В первом часу ночи около центрального входа дома отдыха «Подлипки» надрывно завизжали тормоза. Громко хлопнули дверцы автомобиля, и из черной «Волги» последней марки на освещенную лунным светом аллею вышли три человека. Девушка и два парня. Вся троица была в изрядном подпитии. Это легко было определить по нетвердой походке и развязному разговору гостей. С трудом преодолевая ступеньки лестницы, ведущей к парадному подъезду, один из парней споткнулся и упал. Поднимаясь с колен, он, под хохот друзей, оставшихся около машины, громко и грязно выругался, затем задрал голову вверх и, увидев на одном из балконов дышавшего свежим воздухом отдыхающего, погрозил ему кулаком:

— Эй ты, чмо полуночное, чего глаза-то пялишь? А ну-ка, быстренько в койку…

— Хулиганье! — послышался ответ сверху.

— А за эти слова через десять минут я тебя, козла старого, кастрирую. Вырву твои помидоры вместе с тем, на чем они держатся.

После такой угрозы полуночный свидетель поспешил удалиться от греха подальше, и балконные двери тут же закрылись.

— Видали, каким понятливым оказался, — повернувшись к друзьям, нахально сказал парень и предпринял новую попытку добраться по ступенькам до парадного входа.

— Вован, — окликнул товарища обнявший девушку приятель. — Отдыхалка наверняка закрыта, все уже спят!

— Ну так что! Разбудим! Все оплачено…

На этот раз восхождение завершилось удачно. Он добрался до двери, схватился обеими руками за сияющую лунными бликами ручку и дернул ее на себя. Дверь не поддалась. Он дернул ее еще и еще раз, а затем лихорадочно затряс. Задребезжали стекла.

— Эй, вы там! Муфлоны засранные. Открывайте, не то с корнями вырву вашу калитку.

Наконец у входа появился охранник в камуфляжной кепочке и куртке. Не открывая дверей, секьюрити сквозь толстое стекло с презрением посмотрел на нахала и, постукивая об руку резиновой дубинкой, с угрозой произнес:

— Тебе чего, по голове настучать? Быстренько проваливай, пока цел.

— Что-о? — растягивая последнюю гласную, произнес полуночный визитер и посмотрел на своих друзей. — Бобан, ты слышал, что эта сволочь мне прошамкала? И после этого он хочет остаться живым и невредимым!

Около машины громко рассмеялись. Но тут же плотного телосложения крепыш, стоявший с девушкой, постарался унять своего товарища:

— Вовчик, может, вернемся обратно к Петяевой?

Тот, кого назвали Вовчиком, лишь отмахнулся и снова затряс ручку двери:

— Открывай, знойный пентюх…

Охраннику, видимо, надоела перебранка, и он решил приступить к своим непосредственным обязанностям. Стукнула щеколда, дверь распахнулась, и нарушитель ночного спокойствия был схвачен за грудки:

— Ну, что с тобой, падла, теперь сделать?!

В то же мгновение находившийся около машины приятель в три прыжка преодолел лестничный пролет и оказался рядом с товарищем. Невидимым движением он ткнул кулаком в бок охраннику, после чего тот, негромко икнув и все еще держа Вовчика за воротник рубахи, стал медленно оседать на пол. Вовчик, ощутив около себя могучую подмогу, рванулся в сторону и, наконец освободившись от нескольких пуговиц на рубахе и цепкой руки охранника, принялся наносить жертве удары ногами. Но тот, словно ватный тюфяк, теперь безмолвно лежал около парадной двери.

— Ты кого, бляха, хотел ударить?! — орал на всю округу разъяренный Вовчик. — Ты, падла, поднял руку на власть! На помощника депутата областной думы! Глиста навозная, теперь будешь только на таблетки зарабатывать…

В открытых окнах дома отдыха стал зажигаться свет. В проемах появились головы любопытных отдыхающих, с интересом наблюдавших за происходящим внизу. Громадный мраморный холл в направлении входной двери уже пересекала дежурный администратор в окружении двух охранников.

Увидев подмогу, крепыш под именем Бобан оттащил разгоряченного приятеля от поверженного охранника, загородил его спиной и приготовился к бою. Но Вовчик не успокаивался. Через плечо своего телохранителя он теперь размахивал красной книжицей, демонстрируя ее администратору.

— Завтра же все будет доложено депутату думы! Всех уволят, даже ассенизаторами на работу не устроитесь. Все!

Зоя Ивановна, женщина средних лет, назначенная на должность администратора дома отдыха еще в советские времена, не обращая внимания на угрозы, смело вышла на улицу и, узнав в парне старого знакомого, недовольно поморщилась:

— Ну, что опять, Неаронов?

Она осуждающе покачала головой, повернулась к одному из охранников:

— Пусть идут.

— Клякса, за мной, — крикнул Вован девушке в коротком платье, которая все это время стояла около «Волги» и молча наблюдала за происходящим.

Каблучки ее туфель тут же послушно застучали по лестнице.

— Бобан, — продолжал командовать помощник депутата, — тащи в номер закусь и пойло. Праздник продолжается.

Он дождался девушку, взял ее под руку, презрительно оглядев охранников, прошел между ними и направился в холл к лифту.

— Неаронов, — раздался сзади голос Зои Ивановны, — я тебя очень прошу. Давай эту ночь проведем без милиции и эксцессов.

— Зачем загадывать? — не поворачиваясь и не без издевки в голосе, ответил Вован.

Держа в руках ящик с пивом и тяжелую сумку за плечами, парочку догонял их товарищ, Бобан.

Чуть забрезжил рассвет, как раздался звон разбитого стекла, и через секунду женский голос огласил протяжным воем всю округу. Администратор и охранники поспешили на улицу и увидели, как, прихрамывая, из кустов жасмина выбирается та самая девчонка, которая приехала с парнями. Только на этот раз на ней не было короткого платьица. На ней вообще ничего не было. Голое тело украшали лишь кровавые ссадины и царапины. Съежившись, она скрестила руки на груди и теперь уже не так громко плакала.

— Су-ука! Подстилка! — в утреннем свете в разбитом окне второго этажа виднелось перекошенное злобой пьяное лицо Неаронова. — С Бобаном три раза, а со мной только один…

— Я что, виновата, что ты импотент и полный идиот, — так, чтобы не слышал обидчик, себе под нос пробурчала девушка, размазывая по щекам смешанные с тушью слезы.

Администратор подошла к обнаженной девице, сняла с себя кофту и накинула ей на плечи.

— Что произошло?

— Он… Он меня из окна выкинул…

— Ну чего уставились! Голую девку не видели? — нервно повернулась к охранникам Зоя Ивановна. — Вызывайте наряд милиции.

Пантов, просмотрев первую страницу субботней газеты, брезгливо отбросил ее в сторону. Затем с трудом поднялся с кресла, подошел к окну и немного приоткрыл штору. Чтобы не напустить уличной жарищи в комнату, где на самых предельных оборотах работал импортный вентилятор, склонился над подоконником и хмыкнул от удивления: на транспортной площадке до сих пор не было автобуса с синими мигалками на крыше, который каждое утро доставлял депутатов к месту их непосредственного рабочего обитания. То бишь — к зданию областной думы. «Уж не продлил ли себе водитель “Мерседеса” выходные деньки? — подумал он и сам же ответил на свой вопрос: — От этого пролетариата, мать его в душу, всего можно ожидать». И Пантов, не обращая внимания на палящие лучи утреннего солнца, уже всем телом перекинулся через подоконник. Золотистого «мерседеса» с красными полосами на боках, в салоне которого по желанию депутатов были установлены не только мощные кондиционеры, но и холодильники с охлажденными напитками и в котором можно было уютно спрятаться от такой несносной жары, на стоянке не было.

— Бляха-муха! — громко произнес он одно из своих любимых словечек и достал из кармана пиджака сотовый телефон. — Пантелеич, хоть ты мне можешь пояснить, что происходит в этой бандитской стране? — спросил он у своего коллеги и соседа по дому.

— Миша, — ответил голос в трубке, — давай в автобусе поговорим. Я уже вылетаю…

— Да где он, ептыть, автобус-то! — раздражаясь, как часто у него бывало при разговоре со своими помощниками, почти закричал в трубку Пантов. — Ты что, меня за дурака принимаешь!

— Миша, проснись наконец и открой глаза. За окном «пазик». Все, я спускаюсь, а то вообще придется добираться до работы на городском троллейбусе. А там, Миша, не только жарко, но еще и толкаются.

В трубке послышались короткие гудки.

Пантов искоса посмотрел в сторону транспортной площадки. Там действительно стоял неуклюжий желтый «пазик» (городское население с долей черного юмора окрестило эти машины «гробовозками»), на котором он лет двадцать назад, еще в детстве, ездил из города к своей бабке в деревню на летние каникулы.

Проклиная городской автосервис и ремонтников, которым он уже неделю назад оставил свой далеко це новый, но не потерявший былой свежести «Мерседес-190», Михаил Петрович Пантов последним поднялся по ступенькам в автобус и увидел лишь одно свободное место, которое находилось напротив водителя.

— Садись, Миша, — гостеприимно улыбнулся Виктор Пантелеевич Сердюков и хлопнул ладонью по раскаленной от жары дерматиновой обивке. — Будем с тобой, как самые крупные начальники, восседать рядом с шофером.

Пантов вытер вспотевший лоб платком и бросил взгляд в сторону замасленного и пропитанного пылью кожуха, под которым скрывался двигатель автобуса.

— Эх, бляха-муха! — негромко выдохнул Пантов. — Пивка бы сейчас, бокальчик холодненького. «Хейнекен» с белой-белой пеной…

— А теплое «Жигулевское», из горла, не подойдет?

— Какая же ты ехидна, Пантюша! — огрызнулся Пантов и через несколько секунд уже более примирительным тоном обратился к своему соседу, который был на добрый десяток лет его старше: — Видно, сильно кто-то прогневал губернатора, если он весь депутатский корпус опустил ниже городской канализации. Персональные машины отобрал, теперь вот «Мерседеса» лишил… Что дальше-то будет, Виктор Пантелеевич?

— Дальше? Дураку понятно. Через месяц-другой, накануне новых выборов, администрация Егеря попросит освободить квартиры, в которых мы так замечательно жили эти четыре года…

Пантов, ослабив галстук, посмотрел в улыбающиеся глаза Сердюкова:

— Ептыть, лучше ничего больше не говори.

Но Сердюков, оставив без внимания просьбу коллеги, продолжал сыпать соль на раны:

— Хочешь комфортно ездить, Миша, тогда накопи себе на новый «шестисотый». Твоя-то старушка сколько дней уже в ремонте? Или кишка тонка?

— Накопить-то можно, — презрительно посмотрел на коллегу Пантов, — если экономить на еде. Только не на своей… Прошу тебя, заткнись, профессор…

— Как скажешь. Тогда вот газетку возьми. Может быть, настроение улучшится…

Пантов отмахнулся:

— Видел уже. Сплошная блевотина. Преступность, понижение уровня жизни, забастовки. Ну еще для тухлятинки — кто с кем спит. И как спит. Да что они, бляхи-мухи, понимать могут своими куриными мозгами! Каждый день одно и то же…

— Да ты, видать, только первую страницу и прочитал…

— Такие же и вторая, и пятая, и десятая… Убери, — словно боясь обжечься, Пантов смахнул с колен субботний номер. — А то и вправду стошнит.

Сердюков, не обращая внимания на слова коллеги, стараясь не помять, аккуратно развернул газету, постучал пальцем по бумаге, где под рубрикой «К новым выборам» крупными буквами был набран заголовок: «Про власти и народные напасти».

— Ну и что? — настораживаясь, спросил Пантов.

— Да так, ничего. Но там и про тебя кое-что есть. Конечно, выдумки все. Впрочем, не хочешь — не читай.

— А про тебя есть?

— К сожалению, — вздохнул Сердюков и, подумав о чем-то, добавил: — А может быть, и к счастью…

Он не спеша стал сворачивать газету.

— Ну-ка, дай сюда, ехидна! — Пантов вырвал из рук товарища номер. — Где читать? Где про меня?

— Лучше все читай. Мне кажется, сегодняшнее заседание начнется с обсуждения именно этой статьи.

Трясясь на автобусном сиденье и оставляя на бумаге влажные следы от вспотевших пальцев.

Пантов напрягал зрение, пытаясь отыскать фамилию автора. Но таковой не было.

— Анонимка какая-то, — пробурчал он себе под нос и пробежал глазами подзаголовок; «Нет большого секрета в том, что власть в нашей стране всегда была одним из методов решения вопроса по улучшению благосостояния того, кто обладал этой властью». И так же, обращаясь к самому себе, добавил: — Видать, этот неподписавшийся негодяй сразу хочет поймать быка за рога. Ну-ну…

Он читал газету, и лицо его с каждой минутой багровело от злости. Лишь иногда он, ухмыляясь, шептал: «Ну, ептыть, это еще доказать надо». Или: «Бляха-муха, какой подлец!» Наконец, он добрался до самого главного.

«На десерт — еще об одном депутате, который, кстати, снова выставил свою кандидатуру на предстоящих выборах в областной парламент. Его зовут Михаил Петрович Пантов.

Первую судимость господин Пантов приобрел в двадцатилетием возрасте при советской власти, когда работал кладовщиком. Отсидел два года за спекуляцию и злоупотребление служебным положением. После освобождения он недолго радовался свободе, потому как уже через год его имя значилось в списках всесоюзного розыска. Удалось поймать-таки беглеца и осудить за мошенничество в особо крупных размерах. Вышел Пантов из мест не столь отдаленных, когда в России вовсю процветала так называемая перестройка, а спекуляция была юридически узаконена и называлась бизнесом. Но и при новой власти Пантовым заинтересовались ‘‘компетентные органы". Согласно оперативной информации он будто бы пытался организовать вывоз во Францию драгоценностей и антиквариата, а также занимался отправкой “живого товара” в увеселительные заведения Гамбурга и Стокгольма.

В настоящее время господин Пантов организовал под крылом местного Управления внутренних дел некий Международный правоохранительный фонд по защите водных ресурсов. Для чего сей фонд был создан, остается загадкой. Тем более возникает вопрос: а при чем здесь милиция? И совсем смущает слово “международный”. Уж не собирается ли депутат Пантов с помощью отечественных работников правопорядка оказывать помощь по очистке водных ресурсов европейцам и американцам, в чьих странах реки и озера давно освобождены от грязных стоков при помощи новейших технологий? Или он хочет оказывать помощь “третьим странам”, к примеру Конго или Берегу Слоновой Кости? Чем прославил себя депутат на новом попроще, пока неведомо. Но рискнем предположить, что новые деяния мало отличаются от прежних. Разве что размаха поболе.

Но что интересно: вскоре после организации загадочного экологического фонда из информационных центров Управления внутренних дел исчезли записи о былых судимостях Пантова. И четыре года назад он, как честнейший человек, стал депутатом областной думы: был избран по списку предпринимательской партии от Марфинского района.

Что же касается его нынешней депутатской деятельности, то теперь можно лишь говорить о неприкосновенности господина Пантова, которую ему дает удостоверение. Мошенника бы привлечь к ответу и посадить за решетку, а его физиономия вновь красуется в качестве кандидата в депутаты нового созыва…»

Он отбросил газету в сторону: откуда этому анонимщику стало известно о его былых судимостях? Кто-нибудь из сотрудников милиции доложил? Но ведь он с начальником областного Управления никогда не ссорился. Да и главный милиционер области своим назначением в какой-то мере был обязан именно ему, Пантову. Он лично все дела о судимостях Пантова извлек из хранилищ и при нем сжег. Потому полковнику Павлу Махине он всегда и материально помогал, и продвигал его по служебной лестнице. Из района в город. Из города в область. И из того же правоохранительного фонда каждый месяц премиальные подкидывал. Да какие премиальные!

Пантов немного успокоился, улыбнулся, хлопнул товарища по плечу:

— Не грусти, Пантелеич, статья-то анонимная. Выясним, кто автор, и привлечем к ответу. Уверяю тебя, здесь все высосано из пальца.

— Про меня не высосано, Миша.

— А что здесь про тебя-то? Я, наверное, не дочитал до конца.

— Не в конце, а в начале. А вообще, можешь и не читать. Про мою персону сказано, что у меня интрижка с помощницей.

— Так это мы все знаем! — нервно рассмеялся Пантов. — Тоже мне — открыли тайну. У каждого настоящего мужика были свои интрижки. Как же без этого! И я бы завел шуры-муры с такой прекрасной помощницей, как у тебя…

— Но у меня не шуры-муры, — серьезно ответил Пантелеич.

— А что же тогда? Она тебе в дочери годится…

— Вот именно, что в дочери. У меня к ней, Пантов, совсем другие чувства…

— Ну другие и другие. Кому какое дело до твоих чувств!

— Читателям. Избирателям. Народу… И все это нужно теперь как-то объяснить…

— Да кому объяснять?! Завтра же в этой газетенке выйдет опровержение. А через неделю мы вообще закроем ее. Как можно пропускать анонимки в печати!

— Это не анонимки.

— Вот как! А где подпись автора?

— Да ты и первую страницу толком не посмотрел. Там есть и имя автора, и фамилия его, и фотография. И сделана ссылка, что статью «Про власти и народные напасти» читайте на второй полосе.

Пантов снова схватил уже изрядно помятую газету. Из правого верхнего угла на первой полосе улыбалось знакомое лицо известного всей области журналиста Юрия Агейко — заведующего отделом экономики областной газеты.

Около входа в здание думы, куда подрулил автобус, стояло десятка три человек в касках и рабочей одежде. Двое поддерживали огромный плакат, на котором красочно были изображены голые задницы, обтянутые паутиной. Призыв на транспаранте гласил: «Верните заработанное — нечем ходить в сортир!» В руках еще нескольких человек находились плакатики: «Требуем приватизации водообъектов», «Хотим быть хозяевами своих водохранилищ».

Пантов, выждав несколько секунд, пока толпа демонстрантов окружала плотным кольцом вышедшего первым из автобуса Сердюкова, ловко спрыгнул с подножки и почти бегом устремился к дверям здания.

Вслед за Пантовым, опустив глаза, к подъезду гуськом семенили остальные депутаты: никому не хотелось попасть под пресс народного недовольства. Понедельник, как известно, день тяжелый. И раз уж сегодня «окольцевали» Сердюкова, то пусть он и отбрехивается. Тем более не кто иной, как он, возглавлял комитет социальной поддержки. Водники, расположившиеся лагерем на площади, бастовали уже целую неделю, и каждый из депутатов, пробегая мимо них, понимал, что рабочие обосновались здесь надолго.

Плюхнувшись в удобное кожаное кресло, Пантов обнаружил, что злополучная газета находится у него в руках. До начала утреннего заседания оставался еще целый час. Он потянулся к селектору и нажал на кнопку:

— Неаронов, зайди.

Тут же в дверях появился его помощник с опухшим лицом и в мятой белой рубашке, первые две пуговицы которой были расстегнуты. Он прошел к столу и без приглашения опустился в свободное кресло.

— Ты чего это, ептыть, не здороваешься? — строго спросил Пантов, с недовольством оглядывая своего подчиненного. — Что за вид? Ты что, на дискотеку пришел, Вован?

Он хотел сказать еще что-то назидательное о том, какая выправка должна быть у помощника народного депутата, но Неаронов вздохнул и отмахнулся:

— Полноте, Михаил Петрович! Я с вами в приемной поздоровался, только вы, как стриж, в свой кабинет пролетели. Какая пчела вас с утра ужалила? Уж не статья ли в субботнем номере?

Пантов от наглости своего подчиненного лишь поперхнулся, но воспитательную беседу решил отложить. Он наконец брезгливо кинул газету на край стола перед Неароновым и, стараясь не обращать внимания на расстегнутые пуговицы помощника, спросил:

— Ну и что будем делать?

— Я уже составил текст опровержения… — ответил Неаронов, достал из папки несколько листков и положил их на стол.

— Без меня? — удивился Пантов, пододвигая к себе бумаги.

— А где, извините, вас искать? Слиняли на все выходные, без охраны. Меня не предупредили, где будете. Уж кто-кто, а я-то должен знать, где вы находитесь. Как мальчишка, ей-богу, — он опять тяжело вздохнул.

Пантов принялся изучать опровержение. Дочитав до конца, удивленно поднял глаза на своего помощника:

— Но ты ведь здесь ничего не опровергаешь, а пишешь об облике самого автора, — он склонился над текстом и прочитал вслух: — «Разве может Юрий Агейко, человек, скомпрометировавший себя и уволенный из органов МВД по подозрению во взятках, работать в общественном печатном органе и обвинять других людей в нарушении законности?»

— А как бы вы еще хотели? Подскажите… — прищурившись, посмотрел в глаза Пантову Вован.

Депутат ткнул пальцем в газету:

— У меня складывается впечатление, что ты и сам веришь в эту собачью чушь?

— Конечно, верю, — отхлебнув из кружки, спокойно ответил Вован. — Не обижайтесь, Михаил Петрович. Просто надо знать журналиста Агейко. Он никогда бы не выложил общественности то, что не подкреплено документами. В этом отношении он очень щепетильный человек. Имеет юридическое образование, когда-то возглавлял отдел по борьбе с экономическими преступлениями. На каждое обвинение у него имеется бумажка с семью печатями. Это бесспорно. Между прочим, в суде еще никому не удавалось доказать, что Агейко оперирует вымышленными фактами. Поэтому, как мне кажется, нам, в свою очередь, необходимо в опровержении заявить, что и у самого автора рыльце не просто в пушку, а замарано грязью. И непременно добиться, чтобы опровержение было опубликовано. А там народ пусть сам судит, кто виноват больше, а кто меньше. И стоит ли верить милиционеру-взяточнику?

— Вот как… А что, он действительно погорел на взятке?

— Не доказано. Но шуму по этому поводу было немало. Ему даже пришлось уволиться из милиции. В ранге капитана.

Пантов задумался. Действительно, если все-таки заострить внимание на опровержении фактов, которые в его жизни имели место, то дело обязательно дойдет до судебного разбирательства. И от этого в выигрыше останется только редакция газеты: процесс позволит журналистам публиковать репортажи из зала суда. Видимо, этого и добивается Агейко. Но Вован прав: никаких разбирательств. Нужно опубликовать компромат против самого Агейко, и пока общественность будет рассуждать, кто больше выпачкан грязью, он, Пантов, сможет провести избирательную кампанию и добиться места в думе нового созыва. А там, попробуй, достань его…

Пантов дружелюбно улыбнулся:

— Ты молодец, Неаронов. Голова у тебя хоть и ветреная, но соображает в правильном направлении. Так и быть, награжу тебя медалью.

Помощник взял поднос.

— Куда мне ее, на задницу повесить, что ли? Вы мне лучше другую услугу окажите, Михаил Петрович.

Пантов с папкой для заседаний уже стоял около двери.

— Что еще натворил?

— Менты меня повязали. Попросите Махиню ликвидировать протокол о сегодняшнем происшествии в доме отдыха.

— Бляха-муха! За что?

— Долгий разговор…

— А ты коротко.

— Ну, словом, одну сучку не поделили…

— С кем не поделили? — перебил его Пантов. — С Бобаном, что ли?

— Нет, не с Бобаном. Мы ведь с ним как братья. С охранниками дома отдыха.

— Откуда сучка-то?

— Известно откуда. Из заведения мадам Петяевой.

При упоминании знакомой фамилии Пантов вздрогнул, но тут же взял себя в руки и только нервно постучал пальцами по двери:

— А сам-то разве не мог эти вопросы решить с милицией полюбовно?

— Принципиальные, мля, попались…

— Что же ты раньше молчал?

— Да как-то с порога неловко было обременять вас своими просьбами. Дело-то, в общем, пока терпит.

— Хорошенькая хоть девчонка-то? — заговорщицки улыбнулся Пантов.

— Так вы ее, наверное, видели.

— Где ж я ее мог видеть?

— Известно где. У той же Петяевой. Разве она вам новеньких не показывала, когда вы у нее отдыхали в субботу?

Пантов, уже было открывший дверь, чтобы бежать в зал заседаний, словно статуя, застыл на пороге.

— Где я отдыхал?

— Известно где, Михаил Петрович. Чего теперь греха таить, я тоже иногда пользуюсь услугами девчонок из этого заведения.

Пантов прикрыл дверь.

— А что же ты, бляха-муха, строишь из себя агнца невинного! Значит, ты знал, где я был, и ничего не сказал про статью в газете!

— Я ведь должен знать, где вы находитесь. Как-никак я ваш помощник. Никто за вами и не следил. Просто я приказал вашему телохранителю, Бобану, держать вас в поле зрения. Мало ли что может случиться. А что касается статьи, то я ведь сам с ней поработал. Разве я сделал что-то неправильно?

Пантов, закусив нижнюю губу, одобрительно хмыкнул и спросил:

— Что из этого следует?

— Понятно что. Держать язык за зубами.

— Только медали я тебя теперь лишаю. — Пантов резко открыл дверь и выскочил из кабинета.

Когда секретарша доложила, что французский бизнесмен Пьер Кантона ждет разрешения войти, председатель правления коммерческого банка «Интерресурс» Денис Карлович Бурмистров поднялся из-за своего рабочего стола и сам вышел в приемную.

Он широко улыбнулся, развел руки в стороны и, обняв заморского предпринимателя за талию, промолвил:

— Какие люди в гости к нам!

Бурмистров, не снимая руку с талии иностранца, другой показал в сторону кабинета.

Когда секретарь поставила перед ними чашечки из китайского фарфора, миниатюрную розетку с тонко нарезанными кружочками лимона, вазу с конфетами и закрыла за собой дверь, улыбка с лица Пьера тут же исчезла.

— Ну как наши дела, Денис?

— Так. Ни шатко ни валко. Не сказать, что стоим на месте, но и существенного продвижения не наблюдается. Вопрос о приватизации водохранилищ и объектов водоснабжения пока повис в воздухе.

Кантона недовольно набрал полную грудь воздуха.

— Я — бизнесмен. И не могу долго держать капитал на банковском счету. Деньги должны работать. Деньги должны делать деньги. Не правда ли?

— Все так, Пьер. Но и я не могу оказывать давление на всех депутатов областной думы. Мои люди подготовили проект приватизации, с помощью моих капиталов в парламенте образована новая фракция предпринимательской партии. Но в ней пока недостаточно депутатов, чтобы большинством голосов принять закон о приватизации…

Кантона отодвинул свою чашку и вздохнул:

— Время, Денис, время…

Бурмистров, не обращая внимания на испортившееся настроение Кантона, лишь сухо заметил:

— Для области принять проект о приватизации водообъектов — решение судьбоносное. Это не какое-нибудь предприятие или заводик продать. Тут каждый депутат, прежде чем поднять руку и проголосовать за принятие решения, за свою шкуру трясется. Никому не хочется вылетать из думы. И каждый рассчитывает сохранить свое место на предстоящих выборах.

— Значит, надо им платить побольше денег…

— А ты думаешь, я экономлю? Только не все покупаются и продаются. В думе треть независимых депутатов от регионов. С теми вообще трудно договориться — идейные и рачительные. Еще одна треть — предпринимательская фракция. Эти все мне в рот смотрят…

— Ну а третья треть?

Бурмистров цокнул:

— А эти — середнячки. Как мы говорим, хотят и рыбку съесть, и в думе на новый срок остаться. Выборы-то на носу.

— Какой же выход?

— Я уверен, закон примут, если состав думы останется без изменений после предстоящих выборов. Депутаты снова получат полномочия на четыре года и сразу же примут закон.

— Что ты предполагаешь сделать для того, чтобы они остались?

— Финансировать предвыборную кампанию каждого депутата. Конечно, победят не все, в кого вкладываем деньги, процентов десять сойдут с дистанции. Но все равно будем иметь численное большинство.

— Так надо вкладывать! — встрепенулся Кантона.

Бурмистров встал с кресла и подошел к окну.

— Знаешь, в какую сумму обходится избирательная кампания лишь одного депутата?

— И знать не хочу. Мы договорились. Ты протаскиваешь проект, я даю деньги на приватизацию. Мы по уговору — почти в равной доле. Или забыл?

— Все я отлично помню. Но и ты меня пойми: каждая кандидатура стоит около ста тысяч долларов. В парламенте — полторы сотни законодателей. Две трети мы должны уговорить принять нашу сторону. Вот и посчитай, сколько денег я должен выложить! — Бурмистров снова вернулся к столу, тяжело опустился в кресло.

Он достал из кармана черную коробочку с палехской картинкой на крышке, вынул из нее изящную золотую палочку, выполненную в виде булавки, и стал ею ковырять в ухе.

— Сократить расходы можно, — положив ковырялку в коробочку, продолжил свою мысль Бурмистров, — в том случае, если принять закон о приватизации нынешним составом думы. Ты прав: чего бы это ни стоило, а середняков нужно перетаскивать на свою сторону. До новых выборов. И этим я сейчас активно занимаюсь.

— В таком случае, Денис, я согласен выпить по рюмке коньяка. Как говорят русские, за успех нашего безнадежного дела.

Бурмистров засмеялся и вызвал секретаря:

— Настенька, пожалуй, мы выпьем с господином Кантона по рюмочке, — сказал он и обратился к французу: — Пьер, зачем тебе возвращаться обратно в Париж? Ты у нас совсем уже обрусел…

Сердюков первым соскочил с подножки автобуса и тут же был окружен пикетчиками.

— Когда нам будут выдавать зарплату? — схватил его за рукав один из забастовщиков с гневным лицом.

Депутаты, с усмешками поглядывая на Сердюкова как на жертву неосмотрительного поведения в условиях повышенной опасности, не останавливаясь, поспешили ко входу в здание думы.

Впрочем, Виктор Сердюков, председатель экологической фракции областной думы, в этот момент не считал себя жертвой. Мало того, он был даже немного счастлив, что встречу с его помощницей Леночкой Пряхиной после статьи в газете об их взаимных симпатиях теперь можно отложить до вечера. А значит, у него есть время подумать о предстоящем разговоре с молодой женщиной, которую он, как следовало из разоблачительного материала, соблазнил, пользуясь своими служебными полномочиями. Конечно, это было не так. Он, сорокавосьмилетний семьянин, имевший двух взрослых детей, давно был влюблен в Пряхину, которой на днях исполнилось всего лишь двадцать пять. И разве можно было говорить о каком-либо соблазне, если девушка нравилась ему еще в те годы, когда он не был депутатом и работал деканом гидрологического факультета, а Пряхина считалась его лучшей и самой умной студенткой. Именно с тех времен у них, как говорится, зародились обоюдные светлые чувства в отношении друг друга.

Сердюков повернулся в сторону пикетчика, который держал его за рукав, и узнал в нем рабочего водонасосной станции из поселка Марфино. Это был Федор Теляшин.

В бытность педагогом Сердюков не раз наведывался со студентами в Марфино, где проводил практические занятия. На насосной он рассказывал своим ученикам о системе водоочистки, учил правильно делать пробы и точно определять количество допустимых примесей в воде. Марфинские озера снабжали не только предприятия города водой, но и были основным источником питьевых ресурсов для миллионного населения. Тогда, во время практических занятий, он и познакомился с рабочим насосной станции Федором Игнатьевичем Теляшиным. Тот был добродушным мужиком, сам умел делать различные пробы и замеры, отлично разбирался в работе насосных агрегатов и как отец родной относился к студентам, не отказывая в их просьбах посмотреть или потрогать руками тот или другой механизм. А после работы не раз приглашал проголодавшихся учащихся вместе с деканом к себе домой и кормил всех наваристыми щами и жареной картошкой. А когда они со студенткой Пряхиной отправлялись гулять вдвоем по берегу водохранилища, Теляшин понимающе кивал им вслед и обещал не запирать дверь своего дома до самого утра.

— Пантелеич? — Глаза Теляшина округлились, когда он узнал бывшего декана.

— Он самый, — спокойно ответил Сердюков, не стараясь освободиться от крепкой хватки рабочего, который все еще продолжал держать его за рукав.

— Как же так, Пантелеич? — растерянно растягивая слова, произнес Телятин. — Полгода зарплату не получаем. Семьи голодают…

Сердюков оглядел стоящих вокруг него рабочих, нервно дернул щекой.

— Федор Игнатьевич, давай договоримся так. Я сегодня узнаю, в чем дело, куда девались ваши деньги, и завтра вам обо всем доложу…

— Хорошо, — ответил Теляшин. — Но мы не прекратим забастовку до тех пор, пока не выплатят деньги. Мы друг друга уже давно знаем, а потому, Виктор Пантелеевич, и вы помните, что я умею держать слово. Так вот, ни одна насосная не будет включена. Мы, как и в прошлый раз, перекроем железнодорожные пути, автомагистрали…

— Не пугай, Федор, — раздражаясь, отмахнулся Сердюков. — Если говорить откровенно, то мне жалко вас. И не потому, что кто-то вас обижает, а потому, что вы, как рабочий класс, все больше и больше деградируете.

Вокруг послышались гневные выкрики:

— Эк, как он нас кроет, собака! Сам-то к кормушке прибился, а на остальных ему наплевать…

— В морду ему!

— Тихо! — обернувшись к пикетчикам, крикнул Теляшин и с негодованием взглянул в глаза депутату. — Правильно, мы деградируем, но по вашей вине, власть имущих. Прорветесь к управлению и гребете все под себя! За депутатский срок стараетесь себя обеспечить на всю оставшуюся жизнь. И плевать вам, что те, кому вы давали так много обещаний и кто вас избирал, остались без средств к существованию. Разве не так, уважаемый Виктор Пантелеевич?

— Отчасти, — спокойно ответил Сердюков. — Но виноваты в этом только вы сами. Конечно, здесь, около областной думы, — вы сила, готовая разорвать всех на части. Но мне жалко вас. Здоровенные мужики, которые держат плакаты «Мы кушать хотим!», для меня смешны. Я не коммунист и не демократ, поэтому и не буду с вами заигрывать, давать обещания. Мне жалко вас потому, что именно по своей инициативе вы работаете «за бесплатно». И скажи теперь, Федор, какой уважающий себя человек может себе такое позволить? Мне непонятно, что это за рабство — вкалывать, если знаешь, что тебе не заплатят? Как можно полгода позволять, чтобы директор и его заместители дурили вам головы, в то время как строят себе трехэтажные коттеджи? Как можно, видя этих бандитов, которые вас окружают, не понимать, что вас дурачат?

— А мы понимаем, поэтому и пришли к вам, — уже миролюбиво сказал кто-то из толпы.

— Но почему вы самостоятельно не можете разобраться с ворами и бандитами, бездарными или мухлюющими управляющими и директорами?

— Ты что ж, Пантелеич, призываешь к насилию?

— Отнюдь нет. Есть более цивилизованные способы. Мы свободны. Поэтому не стоит надеяться на депутатов, губернатора, правительство, как когда-то на доброго царя, наконец, а самим решать свои дела…

— Так мы же ничего не умеем! Всю жизнь работали только по специальности…

— Потому что лень — мать всех пороков! — Сердюков засунул руки в карманы. — Кроме как крутить вентили на насосных станциях, вы ничего не умеете. А обучаться чему-то новому, рисковать, пытаться отстаивать свою жизнь сызнова — не хотите.

— И что же ты посоветуешь, Виктор Пантелеевич? — ехидно улыбнувшись, спросил Теляшин.

— Одно могу сказать: Марфино, как ни один другой поселок, окружен плодородными поймами, озера кишат рыбой. Разводите скот, занимайтесь рыболовством, торгуйте. И увидите, что через некоторое время те, кто вас обманывал и обсчитывал, сами будут просить о помощи.

— А на какие деньги, извините, нам коровам хвосты крутить? Ведь скот-то купить еще надо! Сети, лодки…

— А вот с вашими зарплатами за полгода я и разберусь. Это я вам обещаю. Ну, так что, в плен меня будете брать или отпускаете? — он посмотрел на часы — до утреннего заседания оставались считанные минуты. И тут же с сожалением вспомнил, что папка с документами находилась у него в кабинете. А это означало, что все-таки придется увидеться с помощницей.

Теляшин снова взял его под локоть:

— Спасибо тебе, Пантелеич, что мозги нам не крутил да всяких обещаний не раздавал насчет выплат. А лучше — заезжай в Марфино. Много о чем поговорить хотелось бы…

— Обещаю.

Стоявшие рядом с Теляшиным рабочие заулыбались: им понравился напор Сердюкова.

— Надо же, трактором наехал и раздавил всю забастовку. Один, а ни хрена не боится. Другие выходят с нами на дискуссии и охраной себя окружают…

— Ладно вам, — махнул рукой Сердюков. — Я тоже много чего боюсь.

— Извините за бестактность, чего же вы боитесь?

Сердюков, не поворачиваясь, через плечо ткнул большим пальцем в сторону двери областной думы:

— Туда идти боюсь.

Рабочие расхохотались:

— Вы к тому же мужик с юмором. Ну, до встречи, Виктор Пантелеевич. Ждем вас в гости…

Он повернулся, набрал в грудь побольше воздуха, подумав: «Черт с ними, документами. Отсижусь и так», и, глядя под ноги, быстро зашагал к подъезду. Поднялся по ступенькам и тут же услышал знакомый голос:

— Виктор, возьми папку.

Он поднял глаза. Перед ним стояла Лена Пряхина.

— Доброе утро, Лена.

— Хотелось бы, — слегка улыбнувшись, ответила она, и Сердюков понял, что статья ею уже прочитана.

— Давно здесь стоишь? — чтобы спрятать свою неловкость, спросил он.

— С тех пор, как ты попал в окружение.

— Отбился, — кивнул он в сторону свертывающих свои рукотворные транспаранты пикетчиков.

— И мы отобьемся. Не переживай, — и она осторожно поправила на нем съехавший в сторону галстук.

Старая садовая калитка, сколоченная из массивных дубовых досок, была закрыта с внутренней стороны на щеколду. Юрий Агейко, вспомнив, как когда-то в детстве лазил в этот сад воровать яблоки и груши, решил перелезть через забор. Он расстегнул пиджак, чтобы тот не стеснял его движений, подпрыгнул и ухватился за края досок. Затем легко подтянулся и перекинул ногу на другую сторону ограды.

— А мне мама говорила, что на заборы взбираться нельзя. По заборам только кошки лазают. И еще — бандиты и хулиганы.

Агейко посмотрел вниз и прямо под собой увидел мальчишку с длинными густыми волосами, который держал наперевес в руке стреляющее шариками детское ружье.

Он улыбнулся, тут же спрыгнул вниз, присел на корточки перед мальчуганом и протянул ему широкую ладонь:

— Привет, Филька!.

— Здравствуй, дядя Юра, — ответил маленький охотник и, не замечая протянутой руки, сразу уселся к Агейко на колено и обнял за шею.

— А ты мне подарок и в этот раз принес?

— Да принес, принес. Вот, держи, — и Агейко вынул из кармана коробочку с миниатюрным милицейским «жигуленком». — Будешь милиционером.

Филька, увидев подарок, счастливо заулыбался, закинул ружье за плечи но, приняв в свои руки коробку, тут же дал категоричный ответ:

— Нет. Милиционером я не буду.

— А кем же ты будешь? — Агейко поднялся вместе с мальчиком и медленно тюшел по садовой дорожке, посыпанной песком.

— Я буду как дед — спикером.

— Кем-кем? — наморщил лоб Агейко.

— Спи-и-ке-ром! — протянул Филька, словно обижаясь на непонятливость такого взрослого человека.

— Ну дай бог, — не стал спорить Агейко и обратился к мальчику: — Ну показывай, где мама? В доме или в беседке?

Филька, занятый распаковкой игрушки, махнул рукой в сторону веранды.

С Эдитой Юра Агейко познакомился после того, как его почти два десятка лет назад поймали в саду теплым сентябрьским вечером. Вместе с друзьями-подростками они проникли на дачный участок. Он лазил на яблони и тряс ветки, а подельщики собирали фрукты с земли и набивали ими карманы, совали за пазухи. Когда кто-то из сорванцов скомандовал «полундра» и все, кто был внизу, за считанные секунды перескочили через ограду, он некстати зацепился штанами за ветку и никак не мог слезть с дерева. Высокий, стройный мужчина с рано поседевшими висками молча поднял руки, помог высвободить штаны и снял его с дерева. Затем крепко взял за руку и повел к дому по песчаной дорожке.

— Куда вы меня ведете? — заканючил Юрка.

— На суд, — коротко ответил мужчина.

— Отпустите, я больше не буду.

Но мужчина крепко держал его за руку. Они поднялись на крылечко и вошли на просторную веранду. Посреди комнаты стоял огромный круглый стол, центр которого украшала соломенная ваза с грушами и яблоками. В сумрачном свете светильника в углу на софе он увидел женщину, которая без какой-либо злобы глядела на него и чему-то улыбалась.

Мужчина подвел его к столу, выпустил руку, уселся в кресло-качалку и только после этого, напустив на себя строгий вид, проронил:

— Ну, мы слушаем. Кайся.

И Юрка, уже готовый было пробубнить свое дежурное «Я больше не буду», затылком почувствовал, что позади кто-то стоит. Он повернул голову и увидел белобрысую девчонку с тонкими косичками, которая, по его мнению, была младше года на два. Почему-то у него тогда сразу пропало всякое желание каяться. Во-первых, он видел добродушную улыбку женщины, судя по которой, она не собиралась причинять ему какого-либо вреда. Во-вторых, в спокойных глазах мужчины он тоже не заметил враждебности к себе. Ну и наконец, разве может мальчишка распускать нюни в присутствии девчонки? Он опустил голову и, казалось, был увлечен изучением своих грязных носков, выбивавшихся из сандалий.

А девчонка, заложив руки за спину, стояла, раскачиваясь, теперь перед ним и строго смотрела ему в глаза.

— Проси прощения, — наконец назидательным тоном проронила она.

И тогда он поднял глаза и скривился в ехидной усмешке:

— А еще чего хочешь?

Она, изумленная такой неслыханной дерзостью, повернулась к мужчине и с удивлением произнесла в его сторону:

— Папа, он еще и грубит! Давайте сдадим его в милицию.

— Отстань от него, Эдита, — женщина поднялась с софы, подошла к Юрке и положила руку ему на плечо. — Я уверена, что он уже раскаялся и впредь в сад лазать не станет. Захочет яблок, подойдет и попросит. Ведь правда, мальчик? Как тебя зовут?

— Юрка, — хмуро ответил он.

— Ну тогда, Юрка, садись за стол, будем пить фруктовый компот и есть яблочный пирог.

— Не хочу, — ответил он, хотя в горле все пересохло и ему очень хотелось пить. — Мне домой пора. Уроки делать.

Мужчина улыбнулся:

— Ты действительно не хочешь с нами сесть за стол?

— Уроки… — снова повторил Юрка и облизнул пересохшие губы.

— Тогда проводи его, Эдита. До калитки.

Юрка, волоча ноги, словно под конвоем, шел по песчаной дорожке. Он впереди, а сзади — конвоир-девчонка. Он отодвинул щеколду, не оглянувшись, открыл калитку и хотел было покинуть злополучный сад. Но за спиной раздался приказной голос девчонки:

— Стой!

Он повернулся. Она стояла перед ним и в вытянутых руках держала две огромные желтые груши.

— Возьми.

— Обойдусь.

— Ну возьми же, я тебя прошу.

Он молча взял фрукты и, не сказав ни слова благодарности в ответ, побежал домой.

А через полтора месяца уже смог отблагодарить ее за подарок. Однажды, выбежав из школы на улицу, он увидел, как два пацана, выхватив у нее портфель с нотами, дразнились и перекидывали его из рук в руки. Эдита, плача, металась между мальчишками, но забрать свою «нотную грамоту» так и не могла. И он, не раздумывая, полез в драку.

…Эдита, как когда-то в тот памятный вечер и ее мать, сидела на софе с газетой в руках. Он бережно снял Фильку с плеч и поставил на пол. Мальчишка тут же опустился на колени и с силой толкнул игрушку. Милицейская машина покатилась по полу.

— Дядя Юра, а вы тоже были милиционером?

— Был, — кивнув в ответ, подтвердил Агейко.

Эдита поднялась с софы, подошла к нему и, обволакивая ароматом дорогих духов, прижалась к его щеке.

— Как долго ты к нам не заходил! Я ужасно по тебе соскучилась. Почему ты стал меня избегать?

— Дядя Юра, а вы на такой же машине ездили?

— Приходилось, — почти касаясь губами уха Эдиты, ответил Агейко.

— Филипп, — отстранясь, строго сказала она. — А тебе, дружок, пора на боковую. Ну-ка, бегом в спальню.

Они остались вдвоем.

— Так ты можешь объяснить, какая собака тебя укусила? Почему ты стал избегать встреч со мной? Разлюбил?

— Ты же сама прекрасно знаешь, что нет, — он подошел к ней, обнял за талию и привлек к себе. — Я, как и двадцать лет назад, безумно тебя люблю.

— Ну уж! — с сомнением возразила она. — Двадцать лет назад ты больше любил лазить по чужим садам и огородам…

Эдита хотела сказать еще что-то, но он не дал ей договорить. Он поймал ее губы, и теперь они оба медленно передвигались в сторону софы…

— А ты начинаешь седеть, — она натянула на себя простыню и положила голову ему на грудь. Он гладил ее плечо и, размышляя о чем-то, смотрел в потолок.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О тебе, — хрипло ответил он.

Она обхватила его за плечи и крепко прижалась к нему. Ее губы нежно прикасались к его щекам, носу, подбородку.

— Слышишь, не ревнуй меня. Никогда не ревнуй.

— Но ты даешь повод…

— Я?!

— Ты же не хочешь, чтобы мы поженились…

— Хорошо, вставай и идем в церковь венчаться. Но разве от этого наша любовь станет сильнее? Ты ведь знаешь, что я уже в своей жизни один раз обожглась с замужеством. И теперь Филька тому напоминание.

Он пропустил ее последние слова мимо ушей. Ему не нравилось, когда она, пусть даже в черных тонах, вспоминала о своем неудавшемся браке. Да и ему, Агейко, не очень-то приятно было вспоминать то время, когда его призвали в ряды Военно-Морского Флота, а Эдита не дождалась его. Впрочем, он не держал зла и оправдывал ее легкомысленное поведение развеселой студенческой жизнью.

— А потом, мне не нравится, — снова заговорил он, — что на этой даче слишком часто стал бывать Пантов. И что общего у такого типа может быть с Хоттабычем, непонятно. — Агейко нежно взял в ладони лицо Эдиты и, словно чего-то испугавшись, спросил: — А сам Хоттабыч, случайно, не нагрянет?

— Случайно — нет. Он уже две недели подряд приходит домой за полночь. Все это время на закрытых заседаниях бьются с решением вопроса о приватизации каких-то водообъектов.

Он приподнялся на локте:

— Каких водообъектов?

— Юрка, я не знаю. Ты что, пришел из меня выколачивать информацию для газеты?

— Извини, милая. И не заметил, как во мне заговорил журналист. Если честно, я меньше всего хотел бы использовать тебя в качестве информатора.

Она рукой отбросила свои густые волосы со лба и строго посмотрела ему в глаза:

— Тогда еще одна просьба. Сколько раз тебя просила, не обзывать моего отца Хоттабычем.

— Разве только я его так называю?

— Между прочим, с твоего легкого газетного словца ему присвоили это нелепую кликуху и в парламенте.

— Почему же нелепую? — ответил он с неуловимой иронией. — Если бы меня так называли, то я бы только гордился. Твой отец — настоящий волшебник. Все может. Даже Егерю, нашему губернатору, порой не под силу вопросы, которые с легкостью решает твой отец. Захочет — увеличит областной бюджет, захочет — срежет. У меня даже создается впечатление, что в его силах ввести в городе комендантский час.

— Тоже придумаешь! Он остался таким же честным и справедливым, как и тогда, когда привел тебя первый раз на эту веранду. Между прочим, он просил, чтобы я пригласила тебя на ужин. Хотел о чем-то с тобой поговорить.

— О чем?

— Я не знаю, Юра.

— И не догадываешься? — равнодушно спросил он, тщательно скрывая нахлынувший приступ легкого раздражения.

Она не отвечала. Закусив нижнюю губу и приняв вид озорной девчонки, Эдита, словно стараясь не выдать какую-то тайну, смотрела на него. Такой загадочной она ему нравилась еще больше.

— Надвигаются новые парламентские выборы… — наконец сказала она.

— И Хоттабыч хотел бы найти точки соприкосновения с редакцией газеты, — продолжил он.

— Может быть. Но ты же знаешь, милый, я не интересуюсь политикой.

Агейко вздохнул и посмотрел на часы:

— Надо одеваться, любимая, вот-вот Филька проснется. С его жаждой знаний он обязательно поинтересуется, что это мы с тобой здесь, лежа на старой софе, делаем.

Эдита улыбнулась:

— Уже интересовался.

— Да? — натягивая брюки, удивленно посмотрел на Эдиту Агейко. — И что же ты ему ответила?

Она поднялась с софы, не стесняясь своей наготы, прошла к креслу и взяла халат.

— Я сказала, что очень тебя люблю. И ты меня тоже.

— А я вас обоих люблю, — Филька с всклокоченными волосами стоял в проеме двери.

Александр Серафимович Ходоров, которого депутаты за глаза называли не иначе как старик Хоттабыч, не спеша поднялся в президиум и занял кресло председателя областной думы.

В таком же удобном, с большой мягкой спинкой кресле с правой стороны от Ходорова сидел его заместитель — представитель коммунистической партии Петр Ефимович Кислянин. Человек, имеющий большой пенсионный стаж, но энергичный и крикливый, когда дело касалось интересов партии, каждый раз перед тем как опуститься на сиденье, подкладывал на него магнитный массажер, какие часто используют автомобилисты в салонах своих машин. О Кислянине в думе говорили, что он коммунист до мозга костей и что серп и молот, якобы выколотые на заднице, у него видны даже через штаны. Иногда подшучивали, что виной тому — тот самый массажер.

По левую руку находился второй заместитель — представитель фракции предпринимателей Станислав Вальшпиген. В отличие от Кислянина Вальшпиген был молод, вспыльчив, но, как и Петр Ефимович, отлично умел сочетать собственные интересы с думскими постановлениями, которые частенько принимались после психической атаки депутатов-предпринимателей.

Не обремененный семейными узами Стас Вальшпиген не чурался и земных радостей. Отпуска проводил за границей, напропалую и открыто флиртовал с молодыми сотрудницами думского корпуса, любил скоротать время в дорогих заведениях общепита. Последний факт и сослужил ему однажды скверную службу. Как-то, проснувшись утром после ресторанного застолья, он обнаружил, что в его карманах отсутствуют депутатское удостоверение, три с половиной тысячи долларов и полдюжины кредитных карточек. Но это была еще не настоящая беда. Он словно ужаленный соскочил с кровати и забегал по своей роскошной депутатской квартире. Но ни в одной из комнат так и не обнаружил компьютера типа ноутбук с интереснейшей информацией в памяти машины о деятельности предпринимательской партии. В минуту поникший Вальшпиген готов уже был винить в хищении собственности врагов этой партии. Но когда он явился в думу, веселый Хоттабыч, что бывало очень редко, пригласил в президиум гостя — работника общепита, — и тот под рукоплескания депутатов объявил, что официантам и барменам такого известного ресторана чужого не нужно. И торжественно вручил Стасу Вальшпигену забытое им добро.

Всю неделю Вальшпиген ходил тихий и понурый. За всю неделю ни разу не выступил на заседаниях. «Не заболел ли, Стас?» — дважды интересовался здоровьем своего заместителя Хоттабыч, и Вальшпиген ссылался на магнитные бури. Всю неделю его терзал только один-единственный вопрос: не списал ли кто-либо информацию с диска компьютера? А на диске было такое… Впрочем, вскоре Вальшпиген успокоился: подозрительных звонков в комитет фракции не наблюдалось, никто не предпринимал попыток шантажа. «Значит, — заключил он, — найдя удостоверение, деньги, кредитки и чемоданчик, честный официант сразу принес их в думу».

Хоттабыч оглядел своих заместителей.

— Ну что, приступим к работе? — спросил он через микрофон одновременно своих соседей и депутатов думы, рассевшихся в заде. И, не дожидаясь ответа, взял со стола газету и поднял ее вверх.

— Все, надеюсь, читали субботний номер?

В зале сразу же поднялся неодобрительный шум:

— Клевета! Надо составить и опубликовать опровержение!

— Это плевок в лицо не только депутатам, но и их избирателям!

— Необходимо сию минуту принять постановление о закрытии порочащей власть газеты, а автора — за решетку!

Когда накал эмоций в зале стал стихать, Хоттабыч поднялся с кресла.

— Тихо! — призвал он своих коллег и, дождавшись полной тишины, сказал: — Как тут не крути, а нам постоянно напоминают, что мы должны внести изменения в закон «О статусе». Настало время. Попрошу голосовать, кто за принятие постановления…

В который раз Хоттабыч выносил давно разработанный проект постановления «О статусе неприкосновенности депутата» на голосование; но все его усилия принять закон так и не принесли положительных результатов. Проект был разработан специальной депутатской комиссией еще три года назад. И если бы он был утвержден, то прокуратуре уже не приходилось бы выпрашивать разрешение на передачу в руки правосудия нарушившего уголовный кодекс депутата. Ставить областных законодателей в известность о своих действиях следственные органы могли уже после ареста нарушителя.

Последний раз вопрос «О статусе» обсуждался пол года назад, но из 140 законодателей только 47 оказались заинтересованы в чистоте своих рядов, 81 — высказались против, остальные воздержались. Вопрос тогда в который раз повис в воздухе.

Наконец, на огромном электронном табло высветились цифры. Взглянув на них, Хоттабыч опустил голову и снова сел в свое кресло. За принятие закона проголосовало только сорок человек, остальные, как и в прошлый раз, были против или воздержались…

— С честью и совестью все понятно, — пробубнил себе под нос Хоттабыч и, повысив голос, обратился к залу: — И еще раз вернемся к нашим баранам. Вот уже вторую неделю на повестке дня все тот же вопрос: приватизация водообъектов области. От губернатора и областной администрации по этому поводу поступили новые соображения…

Правила приличия требовали ознакомить с этими соображениями депутатов, а затем выслушать их возражения. Поэтому Хоттабыч передал слово своему заместителю Вальшпигену, который очень громко, но без какой бы то ни было интонации зачитал проект дополнений. В нем говорилось, что приватизация насосных станций, теплоцентралей и самого водохранилища послужит новым толчком для развития промышленности, рачительного хозяйствования, увеличения зарплаты, а значит, сократятся волнения и забастовки среди водников.

За исключением нескольких одобрительных возгласов, которые подавали представители фракции предпринимателей, все молчали. Большинство депутатов, не обращая внимания на громкий голос Вальшпигена, откровенно спали. Причиной тому была не только усталость, накопленная во время выходных дней, но и защитная реакция депутатского организма, автоматически выключавшегося перед лицом опасности. А их организмы категорически отказывались воспринимать ситуацию, описанную в обращении губернатора к думцам. Да и сам Хоттабыч, слушая выступающего, отлично понимал, что если будет принят закон о приватизации водообъектов, то многие нынешние законодатели лишатся своих теплых мест на предстоящих выборах. Не только руководители крупных предприятий, но и избиратели догадывались: если водообъекты попадут в чьи-то руки, то купивший их предприниматель сможет основательно вмешаться не только в экономическую, но и в политическую жизнь области. Вода — не нефть и не уголь, ее не купишь за рубежом и не завезешь из соседней области.

Хоттабыч понимал, откуда дует ветер, и также был против поспешной приватизации, но Егерь настаивал. Почти каждый вечер он даже не просил, а вызывал спикера в свою резиденцию и требовал ускоренного решения этого вопроса. А в начале прошедшей недели даже пригрозил: если закон не будет принят, то депутаты расстанутся со многими привилегиями. И вот в этот понедельник угроза отчасти начала сбываться: руководители думских комитетов лишились персональных машин, а вместо роскошного автобуса марки «мерседес», который доставлял думцев к зданию парламента, администрацией губернатора был выделен видавший виды «пазик». В конце своего послания к депутатам губернатор пообещал использовать и другие способы воздействия, если в кратчайшие сроки закон о приватизации не будет принят.

Когда Вальшпиген, отложив в сторону проект, стал перечислять «другие способы воздействия», грозя залу указательным пальцем, депутаты враз проснулись. Никому не хотелось ездить на старом автобусе, лишаться просторных квартир и служебных дач. Но и терять депутатский статус тоже не хотелось.

— Надо во что бы то ни стало быстрее принимать закон, — поспешил подвести итог Вальшпиген.

— Вам-то в этом какой интерес, господин Вальш… Фальш, извините, Пиген? — прокричал кто-то из зала.

— Вальшпиген, — поправил заместитель председателя выскочку. — А интерес мой — народный. Если область не имеет денег на реконструкцию этих объектов, не может вовремя платить зарплату рабочим, то станции просто необходимо приватизировать. Уверен, найдется рачительный хозяин, который вложит свой капитал в этот бизнес.

К микрофону подошел Сердюков.

— Полноте, Фальшпиген! Вы отлично понимаете, что приватизация водообъектов выгодна нескольким лихим людям нашей области, которые, скупив эти предприятия, постараются нажить неплохой капиталец. Конечно, и вас в стороне не оставят…

Вальшпиген, с обиженным лицом, словно прося защиты, посмотрел на Хоттабыча:

— Александр Серафимович, оградите меня от оскорблений…

— Ну что ж, — повернул к себе микрофон Хоттабыч и, сделав тайком одобрительный жест Сердюкову, под дружный хохот депутатов объявил: — В виду труднопроизносимой фамилии докладчика, представившего программу приватизации, решение этого вопроса откладывается до лучших времен.

— А поэтому мы теперь все на «пазике» должны потеть и трястись?

— У вас же имеется личный автомобиль, господин Пантов. Если мне не изменяет память — «Мерседес», —  Хоттабыч изобразил удивление, — я не жду, когда меня лишат персоналки, давно использую личную «Волгу». Что ж, если мы сложные вопросы будем решать только в угоду своим привилегиям, то давайте примем закон. Но только в таком случае предлагаю ставить вопрос на голосование поименно…

В зале в который раз воцарилась тишина.

Генеральный директор городского Центра знакомств и планирования семьи Виолетта Павловна Петяева была вне себя от негодования. К концу дня из травматологической клиники вернулась Светка Марутаева, которая, как и многие смазливые девчонки, числилась в центре агентом рекламной службы, а на самом деле с недавних пор выполняла обязанности обыкновенной проститутки. Симпатичное лицо девушки, совсем недавно угодившей в сети госпожи Петяевой, на этот раз украшали свежие ссадины и царапины, обильно смазанные бриллиантовой зеленью. Правая рука была забинтована, а на опухшем колене красовался здоровенный синяк.

Теперь семнадцатилетняя Светка Марутаева, носившая за иссиня-черный цвет волос кличку Клякса, сидела перед Петяевой, низко опустив Голову.

— Ну что, сучка, отличилась?! — сверлила ее глазами Виолетта Павловна. — Завтра же забирай свои манатки и освобождай комнату! Вали на свою хер-р-рсонщину, и чтобы духу твоего в этом городе не было!

В Кляксе тут же нашлись новые слезы. Возвращаться обратно в поселок, где она разносила почту и получала за это жалкие гроши, не хотелось. Она пусть немного, но уже успела вкусить праздной жизни, ощутить шелест настоящих долларовых купюр, и хотя считалась ее нынешняя профессия рискованной и опасной, все же Светка была благодарна своей работодательнице за предоставленную комнату в общежитии и огромный — по херсонским меркам — доход.

— В чем же я виновата, Виолетта Павловна?

— Еще спрашиваешь? Какого черта ты поехала с этими дегенератами в дом отдыха? Разве не знала, что это областной административный санаторий?

— Откуда мне было знать, куда едем? — подняла глаза Клякса. — Они заехали в центр, выбрали меня, расплатились за всю ночь, посадили в машину, и мы поехали. Евнух, который дежурил в центре в эту ночь, предлагал им взять еще одну подружку, но они отказались. Этот прыткий, маленького росточка, сказал, что девчонка нужна только одному из них.

Петяева в раздумье забарабанила пальцами по столу:

— А когда вы уединились в номере, они начали приставать к тебе вдвоем?

— Угу, — кивнула Светка.

— И тут ты взбрыкнула?

— Ну что вы, Виолетта Павловна! Я же понимала, что нахожусь в общественном месте.

— Ну почему же тогда они тебя выбросили из окна? Чем ты их так допекла?

— Да это все маленький… Вован его зовут. Крепыш даже пробовал за меня заступиться, — Клякса умоляюще посмотрела на Петяеву. — Понимаете, Виолетта Павловна, мы несколько раз занимались любовью с Бобаном. И все было хорошо. А этот, маленький, как ни залезет — все у него не получается. Или лишнего перепил, или полный импотент. Ну и когда мы с Бобаном… я на нем была… последний раз делали это, низенький озверел. Откуда у него только сила взялась! Схватил меня под мышки и потащил к окну. Сама теперь не понимаю, как я не смогла-то в подоконник ногами упереться…

Петяева снова нервно забарабанила пальцами по столу. Первый раз жалостно посмотрела на Светку:

— Ты хотя бы знаешь, кто эти ребята?

Клякса передернула плечами:

— Скорее всего, бизнесмены какие-нибудь. На «Мерседесе» разъезжают. И потом, из милиции их быстро выпустили. Наверное, приличную взятку дали.

— Не за взятку их выпустили, а за то, что оба имеют корочки областной думы. В этом-то вся и беда, —  Петяева вздохнула. — Ладно, все остальное не твоего ума дело. Иди лечись.

— Вы меня не выгоните, Виолетта Павловна?

Петяева открыла сумочку, достала сотовый телефон и, не отвечая на прямой вопрос Светки, лишь повторила:

— Иди лечись, звез-зда хер-рсонская.

Воспрявшая духом Клякса, несмотря на синяки и ссадины, быстро соскочила со стула и около самой двери, обернувшись в сторону Петяевой, заверила:

— Такого больше никогда не повторится, Виолетта Павловна!

Когда за «агентом по рекламе» закрылась дверь, Петяева пробурчала себе под нос:

— Откуда, девочка, тебе знать, повторится такое или нет?

В дверь постучали. Вошел администратор, исполнявший также и роль охранника центра, и доложил:

— Виолетта Павловна, к нам какой-то нерадивый клиент заявился. Все фотографии невест пересмотрел: та ему не нравится, другая, десятая.

Петяева хмыкнула:

— Ну тогда пусть идет и ищет в другом месте.

Евнух переминался с ноги на ногу:

— Жалко терять такого клиента.

— А что у него, звезда во лбу?

— Ага, — кивнул Евнух. — Он из Франции. Крутой бизнесмен. Говорит, что в нашем городе будет открывать свой бизнес. И жену хотел бы себе найти местную.

— Ну тогда веди и показывай своего Наполеона. Раз богатый, не оставим его без невесты. — Она улыбнулась и добавила: — Может, я и сама на что сгожусь…

— Навряд ли, Виолетта Павловна, ему молодую подавай.

— Дубина ты, Евнух! Разве можно женщине намекать на ее возраст!

Евнух, как мог, постарался исправить нелепый выпад:

— Вы не просто женщина, Виолетта Павловна, вы — гений!

Аэробус, на котором летел Роман Алистратов, несмотря на сумрачные метеопрогнозы, произвел посадку точно по расписанию. Когда авиалайнер стал подруливать к зданию вокзала, Роман посмотрел в иллюминатор и увидел, как по мокрому бетонному полю аэродрома к самолету мчится красная «Ауди». Он знал, что именно эта машина прибыла в его распоряжение.

Пассажиры, пристегнутые ремнями безопасности, еще сидели в креслах, ожидая, когда самолет закончит движение по посадочной полосе, а Алистратов, вытащив из-под сиденья дипломат из крокодиловой кожи, уже встал, перекинул плащ через руку и направился к выходу. Симпатичная стюардесса не стала призывать его к порядку, а лишь мило улыбнулась:

— Вы зря спешите. Трап подадут минуты через три.

— В таком случае у меня целая вечность, чтобы постоять рядом с вами, милая Женечка.

Лицо стюардессы, привыкшей относиться к комплиментам в свой адрес как к чему-то само собой разумеющемуся, на этот раз окрасилось в пунцовый цвет. Было ясно, что за время недолгого полета высокий, стройный, одетый в модный и дорогой костюм человек с изящными манерами сумел понравиться девушке, повидавшей за время своей работы в небе немало прилипал и волокит.

Когда стюардесса открыла дверь и трап медленно пристыковался к фюзеляжу, Алистратов, чуть склонившись, взял руку бортпроводницы и поднес ее к губам:

— Обратно, в столицу, я полечу только на вашем лайнере.

— А когда вы полетите обратно? — смущаясь, спросила девушка.

Роман грустно улыбнулся и кивнул в сторону красной машины, которая стояла почти у самого трапа:

— Об этом знают только они.

Невзирая на изморось, он не стал надевать плащ и не кинулся стремглав, боясь промокнуть, к автомобилю. Он не спеша спустился по трапу, открыл заднюю дверцу машины, бережно поставил в салон дипломат, чуть приклонив голову, сел в машину и напоследок еще раз помахал стюардессе. Дверь захлопнулась, и «Ауди», взвизгнув шинами, понеслась в сторону города.

Лет пять назад Роману Алистратову — молодому талантливому портному, всю жизнь мечтавшему создать элитное пошивочное ателье, — сказочно повезло. Тогда, в канун депутатских выборов, он был зачислен в команду известного столичного имиджмейкера, работавшего над созданием общественного образа одного из лидеров Либерально-христианской партии. Помимо самого Романа, которому досталась роль модельера и специалиста по одежде, в их группе были парикмахер, визажист, психолог, филолог-риторик и другие специалисты, за четыре месяца они должны были вылепить из кандидата настоящего депутата Государственной Думы. Для будущего народного избранника Роман подбирал галстуки и рубахи, советовал, какие носки подходят к новому костюму, проверял, не забыл ли будущий парламентарий положить в карман носовой платок нужной расцветки. Он часто присутствовал и на так называемых занятиях, которые давали кандидату другие специалисты. Молодой портной посещал их уроки из чистого любопытства, но в итоге и сам не заметил, как увлекся процессом создания образа другого человека.

После выборов, когда их подопечный без труда занял место в парламенте, он уже знал, что для успеха того или иного кандидата мало подобрать одежду или изменить прическу — гораздо важнее научить человека правильно и достойно держаться, красиво говорить, предугадывать действия собеседников и конкурентов. К неудовольствию своего шефа, он вышел из группы и организовал свою имиджмейкерскую фирму.

В конце концов после нескольких шумных успехов, когда его ученики, претендующие на то или иное высокое кресло, добивались своей цели, в деловых кругах Романа Алистратова признали как специалиста-имиджмейкера высокого класса.

Теперь он не бедствовал, хотя по-прежнему много работал и не отказывался от самых, казалось бы, проигрышных предложений. Но одновременно с успехом в нем проявилась некоторая вальяжность по отношению к клиентам. Он теперь разговаривал с ними слегка иронично, а подчас и откровенно подсмеивался.

В этот город Роман приехал по приглашению президента банка «Итерресурс» Дениса Карловича Бурмистрова.

— Итак, какие наши планы? — спросил Алистратов у водителя.

— Босс приказал отвезти вас в гостиницу. Но если не устали, можем проехать и в спортивный манеж. Он сейчас там.

Игра подходила к концу. Предприниматели, за которых играл бывший профессиональный баскетболист, без труда забрасывали в корзину депутатов один мяч за другим.

Увидев Романа с водителем, усевшимися на трибуне рядом со скамейкой запасных, один из игроков команды предпринимателей не спеша направился к кромке поля, на ходу что-то сказав товарищу по команде, который словно ожидал своего выхода. Когда тот, обрадовавшись замене, метнулся на площадку, мужчина достал из сумки большое махровое полотенце, обтерся, накинул его на плечи, взял со столика бутылку с минеральной водой и направился к Алистратову.

— С приездом, Роман Григорьевич. Давно вас жду.

Роман поднялся со скамейки, подал руку и произнес приготовленный комплимент:

— Мне кажется, Денис Карлович, вы совсем не нуждаетесь в моих услугах. Бизнесмен, спортсмен, — он махнул в сторону полупустой трибуны. — Не чураетесь посторонних глаз. Ваш имидж сформирован и без моих потуг. Наверняка еще занимаетесь и общественной благотворительной деятельностью…

— Не без этого, — поморщившись, ответил банкир и, приглашая присесть, показал рукой на лавочку. — Чего ж с дороги не отдохнули?

— Успеется. Мне гораздо интересней видеть, как вы, мой подшефный, проводите свой досуг.

Бурмистров набрал в рот минералки из бутылки, запрокинув голову, прополоскал горло и, отвернувшись от Алистратова, сплюнул под скамейку.

— Я вас не к себе пригласил, Роман. Можно мне называть вас только по имени? — И, не дожидаясь подтверждения, продолжил: — С моим имиджем как раз все в порядке. А вот одному депутату-засранцу и некоторым его сподвижникам из областной думы, таким же как и он засранцам, нужно помочь выдвинуться на новый срок. Все расходы по предвыборной кампании я беру на себя. Отказа в деньгах не будет. Конечно, в пределах разумного.

— И какие же они в вашем понимании — пределы разумного? — Роман сразу же решил поставить все точки над «¡» в финансовых вопросах.

— Прежде чем вызвать тебя сюда, я интересовался расценками вашей конторы. Они меня устраивают. К этой сумме заплачу еще двадцать пять процентов. Конечно, в том случае, если выборы пройдут успешно.

Алистратов тут же поменял тему разговора:

— Он что, себя чем-то скомпрометировал, ваш протеже в думу?

Банкир поставил бутылку на скамейку и внимательно посмотрел на Романа:

— Догадлив.

— Чем же? — не обращая внимания на фамильярность своего собеседника, спросил Роман.

— Он сам расскажет. Да, и почитай последние номера областной газеты. Там его гнусный образ проработан до тончайших деталей.

— Тогда, может быть, сделать ставку на другую кандидатуру? Зачем же снова из дерьма лепить конфетку?

— Мне нужен Пантов, — не принимая каких-либо возражений, отрезал Бурмистров. Затем на секунду задумался и добавил: — Да и поздно менять коней. Выборы на носу. Тем более за этим засранцем уже стоит какой-никакой избирательный контингент.

— Ваши деньги — ваше право, — согласился Алистратов. — Как, вы сказали, его фамилия, Пантов? Когда я смогу лицезреть его персону?

— А вон он, — Бурмистров кивнул в направлении баскетбольной площадки. — Четвертый номер в стане депутатов.

Раздался финальный свисток, и раскрасневшиеся игроки двух команд направились к скамеечкам. Четвертый номер размахивал руками, ругался, обернувшись к соперникам:

— Бляха-муха, вы бы еще из сборной страны в свою команду игроков пригласили! Этот результат, ептыть, надо просто аннулировать! Привели, бляха, мастера спорта, сами ни хрена не бегают, а только стоят и смотрят, как он нам мячи закладывает.

— Да ладно тебе, Пантов, — под общий смех сказал кто-то из коллег по команде. — Хоть увидел, как в настоящий баскетбол играют. А то сам мяч не то что в кольцо забросить, а в руки поймать не можешь.

— Вальшпиген! Рыхлая ты блевотина! — Пантов тут же стащил кроссовку с ноги и запустил ею в оппонента. — Заткнись, ептыть! От тебя и в думе, и в команде — никакой пользы.

— Да-а-а, — протянул Алистратов, глядя на своего подопечного. — Ну и подарочек!

— И я о том, — согласно кивнул в ответ Бурмистров, поднялся со скамейки и, словно вспомнив о самом главном, спросил: — Так ты прилетел один? А где же остальная имиджмейкерская команда?

— Кое-кого подберу из местных — пусть проникаются симпатией к своему выдвиженцу. Глядишь, молва о его перевоспитании пойдет гулять в народ. Ну а если кого-то будет не хватать — вызовем из столицы. Дел-то, купить билет на самолет… Мои люди на подъем быстрые. Да и кое-какие материалы о вашем избраннике нужно будет в центральных газетах пропихнуть. Значит, не стоит тратить лишние деньги и гонять агентов из области в центр и обратно.

— А ты мне нравишься, Роман, — без какой-либо интонации в голосе сказал Бурмистров и, не прощаясь, направился к лавочке, где игроки потягивали из банок импортное «Хейнекен».

Картошка уже кипела. Эдита открыла дверцы огромного серванта, где с незапамятных времен, словно в музее, хранился столовый сервиз, и аккуратно, боясь задеть за стекло и уронить какую-нибудь супницу или блюдо, постаралась вытащить груду тарелок. Через несколько секунд она поняла, что ее усилия тщетны.

Ей все-таки удалось приподнять и вытянуть из серванта стопку тарелок, но не успела она повернуться к обеденному столу, как задребезжала злосчастная соусница, стоявшая поверх тарелок и готовая вот-вот опрокинуться.

— Юрка, да помоги же! — в отчаянии позвала жениха Эдита. И Агейко не замедлил явиться.

Правда, оказывать помощь он не спешил: обняв Эдиту за талию, положил подбородок ей на плечо.

— Клянись! — потребовал он.

— В чем?

— Что никогда не бросишь меня и будешь любить до гробовой доски.

— Юрка, мне уже надоели твои приколы. Отпусти, — Эдита начала сердиться. — Разве мало тебе того, что я дала согласие на нашу помолвку?

— Мало. Говори…

В это время дверь распахнулась и на пороге появился Хоттабыч. Увидев посреди комнаты дочь в объятиях журналиста с тарелками на вытянутых руках, спикер улыбнулся уголками губ.

— Прекрасная скульптурная композиция, — иронично сказал он и сделал шаг в сторону, освобождая дорогу гостю, стоящему за его спиной. — А я не один. Прошу любить и жаловать — депутат Михаил Петрович Пантов.

Агейко, смутившись, ослабил руки, Эдита, густо покраснев, нырнула под них, высвободилась из плена и, на ходу бросив дежурное «Здрасьте», унеслась на кухню, где разваривалась картошка.

— Кажется, мы вторглись не вовремя, — словно сожалея о случившемся, посмотрел на Хоттабыча гость, и, повернувшись к Агейко, который все еще держал на вытянутых руках тарелки, с деланным сожалением заметил: — Обидно, что я не могу вам подать руки.

Агейко наконец пришел в себя и, не скрывая враждебности к гостю, ответил:

— Иногда, чтобы не запачкаться, стоит держать в руках что-нибудь увесистое.

…Хоттабыч потянулся к запотевшему графинчику с водкой, открыл пробку, разлил по рюмкам. Он поднял свою, приглашая сделать то же самое и остальных:

— Что за праздник у нас сегодня в доме, дочка?

Эдита, разминая вилкой картошку, пожала плечами и покосилась на Пантова, который, не притрагиваясь к еде, буравил ее глазами.

— Да какой праздник! Так…

— Не скажи. А любимый мамин сервиз на столе? А несметное количество салатов? А…

— Мы с Эдитой решили пожениться, — чтобы снять дальнейшие вопросы, вступил в разговор Агейко. — Поэтому, как говорится, я пришел просить вашего родительского благословения…

Хоттабыч счастливо улыбнулся:

— Это так, дочка? Что же ты до сих пор молчала?

Эдита подняла рюмку, зажала ее в ладонях и, не сказав ни слова, с нежностью посмотрела на отца.

— Только мы хотели, — продолжал Агейко, взглянув на Пантова, — отметить это событие в тесном семейном кругу.

— Незваный гость хуже татарина, — с готовностью покинуть стол тут же привстал Пантов.

— Ну что вы, Михаил! — взял его под руку Хоттабыч. — Это даже хорошо, что вы оказались за этим столом. Будете сватом. Вы как смотрите на эту общественную должность, дети?

— На Руси есть такая пословица, — словно самому себе ответил Агейко, — холостого сватать не посылают. А как мне известно, Михаил Петрович в свои тридцать семь все еще не женат.

— Могу на ваш выпад тоже ответить пословицей, господин Агейко. На Руси также молвят, что худой жених сватается — и доброму путь кажет…

Эдита с неодобрением посмотрела на Агейко, а затем впервые с заметным интересом подняла глаза на Пантова, который словно только того и ждал, чтобы ему позволили остаться и присутствовать на застолье, да еще столь торжественном. Он снова опустился на свой стул.

— Ну что мы будем с вами пикетироваться, не в думе ведь, — совсем по-дружески обратился Пантов к Агейко. — Опять же, как говорится, пригож колчан стрелами, а обед пирогами. И у меня есть ради такого события гостинец. — Он засуетился, встал из-за стола и кинулся к дипломату, который лежал на кресле. Суетливо принялся крутить диски наборного замка, затем открыл крышку и, выбросив на журнальный столик несколько полиэтиленовых папок с документами, извлек французское шампанское «Мадам Клико», бутылку коньяка и небольшую коробочку «Зефир в шоколаде».

— Хотя и говорят, дескать, чужому товару цены не устанавливай, — но что же за сват без шампанского! Эдита Александровна, у вас найдутся фужеры?

Эдита, мило улыбнувшись в ответ на просьбу, поставила рюмку с водкой на стол, молча встала, направилась к буфету и сняла с полки четыре фужера на длинных ножках.

Пробка с грохотом улетела в потолок, и Пантов, наполнив фужеры, поднял свой:

— Дай бог с тем венчаться, с кем и кончаться!

Агейко к шампанскому не притронулся. Опрокинул водку в рот и поставил рюмку на стол. Эдита заботливо подвинула поближе к жениху салатницу. Но он и не взглянул на закуску.

— Сдается мне, господин Пантов, что в этот дом с такими подарками, — Агейко кивнул на бутылку «Мадам Клико», — вы готовились сегодня попасть вовсе не на сватовство…

— Конечно, нет. Откуда я мог знать о помолвке? — аккуратно цепляя вилочкой салат, простецки ответил Пантов. — Но рассчитывал, честно признаюсь, на чудесный ужин, какой может приготовить только Эдита Александровна. В прошлый раз она нас с Александром Серафимовичем накормила замечательными котлетами. Ну что, как говорится, между первой и второй даже муха не должна успеть пролететь…

Теперь он поднял рюмку с водкой и, чтобы чокнуться, потянулся к журналисту. Но Юрий демонстративно отвернулся, в мгновение поднял свою рюмку и быстро выпил.

— Извините, господин депутат. Ненавижу звон бокалов. Да и не рассчитывал я на вашу компанию.

— Юрка! — воскликнула Эдита. — Ну как тебе не стыдно!

— Мне кажется, что народный избранник Пантов, к тому же еще и заядлый фольклорист, вовсе не из-за ужина проторил дорожку в этот дом…

Хоттабыч, казалось, пропустил очередной выпад в сторону Пантова мимо ушей.

— С недавних пор у нас с Михаилом Петровичем — председателем фракции предпринимателей — возникла одна неразрешимая проблема. Вот и стараемся мы разрешить ее за чашкой чая, — обращаясь к Агейко, сказал будущий тесть, дипломатично пытаясь поменять тему разговора. — Ты, Юрий, уже, наверное, наслышан о готовящемся законе по приватизации водообъектов?

— Что-то слышал краем уха. Правда, пока толком не знаю, что даст народу такой закон и кому это нужно.

Хоттабыч потянулся за графинчиком.

— Депутаты из фракции предпринимателей, которую возглавляет Михаил Петрович, утверждают, что все областные водообъекты наконец обретут рачительного хозяина, который сможет не только провести их реконструкцию и модернизацию, но и позаботится о материальных и бытовых проблемах рабочих.

Агейко оценивающе посмотрел на Хоттабыча:

— Уж не сам ли господин Пантов хочет заграбастать водные ресурсы области?

— Ну что вы, Юрий! — Пантов деланно рассмеялся и стрельнул глазами в сторону Эдиты. — Хотя я и бывший бизнесмен и человек далеко не бедный, но у меня таких денег не водится. Да и противозаконно депутату заниматься предпринимательской деятельностью.

Агейко иронически хмыкнул:

— Только полный дурак, может быть, не поймет, что законы пишутся для населения. Но отнюдь не для самих депутатов.

— Ну и как пресса отнесется к закону о приватизации? — снова напомнил свой вопрос Хоттабыч, до сих пор тактично не вступавший в перепалку между журналистом и депутатом.

Агейко откинулся на спинку стула.

— Я не готов, Александр Серафимович, пока ответить на этот вопрос. И хотя я сторонник радикальных реформ, все-таки успел убедиться: не вся приватизация — благо. Вот вы, спикер, поясните мне, откуда ветер дует…

— Инициатива фракции предпринимателей…

— А кто стоит за ней, этой самой фракцией?

— Чудак вы, Агейко! Уж кому-кому, а журналисту вашего уровня должно быть известно, что за плечами каждого депутата стоят прежде всего избиратели, — сказал Пантов.

— Оставьте свой детский лепет для дураков. Большинство ваших избирателей — купленные за бутылку дешевой водки мужики и охмуренные льстивыми улыбками женщины, которым во время избирательной кампании за подпись под вашей фамилией платили по пять рублей. Да и то это были, как мне известно, не ваши личные деньги. Раскошеливались местные олигархи. Вот они, сдается мне, и заказывают музыку по вопросам выгодной им приватизации того или иного объекта.

— Выборы — это всегда праздник. Почему бы и не подарить мужикам в этот день по бутылке водки! Кстати, и нам бы не мешало пропустить по рюмочке, — непринужденно сказал Пантов и вежливо обратился к дочери спикера: — Вам подлить шампанского, Эдита Александровна?

Эдита с благодарностью кивнула: хотя вино приятно кружило голову, ей начинал надоедать этот деловой мужской разговор.

— Ах, что за прелесть эта «Мадам Клико»! — ответила Ъна и взяла бокал с остатками шампанского. — Будь моя воля, я бы каждый вечер заканчивала бокалом такого вина.

— Такой женщине, как вы, Эдита Александровна, стоит только моргнуть, как бутылка «Клико» и букет свежих роз каждый день будут у ваших ног…

— Купленные на деньги избирателей, — тут же ревниво откликнулся Агейко.

Хоттабыч задумчиво крутил пальцами свою рюмку.

— А как вы думаете, Юра, кто в нашей области может выложить несколько миллиардов за водообъекты?

— Я уже сказал — тот, кто бросался деньгами во время предвыборной кампании, поддерживая фракцию предпринимателей.

— Банк «Интерресурс»? Бурмистров?

— Скорее всего.

— Но откуда у него такие деньги, если он даже заработную плату рабочим водоснабжения не может выплачивать вовремя? — раздумывая вслух, словно самому себе задал вопрос Хоттабыч. — Из-за этого около здания думы — постоянные пикеты. Хотя отчисления на оплату труда по приказу губернатора в банк переводятся регулярно.

— Так куда же из банка деваются деньги рабочих? Чем Бурмистров мотивирует задержки с выплатами бюджетникам?

— Как правило, латанием внеплановых дыр.

Агейко задумался.

— А мне кажется, что он умышленно задерживает выплаты. Может быть, ему выгодны все эти забастовки и пикеты перед думой!

— Зачем? — удивленно вскинул седые брови Хоттабыч.

— Ясно зачем. Чтобы создать общественное мнение: мол, администрация области не может рачительно управлять государственными объектами, а значит, требуется эти объекты приватизировать и отдать в частные руки.

— Кому? Кто в нашей области способен выложить несколько сотен миллионов долларов?

— Вот этого я и не знаю. Но чувствую, что уже дожидается своего времени какой-нибудь иностранный партнер. Помните, как было с приватизацией металлургического завода? Откуда ни возьмись объявился предприимчивый немец с тугим кошельком, и российский завод стал наполовину германским. По такому же сценарию может пройти и приватизация водообъектов. Только если с продажей акций металлургического область потеряла половину литейного производства, то, скинув водообъекты, потеряет половину всей промышленности нашего региона. Водичка, Александр Серафимович, она, знаете, всем нужна. Как топливо. Даже больше. Солярку и бензинчик можно и у соседей позаимствовать, а воды не навозишься.

Он поднял стопку и опрокинул ее содержимое в рот.

— Вы вдобавок ко всему и неплохой фантазер! — засмеялся Пантов, до этого времени о чем-то вполголоса любезно беседовавший с Эдитой. — Впрочем, какой журналист не страдает образным воображением! Из Юрия получился бы неплохой писатель-фантаст!

Как бы стараясь найти поддержку, он снова кинул взгляд на молодую хозяйку дома.

Эдита отрицательно замотала головой и засмеялась:

— Вы ошибаетесь, Михаил…

— Зовите просто Михаилом. Я ведь еще не совсем старик.

— Юрка — не фантаст! Он — скорее детективщик. Этакий русский провинциальный Чейз. Все люди ему кажутся подозрительными.

— Потому что есть кого подозревать. И не без основания. И даже за этим столом, — ответил Агейко и, растопырив пальцы, откинул волосы со лба.

Этот жест был знаком Эдите. Раздражаясь, Агейко всегда запускал пятерню в волосы, словно стараясь привести свои гневные мысли в порядок.

— Ты и меня в чем-то подозреваешь? — небрежно спросила она и подняла бокал с шампанским, который только что ей услужливо наполнил Пантов.

— Может быть, — сквозь зубы совсем тихо ответил Юрий, но все услышали его слова, показавшиеся им уж слишком громкими и вызывающими.

— Дети, успокойтесь, — постарался снять напряжение Хоттабыч.

— Наверное, и в самом деле верна пословица про гостя, который хуже татарина. — Пантов отодвинул стул и нехотя попытался подняться. — Мне пора.

Но Эдита, как показалось Агейко, ласково накрыла его руку своей ладонью и умоляюще взглянула на него.

— Ради бога, не уходите, Миша.

— Так в чем же ты меня, мой благоверный, подозреваешь?

Агейко с шумом отодвинул от себя тарелку и, привстав, потянулся к графину с водкой.

— В измене, — резко ответил он и, наполнив рюмку, грустно улыбнулся. — Впрочем, невеста не жена — можно разневеститься. Извини, дорогая, можно на посошок?

Не дожидаясь ответа, Агейко лихо и демонстративно опрокинул в рот очередную рюмку и посмотрел на Эдиту, которая все еще держала свою ладонь на руке Пантова.

— Гость гостю рознь — а иного хоть брось. Иной — я. Наше вам с кисточкой. Нам пора.

Агейко направился к двери, и Эдита чувствовала, что стоит ей только кинуться следом, догнать его, как он оттает и ссора будет забыта. Она видела, что он даже замедлил шаг, словно ждал этого порыва с ее стороны. Но она все-таки удержалась. И только когда он уже открыл дверь, хрипло и примирительно произнесла:

— Под носом взошло, а в голове не посеяно. Юрка, мы совершаем большую глупость.

Он не мог не слышать ее слов. Но это не остановило его.

Когда он вышел, в комнате повисла тишина.

— Как-то все не по-людски обернулось. — Первым заговорил Хоттабыч. — Наверное, я вр всем виноват! Дернули меня за язык заговорить о приватизации этих водообъектов.

— Да полноте, Александр Серафимович, человек выпил немного лишнего, — сказал Пантов и тут же взял в свои руки ладонь Эдиты. — Вот увидите, все образуется, Эдиточка. Вы будете самой счастливой женщиной на свете…

Пантов поцеловал ей руку, взял с кресла дипломат.

— Все будет хорошо, Эдита Александровна. Все образуется. Вот увидите.

… Утром ее разбудил звонок в дверь. Она открыла глаза, но все еще не решалась встать с кровати. Звонок настойчиво повторился. «Что же я лежу? — подумала она, вспоминая о вчерашнем вечере. — Это, наверное, он, Юрка. Ведь не могло же все кончиться так бездарно».

Она вскочила с кровати и, как была, в ночной рубашке, забыв надеть халат, понеслась к двери. Перед ней стоял парень, которого она уже где-то видела.

— Это вам, — оценивающим взглядом оглядел он женщину, протянул ей огромный букет красных роз и коробку с надписью «Мадам Клико».

Она его вспомнила. Это был помощник депутата Пантова.

На стенах многих домов, досках объявлений и городских столбах красовалась цветная фотография кандидата в депутаты нового созыва Михаила Петровича Пантова. Конечно, на тех же самых домах, досках объявлений и столбах были вывешены портреты и других кандидатов. Но уж слишком они, блеклые и невыразительные, проигрывали цветному изображению Пантова. В отличие от обремененных заботами лиц конкурентов розовощекий Пантов широко улыбался, на шее у него красовалась восхитительной красоты черная бабочка-галстук, в кармане фрака — алая роза. В то время как другие плакаты и листовки были плотно исписаны нудными программами и скучными обещаниями о том, что будет делать каждый кандидат в случае его избрания в думу, шуточная надпись на плакате Пантова гласила: «Я дам всем. — все! Пенсионерам — Сталина, пионерам —  Ленина, рабочим — дешевую водку, интеллигентам — прибавку к зарплате, каждой бабе — по мужику или наоборот».

Неаронов остановил свою машину около одной из досок объявлений и вышел из кабины. Он вгляделся в праздничное лицо своего шефа и улыбнулся, подумав о том, что этот новый имиджмейкер Роман Алистратов далек от примитивности и схематизма.

— Я дам всем — все! — негромко прочитал он первую строку призыва, скрутил кукиш и поднял руку вверх. — Каждой твари — по паре. Ага, как же, ждите, он даст! Догонит и еще поддаст…

Но плакат и нестандартный призыв Вовану очень понравились. Все было сделано в его духе. И в том, что буквально на всех городских заборах сияло лицо Пантова, была и его заслуга. Сегодня утром он уже успел раздать почти полусотне десятиклассников, которых накануне нанял для расклеивания плакатов, их ночной заработок. Школяры не только остались довольны, но даже просили не забывать их, когда подвернется еще какая-нибудь халявная работка. Неаронов заверил, что через неделю-другую снова непременно обратится за их помощью. Через полчаса он переговорит с директором полиграфкомбината, а уже через неделю получит подписные листы с фамилией Пантова, раздаст их тем же школярам, которые и пойдут в народ собирать подписи в поддержку его босса. Правда, в отношении подписных листов была у него еще одна задумка, но о ней он расскажет директору полиграфкомбината.

Через двадцать минут Вован сидел в мягком кресле директора и раскладывал на широком столе образцы листовок, анкет и подписных листов, в верхней части которых красовалась фамилия кандидата в депутаты нового созыва Михаила Петровича Пантова.

— Значит, сто тысяч анкет с шапкой «Пантов Михаил Петрович»?

— Да, — кивнул в ответ Неаронов, — сто тысяч. И сто пятьдесят тысяч листовок в его поддержку. Вот макет. Помните, заказ — срочный. И через неделю должен быть готов.

— О чем разговор, господин Неаронов! — развел руками довольный выгодным заказом директор. — Разве мы вас когда-нибудь подводили? Вон плакаты как оперативно сработали. Раньше на три дня. И этот заказ быстренько выполним. Вот прямо сейчас и спущусь в цех.

Он даже привстал со своего места, показывая, что готов уже бежать к типографским машинам. Но Неаронов неподвижно сидел в мягком кресле, и директор понял, что разговор, судя по поведению заказчика, не окончен.

— У вас что-то еще? — спросил он, желая убедиться, что не ошибся.

— Да, есть еще одна идейка, — Вован открыл дипломат, достал несколько листков и положил перед руководителем предприятия. — Это тоже подписные листы. Три вида. Этот — «Сбор подписей за отмену всеобщей воинской обязанности». Этот — «За отмену всяких налогов». А этот — «За присоединение территории США к Восточной России». Всех по тридцать тысяч.

Директор в недоумении посмотрел на заказчика:

— Кто же ее присоединит?

— А это уже не ваше дело, — отрезал Неаронов. — Лучше послушайте, что нужно сделать дальше. Каждый подписной лист как бы двойной. Но первый, короткий, в четверть основного листа, должен быть с этими шапками, а второй с шапкой «За кандидатуру Михаила Петровича Пантова». При этом короткий должен легко отрываться от основного листа. Это полиграфически возможно?

Директор несколько секунд непонимающе смотрел на макеты подписных листов. Затем, нахмурив брови, растерянно ответил:

— Все возможно. Но это же, извините, как я понимаю, фальсификация. Люди будут подписываться, к примеру, за отмену налогов, а на самом деле, когда ликвидируется первый лист, — за кандидатуру Пантова.

— Вы очень догадливый человек, — улыбнулся Вован. — Можете далеко пойти. Вверх по служебной лестнице, разумеется. И нечего здесь особо бояться — такое уже практиковалось на прошлых выборах.

Правда, Вован не стал объяснять, что и четырьмя годами раньше с подписными листами, имевшими «шапку», например, «Сбор подписей производится за выдвижение кандидатом в думу господина имярек», проводилась несложная манипуляция. «Шапочка» аккуратно подгибалась, и к подписному листу прикреплялся другой «головной убор», на какой хватало фантазии манипулятора: «За снижение цен на винно-водочную продукцию» или «За присоединение всех островов, и Сахалина в том числе, к Японии». У него еще свежи были воспоминания о том, что от желающих оставить свой автограф на такой анкете не было отбоя. И нужное количество подписей они собирали в короткое время.

Уж он-то, поднаторевший в избирательных делах Владимир Неаронов, прекрасно знал, что выборочная проверка подписей, которую проводили в избиркомах, ограничивалась в лучшем случае контролем паспортных данных. А вот справки о том, кто и что подписывал, никогда не наводились. К тому же в избирательные комиссии, как правило, привлекают не так уж много сотрудников, которым приходится только мечтать о проверке хотя бы десятой части всех подписей.

— Чего вы боитесь? — после продолжительной паузы спросил он. — Разве вам не нужны приличные премиальные?

— Я не возьмусь за такой заказ, — пропустив последние слова посетителя мимо ушей, категорически ответил директор.

— Ваше право, — спокойно сказал Неаронов. — Тогда пойдете не вверх, а стремглав полетите вниз. Только уже по уголовной статье.

— Какое вы имеете право шантажировать честного человека?

— Так уж и честного? — Неаронов небрежно вытащил из нагрудного кармана рубашки стопку миниатюрных цветных календарей и бросил на стол перед директором. — Это работа вашего предприятия?

Директор сразу обмяк и откинулся на спинку кресла. Календарики были иллюстрированы изображениями малолетних девчушек, которые занимались с загоревшими мужиками развратными действиями.

— Мне известна сумма гонорара, которую вам заплатило издательство «Сотта» за эти «произведения искусства». Кстати, могу напомнить и статью уголовного кодекса, карающую за издание порнографической продукции.

Директор подвинулся к столу, резким движением смахнул с макетов опросных листов цветные календарики, угрюмо посмотрел на Неаронова.

— Подписные листы напечатаем по двойному тарифу. Половина суммы должна быть перечислена на расчетный счет типографии. Другую половину наличными отдадите лично мне в руки.

— Согласен на двойной тариф. Только с одним «но». Помните, как известную песню перефразировали: «Тебе половину, и мне половину. Твою половину — еще пополам».

— А ты, как я посмотрю, парень хваткий…

Вован недовольно поморщился и встал с кресла:

— А мы с вами, господин директор, пока на брудершафт не пили. Поэтому попрошу обращаться к помощнику депутата думы на «вы». И не забудьте про мою половину. Всего доброго!

— Как-нибудь обойдешься и без «вы», — сквозь зубы успел процедить директор.

Впервые за двадцать лет совместной жизни Сердюков, собираясь в командировку, сам себе укладывал чемодан. Жена, скрестив руки на груди, сидела в кресле и молча наблюдала за его действиями.

Сердюков бросил три пары носков, неумело свернул две сорочки, сверху положил спортивный костюм. Закрыл крышку чемоданчика.

— Кажется, все взял.

— А зубы ты пальцем чистить будешь? — с издевкой задала вопрос супруга.

— Да, забыл про зубную пасту и щетку, — согласился Сердюков и добавил, обращаясь как бы к самому себе: — Так, что там я еще забыл?

— А что ж молодуха-то твоя не подскажет? Или она тебе только на работе советчица?

— Да, советчица.

— Как быстро лифчик и трусики с себя скинуть?

— Жанна, давай не будем об этом! — Сердюков выпрямился и засунул руки в карманы.

— Как это не будем? — возразила разгневанная женщина. — После статьи в газете весь город только о твоих шурах-мурах и судачит, а мне, видите ли, нельзя?

Сердюков не стал ввязываться в ссору, взял чемоданчик, взглянул на часы и вышел из комнаты.

— Ну я пошел?

— И чтоб больше не возвращался!

— Хорошо, — согласился он. — По возвращении я закажу себе номер в гостинице. А там — посмотрим.

Он уже спускался по лестнице и услышал, как, закрыв за ним дверь, по-звериному завыла жена. Но что он мог сделать?

Сердюков вышел на улицу и направился в сторону вокзала. До отправки поезда оставалось полтора часа, и он решил пройти несколько кварталов пешком. Мысли путались, но Сердюков не спеша шагал по тротуару и старался для самого себя разрешить несколько вопросов: если бы он не был депутатом, то разве получила бы их любовь такую всенародную огласку? Конечно, нет. А во-вторых, ему хотелось знать, кого полюбила Леночка: депутата, декана или его самого, сорокасемилетнего Сердюкова? То, что молодая любовница могла позариться на его материальное положение, он отмел сразу. Никаких побочных доходов у него не было. Только депутатская ставка, не сказать, чтобы совсем маленькая, но и не дававшая развернуться на широкую ногу. На обеспечение семьи хватало. Но, к примеру, позволить себе исполнить давнюю мечту и купить хотя бы отечественный автомобиль, Сердюков не мог. Мало того, за Леночкой пытались ухаживать молодые, да ранние из фракции предпринимателей, у которых, как было известно Сердюкову, денег куры не клюют. Она не отказывалась от подарков, но от ухаживаний вежливо уклонялась. Нет, сделал заключение Сердюков, не из-за материальных выгод Пряхина была готова связать с ним свою судьбу.

И все-таки умудренный жизненными невзгодами Сердюков впервые за все время их отношений с Леночкой старался найти себе объяснение: почему молодая особа так прикипела к нему?

А может быть, она его выбрала только из-за своей карьеры? Должность помощника депутата — неплохая ступенька для дальнейшего взлета не только по служебной лестнице, но и по лестнице власти. Уж он-то, Сердюков, оглядываясь на пройденный им путь, знал, какая это злая любовница — власть. И как порой трудно удержать ее при себе. Но у каждого, буквально у каждого честолюбивого человека есть тайное желание обладать ею, властью.

Люди, лишенные власти, стараются получить ее и взобраться хотя бы на первую ступеньку. Он был уверен, что только шизофреники не стремятся к власти. Хотя, случалось, думал совсем иначе: только люди с неуравновешенной психикой ради власти готовы поступиться всем, возомнив себя Наполеонами. Но тут же отмахивался: это дело психологов и невропатологов — сортировать по подгруппам людей, облеченных властью.

Одним словом, не любить власть и не воспользоваться ее выгодами при удобном случае могут только полные дураки. Или те, кто сделал неправильную ставку. Ведь недаром в народе говорят, что иные влиятельные тузы на поверку оказываются нулями. Но в любом случае, чтобы прийти к власти, нужно уметь правильно расставлять фишки. Ему, Сердюкову, не всегда это удавалось.

Получив должность старосты группы в студенческие годы, Сердюков уже имел право в какой-то мере распоряжаться, кому платить, а кому урезать стипендию. К нему прислушивались, когда решался вопрос об отчислении того или иного сокурсника. Он мог «не замечать» отсутствие студента на лекции и не отмечать прогулявшего в групповом журнале. Он всегда был не только желанным гостем на студенческих пирушках, но и занимал на них подобающее своему руководящему положению лучшее место за столом и пил горькую не из обычного граненого стакана.

К третьему курсу его избрали старостой факультета, членом комитета комсомола. Стремление повелевать, быть на виду, а также пользоваться пусть маленькими, но привилегиями уже кипело в крови. Он отчетливо понял, что люди не зря стремятся стать генералами, хотя это так ответственно и обременительно. Может быть, он не хотел признаваться самому себе, но уже стремился к тому, чтобы ему приказывали как можно меньше людей, а он отдавал команды как можно большему количеству подчиненных. И внутренне был согласен со словами древнего мудреца, который однажды заметил, что не один льстец не льстит так искусно, как себялюбие. Но в конце концов Сердюков где-то перестарался: стремление перепрыгнуть вверх через ступеньку и погубило на время его дальнейшую политическую карьеру.

Дело было так. Однажды корреспондент центральной газеты пригласил его к себе в гости. За чашкой чая как бы мимоходом поинтересовался, читают ли лекции в их институте московские профессора и преподаватели.

— Мне и в глаза их не приходилось видеть, — честно сознался Сердюков.

— А должны читать. Посмотри разнарядку и напиши об этом заметку.

Сердюков тут же смекнул: опубликоваться в центральной газете было престижно, а статья могла поднять его авторитет еще выше.

Он рьяно взялся за работу и выяснил, что столичные профессора в их область действительно приезжают, но далеко не все из них соизволяли общаться со студенческой аудиторией, зато не отказывались от приглашений на экскурсии по уникальным местам отдыха. Так и написал. Да еще добавил, что руководство вуза забывает приобретать учебники для студенческой библиотеки. Добавил и еще кое-что пикантное по преподавательскому составу. Ему было лестно, что именно он, простой студент, решал, как правильно организовать процесс обучения.

Статья вышла. Он купался в славе. Сокурсники качали головами: ну, мол, ты даешь! Старшекурсники заметили в мальце человека. Он видел, как шушукались преподаватели, шелестя страницами газеты. Мало того, некоторые из них ловили его за руку в коридорах или на лестничной клетке, поздравляли с честной публикацией и, что его возносило еще больше, разговаривали с ним на равных.

Эйфория и наслаждение славой закончились через пару дней, когда из командировки вернулся ректор. Он сразу же вызвал Сердюкова к себе в кабинет и без всяких заходов и намеков приказал дать опровержение. Чувствуя себя все еще героем дня, уверенный в правильности высказанных в статье фактов и не предвидя никаких пагубных последствий, он отказался.

Возмездие последовало молниеносно, и он раз и навсегда уяснил, что такое настоящая власть. Для начала его выдворили из старост. Руководство деканата придралось к тому, что в журнале посещаемости обнаружились какие-то подтирки и исправления. В течение двух недель резко упала и его успеваемость. Почему-то на семинарах от него начали требовать большего, чем было написано в учебниках. Но самый страшный удар нанесли на собрании, когда рассматривалось его заявление о приеме в ряды КПСС. Сердюкову отказали как студенту, опорочившему свой институт. В то время это означало, что на своей будущей карьере руководителя он ставил жирный крест. Ведь только членство в коммунистических рядах давало возможность продвижения по службе, добавляло энное количество власти, а значит, и жизненных благ.

Вот тогда-то он окончательно понял, что даже у президента страны власть далеко не безгранична. И дабы ее удержать, нужно умело лавировать, обходя все новые и новые подводные рифы и мели. Его аксиому подтвердил август 1991 года, когда в борьбе все за ту же власть непререкаемый и незаменимый первый президент Советского Союза получил под дых от собственных же товарищей.

Но партийные времена ушли в прошлое. После окончания института его оставили работать на кафедре, и он не так быстро, как хотелось бы, но все-таки продвигался по служебной лестнице и в конце концов, когда старый декан ушел на пенсию, занял его место.

Может быть, когда-нибудь он и стал бы ректором, но неожиданный случай помог ему пробиться на политическое поприще.

На марфинских водохранилищах решили строить целлюлозный комбинат. Объясняли решение тем, что предприятие просто необходимо области, да и сама стройка, а затем и пуск комбината помогли бы решить проблему занятости жителей Марфина. Но именно водники и запротестовали против строительства. Район издавна считался экологически чистым, снабжал область питьевой водой, и возведение на берегах озер какого бы то ни было предприятия, даже с безотходным производством, у местных жителей не вызывало особой радости.

Пользуясь плодами демократизации, марфинцы взбунтовались, но администрация области настаивала на строительстве. Комиссии из столицы сменяли одна другую. Вот тогда-то губернатор и решил создать свою, областную и независимую комиссию под председательством доктора технических наук Сердюкова, втайне надеясь, что он и его научный авторитет помогут начать стройку.

Гидролог Сердюков досконально во всем разобрался. И мало того что забраковал проект очистных сооружений комбината, но и поддержал марфинцев, доказав, что деятельность нового предприятия негативно скажется на чистоте питьевых ресурсов области.

После своего заключения, опубликованного в газете, он попал в немилость губернатора. Его тут же обвинили в непрофессионализме, отрешили от кафедры. Злопыхатели шутили, что опять-таки свою карьеру он самолично утопил в марфинских озерах. Но все обернулось иначе: марфинцы выдвинули кандидатуру Сердюкова в областной парламент. Народ в России всегда горой стоял за обиженных властью. И Сердюков безоговорочно победил в первом же туре.

Теперь он снова ехал к марфинцам, но только для того, чтобы разрешить другой конфликт и найти те деньги, которые не выплачивали рабочим водонасосных станций. Честно признаться, в этот раз он был не уверен, что сможет с честью выйти из создавшейся ситуации. В финансовых делах он разбирался гораздо слабее, чем в экологических.

«Ну что ж, — подумал он, подходя к вокзальной площади, — если Леночка решила сделать на меня ставку только из-за своей карьеры, пусть будет так. За все надо платить, и за любовь девчонки в том числе». Но ему, Сердюкову, после ссоры с женой, очень хотелось верить, что Пряхина по-настоящему его любит. Да, ко всему прочему, он и не считал себя стариком.

Только по объявлению по радио он узнал, что до отправления поезда осталось пять минут. Он ускорил шаг, пересек вокзальную площадь и спустился в тоннель, ведущий к перронам. Его вагон был в голове поезда, и он уже бежал, стараясь справиться с откуда ни возьмись появившейся одышкой. В бытность деканом этого «дефекта» у него не наблюдалось — два раза в неделю он посещал спортзал. Сердюков почувствовал, что бежать у него больше нет сил, и снова перешел на ускоренный шаг. Навстречу по опустевшему перрону к нему кинулась Леночка. Повисла на шее, поцеловала в щеку:

— Милый, я так волновалась.

Поезд тронулся, и они, невольно оттолкнув проводницу, вскочили в тамбур чужого вагона.

Секретарша вошла в кабинет Бурмистрова и нерешительно остановилась. Шеф сидел за столом в наушниках, подключенных к дорогому музыкальному центру. В такт музыке он раскачивался в кресле, на лице сияла блаженная улыбка, и он что-то негромко напевал. Однако музыка, похоже, нисколько не мешала ему заниматься делами. На столе перед Бурмистровым лежала огромная карта марфинских водохранилищ. В руке он держал толстый красный маркер, которым то и дело обводил какие-то только ему понятные объекты на карте.

Наконец он убрал локти со стола, повернулся к музыкальному центру и тут же заметил секретаршу. Не переставая улыбаться, он снял наушники.

— Ну что там случилось?

— Отец Митрофан на проводе.

— Можете идти, Настя, — кивнул ей президент банка «Интерресурс» и тут же нажал кнопку громкоговорящей связи. — Какие проблемы, батюшка?

— Как раз проблем-то и нет никаких, — раздался густой баритон священника. — По вашему заказу вечером вчерашнего дня я хотел освятить лагерь забастовщиков, что на площади перед думой. Только не оказалось там никаких забастовщиков.

— Куда же они могли испариться? Утром, ровно сутки назад, я сам лично их видел. Стучали защитными касками по асфальту и требовали денег.

— Я бы, Денис Карлович, мог наплести вам какую-нибудь чушь насчет нечистой силы, но вы ведь человек умный и образованный… — громкий раскат смеха батюшки заполнил весь кабинет. — Я, конечно, отработал заказ: обошел всю площадь, кадилом помахал, святой водички побрызгал и ушел.

— Спасибо, отец, — сухо ответил Бурмистров и, не дожидаясь в ответ благодарности, разъединился с абонентом, снова переключил кнопку селектора на секретаршу: — Пантова ко мне! Быстро!

— Но ведь идет утреннее заседание думы, Денис Карлович! — услышал он удивленный голос Настеньки.

— Пантова ко мне, — уже со строгостью в голосе повторил Бурмистров.

Он поднялся и, заложив руки за спину, прошел в дальний конец кабинета. Затем вернулся обратно к столу. «Черт знает что! — подумал он. — Столько средств и усилий ушло на организацию этой забастовки, и все пошло прахом». Теперь его интересовал только один вопрос: почему пикетчики прекратили забастовку перед зданием думы? Устали? Захотелось домашнего уюта, развлечений? Но ведь он, Бурмистров, сделал все, чтобы решить бытовые проблемы забастовщиков. Цистерна с питьевой водой, два импортных сортира, непромокаемые в проливной дождь палатки, даже холодильники и телевизоры были подарены пикетчикам в первый же день забастовки. Не говоря уж о том, что по его приказу на площадь регулярно завозили завтраки, обеды и ужины. Не бесплатно, конечно. Ведь тогда это была бы не акция протеста, а самый настоящий лагерь отдыха. Так почему же демонстранты так резко свернули палатки?

Дверь в кабинет с шумом открылась, и на пороге появился разгневанный Пантов.

— Наглеешь, Карлович! Неужели не мог дождаться окончания утреннего заседания!

Бурмистров пристально оглядел Пантова и брезгливо поморщился:

— Плевать мне на ваши заседания. Толчете воду в ступе да яйца свои со стула на стул перекатываете.

— Я не позволю так с собой разговаривать! Я ведь не какой-нибудь школяр, бляха-муха, а депутат областной думы!

Не предлагая гостю свободное кресло, Бурмистров подпер кулаком подбородок и произнес с издевкой:

— Извините, господин Пантов, но в ближайшее время я подумаю насчет вашего дальнейшего пребывания в этой должности. Кажется, уже началась предвыборная кампания? К тому же мне не хотелось бы, чтобы в думе сидели люди с куриными мозгами и короткой памятью.

Гордость и спесь с лица Пантова вмиг улетучились.

— При чем здесь память? — понуро спросил он.

— Да просто вы быстро забыли, на чьи деньги осуществлялось восхваление вашей неординарной личности в предыдущую выборную кампанию и кто финансирует вашу кандидатуру в настоящее время. Мне, конечно, жалко сдирать с каждого столба плакат с вашей улыбающейся физиономией, но ради принципа я могу пойти на все. Тем более конкурентов на ваше место — предостаточно.

Пантов, ссутулившись, сделал два шага к столу банкира, жалко глянул на свободное кресло.

— Разрешите присесть, Денис Карлович? — И, расположившись, заискивающим тоном произнес: — Чтобы покинуть зал заседаний, пришлось прикинуться нездоровым.

Бурмистров, пропустив мимо ушей последние слова Пантова, прошил его гневным взглядом:

— Почему пикетчики свернули забастовку?

Пантов пожал плечами:

— Сам не могу себе объяснить. Еще несколько дней назад у них был настрой стоять до победного.

— Вы и ваши люди ежедневно встречались с ними?

— Да, — подтвердил Пантов и, немного подумав, добавил: — Кроме одного дня, когда пикетчики захватили в кольцо депутата Сердюкова.

— И что он им напел?

Пантов снова передернул плечами, выпятил нижнюю губу:

— Одному богу известно. Могу только сказать, что он ярый противник забастовки.

— Он выступает против закона о приватизации?

— Да.

— Мне хотелось бы уже сегодня к вечеру знать, о чем он разговаривал с рабочими.

— Это невозможно. Вчера он укатил в Марфино. В командировку.

— По какому поводу?

— Скорее всего, чтобы прояснить вопрос о задержках заработной платы.

Бурмистров, не сдержав гнев, стукнул кулаком по столу, поднялся и, засунув руки в карманы брюк, прошелся по кабинету. Остановившись рядом с креслом, на котором сидел Пантов, процедил сквозь зубы:

— Одно ясно: фракцию думских дураков, мною всячески поддерживаемую и финансируемую, возглавляет главный дебил. Его имя — Михаил Петрович Пантов.

Пантов, словно нашкодивший школьник, поднялся со своего места:

— Нельзя ли без оскорблений, Денис Карлович?

Бурмистров развел руками:

— Других слов нет. Ты хотя бы задаешь себе такой вопрос: а ну как этот Сердюков докопается и выяснит, кто задерживает зарплату рабочим?

— Хоть он и доктор наук, но ума у него не хватит. Он ведь не финансист, а технарь и разбирается только в чертежах, — постарался успокоить банкира Пантов.

— Не надо других считать дурнее себя. — Бурмистров снова прошел в дальний угол кабинета и, словно о чем-то вспомнив, спросил: — Я надеюсь, он не прихватил с собой налогового инспектора или работника службы экономической безопасности?

Пантов осклабился:

— Он прихватил с собой любовницу.

Бурмистров оживился:

— У него есть любовница?

— По совместительству занимающая должность помощника депутата.

— Ах, да! Как-то приходилось читать в газете. — Он снова заходил по кабинету. — А что, если журналистам подбросить жареный факт: депутат с любовницей прогуливает деньги избирателей в курортной зоне заповедных марфинских озер?

— Гениально, Денис Карлович! Это будет настоящая бомба. С Сердюковым в Марфино и разговаривать-то никто не станет. Я поручу подготовить статью своему помощнику — он в вопросах служебного интима парень очень смышленый. Дело только за местом на газетной полосе, бляха-муха.

— Я сам об этом попрошу главного редактора. Пусть отрабатывает деньги, которые ему выделяет наш банк в качестве спонсорской помощи. Но только учти, Пантов: не более чем через неделю лагерь пикетчиков должен быть снова развернут на площади около думы!

— Я сам поеду в Марфино и проведу с рабочими беседу. Я свободен?

— Пожалуй, — ответил Бурмистров и поинтересовался: — Вы уже работаете со своим имиджмейкером?

Пантов заулыбался:

— Конечно. Толковый парень. По его заданию учу русские народные поговорки и пословицы. Скоро пойдем, как говорится, в народ. Добывать голоса избирателей. Он нисколько не сомневается в моей победе.

— Да, вот еще что. Мне стало известно, что на прошедшем заседании усилиями спикера вопрос о приватизации снова был снят с повестки дня.

— Отложен, — поправил банкира Пантов.

— Это не имеет особого значения. Послушайте, Пантов, а вы не задумывались, как бы подобрать ключики к самому спикеру? Ведь тогда не нужно было бы устраивать этот забастовочный маскарад…

— Никак не подобрать, — цокнул Пантов. — Хоттабыч принципиален и неподкупен. Мне приходится бывать в его доме. Не раз вели беседу на тему приватизации. Упрется, как бык, и трудно что-либо доказать.

— Я слышал, у него красавица-дочка? Может быть, вам приударить за ней?

— Она стара для меня, Денис Карлович. Ей уж под тридцать. Да и жених у нее имеется — журналист Агейко. Тот самый, что в пух и прах разнес депутатский корпус, в том числе и Сердюкова, — пояснил Пантов, забыв упомянуть, что в статье гораздо чаще склонялось его имя.

— Стара, говоришь? Так вот, Пантов, ради дела ты у меня и на Бабу-Ягу полезешь. А за спикерской дочкой тебе сам бог велел приударить. Авось как-нибудь и удастся добиться расположения вашего Хоттабыча и поменять его точку зрения на вопросы приватизации водообъектов. Задача ясна?

— Может быть, кому-нибудь другому поручить этот вопрос? — с мольбой заглянул в глаза Бурмистрову депутат.

— Да нет, Пантов, ты у нас, как мне известно, не только опытный ловелас, но и предприимчивый торговец женскими сердцами. Сколько уже русских баб ты продал в ночные заведения Германии?

— И вы верите этому проходимцу Агейко? — Пантов до сей минуты надеялся, что Бурмистров не вспомнит о жареных фактах в газете.

— Ему-то я действительно верю. И молю Бога, чтобы его перо никогда, не вывело на бумаге мое имя. И тебе впредь советую. Свободен…

Телефон звонил не переставая, как будто на другом конце линии кто-то забыл положить трубку на аппарат.

Морщась от надоедливого трезвона, Агейко скинул ноги с кровати, посмотрел на часы: было около двенадцати дня. Голова раскалывалась. Накануне вечером они с коллегой по редакции изрядно накачались спиртным, и теперь он даже не мог припомнить, в каком часу ночи возвратился домой. Товарищ поднимал стопку за стопкой с радости: вышла статья, в которой он обличал правоохранительные органы области во взяточничестве и мздоимстве. Агейко, как он сам себя уверял, надрался с горя. Он все еще не мог простить свою горячность и невыдержанность в доме Эдиты, отчего помолвка с ней, как он теперь думал, передвинулась на неопределенный срок. Он понимал, что поступил отвратительно и по отношению к своей невесте, и к ее отцу. Какой бес только в него вселился в тот вечер! Правда, на другой день он самому себе поклялся, что непременно должен извиниться перед Эдитой. Однако снова случилась задержка: не хотел просить прощения по телефону, надеясь выкроить свободную минутку и лично встретиться с невестой. Но редакционная газетная суета поглотила его с головой.

Он все же кое-как дотянулся до трубки радиотелефона и, сняв ее с аппарата, плюхнулся на постель.

— Слушаю, — выдавил он, облизывая пересохшие губы.

— Вы любите сюрпризы? — поинтересовался незнакомый голос.

— Кто вы? С кем я разговариваю? — без всякого интереса спросил Агейко.

— Я? — переспросила трубка. — Будем говорить так: это ваш доброжелатель и, если хотите, помощник.

— Ну и что же вы от меня хотите, господин доброжелатель? — Юрий настороженно приподнялся на локте и глазами поискал на журнальном столике карандаш.

— Я? — Словно не веря в то, что обращаются именно к нему, опять переспросил абонент. — Ах, да! У вас ручка рядом? — словно угадал его мысли незнакомец.

— Что вы хотели мне продиктовать?

— Вы бывали в Купинске?

— Приходилось. Два часа езды на машине.

— Совершенно верно. Так вот, на автодорожном вокзале в ящике камеры хранения, номер которого соответствует двум последним цифрам года вашего рождения, лежит представляющая для вас большой интерес папка с документами. Ознакомившись с ними, вы узнаете много познавательных фактов из жизни некоторых высокопоставленных личностей нашей области.

— О ком конкретно? — не удержался от вопроса Агейко.

— Не стоит их имена произносить по телефону. Тем. более я не совсем уверен, что нашу беседу не прослушивают.

— Хорошо, — заволновался Агейко. — А код ячейки камеры вы мне назовете?

— Код ячейки? Конечно. Это год рождения вашей зазнобы. Вы его, надеюсь, помните? Только прошу вас — не медлите. Ведь после нашего телефонного разговора папка может оказаться и в чужих руках.

— Но мы-то с вами когда-нибудь встретимся?

— Со мной? Очень даже может быть, — произнес незнакомец, и в трубке раздались короткие гудки.

Юрий тут же соскочил с кровати и запрыгнул в джинсы.

По дороге в Купинск, куда он гнал, используя всю мощность двигателя своей «восьмерки», ему показалось, что «Ауди» темно-вишневого цвета уже однажды обгоняла его, когда он выезжал из города. «Неужели беседу кто-то мог подслушивать?» — подумал он и приказал себе быть осторожнее и осмотрительнее.

Он специально на глазах у местного гаишника, дежурившего на площади, оставил свою машину рядом со входом в здание вокзала, прямо под знаком «Стоянка запрещена», быстро поднялся по лестнице и направился в сторону камеры хранения. Незнакомец-доброжелатель не блефовал: папка, о которой он говорил, находилась на месте. Не вынимая ее из ячейки, Агейко расстегнул дипломат, достал из него старые документы, которые уже использовал при написании статьи «Про власти», и, переложив за пазуху содержимое папки, сунул в нее отработанный материал. После чего достал папку из ячейки и, не торопясь, положил ее в дипломат.

Гаишник стоял рядом с его машиной, которую спереди подпирала темно-вишневая «ауди», а сзади патрульная милицейская машина. Агейко, как ни в чем не бывало, подошел к двери своей «восьмерки».

— Одну минуточку, гражданин, — обратился к нему страж дорог, когда он сунул ключ в замочную скважину.

Агейко, казалось, только теперь обративший внимание на запрещающий дорожный знак, рассыпался в извинениях:

— Прости, командир, не заметил. Очень торопился.

— Куда ж так спешил?

Агейко склонился к уху гаишника:

— С любовницей мы здесь договорились встретиться. А она обманула — не пришла. Какой штраф возьмешь за неправильную парковку?

Гаишник деланно закатил глаза:

— Да не только в парковке, парень, дело. Пока ты на встречу с любовницей бегал, сообщение поступило, что машинка твоя в угоне числится. Досмотр нужен. Открой-ка капот и багажничек. Кстати, и портфельчик твой проверить не мешало бы. На предмет хранения в нем огнестрельного оружия. Всякое, знаешь ли, бывает.

Агейко тут же щелкнул замками дипломата, открыл крышку.

— Какое здесь оружие?

— Давай-давай его сюда. Всякие портфели бывают. Даже с двойным дном. — Милиционер взял из рук Агейко дипломат. — Пусть мой напарник его внимательно осмотрит.

Он небрежно бросил дипломат в открытую дверь патрульной машины, на заднем сиденье которой сидели два человека в штатском, подошел к капоту «восьмерки» и низко склонился над ним, всем своим видом показывая, что изучает заводские номера.

Наконец инспектору, с такой неохотой и ленью копавшемуся в капоте «восьмерки», последовала команда, он громко хлопнул крышкой и направился к патрульной машине. Ему без слов протянули дипломат, видимо давая понять, что вопрос закрыт.

— Ошибочка вышла, гражданин, — растягивая губы в улыбке, он протянул дипломат Агейко. — Прошу извинить. Ваша машина в полном порядке. Но за нарушение правил дорожного движения придется заплатить.

«Ауди», визжа резиной, сорвалась с места. Агейко вытащил пятидесятирублевую купюру, почти насильно сунул ее в руку гаишнику:

— Сдачи не надо, — и, наградив гаишника презрительной улыбкой, запрыгнул в салон. — До скорой встречи!

— Счастливого пути, господин журналист, — пряча купюру в карман, подобострастно кивнул в ответ гаишник. — Даст бог, свидимся когда-нибудь.

Гоня машину по освещенным тусклыми фонарями улицам областного центра, он решил, что с документами лучше всего ознакомиться не дома, а в редакции. Он остановился около коммерческой палатки и купил несколько бутылок пива, подумав о том, что хоть и запоздавшим станет похмелье, зато более приятным после рискованной поездки. Теперь он не сомневался, что через четверть часа будет знать, чьи интересы представляли его преследователи.

Агейко поднялся к себе в кабинет, включил настольную лампу и выставил на пол бутылки с пивом. Умело сковырнув ножницами пробку с одной из них, он сделал несколько жадных глотков и склонился над первым листом бумаги. Это была сводка о финансовых переводах банка «Интерресурс», которым командовал спонсор газеты Денис Карлович Бурмистров. Чьей-то рукой розовым маркером были аккуратно подчеркнуты цифры, говорившие о перечислениях в банк заработного фонда для рабочих водообъектов от администрации области. Чуть ниже, в графе непредвиденных расходов, зеленым маркером было отмечено, что почти вся заработная плата рабочих уходила на организацию и создание правоохранительного фонда, финансирование предвыборной кампании предпринимательской партии.

«Неужели об этом не знает губернатор?» — подумал Агейко и перевернул лист. На следующей странице была представлена краткая бизнес-биография на самого председателя банка. Быстро прочитав ее, Агейко сделал вывод: если бы в России все люди трудились с такой интенсивностью, выдумкой и размахом, как преступники, страна давно бы уже вышла на путь процветания…

Но и это была не самая главная новость, которая поразила его. Настоящая фамилия Бурмистрова, человека, несколько лет назад основавшего в их области банк, была Докучаев. Леонид Докучаев. Это казалось просто из области фантастики! Значит, вор в законе Докучай не умер, а живет себе припеваючи, изменив имя и внешность!

Агейко помнил, как сам писал о безвременной смерти Лехи Докучаева. Да и как было не помнить! На его похороны съехался весь уголовный мир страны. Умер он не от кровавых разборок, а после автомобильной аварии, в специальном отделении одной из московских больниц. И хоронили его там, в столице. На поминках местные подельщики с уважением вспоминали о том, что за свои сорок девять лет, отведенных ему Богом, ровно половину он отсидел в тюрьме. Шесть ходок, и все от звонка до звонка. Он с честью пронес звание «вора в законе» и за всю жизнь ни разу не дал ни одного показания, не подписал ни одного протокола.

Агейко, все еще потрясенный новостью, сковырнул пробку с новой бутылки, окончательно уверовав, что место Лехи Докучаева на московском кладбище занимает кто-то другой. А это значило, что вор по кличке Докучай лихо обвел вокруг пальца своих же подельщиков, похоронил прошлое и ушел в цивилизованный бизнес.

Но разве об этом напишешь в статье? Вот так, сразу?

Поздним вечером, сидя в кабинете у Петяевой, Пантов и не подозревал, что за стеной на кожаном диване бок о бок расположилась Клякса и Пьер Кантона.

Час назад госпожа Петяева отдала в их распоряжение лучшую комнату, которая в центре знакомств предназначалась для разговоров с глазу на глаз между женихами и невестами. Но перед встречей велела наложить макияж на чуть видневшийся синяк под правым глазом Кляксы, напоминавший о недавнем ночном инциденте в пригородном доме отдыха, и надеть не вульгарное короткое платьице, в которых девицы представали перед клиентами, а деловой костюм. Светка, не понимающая, чего от нее добивается директриса, скривила губы и передернула плечиками: мол, какая разница, что с себя снимать перед пьяным клиентом. Но когда она все же выполнила волю хозяйки, та жестом попросила ее присесть на стул и объяснила, что у француза в отношении Светки Марутаевой очень большие намерения, которые могут быть выгодны не только ей, Кляксе, но и заведению мадам Петяевой.

— А сколько ему лет? — лишь поинтересовалась Клякса.

До сей поры спокойная директриса вдруг вышла из себя, в гневе хлопнула ладонью по столу:

— Да пусть все сто! Какая тебе, проститутке, разница! — и, взяв себя в руки и немного успокоившись, примирительно пояснила: — Я ведь беспокоюсь не только о прибыли своего заведения, но и о вашей дальнейшей судьбе. А такой клиент, как француз, — это подарок. Денег у него куры не клюют. Бизнесмен далеко не средней руки. Тебя, дурынду, на всю жизнь обеспечит.

…Когда Клякса увидела Кантона, на сердце стало спокойнее. Он не был стариком, хотя и юношей его тоже было назвать сложно. Ей не составило большого труда догадаться, что французу с конопушками на лице было лет около сорока. Впрочем, он и выглядел на свои годы. Как говорят, ни убавить, ни прибавить.

— Вы были женаты? — стеснительно спросила Клякса, сделав маленький глоток из бокала. Такого прекрасного вина ей никогда пить не приходилось.

Француз, скучно перечислявший количество своих виноградников, немного оживился:

— О нет! Во Франции трудно найти себе постоянную подругу жизни.

— Почему? — удивилась Клякса. — Я так много читала о том, что в вашей стране практически не существует проблемы одиночества. Ведь француженки в этом вопросе так раскованы, совсем без комплексов…

— Да, это так, — подтвердил Кантона и смутился, — но общая постель, как вы выразились, с раскованной женщиной — это не решение проблемы одиночества. Это решение обыкновенной человеческой потребности. Но вы, Светлана, заметили, наверное, что я уже не в том возрасте, чтобы каждую ночь демонстрировать свою раскованность.

— Все равно не понимаю, — она сделала удивленное лицо. — Вы, как мне известно, удачливый бизнесмен, состоятельный человек и…

— Так одинок, — перебил он ее и нежно взял за руку: — Жениться — не проблема. Вся беда — на ком? Не думайте, Светочка, что я такой уж простак. Когда касается дела, я очень хитрый и жестокий человек. И в любовном вопросе давно пришел к выводу, что все женщины Франции делятся на два вида. Одни сами занимаются бизнесом, и им глубоко наплевать на какие бы то ни было потребности своего партнера по браку. Другие заняты только тем, чтобы как можно быстрее заманить в ловушку обеспеченного мужчину, а потом прибрать к своим рукам его состояние.

Она улыбнулась:

— И этот вывод заставил вас искать невесту в России?

— Видите ли, мне уже больше пяти лет приходится строить свои деловые отношения с российскими партнерами по бизнесу. И частенько бывая в гостях у своих друзей, я отдаю должное их женам, которые предпринимают все от них зависящее, чтобы мужья не чувствовали себя одинокими.

— Ну здесь вы глубоко заблуждаетесь, — звонко рассмеялась Светка, — и в нашей стране много женщин, у которых на первом месте не любовь, а состоятельность жениха.

— И вы придерживаетесь этой точки зрения? — не обращая внимания на ее веселость, серьезно спросил Кантона. — Неужели вы могли бы выйти замуж ради денег, без любви?

— А почему бы и нет? — с деланным удивлением посмотрела она на француза. — Если человек хороший — любовь, как мне кажется, придет. А деньги не только не помешают, а, наоборот, еще больше закрепят чувства.

Он взял со стола бокал, но так и не прикоснулся к нему. Она молча очищала от кожуры апельсин, догадываясь, почему ни с того ни сего поник ее собеседник. И вдруг ее охватило волнение: уж не переусердствовала ли она, не перегнула ли палку в этой игре? Светка даже испугалась, что госпожа Петяева не одобрит такого расточительства в отношении ценных клиентов и Клякса попадет в немилость. Она даже начала лихорадочно соображать, как поправить положение и, чтобы Кантона не почувствовал тонкостей женской игры, дать новый шанс, намекнув на свое расположение к нему. Она уже хотела было расплакаться и, чтобы растрогать его душу, насочинять каких-нибудь небылиц о безрадостном детстве, строгих родителях, ухажерах-подонках. Но в этот момент француз сам предложил неожиданный ход. Он расслабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Как здесь душно, — сказал он и с чувством обреченной безнадежности спросил: — Может быть, вы мне покажете город?

Клякса, казалось, без лишних слов подчинилась просьбе, поднялась с дивана, подошла к зеркалу, вынула заколку, сбросив на плечи огромный ком роскошных волос. Увидев в зеркальном отражении восхищенные глаза Кантона, она помотала головой из стороны в сторону, словно демонстрируя их естественный черный блеск.

— Я готова.

Он медленно подошел, боязливо положил руки ей на талию и по легкой дрожи она поняла, что он хотел привлечь ее к себе. Ей стоило большого труда, чтобы сдержать себя, не расхохотаться и изобразить на лице умоляющую улыбку.

— Не надо, Пьер.

Она крепко взяла его за руку и, как маленького непослушного мальчишку, поволокла к выходу.

Двери их комнаты и кабинета Петяевой раскрылись одновременно, и Клякса столкнулась в проходе лицом к лицу с неизвестным ей человеком, на лацкане пиджака которого красовался депутатский флажок. Он с интересом посмотрел на девушку, затем перевел взгляд на Кантона, которого она все еще держала за руку, и, к ее изумлению, воскликнул:

— Какая встреча, Пьер! Как ты оказался в этом заведении?

В глубине кабинета виднелось злое и в то же время испуганное лицо Петяевой. Клякса заметила, как патронесса подавала ей знаки рукой, чтооы она как можно быстрее увела Кантона за собой. А француз, растерянный и раскрасневшийся, как вареный рак, стоял перед человеком с депутатским значком и не мог вымолвить ни слова.

— Извините, мы опаздываем, — взяла на себя всю ответственность за создавшееся положение Клякса и настойчиво потянула Кантона за собой.

Бабка Аграфена, несмотря на свой преклонный возраст, стуча сучковатой клюкой, лихо преодолела крутые ступеньки, ведущие к подъезду марфинского Управления внутренних дел, и направилась прямо к дежурному милиционеру. По ее уверенному поведению и четкой ориентировке было видно, что бабка не редкий гость в этом правоохранительном заведении.

Дежурный лейтенант, увидев раннюю гостью, улыбнулся в густые чапаевские усы, вышел из комнаты, отделенной от коридора пуленепробиваемыми стеклянными стенами, и, скрестив руки на груди, преградил бабке путь.

— Вы к кому это так разбежались, Аграфена Филипповна?

— Отведи-ка меня, милай, к своему самому главному начальнику.

— А что на этот раз стряслось, бабуся? — стараясь сдержать смех, спросил дежурный.

Он был уверен, что снова услышит какую-нибудь банальную историю о том, как соседская курица забралась в Аграфенин огород и нанесла ей непоправимый урон, склевав с грядок горох. Не далее как пару недель назад бабка уже приходила в управление с просьбой усадить за решетку пьяницу и самогонщика Витьку Капустина, который, напившись, что-то не поделил со своим собутыльником и учинил рядом с ее домом драку. Впрочем, Аграфене было жалко не избитого Витькиного дружка, а две поломанные штакетины, которые Капустин в пылу схватки вырвал из бабкиного забора.

— Ограбили меня, милай, — горячо принялась объяснять свою жалобу бабка. — Все добро подчистую вынесли из дома. Да еще — тьфу ты, срам-то какой! — изнасиловать грозились.

Лейтенант положил перед собой разграфленный лист протокола:

— Давай-ка, Аграфена Филипповна, сначала. Как это случилось?

Чтобы вспомнить все в деталях и не упустить ни малейшей подробности, бабка Аграфена закрыла глаза.

— Значит, так…

Вчера, после вечерней дойки, когда уже смеркалось, она занесла ведро с молоком в избу и закрылась на щеколду: темнело уже. Поставила разогревать чайник, как в дверь громко постучали.

— Кто там? — спросила она и выглянула в окно, из которого было видно крылечко. На нем стояли двое средних лет мужчин, один из которых вежливо спросил, будет ли она принимать участие в предстоящих выборах.

— Ну а как же! — громко ответила Аграфена. — Может быть, там, на избирательном участке, во время голосования будут дешевыми продуктами торговать.

— А за кого голосовать-то будете, бабуля? — спросил все тот же голос. — За Пантова или за Сердюкова?

— А мне все равно. Лишь бы пенсию вовремя выплачивали. А то вон, нашим водникам зарплату по полгода не выдают, — бабка по-прежнему вела переговоры с гостями через окно.

— Тогда за Пантова надо. Он даже прибавку к пенсии обещает. Только, бабуля, вам надо подпись свою поставить в анкетном списке.

Услышав о прибавке к пенсии, Аграфена Филипповна оторвалась от подоконника и быстро засеменила к двери. Как только щеколда была отодвинута, «сборщики подписей» ворвались в избу и тот, который разговаривал с ней, приставил нож к горлу хозяйки.

— Тихо, бабка, не трепыхайся. Будешь вести себя хорошо, получишь прибавку к пенсии. А мы пока у тебя иконку позаимствуем. К чему она тебе дома? Будешь чаще в церковь ходить.

Его напарник тут же кинулся в горницу, и Аграфена, трясясь от страха, лишь наблюдала, как грабитель, вскочив на стол, сорвал со стены деревянную иконку Божией Матери и серебряную лампадку. Он сунул их в огромную сумку, висевшую на его плече, слез со стола и оглядел избу. На столе стоял медный старинный самовар, который бабка каждую неделю заботливо начищала шерстянкой. После некоторого раздумья вор сунул его под мышку, вернулся к своему товарищу, по-прежнему державшему нож около бабкиного горла, и, скаля зубы, поинтересовался:

— А где, старая карга, пенсию свою прячешь?

Аграфена глазами показала на ящик буфета и заголосила:

— Ироды проклятые! Чтоб вы горели в аду…

Когда из буфета были извлечены остатки пенсии и выручка за проданные бочки с огурцами и капустой, парень спрятал нож в карман, сильно толкнул бабку в сторону и выскочил из хаты вслед за. дружком.

После рассказа бабки усатый лейтенант бросил карандаш на протокольный лист:

— А что же ты, старая, вчера сразу после ограбления не пришла?

— Так они ж пригрозили: пойдешь, мол, в милицию, то в следующий раз поймаем и изнасилуем. Страшно было ночью-то…

— А не те ли тебя грабанули, кому ты капусту с огурцами продала?

— Ну что же я, совсем дура, что ли! Те молодые были. А эти…

Бабка Аграфена задумалась: лиц-то грабителей она совершенно и не запомнила. Она не могла даже сказать, как выглядели бандиты, во что были одеты.

— А раньше ты их когда-нибудь видела?

Бабка нерешительно покачала головой:

— По-моему — никогда.

— А кто еще за последнее время заходил в избу и мог видеть икону?

— Так ить много кто. И эти парнишки, когда огурцы с капустой покупали, заходили, и дачники за молоком приходят…

Лейтенант поднялся из-за стола, всем своим видом показывая, что допрос окончен.

— Хорошо, Аграфена Филипповна, будем искать.

— А мне что теперь делать, пока вы их искать будете?

— А чего ты боишься?

— Так ить обещали же…

Дежурный понял, какое слово недосказала старуха, и зажал рот ладонью, чтобы не прыснуть со смеху.

— Дома сиди. Огурцы соли, — постарался придать голосу сердитый тон милиционер. На самом деле он был раздосадован, что из-за нерасторопности старухи в управлении прибавился еще один «висяк». Обидно: ведь преступление «по горячим следам» можно было раскрыть. Ясно одно: в прошедшую ночь бандиты, которые, судя по всему, были птицами залетными, наверняка покинули Марфино.

Он вышел на освещенное солнцем крылечко, достал сигарету и, поправив кобуру, проследил взглядом бабку Аграфену, которая, озираясь по сторонам, уже стояла на обочине дороги, выжидая момент, когда иссякнет поток автомобилей. Его внимание привлек широкий темно-зеленый «Понтиак», на капоте которого развевался национальный флажок Франции.

— Какие люди в гости к нам! — негромко присвистнул дежурный и тут же услышал за спиной голос своего начальника.

— Французский бизнесмен. Приехал агитировать за Пантова.

— Небось теперь рабочих не иначе как коньяком «Наполеон» будут поить! — усмехнулся лейтенант.

— Если это в его интересах, то будет поить и коньяком. Поживем — увидим, — устало вздохнул начальник и направился к дежурной машине.

Представители всех ветвей областной власти, руководители крупных предприятий, влиятельные бизнесмены и банкиры занимали места вокруг огромного овального стола в зале деловых заседаний. Расширенное совещание, посвященное вопросам приватизации водных объектов области, должно было начаться через несколько минут.

Глядя на изысканную сервировку и щедрое угощение, которым был уставлен стол, Хоттабыч понял, что губернатор Николай Яковлевич Егоров, или как его за глаза называли — Егерь, не рассчитывал на быстрое решение наболевшего вопроса. Не было только спиртных напитков. Но розетки с крабами, бутерброды с красной и черной икрой, крохотные сандвичи с ветчинами и колбасами на любой вкус, приборы с кофейными и чайными чашками были выставлены словно на показ: важно было усладить вкус руководителей и предпринимателей и склонить их голоса в пользу… Впрочем, Хоттабыч пока еще не догадывался, какую позицию при голосовании поддержит Егерь. Но он отлично знал законодательство и понимал: какую бы сторону в этом вопросе не занял самый главный человек в области, проект о приватизации может вступить в полную силу только после того, как большинство депутатов дадут на это согласие.

…Егерь вошел в зал в окружении своих замов, приветливо всем улыбнулся и, широким жестом указав в сторону загруженного закусками и напитками стола, заявил:

— Никто сегодня не выйдет отсюда, пока не решим вопрос о приватизации.

— Что, и спать здесь будем? — шутливо спросил кто-то.

— Я распорядился, чтобы работники хозяйственных служб принесли в здание администрации раскладушки. Кто устанет — может прилечь, отдохнуть и набраться новых сил. Ну что. вернемся к нашим баранам? Для начала я бы хотел послушать отчет председателя областного комитета по вопросам приватизации государственного имущества.

Моложавый мужчина лет тридцати пяти отставил в сторону чашечку с горячим кофе и, раскрыв папку с бумагами, пододвинул поближе к себе микрофон.

Все тут же принялись за бутерброды и чай, а докладчик, ухватив быка за рога, углубился в цифровую статистику. Оратор он был неважный. Монотонным голосом начал перечислять, сколько уже было приватизировано предприятий, сколько предстояло передать в частные руки и сколько предполагалось оставить в государственной собственности. Иногда он прерывался, наливал в фужер минеральную воду и, сделав несколько звонких глотков, снова переходил к цифрам.

Участники заседания, казалось, совершенно не слушали докладчика. Подкрепившись бутербродами, сидящие рядком директора областных предприятий теперь вполголоса о чем-то переговаривались. Некоторые, слушая соседа по столу, кивали головами в знак согласия, другие улыбались. Банкиры ковыряли пилочками ногти, постукивали дорогими авторучками. Петр Ефимович Кислянин — представитель фракции коммунистов, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди, откровенно клевал носом.

Такое отношение к решению важного вопроса Егеря не устраивало, хотя он знал, что многие руководители уже знакомы со статистикой. Он постучал чайной ложечкой по чашке с чаем. Гомон на несколько секунд стих, но стоило докладчику, на секунду умолкшему, опустить голову и продолжить чтение, как разговоры начались снова.

Губернатор, теперь уже не скрывая недовольства ходом совещания, приподнялся и перебил докладчика:

— Всем хотелось бы получить ответ на один вопрос: лучше ли работают предприятия, которые уже перешли от государства в частные руки?

— Без сомнения, Николай Яковлевич, — виновато пролепетал председатель областного комитета. — Я ведь вам пару дней назад докладывал, что…

— Но я вас сюда пригласил не чай пить и, извините, не сопли жевать, а рассказать всем присутствующим то, о чем вы мне уже говорили два дня назад. Теперь расскажите об этом всем! По порядку. Начните с флагмана — металлургического комбината.

Докладчик повертел головой по сторонам. Из-за огромного стола послышались ехидные реплики:

— Вынь бублик изо рта, приватизатор!

Докладчик постарался взять себя в руки и не обращать внимания на обидные шпильки в его адрес. Переложив несколько страниц из одной стопки в другую, он робко сказал:

— После того как металлургический перешел к банковской группе, его производственные показатели повысились. Не намного, правда, но увеличились. На коксовом заводе — та же самая картина. План последнего месяца перевыполнен на три процента.

В зале воцарилась тишина, и докладчик, ободренный вниманием слушателей, обрел уверенность.

— Мы провели обследование свыше восьмидесяти производств. Кстати, экспертную комиссию возглавляла депутатская команда. Всесторонний анализ показал, что предприятия, перешедшие в частные руки, работают лучше, чем те, которые приватизированы частично. И гораздо лучше, чем областные, находящиеся в государственной собственности. И все потому, что частные инвесторы не жалеют средств на модернизацию и усовершенствование производств.

— Ну вот, видите, как вы славно справились с концовкой доклада, — похвалил подчиненного Егерь. — Теперь, как мне кажется, картина стала ясной для всех: приватизированные заводы работают лучше, а те, которыми командуют чиновники, — хуже. Осталось только вынести приговор объектам водоснабжения: стоит нам их продавать или нет? По-моему, ответ напрашивается однозначный…

Теперь Хоттабыч понял, на чью сторону перешел Егерь и какого решения он добивается от собравшихся в зале представителей законодательной и исполнительной власти.

— А что от этой сделки получат рабочие? — негромко, словно самому себе задал вопрос Хоттабыч.

До сего времени тихо сидевший председатель банка «Интерресурс» Бурмистров неторопливо отложил в сторону карандаш, которым он, пока все пили чай и закусывали бутербродами, что-то рисовал на листке, и устало посмотрел на Хоттабыча.

— Вы же отлично знаете, Александр Серафимович, в каком бедственном положении оказались водники. Сначала бастовали у нас, в областном центре. Теперь забастовочная акция перекинулась в Марфино. Люди недовольны тем, что полгода не получали денег. Все потому, что наш бюджет пуст и платить зарплату совершенно нечем. А приватизация водообъектов пополнит не только областную казну на сотни миллионов рублей, но и даст прибавку к зарплате. Вы не можете не знать, что на металлургическом заработки увеличились на десять процентов, на коксовом — на четырнадцать. К тому же всем водникам раздадут ценные бумаги, и они также станут владельцами собственности…

— Только не долго они будут храниться у тех, кто в мазуте крутил вентили на насосных станциях, — перебил Бурмистрова спикер. — Через несколько месяцев настоящие хозяева, а также областные чиновники скупят их у водников по цене чуть выше номинала. Облагодетельствуют. И тогда полностью отстранят рабочих от владения какой-либо собственностью. Вы прекрасно знаете, что именно так и случилось на тех же коксовом и металлургическом.

— Я понимаю вашу иронию. Но ведь рабочие не под дулом пистолета, а по собственной воле избавились от своих акций. Как говорят, хозяин — барин…

Хоттабыч, казалось, потеряв всякий интерес к доводам банкира, резко повернулся к губернатору:

— Николай Яковлевич, а какую сумму вы собираетесь выручить за водообъекты?

Неожиданный вопрос застал Егеря врасплох, чего и добивался спикер. Губернатор лишь передернул плечами и, взглянув на Бурмистрова, постарался уклониться от конкретного ответа:

— Разве можно говорить о какой-то стоимости, если дума еще не приняла закон о приватизации?

— И все-таки? — настаивал Хоттабыч. — Было бы смешно думать, что вы и ваши чиновники не имеете своего мнения по этому вопросу. Согласитесь, если уже завтра депутаты проголосуют за приватизацию, то, я уверен, появится и сумма начальной стоимости. Откуда она возьмется, с потолка?

— Ну почему же с потолка? Оценочная комиссия, как мне известно, пришла к выводу, что торги за водообъекты можно начинать с тридцати миллионов. Этих самых… «зеленых».

Хоттабыч был уверен, что стоимость водообъектов сильно занижена. Значит, кто-то готов купить, а кому-то выгодно продать их гораздо ниже номинала. Чиновники объясняли такую сделку интересами трудового населения, которое за минимальные деньги станет владельцем предприятия. Но с подобной арифметикой Хоттабычу сталкиваться уже приходилось. Он знал, что получит простой рабочий, не имеющий в кармане лишнего рубля, допустим, с десяти акций стоимостью по гривеннику, если ему в результате будут выплачивать даже по тысяче процентов годовых? Сотню рублей за год. И это в то время, когда основные держатели пакетов загребут миллионы! По такой же филькиной грамоте был продан за гроши металлургический завод, хотя некоторые независимые экономисты называли цифру его реальной стоимости в одиннадцать раз больше.

Словом, как думал Хоттабыч, кто был ничем, так и останется ни с чем. Удача, богатство, привилегии всегда стояли к простому народу задом, а к господствующему классу передом. Социального равенства никогда не дождешься: история показывала, что при капитализме справедливо делить пряники не только никто не будет, но даже и не планирует.

— Не многовато ли, тридцать миллионов? А ну как таких деньжищ ни у кого не найдется? — иронично поинтересовался Хоттабыч. — Ведь тогда окажется, что зря торопились, копья ломали — на заседаниях думы, да и на этом совещании.

— Купят, Александр Серафимович, купят, — снова вступил в разговор Бурмистров.

— По вашему тону, не терпящему возражений, я вижу, что «Интерресурс», которым вы командуете, готов уже выложить денежки. Но позвольте поинтересоваться, Денис Карлович, откуда у вас такие средства, если банк уже несколько месяцев задерживает зарплату тем же водникам?

— На то мы и «Интерресурс», — ухмыльнулся Бурмистров, — чтобы привлекать деньги со стороны и находить инвесторов.

— Зарубежных?

— А что в этом плохого? Они-то лучше нас знают, как поставить дело и извлечь прибыль.

— Тогда хотелось бы знать, чью воду после приватизации будут потреблять промышленность и пить жители области? Вы готовы назвать кандидатов?

— Успокойтесь. Вода по-прежнему останется нашей, российской. Ведь в руки инвесторов попадет меньшая часть акций. Большая будет распределена между рабочими и администрацией области. Поэтому, мне кажется, не стоит называть раньше времени тех, кто готов вложить деньги в развитие областной экономики. Закон о приватизации водообъектов пока не принят, дума топчется на месте. И лишний шум, который поднимут журналисты, ни к чему хорошему не приведет.

Хоттабыч хотел было задать ему последний вопрос: какую выгоду принесет банку приватизация, за которую двумя руками был готов голосовать Бурмистров, но губернатор вовремя пресек возникшую перепалку.

— Итак, все точки над «і» расставлены. Большинство здесь присутствующих, как мне кажется, высказываются в пользу приватизации. Что ж, остается дело за думой. — Егерь строго посмотрел на Хоттабыча. — Вы понимаете, Александр Серафимович, что именно из-за вашей депутатской нерасторопности область терпит убытки, в районах происходят беспорядки, народ волнуется…

— Может быть, такая ситуация кому-то выгодна? — поднял голову Хоттабыч.

— Кому? Мне? Вам? Всем здесь сидящим? — Егерь поднялся, оперся на стол и уже в категорическом тоне подвел итог: — В ближайшее время закон должен быть принят. Иначе нам придется идти к этому другим путем. Благодарю всех за присутствие.

Время приближалось к полуночи. В полном одиночестве Хоттабыч неторопливо спускался вниз по лестнице в раздевалку. Отвлекшись на секунду от своих мыслей, он заметил, что никто не решался подойти к нему. Даже в ответ на его «до свидания» хорошо знакомые ему чиновники лишь неохотно кивали головами, забыв о человеческой способности изъяснятся словами. «Как в сталинские времена», — пронеслось у него в голове, когда он, надев плащ, вышел на улицу.

Он уже открыл дверь своей черной «Волги», когда его дернул за рукав старый товарищ — директор целлюлозно-бумажного комбината.

— Чего тебе, Алексеевич? — с нескрываемым раздражением спросил спикер, удивленный тем, что кто-то все-таки решился в этот вечер подойти к нему.

— Ты меня извини, Александр Серафимович, но не только мое, а мнение многих директоров предприятий расходится с требованием Егеря. Водообъекты приватизировать нельзя. Подумай только: если кто-то начнет завинчивать краны, ограничивая в воде другие производства и требуя за нее дополнительной платы, остановятся многие предприятия. Топливо можно завезти с другого региона, а воду не навозишься. Встанет и наш комбинат, и металлургический, и коксовый… Приватизировать никак нельзя! Вода должна быть в ведении государства.

— Что же ты там молчал? — ткнул пальцем в сторону залитых светом окон Хоттабыч.

Директор грустно улыбнулся:

— По той же причине, друг мой. Ты не выставляешь проект закона на обсуждение в думе, боясь потерять место в парламенте. А я молчу, потому что боюсь лишиться должности у себя на предприятии. Только тебе гораздо легче. Твоя должность в руках избирателей. А моя — в руках Егеря. За твои прошлые заслуги тебя могут снова избрать и депутатом, и спикером. А меня просто снимут и выкинут за ворота. Каким бы хорошим директором я не был. Вот так.

— Но руку-то ты мне мог подать в раздевалке на прощание? — уже садясь в машину, спросил спикер.

Директор, как провинившийся школьник, опустил голову и ничего не ответил.

В кабинет тихо вошел Евнух и поставил на стол перед Пантовым чашечку кофе.

— Коньяк будешь? — спросила Петяева своего гостя.

Пантов расплылся в улыбке:

— На халяву и уксус сладкий…

— Евнух, — обратилась директриса к ожидающему дальнейших приказаний телохранителю, — спустись в буфет, возьми для меня бутылку коньяка и лимончик. Ну и еще что-нибудь…

Белокурый парень молча кивнул и вышел из кабинета.

— А он не обижается на прозвище Евнух? — спросил Пантов, когда за телохранителем закрылась дверь.

Виолетта сухо ответила:

— Что естественно, то не безобразно.

— В каком смысле? — не понял Пантов.

— В прямом. Парень без мошонки и детородного органа. Полный импотент.

Пантов, потянувшийся было к чашке кофе, на мгновение замер.

— И он согласился у тебя работать? В этом бабьем царстве и без мужских причиндалов? Повеситься можно…

Виолетта устало смерила Пантова взглядом, на лице появилась ироничная усмешка.

— Не равняй всех с собой, Михаил Петрович. Ты бы — это уж точно! — ни одной юбки не пропустил. А таких работников, как Евнух, надо еще поискать. Я ведь за последние три года, пока он не появился, дюжину охранников сменила. Кобели! Они думали, что здесь царят законы мясокомбината. Если уж попал на территорию, то все твое и все бесплатно. Девушкам покоя не давали…

Евнух, словно волшебник, снова появился в кабинете, поставил на стол поднос с бутылкой коньяка, лимоном, солеными фисташками и большой плиткой шоколада. Без лишних слов посмотрел на начальницу: мол, какие еще будут приказания? Та лишь махнула в сторону выхода — свободен.

Пантов разлил по рюмкам коньяк. Поднял свою, приглашая присоединиться Виолетту.

— Ну, за то, чтобы никогда не оказаться на месте Евнуха, и за то, чтобы всегда были деньги! — он опрокинул в рот напиток и потянулся к лимону. — А ты чего не закусываешь?

— Терпеть не могу лимоны, — Виолетта сделала маленький глоток и поставила рюмку на стол.

— А шоколад?

— От фольги изжога, — улыбнулась хозяйка.

— У тебя есть чувство юмора, — сделал комплимент Пантов.

— Я его никогда не теряла. Ты, наверное, забыл, как тебе спьяну ногу загипсовали, а утром я убедила тебя, что ты ее сломал. И ты три дня ходил на работу на костылях.

Пантов не поддержал задорный смех Виолетты. Он взял бутылку с коньяком, сделав вид, что поглощен изучением золотистой этикетки. Но Виолетте, видимо, очень хотелось вывести его из себя, и она продолжала подтрунивать.

— А как спал на потолке, тоже не помнишь? Как мы все тогда хохотали! Я, наверное, никогда в жизни больше так не смеялась…

Он помнил. Они отмечали какой-то праздник на даче у Виолетты. И он, Пантов, как обычно, не рассчитал свои возможности. Проснулся — на потолке. Он испугался, но ничего не мог понять. Внизу — диван, кресла, журнальный столик, в углу комнаты — огромная ваза с цветами. Чтобы не упасть, он постарался плотнее прижаться брюхом к потолку и пополз к люстре, которая держалась на металлическом стержне. Вцепившись в стержень руками, он с ужасом смотрел вниз. Для страховки, чтобы не сорваться, обхватил люстру ногами и только потом принялся звать на помощь. Сначала вполголоса, потом громче, затем вовсе перешел на крик.

Наконец «на потолок» ввалилась веселая компания, и через несколько минут ему открыли секрет фокуса. Кровать, стол, стулья были прикручены к настоящему потолку. Полы же выбелили известкой, а в центре установили обыкновенную люстру. Когда строилась дача, отец Виолетты специально заказал плотникам такую «комнату смеха». Подшучивали, как правило, над изрядно перебравшими.

— Хохотала ты и твои любовники, — зло процедил он.

Она перестала улыбаться и брезгливо посмотрела на него.

— Ты прекрасно знаешь, что никаких любовников у меня не было. Я любила только тебя. А вот ты отметился у каждой моей подруги. Из-за чего у меня их и не стало.

Он поморщился:

— Ладно, давай-ка оставим мораль в стороне и займемся вопросами материальными. Что там мне причитается?

Она повернулась к сейфу, открыла дверцу и, вынув пачку долларов, кинула деньги на журнальный столик.

— Четыре с половиной.

Пантов взял деньги со столика.

— А что у нас с набором?

— Группа готова к отправке. Вторую неделю жду звонка из Гамбурга. Только твой товарищ что-то не шевелится.

— За него не беспокойся — позвонит. Я его уже шесть лет знаю — это человек надежный. Другое дело, что не только мы заняты этим бизнесом. Идет украинская волна, и спрос на российских женщин стал падать. Сотни киевских контор ломают нам рынок и продают своих хохлушек почти даром. Из Международной организации миграции в думу пришла информация, что уже в ближайшее время из Хохляндии на запад будет переправлено полтора миллиона девиц от шестнадцати до двадцати пяти лет. Еще полмиллиона контрабандным путем уже пересекли границу. Кстати, об Украине. Ты мне обещала показать девчушку из Херсона, за которую мне пришлось замолвить словечко.

Виолетта резко встала, зацепив рукавом рюмку с коньяком.

— За помощь — спасибо. Но я тебя очень прошу, Михаил, не трогай пока девчонку. И своих козлов, Вована с Бобаном, уйми. Они ей проходу не дают.

— А почему вдруг из-за проститутки такая ярость?

— Я ее перевела в разряд невест. — Виолетта вынула из сумочки носовой платок и смахнула коньячную лужицу на пол. — Похоже, один богатый француз очень увлекся ею. И если все сладится, то на этом можно заработать неплохие деньги.

— Француза зовут Пьер Кантона?

— Ты его знаешь?

Пантов не ответил на вопрос и снова повторил свою просьбу:

— И все-таки ты меня совсем заинтриговала. Надо взглянуть на девчонку. Что там за писаная красавица объявилась?

— Да не такая уж она и красавица…

— Ну так пригласи ее сюда, — наполняя рюмку, заупрямился захмелевший Пантов. — Пошли за ней своего Евнуха. Я на нее только погляжу и все.

— Ее нет в заведении. Кантона куда-то уехал и забрал ее с собой. Да к тому же ты ее уже видел. Вы столкнулись в коридоре, когда ты в прошлый раз уходил из этого кабинета. Как мне показалось, она не произвела на тебя особого впечатления.

— Ах, да! — сразу вспомнил лицо черноволосой девушки Пантов и засмеялся. — Так это и есть та космонавтка, что вылетела из окна санатория?

— Не вижу в этом ничего смешного, — ответила Петяева и посмотрела на часы. — Мне грустно с тобой расставаться, Миша, но мне пора.

Теляшин помешал в котелке, зачерпнул из него ложкой, поднес ее к губам и легко подул. Чуть дотронувшись до кипятка, попробовал бульон.

— Можно кидать рыбу, — сделал он заключение и подвинул поближе к костру чашку с выпотрошенными линями. — Еще пять минут, и уха будет готова.

Сердюков улыбнулся и посмотрел на Леночку. Девушка, обхватив колени руками и запрокинув голову, смотрела на звездное небо.

— Боже мой! — произнесла она, почувствовав на себе взгляд Сердюкова. — Как прекрасно! Это черное небо с яркими звездами, этот костер…

— Когда мы бастовали у вас в городе, тоже ночами жгли костры, — сказал Теляшин, бросив в котелок последнего линя. — Только вот звезд в вашем загазованном центре почти не было видно.

— А что же ты нынче не бастуешь, Федор Игнатьевич? Твои коллеги на площади, а ты здесь?

Теляшин лишь с досадой махнул рукой:

— Это уже не забастовка, а самая настоящая пьянка. Когда мы у вас в центре пикеты устраивали, то сразу договорились — ни капли спиртного. Каждый день назначался и дежурный по лагерю, который следил за порядком. А эти — дискредитировали все забастовочное движение. Я недавно прошелся по площади: лагерь напоминает цыганский табор, как в кино. Разве что кибиток не достает. Повсюду на траве — подстилки из кусков полиэтилена, потрепанных одеял и всякого тряпья, сваленные в кучу вещи, каски, пластмассовые бутылки из-под кваса и пива. Напаренные под солнцем мужики с опухшими лицами в трико и пляжных шлепанцах шастают туда-сюда. Кто за кипятком для супа, кто в сортир. Многие сидят там не ради идеи, а ждут, когда им привезут бесплатную водку. У меня зять в милиции работает, так вчера рассказывал, что вытрезвитель переполнен каждый вечер.

Сердюков грустно улыбнулся в ответ:

— Все польза: милиция план перевыполняет…

— Я вот что тебе скажу, Пантелеич, — хлебнув ушицы, спокойно сказал Теляшин. — Если и дальше пьянка среди бастующих пойдет таким чередом, то ты выборы проиграешь. Есть еще люди, которые за водку родную мать продадут. А твой соперник Пантов не только водки, даже французского коньяка не жалеет…

Сердюков засмеялся, потянулся к сумке и вынул из нее бутылку «Столичной».

— Ну раз такое дело, то и мне не мешает последовать опыту Пантова. Подставляй стаканчик, Федор Игнатьевич. Хоть одного марфинца, да сагитирую за мою персону. А впрочем, в этот раз я и не собираюсь выставлять свою кандидатуру на выборах.

Он откупорил бутылку, плеснул в стаканы, поднял свой, предлагая присоединиться. Но ни Теляшин, ни Леночка к стаканам не притронулись. Последняя фраза Сердюкова, судя по всему, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Девушка, опустив голову, перестала хрустеть огурцом, а рука Телятина с ложкой, казалось, окаменела.

— И когда же ты пришел к такому мнению? — после некоторой паузы спросил водник.

— Может быть, час, а может, и два часа тому назад, — ответил Сердюков и, словно ничего особенного не произошло, лихо опрокинул свой стакан. — Все — баста! Я тоже живой человек и хочу спокойной жизни. Я хочу ловить рыбу в Марфино, я хочу читать детективы, а не параграфы законопроектов и секретные криминальные сводки, от которых волосы встают дыбом. Я хочу заниматься своим делом — учить студентов, а не заискивать перед забастовщиками с перекошенными от злобы лицами. Наконец, я хочу любить, не скрывая свои чувства ни от кого. Понимаете, я хочу делать то, что я хочу!

— Тебе, конечно, виднее, — стараясь казаться равнодушным, сказал Теляшин, передернул плечами и принялся за уху.

Леночка, накинув кофту, молча поднялась и направилась к озеру, на ртутной поверхности которого отражались яркие, но холодные звезды. Теляшин перевел взгляд на ее силуэт, который четко вырисовывался на фоне мерцающей дальними планетами воды, и с грустью произнес:

— Раскричался, как истеричка, и девушку обидел.

— Может быть, это и к лучшему, — понуро ответил Сердюков.

— Эх, Пантелеич! Она ведь в тебе, как и мы, настоящего мужика видит, на которого в трудную минуту всегда положиться можно, защиту найти. А ты как дите малое — я хочу, я хочу…

— Кто это «мы»? — неожиданно серьезно спросил Сердюков.

— Кто-кто? Рабочие-водники. Ты думаешь, что все Марфино — это те, кто на площади водку дармовую глушит и Пантова превозносит? Ошибаешься. Я тебе здесь неспроста пикник устроил, а по поручению, так сказать, своих друзей-единомышленников. Мы ведь тоже не дураки и понимаем, что бесплатный сыр бывает только в мышеловках. Небось и спаивают народ на его же денежки. Так? Или я не прав?

— Ты прав, Федор Игнатьевич. Предвыборная кампания в поддержку Пантова проводится на средства банка «Интерресурс». Давай выпьем, что ли? Как-то не с руки в такую чудесную ночь вести деловой разговор на трезвую голову.

— Вот это по-нашему. Давно бы так. — Теляшин двумя пальцами взял стакан за донышко, приподнял его, предлагая чокнуться. — И много наших денег уже пропито?

— Порядочно. Ине только ваших. Полтора миллиарда заработного фонда водников перешли на счета «Интерресурса». Половина ушла на создание правоохранительного фонда. Другая половина, как мне кажется, вообще растворится.

— Как это — растворится?

— Очень просто. У мошенников есть такая практика — переводить деньги на заграничные счета и потом объявлять себя банкротами.

— Но если это известно, то нужно брать преступников за жабры! Президента банка, того же Пантова, наконец… За такие деньги их ведь до конца жизни можно упрятать за решетку!

— Если бы все было так просто, они давно бы уже сидели, — вздохнул Сердюков и бросил взгляд на озеро, где стояла Пряхина. — Но тут, как мне кажется, круговая порука. Кто выбрал банк для перечисления в него заработной платы? Губернатор. Кто председатель правоохранительного фонда, на расчетный счет которого была сброшена часть денег? Начальник областного Управления внутренних дел. Вот и попробуй их обвинить в воровстве. Да и такой парадокс получается: чем больше сумма похищенных денег, тем сложнее что-либо доказать. Понятно?

— В общих чертах. Тут без ста грамм не разберешься. Поднимай свой стакан. — Теляшин выпил и, крякнув от удовольствия, посмотрел в глаза Сердюкову. — Одно я понял, Виктор: никак тебе нельзя выходить из депутатов. Нас ведь тогда вообще до нитки оберут. Да и приватизация водобъектов ни к чему хорошему не приведет.

— Не в самой приватизации дело, Федор Игнатьевич, а в том, как она будет проводиться и в чьи руки попадут водообъекты. Будет рачительный хозяин — рабочие от этого только выиграют. А если всеми водными ресурсами области завладеют временщики — те, кто стремится быстрее нажить капитал, то может оказаться парализованной вся областная промышленность. Дел-то: взвинтить цены на воду — и тогда остановятся многие предприятия. Это уже будет настоящая беда.

— Вот поэтому, пока мы в тебя верим, нельзя тебе расставаться с депутатским мандатом.

Сердюков улыбнулся:

— Но ты ведь сам полчаса назад говорил, что я проиграю Пантову. Вон сколько народу митингует на площади за его кандидатуру.

— Будешь, извини за оскорбление, дураком — проиграешь. А на площади, поверь мне, далеко не весь народ. Там — всего лишь любители халявы. А остальные тебя поддержат. Трудновато будет, но я за это головой ручаюсь. — Теляшин подбросил несколько поленьев в костер. — Ну, зови свою невесту, а то у воды она совсем замерзнет.

Но Леночку звать не пришлось: она уже направлялась к костру, и Сердюков издалека заметил, что она улыбается.

— Ухи хочешь? — спросил Теляшин, доверху наполняя миску.

— И водки хочу ужасно! — ответила Лена, присаживаясь на куртку, заботливо расстеленную на траве Сердюковым.

— Ишь ты, водки ей! — добродушно заворчал Теляшин, подавая миску. — Я тебе, молодуха, в горнице молочка парного оставил. Утром сама попьешь и жениха своего угостишь. Уж, помню, вы это дело больно любите.

Теляшин поднялся с полена, на котором сидел, скинул с себя телогрейку и бросил к ногам Сердюкова:

— Через час совсем прохладно станет, так накинешь на барышню. А я пошел. Мне, старику, перед работой немного вздремнуть требуется. Дверь летней кухоньки не заперта, так что не стучите.

Они смотрели ему вслед. Старый водник, раскачиваясь из стороны в сторону, медленно исчезал в ночных сумерках. Когда фигура Теляшина совсем растворилась в темноте, Сердюков виновато произнес:

— Прости меня, Лена, за слабость. Нервы совсем расшатались.

Она одарила его нежной улыбкой:

— Мы же не роботы, а люди. А человек без слабостей — не человек. Ничего страшного не произошло, и ты сам во всем разобрался.

— Разве во всем?

— Мне кажется — да. Иначе бы я тебя не любила.

— Тогда давай выпьем за нас. Вернемся из командировки, и я подам на развод. — Он подкинул в руке спелый помидор, который намеревался порезать на кусочки, но, поймав, на мгновение задумался.

…Когда с рассветом они вернулись в летнюю кухню, которую Теляшин каждый раз любезно предоставлял в их распоряжение, рядом с банкой молока лежала записка: «Виктор Пантелеевич, хочу попросить, чтобы сегодня к концу смены вы пришли на встречу с рабочими нашей насосной станции и рассказали то, о чем мы с вами говорили ночью у костра “по пьяной лавочке”».

— А наш Теляшин — старик не без юмора, — сказал Сердюков и протянул записку Лене, которая в это время разливала молоко по кружкам.

То, что элита криминального мира разделилась на две большие группы, сейчас для Агейко уже не было секретом. К первым он по-прежнему относил бандюг и грабителей, воров и жуликов всех мастей, словом, сторонников традиционных «гангстерских» методов добывания денег. Ко вторым, теперь уже соблюдавшим букву закона, причислял всех, кому надоели игры в «казаков-разбойников» и кто, как Бурмистров и Пантов, легализовали свои деньги и теперь наживали капиталы официальным путем. Агейко понимал, что старые как мир криминальные промыслы, которыми в свое время увлекались банкир и депутат, не только не приносили былых доходов, но и стали, как говорится, источником непрекращающегося «геморроя» со стороны властей. Но в то, что Бурмистров и Пантов совсем перестали нарушать закон, журналисту верилось с трудом. Это подтверждали и документы, попавшие к нему из неофициальных источников.

Впрочем, с теневой деятельностью бывшего сводника и сутенера было все ясно. По имеющейся у Агейко информации, Пантов, выбившись в депутаты, не отошел от любимого и доходного дела. И если сам лично не принимал участия в торговле «наташками» за границу, то уж непременно нашел себе достойного заместителя, который, судя по всему, и продолжал развивать теневой бизнес под негласным контролем депутата.

На прошлой неделе Агейко познакомился с молодой женщиной, совсем недавно вернувшейся в город из Турции. Она сама пришла к нему в редакцию и рассказала о том, как «купилась» на рекламное объявление, опубликованное на страницах их газеты.

Агейко нашел старую газету с телефоном агентства, в которое обратилась девушка, набрал номер. Трубку поднял мужчина и, не скрывая удивления, ответил, что никакой фирмы по трудоустройству здесь никогда не было, а попали они в частную квартиру. Все, что могла вспомнить обманутая и пострадавшая, так это молодого парня, который готовил ей документы для отправки за границу: «Спокойный такой, молчаливый. Со шрамом на правой мочке уха и с наколкой “ВДВ” на левой руке».

Агейко записал рассказ женщины на диктофон и спрятал кассету в сейф, надеясь в скором времени всерьез заняться этой темой и разыскать криминальную фирму. Кое-какие наметки по этой проблеме у него уже были, и рано или поздно, но ниточка непременно приведет его к порогу фирмы-призрака.

К тому же Агейко давно присматривался к центру знакомств, которым командовала эффектная и не потерявшая былой привлекательности дама — Виолетта Павловна Петяева, когда-то занимавшая должность старшего преподавателя психологии в педагогическом институте. Его коллеги-журналисты бывали в центре знакомств, в газете регулярно выходили заметки о проблемах семьи и брака, решение которых взяла на свою ответственность фирма Петяевой. Но даже неопытные корреспонденты удивлялись, как может процветать этот центр, если в его списках одни женщины и полное отсутствие мужчин? Уж не созданием ли лесбиянских семей занимались там?

Нет, Агейко нисколько не сомневался, что при удобном случае персонал центра и вправду помогал одиноким женщинам и мужчинам найти свое счастье. Но это была не самая главная статья доходов. Он был уверен, что центр не только имеет отношение к торговле «наташками», но и оказывает услуги «агентства по проведению досуга и деловых мероприятий». Например, днем девушек с ногами от подбородка приглашали для антуража на различные фуршеты и презентации, а ночью их клиентами становились преуспевающие бизнесмены, банкиры и даже известные политики. Поэтому, по мнению Агейко, финансовое процветание центра объяснялось очень просто: это раньше не заплатить девушке по вызову считалось чуть ли не доблестью, теперь же это был признак дурного тона или же отсутствия денег. Цены колебались от трехсот до тысячи долларов «за голову», а что такое тысяча баксов для «делового человека»?

«Интересно, а сам Пантов пользуется услугами девиц бесплатно или за деньги?» — подумал Агейко и улыбнулся. Как ни хотелось ему поскорее узнать ответ на этот вопрос, пока еще было не время. Он уж и так крепко прошелся в своей статье по депутатам и, в частности, по Пантову. Теперь оставалось дождаться официального ответа, а затем уж дать следующий залп с новыми фактами. Агейко знал, что через пару-тройку дней пресс-служба сочинит какое-нибудь нелепое заявление для простаков, обвинив журналиста в том, что он порочит высокий авторитет народных избранников. На большее у этих пресс-прихлебателей, как казалось Агейко, просто не хватит серого вещества.

Он закрыл кабинет на ключ, подошел к сейфу и достал папку, изъятую из камеры хранения в Купинске. Затем плюхнулся в скрипучее кресло и задумался. Если сейчас же настрочить материал о былых заслугах авторитета Лехи Докучаева, а ныне банкира Дениса Бурмистрова, сумевшего втайне от своих подельщиков легализовать воровские капиталы, то статья произведет эффект разорвавшейся бомбы. Во-первых, в административных верхах начнется настоящий переполох: как так, самым крупным банком в области руководит бывший вор в законе? Во-вторых, он был уверен в этом, бывшие дружки Докучая постараются отомстить за обман и ликвидировать своего коллегу. Бурмистров после выхода статьи попытается перевести все денежки на заграничные счета и замести следы, в итоге десятки тысяч рабочих останутся без зарплаты. В-третьих, кто мог гарантировать, что его собственная голова останется целой и невредимой? Такое не прощают. Агейко был человеком не робкого десятка, но рисковать головой без особой надобности не собирался.

Но и оставлять всю полученную информацию в секрете журналист не хотел. Разумно было бы поделиться ею с кем-нибудь из высокопоставленных, но в то же время добропорядочных людей. Такой ход гарантировал как его собственную безопасность, так и огласку важных сведений в случае неудачи. И как бы не сердился Агейко на Хоттабыча после неудачной помолвки с Эдитой, более подходящего для исповеди человека он не видел.

Что же касалось дела Бурмистрова-Докучаева, то можно попробовать раскрутить предпринимательскую деятельность банкира по этапам. Сначала написать очерк о самом банкире, о том, какие обстоятельства навели его на мысль посвятить свою жизнь финансовому делу. Потом сделать первый выпад и рассказать общественности, на какие средства ведется предвыборная кампания и куда уходят деньги, которые область выделяет на зарплату трудящимся. Наконец, раскрыть глаза на деятельность правоохранительного фонда, создание которого было профинансировано «Интерресурсом», с целью технического перевооружения доблестной милиции и в помощь ветеранам внутренних дел. Уж он-то, Агейко, понимал, для каких целей и для чьего блага открываются различные фонды, наделенные целым списком налоговых и таможенных льгот.

Довольный ходом своих мыслей Агейко забросил папку обратно в сейф и набрал номер телефона банка «Интерресурс». Он представился, и через несколько секунд его соединили с президентом.

— Денис Карлович? Это Юрий Агейко из газеты.

— Наслышан, — сухо ответил банкир. — Чем обязан?

— Мне бы хотелось написать очерк о преуспевающем бизнесмене и его предприятии. Лучшей кандидатуры, чем ваша, я в области не вижу.

— Мне думается, что ваш очерк об «Интерресурсе» будет преждевременным. У нас еще масса проблем, с которыми мы не можем справиться. Поэтому писать о банке в розовых тонах на фоне многочисленных забастовок и пикетов было бы не слишком этично.

— Я понимаю вашу скромность, и тем не менее, рассказывая о проблемах, можно реально показать и успехи банка в достижении поставленной цели…

— К сожалению, у меня другая точка зрения. Всего доброго! — Агейко понял, что еще секунда — и разговор оборвется.

Такой разворот его не устраивал, и он выпалил первое, что пришло ему в голову.

— Читателям газеты небезынтересно знать и о первых результатах работы правоохранительного фонда…

— А при чем здесь банк? — Агейко почувствовал, как на другом конце провода насторожился Бурмистров.

— Как при чем? Вы же профинансировали его организацию, дали деньги на раскрутку!

— Кто вам мог сказать такую глупость?

— Господин Пантов, — не думая о последствиях, соврал Агейко и, прикинувшись простачком, добавил: — А разве зазорно быть меценатом? Я ознакомился с уставом фонда, и ничего, кроме благих намерений, в его деятельности не вижу…

На линии воцарилась тишина. Агейко догадался, что банкир, прежде чем согласиться, тщательно обдумывает возможные последствия их встречи.

— Приезжайте завтра к девятнадцати часам, — наконец отозвался Бурмистров. — По возможности изложите ваши вопросы на бумаге. Если случится так, что меня отвлекут дела, я постараюсь ответить на них ночью.

Агейко понял, что банкир оставляет за собой право еще раз хорошенько обдумать ход предстоящей беседы с представителем прессы и в конце концов уклониться от «живого» интервью, мотивируя отказ нехваткой времени. Но это нисколько не нарушало его планов: что бы ни ответил ему банкир, материал в газете о банке должен появиться. Пусть себе Бурмистров хвалится, какие трудности он преодолел, не спал ночей, бедолага, решая неразрешимые проблемы. Уж он, Агейко, обеспечит этой беседе соответствующий комментарий.

Он достал ручку и набросал на листке бумаги с десяток пустячных вопросов: как вы, Денис Карлович, стали банкиром, как заработали первый капитал, с какими трудностями приходилось встречаться, какую пользу принесет правоохранительный фонд обществу… И дальше в том же духе.

Закончив список вопросов, он еще раз бегло пробежал его глазами и ухмыльнулся: самые ленивые студенты-стажеры придумали бы что-нибудь посложнее и покаверзнее. Но Агейко требовался лишь ответ.

Он снова снял трубку и набрал прямой номер спикера думы.

— Здравствуй, Юра, — узнав голос Агейко, обрадовался Хоттабыч. Судя по всему, он тоже испытывал неловкость от последней их встречи.

— Как Эдита, чем занимается Филька? — задал дежурные вопросы Агейко.

Хоттабыч что-то невнятно пробурчал о дочери, зато во всех подробностях принялся рассказывать, как Филька научился перелезать через садовый забор.

— У меня дело к вам, Александр Серафимович, — выслушав рассказ до конца, сказал Агейко.

— Мы всегда рады тебя видеть, Юра. Заглядывай вечерком на чаек. Может быть, и Эдита будет.

Агейко стоило больших усилий сдержаться и не спросить, а где же это может быть вечером Эдита, как не дома, рядом с сыном? Но он лишь сглотнул комок в горле и пояснил:

— У меня есть очень важные новости, которые требуют разговора тет-а-тет.

Хоттабыч помолчал, затем невесело ответил:

— Боюсь, Юра, что ничем не могу тебе помочь. Эдита взрослая женщина и сама отвечает за свои поступки. Лучше тебе поговорить с нею наедине…

— По поводу наших отношений с Эдитой я никогда бы не обратился за вашей помощью, Александр Серафимович. У меня деловой разговор, если хотите, как с председателем парламента.

— Тогда приезжай в думу завтра вечером.

— В это время я буду в банке «Интерресурс», у Бурмистрова.

— И до него добрался?

— Об этом и хотелось бы поговорить.

— Тогда не тяни, приезжай сегодня. Я тебя буду ждать.

Агейко положил трубку, задумчиво посмотрел в окно: неужели у Эдиты роман с Пантовым? Так быстро? Зная ее характер, он просто не мог поверить, что Эдита может быть настолько легкомысленной. Тогда почему вечерами, как признался Хоттабыч, она не бывает дома? В ближайшее время надо обязательно повидаться с невестой, которая пока ему не отказывала, и обо всем обстоятельно поговорить. В крайнем случае, решил Агейко, он покажет ей кое-какие документы, проливающие свет на истинное лицо ее нового ухажера. Правда, произведут ли они эффект на Эдиту? В этом он не был уверен.

Он вышел из редакции и направился к машине, хотя до здания областной думы можно было пешком дойти за пять минут.

Роман Алистратов делил всех добропорядочных граждан на тех, кто мечтает стать политиком, и на тех, кто при одном упоминании о них спешит перейти на другую сторону тротуара. Так вот, если бы его, Алистратова, который в силу своих убеждений (имиджмейкер должен делать политиков, а не голосовать за них) никогда в жизни не был избирателем, попросили высказаться в отношении Пантова, то он бы бегом кинулся на другую сторону тротуара. В первый день знакомства Роман увидел в своем подопечном обыкновенного прохиндея, который каким-то чудом пролез в законодательные органы власти и теперь был исполнен уверенности, что останется депутатом до конца своих дней. Конечно, в том случае, если не представится возможности забраться еще выше.

Лишь одно качество Пантова импонировало Роману: тот никогда не лез за словом в карман, как говорят в народе, имел язык без костей и мог болтать о чем угодно и сколько угодно, при этом обильно удобряя сказанное любимыми словечками «бляха-муха» и «ептыть». Но это был не единственный и не самый главный недостаток в его риторике. Если уже после третьего урока Роман добился того, что Пантов заменял ругательства пословицами и поговорками, то научить его переходить от бытовых на социально значимые темы в одночасье не удавалось.

На каждом уроке он просил Пантова рассказывать о жизни в губернии, вскрывая негативные моменты, а в конце обобщать сказанное и делать соответствующие выводы.

После нескольких таких упражнений, когда депутат разоткровенничался, Алистратов знал уже все темные стороны жизни руководящих лиц. Пантов, ко всему прочему, оказался еще и человеком завистливым. Словно сожалея, что не он герой сего романа, Пантов поведал, сколько любовниц у главы демократической партии, с какой легкостью меняет иномарки председатель комитета по финансам, что руку коммунистического босса украшают часы от Картье за двадцать тысяч долларов, а жена заместителя спикера даже ночью не снимает с себя бриллиантов. Итог сказанному подводился весьма своеобразно: конечно, он, Пантов, не из тех, кто носил и будет носить на запястье часы «Полет», но до дорогих часов и бриллиантов ему далеко. Единственное, о чем старался умалчивать Пантов, так это о своем прошлом. И Алистратов понимал, что оно не кристально чистое.

В этот раз Пантов опаздывал на очередную консультацию. Уже больше получаса Алистратов перелистывал журналы мод, разглядывая страницы с мужской одеждой. Нет, он не сказал бы, что у Пантова нет никакого вкуса в выборе костюма или туфель. Он часто менял дорогие импортные пиджаки, подбирал в тон рубашки, модные галстуки. Но в такой одежде, по мнению Алистратова, не стоило выходить в народ. Одежда должна не выделять кандидата в депутаты, а, наоборот, свидетельствовать о его близости к массам.

Лениво разглядывая картинки журнала, Алистратов ничего не выбирал для своего клиента, он просто убивал время. Он уже давно решил, что серый стальной костюм, невыразительный галстук и короткая армейская прическа придадут лицу Пантова решительность и харизматичность, которые нынче так ценит в политиках обыватель. Конечно, ученик может взбрыкнуть и не согласиться с его мнением, но у Романа на этот счет был веский контраргумент, которым он успешно пользовался: если подопечный не нуждается в его рекомендациях, то пусть ведет предвыборную кампанию сам или подыщет другого специалиста.

На одной из страниц журнала его внимание привлекла модель в черном деловом костюме и белоснежной блузке. Девушка кого-то ему напоминала. Роман напряг память и вспомнил бортпроводницу. Ее, кажется, звали Евгенией. Он взглянул на циферблат: Пантов опаздывал уже на целый час, а со дня прилета Алистратова в этот город прошло ровно десять суток. Минута в минуту. Значит, ровно десять суток Алистратов не видел ту девушку. Неплохо было бы с ней повидаться. Роман потянулся к телефону. Набрав номер справочной службы авиакомпании, он узнал, что самолет из столицы запаздывает и прибудет только поздно ночью. Досадно. Воображение уже рисовало ему уютный столик в ресторане и Евгению с бокалом красного вина, сидящую напротив.

«Черт с ним, этим рестораном», — подумал он и тут же решил проехать ночью в аэропорт и попытаться разыскать стюардессу. По крайней мере, можно будет выпить вдвоем и по бокалу шампанского в буфете аэровокзала. А может, если девушка без комплексов, и согласится неплохо провести время в ночном баре гостиницы. Впрочем, в гостиницу так сразу уж не обязательно…

Мечты мгновенно прервались, когда в комнату ворвался Пантов. Не поздоровавшись, мокрый от пота, он в два шага оказался около журнального столика, налил полный стакан минералки и жадно выпил.

— Прости, Ромочка, — усевшись в кресло, наконец извинился он. — Заседание в думе затянулось. Представляешь, целого дня не хватило, чтобы решить вопрос по налогообложению игорных заведений.

— Но вопрос-то, видать, серьезный! Много в вашей области казино и игорных домов?

— Три! — выставив три пальца перед собой, ответил Пантов. — Одним командует демократ, другим — либерал, а третьим — представитель нашей предпринимательской партии.

— Так из-за чего же весь сыр-бор? — пожал плечами Роман. — Объединившись, представители всех трех партий могли пролоббировать выгодное для себя решение и быстро принять закон.

— Так и было! — Пантов в возбуждении соскочил с кресла. — Мы объединились и предложили отчислять в пользу области процент с выручки от каждого казино. Но ведь в думе-то не три партии, а восемь! Поэтому представители пяти фракций, бляха-муха, протолкнули проект, чтобы налоги взимались не с общей прибыли, а с каждого игорного стола и автомата. Это же разорение!

— Да успокойтесь, Михаил Петрович, и следите за своей речью. Опять эта ваша «бляха-муха»! — Роман недовольно поморщился. — Уж вам-то чего волноваться? Вы ж не директор казино, а депутат.

— Я представитель предпринимательской партии и отстаиваю ее интересы.

— И вам за это платят… — улыбнувшись, как бы продолжил Алистратов.

Пантов ни с того ни с сего взорвался:

— Платят, бляха-муха! Платят! А не платили бы — давно с голоду бы подох! И все потому, что депутат — человек бесправный. Зарплата — пятьсот долларов, коммерческой деятельностью заниматься не разрешается, персональных машин и дач лишили. Теперь вот до квартир добрались: после окончания депутатского срока сваливай с жилплощади. И куда мне податься? В деревню, к матушке, коровам хвосты крутить? Вот им, а не жилплощадь! — Пантов сложил фигу и махнул ею в сторону невидимого оппонента.

— Да остыньте же, Михаил Петрович! — Роман рассмеялся. — Зачем же вы рветесь в депутаты, если так тяжела эта ноша? Давайте плюнем на все, оставим наши потуги! Я полечу домой, в Москву, а вы пойдете в коммерсанты.

Пантов резко повернулся к имиджмейкеру:

— Делайте то, за что вам платят деньги! Причем немалые.

— Тогда, как мы с вами договаривались, будьте корректны в обращении с посторонним человеком и исключите из своей речи сквернословие, — спокойно отпарировал Роман.

— А еще что? — не остыв до конца, с издевкой произнес Пантов.

— Совсем немногое. Мне бы хотелось, чтобы вы коротко постриглись, поменяли синий пиджак на серый костюм и в тон ему — носки. Предвыборная кампания началась, пора изменить внешность. А то ведь, Михаил Петрович, несостыковочка выходит: получаете вы кот наплакал, а одежду носите, извините, от известных модельеров. Не по зарплате.

— А трусы менять не надо?

— Надо. Этого требует личная гигиена. А если соберетесь на пляж в обществе своих избирателей, то я могу подсказать, какой расцветки и какого размера их выбрать.

— А не много ли вы на себя берете? Роман… Как вас по батюшке?

С лица Романа вдруг исчезли вежливость и тактичность. Он брезгливо посмотрел на Пантова, нервно дернул уголками губ:

— Я беру на себя ровно столько, сколько позволяют мой опыт и профессиональные возможности. Если вы в них сомневаетесь…

— Ну что вы, Роман! — не дал договорить Пантов, и на его лице появилась умоляющая улыбка. — Извини, приятель. Сам понимаешь, я весь сегодня на пределе.

— Рассудок и контроль над собой не стоит терять даже в самых безнадежных ситуациях. — Алистратов доброжелательно улыбнулся, взял со стола мужской журнал и, вытащив закладку, открыл на нужной странице. — Итак, мы говорили о прическе. К вашему лицу, мне кажется, подойдет вот эта.

Пантов склонился над журналом, долго вглядывался в фотографии, наконец спросил:

— А уши торчать не будут?

— Не будут, — успокоил Алистратов. — Но если бы даже торчали, то вы бы запомнились избирателям именно этим качеством. Поймите, вы — индивидуальность, штучный товар. И потому ценитесь гораздо выше всех остальных. Пропадет индивидуальность, и вас забудут.

— Тогда, может быть, их оттопырить?

Роман от души рассмеялся:

— Я вам об этом обязательно скажу, когда сочту нужным. А пока мы договорились, что вам надо срочно сменить гардероб.

Пантов смотрел на Алистратова преданными глазами.

— Роман, на следующей неделе нам придется прервать занятия. Мне нужно будет отлучиться.

— Надолго? Далеко?

— В Париж, дней на пять. Но я бы не хотел, чтобы об этом знал Бурмистров.

Алистратов задумался, но уже через несколько минут в его глазах мелькнули озорные искорки.

— Конечно, ваше пребывание в марфинском избирательном округе куда более разумно, чем прогулки по Елисейским полям. И я имею все основания не рекомендовать вам этой поездки. Но я закрою глаза, если вы мне тоже окажете услугу.

— Какой разговор, Роман. Что нужно?

— У вас есть личный автомобиль…

— «Мерседес», — кивнул в ответ Пантов. — Только что забрал его из ремонта.

— Вы позволите мне им воспользоваться? Я, конечно, мог бы попросить об одолжении Дениса Карловича, но не хочу официальности. Сегодня вечером машина мне нужна для личных планов. А во время вашего отсутствия я прокачусь по избирательным округам и проведу социологический опрос. Это необходимо, чтобы оценить ваши шансы и ко дню выборов кое-что подкорректировать.

— Нет проблем, Роман. Машина с моим помощником в вашем распоряжении.

— Как раз сегодня мне и не нужен ваш помощник. Права у меня с собой.

Пантов понимающе хмыкнул:

— Все ясно… — Он открыл входную дверь и оглянулся. — Через десять минут Вован поднимется к вам, отдаст ключи и доверенность.

…«Мерседес» мчался, рассекая ночь, по загородному шоссе в сторону аэропорта. В темном небе, мигая сигнальными огнями, заходил на посадку огромный лайнер. Роман чувствовал: это тот самолет, на борту которого находилась стюардесса, так похожая на топ-модель. Он прибавил газу, и стрелка на спидометре резко скакнула вверх.

— О господи, ну никакого покоя от этого мальчишки, — охнула Эдита, выглянув в окно. В вечерних сумерках она увидела Фильку, висящего вниз головой на яблоне. Метнув тревожный взгляд на телефон, который по-прежнему не подавал никаких признаков жизни, она стремглав кинулась в сад на помощь сыну. Когда Эдита подоспела к месту происшествия, Филька уже сумел подтянуться, перекинул ногу на толстую ветку и теперь восседал на ней. Новенькие шорты, которые ему недавно купил дед, превратились в лохмотья.

— Сию секунду спускайся вниз, негодник! — громко приказала Эдита.

Но Филька и не думал повиноваться. Скинув сандалии, кожаная подошва которых скользила и мешала достичь цели, он ухватился за сук и полез вверх.

— Ах ты дрянной мальчишка! Я кому сказала, спускайся! — разозлилась Эдита. — Ну, погоди, будет тебе на орехи! Вот придет дедушка…

— Ну чего ты все сердишься, все кричишь и кричишь! Лучше иди к своему телефону и сиди около него. Я только яблочко достану, вон то, самое большое, и слезу с дерева.

Ей казалось, что Филька с каждым днем становится все упрямее и непослушнее. На ласковые просьбы он не реагировал, строгим приказаниям подчинялся с трудом. Казалось, он нисколько не боялся ее, даже когда получал подзатыльник или шлепок по заду. Мальчишке требовалась мужская рука. Дед в этом отношении, конечно, в расчет не шел. Он только баловал внука, защищал от постоянных упреков матери. Был лишь один мужчина, привычкам которого Филька старался подражать, которого беспрекословно слушался и к кому относился с благоговением: дядя Юра Агейко. Пантова, ставшего в последнее время частым гостем в их доме, он не переносил.

Дожидаясь, пока мальчишка спустится на землю, Эдита задумалась. Вчера, в первом часу ночи, когда Пантов подвез ее из театра, позвонил Агейко. Просил прощения, раскаивался в своем поступке. Эдите показалось, что женишок немного подшофе, и она холодно отбрила его, дав понять, что после случившегося шансов на взаимную любовь у него оставалось немного. Может, она и простила бы его, скажи он в трубку что-то ласковое, теплое. Но после извинений Агейко строго потребовал отчета, где и с кем она разгуливала до поздней ночи. Эдита взорвалась и, чтобы разозлить его, вывести из себя, рассказала о премьере в театре, о том, кто сидел рядом с ней, а потом проводил до дому. Агейко вспылил. Сорвался на крик, объясняя, с кем она связалась и что из себя представляет Пантов. Но после приятного вечера ей не хотелось слушать эти вечные назидания. Она положила трубку, успев лишь заметить ему, что за все время их знакомства он никогда не водил ее в театр…

Пантов должен был позвонить с минуты на минуту, и, дождавшись, когда Филька спрыгнет с дерева, Эдита подхватила с земли сандалии, крепко взяла мальчика за руку и, как на буксире, быстро потащила к дому.

Они взошли на крылечко, и Филька вырвал ладонь из материнской руки.

— Опять безобразничаешь? Ну-ка, быстро снимай шорты. Смотри-ка, как разорвал!

— Я попрошу дядю Юру, и он мне купит новые, — неожиданно выпалил Филька и тут же добавил: — А почему он к нам больше не приезжает?

— Боже мой! Как вы мне надоели с этим дядей Юрой! — взмахнула руками Эдита, вспомнив о недавнем разговоре с отцом, тоже намекавшим о примирении с Агейко. — То дед читает мораль, то ты с дурными вопросами! Снимай штаны и марш в спальню! Детское время кончилось.

— А ты мне скажи, почему он не приезжает, тогда я пойду, — упрямо настаивал Филька.

Еще секунда, подумала Эдита, и у нее начнется истерика. Ее спас телефонный звонок.

— Я тебе потом все расскажу, сынок, а пока беги в спальню. Ну, будь умницей! — попросила она.

Филька молча повиновался.

— Извините, Эдита Александровна, что заставил вас долго ждать, — раздался в трубке бодрый голос Пантова, — но я буквально разрываюсь на части. То одно заседание, то другое, то работа с имиджмейкером, то встреча с избирателями. Совсем зашился. Спасают только воспоминания о вчерашнем вечере, который мы провели вместе.

— Так мы не встретимся? — стараясь скрыть разочарование, спросила Эдита.

— Сегодня никак не получится. У меня остались кое-какие нерешенные вопросы. А завтра… Вы были когда-нибудь в казино, Эдита Александровна?

— Честно признаться, ни разу. Во-первых, нет лишних денег, а во-вторых, воспитание не позволяет. Ненавижу кабаре и полуголых девок.

Пантов расхохотался в трубку:

— Тот, кто вам это внушил, полный болван. Полуголыми девками там и не пахнет. За игрой ведь можно просто наблюдать, хотя есть такое поверье, что новичкам всегда везет. Что касается кабаре, то в труппе лучшие артисты балета. Я вас приглашаю завтра вечером в казино. А если вы человек не азартный, то просто посидим в ресторане, выпьем шампанское и посмотрим выступление.

— А я надену вечернее платье…

— Чудесно. Вы будете неотразимы. Кстати, у меня есть для вас неожиданная новость. Скажу завтра, пока это секрет. Значит, ровно в восемь вечера я заеду за вами. — Он хотел закончить разговор, но в последний момент, будто о чем-то вспомнив, задал, как показалось Эдите, дежурный вопрос: — Как чувствует себя Филипп?

— Балуется. Вот штаны порвал, — ответила она и услышала в трубке женские голоса. — Откуда вы звоните, Михаил? — вопрос сорвался неожиданно для самой Эдиты, и она плотнее прижала трубку к уху.

— Из думы. У нас сейчас перерыв. Еще не закончилось заседание комитета нашей фракции, — опешив от неожиданности, коротко ответил Пантов, видимо догадавшись, что Эдита услышала посторонние голоса, и тут же поспешил закончить разговор: — Ну, до завтра?

— Только не опаздывайте, — успела сказать Эдита.

Она положила трубку на место и повернулась. В комнате был отец. Эдита вымученно улыбнулась.

— Я и не слышала, как ты пришел.

— Наверное, была увлечена разговором. — Он скинул пиджак и устало принялся развязывать галстук. Бросив его на стул, сказал как бы невзначай — Полчаса назад я уезжал с работы. Здание думы было абсолютно пустым, и охрана закрыла за мной двери.

Эдита оставила его слова без внимания.

— Твой внук в клочья разорвал новые шорты.

— Ну что ж, это на него похоже. Придется купить новые, — вяло ответил Хоттабыч.

Эдита догадалась, что отец в этот вечер был не в настроении. То ли из-за неприятностей на работе, то ли от услышанного телефонного разговора.

Хоттабыч был недоволен и тем и другим. Уж слишком часто депутат Пантов стал оказываться на его пути.

Настроение Светки Марутаевой резко улучшалось, стоило ей приобрести себе какую-нибудь очередную обновку. Чуть приподняв носок туфельки, она резко крутанулась на каблуке, словно фигуристка, и, сделав полный оборот, вновь вгляделась в свое отображение в зеркале. Черный костюмчик, который подарил ей Пьер, был ей к лицу. После того как за ужином в ресторане Клякса, поправив на себе кофточку, невзначай поплакалась, что хорошие вещи в магазинах стали очень дороги, Кантона понимающе улыбнулся, достал бумажник и положил перед ней десять стодолларовых купюр. Но не такая она дура, Светка Марутаева, чтобы брать наличность.

Во-первых, надо было показать французу, что ей нужны вовсе не деньги, а его внимание. Надув губки, она изобразила обиду. Догадливый Кантона, сразу поняв свою оплошность, убрал валюту обратно в бумажник. Но, когда они возвращались в гостиницу, попросил водителя остановить машину около известного в городе бутика. А потом провел своеобразный ликбез, рассказав, что нынче носят в Париже и какой наряд ей будет к лицу. Костюмчик обошелся в тысячу с лишним долларов, которые Кантона, как истинный джентльмен, отдал кассиру без тени сожаления.

А во-вторых, если бы Светка взяла деньги, то мадам Петяева, прознав о происхождении «премиальных», потребовала бы половину. Дареная же вещь, если только это не драгоценность, по законам заведения, дележу не подлежала.

И все же поделиться с Виолеттой Павловной придется. Клякса вытянула руку и растопырила пальцы. На среднем красовалось золотое колечко с крохотным бриллиантом.

Поздно вечером, когда она, уже в новом костюмчике, вышла из гостиницы, где жил Кантона, рядом с парадным подъездом ее поджидал знакомый «Мерседес». Из машины вылез элегантный мужчина и представился Михаилом, хотя годился ей в отцы. Сославшись на разрешение Петяевой, которой он уже все оплатил по ночному тарифу, мужчина распахнул перед Светкой дверцу автомобиля.

Так Клякса познакомилась с депутатом Пантовым. Новый знакомый оказался не по возрасту прытким и неутомимым, всю ночь твердил о любви с первого взгляда и просил никогда больше не отдаваться французишке. Кольцо с бриллиантом стало первым гонораром, а в качестве задатка для дальнейших встреч Светке было обещано показать Париж и без помощи Кантона.

Одного не могла понять Клякса: если Пантон рассчитался за ночь с Петяевой, то почему наутро умолял ее ничего не говорить патронессе об их встрече? Может быть, не хотел платить за услуги, а решил попользоваться ею задарма? Навряд ли. Как тогда расценивать дорогой подарок в виде колечка с бриллиантом? Скорее всего, догадалась Светка, человек такого полета просто не хотел, чтобы чужие знали о его высоких чувствах к ней, Кляксе. Вот и хорошо. Значит, Светке не придется ломать голову, как разделить на двоих колечко с бриллиантом. Мадам Петяева его и не увидит: Светка спрячет драгоценность до поры до времени.

Клякса еще раз крутанулась на каблучке. Она была на седьмом небе от счастья. Неужели в восемнадцать лет жизнь может так круто измениться! Еще полгода назад, кутаясь в старенькое пальтишко, она вставала чуть свет, взваливала на хрупкие плечики тяжелую сумку с газетами и получала за это жалкие гроши. Теперь же она могла спать до обеда, потом до самого вечера, дымя сигареткой, крутиться перед зеркалом, чтобы сводить с ума мужчин. Не таких сопляков, как Вован и Бобан, а настоящих, состоятельных мужчин, которые не жалеют для нее ни денег, ни комплиментов. Разве могла почтальонша Клякса предполагать, что судьба смилостивится к ней настолько, что даст возможность выбирать жениха между влиятельным русским политиком и французским бизнесменом? Правда, она пока не решила, кому из них отдать руку и сердце. Это покажет время. Клякса надеялась на свою природную сообразительность: уж она своего шанса не упустит. И благословения мадам Петяевой уж точно спрашивать не будет. Пусть пока-все идет своим чередом: так и быть, по приказу патронессы она будет охмурять Кантона, но от ухаживаний Пантова отказываться не станет. Это будет двойная игра. Нужно только немножечко потерпеть. Совсем немножечко.

А вот что касается Вована и Бобана… Проведя ночь с влиятельным Пантовым, Светка поклялась во что бы то ни стало отомстить своим обидчикам. Особенно Вовану, который выбросил ее из окна. И это будет жестокая месть. Садисты еще будут валяться у нее в ногах и просить пощады.

Она вспомнила, с какой ненавистью смотрел на Бобана Евнух, когда неожиданно встретил его в заведении Петяевой. Это случилось в тот самый вечер, когда два друга заехали за ней, чтобы забрать в дом отдыха. Пьяненький Вован, крепко ухватив за локоток, потащил ее к выходу, рассказывая по дороге плоские и совсем несмешные анекдоты. У двери, не обнаружив рядом с собой собутыльника, он обернулся. Дорогу мощному Бобану преграждала фигурка Евнуха, который казался щуплым и низкорослым рядом с накаченным громилой. Однако Бобан послушно стоял перед ним, скрестив руки на груди и глядя под ноги, словно прислушиваясь к негромким словам Евнуха. На призыв Вована он лишь махнул рукой, как бы давая команду следовать к машине без него.

Он занял место за рулем только через четверть часа. Вован за это время успел вылакать две бутылки пива, расстегнуть кофточку и лифчик Кляксы и забраться к ней на колени. Больше он ничего сделать не успел: Бобан неожиданно резко тронул машину с места, и Вован свалился с ее колен.

Светка заметила, что по дороге к дому отдыха и без того молчаливый телохранитель Пантова не проронил ни слова. «Тебя обидели, Бобанчик?» — несколько раз обращался к дружку Вован, предлагая вернуться назад и устроить варфоломеевскую ночь во всем заведении. Но водитель, не обращая внимания на пьяные бредни, лишь жал на газ. Когда Вовчик уснул, она перебралась на переднее сиденье и почувствовала, как Бобан положил руку ей на колено. Кляксе казалось, что Бобан и Евнух, оставшись наедине, разговаривали о ней, и ей страшно хотелось узнать, что они говорили. Но, поглядывая искоса на угрюмое лицо Бобана, она не решилась. А он лишь молча гладил ее колено.

…Когда Клякса, исцарапанная, с синяком под глазом, вернулась в заведение, первым ее увидел Евнух и сухо спросил: «Бобан?» Светка отрицательно замотала головой, и Евнух, не сказав больше не слова, ушел.

Скорее всего, догадалась Светка, Бобан и Евнух давно знали друг друга, а судя по нынешним сухим отношениям, между ними когда-то пробежала черная кошка. Что ж, вполне может случиться и так, что именно Евнух отомстит за нее.

Она не успела придумать, как именно накажет обидчиков Евнух, как дверь резко открылась, и Клякса нос к носу столкнулась с Петяевой, за спиной которой стоял непроницаемый телохранитель.

— Ну и где же ты шлялась прошлой ночью? — с порога атаковала ее хозяйка.

Светка стушевалась. От неожиданности она чуть было не ляпнула, что по ее же распоряжению разделила общество с депутатом, но вовремя вспомнила о просьбе Пантова.

— Я была в гостинице с Кантона, — снимая пиджачок, невинно захлопала глазами Светка. Пиджак был надет на голое тело, но она нисколько не стеснялась присутствия Евнуха, деликатно отвернувшегося к окну.

— Так ты еще врешь, дрянь этакая! — взвилась патронесса.

— Француз всю ночь сюда названивал, все волновался: как, мол, доехала? Ничего не случилось?

Виолетта Павловна приготовилась добавить что-то похлеще, но вдруг застыла, уставившись на правую руку Кляксы. Судя по неподдельному изумлению, граничащему с восторгом, Клякса поняла, что дорогая вещь замечена и оценена по достоинству.

— Откуда такая роскошь? Скрыть от меня хотела? Ну-ка, дай сюда!

— Если бы хотела, — ответила Клякса, уступая патронессе, — то давно бы уже спрятала. Времени у меня было в достатке.

Она сняла с пальца кольцо и положила Петяевой на ладонь.

— Откуда такая роскошь? — снова спросила Виолетта Павловна и сама же предложила Светке вариант ответа: — Француз подарил?

— Да, Пьер, — покорно согласилась Клякса. — Костюм и колечко.

— Смотри, дурында, как он нас любит, — надевая кольцо на палец, проворковала директриса. — Тебе — костюм, а мне — колечко. Все поровну.

— А если он спросит о подарке? — прикинулась овечкой Клякса.

Петяева явно встревожилась. Прищурив глаза, ненадолго задумалась:

— Он его тебе сам принес, или вместе выбирали в магазине?

— Вместе покупали только костюм.

— Ну вот и отлично! — Глаза директрисы светились хищным блеском. — Скажешь, что потеряла. Велико оказалось. Пусть думает, что сам дурак. Кто же делает такие подарки, не зная размера? Еще спасибо мне скажешь, когда новое купит!

Светка окончательно поняла: кольца ей больше не видать.

— И все же, где ты была всю ночь? — уже более покладистым тоном поинтересовалась Виолетта Павловна.

— Гуляла по городу, — напустив на себя печаль, грустно ответила Клякса. — Думала о себе и о жизни. Согласитесь, Виолетта Павловна, у каждого человека бывают моменты, когда ему хочется побыть одному, заглянуть себе в душу.

— И что ж ты там углядела, в душе? — хмыкнула Петяева. — Париж? Богатство? Роскошь? И ты во всем розовом…

— Нет, мне просто мерзко стало и от этих подарков, и от ухаживаний. Захотелось обратно в Херсон. К маме.

Не подававший до сего момента признаков жизни Евнух вдруг отвернулся от окна и с интересом посмотрел на Кляксу. Она заметила его взгляд и мысленно похвалила себя за спектакль. Ай да молодец! Даже Евнух не заподозрил игры в ее поведении. Но Виолетту Павловну, повидавшую на своем веку немало актрис, подобных Кляксе, грустные слова подопечной привели в полный восторг. Давясь от смеха, она немедленно ей подыграла:

— Ох, милая моя, бедная девочка! Давай-ка я быстренько отправлю тебя к маме. Куплю билетик до родной хер… хер… — Она не удержалась, и громкий хохот огласил комнату. Евнух безучастно следил взглядом за воробьями, пытавшимися поделить за окном корку хлеба. — Хер-рсонщины.

Уже вторые сутки Хоттабыч пытался взять себя в руки, садился в кресло, вооружался остро отточенным карандашом и склонялся над пухлой папкой с бумагами. Но буквально через четверть часа, поняв, что никакие расчеты в голове не укладываются, в который раз в отчаянии бросал карандаш, поднимался и ходил по комнате. Смета депутатских расходов, которую он взял с собой, чтобы внимательно просмотреть и подкорректировать в выходные дни, так и оставалась нетронутой. Из головы не шел журналист Агейко. Ну как некстати зятек подбросил ему информацию к размышлению! Впрочем, какой он ему зятек? Был зятек, да весь вышел. Хоттабыч понимал, что отношения Юрия с его дочерью совсем разладились. И словно в отместку Агейко вылил на некоторых членов парламента ушат грязи. Понятно, что он сделал это не нарочно, да и Хоттабыча выбрал правильно, обратившись именно к нему с разоблачительной информацией. Но так некстати и так неожиданно!

Он, спикер, должен был бы знать всю подноготную каждого депутата, каждого областного чиновника и каждого бизнесмена, а он, оказался не в курсе темных делишек, творившихся за его спиной.

Уму непостижимо: Бурмистров — бывший вор в законе, подбирающийся к водным сооружениям, которые всегда являлись не только промышленными объектами первой важности, но и стратегическими. Пантов, который считается проводником идей банкира в думе, — сутенер и мошенник, каких свет не видывал. А их общий дружок — начальник областного Управления внутренних дел полковник Махиня — главный опекун правоохранительного фонда сомнительной организации, вся деятельность которой, как выяснилось, направлена не на финансовую помощь ветеранам и работникам правопорядка, а на закупку импортной водки и сигарет. Хоттабыч тяжело вздохнул: дурак и тот бы сообразил, почему так бурно ратовали за отмену налогов и пошлин для фонда члены предпринимательской фракции. Табак и спиртные напитки сомнительного качества за гроши скупали за рубежом и продавали в области втридорога. Вот откуда денежки у Пантова на избирательную кампанию. Вот на какие средства рекой льется дармовая водка и поддерживается забастовочное движение в избирательных округах.

Хоттабыч в очередной раз заставил себя сесть за стол и решительно подвинул пухлый том с документами о расходах думы за прошедший период, отметив аккуратность своего секретаря. Все платежные поручения и ордера были рассортированы и разложены по полиэтиленовым папочкам.

Он открыл папку с отчетами о командировочных расходах. За полгода депутаты более тысячи раз выезжали из областного центра. Значит, на каждого народного избранника в среднем приходилось около семи командировок. Это укладывалось в норму. Но в той же справке его удивила цифра, что перерасход командировочных средств составил более миллиона рублей. Хоттабыч даже присвистнул от неожиданности.

Хоттабыч закрыл папку и отбросил ее в сторону: как можно обвинять администрацию Егеря и банк, если у самих рыльце в пуху? Затем открыл следующую: «Услуги и канцелярские расходы». По этим документам выходило, что на закупку скрепок, бумаги, факсов, телефонов, принтеров и компьютеров ушло столько денег, сколько мог стоить небольшой заводик по производству этой же самой оргтехники.

В следующей папке были собраны заявления народных избранников на приобретение настенных часов, мобильных телефонов, комнатных кондиционеров, а то и портативного компьютера ноутбук взамен… украденных. Хоттабыч просто не понимал: как это украденных? В углу папки он сделал пометку: «Провести совещания с сотрудниками охраны, уборщицами, буфетчицами, а также помощниками депутатов».

Хоттабыч решительно отодвинул от себя папки с бумагами: чего теперь пенять? Надо создавать новую комиссию, на этот раз для проверки финансовой деятельности, а затем решительным образом наказывать мошенников.

Он встал из-за стола и пошел к окну.

Его остановила трель сотового телефона, заставив вернуться к столу.

— Ну и что будем предпринимать? — услышал он голос Агейко, с которым договорился созвониться через пару дней, чтобы обдумать ситуации.

— Пока ничего, — сухо ответил Хоттабыч.

— Я вас не понимаю, Александр Серафимович.

Вы что, хотите скрыть от общественности факты? Из ряда вон выходящие…

— Что значит «из ряда вон»?

— Вы что, не поняли, что банком командует криминальный авторитет?

Хоттабыч на секунду задумался: стоит ли объяснять Агейке его позицию? Поймет ли он? Журналисты легки на подъем: раздуют факты, не думая о последствиях. А последствия эти могут обернуться разрушительным ураганом.

Но с Агейко он решил поговорить напрямую, без обиняков. Бывший следователь должен уметь до поры до времени держать язык за зубами, сопоставлять факты и предвидеть последствия.

— Послушай меня внимательно, Юра. Но только, прошу тебя, не горячись. Представь, что сегодня мы выложим подноготную Бурмистрова народу. А ты ручаешься, что он никуда не сбежит вместе с огромными деньгами?

— Я не так глуп, чтобы изобличать преступника через прессу. Его надо арестовать и предъявить обвинение.

— Арестуем и, может быть, даже срок дадим. А ты уверен, что он не успел перевести деньги на иностранные счета? И не только свои, но и областные деньги?

— Что же теперь, с этого прохиндея пылинки сдувать?

— Пойми меня: легализация капитала, нажитого в период всеобщего бандитизма, — явление далеко не однозначное. Я с тобой не спорю, пылинки сдувать не стоит и орденов вручать не следует. Но разбираться с бывшими «теневиками» методом кавалерийского наскока — затея пустая. Сам должен догадаться, что одна-другая громкая карательная акция заставит всех других затаиться. А значит, из сложившейся ситуации надо попытаться извлечь максимальную пользу для общества, области и государства в целом. Улавливаешь?

— Пока с трудом, — уже немного спокойнее ответил Агейко.

— Ну, тогда слушай дальше. Я тут кое-что посчитал, прикинул и понял: пока легализованные капиталы работают на общество. Если наладится экономика, то криминальные деньги, вывезенные бандитами и мошенниками, вернутся обратно. В преступной среде начнется раскол, и тут важно не упустить шанс и воспользоваться этим расколом. Не в тюрьму сажать бывших авторитетов, а, наоборот, в какой-то мере поощрять их финансовую предприимчивость.

— Я с вами не согласен, Александр Серафимович. Так представительные органы власти сами подпадут под влияние уголовных и мафиозных авторитетов. Если уже не попали. Возьмем хотя бы Бурмистрова. Он же купил некоторых ваших коллег, Пантова в том числе. Они проводят нужные ему законы, а он гребет деньги лопатой в свой карман, прикрываясь заботами о страждущих! Теперь вот добивается приватизации водообъектов, и опять же взятками и подкупами…

— И все-же не руби с плеча. Зарабатывать много и быстро — не самое плохое желание. Но Бурмистрову надо дать понять, что он должен придерживаться цивилизованных методов в предпринимательстве. Пока я жив и занимаю кресло спикера, никакого закона о приватизации водообъектов не будет. Не все депутаты еще забыли о чести. А что касается фонда, то мы создадим комиссию, покопаемся в бумагах и, я думаю, расставим все по местам. И льготы снимем, и налогами обложим.

— Значит, мне выкидывать этот компромат к чертовой матери?

— Зачем же? Держи Бурмистрова на поводке, не давай ему спать спокойно. У тебя же тем для статей и репортажей — пруд пруди. Правоохранительный фонд можешь по косточкам разнести — комиссии будет подмога. Узнай, куда девается зарплата для водников…

— А вы не знаете? Да на предвыборную кампанию кандидатов от предпринимательской партии.

— Отличная тема! Словом, Юра, тряси банкира. И я тебе при случае кое-какими материалами помогу. Но про уголовное прошлое Бурмистрова забудь. По крайней мере — на ближайшее время. Ляпнешь лишнего — себя же под смертельную угрозу и подставишь. Он не простит.

— Волков бояться — в лес не ходить… Кстати, Пантова тронуть разрешаете? — спросил он с подковыркой.

— А что ты меня спрашиваешь? Есть фактура — долбай.

— Так он же в родственники к вам набивается…

— Знаешь что, Агейко, не сыпь мне соль на рану. Ты сам-то пробовал объясниться?

— С кем, с Пантовым?

— Дурак! С Эдитой…

— Пробовал, Александр Серафимович. Как об стену горох. Да я понимаю — сам во всем виноват. Вот и расплачиваюсь за дуроломство.

— Ну я здесь тебе не помощник. Мое дело сторона. Звони, Юра. Всегда к твоим услугам.

Он нажал кнопку на трубке и бросил ее на пухлые папки с отчетами и сметами. Садиться за стол больше не хотелось.

Сердюкову снился длинный странный сон. Во сне он оказался алкашом-безработным. Даже проснувшись, Сердюков никак не мог избавиться от ощущения реальности происходившего. Он брел по улицам города, мучаясь с похмелья, и почему-то оказался около ликероводочного завода. У проходной висело объявление: «Требуются грузчики. Оплата сдельная». В отделе кадров Сердюков мечтал лишь об одном — заполнить анкету, выйти на работу и опохмелиться. Его приняли, и жизнь стала похожа на сказку.

Проснувшись, он рассказал о своем сне Леночке, которая уже сидела перед зеркалом. Она лишь нежно улыбнулась в ответ и попросила побыстрее одеться. День обещал быть насыщенным и напряженным: они планировали посетить насосные станции, пройти вдоль водопровода, поговорить с рабочими.

Сердюков бросил взгляд на будильник: с минуты на минуту появится Теляшин. Он одним прыжком, как в молодости, вскочил с кровати, еще благоухающей Леночкиными духами, и прикоснулся губами к мочке уха девушки. Он даже успел выпить большую кружку молока, прежде чем в дверь постучал Федор Игнатьевич.

Старый водник выглядел озабоченным. Достав из кармана областную газету, Теляшин молча протянул ее Сердюкову.

Заметка на первой странице называлась «Забавы депутата». Он пробежал ее за полминуты. Сон начинал сбываться.

Сердюков швырнул газету на стол и посмотрел на Леночку.

— Тебе нужно первым же поездом вернуться в город. Так будет лучше.

— Что случилось?

Сердюков кивнул на газету:

— Там все написано. Теперь уже про наш командировочный роман.

Она брезгливо взяла газету двумя пальцами, нахмурив брови, прочитала заметку.

Теляшин молча сидел на табуретке около порога, зажав в зубах изжеванный мундштук угасшей папиросы.

— Одного не понимаю: если о наших отношениях все известно, то почему я должна уезжать? Наоборот, мы должны быть вместе. Пусть знают, что это не интрижка…

— Будь мы оба свободны, — перебил ее Сердюков. — А так это похоже на вызов окружающим. Совсем, мол, обнаглел: дома — жена, здесь — любовница. И ни хрена не боится! Лихо живется избранникам на чужие денежки, тогда как рабочим жрать нечего.

— Не разговаривай со мной в таком тоне, Виктор! — вдруг сорвалась девушка. — Подумаешь — скверную заметку опубликовали! Укус комариный, а ты и запаниковал. Это мне надо бояться. Потому что я — никто. Ноль без палочки. Пустое место. Ты-то в депутатах останешься, а вот мне придется искать другое место. Чтобы впредь не порочить твое честное имя.

— Ты что, Леночка…

— А то, что ты не обо мне подумал, не о наших отношениях, а о сохранении своего депутатского имиджа. Имидж тебе дороже меня. В думе ты ничего не боялся, а здесь, в Марфино, вдруг забеспокоился о репутации. Разве не так?

Он не ожидал от нее такого напора, не думал, что она умеет ударить словом. Но не мог с ней не согласиться.

— Извини, Лена. Я и вправду немного разнервничался. Можешь оставаться. — Он помолчал и уже совсем неуверенно добавил: — Хотя было бы лучше уехать.

— Вам, Леночка, действительно надо уехать, — вдруг негромко сказал Теляшин, чиркнув спичкой и в который раз подкурил папиросу. — Марфино — большая деревня. Это в городе всем до лампочки, кто как одет, с кем любится-целуется. А здесь всем до всего есть дело. Целый год потом будут судачить и распускать слухи. Лучше не давать пищу для кривотолков. Виктор — человек хороший. Единственный, кто может помочь нам, водникам. И ему обязательно нужно остаться депутатом. А сплетни сослужат ему дурную службу.

Лена внимательно слушала Теляшина. Старик вздохнул, словно извиняясь за свое вмешательство, снова чиркнул спичкой.

— Наверное, вы правы, Федор Игнатьевич, — почти неслышно произнесла она и потянула из-под кровати дорожную сумку.

Сердюков молча следил, как девушка торопливо укладывает вещи. Он видел, что обида все еще не прошла, и невольно подумал, что интриги и сплетни могут убить даже самый благополучный роман.

— Нам пора, Пантелеич, — виновато бросив взгляд на будильник, сказал Теляшин. — На первой водонасосной станции нас уже ждут.

Сердюков, казалось, не слышал Теляшина.

— Тебя проводить? — спросил он, когда молния на сумке с визгом была застегнута.

— Не стоит, Виктор. Нас могут увидеть по дороге на вокзал. Прятаться так уж прятаться.

Он хотел поцеловать ее на прощание, но Леночка уклонилась.

— Потом, Виктор. Потом. Вернешься — будет белка, будет и свисток.

Она первой вышла из летней кухоньки, где их приютил хозяин.

…К концу дня Сердюков с Теляшиным еле волочили ноги. Они побывали на трех водонасосных станциях и сейчас направлялись к четвертой, которая располагалась за границами Марфино. Но Сердюков, как оказалось, был не первым гостем, посетившим водообъекты за последние сутки. Сопровождавший их рабочий, давний товарищ Теляшина, рассказал, что они точь-в-точь следуют по маршруту француза Пьера Кантона, еще вчера на шикарном джипе объехавшего предприятия.

Как доложили Сердюкову, Кантона обещал, что в случае приватизации все станции будут модернизированы, бригадиры пройдут стажировку во Франции, а новые хозяева тут же найдут средства для улучшения жилищно-бытовых условий в поселке. Что же касается зарплаты, тут француз улыбнулся и заверил, что выдавать ее будут вовремя, а по желанию даже в валюте.

Сам Сердюков не любил раздавать обещания направо и налево, хотя среди остроумных кандидатов этот метод назывался «хождением в народ». Он вникал в проблему, обещал помочь, но никогда не гарантировал успеха.

И теперь по выражению глаз водников Сердюков мог догадаться, что была бы возможность — большинство из них в день выборов опустили бы свои бюллетени за кандидатуру самого Кантона, хотя тот, расписывая им грядущие прелести новой жизни, просил поддержать кандидатуру Пантова.

В Марфино они вернулись за полночь. Теляшин поплелся домой готовить ужин, а Сердюков, превозмогая усталость, все-таки решил заскочить на телефонный узел и дозвониться до города. Ему хотелось услышать голос Леночки, узнать, как она добралась.

Помощница словно ждала его звонка.

— Это ты, Виктор? — сразу спросила она, подняв трубку.

— Я, — ответил он и почему-то замолчал, забыв о том, о чем хотел спросить.

— А я приехала только два часа назад, — чтобы занять паузу, сказала девушка.

С тех пор как они расстались, прошло больше половины суток. Леночка давно должна была быть дома.

— Как два часа назад? — предчувствуя неладное и вспоминая утренний сон, встревожился Сердюков.

— Я опоздала на утренний поезд и пешком отправилась в соседний поселок на автобусную станцию.

— Ты ехала автобусом?

— Нет. На попутке. Теперь угадай с кем?

Сердюков ощутил, как отчаянно забилось сердце. Он уже знал, что француз покинул Марфино утром.

— С Кантона? — спросил он, втайне надеясь, что ошибается.

— Ты умница, Виктор, — ласково ответила Лена, но ему показалось, что в ее голосе нет былой нежности. — Приедешь, я тебе все расскажу. Мы с ним о многом успели поговорить. И о тебе в том числе.

Денис Карлович Бурмистров отказался от встречи с Агейко. После телефонного разговора он решил, что никаких очных ставок не будет. Дипломатично сославшись на занятость, он попросил, чтобы журналист оставил у секретаря заготовленные для интервью вопросы. И теперь листок с грифом областной газеты и двумя десятками, как показалось Бурмистрову, совершенно глупых вопросов лежал у него на столе.

Он взял листок в руки, прочитал первые строки: «Чем вы увлекались в детстве?», «Какой вуз вы окончили?», «Ваша первая предпринимательская удача?», «Как вы стали бизнесменом?», «Были ли у вас примеры для подражания?», «Имеет ли право банкир быть жестоким?»…

— Какая белиберда! — Денис Карлович брезгливо отбросил листок на край стола. Можно было бы вызвать помощника, попросить, чтобы тот ответил на эти вопросы, используя автобиографические и анкетные данные, которые хранились в отделе кадров банка. Он сам когда-то заполнял эту анкету, сам выдумал себе образование и, купив чистый диплом и трудовую книжку, аккуратно заполнял их, согласуя данные о рождении с собственными фантазиями о трудовой и предпринимательской деятельности.

Бурмистров уже потянулся к кнопке селектора, но в последний момент что-то его остановило: неспроста такой умный и опытный журналист, каким считался Агейко, подсунул ему эту дешевку с вопросами. В чем подвох?

— Чем вы увлекались в детстве? — теперь уже вслух прочитал он первый вопрос и задумался. Чем-чем? Мелким рэкетом. Брал под защиту слабеньких одноклассников, отпрысков состоятельных родителей, и за услуги взимал дань. «Какой вуз заканчивал?» Улично-карманный. А первой предпринимательской удачей был сорванный под покровом ночи с дверей табачной палатки замок…

Бурмистров почему-то забеспокоился, достал из кармана футляр с золотой ковырялкой. Уж не пронюхал ли Агейко о его прошлом? Если в руках журналиста компромат, то интервью могло получиться довольно-таки «веселенькое». Все до гениального просто: банальный вопрос, ответ из придуманной анкеты — и постфактум из реального прошлого. В итоге — гром среди ясного неба.

Если он прав, то что грозит ему, Бурмистрову?

Он вытащил ковырялку из футляра, сунул ее в ухо. Нужно предугадать самый неожиданный поворот событий.

«А ведь ничего не будет», — неожиданно понял Бурмистров. За свои былые преступления он уже отсидел. И не только отсидел — сам себе подписал приговор. Как бывшему вору и руководителю преступной группировки. Но об этом знали только самые близкие соратники и друзья, которые, как и он, завязали с уголовным прошлым и перешли в легальный бизнес. Их было немного, кто на последней сходке решил вложить накопленные деньги в собственное дело. Безусловно, разделенный между собой капитал помог друзьям-подельщикам стать удачливыми директорами производственных и торговых фирм, а ему, Бурмистрову, единственному из всех — председателем банка. Но и неудачники среди них тоже оказались: не сумев сделать карьеру в бизнесе, опять принялись за старое.

Конечно, между братвой существовал уговор: не мешать друг другу и под страхом смерти держать язык за зубами. Но если Агейко что-то пронюхал, если какие-то факты попали к нему, то, как предполагал Бурмистров, об этом позаботились бывшие соратники-неудачники. Кто именно?

Он перебрал в памяти несколько человек, которые хорошо знали его прошлое. Но ни один из них не мог подложить ему свинью. И все же, чего бы это ему не стоило, Бурмистров узнает имя информатора. Возможно, при помощи Агейко.

«Были ли у вас примеры для подражания?» — Бурмистров снова впился в бумагу с грифом редакции и недовольно хмыкнул.

— Мягко стелет, стервец! Сейчас я назову ему Толстого с Эдисоном, а он приведет имена пары-тройки авторитетов, с кем прежде имел дело.

Когда-нибудь он расскажет Агейко и как зарабатывали свои деньги уголовные авторитеты, и какую дань вынуждены были платить, чтобы из криминального перейти в легальный бизнес, открыть свое дело. Разве не он, Бурмистров, отстегнул сто тысяч «зеленых» за регистрацию банка? Разве не его дружки по уголовному прошлому вынуждены были сотрудничать с создателями законов, их же и нарушавшими? Агейко мог бы сообразить, что бывшие уголовники еще не самое страшное. Коррумпированные бюрократы в министерствах, отраслевых ведомствах, местных органах управления не меньше, чем уголовный мир, использовали свою политическую и производственную власть, чтобы добиться власти финансовой. Да, уголовники добились альянса с государственниками, и еще вопрос, у кого руки больше в крови, через кого прошло больше взяток и подношений и на ком больше валютных махинаций. У уголовников, которые накапливали свое состояние по центу? Или у чиновников, которые взимали с иностранных партнеров дань, переводя деньги на личные счета за границей? Вот об этом он рассказал бы Агейко. Но с тем условием, что этот рассказ в жизни журналиста будет последним.

Он все-таки нажал на кнопку селектора и вызвал к себе помощника:

— Выкинь эту бумажку в мусорную корзину.

— А что ответить журналисту?

— Ничего. Много чести будет. — По тому, как усердно Бурмистров ковырял в ухе, было ясно, что он нервничает. — Впрочем, скажи ему, что интервью преждевременно. В области — финансовый кризис, рабочие месяцами не получают зарплату, забастовки, как костры, вспыхивают повсюду, а газеты на фоне всего этого вдруг воспевают хвалу банку. Нас не поймут. Мне кажется, для Агейко этого ответа достаточно.

— Я вас понял, Денис Карлович, — вежливо кивнул помощник, не спеша покидая кабинет.

Бурмистров продолжал орудовать ковырялкой — значит, вопрос еще не закрыт. Наконец он положил золотую вещицу обратно в футляр и аккуратно закрыл крышку.

— Вот еще что. Пусть наша служба безопасности глаз с журналиста не спускает. В любое время дня и ночи я должен знать, где находится Агейко, с кем встречается и даже с кем спит. Каждое утро у меня на столе должна лежать подробная докладная записка о всех перемещениях этого борзописца. Надеюсь, задание по силам нашим охранникам?

— Без сомнения, Денис Карлович, — ответил помощник и с тревогой взглянул на шефа: — Вы хотите сказать — вам что-то угрожает?

— Мне? — банкир удивленно поднял брови. — Я без задержек плачу работникам охраны приличные деньги, и все для того, чтобы не думать о собственной безопасности. Или я не прав?

— Вы правы, Денис Карлович. Я могу быть свободным?

— Деньги на зарплату марфинским рабочим отправлены?

— Да, — ответил помощник. — Как вы и распорядились: не за полгода, а только за один месяц.

— Хватит с них и этого. — За все время разговора Бурмистров впервые улыбнулся. — Народ баловать нельзя. По большому счету сами виноваты — пьют, курят. Завязали бы — и деньги целее были бы. От несвоевременной выплаты никто еще не умирал. А человечество для того и существует, чтобы приспосабливаться к невзгодам и уметь выживать. Заметь, мой дорогой, не труд, а смекалка сделали из обезьяны человека. А наш народ смекалистый: воруют, что плохо лежит, бегают по инстанциям и выколачивают всевозможные пособия. И этим живы. Повторяю — не работой, а смекалкой!

Когда помощник вышел из кабинета, Бурмистров набрал номер начальника областного Управления внутренних дел.

— Павел Власович? Не буду занимать вашего бесценного времени, задам только один вопрос: когда в банк вернется кредит и проценты по нему? Я дал его правоохранительному фонду три месяца назад. В конце недели? Чудесно! Больше вопросов не имею. Разве что еще один: успешно прокрутили? Чудесно!

Он поднял руки над головой и сладко потянулся. Весь смысл правоохранительного фонда состоял в том, что предприятию разрешалась коммерческая деятельность с предоставлением всех таможенных и налоговых льгот. Чтобы получить таковые, он, Бурмистров, убедил губернатора воспользоваться своими знакомствами и связями в столице. И через несколько месяцев разрешение о льготной перевозке импортных товаров через границу было получено. Фонду разрешили закупать за рубежом сигареты и спиртные напитки и беспошлинно ввозить в Россию. За реализацию табака и водки отвечал депутат областной думы Михаил Петрович Пантов. Бурмистров с удовлетворением отметил оборотистость своего протеже. Его трудами дешевая импортная продукция тут же возрастала в цене, без труда распределялась по торговым точкам области и бойко распродавалась. Пантов, для избирательной кампании которого не жалел денег Бурмистров, вполне оправдывал доверие и затраты. Он, проявив невиданную прыть, договорился с командованием военного округа, что никаких других табачных и водочных изделий военторги продавать не будут. С тех пор бизнес шел как по маслу.

На столе запищал телефон. Помощник сообщил, что машина журналиста Агейко обнаружена рядом с казино.

«А почему бы и мне не посетить казино?» — подумал Бурмистров и поднялся с кресла. Он давно уже хотел поговорить с управляющим, справиться о количестве игорных мест. От рулеток, карточных столов и «одноруких бандитов» банк «Интерресурс» тоже имел свою долю прибыли. И если, как предполагалось в областной думе, каждое игорное место будет облагаться налогом, Бурмистрову не избежать убытков. Не сказать, чтобы они были огромными, но у Бурмистрова свое правило — копейка счет любит…

Иногда игра в рулетку напоминала Агейко журналистскую деятельность. За игорным столом он расставлял фишки на красные и черные клетки и ждал: повезет — не повезет. Так и на службе: бывало, охотясь на крупную фигуру, он обкладывал матерого волка красными флажками-фактами и наблюдал из засады: вырвется из западни, обойдет ли силки персонаж его фельетона или разоблачительной статьи.

Если быть до конца честным, то неудачи в работе случались чаще, чем проигрыши в казино. Крупные фигуры, к примеру, депутат Пантов или банкир Бурмистров, не только лихо обходили его ловушки, оставаясь безнаказанными, но и сами их искусно расставляли. В этом Агейко убедился, когда из областной думы в редакцию газеты пришел протест по поводу критики депутата Пантова.

Предпринимательская партия требовала опровержения статьи «Про власти и народные напасти». Но больше всего оппоненты напирали на то, что непозволительная ошибка руководства редактората — позволить бывшему взяточнику, не так давно опорочившему себя и уволенному из милиции, выносить жареные факты на страницы газеты. Случай со взяткой, которую Агейко якобы получил, но выкрутился и ушел из-под ответственности, смаковался и описывался в самых подробных деталях. И в другом думские предприниматели оказались намного хитрее Агейко. Они не стали перепроверять изложенные в статье факты и события, а утверждали, что при подготовке статьи журналист Агейко руководствовался лишь ненавистью и местью за изгнание из органов внутренних дел. Но что больше всего поразило Агейко — авторы не требовали его крови, а настаивали лишь на публикации ответа на страницах газеты.

Он понимал, что если главный редактор дрогнет и решится на публикацию думского послания, тогда уже не Пантову, а ему, Агейко, придется доказывать свою чистоту и незапятнанность.

Да и банкир Бурмистров переиграл его. Как опытный преферансист, он отказался от первого хода, уступив его противнику.

Неудачи на журналистском поприще Агейко объяснял неопытностью. В милиции гораздо легче: удостоверение следователя, закон и оружие способствовали обнаружению улик. Поменяв профессию следователя на должность репортера, пришлось изменить и навыки ведения следствия. Пистолет и обойму с патронами заменили авторучка и лист бумаги, а сила и напор уступили место анализу и изворотливости.

Когда неудачи и неурядицы совсем доставали его, Агейко любил заглянуть в казино. Журналист неплохо играл в покер и за партией сражался с противником как на поле боя. Он был азартным игроком, умело блефовал и охотно шел на разумный риск.

В этот вечер он заканчивал уже вторую партию в покер. Его партнерами сначала были молодые ребята, у которых он легко выиграл приличную сумму, но затем за столик уселись двое средних лет мужчины. Агейко угадал в них игроков поднаторелых, опытных в покерном деле, и игра теперь шла с переменным успехом. Впрочем, Юрий предвидел исход — каждый останется при собственных интересах. Его задача — сохранить спокойствие, довести партию до конца и отправиться к стойке бара. Когда был сделан последний ход, крупье почти поровну разделил между игроками фишки. Подбросив их на ладони, Агейко понял, что и в этот раз удача сопутствовала ему. Выигрыш был совсем незначительным, но все же это была победа.

Он уже собирался снять напряжение бокалом джина с тоником, как вдруг заметил за противоположным концом стола улыбающуюся физиономию господина Пантова. За депутатом возвышались два неразлучных хвоста — Вован и Бобан, а рядом, держа Пантова под руку, — Эдита. Агейко почувствовал головокружение, к горлу подкатила противная тошнота.

— Здравствуй, Юрий, — сказала Эдита с принужденной улыбкой. — Вот уж не думала, что увижу тебя в этом заведении.

— Честно признаться, — взял себя в руки Агейко, — я тоже не знал, что ты любительница острых ощущений. Да еще в такой компании.

— Господин Агейко, как мне показалось, отлично играет в покер, — вторгся в их беседу Пантов, не обращая внимания на выпад в свой адрес, и обратился к Эдите: — Не хотите ли составить компанию представителю прессы, если, конечно, господин журналист не побрезгует нашим предложением.

Агейко отлично знал, что Эдита не играет в покер, и быстро ответил Пантову:

— Я уже отметился в двух партиях и немного устал. Вам придется поискать другого партнера.

Но Эдита его удивила:

— Я с удовольствием бы сыграла, но, к сожалению, не умею. — Она снова улыбнулась Агейко и, словно подзадоривая его на игру, сказала: — Но с интересом понаблюдала бы со стороны.

Агейко пристально посмотрел ей в глаза: неужели и здесь ей хотелось устроить состязание, кто из них лучше?

Он почувствовал, как начали подергиваться щека и краешек губ. Случалось, что, решаясь на партию в покер, он нередко представлял соперником Пантова. И вот такой случай представился. Агейко снова опустился на стул, пожал плечами:

— Если дама просит…

Его ответ, казалось, доставил удовольствие Пантову, и тот с нескрываемой радостью пододвинул поближе к столу свободный стул.

— А кто будет третьим? Охранники? — язвительно поинтересовался Агейко.

— Они, как и Эдита, мало что смыслят в интеллектуальной игре. Да и если б и смыслили, я бы отказался от их услуг. Игра должна быть честной. Я угадал ваши мысли?

— Вы очень проницательны. Тем не менее третий игрок нужен, — ответил Агейко и повернулся к крупье: — Вы не подыщите нам партнера?

Молодой человек в белой рубашке и черной бабочке кивнул, и через пару минут третий стул был занят.

Игра перевалила за половину. Агейко, по-прежнему соблюдая осторожность, оставался при своих интересах. Он отказывался от банка, даже когда, по его мнению, на руках была приличная карта. Пантов выигрывал и не скрывал своего возбуждения. Эдита, прикусив нижнюю губу, отчего выглядела еще привлекательнее, следила за перемещением карт. Агейко подумал, что в этот момент она даже не вспомнила бы, с кем из них, сидящих по разные стороны стола, пришла сюда.

При одной из раздач ставки достигли критической точки. Пантов перестал улыбаться, и Агейко почувствовал, с каким напряжением он ожидает от него очередного торга. Журналист готов уже был пойти ва-банк, но сзади раздался звон разбитого бокала, и крупье невольно обернулся на звук. Когда игра возобновилась, Пантов уже расплывался в улыбке: он выиграл этот кон и сорвал приличный куш. Агейко понял, что остался с пустыми карманами. Ловко его обвели вокруг пальца. На языке мошенников это называлось «пробой».

Финт, давно известный, и все-таки он в него угодил. Значит, третий партнер за столом — подставной. И бокал Вована упал неспроста. И сторонний наблюдатель — Бобан — такой же участник игры, как и он сам.

Классика жанра! Игра в восемь рук на одного. Двое усаживаются за покерный стол. Третий — заинтересованный наблюдать, делает вид, что осваивает основы. Четвертый, как Вован, ходит за спинами, попивая шампанское. Когда ставки достигают критической точки, кто-то делает резкий жест, падает сам или роняет посуду. Крупье на несколько секунд теряет бдительность. Доли секунды достаточно, чтобы опытные игроки обменялись картами.

В данной ситуации у Пантова оказалась выигрышная ситуация, и он взял банк.

Агейко бросил карты на стол и посмотрел на Эдиту. Женщина показалась ему растерянной. «Может, она заметила подмену, но не могла ничего понять?» — подумал Агейко и усмехнулся.

— В покере, похоже, вам так же не везет, как и на службе, — поднимаясь из-за стола, сказал Пантов, давая понять, что он в курсе неурядиц, которые возникли в редакции в связи с ответом из думы.

— Что ж, ни в игре, ни на службе мошенничать не научился, — ответил Агейко. — Хотя методика знакома. И в игре, и в жизни.

Пантов побагровел.

— Хотите сказать, что я мошенник?

— Уже сказал. И раньше говорил неоднократно, — спокойно произнес Агейко. — Проблема в том, что пока вас не поймали за руку. Вы слишком опытный мошенник и скользкий тип. И слишком много у вас, господин Пантов, сообщников. Везде — и в казино, и в заведении мадам Петяевой, и в стенах думы.

Агейко почувствовал, что теряет контроль, но остановиться не мог:

— Жаль только, что честные люди этого не видят. И уж совсем противно, что дамы выискивают в ваших пороках достоинства, не понимая, что становятся обыкновенной колодой карт, которой вы умело манипулируете. В итоге рассчитывали на короля, а оказались под обыкновенной шестеркой.

Он поднял глаза на Эдиту. Она прекрасно поняла и красноречивый взгляд, и пылкие обличения. Густая краска залила ей лицо, глаза полыхали гневом.

Пантов тоже сообразил, куда метит Агейко. Стерпеть — значило расписаться в бессилии. Он сделал едва заметный жест, и в ту же секунду верный Бобан резко ударил Агейко коленом в нижнюю часть живота. Журналист, охнув, согнулся.

«Следующий удар будет ребром ладони по шейным позвонкам», — успела мелькнуть мысль. В бытность в милиции сам частенько практиковал этот прием, с помощью которого можно мгновенно и без шума вывести противника из строя. Он быстро качнулся в сторону, увидел, как над самым ухом просвистело в пустоту, разрубив воздух, ребро чугунной ладони. Теперь преимущество было на его стороне. Навыки, приобретенные на самбистском ковре, а затем доведенные до совершенства в секции карате, не были потеряны. Он сделал резкую подсечку ногой и, когда соперник, потеряв равновесие, грохнулся на сверкающий пол казино, сам нанес ему двумя пальцами резкий удар в шею. Один противник был повержен, и теперь Агейко, не совсем понимая, что делает, потянулся к лацканам черного смокинга Пантова.

Но не успел. С двух сторон его схватили за руки подоспевшие охранники казино. Ему еще удалось перекинуть одного из них через правое бедро, но в конце концов вынужден был сдаться. Численное превосходство врага было налицо.

Из казино его вывели в наручниках. Он даже не мог смахнуть кровь с лица, которая ручьем лилась из рассеченной брови. На выходе он нос к носу столкнулся с Бурмистровым. Охранники придержали Агейко за руки, уступая проход важному гостю. Но банкир не спешил.

Нисколько не удивленный неожиданной встречей, он остался у входа, держа руки в карманах брюк.

— Господин Агейко, — наконец улыбнулся он и запанибрата обратился к журналисту, словно к старому знакомому — Черт побери! А как же наше интервью?! Сдается мне, что теперь ты не скоро выберешься.

«Неужели подставили? Неужели и игра в покер, и драка были искусно спланированы?» — подумал Агейко и отчаянно рванул вперед, увлекая охранников прямо на банкира. Теперь ему казалось, что и Эдита оказалась в казино не случайно. Он опять проиграл…

Неожиданная встреча Бориса Бобина со своим сослуживцем в центре знакомств мадам Петяевой вынудила забыть его о счастливой, безмятежной жизни при депутате Пантове. Если уж быть до конца честным, то Бобан не боялся смерти. Если бы боялся, то, наверное, не искал бы ее на чужбине и уж тем более не пошел бы в телохранители к народному избраннику.

После первой чеченской войны он даже в родные края не заехал. Демобилизовавшись из десантных войск, купил туристическую путевку в Варшаву и в районе города Щецина перешел польско-немецкую границу. За ночь преодолел километров пятьдесят по лесу вдоль автобана, а когда наступило утро, вышел на трассу и проголосовал. Первый же грузовик довез его до Франкфурта-на-Майне. А оттуда до французской границы было уже рукой подать.

До этого Бобан не выезжал за пределы России, но точно знал, что в свободной Европе пограничников с собаками не бывает, а потому решил двинуть к французской стороне. Полицейский, к которому он обратился в Страсбурге, без лишних расспросов довел его до вербовочного пункта. Он без труда сдал физические нормативы, прошел карантин и через месяц был зачислен в иностранный легион, став защитником интересов Франции за триста долларов в месяц. Меньше в этой стране получали только безработные.

Но не за деньгами бежал за границу Бобан. Бежал он от себя. Только бешеный ритм учебной жизни в легионе, а затем боевые действия в Югославии помогали ему забыть то, что произошло в Чечне.

— Бобан! — прервал его раздумья Вован. — Как ты думаешь, сколько она может стоить?

Неаронов лежал на диване, разглядывая икону Божией Матери. Рядом с ним валялись альбомы по искусству с изображением икон и несколько книг по иконописи.

— Спроси чего полегче. Я в них понимаю, как ты в балете.

…Из Парижа их перебросили в Боснию, заставили снять легионерскую форму и надеть камуфляж без знаков различия. В задачу подразделения входила охрана автомобильных караванов. С одной из автоколонн они попали в засаду. Сначала по ним били из стрелкового оружия, потом из гранатометов: грохот, кровь, крики. Ребята запаниковали, только он вел себя спокойно. В Чечне было страшнее…

Он лежал в окопе и понимал, что и здесь командиры, как это было на Северном Кавказе, бросили их, как щенят, в самое пекло. А дальше — выбирайтесь сами. Он собрал всех, кто уцелел, и приказал забраться в бронированный пикап. Сам занял место за пулеметом. Но через пару километров они подорвались на мине, вновь угодив в засаду. Он выбрался из полыхающей бронемашины и спрятался за колесами. Пули бились об асфальт, в лицо летели каменные крошки. А потом подъехал БТР и стал лупить по ним прямой наводкой. Тогда он снова прыгнул в горящий пикап, вытащил из него противотанковый гранатомет. Со второго выстрела попал в грузовик с пехотинцами. Увидел вспышку и потерял сознание: рядом прогремел взрыв.

Очухался, когда его пинали ногами и требовали, чтобы он поднялся. Он пытался встать, но не мог. Его опять били — прикладами, кулаками, сапогами. А он уже ничего не понимал, только харкал кровью и матерился. Ему было больно, но, как ни странно, совсем не страшно. Теперь он хотел, чтобы его быстрее прикончили.

Страшнее было вспоминать, что произошло в Чечне, когда боевики взяли в плен его и Евнуха. Один из кавказцев, улыбаясь, достал из коробка две спички. «Мы сохраним жизнь обоим. С одним «но». Значит, так. Кто вытащит короткую, тот отрезает яйца второму. И потом вы оба свободны».

Вокруг стоял хохот, боевик бросил на грязную траву острый штык-нож и протянул руку со спичками: «Ну, кто первый?» Евнух сплюнул и отвернулся. Но это была единственная возможность остаться в живых, и Бобан взял одну из спичек. Она оказалась обломленной. «Лучше убей меня и себя», — прошептал Евнух, когда Бобан взял в руки нож. — По крайней мере, не будет стыдно за свой поступок». Но Бобан уже ничего не понимал: он хотел уцелеть сам и сохранить жизнь своему товарищу… Как отчаянно защищался Евнух! Его держали за руки и за ноги боевики, а Бобан расстегивал ремень на брюках…

Евнух был прав: лучше бы они погибли сразу. Оба. А он еще больше двух суток тащил на себе раненого товарища к своим… А потом был иностранный легион. И бои в Боснии.

…Вован перелистывал страницы огромного альбома с названием «Икона Древней Руси» и внимательно разглядывал иллюстрации. Бобан швырнул в него пустой пачкой из-под сигарет.

— Может, сходим куда-нибудь, дерябнем?

Вован отложил альбом:

— И что мне с тобой потом пьяным делать?

Бобан молча накинул кожанку:

— Идешь?

Товарищ поднялся с дивана:

— Пойду при одном условии: если драться ни с кем не будешь. А то снова накостыляют, а мне потом отдуваться.

Бобан хмуро улыбнулся, вспомнив, как вчерашним вечером в казино Агейко одним ударом заставил его принять горизонтальное положение. Он вовсе не держал обиды на журналиста и, как ни подзадоривал его Вован, не помышлял о возмездии. Агейко вызывал в нем чувство уважения. Не сдрейфил: мужик — один против толпы. Бобан был уверен, что журналист не сломается даже под страхом смерти. Не сдрейфит. Не грохнется на колени. А он, Бобан, в Чечне, сдрейфил. И дрейфил сейчас. Боялся Евнуха. Его мести…

Губернаторский лимузин, распугивая синими мигалками и заунывным воем сирены автолюбителей и профессионалов, летел по разделительной полосе к зданию областной администрации. Иногда водитель резко принимал вправо, а то и вовсе, не сбавляя скорости, выскакивал на встречную полосу движения, объезжая самых упрямых. Другой бы только подивился искусству губернаторского рулевого, но Пьеру Кантона, который считал, что уже в какой-то мере свыкся с лихорадочным и непредсказуемым образом жизни в России, лихая езда была не по нутру.

Он постарался отвлечься, не обращать внимания на дорогу и еще раз продумать ход предстоящего разговора с главой области. В кожаной папке для бумаг, которую Пьер Кантона не йыпускал из рук, лежал план реконструкции и модернизации водосооружений. Он закрыл глаза и мысленно стал перелистывать страницы плана, который набросал еще в Марфино, после того как лично побывал на всех объектах, обошел водонасосные станции, своими руками прощупал соединительные швы трубопроводов и в конце концов убедился, что область располагает неограниченными запасами водных ресурсов. Это было важно знать, поскольку реконструкция требовала немалых капиталовложений. А Кантона с детства привык считать деньги и, прежде чем вложить их в дело, по нескольку раз делал предварительные расчеты, стоит ли овчинка выделки. Водообъекты, большую часть акций которых хотел приобрести Кантона, того стоили.

Теперь он не сомневался, что при удачном стечении обстоятельств уже года через три на его банковские счета поступит первая прибыль. А когда на всех насосных будет установлено новейшее оборудование, старые нитки трубопроводов заменят на новые, тогда и придет время поднять тарифы на воду, и деньги потекут рекой. Но как бы ни вертел цифрами и предположениями Кантона, как бы ни старался заглянуть в ближайшее будущее, все равно выходило так, что затраченные им на реконструкцию средства смогут вернуться обратно только лет через пять. Опять же при удачном стечении обстоятельств: если местная дума без промедления примет закон о приватизации, если областная администрация выполнит свою часть программы, если таможенные органы не увеличат процентные ставки на ввоз импортного оборудования и если, конечно, ему никто не станет ставить палки в колеса. Он, Кантона, понимал, что Россия давала огромный простор предпринимательству, вот только урожай с этого простора собирают совершенно чужие люди. Какое-то седьмое чувство подсказывало ему, что и его главный российский партнер, Денис Карлович Бурмистров, из таких людей.

Едва он вспомнил о банкире, как в лимузине раздалась трель телефонного звонка, и через секунду водитель, разгоняя машину по встречной полосе, передал ему трубку сотового телефона. Бурмистров сообщал, что задержится на четверть часа и будет у губернатора в десять часов пятнадцать минут. Это сообщение немного раздосадовало Кантона: лучше, чтобы его представил областному голове не личный секретарь или помощник, а один из влиятельных лиц в регионе, каким считался Бурмистров. Да и не хотелось самому начинать разговор о модернизации водообъектов: губернатор мог истолковать это так, что не родное отечество, а прежде всего иностранный капитал протягивает руки к государственной собственности.

«Впрочем, мое дело предложить, а их — отказаться», — подумал Кантона, но тут же поймал себя на мысли, что такое положение вещей его явно не устраивало. Слишком много времени и средств он затратил на Россию, и теперь было бы непозволительной роскошью бросить разработанный план и в одночасье от всего отказаться. Только на поездки и коньяк, пусть даже низкосортный, которым угощали рабочих, была истрачена добрая сотня тысяч франков. Немало денег ушло и на девчонку, которую Кантона встретил в центре знакомств и которая ему так понравилась.

Пьер вдруг невольно поймал себя на мысли, что уже не раз за последние несколько суток сравнивает Свету Марутаеву с девушкой, которую подвез из Марфино до областного центра. Она была лет на восемь старше черноглазой Светланы, но нисколько не уступала ей в женской привлекательности и разительно отличалась в плане общения. Кажется, она была помощницей депутата думы. Того самого депутата, у которого, по мнению Кантона, совсем не оставалось шансов победить, прорваться в новый состав законодательного органа. Потому что он, Кантона, делал ставки совсем на другую кандидатуру и был уверен, что с его помощью победа будет одержана. Нет, они не затрагивали тему выборов в разговоре с попутчицей. Она превосходно разговаривала по-французски на любую тему. Искоса поглядывая на девушку, Кантона удивлялся: откуда она так много знает о парижской жизни? Она перечисляла любимых французских киноактеров и писателей, восхищалась шедеврами Лувра и архитектурой города и сыпала названиями улиц и проспектов Парижа, где с детства мечтала побывать. А когда мимоходом заметила, что ни в одном из ресторанчиков Монмартра никогда бы не заказала шато семилетней давности, поскольку семь лет назад урожай винограда не удался, Кантона совсем изумился. Ему-то казалось, что французы куда лучше осведомлены о жизни в России, нежели россияне — о парижских тайнах. Попутчица напрочь опровергла его убеждение.

Подвезя ее к дому, он понял, что ему жаль расставаться с новой знакомой. Он предложил ей поужинать вместе, но девушка вежливо отказалась, сославшись на усталость. И, как бы смягчая отказ, добавила: их город не такой уж большой, и они еще обязательно встретятся.

Лимузин остановился рядом с мраморной лестницей, которая вела ко входу в здание администрации. Дверь машины открыл помощник губернатора.

— Господин Кантона, Николай Яковлевич ожидает вас в своем кабинете. Я помогу вам.

— Как же, как же! Давно ожидаю вашего визита, — развел руки губернатор, будто хотел по-русски обнять Кантона, и под вспышки фотокамер направился к гостю.

Кантона не ожидал встретить в этом огромном, похожем на спортивный зал, кабинете столько представителей прессы. С чего бы такая торжественность и внимание? Пожав руку Кантона, губернатор жестом попросил фотокорреспондентов покинуть кабинет.

Они расположились в креслах за журнальным столиком, как старые приятели, друг против друга, хотя Пьер до сего дня ни разу не встречался с хозяином области.

— Ну что у вас там? — кивнул на тетрадку Егерь и, не дожидаясь ответа, добавил: — Я понимаю, что вы начнете меня убивать цифрами и сногсшибательными суммами. Но, честно признаться, они меня мало интересуют. Область вам все равно ничем не сможет помочь. Нет ни одной свободной копейки или, если говорить по-французски, ни одного лишнего сантима…

— Я не прошу вас об этом, поскольку готов вложить собственные средства, — напомнил Кантона.

— Вот и хорошо! — улыбнулся Егерь. — Такое положение очень даже устраивает администрацию.

— Но я хочу иметь стопроцентные гарантии, что мои деньги не сгорят, а пойдут в дело и обернутся доходом.

— Какие гарантии от меня требуются? — Егерь сдвинул густые брови и в упор посмотрел на француза.

— Во-первых, до сих пор не принят закон о приватизации водообъектов…

— Не позже чем через полтора месяца он будет у вас в руках. Обещаю: если не нынешняя, то следующая дума рассмотрит этот вопрос в первую очередь. До выборов-то осталось чуть меньше месяца…

— Во-вторых, я бы хотел быть уверенным, что пятьдесят один процент. акций будет принадлежать французской стороне.

— Готов хоть сегодня подписать протокол о намерениях. После утверждения закона водообъекты сразу же выставим на торги и пятьдесят один процент акций будут проданы в собственность иностранной компании. То есть вам.

— Господин Бурмистров сообщил мне предварительную сумму… — осторожно перешел Кантона к денежному вопросу.

— О какой сумме он говорил? — перебив француза, напрямик спросил губернатор.

— Сто пятьдесят миллионов франков.

Губернатор откинулся на спинку кресла, обхватил ладонью подбородок. Вглядываясь в задумчивое лицо чиновника, Кантона подумал, что названная им сумма слишком мала и не устраивает хозяина региона.

— Вы умеете хранить тайны, Пьер? — вдруг спросил Егерь.

— Хороший и честный предприниматель обязан хранить коммерческие тайны. Без этого не складывается ни один мало-мальский бизнес.

— Тогда я готов способствовать, чтобы пакет акций был продан не за сто пятьдесят, а за сто двадцать миллионов. Вас это устраивает?

Кантона помолчал, взвешивая, нет ли в словах губернатора какого-либо подвоха, не очередная ли это шутка в устах русского человека: эти русские любят шутить по поводу и без повода. Но губернатор и не думал изображать шутника.

— Чем буду обязан? — сухо спросил Кантона без всякой интонации. — Вы, русские, часто напоминаете, что долг платежом красен. Чем обернется мой долг?

— Только собственной выгодой. Вы сэкономите десять процентов.

— Насколько я понимаю, разница между двумя цифрами составляет тридцать миллионов франков. Это двадцать процентов…

— Десять остается у вас, а на оставшиеся десять сразу после сделки вы откроете счет на предъявителя в швейцарском банке. Документы по вкладу у вас заберут.

Кантона протянул губернатору руку:

— Мне приятно будет видеть в вас своего партнера.

— Вот и хорошо, — сказал Егерь и поднялся с кресла. — Кстати, совсем забыл сказать: банкир Бурмистров уже четверть часа ожидает вас в моем лимузине. Остальные финансовые и организационные вопросы вы обсудите с ним.

Кантона с удовольствием выпил бы сейчас еще стопку коньяка, но предложения не последовало, и он направился к выходу.

— Ну что тебе сказал Егерь? — спросил Бурмистров.

Француз захлопнул дверцу лимузина и еще раз взглянул на мраморную лестницу, по которой он только что спустился от губернатора.

— Егерь? Это что, его кличка? — удивился Кантона, и, не ответив на прямой вопрос банкира, задумчиво произнес: — Он славный старик. Послушай, Денис, а ты не знаком с девушкой, помощницей нашего противника на депутатское место по Марфинскому округу?

— С Пряхиной? К сожалению, не знаком. Но хотел бы, чтобы эта дивчина работала в моем банке. Светлая голова. А чем тебя не устраивает юная леди, с которой ты познакомился в центре Петяевой?

Кантона ошарашенно посмотрел на банкира.

— Тебе и это уже известно?

— Наш областной центр не так уж велик, чтобы в нем можно было что-то утаить. Я бы даже сказал — слишком тесен.

Пьер услышал в словах Бурмистрова намек на его разговор за закрытыми дверьми у губернатора.

Эдита открыла платяной шкаф и принялась вынимать из него свои вещи. Рядом на диване стоял почти пустой дорожный чемодан, на дне которого лежали только шорты и пара футболок. Ничего приличного, не только для Парижа, но и даже в дорогу, по ее мнению, не было.

Она оглядела спальню, словно надеялась отыскать еще один шкаф, в котором нашлось бы что-то стоящее. Ее взгляд. вдруг застыл на фотографии, до сего дня почему-то ею незамеченной. На снимке они с Агейко сидели на берегу озера, и Эдита выглядела очень привлекательно. Агейко очень нравилась эта фотография. На Эдите был пуловер в полоску и под цвет ему леггинсы. Розовая куртка, на ногах парусиновые спортивные тапочки. Волосы подхвачены ленточкой в тон куртки.

Она подняла тапочек и запустила им в портрет: не идти же, черт побери, в «Мулен Руж» в розовой куртке и парусиновых тапочках!

Фотография упала на пол, стекло разбилось вдребезги. Из-под осколков по-прежнему нежно улыбался ей Юрий. Эдита закрыла лицо руками и разрыдалась.

После того злосчастного вечера в казино она несколько дней была на грани нервного срыва. Две ночи не могла заснуть. Перед глазами стоял Агейко с окровавленными губами, Пантов, передающий карту соседу за игровым столом. Он потом ее убеждал, что никакого обмена не было, ей почудилось, привиделось, показалось. И она поверила. Нет, скорее не поверила, а убедила себя, что верит, после того как Агейко облил ее грязью с ног до головы. Боже, как она ненавидела его, своего бывшего жениха, в тот момент! Как он сказал: «Дамы рассчитывали на короля, а оказались под обыкновенной шестеркой…» Кого он понимал под дамой? Ее, Эдиту? А под шестеркой  — Пантова? Ну, конечно, это же ясно. Когда завязалась драка, у нее улетучилась последняя жалость к нему. Не помешает, чтобы его получше проучили.

И только сев с Пантовым в машину, Эдита разревелась. Пантов обнял ее за плечи, привлек к себе, и она даже не спросила, куда они едут. Ей было все равно.

Из казино Пантов привез ее к себе домой.

Она даже не почувствовала, что пьет водку. А он уже положил голову ей на колени и мурлыкал о том, как они проведут время в Париже. Она не возражала. Ей было все равно, кто теперь рядом.

Эдита легонько отстранила Пантова, поднялась и, не проронив ни слова, направилась в спальню, на ходу скидывая с себя вечернее платье. Пусть это будет его ночь, Пантова. Назло всем. И Агейко, и отцу, и Фильке, и самой себе!

Она проснулась в полдень, и Пантов подал ей кофе в постель. Старался показать себя заботливым и нежным хозяином. Эдита попросила телефон, позвонила домой. Долго вслушивалась в длинные гудки. Похоже, в квартире не было ни души. Значит, отец сам завез Фильку в садик и до вечера еще оставалось время, чтобы подумать, как вести себя дальше. Нет, не о том она собиралась думать, как найти оправдание своему поступку, а о том, стоит ли круто менять жизнь. Она совершенно не помнила, что произошло ночью. Были разговоры о предстоящей совместной поездке в Париж, уверения в любви чуть ли не с первого взгляда, во что ей почти не верилось. Ах, да! Еще были поцелуи. Много поцелуев. По крайней мере, Юрка так никогда ее не целовал: от головы до кончиков пальцев на ногах. У них и любовь-то скорее напоминала схватку на бойцовском ковре.

Эдита нервно вздрогнула, услышав за спиной голос отца. Он стоял в дверях в спальню, осунувшийся и похудевший за последние дни.

— Значит, едешь с этим пижоном в Париж?

Ей не хотелось ссориться перед дорогой, и она лишь грустно улыбнулась в ответ, пожала плечами: мол, так получается.

Он тяжело, совсем по-старчески, вздохнул:

— Девочка, если б ты знала, какую ошибку совершаешь!

— Я же не собираюсь выходить за него замуж.

— По нему тюрьма плачет. Он давно бы уже сидел, если б не обладал депутатским статусом.

— Папа, я тебя умоляю: давай не будем об этом. Я не хочу знать, кем он был и чем занимался до нашей встречи. Важно то, что мне сейчас с ним хорошо и надежно.

— Но это ненадолго! Он ведь не отошел от темных делишек.

— Пусть. — Между прочим, неблаговидные дела — это забота правоохранительных органов. Да и ты, спикер, мог бы призвать его к ответу. Чего же ему в лицо не скажешь?

— Спикер я только в здании парламента. А за его пределами я не обязан бегать за каждым депутатом.

— Опять же, это твои проблемы, папа.

— Будь благоразумной, Эдита. У меня есть сведения, что этот бывший сутенер занимается контрабандой. Я не могу поручиться, что во время таможенного досмотра в твоем чемодане не окажется чего-нибудь, что не подлежит вывозу за рубеж.

— Не смеши меня, папа. Я-то еще не совсем потеряла голову. Уж я-то знаю, что у меня лежит в чемодане.

Она взглянула на гору тряпок на полу и снова вспомнила, что в чемодан ей совсем нечего укладывать.

— Эдита, — понизив голос, постарался еще раз убедить дочь Хоттабыч. — Я пока и вправду не понимаю, зачем ты ему нужна. Но точно знаю, что прикипел он к тебе неспроста. Может быть, чтобы давить на меня по какому-нибудь вопросу. Или же, чтобы сломать Юрия Агейко морально. Вполне возможно…

Эдита не смогла сдержаться и зло расхохоталась.

— Это Агейко меня убил морально. Только он виноват в разрыве наших отношений! Я понимаю, это именно он наплел тебе о темных делишках Пантова. Ну ответь хотя бы раз честно, разве я не права? Разве не Агейко в благодарность за то, что ты его вызволил из-за решетки, напридумывал сказок о сутенерской деятельности Пантова?

— Да, Агейко. Но информировал он меня об этом задолго до того, как оказался в милиции.

— Хватит, папа! Я устала. И ничего, слышишь, ничего не хочу знать об Агейко. Нет больше Агейко. Он для меня умер. Понимаешь — умер! И тебе нужно подумать о том, на ком из нас остановить свой выбор: на мне, твоей дочери, или на Агейко. И если этот выбор будет не в мою пользу, я заберу Фильку и навсегда уйду из дома.

Теперь она с вызовом смотрела в глаза отцу, как совсем недавно с таким же вызовом смотрела в лицо Агейко.

Старик, еще больше осунувшись и сгорбившись, молча покинул комнату. Переубедить дочь, похоже, ему не удастся. Эдита могла торжествовать: победа была на ее стороне. Хоттабыч боялся остаться без внука.

Когда отец вышел, Эдита в ярости сбросила на пол чемодан и пнула его ногой. Она готова была сию же секунду сбежать из этого дома. В Париж ли, в Москву, она поехала бы с Пантовым даже в Марфино. Только бы наконец ее оставили в покое.

Она сорвала с аппарата трубку, набрала номер Пантова и, услышав его голос, взволнованно заявила:

— Тебе придется ехать одному, Михаил.

— В чем дело, дорогая? — заботливо поинтересовался Пантов. — Тебе плохо? Тебя кто-то расстроил?

Она надеялась, что ее категоричный отказ взбесит Пантова, но нежный ответ обескуражил Эдиту. Она с трудом заставила взять себя в руки и уже спокойнее постаралась объяснить причину отказа.

— Мне просто не в чем ехать. Мой гардероб пришел в полную негодность.

— Узнаю в тебе настоящую женщину. — Она даже почувствовала, как улыбнулся ее собеседник. — Это легко поправимо. После работы я сразу же заеду за тобой.

Итак, новый любовник повезет ее в какой-нибудь дорогой бутик или фирменный магазин. Еще месяц назад гордость не позволила бы Эдите принять его предложение. Но, положив трубку на место, она неожиданно для себя подумала, что за удовольствия надо платить. Она не отказывала в них Пантову. Теперь его черед.

Пантов терпеть не мог «хождения в народ». И не потому, что ему нечего было сказать о своей предвыборной программе — он просто не выносил встреч со всякого рода просителями. За свое красноречие он не переживал, тут как раз все было в норме. Да и уроки имиджмейкера Алистратова не прошли даром: теперь речь его изобиловала поговорками, играла образностью. Потребуется — он может выдать и несколько залихватских частушек, и пуститься вприсядку.

Но не плясать ехал в Марфино Пантов. Не имиджмейкеру, не его помощнику — ему самому нужно было побывать на нескольких предприятиях, договориться с директорами о стопроцентной явке рабочих на избирательный участок. И не просто о явке. Важно было, чтобы рабочие проголосовали за его кандидатуру. Директора уже не раз помогали Пантову, оказывали помощь в сборе подписей. В ходе прошлых выборов маститые дружки Пантова раздали своим подчиненным подписные листы и вежливо попросили вписать в анкеты фамилию депутата. Строптивых строго предупредили: не поставите подпись под кандидатурой Пантова — в лучшем случае не получите зарплату. В худшем — вылетите с работы. Такой разговор «по душам» оказался настолько эффективным, что за Пантова единогласно проголосовали коллективы нескольких производств.

Встречи были назначены на вторую половину дня, а с утра Пантов собирался нанести визит вежливости главе местной администрации, побывать в отделении внутренних дел, а в обед встретиться с пикетчиками и выпить с ними по сто граммов «фронтовых».

Главы марфинской администрации на месте не оказалось, и он, чтобы не терять времени даром, направился в отделение милиции. Так требовал его имиджмейкер — интересоваться работой правоохранительных органов. Непримиримость депутата к преступности и нарушителям законопорядка избирателям импонировала.

Начальник отделения в погонах майора встретил его радушно, усадил на свое место за письменным столом и, предложив чаю, подсунул заблаговременно подготовленную справку о правонарушениях.

В разделе «Убийства» никаких данных не было. Насиловать тоже никто никого не собирался. Зато в графах «Грабежи и кражи» и «Нарушение общественного порядка» были проставлены внушительные цифры.

— Дерутся? — улыбнулся Пантов.

— Случается по пьяному делу, — кивнул начальник и почему-то покраснел.

— На бытовой почве? — уточнил депутат.

— Больше на политической.

— Вот как?

Майор опустил голову и потрогал мочку уха.

— Марфино нынче напоминает гражданскую войну. Одни за белых, другие за красных. Случается, что даже в семьях родственники стоят по разные стороны баррикад. Одним нравитесь вы, другие поддерживают вашего противника — господина Сердюкова. Пока трезвые — только хмурятся да лениво переругиваются. А по пьяной лавочке в ход идут кулаки.

— А зачинщики кто? Мои избиратели или сердюковцы?

— В вытрезвителе только ваши. Вот мне и хотелось вас попросить, Михаил Петрович, чтобы вы поговорили со своими почитателями по душам. Ведь синяки и зуботычины — не метод решения избирательного вопроса.

— Конечно, конечно, — закивал Пантов, понимая, что майор перекладывает всю вину за пьянство и дебоширство в городке на его плечи. Он почувствовал, как в нем нарастает раздражение, но постарался скрыть его за лукавой усмешкой: — А вы сами-то за кого будете?

Начальник отделения опешил и несколько секунд пристально смотрел на Пантова, словно призывая на помощь свой милицейский опыт и стараясь угадать, шутит депутат или спрашивает вполне серьезно. Наконец улыбнувшись, он постарался уклониться от конкретного ответа.

— Я за порядок и полный интернационал, Михаил Петрович.

— Ладно, с драчунами и пьяницами разберемся, — уже совсем сухо пообещал Пантов. — Выборы пройдут, и драк не станет. А вот сможете ли вы уменьшить количество краж и грабежей? Этот вопрос для меня важнее.

— Да какие там грабежи и кражи! Можно было вообще не указывать эти цифры. Народ так обнищал, что и красть-то друг у друга нечего. Продавцы в промтоварном магазине жаловались как-то, что за последний квартал не продали ни одного телевизора, ни одной стиральной машины. А когда-то эти товары были нарасхват.

— А что же тогда воруют?

— В основном картофель да кукурузу с совхозных полей, — махнул рукой в сторону предполагаемых угодий начальник отделения. — Правда, был недавно один случай… Двое лихачей забрались в дом к бабке Аграфене, попугали ее ножом, сняли со стены икону да медный самовар прихватили.

— Раскрыли преступление? — без особого интереса спросил Пантов.

— Нет, к сожалению. Видать, преступники залетными людьми оказались, но действовали по чьей-то наводке. В Марфино почти в каждом доме иконки имеются, но они грабителей не заинтересовали. А забрались к Аграфене. У нее образок старинный, от прабабки по наследству достался.

Пантов, как показалось милиционеру, неожиданно оживился.

— Что за образок?

— Она упоминала Матерь Божию.

— А вы сами-то икону видели?

— Я, Михаил Петрович, в этом деле полный профан. Сам не верующий, и иконы меня не интересовали. А вы, я так понимаю, разбираетесь?

Пантов бросил быстрый взгляд на майора. Не может быть, что сыщик что-то знает о его прошлом? Решив не изображать из себя профана с головой для фуражки, Пантов подумал, что отрицать свои знания в антикварном деле неразумно.

— Когда-то увлекался, — как бы нехотя ответил он и добавил: — Если удастся разыскать икону, могу оказать услуги консультанта. Чем древнее икона, тем больший срок получат преступники за ее похищение…

— Конечно, — согласно кивнул начальник отделения. — Произведение искусства, национальное достояние, пусть даже частное. А тут еще грабеж с применением оружия. По полной программе загремят. И грабители, и наводчики.

— Ну, все, — Пантов поднялся. — Надо еще пикетчиков навестить.

Милиционер взял со стола фуражку:

— Я с вами, Михаил Петрович, мало ли что?

— У вас своих дел хватает. А я своих избирателей не боюсь, — отшутился Пантов.

— Всякое случается, — пробормотал себе под нос майор и направился к выходу.

Забастовочный лагерь, стихийно переместившийся из областного центра в Марфино, напоминал индейское поселение. Несмотря на жару, в центре площади полыхал костер, в который распаренные люди в одних плавках подбрасывали бытовой мусор. В огонь летели полиэтиленовые бутылки, ботва от моркови и редиса, какое-то грязное тряпье. Вся площадь была усеяна хламом, асфальт и газоны — бутылочными осколками, разбитыми вдребезги защитными касками, кусками марли, бинтов, бумаги и картона, обрывками игральных карт, очистками от печеной картошки.

В самом центре умиротворенно расположилась одна группа пикетчиков. Люди вяло переговаривались между собой. Рядом валялись наполненные водой каски. Пикетчики смачивали в воде куски тряпья и прикладывали их к голове. По опухшим лицам Пантов понял, что это и есть его избиратели, которые, как успел подсказать ему майор, накануне перебрали лишнего и теперь поджидали новых подарков на опохмел.

В сторонке еще десятка три человек о чем-то живо спорили. Эти, судя по их промасленным робам, только что покинули рабочие места.

— Это сердюковцы, — кивнул в их сторону начальник отделения.

Увидав кандидата в депутаты, обе группы тут же окружили Пантова. Кто-то радостно приветствовал кумира, кто-то молчал, выжидающе разглядывая высокого гостя.

— Приветствую вас, господа рабочие, — громко произнес Пантов и расплылся в улыбке. — Вот приехал к вам, чтобы поинтересоваться, как дела.

— Разрешите задать вопрос? — к нему обращался пожилой рабочий, в робе.

— Конечно! — ответил Пантов, впиваясь глазами в посмевшего перебить его.

— Моя фамилия Теляшин. Я председатель профсоюзного комитета водников.

— Самозванец он! — вразнобой закричали жаждущие опохмелиться. — Никто его не выбирал! И нет у нас никакого комитета. Комитет у нас тут, среди тех, кто днюет и ночует на площади!

— Тихо! — постарался успокоить разбушевавшихся рабочих Пантов. — Дайте сказать товарищу.

— К сожалению, я вам не товарищ, — спокойно ответил Теляшин. — Мы из другого стана. Так сказать, вражеского. Из тех, кто отказывается пить дармовую водку, которую возят сюда вместо зарплаты. А спросить я вас хотел вот о чем. Даже если, как вы заявляете, мы начнем получать свои деньги, то много ли мы на них разживемся? Вы знаете, сколько получают водники? Скажите, разве это зарплата?

Пантов сдержал гнев и постарался ответить спокойно:

— Зарплата, несомненно, увеличится. Я и фракция моих единомышленников по думе выносим на заседания проект о приватизации водообъектов. Как только он будет утвержден, ваши доходы заметно увеличатся.

— И кто же будет хозяином водообъектов? Не тот ли француз, который тут днями крутился?

— Отчасти — он. А отчасти — область. Никто не собирается продавать вас в рабство. Наоборот, наша фракция мечтает, чтобы все водные производства были модернизированы. Поднимется производительность, а значит, увеличится и заработок.

— А нельзя сделать так, чтобы сами рабочие стали владельцами водообъектов?

Пантов пренебрежительно отмахнулся:

— Такое уже было. Кухарки уже управляли производством, а коммунизма как не было, так и нет.

— Но и государство в одночасье не разворовали, — парировал Теляшин. — И зарплату нам не задерживали.

— Вам что, наша власть не нравится? Войны хотите?

— Напротив. Мы не призываем к насилию. Мы люди православные, во всем с Богом советуемся. Но хотим, чтобы одна половина акций принадлежала рабочим, а другая — государству.

— А на какие шиши будете проводить реконструкцию? Насосные станции на ладан дышат!

— Дайте кредит, и мы его отработаем. Чем мы хуже иностранцев?

— Тем, что те готовы расплатиться валютой. А оправдает ли себя кредит — бабушка надвое сказала…

— Вот видите, — подвел итог Теляшин, — вы нам не верите. Так почему же мы должны за вас голосовать?

— Кончай базар! — перебили его сторонники Пантова. — Мы вам верим, Михаил Петрович, и во всем на вас полагаемся. Давайте к столу, посидим за рюмкой чая.

Пантов оглянулся, выискивая Вована. Тот стоял на подножке джипа, ожидая команды.

— Чаи, господа, будем распивать после выборов. К сожалению, сегодня я с вами посидеть не смогу — еще несколько встреч запланировано, — поклонился народу Пантов. — Но про угощение не забыл.

Он щелкнул пальцами, и Вован вытащил из джипа ящик с водкой. Толпа радостно заулюлюкала. Пантов оглянулся и, не обнаружив поблизости начальника милиции, направился к машине.

…Майор понуро шагал вслед за группой Теляшина в отделение милиции. Нужно позаботиться об усилении вечерних нарядов — наступающий вечер обещал много неожиданностей.

После вечернего заседания в думе, когда в очередной раз, невзирая ни на угрозы, ни на обещания губернатора открыть парламентариям дополнительное финансирование, большинство депутатов отказались выносить проект о приватизации водообъектов на голосование, Хоттабыч попросил Сердюкова задержаться и пройти с ним в кабинет.

Сердюков прекрасно понимал, на какую тему пойдет разговор со спикером. В кабинете Хоттабыч кинул ему газету.

— Надеюсь, уже ознакомился с критикой в свой адрес?

Сердюков отодвинул газету в сторону.

— Ну как же, читали. Всей семьей. Очень забавная заметка. И самое главное — очень правдивая. Ни убавить, ни прибавить.

Хоттабыч, ожидавший другой реакции, насупился:

— Послушай, Виктор, я ведь тебя не в комнату смеха пригласил. Мы давно знаем друг друга, мне твоя судьба далеко не безразлична. Неужели у тебя с Пряхиной все так серьезно?

— Серьезней не бывает, Саша.

Хоттабыч забарабанил пальцами по столу:

— Ты сам-то из этой ситуации какой-нибудь выход видишь?

Сердюков пожал плечами:

— Какой здесь может быть выход? Сердцу, как говорят, не прикажешь…

— В наши-то с тобой годы, Витя, надо полагаться не на сердце, а на серое вещество в голове. Неужели сам не понимаешь, что это нелепо? Побитый молью Ромео — это смешно…

— Знаешь, Саша, мы все хороши давать советы другим. Но только не самим себе. Я правда не представляю, как поступают в таких случаях. Я уже столько думал, пытался понять: чего я жду от этих отношений, чего хочет от них Лена? Не полный ведь дурак, понимаю, что служебный роман происходит, как правило, между одинокой молодой женщиной и женатым мужиком…

— И любовница надеется, что партнер в конце концов разведется и женится на ней. Увы, истории про золушек бывают только в сказках.

— Но я-то хочу, чтобы она вышла за меня замуж! — воскликнул Сердюков.

— Тогда форсируй события! Иначе тебя не оставят в покое и при каждом удобном случае будут тыкать в тебя пальцем. А выборы уже на носу, и победить на них с такой репутацией будет не просто. А мне ни к чему терять в парламенте человека из своей обоймы.

— Легко сказать — форсируй… Развод и женитьба — дело не скорое. И все это время пресса будет подогревать страсти. Из пальца тут ничего высасывать не надо. Тем более этот Агейко меня уже достал. — Сердюков схватил газету и с отвращением снова бросил ее на стол. — Каждый мой шаг фиксирует. Скоро в постель заглянет;

Хоттабыч вдруг по-дружески улыбнулся, постарался успокоить разгневанного товарища.

— Ну, не раздувай из мухи слона. Не такая уж ты фигура. Вот в Америке самого президента на сексе подловили — и простили. Потому что человек хороший. Народ, знаешь ли, воровства и предательства простить не сможет, а интрижки его даже забавляют. У нас уникальный, Витя, народ. Сердобольный, готовый в любую минуту взять под свою защиту незаслуженно пострадавшего. И тот же самый Агейко — он тоже народ. Ты поговорил бы с ним по душам, и, я уверен, он бы все понял.

Сердюков в раздумье помолчал.

— Ты уверен, что эта встреча никому не навредит? Ни тебе, ни мне, ни парламенту в целом, наконец? А то обернется так, что мы его специально к себе примагничиваем. Вроде как взятка за грешки.

— Не беспокойся. Взяток он не берет, отчего и пострадал в свое время. Одно могу тебе сказать:

Юрка уже несколько лет неравнодушен к моей дочери, а она дурит что-то. Мне, как отцу, казалось бы, надо занимать ее сторону, что я и делал. А теперь понял: Эдита и мизинца его не стоит. Да, он бывает несдержан, вспыльчив, но человек он глубоко порядочный.

Сердюков иронично улыбнулся:

— Ты ему такую характеристику дал, словно готовишь на свое место в парламенте. А он, болван благородный, тебя же в своих статьях и прикладывает.

— Что касается места спикера — уступил бы не раздумывая. Только его депутатская стезя не привлекает. А то, что в газете прикладывает, — правильно делает. Иногда стоит взглянуть на себя со стороны. Но открою еще один секрет: Агейко знает о каждом из нас гораздо больше, чем мы думаем. И выложи он все это на газетной полосе — статья произвела б эффект разорвавшейся бомбы.

— Что же не выкладывает, если такой честный?

— Рано еще. — Хоттабыч положил руки на стол и, подперев ладонями подбородок, несколько секунд раздумывал о чем-то своем. — Я его сам умолял повременить, потому что жалко не тех подонков, которые работают среди нас, а его самого. Юрку просто уберут, чтобы избавиться от свидетеля. Угрозы уже были. На прошлой неделе я его вытащил из-за решетки — в казино спровоцировали на драку.

— Это связано с готовящимся законом об игорных заведениях? — почему-то поинтересовался Сердюков.

— Нет, Витя, это связано с возней за приватизацию водообъектов. Ну что, договариваться о встрече?

— Пожалуй, я не против.

После того как Хоттабыч поручился за драчуна, которому светило не менее пятнадцати суток, и вызволил его из камеры предварительного заключения, Агейко впал в глубокую апатию. Вернувшись домой, он первым делом набрал номер главного редактора и вытребовал отпуск на неделю за свой счет. Оглядев разукрашенную синяками и ссадинами физиономию, спустился в гастроном, который находился на первом этаже, набил огромную сумку бутылками и кое-какими продуктами и теперь лежал на диване, закинув руки за голову.

Кто-то позвонил в дверь. Потом еще и еще. Агейко лежал без движения, но протяжные и, как ему показалось, умоляющие звонки не прекращались.

Он чертыхнулся, сел на кровати и плеснул в стакан водки. В дверь уже стучали кулаком. Он залпом опрокинул водку и направился в прихожую. Открыл дверь:

— Какого черта!

Перед ним стояла пожилая женщина, которую он раньше не видел. Лицо заплаканное, в руках сумочка и мокрый носовой платок.

— Вы не ошиблись квартирой? — умерив гнев, спросил он.

— Вы Юрий Агейко? — ответила она вопросом на вопрос и уставилась на его синяк под глазом. — Хорошо бы бинт с настойкой бодяги прикладывать.

— А мне и так нравится. — Он понял, что женщина, которая назвала его имя и фамилию, квартирой не ошиблась. — Зачем же я буду его бодягой, если только и мечтал о синяке. Вы кто?

Он отступил, жестом приглашая гостью пройти в квартиру. Она печально улыбнулась.

— Меня зовут Зоя Ивановна. Фамилия — Жильцова. Бывший администратор дома отдыха «Подлипки».

— Вот тебе и на. Я-то надеялся, что мне бесплатную путевку привезли. А вы, оказывается, уже бывший.

Женщина прошла в комнату и по-хозяйски оценила обстановку. Вещи разбросаны, спертый водочный запах вперемешку с «ароматом» вяленой рыбы. Небритый хозяин в спортивных штанах и несвежей футболке.

— Может, форточку откроем? — спросила она и, не дожидаясь разрешения, подошла к окну.

Он молча наблюдал за. ее действиями.

— Вы по какому вопросу?

Она опустилась на краешек стула и положила сумочку на колени.

— Я приехала просить у вас помощи, потому что больше жаловаться некому. А о вас я слышала много хорошего. И читала ваши статьи о депутатах.

Он двумя пальцами оттопырил на животе грязную футболку.

— Вы считаете, дорогая Зоя Ивановна, что в таком состоянии я вам могу чем-то помочь? А может, я, как и вы, уже тоже бывший?

— Давайте я вам ее постираю. Это займет пять минут…

Агейко, обезоруженный простотой женщины, сел перед ней на диван. Пнул носком тапочка пустую бутылку.

— Ну, тогда рассказывайте, что произошло?

— Пантов… Депутат Пантов настоял перед администрацией дома отдыха, чтобы меня уволили.

Она рассказала о том случае, когда помощник депутата выбросил в окно голую девушку, которую дебоширы называли Кляксой.

— Клякса? — Агейко показалось, что он уже где-то слышал эту кличку. — Как она выглядит?

— Чернявенькая такая, симпатичная, стройная. Обидно, что из этих… — Зоя Ивановна не договорила.

— Из проституток, что ли? — без смущения дополнил характеристику пострадавшей Агейко.

— Похоже… — кивнула женщина.

— Эх! — с сожалением хлопнул себя по коленям Агейко. — Найти бы нам ее.

— По разговорам ребят я поняла, что они привезли девушку из какого-то центра знакомств.

— Та-ак… А фамилия Петяева ничего вам не говорит? — при упоминании о центре знакомств Агейко даже подался вперед.

— Вот-вот, — спохватилась женщина. — Когда охранники преградили им вход, парень, который покрепче, Бобан, что ли, предложил вернуться обратно в заведение какой-то Петяевой.

Агейко резко поднялся с дивана, подошел в окну и закурил. Он вспомнил о визите в редакцию молодой женщины, которая рассказывала о том, как была обманута некой фирмой по трудоустройству и отправлена в турецкие бордели. Если окажется, что проститутка Клякса является сотрудницей центра знакомств и скрашивает досуг высокопоставленным лицам и их помощникам, то тут выстраивается занятная цепочка. Заведение Петяевой может поставлять российских «наташек» и за кордон. Если уж Виолетта Павловна взяла на себя заботу о незамужних женщинах, то с ее талантом и способностями она могла развернуться во всех направлениях, где требовались очарование, ласка и другие женские услуги.

Он снова подошел к зеркалу и взлохматил волосы. Настроение на глазах улучшалось. К журналисту вернулся азарт.

— Нам бы только найти эту самую Кляксу! — еще раз повторил он. — А уж я из нее все до капельки вытрясу!

— Боюсь, ничего она вам не расскажет. Я думаю, что Пантов с помощниками с ней уже поработали.

— Почему Пантов? — изумился Агейко.

— Не так давно я видела его в доме отдыха с этой девушкой. После чего меня и уволили, якобы по сокращению.

— Они что, отдыхать приезжали?

— Да. Он заранее забронировал люкс на двоих с субботы на воскресенье.

— Ах ты… — едва сдержался Агейко и заходил по комнате из угла в угол. — Где же вы раньше-то были?!

— В кресле администратора. Знаете, в силу своей профессии нам строжайше запрещено распространяться о том, кто и с кем приезжает в «Подлипки». А когда меня, как нашкодившего котенка, вышвырнули на улицу, я сразу сказала — молчать не стану. Тем более и доказательства есть. — Она достала из сумки видеокассету и положила на стол перед Агейко. — Мне три года до пенсии оставалось. Муж — инвалид, единственный сын в Чечне без вести пропал. Больше кормильцев нет, а где теперь работу найти?

Она заплакала.

Агейко сел перед ней на корточки.

— Успокойтесь, Зоя Ивановна. Я посмотрю кассету и придумаю что-то с работой. И сына вашего попытаемся найти. Может быть, он в плену?

— Да лучше бы так, чем…

— Через газету запросим все части, которые были расквартированы в Чечне. И обязательно найдем вашего сына. Живого…

Он чуть было не сказал «или мертвого», но вовремя остановился.

Женщина подняла на него глаза и тяжело вздохнула:

— Я знала, что вы не откажетесь мне помочь. — Она снова оглядела комнату. — Давайте, я все-таки помогу немного прибраться…

— Ну что вы, Зоя Ивановна! Ни в коем случае. Оставьте свой телефон и езжайте домой. Я вам обязательно позвоню. На этой же неделе.

Она с тревогой взглянула на будильник.

— Автобус уже ушел. Следующий только утром, — и поднялась со стула. — Переночую на автовокзале. Я часто так делала.

— Ну, нет. Уж лучше берите веник и оставайтесь здесь. А я пока позвоню…

Он заметил, что женщина обрадовалась приглашению, и, чтобы не мешать ей наводить порядок, взял телефон и забрался с ногами на диван.

Итак, настало время наведаться к Петяевой. Но лучше идти туда не одному. Агейко вынул из куртки блокнот и, полистав, нашел нужный номер телефона. Алла Валуева. Та самая девушка, которая попалась на удочку фирмы по трудоустройству.

Через пару секунд на другом конце провода он услышал женский голос:

— Алло, я вас слушаю.

— Это журналист Агейко. Алла, вы не могли бы мне помочь?

Он попросил, чтобы она составила ему компанию и посетила центр знакомств. Агейко не рассчитывал, что произойдет чудо и в госпоже Петяевой Валуева опознает ту, кто отправлял ее в «командировку». Нет, он представит ее как журналистку-практикантку, которая будет писать на темы семьи и брака, и сам составит вопросы для интервью с сотрудниками Виолетты Павловны. Авось и удастся разнюхать что-нибудь интересное.

Немного подумав, Валуева согласилась.

Теперь нужно было созвониться с Петяевой и договориться о встрече. Каким образом ему встретиться с Кляксой? Это был уже второй вопрос.

— Виолетта Павловна? Позвольте представиться. Областная газета вас беспокоит. Слишком много писем накопилось в редакции от одиноких женщин. Хотелось бы, чтобы вы, как опытный психолог и специалист по семье и браку, их прокомментировали…

Встреча была назначена на завтра.

Агейко хмыкнул и по чистому полу прошел на кухню. На газовой плите в кастрюлях что-то булькало. На столе красовалась тарелка с салатом из помидоров и огурцов, сыр, колбаса, соленые грузди с кружками лука.

— Сейчас картошечка поспеет, — улыбнулась Зоя Ивановна.

— Не-ет, — изумленно протянул Агейко, — без бутылки здесь не обойтись.

Он открыл холодильник и достал «Столичную».

Чуть ли не каждое утро Вован вытаскивал из сейфа икону, которую перенес в рабочий кабинет, и вглядывался в святой лик Божией Матери.

То, что икона эта ценная, Вован нутром чуял. Но насколько ценная, не знал. Не тащиться же с ней в Третьяковку? Даже в областном музее показывать икону было опасно. А других оценщиков, понимающих толк в иконописи, помимо своего шефа Пантова, Неаронов не знал. А вывод: если при определенном везении у него в кармане окажутся две тысячи баксов и удастся освободиться от поднадоевшей Божией Матери, он будет считать себя несказанным везунчиком.

Когда благоухающий французским парфюмом народный избранник Пантов прошел к себе в кабинет, Вован в момент определил, что лучшего времени ему не найти. Патрон собирался в Париж с новой пассией, был счастлив и, проходя через приемную в кабинет, даже успел отпустить в адрес Вована какую-то шуточку.

Вован тут же достал иконку из сейфа, сунул ее в дипломат и двинулся в служебные апартаменты шефа.

— Ну что, решил меня пивком побаловать перед отъездом? — Шеф был настроен великодушно.

— Гляньте-ка сюда, Михаил Петрович.

Икону Божией Матери можно было бы увидеть и сидя. Но Пантов, опираясь ладонями на стол, стал медленно приподниматься. Неаронов понял, что две тысячи баксов почти в кармане.

— Где взял? — последовал короткий вопрос.

— Перекупил у одного знакомого. Для вас старался. Знаю ведь, чем порадовать.

Пантов, казалось, не слышал помощника. Бросив взгляд на икону, он сразу понял, что Вован врет. Эта была та самая икона Иверской Божией Матери, которую похитили у бабки в Марфино, та самая, о которой рассказывали ему в отделении милиции.

Он взял иконку в руки, стараясь определить время ее создания. То, что это не девятнадцатый век, было понятно сразу. Пантов знал, что святых ликов Иверской Божией Матери в стране гуляет не больше полудюжины. И все из глубокого прошлого. Оригинал по сей день хранился в Иверской обители на Святой горе Афон, а первый список был привезен в Москву еще в середине семнадцатого века. Встречали икону сам царь Алексей Михайлович, патриарх Иосиф и толпы православного люда. Позже сделали еще несколько списков чудотворной иконы. Старейшая копия хранилась в Иверской часовне в Москве, еще две-три в храмах и одна в музее. Неужели это и есть та, шестая? Каким-то образом попала в их губернию и сохранилась в избе дряхлой старушенции?

— И за какие же деньги ты ее перекупил? — стараясь не выдать волнения, спросил Пантов.

Вован оттопырил два пальца.

— Две штуки. В баксах, конечно. Ну и мне за работу чуток полагается.

— Дороговато для работы двадцатого века…

— Могу вернуть обратно, — как ни в чем не бывало отозвался Вован. — Для вас же старался. Неделю сторговаться не мог.

Вован потянулся было к чемоданчику, куда Пантов опустил икону, но патрон быстро закрыл крышку и отодвинул дипломат на другой конец стола.

— Пожалуй, я дам тебе две тысячи… и триста за работу и рвение. Мне как раз с французом расплачиваться. Он в меня чертову кучу денег вбухал, надо отблагодарить. А икона — как раз то, что нужно.

Он не спеша достал ключи из кармана, открыл ящик стола, вытащил пачку стодолларовых купюр и, отсчитав двадцать три банкноты, положил их перед помощником. Через мгновение чемоданчик с иконой исчез в глубине депутатского сейфа.

Вован, не скрывая радости, спрятал деньги в карман.

— Делать-то что с ними будешь? — Пантов прищурился. — Квартиру я тебе выбил, машина у тебя уже есть…

— Я подженюсь, Михаил Петрович. Отгуляю за ваше здоровье, вот только в Париж провожу. Дозволяете?

— Хозяин — барин. У тебя что, невеста объявилась?

— Да какая невеста! Так, телка одна из знакомого вам заведения.

Пантов насторожился:

— И кто же это, если не секрет?

— Да Клякса. Зовут ее Светкой, фамилией не интересовался.

Пантова как ветром сдуло с кресла.

— Ты вот что, сукин сын, к этой девице лапы не протягивай, — он схватил помощника за рукав. — Если узнаю, что ты с ней просто рядом стоял — вмиг отшибу. Уяснил?

Не ожидая от шефа такой прыти, Вован отдернул руку и сделал несколько шагов назад.

— А вам-то зачем эта проститутка, Михаил Петрович? — Вован обиделся и, измерив взглядом расстояние, отделяющее его от Пантова, с ехидцей задал второй вопрос: — Вам что, дочки спикера маловато?

Пантов в два прыжка очутился перед Неароновым, схватил его за грудки:

— Ты что, русский язык понимать разучился? Чтобы эту девчонку обходил за версту. Я сказал. А иначе… Пеняй на себя, гаденыш. До конца жизни за решеткой сидеть будешь. Я о том позабочусь. Помню я, как вы сначала угрозами выбили расписку, а потом полупьяного Бронзу затащили в ванну и полоснули ножичком. И про ограбленную старуху из Марфино…

Вован, до последних слов державшийся молодцом, вдруг закрыл лицо руками и бухнулся на устланный большим ковром пол депутатского кабинета:

— Не губите, Михаил Петрович. Не губите! Разве я мало для вас сделал? Разве не я выручал вас, был рядом в лихую минуту? Разве не я мотаюсь по области, союзников вам вербую…

Пантов понемногу менял гнев на милость. Он наслаждался, видя, что его вконец обнаглевший в последнее время помощник сломлен и повержен. Ничего, не грех повторить урок. Пусть Вован помнит, кто из них кто. Беспокоило Михаила Петровича лишь одно: этот проходимец Неаронов слишком много знал.

Пантов засунул руки в карманы и направился к столу. Бросил через плечо распустившему сопли Вовану:

— Ладно, вставай. Ковер уже весь промок от твоих крокодиловых слез. Я надеюсь, ты понял, о чем мы сегодня с тобой побеседовали? — в голосе Пантова послышалась сталь.

— Да, Михаил Петрович, — кротко ответил помощник.

По вечерам после изнурительных, но бестолковых, ничего не решающих заседаний Сердюков подолгу засиживался в своем кабинете. Старался оттянуть время, когда нужно было возвращаться домой. Но и после полуночи дверь ему молча отворяла жена, каждый раз одаривая его презрительным взглядом. Порог дома он переступал с таким настроением, будто на плаху шел.

Теперь, по распоряжению Сердюкова, все папки с письмами жителей области на его адрес и ответами на них клали ему на стол. Вечерами, углубившись в изучение писем, Сердюков старательно изучал запросы, мнения и жалобы избирателей, но голова была занята другим. Иногда, как бы по служебным обязанностям, он приглашал для пояснения Леночку.

Как и прежде, до их поездки в Марфино, помощница придвигала стул и занимала свое обычное место с правой стороны от Сердюкова. Как и прежде, улыбалась уголками губ и понимающе кивала. Как и прежде, подрагивали локоны на висках и кабинет обволакивал приятный запах «Шанель». Сколько раз по поводу и без повода Сердюков дарил ей эти духи!

Но он видел, что Леночка изменилась. Со стороны казалось, что ничего в отношениях депутата и его помощника не произошло. По рабочим вопросам они понимали друг друга с полуслова, но прежней душевности уже не было. Стремительная и незначительная размолвка в Марфино после выхода заметки со временем переросла в глубокий душевный надлом. Но что больше всего тяготило обоих — ни Сердюков, ни Леночка не предпринимали никаких попыток, чтобы объясниться и освободить друг друга от душевных мук.

Правда, теперь Сердюков понимал, что дело совсем не в заметке.

Хоттабыч сдержал свое слово и представил Сердюкову журналиста Агейко. Несмотря на разницу в возрасте, они сблизились и теперь до поздней ночи сидели в обкуренной кафешке, которая располагалась напротив здания областной думы, пили водку и, ничего не скрывая друг от друга, говорили о женщинах. Сердюков о Леночке, Агейко об Эдите. И оба пришли к выводу, что виноваты в разрыве не женщины, а только они сами. Их мужская гордость, упрямство и нежелание понять любимого человека.

Честно признаться, когда они впервые пожали друг другу руки, Сердюков и не предполагал, что заносчивый и непримиримый журналист, каким он считал Агейко, окажется не только честным и приятным, но и самокритичным собеседником.

Расстались они уже дружески обнявшись на прощание.

Сердюков, отложив в сторону папку с документами, нажал на кнопку селектора. Шел девятый час вечера.

— Вызывали, Виктор Пантелеевич? — Леночка заученно улыбнулась.

— Ты еще не ушла домой?

— Вы же прекрасно знаете: пока вы здесь, я никуда не уйду.

— Раньше, наедине, ты называла меня просто по имени. — Сердюков все же собрался с духом, решил в этот вечер расставить все точки над «і».

Леночка промолчала.

Он поднялся из-за стола. Взять бы ее за плечи, прижать к себе, погладить по волосам — так, как он делал раньше. Но он продолжал стоять каменным истуканом.

— Между нами все кончено, Лена?

Она отвернулась, передернула плечиками:

— Это все ради вас, Виктор Пантелеевич. Ради вашей семьи. — В глазах девушки мелькнула боль. — Я вас очень прошу, давайте прекратим этот разговор. Поверьте, я не каменная и у меня тоже есть сердце. Мне так же больно вспоминать, что между нами было.

— В таких случаях говорят — расстанемся друзьями. — Сердюков сжал кулаки, чтобы унять поднимающуюся откуда-то из глубины звериную тоску.

— Это обман. В таких случаях никогда не расстаются друзьями. Но и врагами мы стать не должны. Мы просто расстанемся, как обыкновенные знакомые. При встречах будем улыбаться друг другу, задавать дежурные вопросы о здоровье, делах, детях.

Тоска не сдавалась, голова шла кругом, на висках выступила испарина.

— Ты говоришь так, словно решила оставить работу…

— Да. Мне уже предложили место.

— И куда, если не секрет? Не во французское консульство?

Спокойно, словно других вариантов и быть не могло, Лена тряхнула кудряшками и безо всяких эмоций подтвердила:

— Во французское.

Вот и ему пришлось пережить это. На своей шкуре понять, что это за зверюга — ревность.

— Это Кантона? — голос звучал глухо, как сквозь вату.

Она молчала, отрешенная, задумчивая, словно не понимая, чего от нее хотят. Вспомнила встречу с Пьером у храма на соборной площади.

Леночка не могла знать, что Кантона битый час ожидал совсем не ее, а другую, черноглазую и черноволосую Светку Марутаеву. Но Клякса в тот вечер была занята. Пьер огорченно побрел к поджидавшей его машине и тут увидел выходящую из храма попутчицу, которую не так давно подвозил из Марфино.

— Вторая встреча подряд — это уже далеко не случайность, — широко улыбаясь, он преградил Пряхиной дорогу.

Леночка улыбнулась в ответ и заговорила по-французски:

— Все-таки вы шпион, следили за мной все это время. Я ведь тоже не верю в случайные встречи.

— Так-так, — Кантона подхватил девушку под руку. — А ну, признавайтесь, где тут хранятся баллистические ракеты? Где спрятаны атомные подводные лодки и расположены элитные части воздушно-десантных войск? Вознаграждение следует.

— Не много ли заданий на первый раз?

— Ну что вы. Совсем не много. Я хотел бы просить гораздо больше.

— Ах так? Тогда увеличим вознаграждение.

Они не спеша прошли через площадь и по бульвару направились в сторону центра. В разговоре Лена и не заметила, как очутилась около дома.

— Ну, вот вы меня и проводили. Как и прошлый раз, доставили к самому порогу.

— Мне было очень приятно и легко с вами.

Она подала ему руку, подумав, что и ей тоже.

А на следующий вечер они пили молодое бужеле…

— Это Кантона? — снова повторил Сердюков, буравя помощницу взглядом.

— Да. Мне кажется, да. Хотя я не совсем уверена…

Почему-то ей сразу стало легко и свободно.

Бурмистров был взбешен. Только что он вернулся из здания областной думы, куда его приглашали с отчетом о расходе средств, выделенных на финансирование водников. Пока он отбивался от многочисленных вопросов демократов и коммунистов, которые требовали полной ясности в связи с задержками выплаты заработной платы, члены предпринимательской партии мирно дремали или болтали, почесывая затылки. Он, Бурмистров, вертелся ужом, стараясь до предела затуманить ситуацию по нецелевым расходам, а те, кто его должен был поддерживать, и прежде всего Пантов, ни слова в защиту не вымолвили.

Алистратов дожидался банкира в приемной. Бурмистров бросил плащ на стол секретаря и на ходу молча кивнул Роману, приглашая в кабинет. Пока Роман устраивался в кресле, Бурмистров метал громы и молнии и яростно ковырял в ухе.

— Где ваш подшефный? — загремел он на Алистратова и, не дожидаясь ответа. — Залег на дно с очередной потаскухой?

Роман спокойно выдержал разъяренный взгляд работодателя, как ни в чем не бывало пожал плечами:

— Ну что вы, Денис Карлович, еще вчера мы расстались с ним в Сосновке. Пантов решил заскочить еще в пару поселков, помозолить глаза избирателям, а я вернулся в центр. Мне нужны нормальные условия, чтобы подытожить данные и проанализировать предвыборную активность населения.

— Это еще зачем? — Бурмистров швырнул золотую ковырялку в футлярчик. — Вы что, замещаете председателя избирательной комиссии?

— Зачем же мне его замещать? Просто в моих обязанностях не только научить своего подшефного хорошо выглядеть, правильно говорить, уметь слушать народ, но и определить районы с пассивной избирательной активностью. Именно там важно проявить особый темперамент, пока соперники не опередили. Это же дополнительные голоса.

Он сказал «пассивная избирательная активность» и сам чуть было не рассмеялся. Надо же такое ляпнуть!

Но Бурмистров не заметил ни шероховатости в ответе, ни внезапной растерянности, которая тут же прошла. Алистратов оправился от первой атаки банкира и теперь был во всеоружии.

Бурмистров потянулся к телефонному аппарату.

— Как позвонить в эту самую Сосновку?

— Ума не приложу. Но даже если вы дозвонитесь в поселок, Пантова там наверняка не окажется, — помня уговор не распространяться об отлучке депутата, наставник бросился выручать своего ученика. — Чего ему там сидеть? Волка ноги кормят.

— И то верно. Без смазливых телок он там и двух часов не просидит, — Бурмистров слегка помягчел. — Как продвигаются наши дела? Удастся запихнуть этого бездаря в думу на новый срок?

Роман ушел от прямого ответа:

— Это зависит не только от него и от моих усилий. Я проанализировал ситуацию. Так вот, в самом Марфино, где проживает две трети населения избирательного округа, пока еще чувствуется превосходство Пантова. Смею заверить, вовсе не ошеломляющее, как думают в штабе партии предпринимателей, а весьма зыбкое и шаткое. С одной стороны, активизировались те, кто выдвигает кандидатом в депутаты господина Сердюкова. Кстати, он очень эффективно провел время в Марфино, а ведь до поездки его шансы сводились к нулю. Что он там напел, мне неизвестно. Но факт есть факт: его поддерживает уже сорок пять процентов марфинцев.

— А с другой?

— А с другой — группа нашей местной поддержки и забастовщики просто дуют халявную водку, и запал агитации за приватизацию, а значит, и за самого Пантова заметно падает.

— Почему? — Бурмистров снова вытащил ковырялку.

— Много ли наагитируешь с похмелья? — вопросом на вопрос ответил Роман. — Здесь трезвый ум нужен. Половина сошла с арены, расползлись по домам и отлеживаются. Остались только отъявленные пьяницы и бомжи. Водочная агитация всегда эффективна только в канун самих выборов, а не за два месяца до них.

Бурмистров поднялся, прошелся по кабинету и остановился за спиной Алистратова. Роман чувствовал, как банкир дышит ему в затылок. Нет, он нисколько не боялся его, но, как породистая немецкая овчарка, не выносил, когда кто-то находился сзади.

— А каковы успехи моего протеже? — банкир вернулся за стол.

— Подготовка идет полным ходом, и в поведении Пантова заметны первые сдвиги. По крайней мере, площадная брань исчезла. Вошел в стиль, стал чувствовать официальный костюм. Если чего-нибудь не выкинет накануне голосования, то за его собственный имидж можете не беспокоиться. Знаете, как бывает: хорошее накапливается по крупинке, а теряется в один миг. Проверено.

— Мне нужна гарантия, что я не зря плачу вам деньги. Немалые, кстати.

— Вы знаете, что в последних президентских выборах участвовало свыше десятка кандидатов. И у каждого — своя команда специалистов по имиджу. Уверяю вас, все они исправно выполняли свою работу и двигали лидера к победе. Но победил и стал президентом только один человек. Так что один имиджмейкер победы не гарантирует. Конечно, мы верим в победу, но призовое-то место одно… Как на ипподроме: делаешь ставку на одну лошадь, а выигрывает другая. Если же вы хотите оценить мою работу, давайте устроим Пантову экзамен.

— Что за экзамен?

Роман улыбнулся:

— На этот случай у меня богатый опыт. На следующей неделе Пантов проводит во Дворце офицеров встречу с избирателями. Приходите и увидите своего ставленника во всей красе.

— Постараюсь. И еще одна просьба: если каким-то образом в ближайшее время увидите Пантова, пусть срочно свяжется со мной.

Роман согласно кивнул. В приемной он бросил взгляд на настенный календарь. До возвращения Пантова из Парижа оставалось трое суток. «Так что в ближайшее время, — подумал Алистратов, — Пантов на связь с ним не выйдет».

Бурмистров приподнял жалюзи в кабинете, окна которого выходили на улицу. Его взгляд устремился в одну точку. От ярко освещенного подъезда быстро откатил «мерседес». Тот самый, который он с легкой руки за бесценок продал неутомимому аферисту и лидеру предпринимательской фракции господину Пантову. Бурмистров не узнал машины, когда-то служившей ему верой и правдой. Он смотрел в одну точку и думал о другом. О тех деньгах, которые были вложены в предвыборную кампанию.

В последние дни дела у Виолетты Павловны шли из рук вон плохо. Во-первых, экономический кризис заметно сказался и на ее бизнесе: клиенты совсем перестали посещать ее заведение. Во-вторых, пришло сообщение из Германии, куда она в начале месяца отправила десятка три девушек: несколько из них бежали. Удрали, не имея на руках ни денег, ни паспортов. Это уже настоящее ЧП, которое могло грозить Виолетте Павловне несколькими годами заключения. Контракты с девушками заключали на работу официантками, реальный же запрос был совершенно другим.

За все время российско-экспортного сотрудничества у Виолетты Павловны случился единственный прокол. Одна из тихонь — ну кто бы мог предположить! — сумела-таки улизнуть из турецкого подполья, перебралась на пароме в Италию, самостоятельно перешла несколько границ и сдалась чешским властям. В отличие от других цивилизованных народов чехи не захотели содержать нарушительницу на дармовых харчах и скоренько отправили беглянку в Россию. Благо времени прошло немало, но об этой женщине пока не было ни слуху ни духу.

Третью подлянку преподнесла Светка Марутаева. Эта сучка упустила богатого жениха, а сваха, в качестве которой выступала сама Петяева, лишилась прямой выгоды. Короче, ни сна ни покоя.

Сотрудники держались от разгневанной патронессы подальше, и только невозмутимый Евнух хранил ледяное спокойствие.

— Отыщи Кляксу, достань хоть из-под земли и быстро ко мне, — распорядилась Виолетта Павловна, вызвав телохранителя.

Когда Евнух ушел, она открыла сейф, достала несколько книг, в которых вела нехитрую бухгалтерию, и погрузилась в их изучение: куда уплыли средства, заработанные в предыдущий месяц?

В активе значилось, что по две тысячи долларов она получила от зарубежных партнеров за каждую «эмигрантку», которая изъявила желание улучшить сервис в западноевропейских странах. Общая сумма от сделки принесла заведению Петяевой 76 тысяч долларов. Еще на 28 тысяч пополнили общую копилку штатные путаны.

Виолетта Павловна быстро перевернула несколько листочков бухгалтерской книги и, взглянув на таблицу месячных доходов, пришла к неутешительному выводу: производительность по интимному обслуживанию городского населения резко катилась вниз. Немыслимый обвал отечественного рубля заставил даже состоятельных граждан мужского пола экономить на развлечениях.

Еще две с половиной тысячи баксов были заработаны путем самой легальной, но далеко не прибыльной деятельности. Их внесли в кассу около трех десятков женихов и невест, которые с помощью Виолетты Павловны обрели свое счастье и образовали ячейку общества — семью. Но этих денег не хватило бы даже на зарплату штатным сотрудникам центра, не говоря уже о налогах и арендной плате за помещение.

Итого в активе значилось 106,5 тысяч долларов. Сумма, надо заметить, немалая. Но Виолетта Павловна сокрушенно вздохнула: ее приятельница сделала более верную ставку и теперь жила припеваючи. Около четырехсот высококвалифицированных попрошаек, которых она призвала под свои знамена и рассадила в самых многолюдных точках города, каждый день стабильно приносили ей по 5–8 тысяч дохода в долларовом эквиваленте. На подаяниях русский народ не экономил даже в самые кризисные времена.

Виолетта Павловна стряхнула с себя зависть и сосредоточилась на собственной экономике. Итак, куда делись заработанные с таким трудом деньги?

Она подвинула к себе калькулятор и, задерживая указательный пальчик на каждой строке графы расходов, принялась подсчитывать затраты. В самую значительную сумму, 22 тысячи долларов, обошлись премии врачам, сотрудникам органов правопорядка, санэпидемстанции и пожарной охраны. Последние, видимо смекнув, какой такой брачной деятельностью занимается центр знакомств, совсем обнаглели. Пожарные премии за прошедший месяц вылились в шесть тысяч «зеленых».

Виолетта Павловна на чистом листке сделала пометку «пожарные» и несколько раз подчеркнула слово. Придется в ближайшее время нажаловаться на вымогателей нужным людям и тем самым сократить расход.

Четырнадцать тысяч — чуть больше половины дохода, полученного ночными бабочками, — ушли этим самым нужным людям. Двенадцать тысяч она перечислила за аренду здания, и это еще по-божески. За двухэтажный особняк, расположенный в центре города, просили в два раза больше, но этот вопрос помог уладить депутат Пантов.

Шестнадцать тысяч Виолетта Павловна выплатила штатным сотрудникам заведения — сутенерам, водителям, телохранителям. Только Евнуху, самому ценному своему сотруднику, она каждый месяц выдавала по две тысячи баксов.

Пятнадцать процентов со всех доходов заведения Петяева каждый месяц отдавала своему компаньону —  Пантову. Это значило, что из дохода нужно вычесть еще пятнадцать тысяч долларов. Как исправный налогоплательщик, одиннадцать тысяч российских рублей, что составляло около семисот долларов, директор центра знакомств перечислила в городской бюджет.

Еще шесть тысяч поглотила реклама. О регулярном появлении в прессе заметок о деятельности центра Виолетта Павловна не забывала и денег на этот вид услуг никогда не жалела. А иначе как вербовать добровольцев в заграничную сферу услуг?

Она вздохнула с облегчением: за последние месяцы эта строка расходов значительно сократилась. Рекламой теперь занимается Толик Мокогон — директор одного из крупнейших в области агентств.

Понятно, снижение расходов на пропаганду и агитацию полулегальной деятельности центра случилось не вдруг. Тут уж прямая заслуга самой Виолетты Павловны. Петяева делила с Мокогоном постель, получая и материальную, и моральную выгоду. Неожиданно для нее Толик оказался не только пылким любовником, но и обладателем ценной информации о тайной жизни и темных делишках сильных мира сего. Наутро; после ночи любви, ей оставалось лишь открыть дневничок и, чтобы не запамятовать, зафиксировать в нем ценные сведения. К примеру, Бурмистров. Бывший уголовник, сколотивший свое состояние на рэкете. Кое-что из полученных сведений ей удалось использовать, кое-что оставила про запас. Но было и такое, что Виолетта Павловна побоялась доверить бумаге: не дай бог дневник окажется в чужих руках — ей не сносить головы!

Заложив все расходные цифры в память калькулятора, Виолетта Павловна подвела итог. Затраты вылились в сумму 85 700 долларов.

Она тяжело вздохнула, поднялась, направилась к несгораемому шкафу и вытащила из него целлофановый пакет, в котором по старой привычке хранила выручку. По ее подсчетам, в нем должно было оставаться еще двадцать с небольшим тысяч. Вынув из пакета валюту, Петяева уже по толщине пачки поняла — денег значительно меньше. В мешочке хранилось без двухсот долларов ровно одиннадцать тысяч. А где же еще ровно десять?

Ах, да! У Виолетты Павловны отлегло от сердца. Ровно десять тысяч долларов она выделила Пантову на премию членам депутатской группы, которые обещали содействовать в решении очень важной для нее проблемы. Народные избранники от партии предпринимателей обещали подготовить и вынести постановление «О легализации проституции и открытии публичных домов» на одно из заседаний областной думы.

Виолетта Павловна понимала, что с первого наскока узаконить такое постановление не удастся. Придется заняться народными избранниками вплотную, прежде чем результат будет получен. Ничего, терпение у нее хватит. Денег тоже. В конце концов закон «О легализации» будет одобрен.

Она успела бросить обратно в сейф деньги и документы, когда в дверь робко постучали и на пороге нарисовалась Клякса.

— Ну, заходи-заходи, касатка, — голос Петяевой не предвещал ничего хорошего. — Поведай, любезная, как погналась за двумя зайцами.

— Какими зайцами? — не поняла Светка.

— Не строй из себя идиотку! — патронесса распалялась все больше и больше. — С депутатом, сучка, снова спала?

Светка наконец сообразила, о каких таких зайцах шла речь, и понуро молчала.

— Спала, я тебя спрашиваю? — Петяева с силой ткнула кулаком Кляксе под дых, задыхаясь от злости.

— Спала, — обреченно кивнула Светка.

— А я тебе такие указания давала?

— Нет, не давали.

— А кого ты должна окучивать?

— Француза.

— А с кем теперь твой француз, знаешь?

— Нет, не знаю.

— А я знаю. Так вот, пока ты с депутатами кувыркалась, французика у тебя увела из-под самого носа помощница другого депутата. Сказать, сколько из-за твоего идиотизма мы потеряли денег?

— Сколько? — честно спросила Светка.

— А столько, сколько тебе за год не отработать, даже если полк принимать каждый день.

Светка снова понуро повесила голову.

Чуть отдышавшись, Виолетта Павловна присела на стул и продолжила воспитание с новой силой:

— Забудь депутата. Слышала? Забудь!

Она умолкла, задумчиво рассматривая подоконник, по которому прыгала синица. Надо же, как кстати! Петяева быстро обернулась к Светке. Синичка испуганно вспорхнула и исчезла с подоконника.

— Лучше синица в руках, чем журавль в небе, — нравоучительно проговорила патронесса. — Ты не думай, что я только о своей выгоде пекусь. Да, на французе можно хорошо заработать. Но и ты запомни, дуреха: выйдешь за него замуж, уедешь из этой страны и думать забудешь, что такое голод, холод и безденежье. Поняла меня?

— Поняла, Виолетта Павловна.

— И еще одно. Француз, в отличие от Пантова, совершенно не знает, кем ты здесь была. Просто симпатичная девушка ищет себе состоятельного жениха. Вот и действуй. Выйдешь замуж, получим деньги — и все. Прошлое быльем поросло. — Она помолчала. — Так и быть, устрою вам еще одну встречу наедине. И соперницу с дистанции уберу. А потом рассчитывай только на себя. Уяснила наконец, вертихвостка?

Петяева впервые улыбнулась.

— Я вам так благодарна за вашу заботу… — завела заезженную пластинку Светка.

— Иди, — отмахнулась от нее Петяева.

Когда за Светкой Марутаевой закрылась дверь, директриса нервно передернула плечами: «Как же, оставляю я тебя в покое! Ты, дорогуша, до конца дней своих будешь мне за такого жениха налог платить. Иначе он обязательно узнает, как ты здесь квалификацию повышала да за всеобщий охват городского населения интимными услугами боролась».

Они поселились в «Рице». В двухкомнатных апартаментах. Пантов тут же снял трубку телефона, набрал номер портье и приказал сию же секунду принести омаров, лягушачьи лапки, запеченные в тесте, фруктовый салат и бутылку коньяка. Подумав несколько секунд, добавил, что коньяк ему требуется из определенной провинции и совсем было бы хорошо, окажись в баре бутылочка «Ричарда Хенесси».

Он положил трубку, самодовольно улыбнулся и, бросив взгляд на уставшую от перелета, но счастливую Эдиту, вальяжно протянул:

— «Ричард Хенесси»… Как мне не доставало его в нашей провинции!

— Кто это? — не поняла Эдита.

— Не кто, а что. «Хенесси» — настоящий коньяк! А настоящий коньяк, дорогая, — Пантов вспомнил высказывание кардинала Мазарини, на которое ненавязчиво обратил накануне отъезда его внимание имиджмейкер, — можно сравнить только с любовью к женщине: его вкус и горек, и сладок, терпкость в сочетании с мягкостью, легкость — с крепостью. Выпив его, можно испытать истинное блаженство или потерять разум…

Эдита, сняв пиджак и расстегнув пуговицы на блузке, собиралась принять душ, но неожиданное красноречие Пантова заставило ее остановиться.

— Кто это сказал?

— Я! — горделиво задрал подбородок Пантов.

— Не замечала за тобой такого красноречия… Ты все больше русскими пословицами и поговорками сыпал.

— Всему свое время, дорогая. Но теперь ты находишься не в нашей Тмутаракани, а в столице мира —  Париже. А здесь даже у немого появляется красноречие.

Он замолк, хищно следя, как женщина грациозно скидывает с себя блузку, юбку. В дверь постучали, и Эдита быстро юркнула в ванную комнату.

Официант вкатил в номер столик с коньяком и закусками. Когда он снова скрылся за дверью, Пантов бросился к ванной комнате. Жадно оглядев нагую фигурку, схватил спутницу за руку.

— Пошли…

— Но, Миша, я собралась принять душ. Погоди четверть часа.

— Пошли, я сказал. Коньяк и омары не терпят отлагательства.

Ей пришлось подчиниться. Он посадил ее на диван, а сам занял кресло напротив.

— Этому знаменитому коньяку не меньше девяноста лет. — Пантов открыл бутылку. — И все это время он хранился в дубовых бочках. А перед тем как его разлить, в каждую бутылку добавляли по нескольку капель коньяка, которому вообще лет двести пятьдесят…

Эдита зябко поежилась — то ли от наготы, то ли от холода. Чтобы быстрее отогнать от себя неприятное чувство, быстро взяла фужер и, не дожидаясь, пока Пантов закончит речь, выпила его до дна. Коньяк оказался очень крепким.

— Милая! — Пантов от изумления поперхнулся. — Разве так пьют «Хенесси»!

Коньяк приятно ударил в голову. Эдита смущенно улыбнулась и, уже не стесняясь своей наготы, с иронией посмотрела на Пантова:

— Ну и как его пьют?

— Мелкими глотками, согревая в ладонях. Можно запить содовой.

Она потянулась за самым крупным омаром.

— Знаешь что, милый! Я человек русский и потому пью твой «Хенесси» так, как мне нравится. А другие пусть как хотят. Что мне до других! — Она с аппетитом жевала нежное мясо омара, лягушачьи лапки в тесте. — Налей мне еще. Гулять так гулять!

Поддавшись неожиданному задору подруги, Пантов снова наполнил ее фужер. Вторая порция залпом последовала за первой.

— Нечего сказать — хороший напиток!

— Вот за это я тебя люблю еще больше, дорогая…

Он выпил свой коньяк, пересел к ней, повалил на диван. «Экзотика кончилась, — подумала Эдита. — Пришла пора платить».

Пантов подпрыгивал, закатывал от блаженства глаза, по лицу струился пот. Эдита лежала не двигаясь и ожидала конца спектакля. «Ну же! Ну!» — кряхтел Пантов, требуя от нее помощи. Ей хотелось побыстрее сбежать в ванну, но она пересилила себя, закрыла глаза, обняла его за плечи.

— Любимый, — выдохнула Эдита, и в сознании возникло лицо Агейко. — Любимый, дорогой… Как я хочу тебя…

Через пару дней их пребывания в Париже у Эдиты сложилось впечатление, что Пантов все время куда-то спешил. Они поднялись на Эйфелеву башню, погуляли в Люксембургском саду, кавалерийским наскоком одолели «Мулен Руж», Нотр-Дам и музей мадам Пампадур. От Триумфальной арки прошли до самого Лувра, посетив несколько ресторанчиков на Елисейских полях, но в знаменитый музей Пантов покупать билеты отказался наотрез. Нет, в жадности его упрекнуть было нельзя. Наоборот, он бросал деньги на ветер — заказывал самые изысканные закуски и дорогие вина. От одного исторического места к другому они, как правило, добирались только на такси, да и на телефонные переговоры с Россией он тратил кучу денег.

— Миша, куда мы все время спешим? — поинтересовалась Эдита, когда они, измотанные и усталые, вернулись в гостиницу поздним вечером.

— В Ниццу, — ответил он и поцеловал ее в шею. — Завтра утром берем в прокате машину и едем в Ниццу.

— Но мы и Париж-то толком не посмотрели! Здесь столько музеев, дворцов…

— В следующий раз. Кстати, Ницца — второй город после Парижа по количеству музеев. Конечно, музеи Матисса, Марка Шагала и изящных искусств Лувр не заменят, но, уверяю, ты останешься довольна.

— Боже мой, как я устала! Завтра с удовольствием целый день просидела бы на монмартрском холме, а придется ехать черт знает куда!

— Я тебя уверяю, что ты останешься довольна путешествием. А сейчас пойдем в ванну.

— Вместе?

— Что, не поместимся? Это же не ванна, а целый бассейн!

Ей не хотелось в этот вечер заниматься любовью, но она уступила Пантову: сбросила всю одежду в комнате и покорно отправилась в мини-бассейн. Только бы он ничего от нее не требовал! Хватит того, что она безропотно исполняла желания своего любовника, но брать какую бы то ни было инициативу на себя… Пантов был неутомим. Откуда только у него силы брались! Правда, после того, как все закончилось, и она, закрыв глаза, отдыхала в горячей воде, ей показалось, что Пантов остался недоволен.

Раскинув руки по краям огромной джакузи, он молча дымил сигарой.

— Ты обижаешься на меня, милый? — она постаралась быть нежной, внимательной. — Но я и вправду очень устала…

— Скажи, — не вынимая сигары изо рта, спросил Пантов, — тебе приятнее было заниматься любовью с этим самым… как его? Журналистом?

— С чего ты взял, Михаил?

— Я давно заметил, что ты возбуждаешься только тогда, когда закрываешь глаза. Ты вместо меня представляешь его? С открытыми глазами ты равнодушна ко всем моим ласкам…

Это было правдой. Эдита почувствовала, как слегка покраснела, хотя горячая вода, распарившая лицо и тело молодой женщины, помогла скрыть явную улику. Отводя глаза от пристального взгляда Пантова, она попыталась разыграть негодование.

— Зачем ты меня обижаешь? Ведь я же поехала с тобой.

Пантов, казалось, не заметил ее возмущения. Щелчком отправил окурок сигары в мусорную корзину, придвинулся ближе и обхватил руками ее колени.

— Ты его любила?

Она всегда ожидала этого разговора. И давно решила, что когда он возникнет, она не станет лукавить и уходить от прямых вопросов.

— Мне кажется, да.

— А сейчас?

— Я не знаю. — Она попыталась хоть немного оправдаться за свою откровенность. — Мы так долго делили между собой и радости, и невзгоды… Иногда я бываю очень благодарна ему за то, что он вернул меня к жизни. Ведь мой первый брак закончился полным крахом. Отец Фильки оказался проходимцем чистой воды, и мне было стыдно даже нос высунуть из дома.

Пантов такой чистосердечности, признаться, не ожидал и не нашел ничего лучшего, как спросить:

— А разве журналист — не проходимец? Я слышал, что его турнули из органов за взяточничество…

— Это неправда! — глаза Эдиты полыхнули гневом. — Юрку просто подставили. Мы с отцом в курсе всех этих дел.

— Кто подставил? — не скрывая злорадства, спросил Пантов.

— Торговцы фальсифицированной водкой. Агейко тогда возглавлял отдел по борьбе с экономическими преступлениями в области. Взяли с поличным одного подпольного дельца, у которого конфисковали несколько контейнеров с поддельной водкой. И ему решили отомстить. Кто-то вскрыл его машину, подбросил в бардачок сверток с внушительной суммой и сразу сообщил высокому начальству. Когда Юрка возвращался домой, его остановили, сделали досмотр автомобиля и обнаружили злополучный пакет. Расчет был тонкий. Но махинаторы просчитались! Они-то думали, что Агейко заглянет в бардачок, поинтересуется содержимым неизвестного свертка и оставит на нем отпечатки пальцев. Тогда бы ему не миновать камеры.

— А Пинкертон не взял деньги в руки?

— По чистой случайности. Бог уберег. Но из милиции, к счастью врагов и недругов, ему пришлось уйти.

— А как же пострел в газету поспел? С такой-то репутацией?

— Не ерничай, Михаил. С первого дня работы в органах он вел в областной газете колонку о махинациях. У него были прекрасные отношения с редактором, который, кстати, тоже нажил себе немало неприятностей. Ему сразу же и предложили поменять погоны на перо. И Агейко согласился.

— Лучше бы он работал в милиции, — легонько оттолкнув ее колени и размышляя о чем-то своем, сказал Пантов.

Он на мгновение забыл, что он в Париже, в люксе, с привлекательной женщиной. Контролировать шаги Агейко-милиционера с помощью полковника Махини ему было бы куда легче, чем держать в узде независимого журналиста. Постоянные укусы журналиста выводили Пантова из себя. Не было месяца, чтобы в газете не появилось о нем какой-нибудь гадости. А в последней статье бывший милиционер выплеснул на него такой ушат грязи, что депутатский рейтинг Пантова заметно дрогнул. И это накануне новых выборов!

Пантов готов был принять вызов и ввязаться в бой. Это еще надо посмотреть, чья возьмет!

Он с гордостью победителя взглянул на Эдиту — возлюбленную журналиста, которая, закрыв глаза и, казалось, ни о чем не думая, теперь нежилась в ванне с ним, Пантовым. Такая нагая и услужливая.

Он, Пантов, нисколько не сомневался и в том, что даже сейчас, в ванне, предложи он Эдите свою руку и сердце, она не откажется. Но решил не поддаваться спешке. Всему свое время. Тем более, упрекая дочь спикера в том, что в любовных утехах с ним она вспоминает Агейко, и он обманывал сам себя и лукавил. Потому что обладал не ей, Эдитой, а черноглазой, совсем еще юной, но полной энергии Светкой Марутаевой.

Ранним утром темно-зеленая «Рено-Лагуна» несла их к средиземноморскому побережью. Эдита, опустив спинку кресла, спала, а он, радуясь глади французского авторута, выжимал из машины все, на что она способна. В обед они уже были в Каннах, а еще через полчаса въехали в Ниццу.

— Между прочим, — сказал Пантов, когда Эдита, проспав всю дорогу, подняла сиденье и принялась оглядываться по сторонам, — этот город полностью построен на русские деньги.

— Ну уж! — не поверила женщина и ехидно заметила: — Не новых ли русских?

— Я не шучу. — Пантов хорошо помнил рассказ экскурсовода, когда несколько лет назад посетил Ниццу первый раз на экскурсионном автобусе. — Когда в середине прошлого века турки, англичане и французы общими усилиями разбомбили главный российский курорт Крым и перед нашими предками встал вопрос, куда им теперь ехать и где отдыхать, то они выбрали тихую прибрежную деревеньку под названием Ницца. Совершенно дикое место, без каких бы то ни было следов цивилизации. Одни лишь развалины древнеримской крепости. Но солнце здесь, как и в Крыму, светило триста десять дней в году, температура зимой и летом не поднималась и не опускалась ниже 15–25 градусов, природа была дивная, поэтому вскоре здесь было не протолкнуться от строящих свои дворцы русских графов и князей. Между прочим, двоеженец император Александр III держал в Ницце вторую жену…

— Поэтому ты меня туда и везешь? — улыбнулась Эдита. — Наверное, хочешь, чтобы я стала твоей второй женой?

— В свои тридцать семь я никогда не был женат, — он подумал, что опыт российского императора, может, когда-нибудь и пригодится. Только он содержал бы в Ницце вовсе не Эдиту, а Светку Марутаеву. И раз в квартал мотался бы сюда, чтобы вволю оторваться и развлечься. А Эдита? Эдита и ее отец нужны ему там, в России.

— Послушай, Пантов, а почему ты никогда не был женат?

— Не находилось достойной подруги, и потом, я как огня боюсь женщин, — постарался отшутиться он и, чтобы перевести разговор в другую плоскость, вновь взял на себя обязанности гида: — Ницца очень быстро строилась на средства наших дедов и прадедов. Вон, видишь купола? Это самая большая русская православная церковь во всей Западной Европе. А с правой стороны — знаменитый отель «Негреско», владелец которого в семнадцатом году покончил жизнь самоубийством.

— Несчастная любовь? — с интересом спросила Эдита.

— Нет. Стоит ли из-за этого убиваться, — усмехнулся Пантов, давая понять собеседнице, что ее разрыв с Агейко всего лишь пустяк. — Он отправил себя на тот свет из-за того, что разорился. Но теперь в отеле останавливаются самые богатые люди в России.

— Откуда ты все это знаешь? — удивляясь его эрудированности, спросила Эдита.

Он лишь улыбнулся и промолчал. Разве мог он признаться пока еще не жене и даже не невесте в том, что в Ниццу его позвало далеко не туристическое желание, а сугубо личные интересы. В прошлый приезд во Францию Пантов побывал в агентстве по недвижимости, интересовался стоимостью земельных участков и небольших коттеджей близ Ниццы. Еще несколько лет назад он понял, что хранить деньги в России, даже в банке его соратника Бурмистрова, было бы большой глупостью. Тогда он решил вложить их во французскую недвижимость и купить домик на Средиземноморье. В агентстве ему предложили на выбор несколько поместий, но понравилось ему лишь одно — в тихом Грасе. В нескольких десятках километров от Ниццы.

В прошлый приезд Пантов уже выплатил половину суммы за эту фазенду. Теперь оставалось внести оставшуюся часть. Поэтому он хотел освободиться от опеки Эдиты и с глазу на глаз встретиться с агентом по недвижимости.

— А мы в каком отеле остановимся? — спросила Эдита.

— Конечно, в «Негреско», — отозвался Пантов, подруливая к парадному входу гостиницы, и с гордостью добавил: — Только жить в номере «Наполеон» слишком накладно, а вот комнаты в стиле Людовика Тринадцатого для нас уже заказаны. Ключи возьмешь у портье…

— А разве мы не вместе? — удивилась Эдита. За все время путешествия Пантов пока еще ни разу не оставлял ее одну.

— Нет, дорогая, — с нарочитой нежностью ответил Пантов, — Ты иди в номер, а у меня в Ницце кое-какие важные дела. Я буду часа через три.

Вечером Пантов вернулся подозрительно веселым и разговорчивым. Они снова пили коньяк «Хенесси» и бордо, изготовленное в 1928 году. Ее спутник и благодетель много шутил и сорил деньгами. Эдита не знала, что коттедж обошелся Пантову в гораздо меньшую сумму, чем он рассчитывал. Но ни в музеях Анри Матисса, ни Марка Шагала ей побывать не удалось. Они проснулись к полудню и сразу же выехали обратно в Париж…

В «Боинге», который нес их уже в Россию, Пантов взял Эдиту за руку и, как ей показалось, без всяких эмоций спросил:

— Эдита, ты согласна стать моей женой?

Она предполагала, что это может вскоре случиться, но вопрос застал ее врасплох. Почему он сделал ей предложение не в Париже, не в Ницце, а в самолете? И зачем все-таки они мотались в Ниццу? Она догадывалась, что предложивший в столь неподходящий момент руку и сердце ухажер что-то от нее скрывает.

Эдита внимательно посмотрела ему в глаза, будто хотела в них разгадать тщательно скрытую тайну.

— Миша, я пока не готова дать тебе ответ.

— Ну что ж, буду ждать… — он с грустью улыбнулся и постарался перевести все в шутку: — Жаль, во время избирательной кампании мне будет так не хватать штампа в паспорте.

«Боинг» французской авиакомпании заходил на посадку.

Агейко знал, что рано или поздно встреча с Петяевой все равно состоится. Но он не мог понять, почему Виолетта Павловна, с такой радостью согласившаяся поначалу на разговор, ни с того ни с сего стала уклоняться и скрываться от Агейко. Правда, в центр знакомств он приходил не один, а с той девушкой, которой удалось вырваться из лап турецких сутенеров и которую он для конспирации снабдил журналистским удостоверением.

«Стоп, стоп, — в уме анализировал обстановку Агейко, — а что, если Петяева уклоняется от встреч только потому, что не хочет видеться с Валуевой?» Дважды они приходили в центр знакомств в назначенное время, оба раза у Петяевой неожиданно появлялись какие-то срочные дела и она исчезала. «А может быть, именно Валуеву Виолетта Павловна оформляла на работу в Турцию самолично?» Похоже, он что-то нащупал…

Неожиданное открытие требовало срочной проверки. Агейко схватил телефон и набрал номер неуловимой свахи.

— Наконец-то я вас поймал, Виолетта Павловна! Не возражаете, если я через четверть часа к вам заскочу?

— Как вы не вовремя! Я уже оделась и собралась выходить из кабинета. Дел по горло! — попробовала отвертеться Петяева.

— Да я вам хочу тет-а-тет задать один вопрос. А по телефону, знаете ли, спрашивать не очень-то прилично…

— Наедине?

Агейко почувствовал, что Петяева желает удостовериться: один он будет или в сопровождении прежней спутницы, с которой приезжал в прошлый раз.

— Наедине, Виолетта Павловна, только наедине!

Подъехав к центру знакомств и выйдя из машины, он краем глаза уловил, как на втором этаже, где располагался кабинет директрисы, зашевелилась штора. Значит, все-таки за ним наблюдали: один он будет или со спутницей?

В холле его встретил светловолосый парнишка крепкого телосложения и, вежливо улыбнувшись, предложил сопроводить в кабинет директора.

— А вы здесь в каком качестве? — поднимаясь на второй этаж за сопроводителем и прекрасно догадываясь, что тот выполняет роль телохранителя хозяйки заведения, поинтересовался Агейко.

— Я? — переспросил парень, и Агейко показалось, что он уже где-то слышал этот голос. — Я здесь в качестве администратора. Кому-то помогаю подняться, а кому-то спуститься…

Довольный своей шуткой, он весело засмеялся, и Агейко потрафил ему.

— Ну и часто вам приходится помогать подниматься и спускаться? — чтобы еще раз услышать голос молодого человека, спросил журналист.

— Мне? — переспросил парень, как будто вопрос был адресован совершенно постороннему человеку, и снова засмеялся: — Не часто. Но приходится.

Агейко от неожиданности остановился. Да где же он мог слышать этот голос! Он не мог припомнить, где и когда, но ему явно приходилось общаться с человеком, в привычке которого раз за разом переспрашивать, к нему ли обращается собеседник или к кому-то другому. С этой новой головной болью журналист открыл дверь в кабинет директрисы.

Петяева была сама радушие:

— Юрий Васильевич, сколько лет, сколько зим! Водочку, коньячок?

— Разве могу вас задерживать, Виолетта Павловна! Вы ведь куда-то спешите.

— К сожалению, моя деловая встреча сорвалась. Только-только позвонили и сообщили, что рандеву переносится на завтра. Поэтому я вся в вашем распоряжении. — Она развела руками. — Так водочку или коньяк?

— В таком случае я бы выпил водки. Терпеть не могу коньяк — от него клопами воняет.

— Так уж никогда и не пили!

— Почему ж не пил? Пил. Когда водки не было.

Петяева, ухаживая за гостем, сама разлила напиток по рюмкам.

— Ну, что вас ко мне привело?

Агейко выпил водку, поставил рюмку на стол и, насколько мог, состроил серьезную мину.

— До меня дошел слух, Виолетта Павловна, что в думе в скором времени будет решаться вопрос о легализации проституции…

У Петяевой вмиг округлились глаза.

— Юрочка, а я-то здесь при чем? Проституция и помощь людям найти друг друга — совершенно противоположные вещи! Правда, как сутенер, так и сваха по большому счету являются сводниками. Но сутенер подыскивает клиентов, чтобы они удовлетворили свои самые низкие потребности. А я, сваха, подбирая семейные пары, даю людям счастье на всю жизнь.

— Вот я и хотел, чтобы вы как специалист по вопросам организации семьи и брака высказали свою точку зрения на легализацию проституции на страницах нашей газеты.

Она, снова наполнив рюмки, лишь отмахнулась:

— Перестаньте, Юра, кто меня будет слушать и кому нужно мое мнение! Незаметная женщина со своими мизерными проблемами.

— А я обещаю сделать из вас заметную фигуру! Дадим большую фотографию на полосе и напишем: дескать, специалист по семье и браку Петяева Виолетта Павловна рассуждает о легализации…

Услышав о своей фотографии на полосе газеты, она не дала ему даже договорить:

— Нет, нет и нет. Я выскажусь, а потом меня кто-нибудь из сутенеров подловит в темной подворотне. Время смутное, бандитское. Тут избили, там убили. Говорю же вам — я человек незаметный. Каждого шороха боюсь. Давайте оставим этот разговор.

Агейко деланно вздохнул:

— А я, честно признаться, на вас рассчитывал. Придется самому строчить. Моя жизнь никому не нужна.

…Когда поздним вечером он вернулся домой, то с удивлением обнаружил на кухне гостью. Зоя Ивановна, которой он отдал дубликат ключа от своей квартиры, уже прибралась, перемыла скопившуюся в раковине посуду. С газовой плиты доносился аппетитный запах тушеной картошки. Только теперь он ощутил, что нестерпимо хочет есть. Они уговорили с Петяевой почти две бутылки водки, но сытной закуской хозяйка центра знакомств его не побаловала.

Через несколько минут под одобряющим взглядом пожилой женщины он запихивал в рот полные ложки любимого блюда, задорно хрустел квашеной капустой. Когда с ужином было покончено, Зоя Ивановна, порывшись в сумочке, достала фотографию и положила на стол.

— А это и есть мой без вести пропавший сыночек.

Агейко придвинул снимок к себе поближе и чуть не вскрикнул от удивления: Евнух в пилотке десантника и тельняшке, выглядывающей из-под мундира, смотрел на него, словно переспрашивая: «Я?»

Не заметив, что журналист явно переменился, Зоя Ивановна тихо заплакала:

— Вадим прислал этот снимок два года назад. И с тех пор ни слуху ни духу…

Агейко хотелось в ту же секунду подскочить к женщине, обнять ее за плечи и успокоить: ваш сын жив! Он здесь, в городе. Но журналист неимоверным усилием сдержал себя. В то же мгновение он вспомнил голос, который разговаривал с ним по телефону и сообщал о документах, которые находились на вокзале Купинска в ячейке камеры хранения: «Я? Это ваш доброжелатель и помощник». Да, теперь Агейко нисколько не сомневался — это был голос Евнуха, сына Зои Ивановны.

Юрий понимал, что поступает кощунственно. Но ему не хотелось раньше времени делиться своим открытием. Он не знал, кем на самом деле теперь является Вадим Жильцов, кому служит и есть ли за ним какие-нибудь грехи. Он лишь догадывался, что Евнух неспроста скрывается от родителей и на это, видимо, есть свои причины. И пока Агейко не раскопает истинную тайну лейтенанта-десантника, рассказывать обо всем матери было бы преждевременно. Главное, что ее сын жив и здоров.

Он отложил снимок и подошел к женщине. Обнял ее за плечи и уверенно сказал:

— Мы его обязательно найдем, милая Зоя Ивановна. Поверьте мне, я верю и печенкой чувствую, что ваш сын жив. Надо только немного подождать, и мы его найдем.

Женщина с материнской любовью посмотрела на него:

— Я вам верю, Юра…

Черная «Волга» председателя парламента подрулила к зданию областной думы. Водитель, не скрывая раздражения, матюгнулся: место, где обычно парковалась машина спикера, было занято серебристым «Лексусом», который вот уже несколько дней находился в распоряжении заместителя предпринимательской партии. Водитель в сердцах рванул рычаг коробки скоростей, резко дал задний ход и чуть было не налетел на «Гранд-Чероки». На кабине джипа враз заморгали маячки синего цвета, и всю автостоянку пронзил оглушительный вой сирены. Но «Чероки» давали понять, чтобы водитель спикеровской «Волги» был внимательным. Очередное красное словцо повисло в воздухе, и шофер Хоттабыча, оглядываясь по сторонам в надежде найти свободное местечко для парковки, стал продвигаться в дальний угол площадки. Но в это утро стоянка напоминала автомобильный западноевропейский авторынок: сплошь и рядом была утыкана иномарками.

— Александр Серафимович, — с обидой в голосе обратился водитель к своему высокопоставленному пассажиру, когда ему все-таки удалось втиснуться между красной «Вольво» и серым «Мерседесом», — распорядитесь вы наконец, чтобы наше место никогда больше не занимали!

— Ох, Костик, — в спешке открыв дверцу, ответил Хоттабыч. — Сколько раз уже просил и все как об стенку горох!

— А вы в таком случае примите законодательное постановление.

Но Хоттабыч уже не слышал последних слов шофера, хлопнул дверцей и, почти бегом, направился к парадному входу думы.

Обычно он приезжал на работу за час до начала утреннего заседания. Этого времени ему хватало, чтобы ознакомиться с поступившими в его канцелярию документами, встретиться с тем или иным посетителем, перекинуться парой слов с представителями фракций. Но в это утро Филька, соскучившийся по матери, которая все еще не вернулась из Парижа, не желал есть переваренную манную кашу и устроил деду небольшой скандал. И Хоттабыч, что почти никогда с ним до этого не случалось, немного задержался.

Около лифта уже скопилась уйма народа. Несмотря на теплый летний день, у некоторых мужчин на головах были зимние шапки, женщины держали в руках свертки и пакеты. Теперь все спешили разбежаться по своим рабочим местам — одни в зал заседаний, другие по служебным каморкам и кабинетам.

Наконец лифт раздвинул двери, и толпа внесла в кабину Хоттабыча. Но в ту же секунду крепкие молодчики из охраны председателя патриотической фракции, прижав ногами двери лифта, с улыбками на лице стали выталкивать пассажиров обратно в фойе. Когда в кабине не осталось никого, кроме спикера, в лифт, чеканя шаг, прошел лидер патриотов и со словами: «Спецгруз, спецгруз! Забираем только спикера! Спецезда, спецезда!» — нажал на кнопку нужного ему этажа.

Хоттабыч улыбнулся:

— Лихо ты провел зачистку кабины.

— Подождут. Не сахарные! — ответил он и с удивлением спросил: — А что это вы, Серафимыч, так сегодня припозднились?

— Да, знаешь ли, дочь в турпоездке, а я с внуком…

Лифт остановился на указанном этаже, и патриот, не дослушав ответа, выскочил. Хоттабыч нажал на кнопку. Ему нужно было спуститься двумя этажами ниже…

До обеденного перерыва требовалось решить запрос, поступивший из прокуратуры области: лишить ли депутатской неприкосновенности коллегу от предпринимательской фракции, который с председателем городской жилищной комиссии продал коммерческим структурам изрядное количество гуманитарной помощи. Продукты подлежали бесплатной раздаче населению. На вырученные деньги депутат и его дружок сгоняли в круиз по Средиземноморью. Председатель жилищной комиссии, не относящийся к «касте неприкасаемых», уже дожидался своей участи в камере предварительного заключения. Второй путешественник с лицом провинившегося школьника находился в зале заседаний.

Когда Хоттабыч вынес щекотливый вопрос на обсуждение, из рядов независимых депутатов послышались редкие выкрики: «Лишить, и баста!» Но они тут же потонули в неодобрительном гуле остальных народных избранников.

Тем временем к микрофону поднялся представитель от предпринимателей и с жаром произнес речь о дружбе между народами.

— Что, наш товарищ, страдающий приступами морской болезни, ради забавы отправился в круиз? Да знаете ли вы, что эти поездки просто необходимы! Ведь каждый из нас является не только представителем законодательной власти одной из важнейших областей России, но и миротворцем!

В зале раздался дружный смех, и Хоттабыч поставил вопрос на голосование. Он отлично знал, что попытка лишить мошенника депутатской неприкосновенности закончится неудачей. Такое уже случалось. Не более года назад один из депутатов вместе с парой своих знакомых основательно избил двух офицеров налоговой полиции. Причем, как установили в ходе расследования работники прокуратуры, особо в избиении неистовствовал депутат. На скамье же подсудимых оказались лишь «подельники», поскольку в отношении самого депутата дело было прекращено. Собрание не дало «добро» на привлечение своего товарища к уголовной ответственности.

Хоттабыч не ошибся и на этот раз: за снятие депутатского «зонтика» проголосовало лишь четырнадцать процентов кворума. На лице путешественника сразу же заиграла торжественная улыбка.

Перед началом вечернего заседания застрекотал телефон прямой связи, соединяющий кабинеты спикера и губернатора области.

— Слушаю тебя, Николай Яковлевич, — подняв трубку, отозвался Хоттабыч.

— Давненько ты ко мне не заглядывал, Серафимыч.

— Пока не было необходимости, — попробовал отшутиться спикер.

— Необходимость в общении между старыми друзьями всегда существует. Поэтому вечерком приглашаю тебя на свою территорию. Ты как, не очень занят?

— Вечерком — это во сколько? — спросил Хоттабыч, скосив глаза на настенные часы.

— Давай-ка в семь.

— Никак не получается, Николай Яковлевич. Я на домашнем хозяйстве один остался. Дочь в турпоездку уехала развеяться. Поэтому до семи мне нужно Фильку из детского садика забрать.

— Тогда забирай внучка и вместе с ним приезжай. Не беспокойся, пока будем с тобой общаться, мальчишку накормят и занятие найдут, — не терпящим возражений тоном приказал губернатор.

По дороге к зданию областной администрации Филька все время хныкал, но когда его усадили перед компьютером и рассказали, как играть в ралли и управлять мотоциклом, мальчишка, не отрываясь от экрана, принялся уплетать бутерброды за обе щеки и даже забыл, что приехал вместе с дедом.

— Догадываешься, о чем у нас с тобой пойдет разговор? — спросил Егерь.

— Не дурак, — ответил спикер и отодвинул чашку с дымящимся кофе.

— Ну, так будем принимать закон о приватизации? — губернатор подвинул свободное кресло поближе к Хоттабычу и расположился напротив.

— Это вопрос не ко мне. Есть дума, есть порядок выноса законов на утверждение, наконец, есть…

Он не договорил. Егерь резко встал, с силой оттолкнув от себя кресло.

— Не пудри мне мозги, Серафимыч. Ну что ты капризничаешь, как твой Филька! Разве я не понимаю, что все зависит только от тебя? Недаром носишь кличку Хоттабыч. Стоит тебе пошевелить пальцем, и закон будет принят.

— Как-то легко у тебя все получается. Раз — и в дамки. А ведь парламент на то и существует, чтобы решать вопросы не одним, а большинством голосов. Поэтому я не могу и никогда не стану навязывать свое мнение.

— Но ты-то сам разве не понимаешь, что закон нужен?

— Кому?

— Всем! Тебе, мне, твоим депутатам, инвесторам, жителям области. Марфинцы бастуют уже больше месяца, требуя скорейшей приватизации…

— Стоп! — поднял руку Хоттабыч. — Не сваливай все в одну кучу. Давай разложим все по полочкам. Вот тебе закон нужен, а мне нет. Группе депутатов закон нужен, а большинство не желает его принимать. Инвесторам, желающим за гроши завладеть одним из важнейших объектов области, закон нужен, а многим директорам предприятий он как кость в горле. Ну а что касается народа, то этим словом я бы поостерегся спекулировать. Тот, кто бастует, дерет горло, пьет в Марфино дармовую водку и поддерживает партию предпринимателей, — это далеко не весь народ.

Губернатор вернулся и снова расположился в кресле.

— Ну хорошо. Мы здесь одни, и давай говорить откровенно: что ты хочешь, чего добиваешься?

— Чего может добиваться спикер: законности и справедливости…

— Я не о том: кто тебе платит за лоббирование закона?

— Как кто? — сделал удивленные глаза Хоттабыч. — Государство. Разве ты не знаешь, что мы существуем на деньги послушных законоплательщиков? Например, тех же марфинцев, которые не протирают штаны на городской площади, а пашут. Пашут, невзирая на то что уже больше полугода не получают зарплату.

— Брось увиливать от ответа, Серафимыч. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Подумай о себе и своем будущем. Твоя дача совсем развалилась, да и квартирку пришла пора поменять. Депутатский срок недолговечен. А вдруг случится так, что тебя не изберут в думу при новом голосовании? Так и останешься у разбитого корыта?

— Я понимаю, о чем речь…

— Ну?

— Я подумаю…

— Ну, вот видишь, это уже другой разговор, — одобрительно кивнул губернатор. — Сколько тебе нужно времени для размышления?

— До тех пор, пока я ношу звание депутата.

Хоттабыч встал, показывая, что разговор окончен, и, не прощаясь, молча направился к выходу.

Филька, увлеченный игрой, захныкал, упрашивая деда подождать, пока он закончит. Но Хоттабыч нажал на кнопку, выключил компьютер, взял расплакавшегося внука за руку и, не обращая внимания на обильные слезы, повел за собой.

Если раньше он всего лишь догадывался, что его точка зрения не сходится с губернаторской, то теперь окончательно понял: они стоят по разные стороны баррикад. Война была объявлена.

Предвыборная кампания набирала обороты. И чем меньше времени оставалось до дня голосования, тем больше свирепствовал и лютовал Пантов. Казалось бы, прогулявшись по Парижу, он должен был вернуться в город добрым и умиротворенным. Ан нет! Вован никогда еще не видел своего шефа таким раздраженным и злым: то не так, это не эдак. Неаронов теперь не перечил, не пускался в споры, а лишь помалкивал, когда Михаил Петрович в очередной раз вымещал на нем свое негодование, выдавал какую-нибудь глупую идею и требовал ее немедленного исполнения.

Впрочем, поводы для волнений у Пантова были. Несмотря на усилия Алистратова, который Вовану казался парнем далеко не глупым, но ужасно самонадеянным, рейтинг Пантова в марфинском округе пусть медленно, но все-таки снижался. Даже небольшие денежные компенсации, которые, якобы в результате немыслимых хлопот Пантова, стали регулярно выплачиваться водникам, не помогли привлечь новых избирателей на сторону кандидата от фракции предпринимателей.

Вован понимал, что шеф должен дневать и ночевать в Марфино, как это делал его соперник Сердюков, но в то время как Неаронов челноком носился между думой и избирательным штабом своего шефа, Михаил Петрович разрывался между дочерью спикера и Кляксой. Что у него могло быть общего с последней, Вован не знал. Да и после той злополучной размолвки, когда икона Иверской Божией Матери исчезла за дверцей депутатского сейфа, он вовсе перестал вмешиваться в личные дела своего патрона. Да и Кляксы сторонился…

И хотя Вован исправно и беспрекословно исполнял поручения, всем видом показывая, что успехи и неудачи шефа на избирательном фронте — это и его личные успехи и неудачи, в душе он теперь был совершенно иного мнения — пусть уж лучше провалится.

Нет, он не хотел переизбрания Пантова на новый срок, но палки в колеса пока не ставил и трудился во благо шефа с полной самоотдачей.

Каждое утро Вован заезжал на полиграфкомбинат, не расписываясь ни в одной ведомости, с молчаливого согласия директора забирал упаковки с подписными листами и развозил по агитаторам. Голодные студенты отлавливали на улицах прохожих, нагло требовали от них поставить подпись на бланке с заголовком «За отмену всеобщей воинской обязанности», затем аккуратно отрывали чуть приклеенную верхнюю часть листа и уже с другим заголовком «Голосуем за кандидата в депутаты М.П. Пантова» привозили подписные листы в избирательный штаб партии предпринимателей. Кипы липовых бюллетеней загромождали столы и полки, валялись в углах кабинетов и, как казалось Неаронову, не производили никакого впечатления на Романа Алистратова.

Ах, как ревновал Вован имиджмейкера к своему патрону! Ведь не он, как это всегда было прежде, а Алистратов стал правой рукой Пантова. Трудно было согласиться с тем, что все перевернулось с ног на голову и теперь не ему, преданному помощнику, а какому-то выскочке, иногородцу Пантов доверял все свои тайны и секреты. И не за ним, Вовкой Неароновым, а за москвичом Алистратовым чуть ли не след в след ходил бывший дружок Бобан, готовый прикрыть своим телом в любую минуту. А его, Вована, держали только на побегушках.

— Где Алистратов? — кричал порой шеф, выскакивая из своего кабинета в приемную и глядя на Вована, как на своего самого заклятого врага. — Срочно найди и привези мне Алистратова. Бегом, развалина! Одна нога здесь, другая там. — И хотя под рукой у шефа всегда имелся телефон, Неаронову приходилось бросать все и ехать в гостиницу, где уже несколько месяцев проживал имиджмейкер.

Из Марфино поступили вовсе неутешительные новости: сторонники Сердюкова разогнали немногочисленный митинг в поддержку Пантова. Когда ни одного почитателя партии предпринимателей на площади не осталось, соперники из другого лагеря пригнали поливальную машину, разлили воду и под общий смех жителей городка битых два часа терли щетками и стиральным порошком место, где проходил митинг.

— Вам, Михаил Петрович, нужно срочно отправляться в Марфино, — осмелился заметить Неаронов, положив на стол перед начальником телефонограмму.

— Надо, — не замечая перед собой помощника, упавшим голосом ответил Пантов. — И обязательно надо что-то предпринимать! Только я пока не знаю, что именно.

— А вы попросите Кантона, чтобы он привез в Марфино какую-нибудь французскую знаменитость — актера или певичку. Погуляете по улицам, выступите в клубе, глядишь, ваш рейтинг поползет вверх…

— Певичку, говоришь? — поднял глаза и, как в прежние времена, с благодарностью взглянул на своего помощника Пантов. — А что? Это идея. Я ему — икону, он мне — певичку. Взаимовыгодный обмен.

— А еще можно пригласить какого-нибудь известного политика из столицы, — стал развивать свою идею Неаронов, взбодренный тем, что смог произвести на шефа впечатление и поменять по отношению к себе гнев на милость. — Например, этого самого…

— А ты что тут делаешь? — вдруг нахмурил брови Пантов, — Тоже мне, имиджмейкер местного пошиба нашелся. Не суй свой нос, куда не просят. Разве я не тебе сказал, чтоб разыскал мне Алистратова?

— Вы же четверть часа назад разговаривали с ним по телефону и попросили приехать. Он уж, наверное, в дороге.

— Да ты что, со мной разговоры говорить собрался?! — шеф опять озверел. — Я сказал тебе — езжай за Алистратовым! Сию секунду!

В который уж раз униженный Вован, то и дело застревая в дорожных пробках и заторах, медленно продвигался в сторону гостиницы «Интурист» и строил планы о том, как отомстить Пантову за все оскорбления, которые в последние дни совсем незаслуженно сыпались в его адрес. Можно было бы сообщить куда следует о заведении госпожи Петяевой, попечителем которого является Пантов. Нет, не пройдет. С помощью своего друга, полковника Махини, Пантов выйдет сухим из воды, а вот ему, Вовке Неаронову, даже крест на могилке не поставят. Не станет же сама Виолетта Павловна закладывать своего партнера по «теневому» бизнесу, а значит, все подозрения падут на него. И этот метод мести не годился. А если накапать дочери спикера на связь депутата-предпринимателя с проституткой? Мало ли, кто из недоброжелателей Пантова мог видеть Кляксу в обществе жениха Эдиты? Об этом стоило подумать…

Вован поднялся на лифте на седьмой этаж, нашел дверь под номером 777 и негромко постучал. Никто не отвечал. Неаронов и сам не сомневался, что пока он торчал в автомобильных пробках, Алистратов уже давно добрался до кабинета Пантова. Для очистки совести Вован со всей силы трижды стукнул кулаком в дверь, и она неожиданно открылась.

В холле над диваном горело хрустальное бра. На кресле — махровый халатик и чье-то нижнее белье. Только теперь Вован услышал шум душа. Он перешагнул порог и сделал два шага вперед, замерев перед дверью ванной комнаты: неужели Алистратов проигнорировал приказ Пантова, спокойно принимал душ и не собирался никуда выезжать?

Он два раза стукнул в дверь и громко спросил:

— И как скоро у вас закончится банный день?

— Входи, входи, — послышался женский голос. — Я уже почти заканчиваю.

Вован толкнул дверь ладонью и увидел нагую девушку. Лицо у нее было в мыле, глаза зажмурены. Струи воды разметали по спине и по упругой девичьей груди длинные каштановые волосы. Фигурка, напоминающая контуры изящной скрипки Страдивари, длинные прямые ножки и…

Вован почувствовал, как у него задрожала нижняя челюсть и напряглись мускулы. Жадно глядя на отточенное тело наяды, он шагнул вперед и, не понимая, что делает, поднял девушку на руки.

— Ну что ты делаешь, Ромка! Я же вся мокрая, как курица, — не открывая глаз, засмеялась она. — Сейчас же отпусти, бесстыжий!

Но Вован, одной рукой подхватив под колени, а другой обвив спину, с силой зажав ладонью левую грудь, ни слова не говоря, понес ее к дивану. Ноги стали ватными, в коленях появилась предательская дрожь. Девчонка, интуитивно что-то почувствовав, смахнула мыло с лица и подняла длинные ресницы. Несколько секунд, приоткрыв красивый ротик, она с ужасом вглядывалась в незнакомца. А он, не выпуская ее из рук, шел к дивану в холле, сдавливая ладонью грудь.

Номер гостиницы сотрясло от оглушительного визга. Он, стараясь не причинить ей боли, аккуратно опустил на диван, зажал губы ладонью и, заикаясь, тихо попросил:

— Не кричи, хорошо?

Другая рука лихорадочно шастала по телу девчонки. Она попыталась оторвать его ладонь ото рта и позвать на помощь. Но незнакомец крепко, словно клещами, продолжал сжимать ее.

— Я же тебя просил — не кричи! — теперь уже шепотом попросил он ее и, словно вампир, потянулся к шее губами. — Я заменю тебе твоего Ромку…

Звонкая пощечина не только быстро отрезвила Вована, но и помогла вернуться на землю из мира любовных, но опасных грез. Пока он с ужасом размышлял, что произошло, девушка успела вывернуться из его объятий и накинуть на себя халатик. Она стояла около входной двери, готовая в любую секунду выскочить из номера.

— Ты кто? Откуда у тебя ключ? — спросила она и кивнула в сторону журнального столика, на котором лежал гостиничный брелок с ключом.

— Ромка дал, — стараясь собраться с мыслями и выпутаться из трудной ситуации, грозившей ему немедленным и самым жестоким наказанием, ответил Неаронов. — Я его друг.

— Друг? — стягивая на груди полы халатика и не веря ни в одно слово, переспросила девушка.

— Да, мы вместе ведем избирательную кампанию Пантова. Вам известна эта фамилия?

— Слышала, — без всякой интонации в голосе ответила девушка.

— Ну вот, видите, я же не насильник…

— А чего же руки распускаешь?

— Вы сказали из душа: «Входи». Я заглянул и обомлел. Словно затмение какое нашло.

— Затмение на него нашло! Чуть не изнасиловал!

— Я не мог бы этого сделать, — напропалую врал Вован, лишь бы выкрутиться из щекотливой ситуации, и, вспомнив, каким недугом страдает телохранитель директора центра знакомств Евнух, рубанул окончательно и бесповоротно: — Я кастрирован. На войне. Хотите покажу?

— Не надо! — испуганно отшатнулась девушка. — Лучше быстрее уходите.

Он сделал навстречу ей пару шагов, стараясь выдавить из себя слезы:

— Я даже не знаю, как вас зовут. Но искренне прошу извинения. Только умоляю вас, не говорите об этом случае Роману.

— Уходите! — она распахнула перед ним дверь.

— Я вас очень прошу…

— Уходите…

Он ехал назад и, искренне завидуя Алистратову, не мог выбросить из памяти образ нагой незнакомки. Иногда его прошибал холодный пот: как ему удалось удержаться! Ведь еще мгновение, и он бы ее… Пантов пальцем бы не пошевелил, чтобы, как это бывало в прежние времена, вызволить его из беды. Наоборот, перекрестился, если бы Вован сгинул за решеткой. Но Бог милостив, уберег от греха подальше. И теперь Вован был почти уверен: дабы не распалять воображения своего ухажера, девчонка никогда не расскажет о том, что с нею произошло.

Пошла уже третья неделя, а Сердюков и не думал покидать Марфино и возвращаться в город. Он был уверен, что в областном центре его никто не ждет. Ни жена, которая молчаливым приветствием только благословила его отъезд. Ни бывшая любовница, которая накануне его командировки сказалась больной и оформила бюллетень. Правда, до него дошел слух, что Леночка Пряхина снова готовится поступать в аспирантуру.

Стараясь отвлечь мысли от многочисленных проблем, которые остались в городе, Сердюков истязал себя работой. Поднимался чуть свет и разъезжал по району, ни на шаг не отпуская от себя Теляшина. По его разумению, как раз в Марфино никаких проблем и не было. Одна лишь работа.

Получив статус доверенного лица и временного помощника, Федор Игнатьевич, хотя каждый раз и жаловался на неугомонность профессора да на свою не ко времени одолевшую старческую усталость, с Сердюковым не расставался. Он видел, что у Пантелеича кошки скребут на душе, и со своей стороны пытался отвлечь его от гнетущих раздумий. Они объехали почти все местные заводики и фабрики, побывали во многих сельских хозяйствах.

Нет, Сердюков даже не думал ни о предстоящей избирательной кампании, ни о своем рейтинге, ни о сопернике. Он просто исполнял обязанности депутата, встречался с избирателями, для которых был в одном лице и генеральным прокурором, и министром труда, и министром социальной защиты, и искренне радовался, когда обнаружил, что на улицах Марфино резко уменьшилось число пьяных, праздношатающихся людей, а водники стали получать в кассах предприятия какие-то деньги. И хотя некоторые недоброжелатели судачили за его спиной, что заслуги его, Сердюкова, в открывшемся финансировании водообъектов нет никакой, он не обращал на ехидные реплики и высказывания никакого внимания. Пусть не он, пусть Пантов. Главное, что людям на пользу.

Только хитрый Теляшин, кряхтя залезая и вылезая из «уазика», на котором они колесили по избирательному округу, видел, что Сердюков мало-помалу, сам того не замечая, набирал предвыборные очки. Работницы швейной фабрики в Сосновке, которую Пантелеич поднял буквально с колен, души не чаяли в своем депутате. Еще полмесяца назад пустые пошивочные цеха могли навести уныние даже на самого безнадежного оптимиста, но с помощью Сердюкова предприятие постепенно заработало и отдел реализации готовой продукции не успевал строчить накладные для отправки товара в центр и разные районы области.

Теперь он был званым гостем в воинских частях, для которых выбил из области обмундирование и медикаменты. Во многих поселках, куда они наведывались с завидной регулярностью, Сердюкова благодарили родители малоимущих семей, чьим детям он помог найти бесплатное место в летних лагерях отдыха.

В отличие от Пантова и его доверенных лиц Сердюков не требовал лучшего номера в марфинской гостинце, а, как и в предыдущие наезды, останавливался в летней кухоньке на дворе у Теляшина. В той самой, где он провел свои лучшие в жизни дни с Леночкой Пряхиной. Поздней ночью, когда они возвращались в Марфино, Сердюков скидывал с ног грязные сапоги и жадно пил молоко, которое каждый раз не забывала оставлять на его столе жена Федора Игнатьевича.

— Что, сильно тебя охмурила девка? — спросил однажды Сердюкова Теляшин.

— И не спрашивай, Федор Игнатич! За последние три месяца я столько глупостей наделал, сколько за всю жизнь не наберется.

— Может, все как-нибудь устроится?

— Что устроится, Игнатич? — поднял на Теляшина уставшие глаза Сердюков.

— Ну то, что ты сам хочешь, — философски развел руками старик. — Или к жене вернуться, или с молодухой примириться…

Впервые за все дни Сердюков от души расхохотался:

— Ну, Федор Игнатич, ты и Спиноза!

Старик обиделся:

— Я тебе от всего сердца, а ты сразу обзываться начинаешь. Надо же, слово-то какое похабное подобрал  — Спиноза!

Сердюков уже плакал от смеха, держась за живот.

— Да не обзывал я тебя вовсе, Игнатич, а, наоборот, похвалил. Спиноза — это ученый, известный философ!

Старик, казалось, разозлился еще больше:

— Ну вот, опять нахамил. Всем своим видом показываешь, что ты умный, а я дурак безграмотный. Все, с завтрашнего дня беру отвод от должности доверенного лица и выхожу на производство. Я с тобой, как с писаной торбой, с утра до ночи ношусь, скидок на свой преклонный возраст никаких не делаю, совсем замотался. А ты ржешь над стариком, как сивый мерин.

Сердюков уткнулся лицом в подушку, чтобы остановить приступ хохота. Когда он поднял голову, старика в кухоньке уже не было. Он встал с кровати, прошелся из угла в угол. Как-то нехорошо получилось. Неужели и в самом деле обиделся на него старик?

Он вздохнул и расстелил кровать. Спальное ложе показалось ему слишком широким. С головой накрылся одеялом и уже через несколько секунд уснул.

…Кто-то настырно тряс его за ногу. Он открыл глаза и увидел перед собой улыбающееся лицо Телятина.

— Вставай, депутат-развратник. Нас в районе директора сельских школ ждут.

Сердюков с благодарностью посмотрел на старого водника. Значит, нисколько не обижался накануне вечером Теляшин, а, наоборот, выпендривался, чтобы хоть как-то отвлечь его, Сердюкова, от тягостных мыслей.

Когда они проезжали выдраенную до блеска стиральным порошком центральную площадь, Теляшин тронул его за рукав и показал на огромный плакат «Хотя нас и меньшинство, но мы за Сердюкова — экологически чистого человека».

— Твоя идея, Игнатич? — оглянувшись на Теляшина, без какого бы то ни было осуждения спросил Сердюков.

— Когда б я успел! Это не моя идея, а твоя работа. Наши люди прекрасно видят не только то, кто за какой юбкой увивается, но и кто делает для них благо.

— Не говори высокопарно, старик. А то я начинаю видеть себя бронзовым памятником на гранитном постаменте. — Он отвернулся, слегка покраснел и еще раз стрельнул взглядом в сторону транспаранта.

Что ни говори, а ему было приятно: пусть не все, но жители Марфино все-таки заметили и оценили его старания. Впрочем, как ему казалось, благодарить они должны вовсе не его, а ту щепетильную ситуацию, в которую он угодил на старости лет.

Где она теперь? С кем? С французом? Выздоровела ли?

Из задумчивости его вывела ехидная реплика Телятина:

— Извини, но на памятник, Пантелеич, ты пока еще не наработал…

Проворочавшись всю ночь на постели и до самого утра так и не сомкнув глаз, Клякса теперь полностью согласилась со своей хозяйкой и утвердилась во мнении: Кантона — жених завидный и отпускать его от себя было бы непозволительной роскошью. Даже разозлилась на незнакомую ей соперницу, которая позарилась на чужое. Разве не ей, Кляксе, Пьер преподносил дорогие подарки — костюмчик из бутика, браслетик из жемчуга. Нет, решила она. когда за окном начало рассветать, так просто своего она не отдаст.

Правда, и Пантов тоже не жалел денег. И пусть колечко с бриллиантом, которое он ей подарил после проведенной вместе ночи, навсегда исчезло в кармане Петяевой, Клякса по-прежнему продолжала получать от него презенты и сувенирчики.

Каждый день около ее подъезда стала парковаться «девятка», за рулем которой она видела Бобана. И хотя у Светки Марутаевой работа была из разряда рискованных и опасных, к ней она даже начала привыкать, но угрюмое лицо пантовского телохранителя приводило ее в ужас. Пусть он не сделал ей ничего плохого, а в злополучную ночь, когда она вылетела из окна дома отдыха, даже заступился, отгораживая от разъяренного дружка, она все равно боялась его. Светка вспоминала его грубые ласки, молчаливое сопение и звериное спокойствие ко всему происходящему. Клякса ничуть не сомневалась, что Бобан выполнит любой приказ своего начальника. Но когда она выскакивала из подъезда, Бобан тоже выходил из машины и молча протягивал ей очередной букет с записочкой.

Когда у Светки стали совсем сдавать нервы, она поделилась своими опасениями с Евнухом. Конечно, можно было обо всем рассказать и самой Петяевой, но Клякса не стала делать поспешных шагов.

Евнух, выслушав девушку, лишь по-отечески погладил ее по черным волосам, ободряюще приобнял за плечо и снисходительно улыбнулся:

— Прости его, он больше не будет.

И в самом деле, прошло уже три дня, но ни самого Бобана» ни его машину Светка больше не встречала.

С кровати Клякса поднялась как никогда решительной и отчаянной. Она теперь знала, что нужно делать. Выпив чашку крепкого кофе и облачившись в костюмчик, который ей купил Кантона, она направилась к зданию областной думы. Молодой сержант, которому она так мило строила глазки, давая понять, что у него есть все шансы пригласить ее в кино и купить мороженое, быстро помог отыскать телефон помощницы депутата Сердюкова, и прямо из бюро пропусков Светка набрала нужный номер.

— Приемная депутата Сердюкова, — услышала она в трубке голос своей соперницы и тут же произнесла заготовленную фразу:

— Вас беспокоит невеста Пьера Кантона. Если вы Лена Пряхина, то мне хотелось бы с вами поговорить…

— О чем?

Клякса, как заправская актриса, всегда готовая выдавить из себя слезу, разрыдалась в трубку, чего никогда от себя не ожидала.

— Лена, вы не думайте, что я пришла сюда, чтобы наговорить вам разных гадостей и выплеснуть свои обиды. Ситуация, в которую я угодила, куда сложнее.

Через минуту ей выписали пропуск, и Клякса, весело подмигнув сержанту, прошла в фойе думы.

Они сидели друг перед другом. Взволнованная визитом неожиданной гостьи Пряхина и опухшая от слез, казалось, совсем растерянная Светка Марутаева.

— Понимаете, Лена, я жду ребенка. От него, Пьера. Поверьте мне, я не хотела бы рожать. Зачем связывать себя дополнительным бременем? Но месяц назад он сделал мне предложение и сам же настоял на малыше…

— Ну и в чем же вы увидели проблему? — искренне поинтересовалась Пряхина.

— В нем. — Светка принялась утирать платком слезы. — Пьер — человек увлекающийся, наверное, как и все люди этой национальности. Но зачем было настаивать на ребенке? Правда, сделать аборт еще не поздно…

— И не вздумай, девочка! Поверь, между нами ничего не было.

— Вас я ни в чем не виню… — Светка подняла на собеседницу доверчивые глаза.

Но Лена, внутренне понимая, что вся эта сцена выглядит довольно-таки глупо, все же принялась оправдываться:

— Однажды он по чистой случайности подвез меня домой из Марфино. В другой раз я помогла ему с переводом на приеме…

— А третий? Третий раз? — почувствовав заминку в голосе соперницы, требовала ответа Клякса.

— Мы были в кафе, — набравшись храбрости, созналась Пряхина.

— Я так и знала: он к вам неравнодушен… — У Светки снова градом покатились слезы.

Помощница депутата помолчала, подыскивая нужные слова.

— Ну, теперь это его дело — равнодушен, неравнодушен… — она взяла Кляксу за руку. — Поверь мне, главное, что я равнодушна. А это для тебя очень многое значит.

— Скажите откровенно, он вам нравится?

— Нет. У меня есть человек, которого я безумно люблю.

— Но вы ведь с ним, наверное, договорились о следующей встрече? — Светка с мольбой смотрела в глаза Пряхиной.

— Да, — уже взяв себя в руки, ответила собеседница, — в шесть часов вечера мы договорились встретиться в сквере у академического театра. Но можешь не сомневаться, я не приду.

Светка, полагая, что разговор пришел к необходимому ей завершению, поднялась со стула.

— Значит, мне не делать аборт?

— Нив коем случае. У вас все образуется. — Пряхина обнадеживающе улыбнулась.

Уже в дверях Клякса повернулась и еще раз посмотрела на Пряхину. Та поняла, о чем говорит печальный взгляд.

— Можешь не сомневаться. О нашем разговоре не узнает никто, тем более твой жених.

— Спасибо вам, Леночка, — вздохнула Клякса и скрылась за дверью.

Кто-то неожиданно взял Светку под руку. Она обернулась и увидела Пантова.

— Вы?

— А ты разве не ко мне пришла?

Она смотрела на него широко открытыми глазами, лихорадочно соображая, как объяснить свое появление в этом высокопоставленном заведении. Не палить же правду-матку о том, что у нее несколько минут назад состоялся душеспасительный разговор с помощницей депутата, которая посягнула на ее личную собственность.

— К вам, — наконец решилась Светка на еще одну театральную роль.

— Но как ты сюда прошла без моего разрешения?

Она кивнула на сержанта, который теперь тревожно наблюдал за ними.

— Он меня пропустил. Я его очень-очень попросила.

— Ах ты, моя искусительница! Но я так рад тебя видеть. Ну, пошли, пошли в мои апартаменты.

Они скрылись за дверьми его кабинета, и депутат обхватил Кляксу за талию:

— Я знал, что ты придешь.

Она скривилась и постаралась высвободиться из его объятий.

— Я не за этим сюда пришла, Михаил Петрович…

— Ну, конечно, не здесь. Конечно, не сейчас. — Он ничего не понял. — Мы встретимся сегодня вечером у меня дома.

Ей наконец удалось отбиться от нежелательных ласк. И теперь, упреждающе выставив ладони вперед, дабы остудить пыл бывшего любовника, она, запинаясь, быстро затараторила:

— Между нами больше не должно быть никаких отношений. Никаких. Вы человек нечестный, Михаил Петрович, как мне стало известно, даже обручившийся…

— Ах, вот оно что! — прошептал Пантов, поняв наконец, откуда дует ветер, и тут же вспылил: — Это Виолетта Павловна, моя старая подруга и бывшая любовница, уже успела накаркать с кем, куда и зачем я на несколько дней отбывал. Так?

Клякса, не сказав ни слова, опустила голову. Пантов поднял со стола какую-то папку и с силой швырнул ее обратно.

— Поверь мне, Светочка, я не люблю ту женщину. Но я занимаюсь политикой, а она иногда требует некоторого лавирования… Я увезу тебя из этой страны. Если хочешь — увезу навсегда. Во Францию, в Ниццу. — Он заметил, как она вздрогнула при упоминании Франции, и с еще большим жаром принялся уговаривать: — Я ведь специально туда летал. У меня там собственность. Я купил под Ниццей коттедж. Ты можешь там жить. Я буду прилетать к тебе…

Она обреченно вздохнула:

— И в качестве кого вы меня будете там содержать?

Пантов осекся. Он не ожидал от этой девчонки, которую считал недалекой простушкой, такого вопроса. Раздумывая над ответом, он дернул плечами:

— Я не могу на тебе жениться, Света…

— Ну вот, видите, сами же себе и противоречите. Любите, а жениться не можете. Потому что у вас есть другая женщина. Одна, проститутка, — для забавы, другая, с положением, — для карьеры. Не надо мне пудрить мозги, Михаил Петрович! Может, в политике я не научилась разбираться, но, когда мужчины врут открыто и нагло, я сразу фальшь чую.

Он опустился перед ней на колени.

— Хорошо. Но ты мне можешь подарить последнюю ночь?

— За деньги? Если вы хотите купить меня, то опоздали.

— Кантона?.. — простонал Пантов.

— Какая вам разница!

— Я сотру его в порошок? — угроза в голосе Пантова прозвучала серьезная. — Он навсегда забудет дорогу в этот город.

Клякса испугалась. Такой поворот событий не входил ни в ее, ни в планы Петяевой. Мало того, если француз оставит навсегда город, как бы ей, Кляксе, не пришлось снова пойти на панель. А этого не избежать — Виолетта Павловна никогда не простит ей промашки.

Она склонилась к Пантову, прижала ладони к его лицу и заглянула в глаза.

— Если я приду к вам завтра вечером, вы обещаете навсегда оставить в покое меня и Пьера?

— Да, да, да! — он придвинулся еще ближе, положил руки на бедра девушки, уткнулся головой ей в колени.

Несколько дней подряд Агейко дежурил около центра знакомств. Он позаботился о том, чтобы его автомобиль, из которого он вел наблюдение, не привлекал внимания, и останавливался метрах в двухстах от входа в заведение. Конечно, из-за других машин, то и дело парковавшихся около интересующего его здания, он не всегда мог видеть и различать лица незнакомых ему людей. Но клиенты — женихи и невесты, которые шли за помощью к Виолетте Павловне, — его мало интересовали. Ему важнее было отследить перемещения непосредственных сотрудников центра. И в особенности — Евнуха, с которым он и намеревался поговорить начистоту. Почему-то Агейко был уверен, что сможет расколоть парня и добиться от него признания, что звонок с просьбой забрать из Купинска папку с важными документами был от него.

Евнух, с которым Юрий хотел поговорить с глазу на глаз, не покидал центра знакомств. Сын Зои Ивановны не имел своей квартиры и жил в одной из комнат заведения. По примелькавшимся лицам девушек, которые по нескольку раз на дню входили и выходили из подъезда, Агейко понял, что комнаты сдаются не только Евнуху. А по темным расплывчатым фигурам мужчин, которые, чаще всего на иномарках, подъезжали к заведению в сумерках и покидали его за полночь, нетрудно было сделать вывод, что не только апартаменты госпожи Петяевой сдаются в аренду, но и девичьи тела.

Евнух вышел из центра в обед и быстрым шагом направился в сторону городского сквера. В руках у него был чемоданчик. Это была удача, и другого случая познакомиться с молодым, но неразговорчивым человеком могло больше не представиться. Ведь не мог же журналист напрочь забыть о редакционных делах, которых скопилась тьма тьмущая, и сидеть в машине всю жизнь.

Агейко тут же повернул ключ зажигания и рванул на своей «восьмерке» следом за белокурым парнем. Тот шел по самому краю тротуара.

Поравнявшись с желанным объектом наблюдения, журналист остановил «жигуль» рядом с ним, открыл правую дверцу и, перегнувшись через пассажирское сиденье, выглянул наружу:

— Садись, нам, кажется, по пути.

Евнух от неожиданности остановился:

— Спасибо, дойду пешком.

— Садись, тебе говорю, — Агейко удалось схватить парня за рукав. — Я тебе кое-что про твою мать расскажу…

Он втянул его в машину, сам же захлопнул дверцу и выжал педаль сцепления. Чтобы, не дай бог, пассажир не выпрыгнул из салона, Агейко занял крайнюю левую полосу дороги.

— Что вы мне хотели сказать про мать?

— А она вообще есть у тебя? — с сарказмом поинтересовался Агейко. — Ты хотя бы ее лицо помнишь?

— У меня? А разве это ваше дело?

— Мое. Если пожилая женщина в слезах приходит в газету и просит найти ее сына, без вести пропавшего в Чечне, то мы, журналисты, считаем это своим долгом.

— А вы уверены, что это моя мать приходила к вам в редакцию?

— Брось дурить, Вадим. Я не видел твой паспорт. Конечно, ты мог поменять имя и фамилию, но родную мать-то не обманешь! Я могу подвезти ее к заведению, в котором ты служишь. Не стыдно будет? Живешь в ста километрах от родного поселка и не удосужился навестить родных.

Евнух не проронил ни слова.

— Что? Обдумываешь? Как сорваться из области и поменять место жительства?

За время поездки Евнух впервые повернул голову к Агейко и внимательно посмотрел на него.

— Нельзя мне в поселок.

— Натворил что-нибудь?

— Я? Если бы натворил, то перед тем, как сесть за решетку, нашел бы время навестить родителей.

— Тогда я тебя не понимаю…

— Невеста у меня там. Четыре года уже ждет. И я жду — когда она замуж выйдет.

— А ты ее разлюбил и втюрился в Кляксу.

— Да ни в кого я не втюрился…

— Тем более ничего не Понимаю.

— А может, и не надо вам влезать в мои дела? Я законопослушный гражданин. Никого пока не трогаю…

— Пока?

— Не придирайтесь к словам.

— А что сказать матери?

— Ничего. Вы меня не видели, и я вас тоже. Умер я, сгинул…

Агейко подрулил к обочине и остановил машину.

— Спасибо, что подвезли.

Евнух взялся за ручку, но открыть дверь и выйти на тротуар не спешил. Агейко нервно барабанил пальцами по баранке: неужели парнишка не отважится на открытый разговор?

Ни слова не говоря, телохранитель Петяевой достал сигарету и закурил.

— Я бы не хотел, чтобы нас видели вместе, — выдохнув дым, наконец сказал он и, видимо что-то обдумывая, снова замолчал. — Давайте договоримся так: в самое ближайшее время, когда у меня появится возможность, я сам вас найду. Вот тогда обо всем и поговорим. Только матери пока ничего не рассказывайте. Не травмируйте.

— А когда наступит это ближайшее время?

— Когда у меня появится возможность, — уклонившись от конкретного ответа, сказал Евнух и открыл дверцу машины.

«Интересно, что у него в дипломате? Деньги? Бомба? Или компрометирующие кого-нибудь документы?» — подумал Агейко, глядя вслед Евнуху, бережно придерживающему чемоданчик.

Он с облегчением вздохнул: его дежурства около заведения госпожи Петяевой закончились. И хотя об успехе говорить было рано, Агейко нисколько не сомневался в том, что с бывшим лейтенантом-десантником Вадимом Жильцовым ему удастся найти общий язык.

Роман Алистратов выглянул из-за кулис — Дворец офицеров был забит до отказа. В первых рядах сидели старики и старухи. Самые ярые сторонники идей великого Ленина держали в руках красные флаги и знамена канувшей в Лету социалистической эпохи. Пожилые люди, словно разогревая себя перед боем, о чем-то вяло переругивались между собой. Роман прекрасно знал, что эти божьи одуванчики только на словах дряхлые и больные. На самом же деле деды и бабки составляли самый боевой актив коммунистической партии и напрочь забывали о своем подорванном здоровье, когда дело доходило до баррикадных боев.

Наконец отыскав взглядом в многочисленной толпе кого-то из знакомых ему людей, Роман чуть заметно улыбнулся, одобряюще кивнул головой и исчез за кулисами. Кандидаты в депутаты гуськом потянулись к столам президиума, и зал одновременно наполнился свистом и аплодисментами.

Алистратов отечески похлопал Пантова по плечу:

— Постарайтесь не нервничать и на самые каверзные вопросы отвечать просто и коротко, не теряя при этом своего достоинства. И самое главное, чему я вас учил, — не пускайтесь в перебранку. Зала вам никогда не перекричать…

Пантов самодовольно улыбнулся:

— Не переживай, учитель, все будет, как в аптеке: старикам — нобелевские пенсии, трудящимся — зарплату и трехразовое питание, студентам-двоечникам — повышенную стипендию.

— Хорошо, что пока вы не потеряли чувства юмора, — сказал Роман и легонько подтолкнул своего подопечного к столу президиума.

Когда Пантов, поправив галстук, направился на сцену, Алистратов взглянул на ложи для почетных гостей, где в полумраке чуть виднелась фигура банкира Бурмистрова.

— Я человек верующий, — спокойным голосом начал Пантов, — а потому о вере говорить не буду. Потому что не хочу подчиняться новой моде и выставлять напоказ свое общение с Господом. Потому что молитва и иконы со святыми ликами, пред которыми ты преклоняешься, — это сугубо личное. Теперь, что касается деятельности нашей партии предпринимателей и самих бизнесменов. В принципе мне глубоко наплевать, что о нас пишут в газетах. Дескать, туфли носим из крокодиловой кожи, золотые часы с бриллиантами, покупаем костюмы в модных западноевропейских салонах. Выставляя свою кандидатуру на новый срок, я прежде всего думаю о тех, кто меня поддерживает. И это, поверьте, не предприниматели. А те трудящиеся, которые работают на предприятиях моих деловых друзей. И я горжусь тем, что когда большая часть населения области сидела по нескольку месяцев без зарплаты, на приватизированных предприятиях, которыми командуют мои сподвижники, и деньги регулярно выплачивались, и производство не останавливалось из-за забастовок. Возьмите тот же коксовый, металлургический и медицинский заводы…

— Это верно! — послышалось из зала. — Так и было.

Воодушевленный одобрительными возгласами, Пантов продолжил, кивнув на соперника-коммуниста:

— Если бы не эти, со своей мировой революцией, то на сегодняшних магазинах, заводах, разных коммерческих учреждениях красовались бы не имена зарубежных фирм, а фамилии дореволюционных купцов и предпринимателей. И я уверен, что, например, в Америке предпочли бы пресловутой «Кока-коле» какой-нибудь русский медовый напиток, японцы бы вывозили к себе на острова радиоаппаратуру отечественной фирмы «Сонин и К°», а немцы разъезжали бы по своим дорогам на автомобилях русских автомагнатов Опелева или Афиногенова. Как раз этого и хотела бы добиться в современных условиях наша предпринимательская партия, которая выдвинула меня кандидатом.

Зал наполнился овацией, и Пантов торжествующе посмотрел за кулисы, откуда наблюдал за ним Алистратов.

«Ну-ну, — подумал Роман, — а что же ты, друг ситный, дальше будешь делать? Посмотрим, посмотрим, как ты выкрутишься, когда и тебя начнут мешать с дерьмом». Он выглянул в зал, поднял руку и чуть слышно щелкнул пальцами, отдавая непонятную команду кому-то невидимому и до сих пор не рассекреченному.

Тут же с крайнего стула в середине зала встала женщина и подошла к микрофону.

— Как депутат, вы нам очень импонируете, Михаил Петрович, и я готова проголосовать за вас, если вы мне ответите на несколько вопросов.

— Я весь внимание.

— Кто разворовал нашу страну? Коммунисты — как тот, который говорил о Боге, или такие, как вы, предприниматели?

— А что вы понимаете под словом «разворовал»?

— То и понимаю, — теперь уже обратилась к залу женщина. — Денег в стране нет, золота — нет, и работы не стало. Зато сын банкира стал банкиром, сын маршала — маршалом, сын цыгана — попрошайкой и мошенником. По крайне мере, никто из бывших реформистов не оказался в очереди на биржу труда и не стал торговцем сигаретами. Только мы, трудовой народ, как были при социализме с голыми задницами, так без штанов и остались. Мало того, появились еще и какие-то новые русские в виде вас, предпринимателей, которые быстренько забрали у нас ваучеры и успели приобрести на них действительно ценные бумаги или предприятия. Что вы на это скажете?

Ему хотелось ответить, что умные и опытные люди, каким он считал себя, всегда богатеют за счет дураков, но Пантов мило улыбнулся:

— Ну а кто же вам-то мешал скупать эти самые ваучеры?

Женщина вывернула карманы затертых джинсов:

— А на какие шиши я бы их, позвольте узнать, скупала?

— Да, я с вами в чем-то согласен, — приняв опечаленный вид, кивнул Пантов.

Он вспомнил, чему его учил Алистратов: если уж приперли к стенке и нет конкретного ответа, то необходимо менять тактику и приступать к запудриванию мозгов, начинать атаку на чувства и эмоции. И говорить побольше непонятного, хорошо перемешивая с общими фразами.

— В силу неотработанных законов многие мошенники воспользовались тем, что государство на время отстранилось от управления экономикой и потеряло контроль над финансовыми потоками, не создало изначальных условий для развития конкурентных отношений и принялось зарабатывать деньги в свой карман. В итоге, пока рыночная экономика пробуксовывала, вакуум, оставленный государством, был заполнен криминалом и теми, кто решил нагреть на этом руки. Но новые собственники оказались еще более неэффективными и паразитическими распределителями государственного имущества. Обнищание народа и «доходность» того или иного частного предприятия определялись не качеством продукции, не количеством услуг, предоставленных населению, а количеством наличных денег, «мерседесами» и многоэтажными особняками…

Он сделал передышку и обвел взглядом зал. Все молчали, поняв из всего сказанного Пантовым только то, что кто-то обзавелся «мерседесами» и виллами.

— Вы сказали «частного предприятия» — вы имели в виду «приватизированного»? — через несколько секунд снова задала вопрос избирательница.

Пантов нервно дернул щекой:

— Частного это частного. Видите ли, приватизация не всегда шла так, как хотелось бы. Но теперь мы этот вопрос держим под контролем.

— А вы, предприниматели, относите себя к новым собственникам, о которых только что упоминали? — не унималась женщина.

Пантов смутился и покраснел: кажется, в своем монологе он ляпнул что-то лишнее. Да и неуемная баба, обхватившая обеими руками микрофон, уже начинала его раздражать. Но он постарался взять себя в руки.

— Относил. Но теперь депутатская деятельность не позволяет мне заниматься бизнесом.

— Значит, уже нахапали?

— Зачем вы меня оскорбляете? Разве я вам сделал что-то плохое?

— А откуда же у вас личный «Мерседес»? Ведь сознайтесь, он у вас есть. И трехэтажный особняк есть! — женщина, довольная собой, заулыбалась.

В поддержку ее словам в зале засвистели и заулюлюкали.

— Вы кто, работник прокуратуры? — на секунду потеряв терпение, в сердцах бросил Пантов.

— Я, между прочим, безработная и мать двоих детей, которых нечем кормить. И все из-за вас, предпринимателей! Потому что, как я понимаю, чем больше приватизировалось предприятий, тем больше становилось таких, как вы, шустрых бизнесменов, и в сто раз больше нищих. Таких, как я…

Она оттолкнула от себя микрофон и, ни с того ни с сего разрыдавшись, побежала к выходу из зала. Ее место занял парень.

— Михаил Петрович, вы выдвигаете свою кандидатуру в новый состав думы. Я правильно вас понял?

Увидев, что тетка покинула помещение, Пантов облегченно вздохнул:

— Вы правильно поняли. Иначе зачем же я здесь?

— Но предвыборная кампания стоит огромных денег. Откуда вы их берете?

— Это средства спонсоров.

— А мы, ваши избиратели, могли бы знать, кто Является этими самыми спонсорами? Назовите хотя бы одну фирму или учреждение, которое вкладывает в вас деньги.

Пантов развел руками:

— Я не имею права называть своих спонсоров. Это сугубо конфиденциальная информация.

— Но почему же она так секретна? Вот мы знаем, что у коммунистов на эти цели идут партийные взносы, экологи используют деньги природоохранных организаций. А вы где берете?

Пантов, словно ища поддержки, кинул взгляд за кулисы, где по-прежнему, скрестив руки на груди, стоял Алистратов. Роман бодро кивнул: отвечай, мол, отвечай.

— Ну, хорошо, буду откровенным. Меня поддерживает банк и несколько коммерческих фирм.

— Банк «Интерресурс»?

— Не имеет значения.

— Значит, он самый.

Пантов пожал плечами: мол, думайте, как хотите.

— А известно ли вам, Михаил Петрович, что, выбрасывая огромные деньги на избирательную кампанию, «Интерресурс» больше полугода не выплачивал зарплату работникам водных объектов?

— Между прочим, — встрепенулся Пантов, — это моя заслуга, что водники стали получать деньги.

— Но почему же вы не предприняли эти шаги полгода назад?

— Но я что, председатель банка?

— Вы выше председателя банка! Вы депутат!

К микрофону прорвалась девчушка с короткой стрижкой и, оттолкнув парня, истерично закричала:

— Скажите, что вы ели сегодня на обед?

— Я, к сожалению, еще не обедал, — соврал Пантов.

— Неправда! — завизжала она на весь зал. — Я вас видела в самом дорогом ресторане! А на обед вы заказали рыбу — нерку, фаршированную протертой фасолью с чесноком и зеленью и запивали ароматным виноградным вином. Я тоже хочу быть депутатом и есть фаршированную нерку!

— Но какое это имеет отношение к сегодняшнему мероприятию! — взорвался Пантов.

Роман Алистратов удовлетворенно хмыкнул и пошел к выходу. В огромном фойе дворца его поджидал Бурмистров.

— Ну? Засыпали твоего ученика. Раздавили, как щенка!

Роман нисколько не смутился:

— Кто раздавил?

— Как кто? Избиратели!

— Какие это избиратели? Все самые провокационные обвинения в адрес Пантова бросали актеры, которых я нанял несколько дней назад и которым раздал листочки с вопросами. Я же вас предупреждал, что устрою Пантову экзамен.

— Так это был спектакль? — банкира стал разбирать нервный хохот.

— А то! Надо же проверить его психологическую подготовку. Теперь и вы, и я убедились, что она еще не на должном уровне. Время до выборов и до настоящих дебатов еще есть. Будем работать.

К ним подошли «безработная женщина, мать двоих детей», парень и девчонка с короткой стрижкой, желающая обедать только неркой.

— Ну как, Роман, мы справились?

— Отлично, ребята. Вы сделали все, что я от вас требовал.

Он вытащил бумажник, вынул из него несколько сотенных купюр и раздал актерам.

Вниз по центральной лестнице чуть ли не бегом спускался Пантов. И без того красный и распаренный, увидев Романа с Бурмистровым, о чем-то разговаривающих с его недавними оппонентами, он кинулся к ним, буравя взглядом не в меру зубастых избирателей.

— Познакомьтесь, Михаил Петрович, — без всяких эмоций обратился к Пантову Роман. — Это актеры театра юного зрителя. Они задавали вам самые провокационные вопросы, старались вывести вас из себя и тем самым помогали мне определить уровень вашей предвыборной подготовки, которая, увы, пока еще не на должном уровне. Одно вам могу сказать: начали вы молодцом, за здравие, а кончили за упокой. Напрочь забыли о шутках, пословицах и поговорках, с помощью которых я вас учил уходить от нежелательных вопросов.

Лицо депутата посерело. Приоткрыв рот, он, как рыба, старался заглотить как можно больше воздуха. Нижняя челюсть тряслась от гнева.

Бурмистров, чего с ним никогда не случалось раньше, согнулся от смеха, ухватившись за живот. Роман и актеры стояли с непроницаемыми лицами, как ни в чем не бывало.

После того как они вернулись из Парижа, прошла уже целая неделя, и Пантов за этот срок только однажды встретился с Эдитой. Теперь ей казалось, что эта встреча была искусственная, устроенная ради того, чтобы она все-таки дала ему согласие на брак. После того как она сказала «да», Эдита впала в ступор, полностью подчинилась инфантильности и равнодушию. Отправив Фильку в садик, она часами лежала на диване и, глядя в потолок, думала о перспективах своей жизни. Думала о Пантове, о своей тени рядом с ним.

Конечно, он звонил ей из думы, из области, находил время набрать ее номер в перерывах между совещаниями и заседаниями. Говорил по телефону ласковые слова и тяжело вздыхал, сожалея, что не может вырваться даже на пару часов. Эдита понимала, что у жениха куча неотложных дел: до дня выборов оставалось совсем мало времени.

Пантов позвонил уже за полночь:

— Как твои дела, дорогая?

— Неважно, — ответила она и высказала все, что у нее за последние дни накипело на сердце. — После нашего путешествия мне кажется, что я потихоньку начинаю сходить с ума от одиночества. За этим забором я чувствую себя как в зоне для содержания уголовников. Даже Филька избегает со мной встреч. Я не понимаю, за что наказана, в чем провинилась, Миша?

— Надо еще немного потерпеть, зайчик. Мне вот хотя бы кусочек твоего одиночества… Но все наоборот — встречи, собрания, отчеты, злые лица. Но скоро весь этот кошмар закончится, и мы обсудим, как нам отдохнуть.

— У тебя проблемы? — спросила она, с надеждой отметив пробуждающийся интерес.

— По сравнению с одной — все остальные проблемы мелочь.

— Ну и в чем беда?

— В твоем отце.

— Не понимаю. Он что, преследует тебя за то, что мы были вместе в Париже?

— Нет-нет. Об этом между нами даже разговора никогда не было. В этом отношении твой папаша тактичен до безобразия. Другое дело, что он и его приверженцы лоббируют принятие закона о приватизации водообъектов. А без одобрения закона вся моя предвыборная кампания ничего не стоит. Как говорится, только попусту транжирим деньги.

— Но я в этом ничего не понимаю.

— А что тут понимать? Хоттабыч меня, видимо, тихо ненавидит, поэтому и избрал такой способ мести. Другого объяснения я не вижу.

— Но при чем здесь мой отец, если вы принимаете законы не по указке спикера, как мне известно, а большинством голосов?

Пантов заставил себя деланно рассмеяться:

— Наивная моя дорогуша! Да будет тебе известно, что абсолютное большинство депутатов готово поддержать закон, но боятся испортить отношения с твоим отцом. Голос Хоттабыча — это уже половина голосов в парламенте.

— Ничем не могу тебе помочь. Я никогда не вмешивалась в его дела.

— Я тебя прекрасно понимаю, — ответил он с печалью в голосе. — Ну, нежно целую тебя…

— Когда мы увидимся, Миша? — поторопилась она задать вопрос.

— Завтра у меня весь день расписан по минутам.

— Но мы могли бы провести с тобой ночь.

— Какая ночь, зайчик? У меня голова идет кругом. Я тебе позвоню.

Раздались короткие гудки. Она положила трубку на аппарат и задумалась: неужели Пантов дает понять, что от ее разговора с отцом зависит их дальнейшая судьба? «Да нет, быть не может!» — тут же отвергла она свои сомнения. Наверное, ему и в самом деле нужна помощь. И о своих проблемах он рассказал только для того, чтобы она хоть немного посочувствовала ему. Ей даже стало приятно, что Пантов поплакался и доверился ей, чего никогда не делал Агейко. Разве она не видела портреты депутата, развешанные по всему городу? Разве не о его предвыборной программе каждый день сообщают по телевидению? Разве не он, Пантов, не вылезает из командировок? Он известное лицо в городе, но, как это ни странно, такой же, как все смертные, человек из костей и мяса. Ему не хватает времени — он действительно слишком замотался между всяческими мероприятиями.

И ей вдруг пришла в голову неожиданная, но дикая идея. Да, она обязательно поговорит с отцом, а заодно узнает, насколько он дорожит дочерью и любит ли ее…

Распоясавшийся Филька, забравшись деду на колени, орудовал расческой, предпринимая очередную попытку привести волосы спикера в надлежащий для панка вид. Хоттабыч кряхтел, но терпел.

Эдита вошла в кухню, когда мокрая шевелюра отца усилиями Фильки-парикмахера все-таки была установлена в гребень. Она улыбнулась, стараясь придать своему лицу доброжелательное выражение.

— Вы уже завтракали?

Дед и Филька одновременно отрицательно замотали головами.

— Гренок с яйцом поджарить? — спросила Эдита, зная, что и тот и другой считали это нехитрое блюдо лучшим лакомством.

Оба в знак согласия закивали головами.

Они вместе позавтракали, изредка перекидываясь словами о погоде. И когда Филька, разлохматив дедовы волосы, помчался смотреть утренний мультфильм, Эдита поняла, что лучшего времени для разговора может не представиться.

— Отец, я выхожу замуж.

Он надел очки и развернул газету. Только после минутной паузы, как бы между прочим, поинтересовался:

— И за кого же, если не секрет?

— Ты сам знаешь.

— Я бы не советовал тебе этого делать. Но ты взрослая, самостоятельная женщина…

— У меня будет ребенок, папа.

Хоттабыч отбросил газету и посмотрел на дочь поверх очков:

— Ты в этом уверена?

Эдита изобразила на своем лице грустную улыбку:

— Ты ведь сам только что заметил, что я уже не девочка, а взрослая женщина. Какие могут быть шутки?

— И от этого никак нельзя избавиться? — тут же спросил Хоттабыч.

— От тебя ли я это слышу, папа?

— Извини, но я не хочу, чтобы мой очередной внук или внучка носили фамилию Пантова.

— И только поэтому ты мстишь ему? — набравшись смелости, выдохнула Эдита.

— О какой мести ты говоришь? — спикер сморщил лоб и внимательно посмотрел в глаза дочери. — Я вообще не поддерживаю с ним никаких отношений. Мы перестали даже встречаться!

— Не только в этом заключается твоя месть…

— Ну-ка, ну-ка, — Хоттабыч с нескрываемым интересом склонил голову набок. — Где же я ему еще перешел дорогу?

— Ты делаешь все, чтобы закон о приватизации водообъектов, разработанный его фракцией, не был принят.

Хоттабыч рывком встал и засунул руки в карманы.

— И что же вы хотите, мадам?

Хоттабыч всегда переходил с дочерью на «вы», когда сердился. Но в этот раз, как успела заметить Эдита, старик не просто сердился. Он был разгневан. Но она решила не отступать, не прерывать начатого разговора. В конце концов, когда-то все надо разложить по полочкам. Эдита с вызовом посмотрела на отца.

— Чего я хочу? Только справедливости.

— И в чем же, позвольте узнать, заключается ваша справедливость? — задал он вопрос и сам же на него ответил: — В том, что этот проходимец сначала охмурил мою дочь, затем свозил в Париж только для того, чтобы добиться влияния на спикера? Я ведь предупреждал тебя, что этим все и закончится.

— Прекрати, папа! Да будет тебе известно, что твоя легкомысленная дочь сама повисла у него на шее…

— И поступила глупо и опрометчиво, — закончил он за нее. — По твоему жениху и его благотворителям давно решетка плачет. И если бы он не был защищен депутатской неприкосновенностью, давно бы отбывал свой срок в местах не столь отдаленных.

— Ты говоришь это только из ненависти к нему!

— Я это говорю, основываясь на достоверных фактах! — он сжал губы и постарался успокоиться. — Хорошо, если у нас с тобой пошла такая беседа, я постараюсь тебе кое-что объяснить.

— Надеюсь, ты будешь объективным и непредвзятым.

Хоттабыч пропустил последние слова дочери мимо ушей.

— Закон о приватизации нужен вовсе не твоему Пантову, а местным олигархам, которые дают деньги на его избирательную кампанию и поддерживают фракцию предпринимателей в думе. А в думу на новый срок Михаилу Петровичу ох как нужно попасть! Потому что уголовных грешков за ним — великое множество. Сутенерство, контрабанда, подтасовка избирательных бюллетеней…

— Я не верю ни одному твоему слову. Впрочем, — после недолгой паузы тяжело вздохнула она, — это не твои слова. Это слова Агейко!

— Ты слепа, дочь! — развел руки спикер. — Делай как знаешь. Только не забывай, что у тебя еще есть Филька.

Он вышел из кухни. Эдита, закрыв лицо ладонями, громко разрыдалась. Она не понимала, кто ее обманывает — отец или Пантов. Но то, что ей кто-то лжет, она чувствовала.

«Я ведь тебя, сука, все равно бы нашел. Даже если бы ты удрал не во французский легион, а в какой-нибудь африканский», — вспомнил Бобан слова боевого товарища, когда Евнух открыл дверцу его машины. Что мог ему ответить Борис Бобин? Что, завербовавшись, искал смерти? Он лишь положил руки на руль и опустил на них голову.

…Наутро он понял — он умирает. Ему становилось все хуже и хуже. Но, заставляя себя не обращать внимания на боль, он даже обрадовался тому, что все мучения вот-вот останутся позади. Он надолго терял сознание и приходил в себя минут на десять. Пытался приподнять голову и оглядеться, но снова проваливался в темноту. Последнее, что он запомнил, — два человека взяли его за ноги, стащили на носилки и бросили в машину. В сознание он пришел только через трое суток и первое, что увидел, — не закопченные своды полевой палатки, а возмутительно белый потолок.

— Мы тебя все же выцарапали у той, что с косой, — улыбнулся ему сержант, командир подразделения. — Теперь выздоравливай — и в строй.

Но когда он окончательно оклемался и приехал в расположение батальона, его вызвали в штаб и спросили: «Хотите продолжить службу?» — «Нет, наслужился. Спасибо за все». Ему безропотно отдали вещи, паспорт и триста сорок долларов, которые набежали, пока он валялся на госпитальной койке.

Со своим одноклассником Вовкой Неароновым он встретился случайно, уже в России, и тот, с завистью оглядев мускулистую фигуру Борьки Бобина, предложил ему работу в качестве телохранителя у депутата Пантова. О том, что ему пришлось пережить за последний год, бывший воин-десантник и французский легионер не рассказывал никому.

И вот неожиданная встреча с Евнухом.

Он приподнял голову и посмотрел в глаза бывшему товарищу:

— Что ты хочешь от меня? Ну, убей…

— Нет, друг, смерть — самый легкий выход из положения. Месть должна быть равноценной.

— Я же хотел, чтобы ты жить остался…

— А мне показалось, что ты спасал свою шкуру.

— Думай как знаешь.

— Тогда нам нужно встретиться где-нибудь в укромном местечке и поговорить — с чувством, с толком, с расстановкой.

То, что Бобан выглядел физически крепче и сильнее Евнуха, было очевидно. Но то, что Евнух славился быстрой смекалкой и аналитическим умом, знал каждый боец в их разведывательной роте. Конечно, предполагал Бобан, Евнух не будет с ним состязаться в силе, а непременно придумает что-нибудь, от чего кровь в жилах стынет, даже у него, многое повидавшего за свою недолгую жизнь Борьки Бобина. Но он не хотел выглядеть трусом. К тому же свой ход он уже сделал.

— Говори, где и когда? — ответил он.

— Я тебе позвоню. Надеюсь, ты не собираешься завтра же увольняться с такой выгодной работы?

Он хлопнул ладонью по его руке, как они всегда делали перед операцией в Чечне.

— Не мели глупостей. Страшнее того, что с нами произошло, уже не будет.

— Страшнее того, что произошло со мной, — поправил Евнух и, как будто боясь обжечься, отдернул руку от Бобана. — Пока ты своим концом расписывался с Кляксой в доме отдыха, я мочился через трубочку и сгорал от жажды мести.

Он с силой захлопнул дверцу машины, показывая, что разговор закончен, но тут же снова повернулся к нему:

— И вот еще что. Прошу тебя, не как бывшего друга, а как человека: оставь Кляксу в покое. И ты, и твой начальник. Ей не нужны больше его букеты.

— Хорошо, — кивнул Бобан. — Я больше не приеду.

Денис Карлович Бурмистров в недоумении повертел в руках конверт с пятью сургучовыми печатями. На лицевой стороне отправления был изображен малыш с несколькими надувными шариками и сделана типографская надпись: «Поздравляем с днем рождения». В нижнем уголке конверта, где обычно указывается обратный адресат, синел прямоугольный штамп фирмы-отправителя — «Заказные услуги». Еще один штамп «Заказное», который стоял на самом верху, показался Денису Карловичу слишком огромным и зловещим.

Банкир достал из кармана коробочку с золотой ковырялкой, заметно волнуясь. «Странно, — подумал он, — очень странно. Сургуч, которым почтовые работники давно уже не пользуются. Нелепое поздравление и абсурдное название фирмы, о которой я не имел никакого представления. Да и почему секретарша сама не вскрыла письмо, как это всегда делалось при получении банковской корреспонденции, а принесла его нераспечатанным сразу мне?»

— Откуда это, Настя? — Денис Карлович поднял глаза на секретаршу.

— Принес посыльный. Дождался, чтобы я его зарегистрировала, как заказное, и попросил, не распечатывая, вручить лично вам в руки.

— А как выглядел этот посыльный?

— Обыкновенный мальчишка-подросток, которые обычно подрабатывают на почте. Да он не первый раз доставляет к нам заказную корреспонденцию.

Словно боясь обжечься, банкир бросил конверт на стол и, еще раз взглянув на надпись «Заказное», попросил:

— Откройте, Настя.

Девушка, удивленно передернув плечиками, принялась надламывать печати.

Вынув тонкий листок и пробежав по нему глазами, улыбнулась:

— Это не нам. Видимо, ошиблись адресом.

Но ее слова не произвели на Бурмистрова никакого воздействия.

— Что там? — даже привстал он.

— Какого-то Леонида Докучаева поздравляют с днем рождения и просят, чтобы он никогда не забывал о старых друзьях.

Денис Карлович, выронив из руки ковырялку, медленно опустился в кресло.

— Вы свободны, Настя.

— А письмо вернуть обратно на почту?

— Не стоит. Это чья-то шутка. Оставьте его пока у меня.

Когда девушка вышла, он откинулся на спинку и закрыл глаза.

Все-таки они его вычислили.

«Милый наш друг Леха Докучай! От всего сердца поздравляем тебя с днем рождения. Мы очень рады этому событию, надеемся в самое ближайшее время увидеться с тобой и по душам покалякать о былых деньках. Ах, хитрец, как же ты нас растрогал, а потом и насмешил своей выдумкой — вот уж нахохочемся при встрече! А пока, наш вновь новорожденный, береги себя и не делай глупостей. Помни: мы всегда рядом с тобой. Группа товарищей».

Надо срочно что-то предпринимать.

Он нажал на кнопку селектора и попросил секретаршу принести ему точный баланс денежных средств. Затем переключился и пригласил в кабинет начальника охраны. Тут же в дверь постучали, и в комнату вошел пожилой мужчина. Это был бывший подполковник, начальник одного из отделов федеральной службы разведки.

— Вызывали, Денис Карлович?

— Мне кажется, нужно усилить службу охраны и увеличить число моих телохранителей, — без всяких вступлений сказал Бурмистров.

— Есть на то основания? — разведчик внимательно посмотрел в глаза своему боссу.

— У банкиров они всегда есть. Разве вы не читаете газет? Что ни день — то убийство.

— Извините, но мне нужно точно знать, что случилось. Началась охота за вами?

Бурмистров посмотрел на пустую коробочку, где должна была храниться ковырялка, и, не обнаружив ее на месте, потянулся к уху пальцем: ну разве расскажешь даже собственному начальнику охраны, что насолил он не кому-нибудь из конкурентов по банковскому бизнесу, а бывшим друзьям-авторитетам.

— Так вы уверены, что за вами началась охота? — переспросил подполковник.

— Мне подкинули письмо от воров в законе, которые требуют, чтобы я с ними делился. Иначе…

— А вы мне его можете показать?

— Нет. Я сжег его в порыве гнева.

— Это плохо, — вынес заключение начальник охраны. — По крайней мере, по тексту можно было догадаться, на какой стадии сейчас возможное покушение.

— Не понял? — поднял глаза Бурмистров.

— Вы человек умный, поэтому не буду от вас скрывать: предотвратить убийство, когда киллер уже «в работе», очень сложно. Если замысел находится в ранней и даже средней стадии, то нужна всего лишь профилактика. Но когда приказ получен и остается только нажать на спусковой крючок пистолета или снайперской винтовки…

— Вы меня очень утешили, — язвительно выдохнул Бурмистров и, вспомнив фразу «Надеемся в самое ближайшее время увидеться с тобой и по душам покалякать о былых деньках», добавил: — Но мне кажется, разговор в письме шел не об убийстве, а о похищении.

— Это уже легче. Недельки на две, пока не выясним, кто ведет на вас охоту, вам придется залечь в убежище.

— А как же дела, работа? Руководство области неправильно поймет мое отсутствие.

— Вам что дороже — жизнь или дела?

— Тогда я предпочел бы найти убежище за границей. По крайне мере, можно будет оправдаться — улетел за новыми кредитами.

— Вот куда бы я вам не советовал ехать, так это за границу. Там вас найдут в два счета.

Бурмистров не стал требовать объяснений. Он знал, что за рубежом отлично поставлен компьютерный учет прибывших и не слишком скрывается информация о конкретном местонахождении человека.

— Может быть, мне отправиться в отпуск, с удочкой, на берег тихой речки? — спросил он.

— Вы меня правильно поняли. Я позабочусь и об этом, и о том, чтобы охрана на эти дни была усилена. А пока не отлучайтесь никуда из здания банка, не сообщив мне об этом.

Когда секретарша положила перед ним балансовый отчет, Бурмистров отдал новое распоряжение:

— Настенька, сию минуту найдите мне Пьера Кантона. Пусть со мной свяжется…

Только сейчас он вспомнил о французе, который как-то на досуге рассказывал ему об одном подпольном коммерсанте-россиянине, который решил оплатить покупку банка в Монако, выложив пятьсот миллионов франков наличными. А почему бы ему, Бурмистрову, не стать партнером Кантона? Он не претендует на многое. Пусть Пьер в случае успеха при приватизации сам командует и распоряжается водными объектами и ресурсами, а он, вложив свою часть средств, тоже станет совладельцем и будет получать небольшую долю доходов. Ведь у него, Лехи Докучая, хватит денег купить не один, а два банка. А уж на пай для приобретения водообъектов хватит тем более. Ну а если Кантона не согласится, то можно снова поменять фамилию и спокойно жить за рубежом опять же на проценты от банковских вкладов.

Он не спеша перелистал балансовый отчет, несколько раз ткнул пальцем в кнопки калькулятора и впервые за весь день улыбнулся: даже процентов, на которые он будет жить в цивилизованной стране, хватит не только на питание, но и на дорогие забавы до конца жизни.

Но улыбка мгновенно исчезла, стоило ему снова задаться вопросом: так кто же на него накапал?

Пьера Кантона разбудил телефонный звонок, но он лишь повернулся на бок, всматриваясь в спящую рядом с ним Кляксу. Надо же, назначил свидание одной, а пришла совершенно другая. Та, которую совсем не ожидал больше увидеть. В этой непонятной России все не как у людей.

Кантона нежно подул на черную челку Кляксы, но девушка лишь поморщилась и натянула на голову одеяло.

От выпитого накануне шампанского Кантона немного подташнивало. Когда телефонные трели смолкли, он снова зарылся лицом в подушку, уговаривая себя поспать еще хотя бы часок. По опыту он знал, что только крепкий сон может вылечить его от похмелья. Но уснуть ему не удавалось. В памяти всплывал вчерашний день.

Когда в парке, где они договаривались встретиться с Леночкой Пряхиной, в назначенный час появилась Светка Марутаева, француз подумал, что это всего лишь очередное стечение обстоятельств. Он продолжал озираться по сторонам, не направляется ли с другой аллеи помощница депутата, и на мгновение размечтался, представив, как две симпатичные девушки, каждая из которых ему по-своему нравится, подхватят его с двух сторон под руки, и они будут гулять по парку втроем. А вдруг случится совсем наоборот: соперницы начнут выяснять отношения друг с другом и, чего доброго, драться и царапаться? Кантона поежился и стряхнул с себя наваждение. Никакого чуда не произошло, Светка приблизилась к нему и как ни в чем не бывало произнесла:

— А Леночка не придет. Я — вместо нее. Это наш сюрприз для тебя.

Кантона не знал, как вести себя в таких случаях. Но выручила Клякса — взяла его под руку и увлекла в глубь парка.

— Мы с Ленкой — давние подруги. И пока я ездила домой к родителям, наказала ей, чтобы она не оставляла тебя без присмотра. А ты, я вижу, даже успел в нее втюриться. Так, Пьер?

— Нет-нет, — Кантона изобразил на лице вымученную улыбку и принялся оправдываться: — Мне было интересно с Еленой. Мы говорили на французском. Она помогала мне на приеме. Я и не знал, что вы с ней подруги, ведь познакомились мы совсем случайно…

Клякса остановилась и, строго заглянув ему в глаза, победно улыбнулась:

— Я знала, что тебе будет с ней интересно. Так куда мы пойдем? В кафе? Боже мой, как я хочу шампанского!

— У меня в номере — «Мадам Клико», — сказал Кантона.

— Кто такая Клико — твоя жена? Ты же говорил, что холостяк? — Клякса в одно мгновение насторожилась.

Пьер засмеялся:

— «Мадам Клико» — это сорт лучшего французского шампанского.

Светка снова взяла его под руку и недовольно хмыкнула:

— Черт, навыдумывают же! Шампанское — «Мадам Клико»!

— Но у вас же есть водка «Горбачев», «Распутин», «Калашников». Я слышал, что даже с названием «Сталин» появилась…

— Как хочется попробовать эту «Клико»! — Светка, вцепившись в рукав Пьера, чуть ли не силком тащила его к выходу из парка.

…Телефон звонил почти каждые пять минут.

— Ну сними же ты эту проклятую трубку! — морщась от занудливых гудков, попросила Клякса.

Он рывком скинул ноги с постели и, не стесняясь своей наготы, подошел к журнальному столику.

— Алло?

— Господин Кантона? С вами хотел бы переговорить Денис Карлович Бурмистров. Секундочку, я вас переключу.

— Пьер? Я ищу тебя полдня, даже грешным делом стал думать, что ты сбежал в свою Францию.

Кантона показалось, что банкир чем-то сильно взволнован.

— А что случилось, Денис? Опять забастовка? Или в очередной раз в думе отвергли закон о приватизации?

— Да нет, — успокоил Бурмистров, — здесь как раз все без движения. У меня к тебе личный разговор. Где мы можем вечером встретиться?

Кантона посмотрел на Кляксу и вспомнил о позднем ночном звонке Пантова.

— Михаил Петрович Пантов приглашал меня в ресторан. Мы хотели поговорить о дальнейшем ходе избирательной кампании.

— В каком ресторане вы договорились встретиться?

— В «Золотом Роге».

— Хорошо. Тогда я подскочу к закрытию. Ты в состояний подпития сможешь хотя бы немного соображать? — в трубке послышался натянутый смех Бурмистрова.

От одной мысли о спиртном Кантона передернуло.

— Не говори мне о выпивке, Денис. Похоже, я вчера перебрал лишнего. Меня до сих пор мутит.

— Ноу нас в России просто так в рестораны не ходят.

— Я закажу себе пива.

— Ну тогда обязательно дождись меня. Очень важный для нас обоих деловой разговор. Очень…

Пьер положил трубку и с восхищением посмотрел на Кляксу. Полуобнаженная, до пояса прикрывшись одеялом, она сидела на постели и расчесывала длинные черные волосы. Он запрыгнул в кровать, обнял ее за плечи и поцеловал в спину.

— Ты как себя чувствуешь, девочка?

— Ты что-то говорил про пиво…

— А до вечера не потерпишь?

— Хочу пива, — капризно потребовала Клякса.

Ему не хотелось одеваться, спускаться в бар, но очень хотелось, чтобы Светка не уходила от него.

— Тогда подписываем договор, — сказал он. — Я одеваюсь и иду за пивом…

— А я сопровождаю тебя вечером в ресторан?

— Как ты догадалась?

— Я тебя люблю, Пьер, — отвечая на его поцелуй, сказала она. — И готова подписать с тобой договор. Беги за пивом.

…Пантов выбрал столик в ложе второго этажа. Сверху просматривался огромный зал, заставленный столами, накрытыми белоснежными скатертями. Посетителей было немного, и официанты в белых рубашках и с огромными черными бабочками на шее беседовали между собой около сцены.

Пантов их не мог не заметить. Высокий стройный француз в черном смокинге и любовница с осиной талией в длинном красном платье с глубоким декольте. Пантов видел, как к изящной парочке подошел метрдотель и кивком головы, указав в сторону балкона, показал вход на лестницу.

Клякса была бесподобна и без труда затмила бы испанскую красоту легендарной Кармен. Грациозно присев на стул, который любезно подвинул ей Пьер, она слегка покраснела и отвернулась от Пантова, который хищно пожирал ее глазами. От Пьера не ускользнула эта немая сцена, и чтобы решить все проблемы раз и навсегда, он взял Светку за руку и обратился к депутату:

— Моя невеста. Вы не знакомы?

— Встречались, — тихо пробормотал Пантов себе под нос.

Как ни отказывался от выпивки Кантона, Пантов уговорил его выпить одну рюмку коньяка, потом другую.

— Как ваши избирательные дела? — поинтересовался повеселевший Пьер.

— Что называется, «фифти-фифти». По-моему, мы слишком рано начали предвыборную кампанию. Мой имиджмейкер пришел к выводу, что рабочие водообъектов устали бастовать, а потому разошлись по домам.

— А разве не вы требовали денег и торопили меня и Бурмистрова финансировать забастовки и пикеты?

Пантов дернул плечами:

— Тогда это давало положительный эффект. А сейчас, налакавшись и устав от дармовой водки, многие рабочие предпочли сдаться.

— Кому сдаться? — не понял Кантона.

— Женам. На мой взгляд, теперь нужен другой возбудитель активности наших сторонников.

— Ваших сторонников, — уточнил Кантона.

— Не цепляйтесь к словам, Пьер, — разливая по рюмкам коньяк и искоса бросив взгляд на Кляксу, ответил Пантов. — Моя победа на выборах — эта ваша победа.

— Пока я никаких сдвигов и успехов не вижу. Закон до сих пор не принят, насосные станции приходят в негодность, трубопроводы ржавеют. А я только пачками выбрасываю франки и доллары. Мне все чаще кажется — на ветер.

— Думаете, я такой неблагодарный? — поставив пустую рюмку на стол, вдруг спросил Пантов.

В ту же секунду он нагнулся, достал дипломат и, рукой сдвинув тарелки с закусками в сторону, положил его на стол.

— Я приготовил вам подарок. От души.

Кантона подпер рукой подбородок и с интересом наблюдал за Пантовым.

Замки на чемоданчике разом щелкнули, кандидат в депутаты поднял крышку и вытащил икону.

— Это вам.

— Что это?

— Икона Иверской Божией Матери. Восемнадцатый век.

Глаза француза загорелись, на лбу выступила испарина.

— Но я не могу принять это. Икона стоит кучу денег!

— В мою избирательную кампанию вы вложили в десять раз больше, — передавая через стол икону Кантона, ответил Пантов и хвастливо добавил: — Точно такую же вы можете увидеть в Москве на Иверской часовне у Воскресенских ворот Кремля. Это одна из пяти древних копий. А оригинал до сих пор хранится на Святой горе Афон.

Кантона бережно взял икону в руки:

— Как я перевезу такой подарок через границу? Это же государственная ценность! Раритет!

— Вы думаете, таможня и пограничники разбираются в раритетах? Антикварные магазины забиты всякими иконами, для перевозки которых нужны всего лишь квитанция предприятия торговли и соответствующая запись в таможенной декларации. Поверь мне, заядлому коллекционеру, я неоднократно перевозил иконы через границу, и никто мне ни слова не сказал.

— Но где я возьму эту квитанцию?

— Об этом я позабочусь. А пока давайте выпьем за нашу даму.

Они выпили. С эстрады раздалась музыка, и на сцену выскочили четыре девушки в прозрачных фиолетовых нарядах.

За столом воцарилось молчание. Казалось, все с интересом наблюдают за танцовщицами, сбросившими с себя мантии, оставшись в одних узеньких плавочках.

К столику подошел официант и, склонившись, что-то сказал Кантоне на ухо. Француз тут же сдвинул манжету и посмотрел на часы: стрелки показывали без четверти одиннадцать. Бурмистров не поднялся к ним, значит, хотел встретиться с глазу на глаз.

— Друзья, я вынужден вас оставить на несколько минут.

Клякса испуганно и умоляюще впилась глазами в Пьера. Он ободрительно улыбнулся:

— Я ненадолго. Как говорят русские, одна нога здесь, другая там.

Он не успел еще скрыться из виду, как Пантов передвинул стул и оказался совсем рядом с Кляксой.

— Почему ты не пришла, мы же договаривались?

— Я было уже — решилась, но передумала в последний момент. Да и Пьер от себя не отпускал. К тому же Кантона не простит, и Виолетта Павловна тоже не простит. Вы ломаете мою жизнь, Михаил Петрович!

Пантов не обратил внимания на последние слова Кляксы.

— Ни Кантона, ни Петяева знать ничего не будут!

— Вы были очень добры и щедры ко мне. Но я не могу, Михаил Петрович…

— Последнюю ночь!

— Не могу. Не имею права.

— Ну что ж, придется рассказать французу, кем ты была раньше…

— Умоляю вас, только не это! — Светка закрыла лицо руками и разревелась.

Пантов протянул руку и погладил ее по искрящимся черным волосам.

— Тогда, детка, завтра ровно в девять часов вечера я жду тебя у себя дома.

— Это будет последний раз?

— Даю слово депутата.

Она постаралась успокоиться. Достала из сумочки пудреницу. К столику уже возвращался озабоченный Кантона…

Хоттабыч догадывался, что после последнего невеселого разговора с Егерем тет-а-тет, глава областной администрации теперь постарается предпринять атаку на депутатов думы. Но то, что это произойдет совсем неожиданно, не предполагал. Егерь нагрянул в думу, как гром среди ясного неба. Ровно за десять минут до утреннего заседания в сопровождении нескольких иномарок к парадному входу подкатил губернаторский лимузин, из которого выскочил областной руководитель и, не дожидаясь, пока его многочисленная свита высадится из автомобилей, перепрыгивая через несколько ступенек, словно горный баран, устремился ко входу.

Еще через пять минут он сидел в своей губернаторской ложе и с ироничной улыбкой оглядывал притихших депутатов. Хоттабычу лишь оставалось объявить о начале утреннего заседания и упомянуть о присутствии столь почтенного гостя. И хотя неожиданный визит застал спикера врасплох, он тут же подавил в себе эмоции, постарался успокоиться и вести заседание в соответствии с повесткой дня. По регламенту они должны были рассмотреть до обеда один-единственный вопрос: «О льготном налогообложении средств массовой информации». И когда он уже включил микрофон, чтобы напомнить депутатам, о чем пойдет речь, из ложи раздался голос Егеря:

— Александр Серафимович, разрешите мне взять слово?

Ошеломленный таким натиском, Хоттабыч был вынужден отступить, и Егерь быстро прошел к трибуне. Без всяких вступлений он сразу взял быка за рога:

— До каких же пор, господа депутаты, мы будем откладывать вопрос о приватизации водообъектов? Администрацией области до мельчайших подробностей разработаны планы аукционных торгов, найдены желающие принять в них участие, наконец, утверждена схема реконструкции насосных станций, водоводов, строительства новых объектов жилищного, социального и культурного назначения для рабочих. А вы не только не удосужились рассмотреть закон, но даже не позаботились включить его в повестку дня! Я думаю, сегодня мы совместными усилиями закроем эту проблему. Примите вы закон или не примете — это вопрос второй. Но вынести его на рассмотрение мы обязаны. Иначе водники, они же ваши избиратели, нам этого не простят.

— А с какой стати мы должны отступать от регламента? — задал вопрос представитель христианско-либеральной фракции.

Егерь изобразил на лице хитроватую усмешку:

— Во-первых, из-за уважения к гостю, которым я являюсь. А во-вторых, чтобы во второй половине дня решить и ваши насущные депутатские проблемы. Ведь что получается? Служебные квартиры вы хотите приватизировать. На трамваях и автобусах вам ездить не с руки — требуете персональные машины. От телефонных переговоров и международных поездок, на которые выделяет деньги область, вы тоже отказываться не собираетесь. Без воды, света и кондиционеров сидеть в здании думы не желаете. А кто, извините, платить за все это будет? Рокфеллер? Никто не будет, пока вы не примете закон о приватизации. А примем соответствующее постановление, тогда кто-нибудь из отечественных или зарубежных Рокфеллеров купит объекты и исправно начнет платить областные налоги, часть которых будет выделяться на содержание думы. Что тут непонятного?

— Господа! — обернувшись к залу, воскликнул все тот же либерал. — Нас пытаются подкупить!

Но его возглас повис в тишине. Лишь на галерке, в конце зала, где располагались члены фракции экологов, послышался недовольный ропот. Егерь не обратил на отдельные реплики никакого внимания и повернулся к спикеру:

— Ну что, Александр Серафимович, я предлагаю вынести проект закона о приватизации на обсуждение. Народные избранники молчат, а молчание, как известно, знак согласия.

Хоттабыч опустил голову, посмотрел на лежащий перед ним листок с повесткой дня и напротив заголовка «О льготном налогообложении средств массовой информации» нарисовал карандашом знак вопроса. Но все же он не хотел полностью отдавать инициативу в руки губернатора, он не хотел, хотя и понимал, что силки и уловки, к которым прибег Егерь, были заранее продуманы и расставлены с большой точностью.

— Ну так что? — напомнил о себе из ложи губернатор и обратился к спикеру: — Будем дела решать или шушукаться?

— Пусть сначала выскажутся представители фракций, — Хоттабыч постарался уйти от прямого ответа.

— А что тут решать, если нас загнали в угол! — поднялся со своего места председатель фракции коммунистов. — Александр Серафимович, выносите вопрос на голосование в первом чтении, и дело с концом.

Хоттабыч поднялся и, прежде чем включить огромное табло, обратился к залу:

— Коллеги, я вас очень прошу отнестись к голосованию со всей ответственностью. Избиратели не простят нам ошибки. Никогда. Итак, кто за то, чтобы принять закон о приватизации водообъектов…

В зале воцарилась полная тишина. Каждому из народных избранников отводилась всего лишь минута, чтобы он смог сделать свой выбор. Всего лишь минута, хотя сам Хоттабыч был на все сто процентов уверен, что такой сложный вопрос выносить на голосование было преждевременно. Он достал из кармана упаковку с валидолом и, вытащив таблетку, невидимым движением послал ее в рот. Черт побери, даже при выяснении отношений с дочерью он так не волновался. Затем, вздохнув, он протянул руку к аппарату для голосования и нажал на кнопку «против».

На табло забегали строчки. Засунув правую руку под пиджак, он чувствовал, как выпрыгивает из груди сердце. За приватизацию проголосовали 51 человек. «Сколько же воздержалось? — успел подумать Хоттабыч, и в то же время табло показало результат: воздержавшихся 13. Спикер провел ладонью по холодному лбу и опустил голову: в зале находилось 116 депутатов. Большинством голосов закон был отклонен — 52 депутата выступили против.

Он не мог поверить: пятьдесят вторым был его голос. Не поражение, но и победой это не назовешь. Хоттабыч под гул зала успел заметить торжествующую улыбку на лице Егеря. Значит, когда закон о приватизации будет вынесен на голосование в следующий раз, люди из администрации успеют провести соответствующую обработку тех тринадцати, которые воздержались. Ну а он на что, спикер? По крайней мере, человек десять из воздержавшихся он мог бы назвать прямо сейчас. А значит, пока люди Егеря будут их вычислять, он сможет уже переговорить с ними, раскрыть кое на что глаза. Дело за малым — убедить. Но в этом вопросе он целиком надеялся на помощь Сердюкова…

После того как соперница Кляксы отказалась от дальнейшей борьбы за сердце француза и сошла с дистанции, Виолетта Павловна несказанно обрадовалась и даже сменила в отношении Светки Марутаевой гнев на милость. Она не посягнула ни на дорогое красное платье, ни на жемчужный браслетик, в которых Клякса ходила с Пьером в ресторан. Петяева знала: как только Кантона и Светка Марутаева оформят брачное соглашение, эта парочка окажется у нее под каблуком. Конечно, француз об этом и знать не будет, но все заботы и волнения, которые последнее время терзали ранимую душу Виолетты Павловны, окупятся сторицей. Уж она постарается, чтобы Клякса, даже обосновавшись в Париже, платила ей, хозяйке центра знакомств, пожизненную дань. От богатого Кантона не убудет. Разве не она, Виолетта Павловна, сосватала их? Разве не она облагодетельствовала задрипанную херсонку и вывела ее в люди? Разве не она беспокоилась о ней, как родная мать, берегла как зеницу ока и даже приставила к ней Евнуха, заботясь, чтобы, не дай Господь, ни один волосок с ее головы не упал?

Виолета Павловна посмотрела на часы: с минуты на минуту в ее гнездышко должен заглянуть директор коммерческого рекламного агентства, услугами которого она часто пользовалась.

Она вызвала Евнуха и попросила накрыть в комнате отдыха стол на две персоны. Рекламщик, хотя и был человеком не бедным, ни разу еще не отказался от халявной трапезы: плотно поесть он любил. Но Виолетта Павловна также знала, что, сытно отужинав, гость придет в хорошее расположение духа, приласкает ее и поделится свеженькой информацией. Никаких особо нежных чувств она к нему не испытывала, но и отталкивать не собиралась. В конце концов, она далеко не старая женщина и не собирается разделять судьбу Евнуха.

Третий час подряд Вован водил компьютерного героя по дьявольским лабиринтам, отвоевывая у владыки зла новые территории и освобождая из потустороннего царства заложников и пленников. В добром молодце, который так лихо орудовал мечом и щитом, он подразумевал себя и потому бесстрашно бросался на загробных чудовищ и демонов.

Ему никто не мешал. Не только в служебных апартаментах депутата Пантова, но и во всем здании думы уже никого не было. Домой идти не хотелось, и Вован гонял любимую компьютерную игрушку только потому, что не знал, чем бы еще себя занять. Настроение было пакостное.

Если смотреть на все объективно, то после того, как икона оказалась у Пантова, Вован попросту остался не у дел. Он замечал, что депутат стал сторониться его, при каждой возможности старался отправить подальше. При появлении Вована в кабинете шефа, когда случалось, что велись какие-нибудь переговоры, Пантов сразу замолкал и устремлял на него свирепый взгляд: «Тебе что здесь надо?» Что говорить, если старый дружок Бобан, которого Неаронов в свое время пристроил к депутатской кормушке, и тот стал тяготиться его присутствием.

Порой Неаронову казалось, что в смене милости на гнев виноват только выскочка имиджмейкер, которому шеф чуть ли не в рот заглядывал. Нет, он не спорит, что с появлением Алистратова характер и поведение Пантова существенно изменились. Он уже не разбрасывал, как в былые времена, матюги направо и налево. Из лексикона исчезли его любимые словечки «бляха-муха» и «ептыть», без которых еще несколько месяцев назад он не мог связать и пары слов. За последнее время Вован ни разу не видел своего шефа в джинсах. Он стал строго, но модно одеваться и не снимал пиджака и галстука даже в тридцатиградусную жару. Он даже перестал трескать водку и, увлекшись дочерью спикера, казалось, забыл, на какой улице находится заведение госпожи Петяевой, которое он регулярно посещал почти каждый выходной.

Конечно, Вован не дурак и нисколько не сомневался в том, что перемены в облике Пантова — дело временное. Пройдут выборы, слиняет в свою Москву Алистратов, и, если Пантов победит, все встанет на свои места. Но останется ли он у тела патрона, сможет ли в дальнейшем пользоваться хотя бы ошметками депутатской власти, которые ему полагались по должности помощника? А ведь он уже так привык повелевать и никого не бояться…

Вампиры и демоны все-таки обложили героя-освободителя, загнали к краю скалы и сбросили в пропасть. Неаронов выключил компьютер и посмотрел на стенные часы. Шел десятый час вечера.

Нет, чего бы это ему не стоило, а надо с глазу на глаз встретиться с Пантовым и выяснить отношения. Если депутат по-прежнему нуждается в его услугах и помощи, то Вован попросит лишь одного — не унижать. Но если он на что-то обижается и их дружба угасла, то пусть так и скажет. Неаронов уйдет с дороги.

Он накинул куртку и вышел из кабинета, решив нанести Пантову неожиданный визит.

Дверь открыл депутат. Он был в длинном атласном халате.

— Тебе чего?

— Важный разговор есть, Михаил Петрович, — ответил Вован.

— Важный для тебя или для меня?

— Для нас, — чуть слышно ответил помощник.

Пантов иронично ухмыльнулся:

— Ну, проходи. Только больше четверти часа я тебе уделить не смогу. Так что начинай плакаться с порога…

— Я не Могу найти себе места, Михаил Петрович! Просто не знаю, какая кошка пробежала между нами…

— Я так и думал, что ты придешь выяснять отношения.

— Но вы хотя бы объясните, в чем причина вашего охлаждения к моей персоне. Разве я в чем-то провинился? Или что-то не так делаю?

— Ты виноват уже в том, что на свет родился, — злорадно засмеялся Пантов, но через несколько секунд в его глазах полыхнула ярость. — Смываться тебе надо из этой области, Вован.

— С чего бы это?

— Нашкодил очень, вот с чего! Марфинская бабка, у которой вы стянули икону, подробно описала твою физиономию.

Вован опустил голову.

— Может, вернуть ей икону? Подбросить, и старуха успокоится.

— Ты с ума сошел. Икона уже в чемодане у француза.

— Я ее выкраду…

— Думай что говоришь! Он сразу же обратится в милицию. И тогда уже сыщики всерьез заинтересуются, что это за ценность такая, которую в течение короткого времени крадут дважды! Только учти, если делу с иконой дадут ход, я тебя выгораживать не стану. А послушаешься совета и исчезнешь, постараюсь все уладить.

— Вы бы и так могли все уладить…

— Хватит, Неаронов! — Пантов в гневе стукнул кулаком по столу. — Последнее время я только и делаю, что вытягиваю тебя из разных передряг. Ты слишком возомнил о себе! Даже стал указывать, как мне себя вести…

— Но ведь Алистратов указывает!

— Ты говно по сравнению с Алистратовым. Мизинца его не стоишь!

Помощник гордо поднял голову:

— То-то я и вижу, что с приездом московского выскочки ваш рейтинг начал резко падать. А когда я помогал вам и мы работали бок о бок, в Марфино в вашей победе никто не сомневался! Разве вы не видите, Михаил Петрович, что вас топят?

— Убирайся! — сквозь зубы процедил Пантов.

Но Вована уже прорвало.

— И со мной вы ничего не сделаете. Ни-че-го! Мало того, вы примете все меры, дабы с моей головы не упал ни один волосок. Иначе сами окажетесь в дерьме. Разве не вам я принес икону? Разве не у вас оказались статуэтки коллекционера Бронзы? В конце концов, разве не для вашей избирательной кампании типография шлепала поддельные опросные листы?..

— Ты мне угрожаешь?

— Ну что вы, Михаил Петрович! — нервно засмеялся Неаронов. — Как я вам могу угрожать? Разве я враг сам себе? Вы, при ваших связях и депутатской неприкосновенности, отделаетесь испугом, а меня за убийство Бронзы и ограбление старухи надолго упекут за решетку. Нет, бежать в милицию и жаловаться я не собираюсь. Но и вы меня туда не сдадите, потому что я слишком много о вас знаю.

— Во-он ты как повернул дело!.. — задумчиво протянул Пантов, смиряя ярость.

— А что же вы хотели? Вместе заваривали кашу, давайте вместе и расхлебывать. И чем быстрее, тем лучше.

— Пожалуй, ты прав, — уже совсем примирительно ответил хозяин квартиры. — Но пойми, после сегодняшнего откровенного разговора мы не сможем работать вместе.

— И не надо. Но я не хочу ни от кого прятаться и никуда уезжать.

— А старуха?

— Она помрет. Не сегодня, так завтра, — недвусмысленно отозвался Вован. — Старая она очень, понимаете, старая!

Пантов бросил взгляд на часы.

— Хорошо. До выборов ничего менять не будем. Но после — мирно расстанемся. По рукам? — он еще раз посмотрел на часы и протянул руку.

Вован вышел из подъезда и направился к своей машине. Почему же Пантов так быстро свернул разговор? Кого из поздних гостей он ожидает?

Он завел двигатель и резко рванул автомобиль. Но, проехав с километр, круто развернулся. Кто должен прийти к нему в гости?

Вован с выключенными фарами объехал дом патрона с другой стороны и остановился в скверике под густой листвой огромных тополей. Ожидать ночного гостя долго не пришлось. Около подъезда затормозила машина с шашечками на дверях! Из такси вышла Клякса и быстро направилась к подъезду.

«Мирно расстанемся?» — вспомнил Вован последние слова патрона и усмехнулся: если бы это произнес не Михаил Петрович, можно было бы поверить. Но он понимал, что Пантов никогда не простит обиды и постарается избавиться от нежелательного свидетеля.

Неаронов взглянул на окна Пантова. Свет в зале пригашен. Наверное, мартини уже разлито по стаканам и начиналась прелюдия к любовной идиллии. Ну что ж, он, Вован, попытается внести в сегодняшний вечер кое-какие изменения.

Он завел машину и тихо тронулся в сторону ближайшей телефонной будки. Достав из кармана записную книжку и открыв ее на нужной странице, он набрал номер.

— Миша, это ты? Где ты пропадал все это время? — раздался женский голос.

— К сожалению, это не Миша, — ответил он, постаравшись изменить голос. — Но если хотите увидеть, где и с кем пропадает ваш Миша, то приезжайте к нему домой. Третьей будете. — Он рассмеялся и повесил трубку.

Вован полистал свой блокнот и с сожалением цокнул: гостиничный номер, в котором жил Пьер Кантона, был записан в другой записной книжке, которая осталась на работе.

Агейко положил на стол перед Евнухом пачку сигарет:

— Кури.

— Бросил.

— Пить тоже ничего не будем? — И, оглядываясь в поисках официанта, добавил: — А то как-то странно получается: два здоровых мужика пришли в кафе и заказали чай с пирожными.

Евнух пожал плечами:

— Можно и выпить. Давай закажем джин с тоником. Только плачу я.

— Богатый? — улыбнулся Агейко. — Значит, мадам Петяева не обижает?

Евнух поморщился, но ничего не ответил.

Они разлили джин по стаканам, добавили тоник.

— Ну, за откровенность? — предложил тост Агейко.

— Отчасти, — поднял на него глаза телохранитель Виолетты Павловны. — Кстати, как ты распорядился бумагами, которые были в камере хранения Купинска?

— Никак. — Агейко поставил на стол пустой стакан.

— Разве тебя не интересует прошлое банкира?

— Очень даже интересует. Но я журналист и не могу верить каждой бумажке. Пока я отослал их на экспертизу.

На бесстрастном лице Евнуха отразилось удивление.

— Какая может быть экспертиза? Это же просто факты, изложенные на обыкновенной бумаге?

— Ты что-нибудь слышал о Клоше? Местный вор в законе, который контролирует торговлю наркотой…

— Даже видеть приходилось. Смазливая рожа, а пользуется услугами проституток из заведения моей патронессы.

— Так вот, все бумаги о Бурмистрове я направил ему. А он уже выяснит — тот самый ли это Леха Докучай или кто-то другой.

— Что же, Клош выдаст тебе справку-заключение?

— Он ее банкиру выдаст. — Агейко стал серьезным. — Пойми, Вадим, даже если бы я написал статью, мне никто бы не позволил ее опубликовать. Вот какой парадокс происходит в нашей стране вообще и области в частности. Ворам готовы все простить — лишь бы они, даже не покаявшись перед народом, запустили украденные деньги в легальный бизнес. Понятно, государству это выгодно.

Он разлил джин по стаканам.

— Вадим, я хотел расспросить тебя о Пантове. — Как я понимаю, из-за него и начался весь сыр-бор. Ведь это Петяева распорядилась, чтобы я доставил тебе компромат на Бурмистрова.

— Виолетта Павловна?.. Никогда не поверю!

— Это ее месть. Когда-то они были любовниками, и депутат даже помог моей хозяйке открыть центр знакомств. Потом прошла любовь, увяли розы. То ли из-за того, что финансовые аппетиты Пантова с каждым разом росли, то ли из-за того, что он открыто, на глазах у бывшей возлюбленной, стал забавляться с девчонками. И Петяева взбрыкнула. А насолить Пантову и лишить его средств на избирательную кампанию она могла, лишь свалив с должности Бурмистрова. Такой расклад.

— Лихая баба! Сама под статьей ходит, а такую игру затеяла!

Евнух покрутил пустой стакан.

— Если честно, то мне ее по-человечески жалко. Когда-то она была лишь сводницей и свахой. А торговать «наташками» ее принудил Пантов. Хотя теперь, если ее не остановить, она от этого бизнеса не откажется. Да и моему терпению пришел конец. Видеть не могу больше этой грязи.

— Но сам-то пользуешься?

Евнух покраснел, но ничего не ответил.

— А почему ты решил мне все рассказать?

Агейко долго держал про запас трудный вопрос и наконец решился задать его.

— Ты о Кляксе что-нибудь слышал?

— Про девчонку, которую два молодчика Пантова из окна выбросили? Мне о ней твоя мать рассказывала.

— Моя мать? — у Евнуха от удивления округлились глаза.

— А разве ты не знал, что она работала администратором в злополучном доме отдыха? В ее смену и произошел весь скандал. И чтобы поменьше было разговоров на эту тему, Зою Ивановну попросту уволили. Она и пришла ко мне за помощью.

— Ну, с этими негодяями я еще разберусь… — тихо процедил Евнух.

— Ты знаком с ними?

— Было дело, — неопределенно ответил он.

— Так что, Клякса тебе нравится? — постарался вернуться к теме разговора Агейко.

— Я здесь ни при чем. Она нравится французу Кантона. А мне хотелось бы, чтобы она была счастлива. Но пока живет и здравствует моя хозяйка, она не оставит Кляксу в покое.

— Шантаж? — догадался Агейко.

— Да. Виолетта сделала все от нее зависящее, чтобы сосватать эту парочку. И теперь до конца жизни будет требовать от Светки деньги за свои услуги, а в случае отказа пугать тем, что расскажет французу о ее прошлом. Это в стиле мадам.

— Ты хочешь отомстить за мать этим придуркам — Вовану и Бобану?

— Это уже мои дела.

Агейко, немного запьянев, положил руку на плечо Евнуху.

— Я бы не хотел, чтобы ты наделал глупостей. Правда… — он сделал еще глоток. — Обидно будет, если твоя мать…

Евнух перебил его вопросом:

— Как она?

— Хозяйничает. Ты бы видел, какой она порядок навела у меня в квартире!

— Похоже на нее, — улыбнувшись, подтвердил Евнух. — Ну, мне пора. Прошу тебя, только ничего пока не говори обо мне родителям.

— И долго ты еще будешь скрываться? — поймал его за рукав и постарался задержать Агейко. — Почему не обрадуешь стариков и не вернешься домой?

Евнух изучающе посмотрел на журналиста.

— Я же тебе говорил — девчонка там у меня была. Кстати, на Кляксу очень похожая. Я узнавал: прошло четыре года, а она до сих пор ждет. Так вот, пока замуж не выйдет, я в поселке не появлюсь.

— Разлюбил?

Евнух поднялся.

— Юра, разве мало я тебе всего рассказал? Имей же совесть…

— Мы еще встретимся?

— Обязательно. Я тебя найду. — Евнух твердой походкой направился к выходу.

Сердюков поставил чемодан на лестничную площадку и потянулся к звонку своей квартиры. Он представил, как сейчас откроется дверь и жена окинет его ненавистным молчаливым взглядом: что, мол, явился, распутник?

Он даже поежился: было бы, где остановиться, он не приехал бы домой. Но не ночевать же на вокзале? Он взял себя в руки, все-таки нажал на кнопку звонка и через секунду услышал, как за дверью шлепают тапочки супруги. Она открыла дверь и приветливо улыбнулась:

— Заходи. А у нас гость. И мы тебя уже давно ждем.

Ничего не понимая, Сердюков робко перешагнул порог и тут же втянул голову в плечи, будто ожидая со стороны удара палкой. Но жена продолжала мило улыбаться:

— Ну чего ты, как не у себя дома?

— А что, собственно говоря, произошло? — Похоже, бить его никто не собирался, и Сердюков даже немного приободрился. — Что, на каждый ваучер выдали по «Волге»?

— А что, вы в думе приняли уже такой закон? Вот они, все твои ваучеры, так и лежат в шкафчике.

Из комнаты раздалось знакомое покашливание. «Неужели Хоттабыч?» — обрадовался Сердюков.

Жена взяла его под руку и чуть ли не насильно повела в комнату.

— А, отшельник! — вставая с кресла, обрадовался Хоттабыч. — Сколько лет, сколько зим! А я уже, грешным делом, начал думать, что ты навсегда останешься в Марфино.

— Поэтому и отозвал меня из командировки?

— Только ли поэтому? — Хоттабыч хитро скосил глаза на Жанну. — Я ведь тоже мужчина, причем холостой и за себя не отвечаю…

Они сели в кресла друг перед другом.

— Слышал, какую ты там бурную деятельность развел, — похвалил Хоттабыч. — Агейко мне звонил, сказал, что статью о твоих успехах готовит. Хотя и ненамного, но уже опережаешь Пантова по своему округу.

— Трудно сказать, Саша. Да и не соперничаю я с Пантовым. Просто хочется, пока имею депутатские полномочия, сделать что-то полезное и оставить о себе людям добрую память. Бедность кругом, разруха. Все только просят — дай, дай. И пальцем о палец не ударят, пока им не подадут, в рот не положат.

— Издержки коммунистической системы, — согласился спикер. — Пройдет еще не одно поколение, прежде чем переменится сознание.

— И я им о том же говорил. Не выдают зарплату — уходите с работы, открывайте свое дело. Организовывайте рыбацкие артели — там озера кишат рыбой. А у нас в центре почти все магазины торгуют импортной селедкой и шпротами. А какая глина в пятнадцати километрах от Марфино! Открывай кирпичный цех и торгуй стройматериалами. Есть среди марфинцев инициативные люди, но боятся связываться с областным чиновничеством.

— Да, бюрократов у нас еще хватает. И мы, депутаты, в законодательном деле не дорабатываем. Чтобы открыть свою фирму или предприятие — сколько нервов нужно потратить! А уж быть бизнесменом и иметь в своем распоряжении даже маленькую собственность… Проще не иметь ничего.

— Вот и я объяснял тем же водникам: не ждите, пока водообъекты приберут к рукам лихие люди типа Бурмистрова, Пантова и иностранцев. Сами берите в долгосрочную аренду насосные станции, назначайте себе руководителя и не митингуйте за нищих и обездоленных, а работайте…

— Ребята, к столу! — позвала из кухни Жанна, но они, казалось, даже не услышали ее голоса.

Она заглянула в комнату, где оставила их полчаса назад, и поняла, что прерывать беседу нет смысла.

— Значит, закон о приватизации пока провалили?

— Только пока, — кивнул Хоттабыч, — с перевесом в один голос при тринадцати воздержавшихся. Кстати, как я вычислил, человек восемь из тех, кто ни туда и ни сюда, — твои.

— Странно, на совещании фракции все до единого высказались, что будут голосовать против.

— Значит, с твоими коллегами, пока ты отсиживался в Марфино, уже кто-то основательно поработал.

— Думаешь, предприниматели? — спросил Сердюков.

— Не только они. Мне кажется, не обошлось и без людей из администрации губернатора. В случае провала на предстоящих выборах посулили им высокие должности под губернаторской крышей. Вот и подвели тебя твои собратья по партии.

— Ну, пока еще не подвели. Только воздержались.

Хоттабыч подался вперед, заговорил с жаром:

— Пойми, Витя, они и не добивались, чтобы все члены фракции экологов голосовали за приватизацию. Им было достаточно нейтрализовать твоих людей: мол, вам и не нужно резко менять мнение — воздержитесь и все. Только представь, если бы воздержались еще пара-тройка человек — мы бы навсегда потеряли национальную собственность.

— Завтра же соберу собрание фракции. Будет прямой разговор.

— А я в свою очередь сделаю так, что следующее голосование пройдет поименно, будет открытым. Можешь даже пригласить студентов из нашего, гидрологического. Пусть послушают, посмотрят.

— Мужики, вы за стол думаете садиться? — Жанна наконец решилась вмешаться в их разговор. — Картошка совсем остынет.

Они дружно поднялись и последовали на кухню.

За неделю до выборов Пантов изменился до неузнаваемости. Даже Роман Алистратов не ожидал, что такие перевоплощения возможны. Кандидат в депутаты без охраны и свиты помощников разгуливал по улицам, был сама вежливость и доброжелательность и не упускал случая, чтобы, увидев группу людей, не ввязаться с ними в разговор. Он внимательно, с понимаем слушал собеседников, порой недовольных, а то и вовсе разъяренных, вынимал из кармана блокнот и старательно что-то в нем выводил.

Роман, как хвост слонявший за Пантовым, в минуты доверительных депутатских бесед лишь отворачивался и усмехался: два урока — «хождение в народ» и «обещать как можно больше» — Пантов усвоил как нельзя лучше.

По вечерам Пантов с озабоченным выражением вытаскивал тот самый блокнот и, перелистывая его, на полном серьезе уверял, что сразу же после выборов обязательно разберется и с качеством продуктов, которые поставляются в детские сады и ясли, и с распределением гуманитарной помощи для пенсионеров, и с работой женских консультаций, которые вдруг стали платными. Словом, со всеми болячками, о которых ему наговорили избиратели. Иногда его ученик во время обсуждения проблем так проникался вопросом, что даже сам верил: как только получит депутатские полномочия на новый срок, тут же приступит к выполнению данных обещаний. И это больше всего забавляло Романа.

Но Алистратов отдавал должное его неутомимости — день Пантова был расписан по минутам. Он не отказывался ни от одной встречи, ни от одного собрания и даже организовал несколько субботников на территории плодоовощной базы и центрального рынка. Выступая перед слушателями городского клуба «Кому за тридцать», он с такой правдивостью доказывал, что будет добиваться всего хорошего и искоренять все плохое в семейной жизни, что не поверить ему было просто невозможно. В зависимости от — настроения аудитории менялись и его мимика и поведение. Он мог быть грустным и обеспокоенным, мог хохотать до слез над устаревшим анекдотом, который дважды рассказали ему избиратели, мог на протяжении часа под гул одобрения декламировать только лозунги. С треском провалившись на своеобразном экзамене, который ему устроил Роман с помощью актеров местного ТЮЗа, кандидат сделал необходимые выводы и теперь, если требовала обстановка, становился смелым и находчивым. Когда они опоздали к началу встречи со студентами в банкетном зале Дворца молодежи и Пантов увидел перепачканного тортом соперника от коммунистической партии, то тут же взял процесс чаепития в свои руки.

— Только взгляните на эту размазню! — обратился он к скучающей аудитории и ткнул пальцем в старого большевика-партийца. — Разве вы хотите такого будущего? Разве потеряли остроту ваши молодые зубы и вы готовы, как этот человек, тянуть из поильника жидкий чай и сосать через марлю бисквиты?

Зал тут же наполнился смехом и веселым шумом:

— Не хотим!

— Тогда я заказываю всем по две банки пива и по пакету чипсов!

Аудитория встретила его предложение бурными возгласами одобрения. Кто-то тут же запустил куском торта в обезумевшего от страха коммуниста.

Роман поспешил удалиться, решив дождаться конца мероприятия в машине. Уж кто-кто, а он прекрасно знал, что только пару недель за пятилетку кандидат в депутаты бывает любимцем публики, в доску своим парнем, душечкой и милашкой. Только в эти дни его можно потрогать за рукав, объясниться в любви и даже пригласить в гости. И если за ним следует группа журналистов, он не посмеет отказаться от предложения, даже если хлебосольный хозяин живет в хлеву вместе со свиньями.

Единственным утешением для Романа была мысль о том, что вся предвыборная показуха и игра в «любишь — не любишь» скоро закончится и он навсегда покинет этот город. Но победит ли на выборах Пантов — не мог дать стопроцентной гарантии. Он, Алистратов, свою задачу выполнил, и никто, даже Бурмистров, не сможет упрекнуть его в том, что он что-то недоделал, где-то недоработал. Разве его вина, что в начале предвыборной кампании в штабе Пантова было допущено множество серьезных ошибок? Кому нужны были забастовки, всеобщие попойки на городской площади? Да и главный противник из экологической партии Сердюков, пока Пантов слонялся по парижам, показал себя с лучшей стороны. По данным Романа, не нашлось бы ни одного предприятия, ни одного учреждения, где не побывал бы Сердюков. И, как выяснилось, он добивался расположения к себе не разговорами и обещаниями, а делами.

На пантовском «Мерседесе» они возвращались из Дворца бракосочетаний, где кандидат в депутаты полдня посветил вручению свидетельств о регистрации брака молодоженам. За рулем машины был Бобан.

Дорогу «Мерседесу» преградила колонна демонстрантов.

— Ну вот, снова попали на стихийный митинг. Сейчас быстренько разберемся, — сказал Пантов.

— Это ваши противники! — прочитав надписи на плакатах, успел крикнуть Алистратов. Но Пантов уже вышел из машины и двигался к колонне демонстрантов.

Впереди стоял Федор Игнатьевич Теляшин. Рядом двое молодых рабочих держали залитый зеленой краской транспарант с портретом Пантова. Демонстранты тут же обступили кандидата в депутаты, и Пантов скрылся в людской толпе.

Бобан, заглушив двигатель, бросился за исчезнувшим из виду патроном. Из толпы полетели клочья разодранных портретов Пантова и Бурмистрова, и Роман понял, что дело принимает неожиданный поворот. Он снял с приборной панели сотовый телефон и набрал номер милиции.

Когда «канарейки», вращая мигалками, примчались к месту происшествия, «беседа» между демонстрантами и кандидатом в депутаты накалилась до предела. Бобан не успевал отпихивать от Пантова самых разъяренных противников.

Увидев стражей порядка, вооруженных резиновыми демократизаторами, которых вел за собой в атаку полковник Махиня, Пантов заорал во все горло:

— Помогите!

— Наших бьют! — тут же крикнул Махиня подчиненным и первым вклинился в толпу митингующих.

До боли закусив губу, Роман наблюдал из машины, как лихо размахивают дубинками милиционеры. Улицу огласили крики, ругательства. Метались в воздухе плакаты и транспаранты. Бравый полковник на пару с Бобаном, поддерживая под руки, выводили из скопища людей до смерти перепуганного Пантова. Четверо милиционеров в касках и бронежилетах тащили к «воронку» старика Теляшина, лицо которого было залито кровью.

Через четверть часа улица опустела. На мостовой и тротуарах валялись разодранные рубахи, изорванные в клочья портреты народных избранников. Невесть откуда взявшиеся дворники засыпали песком пятна на асфальте.

Роман закрыл глаза. «Боже мой, — подумал он, — зачем я сюда приехал?»

Светка Марутаева, вытирая слезы, смотрела на Кантона:

— Мне кажется, что мы с тобой больше никогда не увидимся…

Пьер бросил в дорожную сумку пакет с чистой рубахой и в который раз тяжело вздохнул:

— Ну с чего ты взяла? Я ведь до сантима расплатился за услуги с мадам Петяевой, мы купили обручальные кольца, сдали все документы в посольство на получение визы…

Она бросилась ему на шею:

— У меня плохое предчувствие, Пьер. Мне кажется…

— У вас говорят: когда кажется, надо креститься. Так?

— Тогда возьми меня с собой, Пьер!

— Мне уже завтра надо быть в Париже. Срочно. А твой заграничный паспорт сделают не раньше чем через неделю. Ну, успокойся же, ради бога!

Кантона начал терять терпение: Клякса рыдала уже второй час подряд. Ему тоже не нравилось оставлять невесту одну в этом городе, но и ждать целую неделю, пока будет готова для нее виза, он не мог. Накануне Пьер встречался с губернатором области, который заверил его, что закон о приватизации будет принят со дня на день. А потому Кантона должен немедленно отправляться во Францию и, как они договаривались раньше, открыть счет на предъявителя и внести на него три миллиона долларов. Остальные двадцать должны быть переведены в российский банк «Интерресурс».

— Ну, мне пора. В два часа дня я должен быть в Москве, а в восемь вечера в Париже. — Он поднялся и надел пиджак.

— Можно, я тебя провожу? — она с мольбой заглянула ему в глаза.

— Ну мы же договаривались, Света! — И, заметив, что она вот-вот снова разрыдается, Кантона сдался: — Хорошо, собирайся. Только быстро.

Они прибыли в аэропорт за полчаса до отлета. В проходе, где заканчивалась регистрация билетов и вяло шел досмотр багажа, за исключением толстой тетки с многочисленными сумками и баулами, никого не было. Кантона нежно поцеловал Кляксу в губы и подал билет контролеру. Та, мельком взглянув в проездной документ, расплылась в улыбке.

— А мы вас, месье Кантона, давно ждем.

— Меня? — изумился француз и, повернувшись, бросил удивленный взгляд на Светку. — Чем же обязан?

— Месье Кантона, в декларации вы указали, что вывозите икону. Разрешите на нее взглянуть и предъявите квитанцию о покупке. Извините за формальность…

Светка стояла рядом. Чувствуя, что начинает нервничать, Кантона достал бумажник, вынул из него справку, которую накануне принес ему Пантов.

Девушка взглянула в бумагу и с недоумением подняла глаза.

— Странно, — сказала она, — но, как нам известно, этот антикварный магазин закрылся два месяца назад.

— Что же вы думаете, я ее сам себе выписал и печать поставил? — занервничал Пьер.

— Успокойтесь, месье. Я тоже думаю, что здесь какое-то недоразумение. Но в течение пяти минут мы все выясним. Одну секунду!

Она закрыла дипломат и скрылась с ним в комнате дежурного отряда милиции.

Светка взяла его под руку, и ему показалось, что невеста дрожит.

— Простая формальность, — прикоснулся губами к ее носу Кантона, но и сам уже не мог скрыть волнения.

Девушка вышла из дежурной комнаты в сопровождении двух милиционеров, но прежней улыбки на ее лице уже не было.

— Вы сами покупали эту икону, месье? — спросил капитан милиции.

— Н-нет. Мне ее подарили. — Он бросил взгляд на настенные электронные часы: до отправления рейса оставалось десять минут. — А в чем, собственно, дело? Я не опоздаю на самолет? В шестнадцать ноль-ноль из Москвы у меня рейс в Париж.

— С Парижем придется обождать, месье, — с сухой вежливостью ответил капитан. — Назовите имя человека, который подарил вам икону.

— Вы мне можете объяснить, что происходит? Ведь в ваших магазинах продаются тысячи таких икон…

— К сожалению, не краденых.

— Икона краденая? — не поверил Кантона.

— Да, и третий месяц находится в розыске.

К тому же, как вам, скорее всего, известно, она является национальным достоянием и не подлежит вывозу за пределы России. А значит, у вас в багаже обнаружен контрабандный товар. Так вы можете назвать фамилию и место жительства человека, который не пожалел столь ценного подарка?

— Черт! — Кантона схватился за голову. — Я французский бизнесмен, а не контрабандист!

Капитан согласно кивнул и, заметив толпу пассажиров на следующий рейс, которые собрались у стойки регистрации и с любопытством слушали разговор, махнул в сторону дежурной комнаты:

— Давайте не будем привлекать внимание посторонних…

— Я опоздаю на самолет.

— Вы уже опоздали.

Светку выпроводили в зал ожидания. В тесной дежурке Кантона плюхнулся в кресло и резко забросил ногу на ногу.

— В моей репутации вы можете убедиться, позвонив губернатору области, — возмущенно сказал он.

— Вам подарил икону губернатор? — поднял усталые глаза на француза милиционер.

— Мне ее презентовал депутат областной думы.

— Я бы очень хотел знать его фамилию.

— Михаил Петрович Пантов.

Капитан потянулся к телефону.

— Мне начальника областного Управления внутренних дел. — Через секунду, коротко объяснив щекотливую ситуацию, он долго слушал абонента, молча кивал, в чем-то соглашаясь с ним, и наконец, положив трубку на аппарат, без всякого выражения посмотрел на Кантона. — Месье, вы будете отправлены в Москву следующим рейсом. Но икону придется изъять.

Светки в зале ожидания уже не было. Кантона набрал номер гостиницы, но длинные гудки известили его, что номер был пуст.

Француз опустился в кресло: почему же она не дождалась, когда он выйдет из комнаты милиции? Неужели и она, испугавшись, посчитала его за контрабандиста?

Он устало закрыл глаза, перебирая в памяти события последнего времени. Ни с того ни с сего исчезнувший в неизвестном направлении банкир Бурмистров, который просил посодействовать в открытии для него банковского счета в Монако. Губернатор, который за вознаграждение готов был за бесценок уступить ему важнейшие для области объекты. Депутат думы Пантов, который разбрасывался крадеными иконами. Все это уже открыто попахивало криминалом, в который втягивали и его, Пьера Кантона.

«Господи, — подумал он, — куда меня занесло!»

Кантона закинул сумку на плечо и, не оборачиваясь, зашагал к выходу.

Вторые сутки Эдита не вставала с постели. Заметив хандру дочери и обнаружив рядом с кроватью две пустые бутылки из-под коньяка, Хоттабыч утром отвез, а вечером сам забрал Фильку из садика. Он даже не поинтересовался, что произошло. После последнего выяснения отношений, когда Эдита сказала о беременности, они ни словом не перекинулись друг с другом.

Она достала початую бутылку водки и отхлебнула прямо из горлышка несколько глотков. Напиток показался ей совершенно безвкусным, но голова закружилась, и Эдита, не выпуская бутылки из рук, поспешила к кровати.

В памяти возникали отрывки из ужасающей сцены. Она долго нажимает пальцем на кнопку звонка, и когда дверь наконец распахивается, видит усыпанное бисеринками пота лицо Пантова. «Ты-ы? — удивленный ее неожиданным появлением, он застывает в дверях. — А мне показалось, что вернулся помощник…» Она отталкивает его и, ни слова не говоря, устремляется в спальню, по пути опрокинув журнальный столик с выпивкой и закусками. Какая-то совершенно голая девчонка натягивает до подбородка одеяло…

Пантов, даже не пытаясь запахнуть халат, бежал следом за ней по лестнице, стараясь ухватить за руку: «Эдита, я тебе все объясню. Послушай!» Она остановилась, презрительно усмехнулась — какие уж тут объяснения! — и с внезапным презрением оглядела его. Волосатая грудь, отвисший, со множеством жировых складок живот, худые кривые ноги — что она в нем нашла? Он наспех запахнул на груди полы халата: «Послушай…»

Эдита собрала последние силы, раздался звонкий шлепок. Щека Пантова побагровела.

— Это тебе мой должок. За Париж, за Ниццу, за свадебное платье…

Хватаясь за перила, она устремилась вниз.

…Просыпаясь, она снова и снова вспоминала тот голос: «Приезжайте. Третьей будете». Где-то она уже слышала этот голос. Где? Ах, да — в казино. Пантов пригласил ее в казино. Она была в прекрасном вечернем платье, и они встретили Агейко. А потом началась драка, и помощник Пантова, норовя ударить носком ботинка свалившегося Агейко в живот, негромко поучал его тем же хрипловатым голосом: «Получай, падла, получай!»

Видимо, Пантов изменил не только ей, но и преданному псу из окружения, которым любил покичиться. Иначе тот не набрался бы храбрости позвонить ей и предупредить о похождениях патрона. Какой стыд! Как ловко ее обвели вокруг пальца! Но разве не сама она поддалась обману и соблазну — дорогие вещи из бутиков, поездка за рубеж. Ведь он никогда не любил ее. Ее просто купили, как покупают высокооплачиваемую проститутку. Купили… Ее? Или расположение отца, спикера?

Она снова потянулась к бутылке и, не поднимаясь, допила водку до дна. Нет, так просто она его не оставит! Надругательств над собой не позволит.

Эдита потянула к себе телефон и дрожащим пальцем кое-как набрала номер.

— Приемная депутата Пантова.

Тот же голос — «Третьей будете…»

— Ты-то мне и нужен.

Трубка молчала. Абонент, видимо, догадался, с кем разговаривает.

— Если не хочешь неприятностей, мы должны встретиться.

— Чем могу быть полезен? — наконец раздалось на другом конце провода.

— Во-первых, мне нужна эта сучка.

— Через час я заеду за вами.

«Восьмерка» стояла за калиткой с открытой передней дверью. Но Эдита села на заднее сиденье. Какая ирония: помощник Пантова может стать ее партнером по мести.

— А тебе-то он чем насолил?

— Насолил… — неопределенно ответил Вован и, положив руки на баранку, опустил на них голову.

— Ты поможешь мне?

— Что вы собираетесь делать?

— Я хочу убить его.

Вован с усмешкой вздохнул:

— Хотеть-то не вредно, но кто ж вам это позволит! Идет избирательная кампания, он постоянно у всех на виду. Да и мне за решетку не хочется. — Он вдруг повернулся и, как показалось Эдите, с сомнением посмотрел на нее: — А может, проучить девчонку? Она ему очень дорога.

— Где она? — решительно спросила Эдита.

Он посмотрел на часы:

— В данное время в аэропорту.

— Поехали.

Она оставалась в салоне, пока Вован почти бегом помчался в здание аэровокзала. Через десять минут, держа возлюбленную шефа за руку, он вернулся к машине. Девушка шла покорно, не сопротивляясь. Но, увидев Эдиту, насторожилась.

— Садись, — приказал Вован и открыл переднюю дверь.

— Но ты ведь сказал, что со мной хочет поговорить Виолетта Павловна! — она попыталась освободить руку от цепкой хватки Вована.

Но он, не желая тратить времени на уговоры, оглянулся по сторонам и что было силы толкнул ее на сиденье. От неожиданности Клякса потеряла равновесие и ударилась головой об угол дверцы.

— Он будет ее искать? — задала один-единственный вопрос Эдита, когда они возвращались обратно в город.

— Это будет тяжелым ударом для него, — Вован усмехнулся. Он знал, что Пантов теперь уже никогда не вспомнит о Кляксе. Для него она пройденный этап. Но он, Вован, не забудет, каким унижениям подвергся из-за этой проститутки. А Эдита? Пусть тешит себя иллюзиями, что отомстила Пантову. — Но вам нечего бояться. Искать ее никто не будет. Залетная бабочка в списках нашего города не значится.

Они подъехали к даче, и Вован, взвалив на себя так и не пришедшую в сознание Кляксу, понес ее в дальний угол сада, где размещался старый глубокий погреб. Вот уже несколько лет никто в него не спускался.

Эдита прошла к бару и достала очередную бутылку. Сделала несколько глотков и медленно опустилась на пол.

Так и не дозвонившись домой, Хоттабыч спустился к автостоянке. Он успокаивал себя тем, что Эдита все-таки пришла в чувство и теперь вместе с Филькой где-то в саду.

Длинный черный лимузин Егеря уже поджидал его. Водитель учтиво раскрыл перед ним дверцу, и Хоттабыч опустился в удобное кресло.

— Я бы мог поехать и на своей машине, — не подавая руки губернатору, сказал он.

— За четыре часа, пока будем добираться до Марфино, обсудим ряд наболевших проблем. — Егерь старался держаться дружелюбно.

— И первая — о снятии с должности начальника областного Управления внутренних дел, — категорично сказал Хоттабыч.

Губернатор сделал вид, что не услышал слов спикера. Впрочем, как бы он ни противился, а с полковником Махиней надо было что-то решать. Если раньше Егерь никогда бы не позволил дать его в обиду, то после событий в Марфино уже был не в силах защитить его. Стихийная операция по разгону митинга, которую санкционировал и которой лично командовал Махиня, обернулась серьезной проблемой. Полтора десятка демонстрантов оказались на больничных койках, у одного — серьезное ранение, несовместимое с жизнью. В их чцсле был и председатель профсоюза марфинских водников Федор Теляшин. Егерь понимал, что теперь даже поддерживающие его политику депутаты не простят, если он будет настаивать на сохранении за провинившимся полковником высокой должности. Мало того, в отместку еще и проголосуют против закона о приватизации. Что ж, тогда он первым принесет в жертву полковника — поставит вопрос о снятии Махини с должности. Может, это даже и выход. Выгодная сделка. Наверняка губернаторская «бескомпромиссность» найдет отклик у многих депутатов и привлечет сторонников.

— Да, Махиня заслуживает сурового наказания, — наконец сказал Егерь и добавил: — Хотя он еще относительно молод, но придется отправлять на пенсию.

— Не на пенсию, а за решетку, — пришел в негодование Хоттабыч.

— Господь с тобой, Серафимыч! Разве он хотел, чтобы дело обернулось трагедией? В крайнем случае, судить надо тех подлецов, кто лишил человека жизни.

— Они всего лишь исполнители. Ни убавить, ни прибавить. Но судят не только убийц, но и заказчиков. Так вот, в данном случае Махиня, отдавая приказ дубасить народ, выступал самым настоящим заказчиком. Но под руд его нужно отдавать не только за это.

— Что же он, грешный, еще успел натворить? — удивился Егерь.

— Он казнокрад, как и банкир Бурмистров.

Губернатор откровенно рассмеялся.

— Александр Серафимович, ты хоть сам-то веришь в то, что говоришь?

— Не будьте так наивны, Николай Яковлевич. Кстати, вы никогда не интересовались прошлым Бурмистрова?

— Махиня, по моей просьбе, собрал на него досье. По анкетам все чисто. Закончил финансовую академию, занимался коммерцией, затем зарегистрировал и открыл банк…

— Махиня готовил досье на Бурмистрова! — засмеялся спикер. — Это же надо: вор в погонах на вора в законе характеристику пишет. Да Махиня готов был целовать пятки Бурмистрову, потому что и своим благосостоянием, и высокой должностью обязан только ему.

— Александр Серафимович, у тебя с головой все в порядке? — губернатор не скрывал обиды. — О каком воре в законе ты говоришь!

— О Лехе Докучає, который несколько лет назад погиб в автокатастрофе и через некоторое время, словно Феникс, возродился в образе банкира Дениса Карловича Бурмистрова.

Губернатор, оцепенев от услышанного, с ужасом смотрел на Хоттабыча.

Лимузин на высокой скорости проскочил мимо огромного щита с надписью: «Добро пожаловать в Марфино», затем запетлял по безлюдным улицам и через несколько минут подкатил к зданию районного Управления внутренних дел. У входа стояли около десятка милиционеров, облаченных в каски и бронежилеты.

Егерь выбрался из машины и, с остервенением хлопнув дверцей, зашагал ко входу. Милиционеры с видом нашкодивших мальчишек, почтительно расступились. Хоттабыч с трудом поспевал за губернатором. Они поднялись на второй этаж, где размешался кабинет начальника управления. Кресло хозяина кабинета занимал Махиня.

— Что, мля, отличился, сукин сын! — Не удосужившись поздороваться с присутствующими и нисколько их не смущаясь, губернатор сразу обрушился на полковника. — Ну что голову-то опустил! Расскажи нам со спикером, как ходил в атаку на безоружных людей! Похвались своими победами…

Полковник, побагровев, поднялся и, как послушный солдат, вытянулся в струнку. Губернатор, наградив его презрительным взглядом, повернулся вдруг к Хоттабычу:

— А что, Александр Серафимович, может, представим нашего героя к награде? Выпишем ему на первый случай медаль «За отвагу»? Или сразу к ордену представим…

Хоттабыч засунул руки в карманы и, ничего не ответив на саркастическое предложение губернатора, подошел к окну.

— Единственное, что я могу для тебя сделать, — спикер снова услышал за спиной голос слегка успокоившегося губернатора, — так это принять заявление об уходе по собственному желанию.

Хоттабыч отвернулся от окна и, приблизившись к Махине, негромко произнес:

— А я буду требовать санкции прокурора на ваш арест.

— За что, Александр Серафимович? — полковник теперь уже и не думал скрывать испуг.

Хоттабыч не успел ответить. Неожиданно появившийся в кабинете Сердюков с порога заявил:

— За неквалифицированные действия, которые привели к жертвам и многочисленным травмам среди населения.

— Насколько меня информировали, погиб только один демонстрант, — вмешался в разговор губернатор.

— Я только что из клиники. Полчаса назад от потери крови скончался еще один.

— Председатель профсоюза? Теляшин? — не скрывая волнения, спросил Хоттабыч.

— Федор Игнатьевич пока в реанимации. Еще полтора десятка человек доставлены в клинику с травмами различной степени тяжести, — ответил Сердюков и грустно добавил: — С хорошим же настроением люди пойдут на избирательные участки…

Губернатор не спеша подошел к Махине и развел руками:

— Извини, полковник, вот теперь я не могу принять от тебя даже заявление по собственному желанию…

Пантов дотронулся пальцами до опухшего уха. Как ни орудовал кулаками и ногами Бобан, стараясь защитить патрона от демонстрантов, все-таки кто-то умудрился залепить ему увесистую оплеуху. Что-то слишком много за последнее время стало выпадать тумаков на долю депутата, обладающего правом на неприкосновенность. Сначала эта стервозная сучка, дочка спикера, отвесила ему пощечину теперь поймал затрещину от не в меру разбушевавшегося избирателя. «Откуда ожидать третий удар? И какой силы он окажется?» — невесело подумал Пантов.

Бобан шустро домчал его из Марфино в областной центр, на обратной дороге завез в поликлинику, обслуживающую депутатский корпус, и вот теперь стоял перед ним. протягивая синюю лампу.

— Вам надо прогреть ухо, Михаил Петрович.

— Хочешь что-нибудь выпить, Боря? — не обращая внимания на предложение телохранителя, спросил Пантов и заметил, как при упоминании его имени у парня удивленно взметнулись брови. Не думал, что Пантов помнит его по имени.

Бобан молча пожал плечами, что означало: мне все равно, как вам угодно.

— Ты как относишься к своему другу?

— Это к кому?

— К Вовану, естественно.

— Он никогда не был мне другом. Мы даже не приятели, так, в одной школе учились. А теперь коллеги по совместной работе. Но при чем здесь Неаронов?

— Ты заметил, что в последнее время я стараюсь держаться от него подальше?

— Есть такое, — согласно кивнул Бобан.

— Так вот, твой друг, извини, коллега, которому я так доверял и для которого так много сделал, теперь мне угрожает. Стащил, сволочь, из сейфа важные документы и стращает, что передаст их кому следует. Это очень важные бумаги, и если о них узнают, мне несдобровать. Да и помочь тебе выкарабкаться из беды, я тогда уже не смогу.

Бобан вздрогнул: неужели патрон что-то пронюхал о его должке Евнуху?

— Какой беды?

Пантов прищурился:

— А то не догадываешься? Старуху-то вы вместе с Вованом грабили. А иконка очень ценной оказалась. Теперь вся милиция на ушах стоит.

Бобан в сердцах стукнул себя кулаком по колену.

— Падла! Я ведь его уговаривал не лезть к старухе. Поверьте, босс, я ведь ни бабку не трогал, ни к одной из ее вещей не прикоснулся. Втянулся в это дело, как говорят, за компанию. Неаронов договорился с двумя урками, чтобы те нанесли визит к бабке и забрали икону. Пока мужики хозяйничали в доме, мы их ожидали на задворках. Затем получили икону. У них в сумке было что-то еще, но Вовану нужна была только икона. Я никого не грабил и никого не просил о таком одолжении…

— Все равно подпадаешь под статью об организованном ограблении, причем вооруженном. Один из бандитов угрожал бабке ножом и стращал изнасилованием…

— Гады!

— Теперь сам понимаешь: случись что, и Неаронов не пожалеет ни меня, ни тебя.

— Пожалеет! Еще как пожалеет. Только о другом…

— Ну что, еще по стаканчику?

Бобан решительно поднялся:

— Нет, патрон, на сегодня хватит.

Виолетта Павловна не находила себе места. Клякса исчезла в неизвестном направлении и не появлялась в центре знакомств уже третий день. Грешным делом хозяйка заведения сначала подумала: а не упорхнула ли бабочка вместе с французом? Но, позвонив в ОВИР, узнала, что документы на загранпаспорт для Марутаевой еще не готовы.

После того как Кантона расплатился по всем счетам за услуги брачного агентства, Виолетта Павловна могла бы и успокоиться. Даже если б Клякса и укрылась от нее во Франции или в африканских джунглях на другом конце планеты, Петяева нашла бы беглянку и предъявила бы первый счет для оплаты. За старые грехи надо платить. Мало того, еще и штрафные санкции ввела, чтобы впредь неповадно было прятаться. Но Светка никуда не вылетала. Она как в воду канула. Виолетта Павловна даже позвонила в Херсон родителям Марутаевой и заботливо поинтересовалась: не наведывалась ли дочка в гости? И, получив отрицательный ответ, поняла, что Клякса может быть где-то здесь, в городе или области. А обнаружить ее в каком-нибудь городском притоне куда сложнее, чем прочесать вдоль и поперек те же джунгли. Не идти же в милицию и не заявлять о пропаже человека, который долгое время жил в городе без адреса и без прописки.

Конечно, первое подозрение Виолетты Павловны в пропаже Кляксы пало на Михаила Петровича Пантова, который все последнее время не спускал с девчонки похотливых глаз. Виолетта Павловна ревниво фиксировала каждое утро автомобиль с водителем, галантно вручающим Марутаевой охапки роз. А потому через некоторое время с помощью Евнуха приняла меры и с этим «злом» покончила. Но она голову дала бы на отсечение — Пантов не оставит девушку в покое. Удивлению ее не было предела, когда верный Евнух, несколько дней не спускавший глаз с депутата, доложил ей, что Пантов к похищению Кляксы не имеет никакого отношения. Все эти дни, пока его не поколотили марфинские избиратели, он находился в области и только поздним вечером вернулся обратно в город.

Виолетта Павловна совсем растерялась:

— Что будем делать, Евнух?

— Я посоветовал бы вам обратиться к Юрию Агейко, — ответил он. — Журналист что-нибудь придумает. А я, если надо, ему помогу.

— Агейко? — задумавшись, произнесла Виолетта Павловна. — А что, это мысль… Светлая у тебя голова, Евнух. Как говорят, услуга за услугу. В свое время мы помогли ему, так пусть и он теперь вернет должок. Впрочем, у меня есть для него еще один подарочек.

Петяева поднялась с дивана, подошла к шкафу и с трудом вытащила тяжелую коробку.

— Вот. Отвезешь журналисту.

— Что это? — не удержался невозмутимый телохранитель.

Директриса открыла коробку, достала несколько листочков и, не скрывая злорадства, ответила:

— Смерть Михаила Петровича. Это липовые подписные анкеты для сбора голосов избирателей в пользу кандидата в депутаты. Мой бывший ухажер прислал мне этот ящичек еще месяц назад с просьбой, чтобы я собрала подписи среди своих клиентов, пока он наслаждался жизнью в Париже.

Агейко с интересом разглядывал подписные анкеты.

— Ну и жулик! — выдохнул он через минуту и вопросительно посмотрел на Евнуха: — А чего это твоя хозяйка вдруг так расщедрилась и решила сдать Пантова?

Евнух пожал плечами:

— От любви до ненависти один шаг.

— Она его любила?

— Кажется, любила. До тех пор, пока не закрутил, прямо у нее на глазах, любовь сначала со всеми ее подругами, а затем и с клиентками.

Агейко бросил анкеты обратно в ящик.

— Сам себе на причинное место наступил, — подвел он итог похождениям депутата, взял ящик, швырнул его в угол редакционного кабинета и пнул ногой. — К сожалению, публиковать материал о наглом мошенничестве кандидата в депутаты уже поздно. Завтра — выборы. Вся пропаганда в прессе запрещена — как за, так и против. Так что и на этот раз Пантову удастся выйти сухим из воды. Тем более анкеты не заполнены и аферист может всегда сказать, что его хотели оклеветать.

— Но ведь можно отыскать и заполненные анкеты.

— Проверять паспортные данные избирателей — дело избиркома. Но после выборов мы внесем и свою лепту.

Пнув еще раз ящик ногой, Агейко плюхнулся в кресло.

— Могу угостить пивом. А ты в это время расскажешь мне истинную причину своего прихода.

Евнух отрицательно замотал головой.

— Терпеть не могу пиво. С войны стал уважать только крепкие напитки.

— Тогда рассказывай, зачем пришел. Я ведь не совсем еще дурак, чтобы поверить…

— Клякса неожиданно исчезла. Помнишь, мы с тобой о ней уже говорили.

— Неужели Петяеву так беспокоит пропажа проститутки?

— У Петяевой к ней совершенно другой интерес… — Евнух долго молчал и наконец решился: — Я тебя прошу о помощи. Может быть, дать ее фотографию в газете?

— Может быть, — вытащив сигарету из пачки, задумчиво ответил Агейко. — Дадим повод для пересудов клиентам, которых она обслуживала. А потом, чего доброго, кто-нибудь из самых гнусных и подлых обратится в милицию и расскажет, где и кем она работала. Тебе это нужно?

— Я об этом не подумал…

— А где француз? Они ведь с ним обручились?

— Три дня назад отбыл в Париж. Я узнавал — он улетел один.

— Она была с ним накануне?

— По крайней мере, в ночь перед отлетом Клякса в заведении Петяевой не ночевала.

— А тебе не кажется странным: улетает Кантона — и сразу же исчезает Клякса?

— Ты думаешь, что между ними что-то произошло?

— А почему бы и нет?

— Я был уверен, что Пьер Кантона питает к Светке только искренние чувства. Клякса даже показывала мне обручальное кольцо, которое он ей подарил накануне отъезда. И хвалилась, что когда он вернется в город, они сразу же обвенчаются.

— А если ему кто-то накапал о ее прошлом? Мужик впал в бешенство? Когда он улетел?

— Три дня назад, я уже сказал.

Агейко резко поднялся:

— Поехали в аэропорт. Может, там удастся что-нибудь прояснить. Ведь наверняка она его провожала…

Им повезло. Работница аэропорта, которая в тот день занималась регистрацией билетов на московский рейс, сразу поняла, чего от нее хотят. Да, она помнила элегантного француза, а рядом с ним была какая-то черноволосая девушка. Но на этом воспоминания закончились. Регистраторша вдруг замкнулась и попросила, чтобы ей не мешали работать. Сколько не пытал Агейко регистраторшу, все его усилия нарывались на полный отчуждения, холодный взгляд служащей. Было ясно, что в здании аэропорта что-то произошло.

Журналист взял Евнуха под руку, и они отошли от регистрационной стойки.

— Что мы выяснили? По крайней мере одно: когда улетел француз, твоя Клякса была жива-здорова. В гостиницу и в заведение Петяевой она не вернулась. Значит, испарилась она или непосредственно из аэропорта, или на обратном пути в город. Единственное, что еще можно попробовать сделать, это опросить таксистов. Но на успех надежды мало.

— Все равно надо попробовать.

— Это. потом. А сейчас меня интересует другое. Что произошло на контроле, и о чем не хочет нам говорить эта милая дама. — Агейко кивнул в сторону молоденькой регистраторши. — Пошли. У меня здесь один дружок работает, с которым я когда-то тянул милицейскую лямку.

Бывший сослуживец Агейко Костик, с погонами старшего лейтенанта милиции, положил руку ему на плечо:

— Юрка, если ты обнародуешь то, что я тебе скажу, с меня снимут последние звездочки. В чемодане твоего француза нашли контрабанду. Он пытался вывезти какую-то очень ценную и старинную икону, которая к тому же находилась в розыске. Икону, конечно, изъяли, француза почему-то решили отпустить, и он улетел только следующим рейсом. А по личному распоряжению Махини всем работникам аэропорта посоветовали держать язык за зубами и навсегда забыть о происшествии. Так что я ничего и никому не говорил.

— Разве я тебя когда-нибудь подводил? — обиделся Агейко, но тут же забыл об обиде. — Костик, а девчонку, которая провожала француза, ты не видел?

— Чернявая такая?

— Ага.

— Ну как же не видел. Пока иностранца шмонали, она была в зале ожидания. Я несколько раз прошел мимо нее и еще подумал: повезло девке, такого женишка себе отхватила. Затем к ней подошел какой-то парень, что-то сказал и, взяв за руку, повел к выходу из аэровокзала.

— Потащил или повел? — постарался уточнить Агейко.

— Я не заметил, чтобы она сопротивлялась. Мне даже показалось, что это был водитель машины, которая доставила парочку в аэропорт. Видимо, ему надоело ждать, когда мадам изволит ехать обратно. Они в аэропорту уже два часа проторчали…

— Костик, дорогой, как он выглядел?

— К сожалению, лица не видел. Но стрижка у него короткая, волосы русые, на руке браслетка из желтого металла, джинсы, рубашка фирменные… — с милицейской точностью описывал незнакомого гражданина Костик.

— Это Вован, помощник Пантова, — впервые вмешался в разговор Евнух.

— Неаронов? — Агейко перевел взгляд на Евнуха.

— Он носит на правой руке массивную золотую цепочку.

— Да, браслетка из желтого металла была в виде цепочки, — подтвердил наблюдательный Костик и обратился к бывшему сослуживцу: — Юрка, надеюсь, за ценные сведения стакан молока ты мне поставишь?

Агейко благодарно хлопнул его по плечу:

— Друг, ну что бы я без тебя делал!

Они запрыгнули в машину и понеслись обратно в город. Но Неаронова найти не смогли: он, как и Клякса, испарился…

Пантов подошел к подоконнику и, щелкнув шпингалетами, открыл настежь окно. С улицы пахнуло утренней свежестью. Воскресный день, такой важный и решающий для него, только начинался. Он посмотрел вниз, на мостовую, и увидел несколько дряхлых старушек, которые с трудом семенили к избирательному участку.

Словно почувствовав за собой слежку, старушки прибавили шагу и скрылись за углом дома.

«Кому отдадут они свои голоса? Мне или Сердюкову?» — подумал Пантов. Прямой вопрос, видоизменившись, отразился в подсознании совершенно иначе: пан или пропал?

Марафонский бег на предвыборной дистанции закончился. Но явного лидера в этом забеге не оказалось. По меньшей мере две борзые из общей стаи шли ноздря в ноздрю и вышли на финишную прямую. Кому из них удастся стать лидером, будут решать не судьи, а зрители. Этим выборы в корне отличаются от соревнований.

Да, он, Пантов, все положил на алтарь победы. Деньги, услуги популярного имиджмейкера, свое здоровье, наконец. Если бы эти компоненты имели решающее значение, то он давно бы уже надел лавровый венок победителя. Но сегодня что-то точило его изнутри, подсказывая, что его время закончилось.

Он хорошо помнил ненавидящие глаза марфинцев, которые с запозданием поняли, что выдача задолженности по зарплатам всего лишь лихой трюк. Теперь они сообразили, что с победой на выборах представителей партии предпринимателей никто не станет думать о повышении их жалованья, никто не позаботится выплачивать страховки и пособия. Потому что все деньги уже использованы. Тот куш, на который еще можно было рассчитывать, уже был расхватан, растащен на строительство коттеджей и вилл, осел в зарубежных банках, ушел на покупку супердорогих лимузинов.

Да что там избиратели! Даже он, кандидат в депутаты Михаил Петрович Пантов, после неожиданного исчезновения спонсора чувствовал себя брошенным и обманутым. Бурмистров так и не объявился, и денег, которые были выделены им на предвыборную раскрутку, на последний этап не хватило. Может быть, именно поэтому Пантов не досчитается нескольких голосов отъявленных алкоголиков, которые не получат на избирательном участке по банке дармового пива и откажутся внести в бюллетень его фамилию.

Он не стал закрывать окно, за которым уже были слышны звуки бравурных маршей. Надел небесного цвета костюм, который приобрел в фешенебельном французском магазине, повязал модный галстук и набрал номер на трубке сотового телефона.

— Бобан? Все в порядке?

Короткий ответ телохранителя одновременно и обрадовал его, и разволновал. Чтобы немного прийти в себя, Пантов сделал несколько глотков крепкого кофе и вышел из квартиры. Наверняка в штабе предпринимателей уже ждали его появления. Возможно, предстоящие сутки когда-нибудь найдут отражение в материалах краеведческого музея и будут описаны местными историками как самое грандиозное сражение за власть в области.

По дороге в штаб он заехал на свой избирательный участок, где его уже поджидали несколько репортеров, и, отвечая на их однотипный вопрос о победителе, торжественно потряс кулаком в воздухе: думское кресло будет за мной!

День выборов для Хоттабыча начался не с похода в избирательный участок, а с поездки с Эдитой в неврологическое отделение психиатрической клиники.

Вернувшись из Марфино за полночь, он чувствовал себя после дальней дороги разбитым и усталым. У него было только два желания: выпить чашку горячего чая и поскорее добраться до кровати. Надо было хоть немного отдохнуть: предстоящий день обещал стать еще более насыщенным событиями, чем прошедший. И хотя Хоттабыч, как и его помощники по избирательной кампании, не сомневался в своей победе — предварительный опрос, который за неделю до выборов провели его статисты и социологи, показал, что спикер опережал всех конкурентов с двойным отрывом, — все же напряжение начинало с каждой минутой возрастать.

Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Фильку и Эдиту, он на цыпочках прошел на кухню, поставил чайник на плиту и направился в кабинет, чтобы снять костюм и сбросить с шеи представительскую удавку, как он иногда в шутку называл галстук.

По дороге он заглянул в детскую и увидел внука, который спал, свернувшись калачиком, даже не сняв с себя верхнюю одежду. Чуть слышно кляня непутевую дочь, Хоттабыч снял с мальчика футболку, носки и спортивные штанишки, сплошь облепленные кусками высохшей грязи.

Укрывая Фильку одеялом, Хоттабыч почувствовал непонятное беспокойство. Он вышел из детской и, ускоряя шаг, направился к комнате дочери. Эдита не ответила на стук, в дверную щель проникал тускло-розовый свет ночника, и Хоттабыч толкнул дверь рукой.

Из комнаты пахнуло запахом устоявшегося перегара. Около кровати валялось несколько пустых бутылок из-под сухого вина и водки. Эдита лежала на спине и, казалось, широко открытыми глазами смотрела в потолок. Даже при слабом освещении комнаты ее лицо выглядело мертвецки бледным.

Не на шутку испугавшись, Хоттабыч кинулся к кровати, приподнял безвольную руку дочери и нащупал пульс на запястье. Ощутив слабые удары, он тяжело вздохнул: жива!

Эдита медленно повернула к нему голову.

Он положил ей руку на лоб и почувствовал под ладонью холодные капельки пота. Эдита снова уставилась в потолок с отрешенной улыбкой. Уж не заболела ли?

— Тебе обязательно надо уснуть, — попросил он.

— Надо уснуть, — повторила она, но даже не попыталась закрыть глаза.

Он поднялся, налил из графина воды в стакан, достал коробку с лекарствами и, выдавив из упаковки две таблетки снотворного, протянул дочери. Она не шевельнулась, и Хоттабыч, приподняв голову, сам засунул ей в рот таблетки и поднес к губам стакан с водой.

Пока он, обжигаясь, отхлебывал из кружки горячий чай, из комнаты Эдиты слышалось непонятное бормотание. Она бредила.

Утром он снова заглянул в ее комнату — дочь лежала в том же положении и смотрела в потолок. Хоттабыч собрал с пола пустые бутылки и вызвал «неотложку».

Врач долго изучал зрачки Эдиты и наконец вынес диагноз:

— Какое-то потрясение привело к депрессивному состоянию. Пожалуй, мы заберем ее в клинику…

Целый день они просидели с Филькой в скверике, который располагался рядом с неврологическим корпусом. Несколько раз спикер беседовал с главным врачом. Тот лишь успокаивал: все пройдет, болезнь излечима, и сыпал медицинскими терминами, которые только еще больше пугали Хоттабыча: «пессимистическое восприятие окружающей обстановки», «чувство вины», «бред самообвинения», «осознание собственной греховности» и «временное отсутствие каких-либо побуждений».

Он слушал врача и ловил себя на мысли, что и сам на грани нервного срыва и депрессии. Чувство вины за состояние дочери не давало ему покоя. Разве не он, отец, не смог уберечь Эдиту от страшного потрясения? Да, она не слушала его. Да, наделала кучу ошибок. Но какой же он отец, если не смог уберечь от пропасти собственную дочь? Какой же он парламентарий? Как он может влиять на членов парламента, если не в силах убедить одного человека — родную дочь?

В воротах клиники они столкнулись с Агейко.

— Ну, привет, Филипп, — Юрий протянул мальчику руку и поднял глаза на спикера: — Как она?

— Депрессия. Нервный срыв. А ты как здесь оказался?

— Проходил мимо и вас вдруг заметил, — Агейко врал, не моргнув глазом.

— Сыщиком ты был, сыщиком и остался. Не скучаешь по оперативной работе?

Агейко пожал плечами:

— А если и скучаю, то что от этого изменится?

Сердюков слонялся по штабу экологической партии из угла в угол. Несколько раз спускался к подъезду, где около дверей скучали два старичка в камуфляжной форме. К вечеру в огромном холле кто-то из помощников на всю катушку врубил магнитофон. И теперь на улицу рвался революционный мотив, подхваченный неунывающими партийцами-экологами: «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”, пощады никто не желает…»

Честно признаться, он не верил в свою победу. Что он, Сердюков, в процессе предвыборной подготовки мог противопоставить мощному напору своего основного конкурента? Да ничего! У него не было ни денег, ни квалифицированных специалистов, ни агитационной поддержки, которыми обладал Пантов. Только воля да работоспособность. Даже плакаты с его фотографией, отпечатанные ничтожным тиражом на допотопных машинах старенькой марфинской типографии, провисели на улицах городка не больше двух дней. Кто-то из помощников конкурентов позаботился, чтобы их содрали.

В отличие от жены Сердюков не верил в победу. Он вспомнил, как за завтраком, когда он молча сидел с чашкой утреннего кофе, Жанна неожиданно наклонилась и поцеловала его в щеку: «Я настолько уверена в твоем успехе, что даже нисколько не волнуюсь».

Он отправился к телевизору: вот-вот начнут передавать первые результаты голосования. Первые сообщения оказались безрадостными. В Сосновке победу одержал предприниматель.

Сердюков, затаив дыхание, ожидал репортажа из марфинского округа.

Разноцветье заполняло экраны все больше и больше. Сердюков не заметил преобладания какого-то одного цвета, что говорило бы об образовании в новой думе партии-лидера. Новый парламент с переменным успехом наполнялся представителями различных партий. Кто-то среди его коллег уже праздновал победу, и из буфета, куда также притащили телевизор, уже слышались тосты и поздравления.

— Почти закончен подсчет голосов в марфинском округе, — сказала вдруг диктор. — Более чем уверенную победу одерживает представитель партии экологов Виктор Пантелеевич Сердюков.

У Сердюкова пересохло во рту. На экране карта марфинского района окрасилась в зеленый цвет.

— Пантелеич, тебя спрашивают, — кто-то сунул ему в руки трубку радиотелефона.

— Алло? — сказал он тихим голосом.

— Я же говорила, что ты выиграешь! — он услышал радостный голос Жанны. — Ну, чего молчишь?

— Не знаю, что и сказать…

— А у меня уже стол накрыт!

— Приезжай-ка лучше в штаб. Наверное, здесь будет банкет.

— Нет. Вы там как-нибудь сами, без меня. А я буду ждать тебя дома. Думаю, к утру доберешься?

Он молча слушал ее голос.

— Ну, что ты опять замолчал?

— Я понял, Жанна, что ты мне очень нужна. — И через полминуты уже сам забеспокоился: — Ну, чего ты молчишь?

— Ждут всегда молча, — наконец отозвалась жена, и ему показалось, что она плачет.

Кто-то из друзей подхватил его под руки и потащил в банкетный зал. Там уже разлетались в стороны пробки от шампанского. Впервые за историю областных выборов экологи набрали больше двадцати процентов голосов и получили большинство в думе.

Он протиснулся к столу, взял с подноса бокал. Придерживая его, чтобы не разлить, Сердюков постарался выбраться из толчеи.

— Поздравляю вас, Виктор Пантелеевич.

Он обернулся и, увидев Леночку Пряхину, смутился.

— Лена, ты? А как твой отпуск?

— Я приехала, чтобы поздравить вас.

— Спасибо, — он опустил голову, не зная, куда спрятать глаза.

Она положила ладонь ему на руку.

— Хотя и принято считать, что после случившегося, что между нами было, друзьями не остаются, но я не хочу вас потерять навсегда. Вы мне по-прежнему дороги.

— Ты уезжаешь?

— Да. Из Москвы пришел вызов. Я все-таки поступила в аспирантуру.

Кто-то нечаянно толкнул его под локоть. Бокал с шампанским, выскользнув из руки, разбился.

— На счастье, — сказала Лена и бросила из рук свой бокал на пол.

Их примеру охотно и весело последовали друзья и соратники: бокалы со звоном падали на пол и разлетались вдребезги.

Только сейчас Сердюков почувствовал, как вместе с силами его покидает и нервное напряжение, которое не отпускало его на протяжении многих дней. Он понял, что смертельно устал, но чтобы улизнуть с банкета, нужно было что-то сказать.

Он поднял руку, и все умолкли.

— Мы долго и упорно работали, и избиратели нам поверили. Теперь наш черед это доверие оправдать.

Он вышел на улицу и втянул носом свежий ночной воздух. Надо пройтись пешком, чтобы окончательно стряхнуть напряжение. Он спустился в подземный переход и, ускорив шаг, поспешил к дому.

Лайнер оторвался от земли и, заложив крутой вираж над сверкающим огнями городом, устремился в ночное небо. У Романа заложило уши. Он закрыл глаза и в ту же секунду вспомнил искаженное гневом лицо Пантова: «Кому я доверился! Столичной тупице!» Они стояли возле экрана, на котором сплошным зеленым пятном светился марфинский округ. Крохотные синие вкрапления подтверждали, что кандидатура Пантова с позором провалена. Роману показалось, что Пантов готов его ударить. И хотя Алистратов тоже оказался в команде проигравших, почему-то на сердце было легко и свободно: «По крайней мере, — подумал он, — четыре последующих года жители области не будут проклинать себя за то, что выбрали в думу это чудовище». Ему стало стыдно за те слова, которые он не раз говорил Пантову: «Выборы — это еще и азартная игра. На кону — не только ваша судьба, но и огромные деньги. Блефуйте, передергивайте слова конкурентов, врите, наконец, — победа стоит того».

— Уважаемые пассажиры, — знакомый голос вывел его из задумчивости, — через несколько минут вам предложат легкий завтрак и горячительные напитки.

Алистратов почувствовал голод: за последние сутки он почти ничего не ел. В проходе между креслами появилась Евгения с тележкой.

— Что вы желаете? — девушка остановилась рядом с Романом. — Коньяк, красное вино?

— Тебя, — сказал он во весь голос. — Я очень хочу тебя обнять и крепко прижать к себе.

Услышав его слова, пожилая соседка вздрогнула и быстро убрала руку с подлокотника. Но Женя даже бровью не повела.

— Что будете пить?

— Водку. Только водку. Выпью всю до капельки…

Она открыла бутылку «Посольской» и наполнила пластмассовый стаканчик. Затем, озорно обернувшись по сторонам, наклонилась и поцеловала Романа в губы.

Тетка-соседка, наконец, оценила шутку Романа и потянулась через него к тележке.

— И мне, любезная, налейте водочки. С удовольствием выпью за вашу любовь. Это ваша жена? — обратилась она к Роману, двумя руками придерживая стаканчик.

— Пока нет, — улыбнулся Роман. — Но самое время сделать предложение.

Женя смутилась:

— Роман, прекрати сейчас же! Я из-за тебя работу потеряю.

— А слабо прямо здесь, в воздухе, сыграть свадьбу? — Романа неожиданно понесло. Он приподнялся с кресла и, подняв руку со стаканчиком, обратился к пассажирам — Господа, авиакомпания, в лице этой милой стюардессы, и я, ее жених, предлагаем вам поднять бокалы по поводу нашей помолвки.

Ей все-таки удалось усадить его на место, но пассажиры тут же радостно расхватали стаканчики со спиртным. Послышались поздравления.

— Разреши и мне присоединиться! — Роман ощутил на своем плече чью-то руку. Он повернул голову и увидел Дениса Карловича Бурмистрова.

— Вы?

— Собственной персоной, — кивнул банкир и обратился к соседке Романа: — Вы не поменяетесь со мной местами? Неожиданно встретил старого знакомого. Мое кресло — в бизнес-классе. Там вам будет очень удобно.

Тетка, улыбаясь, согласно закивала головой.

— Вы что, за мной следите? — спросил Роман, когда Бурмистров устроился рядом с ним.

— Думаешь, у меня нет более важных дел?

Не зная, о чем еще говорить, Роман без всякого сожаления заметил:

— Кстати, пока вы отсутствовали, ваш протеже блестяще проиграл выборы.

— Мне уже сообщили. Я еще несколько месяцев назад знал, что он проиграет. Согласись: дураками не становятся, ими рождаются. И тут ничего не изменишь.

— Зачем же тогда вам понадобились мои услуги?

— Хотел приглядеться к твоему стилю работы.

— Ну и каково же заключение? — Роман с интересом посмотрел на Бурмистрова.

— Ты мне подходишь.

— Вот как? — удивился Алистратов.

— Я снова готов предложить выгодный контракт.

— Ну и какого же дурака будем проталкивать на этот раз?

— Разве я похож на дурака? — спросил Бурмистров и вытащил из кармана коробочку из черного дерева.

— И на что же вы замахнулись? — имиджмейкер не верил своим ушам.

— Поверь, Роман, у меня хватит денег, чтобы раскрутить кампанию по выборам в Государственную думу.

— Депутатский «зонтик» потребовался?

— Скажем так: он бы мне не помешал…

— Неспроста же вы испарились из области… — Роман на мгновение задумался. — А фамилия Бурмистрова не окажет вам совсем иную услугу?

— Какого Бурмистрова? — удивленно поднял брови банкир. — Я не знаю никакого Бурмистрова.

Роман опешил.

— Будем знакомы, — пассажир, напросившийся в соседи к Роману, протянул руку: — Белов Валерий Алексеевич. Свободный бизнесмен.

— Все кончено. Мы проиграли, Бобан.

Пантов взглянул на телохранителя и, не сказав больше ни слова, пошел к выходу.

Он вышел на улицу и, не обнаружив своего «Мерседеса», выскочил на мостовую.

— Плачу полтинник до центра знакомств, — бросил он первому же водителю.

Шофер пристально вглядывался в лицо Пантова и, узнав в нем того самого кандидата, портреты которого наполнили весь город, наконец ответил:

— Засунь себе в задницу эти деньги.

Легковушка с визгом дернулась с места и скрылась в ночи.

Он все-таки поймал такси, когда уже был в пятнадцати минут ходьбы от заведения Петяевой.

Окна кабинета Виолетты Павловны светились голубоватым светом от телевизионного экрана. Двери в заведение были открыты, и Пантов, к своему удивлению, не обнаружил на привычном месте вечного Евнуха. Перешагивая через ступеньку, он поднялся в кабинет директрисы.

— Я так и знала, что ты явишься именно сюда.

Он упал перед ней на колени:

— Виолетта, родная, давай уедем отсюда. Навсегда…

— Что, так сильно нагрешил, что теперь на глаза людям боишься показываться?

Он посмотрел на нее с мольбой:

— У тебя есть что-нибудь выпить?

— Только выпить?

— Да.

На ее лице появилась язвительная усмешка.

— Раньше ты просил выпивку, денег и женщин. — Она поднялась с кресла и выключила телевизор. — Мне бы не стакан подносить, а выпереть тебя отсюда раз и навсегда. Но мой план удался. Теперь можно и пожалеть тебя немножко.

— Какой план? В каком смысле удался?

— Тебя прокатили.

— А ты здесь при чем?

— Я? — она загадочно улыбнулась. — Я свалила Бурмистрова, а он, исчезнув, лишил тебя финансовой поддержки.

— Что?.. Ах ты… Ну, дрянь!

Он уже поднялся с колен, готовый ее ударить, но она с силой толкнула его на кожаный диван.

— Успокойся, боец. Я тебя утопила, я тебе и выкарабкаться помогу.

Петяева открыла холодильник и извлекла из него бутылку водки.

— Что ты можешь? — задыхаясь от злобы и отчаянья, выдохнула Пантов. — Только разрушать и гадить.

Она плеснула водки в стакан и протянула бывшему депутату.

— Если победивший на выборах депутат не сможет занять кресло в парламенте, что произойдет?

— Перевыборы, — он поднял на нее глаза, все еще не понимая, к чему она клонит. — Объявят перевыборы в том округе, в котором он выдвигал свою кандидатуру. К чему это ты?

— Я так и думала! Значит, если Сердюков не сможет исполнять свои обязанности, у тебя снова появится шанс?

— Что ты задумала? — водка ручьем лилась на пол. Руки Пантова лихорадочно дрожали.

Виолетта Павловна посмотрела на часы: стрелки показывали три часа ночи. Она подошла к испуганному, жалкому Пантову, обняла за голову и прижала к груди.

Бобан стоял на лестничном пролете между третьим и четвертым этажом. В подъезде было два лифта. Железные двери второго, который останавливался между этажами, он предупредительно раскрыл и заблокировал. Теперь Бобан не боялся, что кто-нибудь в эту позднюю ночь отважится подниматься по лестнице: воспользуются другим лифтом, который услужливо доставит пассажира непосредственно к квартире.

Он закурил и снова посмотрел в окно на улицу, на которой уже давно не было ни одной живой души. Присев на подоконник, он почувствовал, как в бок уперлась рукоятка охотничьего ножа. Того самого, который уже сослужил ему исправную службу — отправил на тот свет его ретивого напарника по службе. «Пусть земля тебе будет пухом, Вован», — в который раз мысленно произнес Бобан и поежился: сколько он в своей жизни не искал смерти, а погибнуть неожиданно, совсем не подготовившись к ней, окаянной, не хотел бы.

Вован тоже не догадывался, зачем вдруг ни с того ни с сего кореш предложил ему выпить бутылочку водки за городом, а не в кафе. По дороге Неаронов жаловался на притязания Пантова, а Бобан, во всем соглашаясь с соратником, лишь безмолвно кивал в ответ. Но не с ним он соглашался, а со своим патроном: Вован становился лишним в этой жизни. Он слишком много знал и слишком часто перечил патрону. Не умел держать язык за зубами.

Они свернули на грунтовку, и автомобиль, надрывно урча и нервничая, взобрался на самый высокий холм, с которого открывался прекрасный вид на озера. Не приглашая товарища, Бобан взял бутылку, складной стаканчик, пакет с колбасой и вышел из машины. Вован, все еще что-то доказывая, последовал за ним.

— Порежь, — протянул Бобан охотничий нож. — А я пока бутылку открою.

Вован вытащил нож из кожаного чехла и, восхищаясь блеском вороненой стали, принялся кромсать колбасу. Бобан протянул ему стаканчик с водкой и, не снимая автомобильной перчатки, взял нож.

— Давай по последней, — сказал он.

Он смотрел, как заходил кадык Неаронова, и, когда тот допивал последний глоток, резко полоснул по горлу бывшего сослуживца. Он не стал наблюдать за предсмертными судорогами дружка, который когда-то оказал Бобану услугу и пристроил на работу в областной парламент. Повернулся и пошел к ручью, зная, что когда вернется обратно, Вована уже не будет.

Он тщательно вымыл лезвие и рукоятку, несколько секунд посидел около родника, глядя на прозрачную воду, и зашагал к березам, где собирался вырыть могилу. Вован оказался не таким уж тяжелым…

Бобан затушил остаток сигареты о подоконник и положил бычок в карман куртки. Затем наклонился к окну и вгляделся в улицу. От автобусной остановки в сторону дома двигалась одинокая фигура. Этого человека он поджидал уже больше двух часов.

Бобан, стараясь не хлопать металлической дверью, осторожно закрыл лифт и, перепрыгивая через несколько ступенек, побежал вниз по лестнице. Когда дверь подъезда открылась, они оказались лицом к лицу.

— Борис?

— Меня послали вас поздравить, — опередил он вопрос. — Не дождался и передал супруге цветы и конверт с открыткой.

— Спасибо, спасибо. Очень приятно. А может, вернемся, выпьем по рюмочке?

— Поздно уже…

— Тогда еще раз спасибо.

Припозднившийся жилец уже сделал два шага к лестнице, но Бобан, оказавшийся сзади, тренированным движением крепко захватил шею собеседника, и в ту же секунду сталь лезвия легко скользнула по горлу. Еще секунда — и он отпустил обмякшее тело. Но на этот раз он не спешил покинуть место преступления. Он должен видеть, как умирающий человек сделает последний вздох.

Через несколько секунд все было кончено. Он бросил нож к ногам трупа и вышел на улицу. Машина стояла за углом дома не запертой. Бобан не спеша подошел к ней, взялся за ручку и, открыв дверь, опустился в кресло. Теперь нужно проскочить к центру знакомств, забрать гонорар, который ему обещала Петяева, и поскорее убираться из этого города. Навсегда. Он хотел вставить ключ зажигания, но в этот момент его горло сжало стальное кольцо.

— Ну что, Бобан, пришло время поквитаться, — услышал он голос Евнуха.

Он попытался вырваться, но ничего не получилось: крепкие руки сильно прижали его к спинке кресла.

— Сам проведешь операцию или тебе помочь?

— Лучше убей, — с трудом прохрипел он.

— Я тебя когда-то тоже об этом просил. Но ты поступил иначе…

Неожиданно резкий свет фар ударил в глаза. Улица наполнилась воем милицейских сирен. Две машины, моргая мигалками, перекрыли пути к отступлению и остановились рядом. Бобан видел в зеркало заднего вида застывшее лицо Евнуха и, освободившись от хватки, предложил:

— Старина, может тряхнем стариной, как бывало?..

— Нет, Бобан. Если успел что натворить, разбирайся сам. Я тебе не помощник.

Дверцы салона разом раскрылись, и их выволокли из машины.

Они лежали рядом, ничком, скованные наручниками. Евнух с трудом повернул голову к Бобану:

— Запомни, гад, это не последняя наша встреча.

— Молчать! — кто-то сильно пнул его в живот.

За домом раздался протяжный женский вопль:

— Убили-и-и-и…