет на это права!» Но тут уж эсэсовец и сам пожаловал, важный такой великан, косая сажень в плечах, оберштурмбанфюрер.

«Это вы тут пропагандистской шайкой заправляете? Все, накрылась ваша пропаганда, конец, она нам больше ни к чему, а автомобиль мы изымаем! Ну, чего вы на меня уставились, как бараны, освобождайте машину, да поживее, а вы сами со своими людьми поступаете в распоряжение командования части!»

«Вынужден обратить внимание господина оберштурмбанфюрера на приказ Верховного командования вермахта…» — начинаю я.

«Да плевал я на Верховное командование вермахта, — орет он, — оно уже приказало долго жить, сейчас свою шкуру спасать надо, и все! Давай, поторапливайся, недомерок!»

А вот этого ему говорить не следовало, — замечает отец. — «Ну, подожди только, — подумал я, но промолчал, — подожди!»

Эсэсовец дал мне ефрейтора, чтобы помочь разгрузить машину. Однако Фердль успел получить бензин и продукты и преспокойненько их уложить. И вот подхожу это я к машине вместе с ефрейтором, Фердль смотрит на меня, я — на него, мы ни слова друг другу не сказали, но все поняли, между нами точно искра пробежала.

Я говорю ефрейтору: «А ну, откройте ворота! Иначе нам с этими ящиками не пройти!» А перед нами, смекаешь, была стена казармы с воротами, а машина стоял слева от них. И примерно в сорока метрах, уже ЗА воротами, помещалась караульня, двери ее выходили на улицу, и туда мы должны были перенести все свое барахло.

И вот ефрейтор, тупо, как танк, шагает к воротам. Речь шла о жизни и смерти, я кинулся к машине, остальные уже сидели на местах, а Фердль уже поставил ногу на педаль. И дал полный газ, понимаешь, полный!

Я еще успел заметить, как ефрейтор бросается к нам, разведя руки в стороны, как будто хочет нас задержать, а из ворот выбегает штурмбанфюрер. И хватается за кобуру! Но куда там, в следующую секунду мы были вне досягаемости.

— Вот такая сцена, хоть сейчас экранизируй. Ну, что, Хайнц Рюман хорошо смотрелся бы в главной роли?

— Может, лучше Дастин Хоффман? — спрашиваю я.

— Какой еще «Хоффман»? — ОТВЕТИЛ БЫ он, если бы еще МОГ ответить. Мне, его взрослому сыну, ВОСПРИНИМАЮЩЕМУ ЕГО КРИТИЧЕСКИ, иногда с трудом удавалось сдерживаться и безмятежно внимать маленькому, упивающемуся собственными фантазиями, отцу, когда он демонстрировал мне такие воображаемые фильмы. Они создавались его фантазией, по крайней мере, дополнявшей и расцвечивавшей действительность, пользовались немалым успехом у публики и потому не сходили с экрана его воображения так долго, что отец в конце концов переставал отличать их документальную основу от сценарной обработки. Однако у меня сложилось впечатление, что я не должен скрывать именно эти фрагменты его повествования, если хочу его, ныне ушедшего из жизни, показать живым. Живым и пытающимся обмануть так называемую реальность, смертоносную реальность, в сущности, реальность смерти, — но кто из живых не тщился ее обмануть?

Значит, им удалось спастись. По крайней мере, НА СЕЙ РАЗ. Эсэсовец замешкался, выстрелил и не попал. А что потом?

— Ну, сначала, — произносит голос отца на пленке, — мы устроили военный совет. В лесу. Или на вересковой пустоши. Скажем, неподалеку от Целле.

Тема бегства появляется в рассказах отца постоянно, особенно в тех, где речь идет о конце войны. В этих АВАНТЮРНЫХ историях удаются попытки бегства, которые в РЕАЛИСТИЧЕСКИХ повествованиях, например, в рассказе о том, как отец попробовал убежать из Иоаннеума, неизменно оказываются неудачными. Кстати, припоминаю еще одну историю отцовского бегства, участником которого стал и я. Впрочем, она всплывает у меня в памяти неясно, отрывочно, в виде некоего ФРАГМЕНТА, и потому я могу ее изложить лишь неясно, отрывочно.

Происходило это, вероятнее всего, вскоре после войны, отец снимал ежегодную дегустацию вин в павильонах Венской торгово-промышленной выставки. Разумеется, он не только фотографировал, но и время от времени пропускал стаканчик. Честно говоря, довольно часто. У него уже тогда появилась эта склонность, и мама всегда делала озабоченный вид, стоило ему поднести к губам бокал.

Но мама присутствует в этой сцене только в начале, во всяком случае, я так запомнил. Мне кажется, она уехала домой без нас: возможно, родители поссорились, либо потому, что она бранила отца за пьянство, либо потому, что к кому-то приревновала. Я знал, что именно таковы причины их скандалов, с тех пор как научился понимать их слова. Мой маленький, веселый, иногда неотразимо обаятельный отец был человеком со многими слабостями и — по крайней мере, с точки зрения мамы — с сомнительными пристрастиями.

ДРУГИЕ ЖЕНЩИНЫ, безусловно, сыграли роль в сцене, которую я пытаюсь вспомнить. И АЛКОГОЛЬ тоже, ведь он развязал отцу язык, когда он разговорился с каким-то типом в макинтоше, который все подливал и подливал отцу вина. Пока тот не увлекся настолько, что показал ему фотографии, которые носил в нагрудном кармане. Помню, показывая незнакомцу снимки, он немного отвернулся от меня, но, мне кажется, я все-таки краем глаза заметил запечатленные на них сцены.

Надо сказать, в детстве фотографии голых женщин меня совершенно не удивляли. Отец гордился своими художественными фотографиями, в том числе и снимками обнаженной натуры. Два даже висели у нас в прихожей; на них были запечатлены женские тела в умело выбранном освещении, в странных танцевальных позах. Дети, которые с разрешения родителей приходили ко мне домой поиграть, при виде этой непривычной наготы теряли дар речи.

Но здесь речь шла о совсем иной обнаженной натуре. Изображения, которые я запомнил, мельком увидев таинственные снимки, смутили даже меня, сына фотографа. Тем более в нынешней ситуации. Может быть, поспешный уход мамы был как-то связан с этими снимками?

Господин в макинтоше, однако, был готов заплатить за них кучу денег. Помню, как он достает из толстого бумажника несколько стошиллинговых банкнот. Они с отцом не договорились о цене, или этот тип, с самого начала показавшийся мне несимпатичным, просто хотел его одурачить? Так или иначе, в следующий картине, которую сохранила моя память, его уже нет, зато слева и справа от отца сидят двое полицейских и настойчиво его в чем-то убеждают.

Позднее (уже успело стемнеть) мы в сопровождении полицейских идем по выставочному павильону, вероятно, в сторону полицейского участка. Не помню, что говорят полицейские, но что-то из сказанного ими приводит отца в панику. Внезапно он отпускает мою руку, за которую до сих пор меня держал, хоть как-то успокаивая, кричит: «Беги, Петерле, беги!», — и в следующее мгновение бросается бежать сам. Наверное, была уже ночь, передо мной встают неясные очертания предметов, но отец бежит что есть сил, причину его паники я до сих пор не могу себе объяснить, и ныряет в кусты.

Я тоже бросаюсь бежать, чувствуя, как мышцы щек, чутко реагирующие на душевную боль, сводит судорогой, но, само собой, меня все-таки ловят. Вскоре ловят и отца, и я, с одной стороны, испытываю облегчение, ведь куда бы он делся, это ночью-то, внезапно нырнув в кусты, а с другой стороны, при виде его (полицейские держат его под локти, он, значительно ниже ростом, пытаясь вырваться, сучит ногами, едва достающими до земли) мне ужасно хочется зареветь. Полицейские смеются. Возможно, над ним. Впервые я вижу в отце трагикомическую фигуру. Возможно, двое патрульных не такие страшные, как кажется, возможно, они смеются добродушно, возможно, они и тогда, вначале, не говорили серьезно, а скорее шутили.

Судя по ответам на пленке, отец не может вспомнить, что это за случай. И когда же это было, скажите на милость? Ну да, в первые послевоенные годы можно было впутаться в разные сомнительные аферы. Но мы еще не добрались до послевоенных лет. Он остановился на самом окончании войны.

В апреле сорок пятого. В английском лагере для военнопленных. На разбомбленном аэродроме в Шверине. Вот куда пришлось попасть маленькому человеку, чтобы спастись от большой войны. Бегство по всем правилам, как о нем повествует отец, образцовое бегство, предполагает и плен по всем правилам.

По сравнению с русским, английский плен был не так уж плох. Хотя условия жизни в британском лагере отец и его приятели представляли себе только понаслышке, слухов этих оказалось достаточно.

— Мы узнали, что Шверин оккупирован англичанами, а ничейную землю, по которой мы проезжали еще вчера, вот-вот займут русские. Тут мы натянули белую простыню на радиатор и так вкатили в Шверин.

Нагло, как ни в чем не бывало, — говорит отец, — держась молодцом, в форме со всеми знаками различия, как на параде. Хелло, Томми, вот и мы! Ну, что вы с нами будете делать?

Я рассчитывал, — признается отец, — что с нами как с военными корреспондентами и потенциальными обладателями важной информации будут обращаться не так, как с простыми солдатами, и даже представлял себе головокружительный поворот в карьере — поступление на службу Его Величеству. Но, к счастью ли, нет ли, у нас только отобрали камеры и пленку и после короткого допроса поступили с нами, как со всеми остальными, то есть отправили в лагерь.

И вот застрял я пока в лагере, — продолжает отец. — Вообще-то говоря, мне было там неплохо. Обращались с нами сносно, голодом не морили. Но постепенно до меня стали доходить неприятные слухи.

Якобы целые области будут переходить из рук в руки. Якобы границы оккупационных зон будут выравнивать. Якобы Шверин отойдет русским. А русский плен означал отправку в Сибирь.

Времени на размышление у нас не оставалось, — говорит отец, — Но вот в чем штука: в Шверине я познакомился с одной женщиной. При каких обстоятельствах, — это отдельный разговор. В любом случае, она каждый день приходила к колючей проволоке. Ну, что ты на меня так уставился, ну, так все сложилось. Эта Герта был просто душка, а для того времени, когда все ходили несчастные, грязные и голодные, она еще и выглядела неплохо. И еще худо-бедно меня подкармливала.

Так вот, у Герты в Шверине был домик. Не квартира, а домик, хоть и маленький, но с погребом и чердаком. Вот я и подумал, а не получится ли у меня устроить там убежище.

Герта уже приютила у себя сестру с маленьким ребенком, бежавшую с востока. Но сказала, что, если мне действительно удастся выбраться из лагеря, я могу рассчитывать на нее. Она была молодая вдова, ее муж погиб под Ленинградом. «Если ты постучишься в мою дверь, местечко для тебя всегда найдется».

Значит, надо было вырваться, — заключает отец. — Легко сказать… Целыми днями я ломал голову, как бы сбежать, и ни до чего не додумался. Но тут, как это часто бывало в моей жизни, помог случай, или провидение, или, можно сказать, Господь Бог.

Ну, вот представь себе: шатаюсь я по лагерю, не нахожу себе места. И вот в разрушенном ангаре натыкаюсь на опрокинутый шкаф. Такой металлический, гаже не придумаешь. Заглядываю внутрь, дверца оторвана, а там! — весь шкаф забит комплектами комбинезонов. Знаешь, такими старыми комбинезонами для наземного персонала. Никаких знаков различия на рукавах, на груди, ничего. Мышиного цвета, незаметные рабочие комбинезоны. Слушай, у меня сразу возникло непреодолимое желание примерить такой костюм.

И вот я сбрасываю форму и быстренько натягиваю на себя комбинезон, подарок Небес. Рукава и штанины мне длинноваты, но я же не на конкурс красоты собираюсь. Вот, значит, я загнул штанины, закатал рукава — и давай Бог ноги. А поможет ли мне этот комбинезон, выяснится прямо сейчас.

Дело было вечером, наступали сумерки, и это играло мне на руку. Во-первых, потому, что меня труднее было рассмотреть, а во-вторых, когда я спрятался за бухтами кабеля, мне пришлось ждать совсем недолго, пока из лагеря не ушли первые рабочие. Дело в том, что — чуть было не забыл сказать! — у нас в лагере работали и гражданские. Подростки, которых не успели загрести в фольксштурм, бывшие узники концлагерей, вольнонаемные поляки. Они приходили утром и уходили вечером, как обычные рабочие. Что делали? Да расчищали аэродром от обломков и мусора. И большинство носили комбинезоны вроде слесарных. Почти не отличимые от моего, по крайней мере, в сумерках. Так вот, рабочие эти уходили организованными группами. Ну, и что, по-твоему, сделал твой папа? Схватил металлический прут, который был прислонен к дощатому забору, и, взвалив этот прут на плечо, просто пристроился в конце очередной группы гражданских.

А в лагерных воротах стоял негр, настоящий гигант, — говорит маленький, щуплый отец, и это меня совсем не удивляет. — Он мне еще крикнул то ли «HEY MAN», то ли «WHO ARE YOU?»,[41] а я ему в ответ: «Кто-кто! I work here!»[42]

Потом, как говорит отец, он просто шел и шел, спиной ощущая недоверчивый взгляд чернокожего. Шел и шел, и постепенно понял, что железный прут ему достался тяжеленький. «И почему я, дурак, — подумал он, — не догадался взять просто доску?»

Я сомневаюсь, что все так и было, уж очень складно выходит, что-то не верится. К тому же в этой истории встречаются некоторые несообразности. Например, — я перематываю пленку назад, чтобы убедиться в правильности своего предположения, — в том разрушенном ангаре он вместе с формой оставил и свои Железные кресты. А что же хранится у бабушки в шкатулке?..

— Ах, вот ты о чем… — спохватывается отец. — Ну, это я тебе объясню потом.

И все-таки, даже если все это было не так (или хотя бы отчасти не так), в этой истории содержится какое-то зерно правды.

ЕГО правды. ПРАВДЫ МОЕГО ОТЦА. И еще какое!

Иногда я вижу во сне, как он вступает в вечность, уходя из этого мира, пристроившись в конце длинной колонны, в которой все значительно выше него, взвалив на плечо взятый для маскировки металлический прут. Иногда он еще успевает обернуться и подмигнуть мне, и только потом я просыпаюсь.

— Нет, — признается он, — на негра мне оглядываться не хотелось. Вот шел я и шел, в конце концов, рабочие свернули налево, а я прошествовал дальше прямо. И дошагал до самого Шверина. А там, на главной площади, уже в темноте, поставил прут в какой-то угол, на прощание с чувством его поцеловал, а потом быстро-быстро — и к Герте домой, она поначалу ничего не могла взять в толк, — домой и в постельку!

— Что ты на меня так испуганно смотришь, неужели ты не можешь меня понять как мужчина мужчину?

— Да почему испуганно-то? — возражаю я, но в моем голосе не слышно энтузиазма.

— Знаешь, — поясняет отец, — как женщина Герта была…

Однако я буквально слышу, что больше не слушаю его (и молчу). Разумеется, сейчас, по прошествии дней, я могу слушать — его, или, по крайней мере, его голос. А голос продолжает свой рассказ о том, как он затаился у Герты дома, словно легшая на дно подводная лодка. Устроился на чердаке, за двойной стеной. Все убранство его убежища состояло из стола, кресла и раскладушки; была и свечка, но зажигать ее он опасался.

Я слушаю его и не слушаю.

— Знаешь, — говорит он, — Герта, конечно, очень хотела, чтобы я остался с ней. И, признаться, выбор дался мне нелегко. Но потом мы расстались, даже ни разу не оглянувшись, и обещали не писать друг другу.

— Смотри-ка, я тебя вроде шокировал, — насмешничает он.

— Да нет, с чего бы, нисколько! — возмущаюсь я.

— Так, значит, ты у меня ханжа? — ерничает он.

— Да нет, что за вздор.

Я произношу еще какую-то ничего не значащую фразу или вообще не произношу ни слова, думая о своем.

— Ну, хорошо, — говорит отец, — хватит на сегодня.

— А как папа вернулся с войны? — спрашиваю я бабушку.

— Ну, ранним утром постучался в дверь, — отвечает она. — Знаешь, в ту пору неожиданный стук в дверь ничего хорошего не сулил, да еще с утра пораньше. Но в ту минуту все было по-другому. Я сразу поняла, что это он. «Роза, — пролепетала я, — слушай, это же Вальтер!» Вы с мамой жили тогда у меня. Куда же вам еще было возвращаться из Гмюнда? Как сейчас помню, вы тогда еще дремали в комнате, а я уже возилась в кухне.

«Роза, это Вальтер!» — сказала я. Хотела сказать громко, чтобы твоя мама услышала, но смогла только тихо-тихо прошептать.

А потом прошла в прихожую и открыла дверь.

И точно: это был он. Стоял и глядел на меня. Руки-ноги на месте.

Правда, не буду врать, похож на бродягу: небритый — жуть, в поношенном пальто с чужого плеча, оно ему длинно было.

Но вернулся. «Слава тебе, Господи», — подумала я.

А он обнял меня, а потом кинулся к твоей маме и поцеловал ее.

Хотел и тебя поцеловать, но ты еще толком не проснулся и смотрел на него, нахмурившись, того и гляди заплачешь.

Не только бабушка, но и отец подтверждают, что в первое мгновение я назвал его «дядя солдат». Я, конечно, видел его в Гмюнде, мы даже играли, но давным-давно забыл. На фотографиях гмюндской поры, запечатлевших нас вместе, я, очевидно, делаю свои первые шаги, а отец, сидя на корточках или опустившись на одно колено на деревянный пол, простирает руки, готовясь обнять малыша, просто светящегося от нового, еще не изведанного счастья. А теперь я назвал его «дядя солдат». Но он воспринял это с юмором.

— Это же твой папа, — упрекнула меня бабушка.

— Да ничего, — вступился за меня отец, — он еще должен ко мне привыкнуть.

— Да, — говорит он, — как ни жаль мне тебя было, тебе пришлось уступить мне место в постели рядом с мамой, которое долгое время было твоим. Со следующей ночи ты снова спал в детской кроватке, а бабушка деликатно перебралась на старую раскладушку в кухне.

Само собой, нам всем пришлось тесновато. Но от дома, в котором мы обставили квартирку, гнездышко, где мы с мамой, к сожалению, так мало времени провели вместе, всего-то жалкую недельку-другую, когда мне дали единственный за два года отпуск, — от этого дома на Гассергассе, как я убедился на следующий день, осталась лишь воронка. Поэтому пока нам пришлось обосноваться у бабушки на Хоймюльгассе. Впрочем, в этом было и свое преимущество. Стоило выйти из подъезда и дважды завернуть за угол — и ты уже на рынке Нашмаркт.

Нашмаркт в ту пору кишел спекулянтами и контрабандистами; каких только делишек там не проворачивали. В бабушкиной квартире у меня сохранилась куча фотоматериалов: довоенные фотопластинки, пленки, проявитель, фиксаж, и это был мой основной капитал. Русские, как мухи на мед, слетались на все, что принимали за ТЕХНИЧЕСКИЕ НОВШЕСТВА. Я с трудом вспомнил десяток-другой русских слов, которые подслушал и усвоил по пути из Вены до Москвы и обратно, и принялся совершенствовать свои коммерческие способности.

Как сейчас помню, белокурый украинец очень хотел купить фотопластинки, хотя у него, скорее всего, и не было камеры. Но меня это не касалось: за десять пластинок я получил килограмм муки. А какому-то узкоглазому киргизу я отдал пять пленок для «Лейки» за два кило сала. Он тут же размотал и засветил пленку, но это было уже его дело.

Торговля из-под полы на Нашмаркте одно время приносила нам недурной доход. Но я не был бы фотографом Хенишем, если бы не вложил какую-то часть полученного в свое ремесло. Дело в том, что, пока я болтался среди торговцев и исподтишка наблюдал за жизнью черного рынка, мне страшно захотелось поснимать и то, и это, потешить свое тщеславие фотографа. Вот только фотографировать там было не так-то просто.

Даже друзьям русских, к числу которых неожиданно примкнул и я, приходилось признать, что люди они непредсказуемые. Только что ты у них был «товарищ и брат», а спустя минуту уже — «шпион и фашист», потому-то в общении с ними надо было проявлять большую осторожность. А значит, я не мог просто взять камеру и пойти снимать что душе угодно, — за такое удовольствие можно было заплатить несколькими русскими зимами. Чтобы осуществить свое намерение, мне нужно было придумать какую-то остроумную уловку, фокус, и я довольно долго ломал над этим голову.

И вот однажды ночью меня ОСЕНИЛО. До сих пор лучшие идеи приходят ко мне ночью, а лучшие сюжеты для снимков предстают в моем воображении перед сном.

Вот, значит, я тихонько вышел из дому пораньше и для начала купил старенький фотоаппарат «Бокс Тенгор». И с ним, как ни в чем не бывало, стал на своем уголке.

Спустя какое-то время подошел покупатель:

— Сколько, товарищ?

— Десяток яиц, два кило муки…

— Хорошо.

— Но фотоаппарат сложный!

— Ничего, товарищ, ты покажешь мне, как он работает.

Ну, что тебе сказать? Все произошло именно так, как я рассчитал прошлой ночью. Чтоб показать русскому, как работает камера, мне пришлось его сфотографировать. Когда на следующий день я появился с готовыми снимками, он пришел в восторг. «Спец!» — снова и снова хвалил он меня.

А потом все пошло так же, как уже неоднократно случалось за время моей фотокарьеры. Люди — не важно, какой национальности — тщеславны, а слава фотографа-портретиста распространяется быстро. От новых клиентов у меня не было отбоя. Вскоре я оборудовал в угольном погребе фотолабораторию и стал фотографировать русских во дворе, между аккуратно расставленными аспидистрами в горшках.

Это произносит голос отца на пленке, но я и сам хорошо помню это время. Вижу себя, трех-четырехлетнего малыша, ни на шаг не отстающего от папы. Вот он накинул на голову черное покрывало и превратился в фокусника. А я, смышленый мальчик, помогаю фокуснику. «Слушай, а ведь неплохое дельце провернул», — говорит отец. В любом случае, эти господа платили по большей части продуктами. Однажды явился какой-то русский майор с целой бараньей тушей, из которой еще не вытекла кровь. Поднялся к нам на третий этаж и оставил ее под дверью, а по всей лестнице протянулся кровавый след.

Отец выздоравливал на удивление быстро, а вот книга, которую я собирался о нем написать, наоборот, забуксовала. Я заправлял лист в пишущую машинку, сидел над ним целую вечность, не напечатав ни буквы, а как только на его белой поверхности появлялись два-три слова, меня тотчас охватывало непреодолимое желание опять зачеркнуть их. Никогда прежде пустота вставленного в машинку листа бумаги не вызывала у меня столь противоречивых чувств. С одной стороны, мне ужасно хотелось чем-то заполнить эту пустоту или, точнее, что-то выудить оттуда, ведь мне казалось, что она скрывает что-то важное; с другой стороны, я испытывал перед нею страх. Потом я вырывал лист из-под валика, комкал и бросал на пол. Заправлял следующий, сидел над ним целую вечность, сочинив два-три слова. Потом мне опять хотелось зачеркнуть их, и я зачеркивал. Под конец, меня окружали горы скомканной бумаги, подобно тому, как совсем недавно — горы старых фотографий.

А дальше со мной приключилось что-то уж совсем странное. Внезапно меня неудержимо потянуло ФОТОГРАФИРОВАТЬ — желание, которое не посещало меня уже много лет. Когда-то я отложил новый фотоаппарат, подарок отца на мой двенадцатый день рождения, и больше к нему не прикасался. Отец научил меня всему, что сделало бы меня его наследником, но стать его наследником я не пожелал.

А ведь, прими я его эстафету, это выглядело бы совершенно естественно. Помню, мне было лет пять-шесть, я выглянул из окна гостиницы в Мельке, где мы проводили пасхальные каникулы, и, заметив домовый знак,[43] живописно выделявшийся на фоне старинной стены, провозгласил: «Какой кадр!» Отец высунулся рядом со мной из окна и тут же схватился за камеру. «Он унаследовал мое творческое зрение!» — сказал он маме с гордостью, которую в ту пору разделял и я. «Когда Петер закончит среднюю школу, — планировал мое будущее отец, — он поступит в художественно-графическое училище. Конечно, его там примутся учить тому, что ему и так известно по моей работе, но кое-какие дополнительные знания и диплом, который при необходимости можно предъявить, тоже не помешают. Тогда мы сможем работать вместе как равные партнеры. “Хениш и сын”. Или еще лучше: “Хениш и Хениш”. Ну, что, симпатичная перспектива?»

Что же так резко изменило мою судьбу, в те годы представлявшуюся и мне весьма заманчивой? Почему я вдруг стал отвергать все, что было связано с фотографией, причем отвергать с раздражением, намеренно оскорбляя отца, иногда даже выставляя себя на посмешище? Я много лет не хотел иметь дела с фотоаппаратами и с фотографией. Помню, когда я собрался в отпуск в Дубровник и жена дала мне с собой свой «ФОГТЛЕНДЕР», я сразу же забыл его то ли в ресторане, то ли на ступенях собора.

Но тут меня неудержимо потянуло в кладовку, где между большой дорожной сумкой и непромокаемым рюкзаком хранилась Сонина «ПРАКТИКА». Я совершенно разучился заправлять пленку и потому возился с ней довольно долго. Разумеется, забыл я и как проявлять, закреплять, пользоваться увеличителем, иными словами, делать все, чему меня когда-то научил отец, чтобы я пошел по его стопам. Я натянул куртку, повесил на плечо фотоаппарат и вышел на улицу.

Я не имел понятия, что и где буду снимать. Погода был скверная, дождливая, не для прогулок, не для фотографирования. Разумеется, я не помнил, какую ставить выдержку и диафрагму, и просто снимал наугад. Возникло смутное ощущение, что меня больше занимает сам ПРОЦЕСС фотосъемки. Какое-то время я бродил по улицам, безвольно снимая все, что в голову взбредет. Хоть бы и заколоченную досками и картонками дверь какого-то бывшего склада. Потом я вдруг оказался на заброшенном участке Нашмаркта и долго плутал по узким проходам между закрытых ларьков, очарованный их нескончаемым лабиринтом. А спустившись по ступенькам на улицу Рехте Винцайле, я вдруг осознал, что если я пойду прямо, она приведет меня в мое раннее детство.

Испытав мгновенный шок, вроде того, что, не на шутку пугая, иногда вырывал меня из забытья между бодрствованием и сном, я понял, что частенько вижу угол Винцайле и Хоймюльгассе во сне. В подъезде дома двенадцать я подсоединил вспышку и сфотографировал решетку для чистки обуви. Поднявшись по коротенькой лесенке в мезонин, я сфотографировал изображение Матери Божией, которое висело там в стеклянном реликварии. Потом я снова спустился вниз и снял дверь в подвал, откуда, в развевающемся рабочем халате, с мокрым фотопинцетом в руке, вынырнул мне навстречу отец.

— Должен тебе сказать, — продолжает отец, — долго играть роль нелегального фотографа-портретиста Красной Армии мне не улыбалось, сам понимаешь, это было небезопасно. Кто знает, вдруг спрос на мои работы упадет? Или я рано или поздно сниму всех русских? Или они вернутся в Россию, — и что тогда?

Как раз когда меня особенно терзали сомнения, я случайно встретил коллегу, жена и дочь которого трагически погибли незадолго до этого. Они благополучно пережили войну, отделавшись небольшим повреждением квартиры, когда в соседний дом угодила бомба. Но однажды ночью разыгралась буря, выворачивавшая с корнем деревья, и в стенах раздался зловещий треск. А в полночь, — он, мой коллега, еще писал заметку за столом в гостиной, а жена с дочерью уже давным-давно легли спать, — спальня обрушилась. Понятно, что он больше не хотел там оставаться. «Ты живешь у матери? — спросил он меня. — С женой и ребенком? Все вместе в однокомнатной квартире? Если хочешь, можешь переезжать ко мне. У меня же остались две с половиной комнаты. Бывает, конечно, что со стен сыплется штукатурка. Но несущие конструкции пожарники укрепили. Судя по всему, надежно, бояться нечего.

Ну, так что, по рукам? Возьму недорого. Скажем, два кило масла и два кило сала. И зимнее пальто, если сумеешь раздобыть. Можно сказать, отдам квартиру за символическое вознаграждение».

Вот так мы и переселились в Третий район, на Кайнергассе, 11. Да, конечно, пошли на риск. Но от такого предложения нельзя было отказаться. Тогда, чтобы получить квартиру, нужно было не знаю как постараться, просто из кожи вон вылезти. Мы поначалу страшно пугались, стоило только подняться хотя бы небольшому ветерку, как вся наша развалюха сразу начинала шататься. Но постепенно мы привыкли. Все, что было возможно, я починил, провел электричество, заменил старые трубы и обустроил отличную фотолабораторию.

А потом с головой ушел в новую, то есть прежнюю, работу. Теперь мы оказались в английской оккупационной зоне, так что предприятие «Портретная фотография русских» и вправду пришлось прикрыть. Что мне оставалось, кроме как снова попробовать свои силы в качестве независимого фоторепортера? А значит, пока нет никаких заказов, ходи по городу, смотри и снимай.

В Вене тогда было не счесть интересных сюжетов. Всюду разбирали завалы, бывшим нацистским бонзам вручали лопаты и тачки и отправляли разгребать самые большие груды обломков. Вернувшиеся из плена, как тени, бродили по разрушенным улицам, изможденные мужчины искали окурки в водостоках, а перед магазинами выстраивались бесконечные очереди, чтобы отоварить продуктовые карточки.

В конце концов, отца, как выразился главврач больницы, «освободили условно-досрочно». Но я в процессе писания его и своей истории испытывал прежнее, а может быть, даже еще более ожесточенное, сопротивление материала. Как Сизиф на гору тяжкий камень, так и я выкатывал на свет Божий мысли из своего бессознательного. Но стоило мне с трудом установить их на гребне горы, чтобы попытаться сформулировать, как раздавался телефонный звонок или еще что-нибудь, и они снова скатывались в бездну.

Впрочем, постепенно я научился не подходить к телефону. Но если меня не одолевали внешние раздражители, значит, не давали покоя внутренние. Например, я вдруг ощущал непреодолимый голод, бросался в кухню и съедал кусок черствого хлеба. Возвратившись потом к пишущей машинке, я понимал, что начисто забыл все, о чем начал писать.

Иногда я подолгу стоял у дверцы зеркального шкафа и рассматривал свое лицо. Или брал ручное зеркальце и разглядывал свою лысину. Как я ни зачесывал на нее длинные волосы, полностью скрыть ее уже не удавалось. Наконец, несколько дней тому назад, я протянул руку к Сониному фотоаппарату.

Улица блестела после дождя, бледное солнце пряталось в низко нависших облаках, ветер холодной ладонью провел мне по волосам. Мною овладело внезапное нетерпение, отдававшееся во всем теле, словно дрожь. Я остановил такси и, задыхаясь, словно спасаясь от преследователей, рухнул на заднее сиденье. «Куда едем?» — спросил шофер. Не раздумывая, я ответил: «На Кайнергассе одиннадцать».

Наш дом недавно отремонтировали. Я узнал его только по номеру. Маленькой площади на пересечении Кайнергассе и Хайнбургерштрассе не было и в помине. Из наших окон я часто смотрел на плоскую крышу стоявшего неподалеку одноэтажного кинотеатра «Капитолий». Теперь на его месте возвышались какие-то скучные типовые дома.

И все-таки, отойдя как можно дальше, закинув голову, я сфотографировал окна квартиры, в которой прошло мое раннее детство и первые школьные годы. Помню, что отсюда дом с его полуразрушенной стеной напоминал игрушечную кухню. Взгляду открывались комнаты с обоями в веселенький цветочек, вот только обрывались они в никуда, печь, одной ножкой повисшая в воздухе, раковина, накренившаяся над бездной.

В подъезде я узнал плитку с затейливым узором, но на табличках красовались сплошь незнакомые фамилии. Мезонин теперь именовался вторым этажом, а у двери, за которой мы когда-то жили, я почувствовал комок в горле. Я поднял камеру, проверил выдержку и глянул в видоискатель. Но когда дверь приоткрылась и из-за нее показалось лицо какой-то женщины, я бросился по лестнице вниз.

Сбегая по ступенькам, я подвернул ногу, хромая, вышел из подъезда и подумал: «Поделом, так тебе и надо». «Вы что-то ищете?» — спросил человек, который мыл у подъезда машину. Мне показалось, будто меня поймали на месте преступления, и я ответил: «Нет-нет, ничего». Напротив двое турецких детей распевали считалочку. Я не понял ни слова, но у меня появилось странное чувство, что понять ее очень важно. Идя в гору, к церкви Сердца Иисусова, я вдруг вспомнил книгу, которую в детстве, лет семи-восьми, прочел не до конца. Речь в ней шла о баране, и судьба его складывалась печально: барана повели на бойню. Он давно уже об этом догадывался; всякий раз, когда других овец уводили в неизвестном направлении, по одной и той же улице, нескончаемым потоком, в бедный бараний мозг закрадывалось смутное подозрение. А потом… Но тут отец, который никогда не делал ничего подобного, просто отобрал у меня книгу. Помню, как поздно вечером, считая, что я уже заснул, он обсуждал эту книгу с мамой. Вероятно, уже лежа в постели, по крайней мере, в моих воспоминаниях они обсуждают эту книгу, лежа в постели. В моих воспоминаниях это происходило глубокой ночью. «Барана ведут на бойню! — возмущался он. — Это же не для детей!»

На перекрестке с Люстгассе по-прежнему демонстрировала арабеск каменная балерина, которой я, выбегая из очереди за бесплатным супом, полагавшимся мне в дошкольные годы, заглядывал между опорной и рабочей ножкой. Сейчас я припомнил, что открывавшееся там бесполое гладкое место попеременно сердило, веселило и пугало меня. Я поднял было камеру, чтобы сфотографировать его, но, заслышав шаги за спиной, снова опустил. Когда я проходил мимо больницы Сердца Иисусова, перед глазами у меня вдруг все заволокло белой пеленой, и я, на мгновение ослепнув, пошатываясь, кое-как перешел на противоположную сторону улицы.

Потом я двинулся по Вассергассе к Дунайском каналу и, стараясь не наступать на канавки между булыжниками, думал, чем закончу свою книгу. Наконец, я добрел до переправы, но отчего-то мне стало страшно переезжать на другой берег. Поэтому я пошел вдоль пристани и со странным раздражением заметил, что с речного откоса исчезли все кусты. Когда я добрался до пешеходного моста Гасштег, небо почти совсем почернело, и эту кромешную тьму нарушала лишь серно-желтая, не менее зловещая, облачная полоса над деревьями Пратера.

Вскоре на меня упали первые градины, и я вдруг вспомнил сон, который недавно мне приснился, и, похоже, не в первый раз. Отец нес меня на плечах через Гасштег, по хлипким доскам, наспех брошенным на разрушенные опоры моста. С другой стороны, может быть, это я переносил кого-то над водой, поблескивавшей между подгнившими досками. Заглянув в видоискатель камеры, я действительно заметил на мосту силуэт человека, но на плечах он никого не нес.

— Вот, значит, наснимал я всякого, — продолжал отец, — проявил, разложил по рубрикам, поставил свою печать и стал предлагать в редакциях. Но самые крупные, самые влиятельные газеты — «ДАС НОЙЕ ЭСТЕРРАЙХ», «ВЕЛЬТПРЕССЕ», «АБЕНД», «ВИНЕР КУРИР» — не заглотили наживку. «В чем же дело?» — ломал голову я. Снимки были ничуть не хуже прежних! Но оказалось, что сдержанный прием в редакциях никак не был связан с качеством моих фотографий.

— Хениш? — Сотрудники редакций вроде слышали это имя. — Вы случайно не ТОТ САМЫЙ?.. Точно… Фотограф-пропагандист… Снимки у вас, конечно, недурные, но… Но у нас свои фотографы.

Вот, значит, ОТКУДА ветер дует. Мои работы отвергали отнюдь не из-за их уровня, а из-за моих якобы нацистских убеждений. В конце концов, мне это надоело. Я собрал свои самые удачные снимки, в том числе и прежде всего военные, — просто потому, что считаю их лучшими в своей карьере, — и отправился на Фляйшмаркт, в редакцию газеты «ВЕЛЬТИЛЛЮСТРИРТЕ», которая публиковала много фотографий и финансировалась при этом русскими оккупационными властями.

Само собой, приличному австрийцу,[44] как отныне нам снова дозволялось себя именовать, не пристало сотрудничать с русскими оккупантами. Внезапно развелось столько приличных австрийцев, сколько прежде и свет не видывал. «Может, я и пригожусь этим русским? — подумал я. — Что ж мне, остаться приличным австрийцем и помереть с голоду?» И вот я отправился в «Вельтиллюстрирте», прямо на третий этаж, к товарищу главному редактору, комиссару такому-то, и без всяких вокруг да около выложил ему свои карты, то есть снимки.

— Да, служил корреспондентом в войсках пропаганды. Но что это меняет? Я знаю свое ремесло.

Такая откровенность пришлась комиссару по вкусу. Он стал с интересом листать папку.

Это был высокий, крупный, медлительный человек. Листал не спеша. Неторопливо, подолгу, разглядывал каждый снимок. А потом дошел до «Орловского» цикла. И тут он словно проснулся, у него загорелись глаза.

Как мне это описать? В этот момент он напоминал охотника, оценившего меткий выстрел другого охотника. Он сдержанно кивнул.

— Как же, как же, Орел, — проговорил он. — Я тоже там воевал. Только на другой стороне. Я был военным корреспондентом, как и вы. В начале августа сорок третьего. Тогда, приятель, мы с вами воевали друг против друга. Но фотографии у вас профессиональные и правдивые. Можете сейчас ничего не объяснять. Снимки говорят сами за себя.

Только не рассказывайте мне, что, мол, не состояли в нацистской партии. А то я не знаю, как это было! Как это и сейчас бывает. Лучше давайте-ка выпьем с вами водки. А потом — отправляйтесь и фотографируйте ДЛЯ НАС.

— «А потом отправляйтесь». Эта формулировка меня несколько озадачила. Куда же мне отправляться-то прикажете? Но этот добрый человек мне сразу все разъяснил. В Марамарош-Сигет. Вы знаете, где это? Вот поедете туда и будете сопровождать первый состав с австрийцами, возвращающимися на родину из русского плена.

Марамарош-Сигет — местечко на стыке трех стран: Венгрии, Румынии и России. Там находился лагерь, где собирали военнопленных, возвращавшихся из Сибири, а потом формировали из них составы для отправки на родину. Как ни заманчиво было получить такое репортерское задание, оно таило в себе немалый риск. Политическая ситуация в Европе была еще очень нестабильной, и никто мне не гарантировал, что я вернусь с этого задания живым и здоровым.

Вот, значит, я ввязался в рискованную затею. С другой стороны, я всегда считал риск естественной частью своей профессии. Во время войны и в первые послевоенные годы я не раз попадал в переделки, когда мне могло прийтись ой-ой как несладко. Позднее, когда стало поспокойнее и, сказать правду, поскучнее, я иногда и сам искал опасность.

Вот, например, вместе с директором Шёнбрунского зоосада спускался в глубокую яму со львом. «Все просто, — напутствовал он меня, — делай, что хочешь, только не показывай, что тебе страшно». Когда на венской Ратуше реставрировали фигуру рыцаря, я вместе с жестянщиками и кровельщиками взбирался на шпиль башни. А в цирке «Реберниг» с воздушными гимнастами и эквилибристами поднимался под самый купол.

Но вот съездить в Марамарош-Сигет я согласился не без колебаний. Конечно, мне выпал уникальный шанс стать единственным австрийским фоторепортером, встречающим и снимающим первый состав с вернувшимися на родину пленными. Такую возможность человек моего склада не мог упустить. К тому же, мне приходилось учитывать тогдашние обстоятельства. Вновь основанный профсоюз фоторепортеров объявил, что отныне для занятий репортажной фотографией требуется проходить процедуру государственного допуска и получать государственный патент. А значит, мне откажут в официальном удостоверении. Однако мои новые работодатели обеспечили мне некоторую протекцию, и не прошло и десяти дней, как необходимый документ лежал у меня на столе.

Впоследствии из-за этой истории меня стали обвинять в том, что я коммунист. Чушь какая, а? Для одних я был нацист, другие, похоже, считали меня евреем. А теперь еще и это. Теперь я, значит, коммунист. Я только подумал: «А не пошли бы они все к черту!»

Хорошо, я обещал русскому комиссару в «Вельтиллюстрирте» поехать в Марамарош-Сигет. Конечно, объявить об этом моей дорогой женушке было не так-то легко. Пришлось объяснять, приуменьшать возможную опасность и длительность командировки. Но как-то вечером я повесил на спинку стула свои старые галифе, рядом поставил подлатанные сапоги и, в предрассветных сумерках, когда ты, разумеется, еще спал, поцеловал на прощанье тебя и маму.

И тут, — к чему лгать? — я испытал чувство радостного возбуждения. Почти такое же, как раньше, если ты понимаешь, о чем я.

В каком-то смысле я вернулся на фронт. В советском открытом грузовике, зажатый среди примерно тридцати красноармейцев, которые все время пели.

Во втором грузовике за нами следовала делегация австрийских коммунистов. Перед ними стояла задача проинформировать собранных в Марамарош-Сигете бывших военнопленных о политической ситуации в Австрии. Это были сплошь благонамеренные штатские, охотно вещавшие об установлении мира. На мой вкус, слишком часто и слишком подолгу, — я чувствовал себя много лучше среди русских солдат, хотя, а может, именно потому, что их разговоры понимал куда хуже.

Да, я наслаждался этой атмосферой. Вот мы тронулись с места, вот в лицо нам ударил свежий ветер, вот перед нами открылась длинная улица, вот над нашими головами качнулось голубое небо… Люди с оружием, с песней во всю глотку, в форме… Какая разница, в какой именно…

Спустя два-три часа мы были уже в Венгрии. В стране еще ощущался запах, который невозможно ни с чем перепутать, — запах войны. Запах горелой земли и холодного дыма. Хотя он вызывал гнетущее чувство, я жадно втягивал его ноздрями.

Оказалось, что Марамарош-Сигет — занятный островок старой Австро-Венгрии. С поблекшими административными зданиями, некогда выкрашенными в излюбленный в Империи желтый цвет, с часами и писсуаром на рыночной площади, с двумя отелями. В том, что похуже, разместили нас. Клопы сразу же почуяли свежую кровь. Напротив располагалась казарма, где содержались военнопленные. Пока только венгры, румыны, хорваты. Было объявлено, что наши земляки прибудут завтра или послезавтра…

Завтра или послезавтра… Потом оказалось, что ждать придется дольше. Время там воспринималось как-то иначе, а сибирские лагеря были далеко. Так что приходилось мириться с подобными проволочками.

Ну, хорошо. Так уж все сложилось. Надо было считаться с обстоятельствами. Но я не хотел попусту терять время до прибытия наших пленных. У русских, которые на удивление легко прониклись ко мне доверием, я раздобыл себе пропуск. С ним для меня открылись любые двери.

Так я бродил по городку и снимал все, что душа пожелает. Предместья с их унылыми, грязными улочками… Рынок с серыми ларьками, в которых торговали по большей части евреи… Гарнизон, расквартированные части, офицерское казино…

И наконец, здание казармы, превращенное в подобие тюрьмы, самих заключенных и посетителей, — рассказывает отец, страстный коллекционер человеческих типажей. Там ему, по его словам, удались отменные снимки.

— Однако за свою беспечность я тут же поплатился. В какой-то момент возле казармы, у колючей проволоки, со мной заговорила дряхлая старушка. «Вы, это, фотограф, вас везде пускают… Не передадите ли незаметно посылочку моему сыну Иштвану, — он сидит там, в лагере?»

«Явите божескую милость», — умоляла меня старушка. «Ну, что ж, придется, видно», — вздохнул отец. Он осторожно огляделся, убедился, что часовые не смотрят в его сторону, взял сверток и сунул за пазуху. Потом отправился обратно в казарму, сделал вид, что снимает, поболтал с часовыми и незаметно передал сверток Иштвану, которого успел потихоньку вызвать.

Но этим дело не кончилось: на следующий день, едва он подошел к зданию казармы, как его окружили сразу несколько старушек. Что же мне оставалось, я ведь человек сентиментальный. Если я чему-то не научился в жизни, так это говорить «нет».

Однако старушки не ограничились тем, что стали использовать его как нелегального курьера. Они непременно хотели его как-то отблагодарить. Так вот на него пролился дождь всевозможных материальных благ происхождением с черного рынка: провизии, которую он один был не в силах съесть; водки, сколько ему не выпить, и сигарет, сколько одному человеку не выкурить.

— И так далее. В общем, дельце оказалось прибыльное. Но, разумеется, небезопасное. Русские ему доверяли и выдали пропуск не для того, что бы он занимался сомнительными делишками. Если бы его художества вскрылись, он отправился бы прямиком в Сибирь.

Этим сомнительным махинациям положило конец прибытие австрийских военнопленных. За три дня, как рассказывает отец, из них сформировали бесконечной длины состав и отправили на запад. А он, сидя в поезде вместе с освобожденными соотечественниками, снимал и снимал. «Фотографии получились фантастические, — уверяет отец, — потрясающие!»

— Посмотри, сколько чувств отражается у них на лицах: надежда и страх, радость от скорого свидания с близкими и робость, уныние. Чем ближе мы подъезжали к Вене, тем заметнее делались эти противоречивые чувства. А уж потом, когда прибыли на Южный вокзал…

И вот отец уже перешел к более поздним временам. О лихом фоторепортере, уже прошедшем огонь, воду и медные трубы, войну и мир. О том, как после выхода на экран фильма «Третий человек» делал репортажи в составе венской канализационной бригады.[45] О том, как снимал октябрьскую забастовку пятидесятого года, уже наплевав на заказ коммунистической «Вельтиллюстрирте». О пожаре венской Биржи и катастрофическом сходе лавины в Хайлигенблюте. О соревнованиях по вольной борьбе на рынке Хоймаркт и о художниках, писателях и поэтах из «АРТ-КЛУБА», которых бы раньше назвали «вырожденцами».[46] О том, как заходилась в экстазе молодежь на первом концерте Лайонела Хэмптона в Вене. О государственном визите Хайле Селассие и о встрече Кеннеди с Хрущевым.

Рассказывает, как в тысяча девятьсот пятьдесят шестом отправился прямехонько в Венгрию и сделал там сенсационный репортаж. А в шестьдесят восьмом, когда советские танки вторглись в Чехословакию, тоже рвался запечатлеть эти события на месте. Ему же просто не было равных не один десяток лет, уверяет он, он был самый умный и хитрый, в любую щель проникал. Работал с фантазией, с юмором, уверяет он, и так выводил из игры большинство конкурентов.

Отец рассказывает, как выдать себя за секретаря какой-нибудь знаменитости. Как незаметно забраться в багажник машины известного политика. Как облапошить пограничника, как надуть телохранителя, как успокоить рассерженную овчарку. Постоянно попадаешь в новые, непредвиденные ситуации, из которых только смотри выпутывайся, говорит он.

«Да, дорогой папа, — писал я, — я это уже знаю. Я был свидетелем многих событий, о которых ты рассказываешь. Свидетелем наивным и доверчивым. Тогда мне нравилось быть твоим сыном, помню, как я любил тебя.

Мне, сыну, с тобой всегда было весело и интересно. Когда мне говорили, что я весь в папу, я принимал это как комплимент. Я тогда очень старался тебе подражать и даже носил берет, как ты, лихо заломив на ухо. Подвижный, нестареющий, готовый на новые авантюры — таким ты был в моих глазах.

Но потом, позднее, когда я, как выражается бабушка, «вошел в ум»… Когда услышал и прочитал кое-что, противоречившее твоей истории в твоей интерпретации… Когда услышал, прочитал и УВИДЕЛ кое-что, КРОМЕ твоих фотографий… В этом смысле, решив в какой-то момент от тебя отдалиться, я, наверное, оказался прав.

Я не отказался от своего выбора, хотя и пытаюсь сейчас как-то сблизиться с тобой снова. Теперь, когда тебе с каждым днем лучше, когда ты готов поведать мне историю своих послевоенных лет, своего возрождения, во мне поднимается чувство протеста, и оно растет с каждой новой страницей текста. Я слушаю пленки, которые ты наговорил, стараюсь перенести на бумагу то, что ты мне рассказал, но что-то во мне яростно сопротивляется и не дает тебе поверить. Если жизнь удалось сохранить, жизнь продолжается. Пусть так! Но что-то в такой позиции вызывает возмущение».

— Снимал ли я концлагеря? — спросил отец. — Нет, Бог миловал.

Он откинулся на спинку кресла, откусил кусочек франкфуртской сосиски (к ним он пристрастился в последнее время, смирившись с необходимостью диеты) и запил минеральной водой. На нем был новый халат, ноги его, по-видимому, уже привыкли к войлочным домашним тапкам; он порозовел и выглядел отдохнувшим.

— Я же тебе уже говорил, в концлагерях мне снимать не довелось.

И потом, не пиши ты про всякие ужасы. Если назовешь книгу «МАЛЕНЬКАЯ ФИГУРКА МОЕГО ОТЦА», читатели настроятся на что-то веселенькое. Кстати, я тоже взялся за перо. Нужно же мне было чем-то заняться. Не хочу раньше времени впасть в маразм.

Он встал, прошаркал в кабинет и вернулся с голубой папочкой для бумаг, которую с наигранной торжественностью нес обеими руками, точно орден. Произведение, таимое в папочке и с каждым днем увеличивающееся в объеме, включало в себя частью рукописные, частью машинописные страницы, в чем я имел возможность убедиться. Я узнал отцовский почерк с сильным наклоном вправо, его характерные буквы с длинными петлями и хвостами. Рукописные фрагменты перемежались печатными, причем состоявшими из одних прописных букв (это оттого, что старенькую машинку «Адлер» опять заело, или ему казалось, что так текст будет выглядеть элегантнее?)

— Хочешь, почитаю тебе немножко, — предложил он, — или домой потащишь: «Изображенное в тетради у вас, как в каменной ограде?..»[47]

История, которую он тут же, не дожидаясь моего ответа, стал мне зачитывать, произошла на Небесах. Он, Вальтер Хениш, строго соблюдавший все предписания главврача, которые касались диеты и в особенности воздержания от алкоголя, умер в возрасте ста двадцати лет и ныне обитал на облаке номер сто сорок четыре. Разумеется — без этого не обошлось — он фотографировал ангелов, делал фотопортреты выдающихся деятелей райских кущей и развлекал всех шуточками. Читая, он все более и более воодушевлялся и, наконец, дошел до места, где он беседует не больше не меньше как с Йозефом Геббельсом, также, натурально, попавшим в рай. Тут мне сделалось совсем невмоготу, и я ушел.

— Почему ты с ним не поспорил, — принялась донимать меня Соня, — почему ты прямо не сказал ему, что ты обо всем этом думаешь, почему не отбрил, как он того заслуживал?

— Я все-таки хочу закончить эту книгу, — вяло оправдывался я. — А потом, он больной человек…

— Знаешь, — возразила Соня, — по-моему, ты его все-таки любишь.

— По-моему, — сказал я, — мне прежде всего его жалко.

Соня стала расхаживать по комнате. Живот у нее теперь был огромный, и она носила его с гордостью. Неуверенностью в себе она не страдала. «МЫ были не такими. МЫ будем не такими. Ты должен осудить его, иначе начнешь его защищать».

Мы легли в постель. Соня сразу заснула. Лежа на спине, сложив руки на животе. Она радовалась будущему ребенку. А я еще долго-долго лежал с открытыми глазами.

Мне вспомнилась сцена, которую я много лет старался забыть, но она снова всплыла в моем сознании. Мы с отцом стояли в прихожей, готовые броситься друг на друга с кулаками. И тут он меня ударил. Я, подросток, с легкостью отразил его удар. Однако он истолковал мою защиту как нападение. «Ты ударил собственного отца?»

Из-за чего все это произошло, я забыл. Только помнил, что тогда мне действительно ХОТЕЛОСЬ его ударить. Я был уже на целую голову выше и сильнее его. Но я все-таки не смог.

Хотя на пленке, в последние дни заменившей мне бумагу, еще оставались кадры, я перемотал ее, вынул из фотоаппарата и, используя это как предлог, отправился к отцу.

— Слушай, я тут сделал пару снимков, — сказал я, никак не объясняя свое недавний поспешный уход, — ты не мог бы мне их проявить?

— Давно ли ты, — удивленно спросил он, наливая проявитель в старую фаянсовую ванночку, которой пользовался с незапамятных времен, — снова стал фотографировать? Мне казалось, тебя это больше не интересует.

Я наблюдал за его движениями, которые видел тысячу раз до этого, с напряженным вниманием, поразившим меня самого. Вот он берет в руки кассету, выключает свет и заправляет хвостик пленки в катушку фотобачка. С таким же напряженным, даже обостренным вниманием я отмечал звуки, сопровождавшие все его действия. Разумеется, я много-много раз слышал их в детстве, — но теперь они эхом отдавались у меня в мозгу.

Тогда я наслаждался тем, как мой отец, фокусник, превращает черные, неузнаваемые лица в белые, легко узнаваемые. Из НЕГАТИВОВ он делает позитивы, абракадабра. С другой стороны, работа в лаборатории, при всем ее очаровании, чем-то пугала маленького Петера. Нельзя было не признать, что работа отца, который, как он иногда говорил с гордостью, создавал СВЕТОВЫЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ, таила в себе что-то темное.

Отец снова включил свет, повернул головку катушки в фотобачке и засек по секундомеру время проявления.

— А что ты снимал? — спросил он.

— Да разное, по большей части пейзажи своего детства. Вот хочется сделать альбом фотографий. Одних фотографий, понимаешь, без всяких текстов, чтобы там не было ни слова.

— Ага, — недовольно проворчал отец, мол, «всяк сверчок знай свой шесток»!

Проявив и зафиксировав пленку, он промыл ее, а затем поднес к наклонному матовому стеклу устройства для просмотра негативов, которое сам когда-то смастерил.

— Петер, — воскликнул он, — что ты сделал с пленкой? Она же засвечена!

И правда. Кровь бросилась мне в голову: на пленке не видно было даже номеров кадров.

— Слушай, — спросил я у мамы, — а когда папу отправили в командировку в Марамарош-Сигет, на что это было похоже?

— Как будто его снова призвали на фронт. Оттуда, издалека, он писал трогательные письма, как из России. «Милая Розерль, — писал он, — наверное, нам придется недельку подождать».

Первое письмо пришло через три недели после его отъезда. А однажды от него не было вестей целый месяц. «Пресвятая Богородица, — думаю, — не иначе как ляпнул или сделал что-то не то. Вдруг, вместо Вены вместе с бывшими пленными, отправят его в Сибирь?»

В это время я держалась за тебя как за соломинку.

Ведь у меня тогда не было никого и ничего, кроме тебя.

Ну, конечно, бабушка. И еще твоя тетя Герти частенько нас навещала.

Но ночью, когда осыпалась штукатурка и раздавались эти зловещие скрипы и шорохи, я забирала тебя к себе в постель и крепко-крепко прижимала к себе.

Я то и дело мысленно возвращался к засвеченной пленке. Хотя отец меня высмеял («Петер, зачем тебе пленка, на которой вообще ничего нет?»), я смотал ее и забрал с собой. А потом, дома, несколько раз вынимал ее из кассеты, подносил к свету и пытался что-то разглядеть в ее непроницаемом мраке. Я не был уверен в том, что на пленке не запечатлелось АБСОЛЮТНО НИЧЕГО, но, ЧТО БЫ ТАМ НИ БЫЛО, я не мог ничего различить.

Возможно, я засветил ее случайно, просто по неловкости, ведь я давно не фотографировал. Наверное, было бы смешно объяснять неудачу другими причинами. К тому же я хорошо запомнил пейзажи, которые снимал. Я с легкостью мог повторить свое фотопутешествие в детство…

Но я почему-то откладывал его со дня на день. Зато история отца теперь продвигалась лучше, просто на удивление легко. Мне уже не хотелось попусту тратить время на какие-то неудавшиеся снимки и отвлекаться от машинки. Я мечтал наконец завершить ее, забыв обо всем прочем, по крайней мере, до окончания работы.

А однажды ночью мне снова приснился сон, в котором отец нес меня на плечах. Только теперь мы с ним балансировали на канате, а не на полуразрушенном мосту, как раньше. Но когда он дошел до середины каната, картина внезапно изменилась и предстала мне словно в своем зеркальном отражении. Теперь роль отца исполнял я, а на плечах у меня сидел мой еще не родившийся ребенок.

На следующее утро я вышел из дому очень рано. Был ясный, безоблачный, холодный день, на кустах форзиции во дворе лежал иней, но ярко светило солнце. В аптеке я купил черно-белую пленку на тридцать шесть кадров и попросил продавщицу вставить ее в фотоаппарат. Хотя пальцы у меня мерзли, мне не хотелось брать такси; я сунул руки в карманы и пошел пешком.

По пути на Хоймюльгассе мне вспомнилось, как мы с отцом заходили к господину Кацу. Если память мне не изменяет, он работал в редакции Австрийского экономического издательства на Штроццигассе, и в ящике письменного стола у него всегда было припасено для меня что-нибудь вкусненькое. Однако, когда мы с папой приносили сделанные для них фотографии, господин Кац одаривал не только меня и не только сластями. Он охотно угощал отца коньяком, а нас обоих — еврейскими анекдотами.

Лицо у господина Каца было испещрено бесчисленными морщинами. С безмятежным видом, словно тая до поры до времени свой смех под сетью этих морщин, он дожидался, когда слушатели уловят соль шутки и рассмеются. И лишь после этого господин Кац позволял себе присоединиться к ним, но в его смехе, несмотря на всю показную веселость, слышались меланхолические нотки. Чем чаще мы приходили на Штроццигассе, тем труднее было отличить смех отца от смеха господина Каца, — по крайней мере, так кажется мне теперь, спустя много лет.

Вскоре отец вовсю пересказывал анекдоты, услышанные от господина Каца. Насколько я могу судить, отец довольно точно воспроизводил его интонации. И даже на лице отца, хоть он и был тогда гораздо моложе, образовывались морщинки, точь-в-точь как у Каца. По справедливому замечанию бабушки, отец без сомнения обладал актерскими способностями и уж действительно умел виртуозно подражать кому угодно. Однако в еврейских анекдотах, в их языке, в их одновременно печальном и саркастическом юморе он обрел неожиданно полное отражение своей внутренней сущности, органичную составляющую его «я», издавна бывшую частью его натуры, хотя и пытался всячески ее подавлять и отрицать.

Разумеется, всего этого я тогда не ПОНИМАЛ. Но даже не понимая, я ВОСПРИНИМАЛ смысл происходящего. Анекдоты по большей части оставались мне непонятны. И все-таки я пытался подражать отцу, тоже рассказывая вслед за ним всякие еврейские шутки.

Увлекаясь, отец обрушивал на слушателей настоящий водопад таких анекдотов, словно где-то внутри у него прорвало плотину, много лет сдерживавшую мощный поток. При этом он веселил друзей и близких еще и шутками, которые, насколько мне было известно, НЕ входили в репертуар господина Каца. Но я помню, что в нашем кругу любителей подобных анекдотов не нашлось. Мама слушала их в лучшем случае с кривой усмешкой, а бабушка и дедушка с маминой стороны, которым папа с мамой, отправляясь в репортерские поездки по стране, иногда сдавали меня на хранение, стоило мне начать анекдот об Абраме и Мойше, смотрели на меня столь же растерянно, как и мои одноклассники. Только у бабушки со стороны отца, когда ее сын принимался травить ЕВРЕЙСКИЕ анекдоты, случался, бывало, приступ неудержимого, чуть ли не до икоты, хохота; но потом и она, словно спохватившись, поспешно прикрывала рот ладонью.

Я вошел в подъезд дома двенадцать по Хоймюльгассе, присоединил вспышку и сфотографировал лестничную клетку. Стеклянный реликварий в мезонине сиял в лучах солнца, и мне, на миг ослепленному этим светом, почудилось, будто изображение Матери Божией в нем — не то, что было во времена моего раннего детства. Дева Мария запомнилось мне более юной, младенец Иисус — более обнаженным, и потому я, несколько сбитый с толку этой переменой, поднялся по ступенькам к бабушкиной двери. Бурые следы между третьим и четвертым этажом показались мне пятнами крови, и я на какое-то мгновение опустился на колени, чтобы получше их разглядеть.

Потом я постучался в бабушкину дверь, вошел, предварительно поцеловав ее в макушку, и сфотографировал все четыре стены комнаты.

— Что это ты, — удивилась бабушка, — совсем рехнулся? Действительно, в нашей семейке все немного не в себе.

— Я играю в Шерлока Холмса, — отвечал я, — ну что в этом такого страшного? Кстати, где стояла моя детская кроватка?

— Значит, в Шерлока Холмс играешь? — повторила бабушка. — Боже ж ты мой, тебе же за тридцать, неужели нет других забот?

— Я никак не могу найти одну фотографию, — пояснил я, когда она поставила передо мной чашку чая и тарелку печенья со своеобразным, немного затхлым запахом, этим печеньем она неизменно угощала гостей. — Мне кажется, я ее когда-то видел у тебя. Разреши покопаться в твоей шкатулке с фотографиями?

Я быстро нашел то, что искал: мама в купальнике лежала на песке, я (год или два от роду), голенький, обнимал ее, прижавшись щекой к ее щеке.

— Да, ничего, мне нравится, — оценил я. — Я могу оставить ее себе?

От бабушки я пошел пешком в сторону Кайнергассе. Мне вспомнился день, когда отец объявил нам, что больше не работает НЕЗАВИСИМЫМ ФОТОРЕПОРТЕРОМ. Учитывая текущую ситуацию, он принял приглашение занять место фотографа в «АРБАЙТЕРЦАЙТУНГ». Сообщая нам эту новость, он стоял у окна, смотрел в туман и ни разу на нас не обернулся. Услышав эту, по их мнению, радостную весть, мама и бабушка возликовали. «Ну, наконец-то, — сказали они друг другу с редкостным единодушием, — угомонился. Лучше поздно, чем никогда». Однако память мне говорит, что с того дня отец словно постарел и сгорбился. Во взгляде его появилось глубокое разочарование и усталость.

Конечно, в последние годы его очень тяготила нужда. Долго и безуспешно он протестовал против слишком высоких налогов. Возвращаясь из школы, я часто обнаруживал на столах и шкафах все новые ПЕЧАТИ СУДЕБНЫХ ИСПОЛНИТЕЛЕЙ. Мама, которую после смерти моей сестры, появившейся на свет через двенадцать лет после меня, но умершей при рождении, все более и более охватывало фаталистическое равнодушие, по временам приводившее отца в бешенство, сдирала их и выбрасывала.

Но у отца, который в эту пору перебил немало посуды, просто сдали нервы, и он перестал справляться с этими постоянными неудачами.

— А кроме того, — решил он, — тот фоторепортаж, который я так любил, прекращает свое существование. Кому еще нужны репортажи старого типа? Теперь есть телевидение, а иллюстрированные газеты и журналы, реагировавшие на злобу дня и публиковавшие много фоторепортажей, уходят в прошлое, и скоро те немногие снимки, что еще печатаются в крупных газетах, заменят фоторадиограммы…

Да, папа, возможно, это разочарование и эту усталость я и не мог тебе простить. С одной стороны, я их понимал, с другой стороны, я должен был, тогда и сейчас, с ними бороться, чтобы стать таким, каким ты хотел видеть своего сына. Твоего сына, которого именно ты, не отрицай, соблазнил несбыточной мечтой. Который носит в уме и в сердце внушенный тобой идеал и живет, стремясь его воплотить.

Но что же сталось с папой (МОИМ папой, которого я все еще любил), с тем маленьким, преувеличенно оптимистическим человечком в берете, который своим ежедневным примером внушил мне этот идеал? Пусть искаженный, пусть приземленный, пусть почти не осознающий собственных внутренних противоречий, но все-таки идеал свободы, профессиональной и творческой, идеал, который он сам же сейчас и предал? «Все, что угодно, только не свободная профессия», — сказал мне тогда отец и немедля сделался мне чужим: почему я отныне должен был ему верить? И насколько серьезно я еще мог его воспринимать?

Припарковав наконец в пышном облаке выхлопных газов свою микролитражку «гоггомобиль», предоставленную ему газетой, он по большей части не отправлялся сразу домой, а заворачивал в ближайший кабак. Кстати, эта машина, созданная словно специально для него, служила тем, кто любил насмехаться над его маленьким ростом, еще одним поводом поязвить. Соответственно, отец любил ее, как любят товарища по несчастью, и не уставал хвалить маневренность, зачастую дающую ей преимущество перед грубой мощью больших автомобилей. Не реже двух раз в месяц его штрафовали за неправильный обгон.

Он настолько отождествлял себя с этой мыльницей на колесах, что даже основал КЛУБ ЛЮБИТЕЛЕЙ «ГОГГОМОБИЛЯ». Он же стал и ПРЕДСЕДАТЕЛЕМ клуба, и в оном качестве, при всей самоиронии, которая и позволила ему занять такой пост, пользовался почетом, не выпадавшим на его долю в иных жизненных ситуациях и повышавшим самооценку. Он выступал с речами, писал публичные заявления для прессы, устраивал массовые пробеги «гоггомобилей» в поддержку или против тех или иных политических решений, сочинял «Манифесты гоггомобилистов». В конце концов, рядовые члены клуба стали обвинять его в том, что он-де узурпировал власть и не желает ею делиться, и перевыборы на пост председателя он проиграл. После чего купил себе автомобильчик «НСУ-Принц» и учредил новый клуб.

Но я все больше стеснялся своего маленького, постепенно утрачивающего всякую харизматичность отца и старался не замечать его нездоровую, граничащую с помешательством кипучую деятельность.

— Слушай, коротышка в дурацком берете, ну, который ездит на какой-то мыльнице, — это не твой старик? — спросил у меня однажды одноклассник.

— Чушь какая, — возмутился я, — мой отец — на две головы выше, он инженер и ездит на «мерседесе».

Вот мой отец, вот я, а между нами пропасть.

С каждым годом мы все больше отдалялись друг от друга, по мере того, как отец все больше и больше превращался в чудака. Или ПРИТВОРЯЛСЯ, что превращается в чудака, ведь, вспоминая эти годы, я, кажется, теперь его понимаю. Но в ту пору я с растущим раздражением видел в нем КОМИЧЕСКУЮ ФИГУРУ, и точно так же воспринимали его все окружающие, начиная с мамы. И лишь немногие, включая меня, хотя бы отчасти осознавали, в какую ТРАГИЧЕСКУЮ ФИГУРУ он постепенно превращается.

А ведь мы легко могли себе это представить. По крайней мере, сейчас, когда, как и все эти последние месяцы, в моем сознании разворачиваются вереницы картинок из прошлого, я вполне ясно понимаю, как и почему он изменился. Я помню, как вечерами, вернувшись домой с работы, он бесцельно бродил из комнаты в комнату, явно ощущая собственную неприкаянность и вызывая раздражение у домашних: у жены и тем более у обоих младших детей, сына и дочери.

Его сентиментальность все больше и больше действовала нам на нервы. Она тоже постепенно усугублялась. Вот в кино: раньше приступ сентиментальности случался с ним только в ситуациях, мне понятных, хотя я и не разделял его чувств. Например, когда на заднем плане кадра появлялся Христос, лик которого режиссеры в те времена деликатно предпочитали не показывать. Но потом слезливость стала овладевать им, когда на экране возникали самые что ни на есть банальные сцены. Например, когда в фильме обнимались муж и жена, встретившиеся после недолгой разлуки, по щекам у отца уже текли слезы, а я злобно косился на него. Однажды я вошел к нему в лабораторию, не заметив красный свет, который он включал, когда хотел, чтобы его не беспокоили. Он сидел, склонившись над фотографией мамы в молодости, с девической проникновенностью воззрившейся в пространство (этот эффект усиливала обильная ретушь), просто сидел, обхватив голову руками, и плакал.

Разумеется, он предпринимал попытки вырваться из этой реальности, все более и более его угнетавшей, но и они наталкивались на непонимание. Как сейчас помню, как он притащил домой целый ящик перчаточных кукол и объявил, что отныне будет АКТЕРОМ КУКОЛЬНОГО ТЕАТРА. «ДРУЗЬЯ ДЕТЕЙ»,[48] для которых он много снимал в это время, предложили ему сменить профессию, после того как он, для собственного удовольствия, помог им поставить спектакль про Петрушку. «Впервые вижу человека, — якобы восхитился ответственный за постановку, — который умел бы так развлекать детей».

— Ты что, совсем свихнулся? — возмутилась мама. — Хочешь переквалифицироваться, в твоем-то возрасте? Спектакли про Петрушку ставить, не стыдно тебе, а? Это на тебя похоже! Не знаю, что на тебя нашло, и главное — теперь, как только у нас все более-менее наладилось с деньгами. Кукольный театр! И это вместо того, чтобы радоваться, что наконец-то твое репортерство начинает приносить доход!

Спустя некоторое время в Вене гастролировал какой-то цирк, и, разумеется, стоило показаться странствующим комедиантам, отец был тут как тут. Не получив никакого редакционного задания, по своей собственной воле, он без конца снимал дрессировщиков тигров и львов, наездников, воздушных гимнастов, огнеглотателей и клоунов. Когда он взял меня на какое-то представление, я обратил внимание, что, едва заиграла цирковая музыка, как у него на глазах выступили слезы. Он до утра просиживал в грим-уборных у артистов и слушал их нескончаемые истории.

А однажды, явившись домой, отец провозгласил, что хочет купить жилой автофургон и сопровождать цирк в качестве СТРАНСТВУЮЩЕГО ФОТОГРАФА.

— Почему бы и нет, — сказал он маме, — ведь снимать в цирке так интересно!

— Что за бред, — огрызнулась мама, — как ты себе это представляешь, дети же ходят в школу! Но если хочешь поехать один, — пожалуйста, на здоровье, только будь любезен, больше не возвращайся!

С моим братом Вальтером, которого он после моего ОТСТУПНИЧЕСТВА считал своим наследником и всячески подчеркивал эту преемственность, назвав его своим собственным именем, отец пережил второе, куда более счастливое, детство. Несколько лет (пролетевших, впрочем, быстро), пока малыш подрастал, он каждым своим жестом, движением и взглядом напоминал отца, а тот, в свою очередь, его просто боготворил. Апогеем и одновременно финалом этой эйфории стала их совместная турпоездка в палаточный лагерь. Мой брат уже перерастал отца, ставил палатку и разжигал костер он с куда меньшим восторгом, чем отец, а когда они вернулись, брат объявил, что старик, на его вкус, слишком ребячится.

Потом отец завел себе подружку, но эта попытка вырваться из рутины оказалась последней по счету. Поскольку он не мог не фотографировать все, что его интересовало и привлекало, он снимал и ее. Снимал такой, какой любил ее видеть, такой, какой она пробуждала в нем, уже немолодом человеке, иллюзию второй юности. И, разумеется, мама нашла эти фотографии, точно так же, как я обнаружил их, завернутые в красную шелковую бумагу, в ящике письменного стола.

После этого он окончательно превратился в ТРАГИКОМИЧЕСКУЮ ФИГУРУ, состарившись еще в том возрасте, когда мужчина обычно еще хоть куда. Опустился внешне, ушел в себя, усыплял себя алкоголем. Часами разъезжал на «фольксвагене», на который наконец сумел накопить, без всякой цели и, как однажды признался мне, просто чтобы двигаться. Ездил он неизменно в подпитии, не особенно глядя налево и направо, по городу и проселочным дорогам, в никуда, и, к ужасу других водителей, все время норовя вылезти на разделительную полосу.

Разумеется, соседи перешептывались у него за спиной, разумеется, его зло высмеивали, но он ничего не замечал. Или не хотел замечать, пытался переиграть насмешников, рассказывал одни и те же избитые анекдоты. После того как однажды, придя домой пьяным, он, то ли не утерпев, то ли впав в беспамятство, помочился в цветочный горшок, стоявший в мезонине, консьержка потребовала у меня объяснений.

Тогда я дорого отдал бы за то, чтобы не быть его сыном, но отрицать его бесчинства перед консьержкой было невозможно.

Я вернулся на Кайнергассе, 11, сфотографировал двор, который помнил куда более широким, чем он был на самом деле, и залитым водой, потому что у нас однажды прорвало трубы, сфотографировал перекладину для выбивания ковров, сфотографировал дверь, ведущую в подвал. Снял я и темный угол в конце коридора, при свете вспышки увидел в левом нижнем углу кадра тоненькую струйку и сделал еще один снимок. Поднимаясь по ступенькам, я внезапно вспомнил, как в детстве некоторое время ходил вверх и вниз по лестнице, как хромой, ставя на ступеньку сначала левую ногу, а потом уже подтаскивая правую. И вот я опять стоял перед дверью нашей бывшей квартиры, подняв камеру.

На сей раз, когда дверь приотворилась, я не стал убегать. Из-за двери показалось лицо женщины; мне почему-то почудилось, что я где-то ее уже видел, хотя и не узнал ее, так как в этот момент меня ослепил свет, отразившийся в окне, которое кто-то открыл в доме напротив. Она молчала, поэтому я тоже не проронил ни слова, просто стоял и щурился от резкого света. Но как только окно в доме напротив закрылось и солнце отразилось в другом уголке стекла, лицо в дверном проеме тоже исчезло, и дверь захлопнулась.

Потом я еще сфотографировал дверь в подъезд, и эркер, и вдруг вспомнил с внезапно охватившим меня ужасом, что с его карниза, поврежденного попаданием снаряда, когда-то сорвалась наша черная кошка Мурли. Едва услышав, как скрежещут по жести когти, я за бесконечно долгие доли секунды осознал: кошка падает. И мне ясно представилось, что это падаю я: ведь, сколько я себя помню, я всегда воображал себя черной кошкой, особенно этой, любимой. Но вопреки всему я надеялся, что она выживет, так как взрослые часто говорили: «У кошки девять жизней» и «Кошка всегда падает на лапы».

Следующей я сфотографировал, сам не знаю зачем, кондитерскую на углу. Позже меня осенило: точно, я же однажды в детстве пробежал голышом от подъезда до этой кондитерской и обратно. Фриди, дочка консьержа, стала меня поддразнивать: «Вот Фрицхен не боится, а ты боишься!» Что же мне оставалось, чтобы не опозориться в глазах соперника? — я снял плавки (день был летний, жаркий) и бросился бежать. Благополучно промчался до кондитерской, повернул и кинулся обратно. Но когда я почти добежал и Фриди уже одобрительно мне улыбалась, я увидел старуху. Она сидела на раскладном табурете у соседнего дома, вязала, грелась на солнце, а заметив мой болтающийся член, истерически завизжала. Я с разбегу влетел в подъезд и кинулся вверх по лестнице, оставив плавки в углу, там, где их снял.

Детей турецких гастарбайтеров сегодня было не видно, но в ушах у меня до сих пор раздавался ритм считалки, которая в прошлый раз и заставила меня обратить на них внимание. Удостоверившись, что ближайший прохожий еще далеко, я снял гладкое место у балерины между ногами, вплотную поднеся камеру. Перед балериной был маленький овальный скверик, разбитый вокруг небольшой клумбы; тут отец научил меня кататься на велосипеде. Он бежал за взятым напрокат велосипедом, придерживая меня за седло, и в конце концов незаметно отпустил, а я продолжал как ни в чем не бывало крутить педали.

Я довольно прошел мимо монастыря Сердца Иисусова и даже сумел быстренько его снять. Я сфотографировал Иисуса, благословляющего прохожих у входа в мою начальную школу, и внезапно вспомнил примитивные, но чем-то одновременно притягивающие и пугающие картинки из учебника по закону Божьему. Особенно меня привлекали те, что изображали грехопадение и Всемирный потоп. Как сейчас помню, я долго раздумывал, почему Ева, целомудренно окутанная длинными волосами, на картинке протягивает Адаму именно яблоко.

По пути к Дунайскому каналу через Вассергассе я опять увлекся разглядыванием канавок между булыжниками и опять старался на них не наступать. Я все же сел в лодку-паром, однако, когда мы, гораздо быстрее, чем это происходило в моих снах, стали приближаться к противоположному берегу, я погрузился в созерцание проволочного троса и бегущих по нему роликов. «Что если трос оборвется, — подумал я, и мне показалось, будто эта мысль приходит ко мне в стотысячный раз, — и нас просто понесет вниз по течению?» А потом я вдруг увидел Фриди и себя, нам было лет по пять, мы сидели на берегу и опускали на воду деревянный кораблик, и я знал, что бумажный шпагат, на котором держится кораблик, постепенно размокнет.

На другом берегу, возле Пратера, я пошел не к пешеходному мосту Гасштег, как собирался вначале, а в противоположную сторону. И вдруг увидел, как отец, выйдя из кустов, обнажается перед мамой. Это длилось одно мгновение, я играл (с Фриди?) внизу, у воды, почему же именно в этот миг я обернулся? Отец, не склонный к ханжеству, рассмеялся, мама тоже попыталась было улыбнуться, но ужасно покраснела. У меня над головой носились и пронзительно кричали птицы, вероятно, чайки. Ну, конечно, чайки, — они взлетали с маслянисто-серой воды канала и вновь опускались на нее. От шума их крыльев и криков у меня закружилась голова, я старался на них не смотреть, идти и разглядывать свои ступни. Потом, по-прежнему оцепенелый, с тяжелой головой, я добрел до УРАНИИ[49] и тут заметил памятную доску в честь канатоходца.

— Да, — говорит отец, — это было вскоре после моего возвращения из Марамарош-Сигета. Канатоходец Айземан с помощью пожарных натянул канат от конторы Дунайской пароходной компании на правом до частного дома на левом берегу Дунайского канала. Разумеется, журналисты слетелись как мухи на мед, и Айземан еще до начала самого выступления устроил для нас показательную репетицию. Он прошелся по канату, исполнил танцевальные па, элегантно ступая сначала правой, потом левой ногой, раскачал канат, едва заметно обозначил переменный шаг, продемонстрировал прыжки ногами врозь и даже рискнул сделать сальто.

«Но мой величайший номер, — объявил он нам, журналистам, фотографировавшим его с чердака конторы Дунайской пароходной компании, — мой величайший номер, господа, вы увидите только во время моего выступления. Я на плечах перенесу свою дочь, — он с гордостью указал на девушку лет двадцати, которая с сияющими глазами выполняла все его указания, — живой и невредимой на другой берег Дуная. Исполнение такого трюка без сетки, как вы можете себе представить, — вещь чрезвычайно опасная и уникальная. Но вы сами убедитесь, что я как ни в чем не бывало поставлю дочь на другом берегу на чердаке дома напротив, как будто прогулявшись по парку».

«Знаешь, Вальтер, — сказал мне канатоходец (он был, как и я, не дурак выпить, и потому мы скоро мы перешли на “ты”) в уютном ресторанчике, — знаешь, Вальтер, это все не так уж страшно. Главное — сохранять хладнокровие, а там уж безразлично, один я иду по канату, или несу дочь, или, скажем, тебя. Пока шест в равновесии и остается строго горизонтальным, а это уже критерий моего внутреннего равновесия, — все окей. Пока шест строго горизонтален, от меня ничего не требуется, просто следовать за ним, он меня ведет».

«А там уж безразлично, один я иду по канату, или несу дочь, или, скажем, тебя…» Эта фраза навела меня на безумную мысль.

«Я легкий, — с жаром произнес я, — вешу меньше пятидесяти килограммов; с камерой, может быть, чуть побольше, но ты же сильный. Что если в одном из выступлений ты понесешь не дочь, а меня?

Если ты в одном из выступлений или, скажем, на генеральной репетиции понесешь вместо дочери меня, я смогу сделать сенсационные снимки. Я тебя уверяю, в кадр попадет все: твоя голова, руки, шест, ноги, канат, публика под нами. Таких фотографий мир еще не видывал, только представь себе, какую они сделают нам рекламу. Когда спустя день-два ты будешь выступать с дочерью, на набережной Дунайского канала яблоку будет некуда упасть».

«Если ты напишешь заявление, что берешь ответственность на себя, — ответил на это канатоходец, которому эта идея явно пришлась по вкусу не меньше, чем мне, — то я согласен. Правда, сначала мы должны немного потренироваться, понимаешь, человек, которого я несу во время номера, тоже не должен ощущать ни капли страха или неуверенности. Если я почувствую хоть тень неуверенности, исходящую от партнера, мое внутреннее равновесие пойдет к чертям собачьим. А если внутреннее равновесие пошло к чертям собачьим, шест тоже заколеблется, и тогда лучше даже не говорить вслух, что может произойти».

«Хорошо, — сказал я, — давай потренируемся».

И уже на следующее утро мы сделали первые шаги на небольшом отрезке каната, натянутом на чердаке между оконным проемом и лебедкой. Конечно, я тотчас же ощутил и неуверенность, и страх, ведь меня пугало даже смехотворное, по сравнению с тем, что ожидало нас над каналом, расстояние от каната до пересеченного балками пола, добавь сюда еще и немалый рост канатоходца. Однако канатоходец, устремив взгляд в какую-то точку на невидимом горизонте и двигаясь вслед за шестом, стал успокаивать меня как маленького ребенка. Этими уговорами он словно передавал мне свое внутреннее равновесие, и в конце концов я ощутил неведомый доселе душевный покой.

После нескольких часов таких не столько физических, сколько психических упражнений канатоходец сказал:

«Да, можем попробовать. Единственное, что нам еще требуется, — это чистая формальность — надо получить в полиции разрешение. Но ты же профессиональный репортер, тебе эту бумажку выдадут без всяких проблем, это меня не беспокоит. Если все так и будет, мы с тобой пройдем по канату в четверг, на втором выступлении».

Разрешение полиции меня тоже не беспокоило; я тоже был почти уверен, что все так и будет. Ведь с начальником полиции я дружил и был на «ты», к тому же он по политическим соображениям поддерживал газету, в которой я тогда работал. Дело в том, что я, следуя своему чутью, не раз помогавшему мне предвосхищать важные события, со временем все больше отдалялся от коммунистической «ВЕЛЬТИЛЛЮСТРИРТЕ» и все чаще фотографировал для социалистической «БИЛЬДЕРВОХЕ». Хотя мне не раз пытались вставлять палки в колеса, и весьма чувствительно, я уже научился не без изящества обходить такие профессиональные препятствия… Поэтому я просто позвонил в управление полиции Вены и передал начальнику полиции, которого, к сожалению, не оказалось на месте, свою просьбу. А Айземан, умевший рассчитывать эффект и постепенно подогревать интерес публики, в первый раз, чтобы усилить сенсацию, выступил в одиночестве. Я тоже был там и сделал несколько отличных снимков зевак, с открытом ртом уставившихся на канатоходца. Кстати, ведь мы с мамой и тебя взяли на представление, неужели ты не помнишь?

— Нет, — ответил я, — совершенно ничего не помню, даже странно как-то, что забыл.

— Действительно, странно, — согласился отец, — ты был вне себя от восторга. На обратном пути только и делал, что изображал канатоходца на канавках между булыжниками. А дома натянул веревку на кухне и с плюшевым мишкой играл в Айземана.

Однако на следующее утро я тщательно приготовился к возможно самому сенсационному репортажу в своей карьере. Надел свитер и галифе, кеды, взял камеру, поцеловал тебя и маму, ощущая щемящую тоску, но что ж поделаешь, пора было идти… Потом на такси доехал до Дунайской пароходной компании; садясь в машину, тяжело вздохнул, выходя из машины, вздохнул еще тяжелее… «Вот увидишь, — мысленно убеждал я себя, — это будет просто, как прогулка по парку…»

Однако Айземан встретил меня уже в холле Дунайской пароходной компании, сокрушенно разводя руками.

«Должен тебя огорчить, — сказал он, — на плечах я тебя не понесу, полиция запретила. Я перезвонил начальнику полиции, но он по-прежнему ни в какую: “Об этом и речи быть не может! Если иностранный эквилибрист будет танцевать на канате со своей дочерью, — это его дело. А Хениш — корреспондент австрийской газеты, и мы за него отвечаем, так что нечего ему делать на канате”».

Конечно, я был очень разочарован, но, с другой стороны, особенно в тот миг, когда Айземан, держа дочь на плечах, ступил на канат, не мог не испытывать некоторое облегчение. Но тут же представил, что это не она, а я сижу у него на плечах, и увидел всю эту картину словно ЧЕРЕЗ ВИДОИСКАТЕЛЬ. В том числе и мгновение, когда он, почти уже добравшись до здания Дунайской пароходной компании на другом берегу, вдруг замер и зашатался. До этого момента я успел бы отснять добрых две трети пленки, и из-за последовавшей катастрофы эти кадры стали бы небывалой сенсацией.

Видимо, что-то сбило то внутреннее равновесие, о котором Айземан говорил мне за несколько дней до представления. Девушка у него на плечах попыталась схватиться за пустоту, пронзительно вскрикнула, и оба они рухнули вниз. Они упали прямо на камни набережной, между водой и, к несчастью, заасфальтированным береговым откосом. Но я уверен, что камера, да и пленка в ней, вполне выдержали бы это падение.

Я вспомнил еще кое-что: однажды ночью мы привезли отца в больницу скорой помощи. Он, как обычно, да что там, как почти всегда, ДЕЛАЛ где-то РЕПОРТАЖ… И тут, — я уже лег спать — зазвонил телефон, мама ответила громко, как она чаще всего отвечала: «Хениш слушает», — затем вдруг перешла почти на шепот, и мне стало не по себе.

Положив трубку, она прошла из кухни, где стоял телефон, ко мне в заднюю комнатку и велела одеваться. На мой вопрос, что случилось, она ответила только: «Едем к папе». Мы поймали такси и поехали в центр, если мне не изменяет память, почему-то в «МУЛЕН РУЖ». И вот оттуда к нам вывели отца, его поддерживал под руку человек в фуражке швейцара, а мой отец, всегда такой живой и бодрый, брел на ощупь, ТОЧНО СЛЕПОЙ.

Это было году в пятидесятом — пятьдесят первом. Во всяком случае, еще в те дни, когда отец использовал МАГНИЕВУЮ ВСПЫШКУ. Щепотку магниевого порошка насыпали на закрепленную на лампе-вспышке пластинку, поджигали — и происходил небольшой взрыв, который отражался в полированном металлическом рефлекторе. На сей раз отец то ли насыпал слишком много порошка, то ли неровно установил пластинку, но случилось то, что случилось: порошок попал ему в глаза.

В больнице ему на глаза наложили повязку. На прощание он, не видя, но желая обнять нас, протянул одну руку маме, другую — мне.

Когда мы вышли из палаты в коридор, врач стал успокаивать маму. «Если мой муж ослепнет, — сказала она, торопливо велев мне отойти в сторону и убедившись, что я не подслушиваю (а я, разумеется, изо всех сил притворялся, что не подслушиваю), — если он ослепнет, господин доктор, то он покончит с собой».

— Смотри-ка, — удивился отец, — теперь ты все сделал правильно. Вот только на снимках ничего интересного, зачем ты только, скажи на милость, все это фотографировал? Это даже не сюжеты! Сынок, скажу тебе честно, не каждому дано истинное фотографическое зрение. Ладно, посиди полчасика с мамой на кухне, пока я тебе пробники напечатаю.

— Когда папу послали в Марамарош-Сигет, на что это было похоже? — спросил я, бросив таблетку в чай.

— Ты же меня недавно спрашивал. Примерно так же, как в Гмюнде: мы с тобой вдвоем, все время вместе. Весь день я с тобой играла, а на ночь пела тебе колыбельную.

Выйдя от родителей и направившись домой, я вдруг почувствовал, что уличный шум почти нестерпимо меня оглушает, а машины так и мельтешат перед глазами, словно в ускоренной киносъемке. На пешеходных переходах у меня всякий раз возникало ощущение, что навстречу мне вот-вот хлынет гигантская толпа, а я на своей стороне стою один-одинешенек. Неоновая реклама кричаще ярко отражалась в мокром асфальте, и у меня вдруг возникло впечатление, будто мир стал с ног на голову. Каштаны в Вальдмюллеровском парке еще не покрылись листвой, но возле кладбища я вроде бы разглядел на деревьях первые почки.

С этого дня меня одолели всевозможные воспоминания, так или иначе связанные с отцом. Поначалу они казались совершенно беспорядочными, не имеющими отношения друг к другу. Или я просто не в силах был разглядеть их смысл? Все это было похоже на лихорадку, и я не поручился бы за здравость своих суждений.

Сначала мне вспомнилась вот какая сцена: отец учит меня кататься на велосипеде и бежит за мной в скверике, разбитом перед БАЛЕРИНОЙ НАЛЮСТГАССЕ. Потом — он лежит в больнице, закатывает левый рукав пижамы. Вокруг мест уколов виднелись фиолетовые синяки. А затем отец стоит перед мамой, — мне кажется, это происходило на озере Хойштадльвассер. Стоит, как мне запомнилось, ПУГАЮЩЕ голый. Потом он стоит уже передо мной, в прихожей нашей новой квартиры. Он не пытается ударить или броситься на меня, и я не отбиваю его удар.

А потом мне было двенадцать, я лежал в больнице, и отец рассказывал мне анекдот о том, как маленькому Мойше делали обрезание. А может быть, он рассказал анекдот об обрезании раньше, мне было тогда всего шесть, и я лежал не в больнице МОНАШЕСТВУЮЩИХ БРАТЬЕВ, а в больнице СЕРДЦА ИИСУСОВА. А еще мне вспомнилась сказка про барана, и барана этого подлинной улице гнали на бойню. И МАМА отняла у меня эту книгу, сказав, что детям такое читать еще рано.

И вот наконец сцена из моих школьных лет, я уже подросток, и на перемене обнаруживаю, что мама, нарушив неписаные школьные правила, дала мне с собой бутерброд с луком. Заметив это, одноклассник по фамилии Бавон спросил у меня, не еврей ли я. Сам не знаю, признавал или отвергал я своего отца, дав на этот вопрос ответ:

— Это еще почему, я же хожу на уроки закона Божьего!

— Да какая разница, евреи иногда маскируются!

И тут у меня в душе что-то произошло.

Я хотел было повторить: «Я не еврей».

Но просто не сумел произнести эти слова.

— Да, — сказал я, — ты прав. Ты меня разоблачил.

* * *

Дома мне захотелось прилечь, но едва я лег, как почувствовал, что кровь, словно обезумев, пульсирует у меня в висках: я вскочил и заходил по комнате, ни дать ни взять зверь в клетке. Но, потом, боясь, что сейчас ударюсь о какой-нибудь острый угол, я сел и схватил блокнот. «Дорогой папа, — писал я, — я еще так много должен тебе сказать… Мысли, образы, — я не могу разделить их в своем сознании.

“Ты должен осудить своего отца, иначе начнешь его защищать”.

Кто-то недавно мне это сказал.

Возможно, он или она не так уж неправы.

С другой стороны, папа, я начинаю тебя любить, но как-то по-новому».

Здесь я остановился: я просто не мог угнаться за картинами, с невероятной быстротой сменявшимися перед моим внутренним взором. К тому же с каждым словом почерк мой становился все менее разборчивым. Вспомнив о пробниках, я с немалым трудом потянулся за сумкой с фотоаппаратом, которая вдруг словно переместилась куда-то далеко-далеко. Шатаясь, как пьяный, я добрел до спальни и упал на постель лицом вниз.

Я лежал в постели и одновременно входил в комнату, уже четырех-пятилетним мальчиком. Он (то есть я) открыл мой (то есть свой собственный) череп, снял с него темя, как снимают крышку с кастрюли, и достал оттуда сито. Потом он (или я) сцедил с сита влагу, отложил его в сторону и снова закрыл череп темечком. И тут же в моем (его) черепе стали показывать следующий фильм:

На табличке, висевшей внизу в подъезде, я прочитал сплошь незнакомые имена, потом на решетке оббил ботинки от снега и громко позвал маму, задрав голову и глядя наверх. Мои слова эхом отдались у меня в голове, и я перестал понимать, собственный ли голос я слышу и действительно ли это мама отвечает мне сверху. Перевесившись через перила и высматривая маму на верхнем этаже, я заметил винтовую лестницу, хотя одновременно сознавал, что ни на Хоймюльгассе, 12, ни на Кайнергассе, 11 никакой винтовой лестницы не было. А еще я увидел на лестничной площадке стоящую на пьедестале каменную балерину и удивился, как она попала сюда с Люстгассе. Несмотря на ощутимую боль в левой ступне, я, чувствуя, как с каждым шагом сердце бьется все учащеннее, бросился вверх по все сужающейся и сужающейся спирали. У меня зашумело в ушах, как бывает, когда подскакивает давление, и, хотя я поднимался вверх по ступенькам, я невольно вспоминал погружение с аквалангом в бассейне. Чем выше я поднимался, тем чаще мне попадались, словно на пути паломника, стеклянные реликварии: они были помещены в стенах и таили в себе одно и то же, но уменьшавшееся с каждым новым реликварием изображение Мадонны. Матерь Божья была в купальнике, младенец Иисус, голенький, лежал на ней и обнимал ее, а контуры их фигур слегка расплывались в радужном ореоле. «Это от предельного увеличения», — подумал я и тут заметил, что я тоже голый. Одновременно я заметил следы крови на верхних ступеньках и невольно закрыл глаза ладонями. Потом я, задыхаясь после подъема по лестнице, остановился перед чердачной дверью и поднял камеру. «Входи», — пригласила женщина, лицо которой, окруженное солнечно-желтым свечением, показалось в дверном просвете. Я переступил порог квартиры, где жил с трех до девяти лет; значит, дверь вела все-таки не на чердак. Прихожая выглядела как прежде, справа от двери висели две фотографии обнаженных женщин, которые я в детстве часами рассматривал, когда уходили родители. Я взял табурет, стал на него и принялся внимательно разглядывать этих женщин, виртуозно снятых на фоне пейзажа. Одна стояла, опустив голову и отвернувшись от зрителя, а другая, набрав воды в ладонь, обливала себя, и струйка воды стекала меж ее грудей.

— Я тебя ждала, — сказала женщина и неспешно, точно в замедленной съемке, провела меня на кухню.

— А где мой отец? — спросил я, заглянув на миг в фотолабораторию, где ванночки для проявителя и фиксажа были закрыты крышками.

— Твой отец, — ответила она, поставив на плиту чайник, — в Марамарош-Сигете.

— А где это?

— На войне.

— Так значит, он в больнице, — догадался я, — выходит, он действительно упал с высоты. А что ты кладешь мне в чай?

— Не спрашивай, не думай, не бойся, просто пей и смотри, — велела она.

— А где же моя детская кроватка? — не отставал я, но она, натягивая на меня пижаму, лишь приложила указательный палец к алым губам.

— Сейчас ты выпьешь это, дорогуша, хорошенько пропотеешь, и совсем поправишься.

Я выпил, и тотчас во мне или из меня взмыл к потолку воздушный пузырь, словно в ватерпасе. Когда мы перешли в гостиную, мне показалось, что пол ходит ходуном, а в стенах воет ветер. Потом я лежал в родительской постели, а женщина сидела рядом со мной на краешке и держала мою руку. Я до сих пор так и не смог разглядеть ее лицо, но вот она обернулась ко мне, и у нее было лицо моей матери. Спустя мгновение оно преобразилось и обрело черты Фриди, спустя еще миг — Сони, потом, с такой же стремительностью, — черты многих знакомых девушек и женщин.

— Слушай, посиди минутку спокойно, а то я тебя не узнаю! — потребовал я, и перед моими закрытыми глазами предстал облик балерины с Люстгассе.

Когда я снова открыл глаза, женщина очищала апельсин-королек и длинными острыми ногтями делила его на дольки.

— Бери и ешь, — велела она, а когда я, увидев, как сок капает на постель, на мгновение помедлил, добавила:

— Вот Фрицхен не боится.

Я взял было дольку, но едва поднес ее к губам, как сидящая на раскладном табурете в другом углу старуха, которую я только сейчас заметил, пронзительно, истерически завизжала. Тут же распахнулась дверь, и в комнату ворвался педиатр Розманит с черным докторским саквояжем в руке.

Доктор Розманит что-то прошептал на ухо женщине, которая вновь от меня отвернулась. Окруженная ядовито-зеленым, все более сгущающимся, ореолом, она поднялась, отошла к окну и стала поправлять волосы.

— Коклюшем, — сказала старуха голосом моей бабушки, — он заразился от Фриди.

Господин доктор, паховая грыжа — действительно результат кашля?

Между тем врач открыл свой саквояж, извлек оттуда пинцетом целую стопку влажных фотографий, с которых еще стекали капли, и, держа на весу, показал их мне. Я узнал узкие проходы между заброшенными ларьками на Нашмаркте и дверь квартиры, где, как я вдруг с ужасом осознал, я по-прежнему нахожусь. В то же мгновение я заметил рядом со своей постелью дверь, на которую раньше не обращал внимания, и осторожно придвинулся к ней поближе. «Эту дверь, — провозгласил врач, быстрым движением срывая с меня одеяло и прикасаясь к моему паху, — заколотил твой отец!»

Но я с легкостью ее распахнул и в следующий миг оказался на улице, на канате, натянутом над кучей строительного мусора.

— Я же говорил, — крикнул отец в фуражке со свастикой, уже добравшийся до середины каната, — ты такой же эквилибрист, как и я!

— Неправда, — крикнул я в ответ, — я Черный Петер,[50] маленький Петер из Кошачьего города!

— Да-да, — откликается отец, — помню, у кошки девять жизней, она всегда падает на лапы… Знаешь, сынок, это все не так уж страшно. Главное — сохранять хладнокровие, а там уж безразлично, как ты идешь по канату: как еврей, как нацист или как коммунист. Пока шест в равновесии и остается в строго горизонтальном положении, а это уже критерий моего внутреннего равновесия, — все окей. Пока шест в строго горизонтальном положении, от тебя ничего не требуется, просто следовать за ним, он тебя ведет.

— Но я не хочу за тобой идти, — крикнул я, заметив, что почти догнал отца, который, в отличие от меня, шел все медленнее.

— У тебя нет выбора, — засмеялся он, — даже если моя манера танцевать на канате тебе не нравится. Впереди неизбежное падение, а потому детали не играют особой роли, нужно лишь отсрочить миг падения как можно дольше. Но если такой, как ты, вообразит, что сможет пройти и без шеста, опасность сорваться возрастает.

И тут меня осенило: у меня же нет шеста! — я судорожно схватился за пустоту, пытаясь хоть как-то удержаться, и низвергнулся в бездну. Пока я летел вниз, мне казалось, что кто-то большими пальцами давит мне на глазные яблоки, в голове у меня зашумело, и все заволокло пурпурно-красной дымкой. А потом перед моим внутренним взором, быстро сменяясь, пронеслись видения: сожженный труп на грузовике, кровоточащая баранья туша у входной двери и мертвая кошка. Мертвая кошка лежала на булыжной мостовой, и мостовая эта неумолимо приближалась.

В последнее мгновение я спохватился и понял, что все это сон, испугавшись, как часто пугаюсь перед тем, как заснуть окончательно, и обнаружил, что лежу на операционном столе в больнице Сердца Иисусова. «Считай с чувством, с толком, с расстановкой и дыши глубже», — велела мне сестра милосердия, как и все медсестры чем-то напоминавшая мне бабушку, и положила мне на лицо маску для эфирного наркоза. Мир окутала белая пелена, но я отчаянно сопротивлялся и наконец, вертясь с боку на бок, скинул маску. «Хватит, — заявил доктор Розманит, хлопнув ладонью по фотографии балерины с Люстгассе, — чему быть, того не миновать».

Тут я вскочил, оттолкнул медсестру и доктора и бросился прочь из палаты. Промчался по коридору, затем вниз по лестнице и, совершенно голый, вскочил на велосипед, нет, запрыгнул в детскую коляску: с ней ждала меня у входа в больницу мама. А потом настала ночь, нас обступил лес, хотя мы, как я говорил себе, двигались всего лишь по Кайнергассе, в сторону уменьшения номеров. Справа и слева вспыхивали сигнальные ракеты, я лежал в коляске, зарывшись лицом в подушку.

А потом из чащи вышел человек, внезапно по Кайнергассе пролегли железнодорожные рельсы, и он в нас прицелился. А я сидел в детской коляске, вдруг превратившейся в спортивный автомобиль, и беззвучно кричал. Вдруг меня пронзила невыносимая боль, словно меня лишили какой-то сокровенной части моего естества. Но тут незнакомец превратился в моего отца, мы остановились у нашего подъезда на Кайнергассе, 11, и он стал мыть машину.

На другой стороне улицы сидели двое мальчишек в плавках и, как мне показалось, насмешливым тоном, бесконечно распевали один и тот же стишок. «Дырка на окошке / песенки поет, / А банан в кроватке, / горько слезы льет». «Ага, — воскликнул отец и попытался преградить нам путь, — я так и думал!» Но я все-таки выпрыгнул из коляски, проскользнул в подъезд, спотыкаясь, оглушенный наркозом, проковылял по плиткам с затейливым узором и был таков. Я хотел спрятаться в коридоре, в темном углу, но там сидела на корточках Фриди, дочка консьержа, и писала, стараясь попасть струйкой в самый угол. «Смотри!» — сказала она, когда дописала, и, не поднимая с лодыжек трусики, высоко, до пупа, задрала юбку и прошмыгнула к окну. Я стал перед ней на колени и зарылся лицом у нее между ног, как солдат в лоно РОДИНЫ на папиной картине «Возвращение». Но вдруг распахнулась подвальная дверь, отец в черном рабочем халате бросился мне навстречу и сфотографировал меня.

А когда в доме прорвало водопроводные трубы, мы с Фриди плавали по затопленному двору в корыте, словно в лодке. Еще я тонул в ручье, в ушах у меня гремел какой-то хорал, но я почему-то вспоминал грехопадение и Всемирный потоп в учебнике закона Божьего. Обнаженные, но бесполые люди спасались на горе, но вода, окружавшая гору, поднималась все выше и выше. Мы с Фриди сидели в лодке-пароме, но трос оборвался, и нас медленно понесло вниз по течению.

И я познал ее, и была она супругой моей, и стали мы едина плоть. И она родила дитя и посадила его мне на плечи, и течение сделалось сильнее.

— Куда нас несет? — спросил я у перевозчика.

— На Кладбище Безымянных[51] или еще дальше.

— И давно вы так? — снова спросил я.

— Целую вечность.

Когда я спросил у Сони, почему она то и дело встает с постели, она ответила:

— Кажется, скоро начнется.

— Ладно, — сказал я и посмотрел на часы (было три утра), — вызвать скорую?

— Нет, подождем, вдруг еще рано?

— Хорошо, — согласился я, — подождем немного, но ты все-таки не затягивай.

За окнами завывал ветер, дождь барабанил по стеклу; я положил руку жене на живот. И тут мне вспомнилось землетрясение, которое произошло этой весной, мы стояли в кухне и из-за чего-то ссорились. Вдруг раздался звон, как будто опускается шлагбаум или кто-то бьет молоточком по металлу. И тут нас осенило: это закачался и ударяет по стене латунный крест, который отец привез из России.

Соня снова встала и пошла в туалет. Я взял в постель блокнот и стал писать. Я просто не мог противиться искушению, особенно в такой ситуации. Впрочем, кто знает, может быть, это было не искушение, а всего лишь попытка справиться с ситуацией отстраненно, глядя на себя со стороны.

И тут мне вспомнилось, как отец много лет тому назад фотографировал свое мертвое дитя, дочь, которую он так страстно ждал и которая умерла при рождении.

Я пришел домой из школы и, как обычно, позвонил, но никто не открыл. Тогда я отпер дверь своим ключом, вошел в комнату и увидел, что отец стоит у окна. С таким же убитым видом, как и в тот день, когда он утратил свою профессиональную свободу и сообщил нам об этом.

Но сегодня он не стал ничего рассказывать, он просто стоял у окна и молчал. Он не услышал меня, когда я с ним поздоровался, он ничего не ответил, когда я спросил, что случилось. Я тронул его за плечо, но он не отреагировал. А когда он наконец обернулся ко мне, я увидел, что глаза у него заплаканы. Потом мы оделись и поехали в больницу, но цветы не покупали. Мы прошли по очень длинному белому коридору, но в палату к маме меня не пустили. Отцу разрешили войти и, выходя, он о чем-то пошептался с медсестрой. Потом он опять прошел по длинному коридору, исчез за какой-то дверью и что-то там сфотографировал.

А еще мне вспомнилась мания отца все записывать на магнитофон, которая в последнее время добавилась к нездоровому желанию снимать все подряд фотоаппаратом и узкопленочной кинокамерой. Уйдя на пенсию раньше срока, он установил повсюду в квартире скрытые микрофоны. Все, что мы говорили, даже самые что ни на есть пустяки, фиксировалось на пленке, затем он давал нам это все послушать, словно удваивая нами сказанное. «Я боюсь и слово вымолвить, — вздыхала бабушка, вновь ощущая старые страхи, — я точно в гестапо попала».

Однако отец, записывая на магнитофон все подряд, преследовал явно не те цели, в которых его подозревала бабушка. «Остановись, мгновение», — словно говорил он, не важно, так ли уж прекрасно было это мгновение или нет. Дожидаться прекрасных мгновений человеку, почти каждую неделю выхаркивавшему ошметки своей больной печени, было недосуг. И мгновение останавливалось, и его можно было воспроизводить сколько душе угодно, хотя и за счет тех мгновений будущего, что придется потратить на его воспроизведение.

Во времена его безумного увлечения узкопленочными фильмами, которое началось вскоре после его перехода в «АРБАЙТЕРЦАЙТУНГ», если мгновения, которые он хотел запечатлеть, оказывались не столь уж прекрасны, нам полагалось делать вид, что они именно таковы. Например, в Рождество: отец исчезал за дверью детской, звонил, мы отворяли, свечи горели, мы бросались в комнату. А он подстерегал нас под елкой, держа камеру наготове, в ожидании рождественской радости, которой надлежало максимально эффектно предстать на кинопленке. «Нет, что-то вы плохо радовались, возвращайтесь-ка в кухню, вбегайте в детскую еще раз и радуйтесь как следует…»

Но теперь, приближаясь к концу жизненного пути, отец совершенно перестал ценить красоту мгновения. А может быть, стал ценить ее по-другому, просто потому, что изменилось само понятие красоты. Все существующее прекрасно, поскольку оно существует. Красота мгновения отныне заключалась для отца в том, что он еще мог его пережить.

— Как схватки? — спросил я у Сони, и она ответила, что теперь примерно каждые пять минут.

— Может быть, все-таки пора вызвать «скорую»? — предложил я и стал одеваться.

Соня тоже оделась и сунула в дорожную сумку какие-то баночки и флакончики с кремами и лосьонами.

— Мы сейчас подъедем, откройте дверь в парадной, — сказал санитар по телефону.

Потом мы сидели в «скорой», потом санитар записывал наши данные, потом мы оказались в больнице Франца-Иосифа. В этой же больнице недавно лежал отец, и нынешняя сцена разительно напомнила прежнюю, когда я привез его в больницу. Мы поднялись на лифте и остановились у закрытой двери из матового стекла. «Попрощайтесь с женой, — велел санитар, — в родильную палату вас не пустят».

Оставив Соню, я пошел по больничному саду к выходу. Было без четверти пять, на деревьях подремывали вороны. В небе висел месяц на ущербе, я поежился от холода и застегнул воротник пальто. Придя домой, я разогрел суп, выпил стакан пива и перенес в комнату пишущую машинку. Потом сел, заправил в валик чистый лист и стал писать.

Какие же ценности передал мне отец, несмотря ни на что: идею свободы, которую не сумел выбить из меня даже тогда, когда сам от нее отрекся.

Какие же ценности хотел бы передать я своему будущему ребенку: идею свободы, не совсем такую, но похожую.

Более гармоничную. Может быть, не лишенную внутренних противоречий, но такую, отречься от которой нельзя.

— Знаешь, — сказал отец, когда мы снова ехали в больницу, — всегда существует выбор. Либо они меня оставят, либо отпустят. Если они меня отпустят, очень хорошо, если оставят, то опять возникает выбор. Или меня выпишут, или больше не выпишут. В конце концов, всегда есть выбор. Либо меня ЗАБУДУТ, либо НЕ ЗАБУДУТ. Сам знаешь, у еврея всегда есть выбор.

— А еврей-то здесь причем? — удивился я.

— А почему бы и нет? — возразил отец.

И еще одна история, которую я должен добавить задним числом.

Однажды отец поехал на Западный вокзал снимать прибытие знаменитого клоуна Грока. Там уже столпилось множество фоторепортеров, но мой отец, ловкач каких поискать, протиснулся в первый ряд. И клоун, увидев его, подходит к нему, обнимает и целует в лоб.

— Не знаю, — произнес отец, откладывая рукопись, — до сих пор не могу взять в толк, зачем ты все это затеял. Ты пишешь, чтобы кого-то защитить и кого-то осудить, или как? Защитить себя и осудить меня, или наоборот?

— Эта книга, как и все книги на свете, в сущности — вызов смерти, а значит, пишется во имя жизни.

— Что ж, достойное объяснение, — сказал отец, — но как ты представляешь себе финал?

— Пока не знаю, — честно признаюсь я. — Закрой глаза и поведай мне: что ты видишь в темноте?

— Два запуска воздушного шара, — сообщает отец, — один с трагическим исходом, другой — с радостным, но вижу я их одновременно. Уж лучше я их разделю и сначала расскажу о трагическом, чтобы история заканчивалась на мажорной ноте.

— Давай, — соглашаюсь я и включаю магнитофон, — еще осталось немного места на пленке.

— Трагедия, случившаяся с воздушным шаром, — произносит голос моего отца на пленке, — это в сущности история моего несостоявшегося полета. Тогда, лет пять тому назад, я должен был подняться вместе с командой аэронавтов на воздушном шаре, который запускали на территории Венской международной садовой выставки, недалеко от Дунайской башни. Вот, значит, сажусь я в машину, — и так уже опаздываю, — и еду, но на въезде в Дунайский парк меня останавливает полиция. Поезжайте в объезд, ведутся дорожные работы и так далее. Начинаю спорить, доказываю, что я, мол, репортер газеты «АРБАЙТЕРЦАЙТУНГ» и должен вовремя быть на борту, — все без толку, меня не слушают. И вот значит, кляну я полицию на чем свет стоит, несусь в объезд Дунайского парка, с трудом нахожу на противоположной стороне куда поставить машину, и наконец, запыхавшись, прибегаю на стартовую площадку. А мне навстречу уже идет один из организаторов в форменной кепке, сочувственно пожимает плечами и говорит, что в корзину вместо меня только что сел мой коллега. «Конечно, было заявлено ваше участие, но, честно признаться, мы уже не рассчитывали, что вы появитесь. Может быть, в другой раз, а пока вашей газете придется довольствоваться снимками, так сказать, с точки зрения публики, снизу».

«Ну, ладно», — подумал я, я ведь тогда уже был не мальчик и уже не искал себе приключений, как раньше. К тому же снимки, сделанные с воздушного шара, выглядят примерно так же, как из окна небоскреба или из иллюминатора самолета, — ничего нового я не ожидал. И вот я смешиваюсь с толпой, фотографирую последние приготовления к полету, делаю два-три снимка, не больше, и шар поднимается в воздух. А команда, сидящая в корзине, быстренько сбрасывает мешки с песком, шар взмывает в воздух, и все, похоже, идет, как задумано. И тут, когда шар поднимается примерно на половину высоты Дунайской башни и уже находится в какой-нибудь сотне-другой метров от нее, ветер резко меняется. Шар внезапно устремляется в другом направлении — прямо на Дунайскую башню. Сначала мне показалось, что аэронавты намерены сделать эффектный маневр и облететь вокруг башни. Но уже через несколько секунд стало понятно, что ничего такого в их планы не входило.

И вот воздушный шар зловеще, медлительно, плывет по направлению к башне. Зрителей в толпе охватывает беспокойство, «это добром не кончится!» — повторяют тут и там. И даже снизу видно, как воздухоплаватели отчаянно избавляются от балласта: не только от мешков с песком, но и от одежды, фотоаппаратов, Бог знает от чего еще, — лишь бы шар прошел выше башни.

И действительно, шар набирает высоту, но слишком медленно. А на башне, на уровне ресторана, как ты знаешь, есть решетка, чтобы самоубийцы не прыгали вниз. И воздушный шар запутывается стропами именно в этой решетке, как ни дико это звучит. А следующим порывом ветра его бросает прямо на башню.

То, что произошло дальше, мучительно было наблюдать даже мне, всю жизнь фотографировавшему смерть. Понять, что с ними сейчас случится, было не трудно, но предотвратить катастрофу — никак. Оболочка шара разорвалась, стропы ослабли, корзина, зацепившаяся за решетку от самоубийц, сначала опрокинулась, а потом медленно отделилась от строп и с хорошо различимым свистом устремилась к земле.

Знаешь, меня тогда охватило отчаяние, сравнимое с тем, что я испытал в детстве, впервые услышав стишок про Марихен. Неотвратимость происходящего и предсказуемость этой неотвратимой смерти меня просто сразили. И, разумеется, я представлял себя на месте того, кого вот-вот ждала гибель, ведь, хотя мне еще раз повезло, смерть заменившего меня репортера стала для меня знаком судьбы. Когда разбился Айземан, я все-таки был моложе, а сейчас, не желая никаких сенсаций, я просто понимал, что заранее снимаю собственную смерть.

История с воздушным шаром, которую я назвал бы радостной, — это история преждевременного взлета воздушного шара. Было это совсем недавно: мне, формально уже пенсионеру, дали задание снимать на Дне Ребенка, проводившемся на горе Лааберг. Ну, вот, поехал я туда и фотографирую, честь честью, как детишки качаются на качелях, съезжают с горки, смотрят представление кукольного театра, завороженно следят за трюками фокусника… А потом детям раздают воздушные шары, и вскоре сотни маленьких детских ручек выпустят веревочки, и шары взлетят в небо.

И дети уже с нетерпением ждут заветной минуты, но тут на трибуну взбирается какой-то партийный функционер и протискивается к микрофону.

«А теперь, дети, — картаво произносит он, — сюрприз! Вам выпала честь поприветствовать депутата Национального совета, господина такого-то. Депутата Национального совета такого-то, который не мог отказать себе в удовольствии выступить перед вами в этот радостный день!»

И вот на трибуну взгромождается какой-то толстяк, поправляет галстук и разводит руками, словно желая обнять всех собравшихся внизу детей одновременно. Ибо разноцветные воздушные шары взмоют в небо не для того, чтобы порадовать детей, а для того, чтобы возвеличить этого господина и его партию, дети — всего лишь средство для достижения этой цели, но именно за это он им благодарен.

«Дорогие дети, сегодня вы играете здесь и веселитесь, и правом на счастливую, мирную жизнь вы обязаны своим мамам и папам, мужественным, передовым борцам за…» и т. д.

А дети переминаются с ноги на ногу, не понимают ни слова и жадно косятся на свои воздушные шарики.

И вот только я собираюсь сфотографировать толстяка, ведь, в конце концов, это часть моей работы, и чувствую, как кто-то теребит меня за рукав. Оборачиваюсь и вижу маленькую девочку, она не отпускает мой рукав и, улыбаясь, глядит на меня.

«Папа Хениш, — спрашивает она, ведь дети меня знают и называют вот так, запросто, и я искренне этим горжусь, больше, чем любыми почетными знаками и крестами “За доблестный труд”, возможно, даже больше, чем Железным крестом первого класса, — папа Хениш, а тот дядя — тоже фокусник?»

«Да, — отвечаю я, — фокусник, но средненький, так себе, можешь на него не смотреть, если не хочешь».

Девочка снова улыбается, забыв о скверном фокуснике, глядит на свой воздушный шар и осторожно, осторожно выпускает его в небо. А я забываю о толстяке-депутате Национального совета, решительно отвожу от него объектив и фотографирую девочку. А потом просто опускаю фотоаппарат и восхищенно, не отрываясь, рассматриваю ее лицо, а она провожает взглядом воздушный шар, медленно и торжественно уплывающий в осеннее небо.

И в это мгновение, впервые уж и сам не знаю за сколько лет, я чувствую себя по-настоящему счастливым.

Я все еще мысленно слежу за воздушным шаром и созерцаю лицо девочки, и тут, взволнованно жестикулируя, ко мне подбегает партийный функционер и требует объяснений.

«Слушай, какой бес в тебя вселился, ты почему не сфотографировал депутата такого-то? И как ты разговариваешь со мной и с депутатом таким-то? Это же был самый важный сегодняшний снимок, и именно его ты не сделал!»

Мысленно я уже подбираю какую-нибудь отговорку, мол, пленка кончилась, или что-нибудь в этом роде, и тут все во мне восстает против любых отговорок и оправданий.

«Послушайте, дружище, — говорю я этому партийному функционеру, — мне казалось, что сегодня День Ребенка, а не День Функционера или Депутата. И даже если бы я сделал десять снимков функционеров и депутатов и только один снимок ребенка, фотопортрет девочки, которая весьма любезно отвлекла меня от вас, то я отдал бы их все за одну эту детскую фотографию. Мне осталось недолго, и я хочу наконец покончить с этой лживой лакировкой действительности, которую мне всю жизнь навязывали ты и тебе подобные, и обратиться, наконец, к настоящей фотографии!»

На мгновение партийный деятель потерял дар речи. Потом стал судорожно ловить ртом воздух. И, ловя ртом воздух, он лихорадочно подыскивал слова.

— А ты изменился, — заикаясь, выдавил он из себя, — да, ты изменился!