© Рудашевский Е. В., текст, 2018

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», оформление, 2018

– Пристегни ремень.

Максим нехотя послушался. Не ожидал, что мама заедет за ним после университета. Ещё больше удивился, увидев её взволнованное лицо.

– И ничего не говори Паше.

Кажется, сказала это всерьёз. Никогда прежде не просила скрыть что-либо от отчима. Максим с подозрением взглянул на маму.

– Может, объяснишь, куда мы едем?

– Подожди. Сейчас всё узнаешь.

На повороте застучала подвеска. Они ехали слишком быстро.

Максим не любил эту машину. Серебристая «вольво» девяносто пятого года. Просторная и, несмотря на несуразный внешний вид, по-своему красивая, к тому же с открывающимся люком на крыше. Однако она напоминала об отце, а Максим предпочитал не вспоминать прошлую жизнь.

Они с мамой уже шесть лет жили в подмосковном доме отчима. Деревня Клушино. Та ещё дыра. Местные жители говорили об уединённости, о лосиных и кабаньих тропках, о Клушинской горе с её бугельным подъёмником и приезжими сноубордистами. Вот только настоящей уединённости там не осталось с тех пор, как рядом проложили скоростную трассу. Она оседлала четыре области, торжественно соединила Москву и Петербург и как-то враз обнажила всю никчёмность, захолустность самогó Клушино – всего лишь очередной деревушки, спрятанной за шумозащитным экраном из оцинкованной стали.

– Открой бардачок. – Мама свернула на Тверской бульвар.

Максим, подавшись вперёд, потянул за тугую защёлку. Увидел, что в бардачке среди оплаченных счетов за электричество лежит тяжёлый альбом с мягкой глянцевой обложкой.

– Что это?

– Каталог.

– Аукционный дом «Старый век»… – прочитал Максим. – Собралась прикупить картину?

– Хочу тебе помочь. Ты же просил придумать что-нибудь интересное для репортажа.

Репортаж был практической частью экзамена по основам творческой деятельности журналиста. Сдать его нужно было к летней сессии. Со своим репортажем Максим управился ещё две недели назад, в феврале, и теперь подрабатывал, помогая сокурсникам. Копил на зеркальный фотоаппарат, а пока снимал на старенький смартфон «Нокиа N8». С одиннадцатого класса почти не брал у мамы денег. Она до сих пор не разобралась с кредитами, которые взяла после развода; теперь работала в доме детского творчества в Менделеево и, если б не помощь отчима, столярничавшего на заказ, пожалуй, совсем бы в этих кредитах утонула.

– И что интересного в каталоге? – Максим нехотя перелистывал страницы.

– Интересное будет на предаукционной выставке. Мы как раз туда едем. Листай дальше, поймёшь.

Максим с сомнением провёл рукой по плотной бумаге. Пока ничего любопытного не заметил. Репродукции картин, их характеристики, краткие заметки о бытовании, справочные данные о художниках. Сразу два разворота были посвящены главному лоту – небольшому этюду Василия Верещагина. Из частной европейской коллекции. Холст, наложенный на панель, масло. Стартовая цена – два миллиона триста тысяч рублей. Остальные картины были значительно дешевле, цена снижалась с каждой страницей.

Максим, уже не вчитываясь, быстро перелистывал каталог, а потом замер.

– Нашёл? – догадалась мама.

– Эта картина… Кажется, я где-то видел её.

Художник – Александр Берг. «Особняк на Пречистенке». 1774 год. Холст, масло. Из частной коллекции, Россия. Стартовая цена – сто тридцать тысяч рублей.

– Постой, – Максим наконец вспомнил, – этот «Особняк», он же висел в Ярославле, в нашей комнате!

– Висел, – кивнула мама.

С тех пор как они переехали в Клушино, Максим больше не видел этой картины, да никогда бы и не вспомнил о ней, если бы сейчас не наткнулся на неё в каталоге.

Полотно, в общем-то, заурядное. Прямоугольное двухэтажное здание с одноэтажными флигелями по бокам и с зажатым между ними скупым цветущим садом. Под окнами – пышная, но однообразная лепнина. Обыкновенная картина без настроения, без выраженной атмосферы. Кажется, всё её достоинство составлял исключительно возраст.

Максим всматривался в цветную репродукцию, вновь и вновь перечитывал скупое описание, будто боялся упустить какую-то деталь. А главное, начал догадываться, почему вдруг мама решила скрыть их поездку от отчима. Картина могла быть связана с отцом Максима, а такая связь не понравилась бы Корноухову.

Мама снова вышла замуж через шесть лет после развода. Поначалу Максим ждал, что она придёт к нему поговорить об отце. Готовился к разговору, подбирал слова, а потом начал его опасаться. Не хотел вспоминать то, что успело позабыться. А с отчимом он за шесть лет так толком и не сошёлся. До сих пор не знал, как к нему обращаться. Называть его отцом Максим никогда бы не смог, а говорить ему, как раньше, «дядя Паша» теперь казалось неуместным. «Павел Владимирович» прозвучало бы совсем глупо. С мамой они были действительно близки, а вот Максим так ни разу и не обратился к нему напрямую, в разговоре с мамой всегда упоминал его по фамилии. Это было довольно странно, но все привыкли.

– «Сто тридцать тысяч»? – не удержавшись, вновь прочитал Максим.

– Как видишь.

– И ты едешь забрать деньги? Откуда эта картина вообще взялась?

– Кое-кто действительно уже хотел её купить. Но вообще аукцион начнётся после выставки. А едем мы, чтобы забрать картину. Я снимаю «Особняк» с продажи.

– Снимаешь? – Максим окончательно запутался. – Почему?

– Загляни ещё раз в бардачок.

«Вольво» вздрогнула на резиновом бугре «лежачего полицейского», затем плавно остановилась. Максим даже толком не понял, куда именно они приехали. Это был просторный дворик старых двухэтажных домов. Куцый фонтан молчал под снежным налётом, а в остальном всё было тщательно выметено от сугробов. Во двор выходили сразу три широких крыльца, и на одном из них толпились люди. Там же висела афиша с названием аукционного дома.

Максиму пришлось вновь повозиться с тугой защёлкой бардачка. Бросив в него каталог, он достал из-под счетов синюю папку. В ней лежал реставрационный паспорт – скреплённые степлером листы, в которых рассказывалось о реставрации «Особняка на Пречистенке».

– Перед продажей картину всегда реставрируют, – сразу пояснила мама. Поставила машину на ручник и теперь повернулась к Максиму. – Делают её…

– Более привлекательной?

– Ну да. Главное не переборщить. К первоначальному виду картину всё равно не вернуть.

– Почему?

Максим продолжал задавать вопросы, а сам неспешно листал паспорт, надеясь в мешанине терминов и сокращений найти хоть что-то интересное.

– Ну, можно убрать загрязнения, подновить лак, снять то, что успели подрисовать другие художники. Но оптическая структура красок с годами меняется. Они… иначе выглядят. И это уже никак не изменить. Понимаешь?

– Понимаю.

Раньше мама была искусствоведом. Преподавала в Строгановке, работала в музеях. До развода помогала отцу Максима в его фирме – занималась антиквариатом. Деталей Максим не знал. С тех пор как отец ушёл, они с мамой об этом никогда не говорили.

– Сейчас не осталось картин старше трёх веков. Таких, чтобы их никогда не реставрировали. Ну, за редким исключением. Как правило, картина, даже самая заурядная, проходит две-три реставрации. Иногда больше.

– Убирают загрязнения? – Максим отвлёкся от паспорта и теперь торопился записать всё в блокнот. Это могло пригодиться в работе над репортажем.

– Не только. Самая большая беда в том, что картина темнеет. Иногда повисит в музее лет пять-шесть и уже покрывается такой, знаешь, серой вуалью. Лак теряет прозрачность.

– Хорошо. Я это использую, – Максим просмотрел сделанные записи и вернулся к отложенному реставрационному паспорту. – Но я так и не понял, почему ты в итоге решила не продавать картину, если она уже в каталоге, если уже есть покупатель.

– Читай дальше. – Мама поглядывала на людей у парадного крыльца. Ей хотелось скорее попасть на выставку, однако Максима она не торопила. Опустила солнцезащитный козырёк с зеркальцем и принялась подводить губы.

– «Кромки старого реставрационного холста слабые, перегоревшие от времени, – Максим время от времени начинал читать вслух. – По всей поверхности красочного слоя многочисленные тонировки, находящиеся между слоями лака… Виден характерный рисунок масляных разрывов».

Мама теперь осматривала ногти. Показывала, что готова ждать до тех пор, пока Максим не сообразит, в чём тут дело.

– Ты так и не сказала, откуда она у тебя.

– Старый подарок.

– Ясно. – Максим поморщился.

Мамин ответ прозвучал не очень уверенно.

– И где она была все эти годы?

– Висела у подруги.

– Ясно. А почему ты не выставляла её раньше?

– На «Особняк» нет документов. И продать его сложно.

Максим кивнул. Ещё одна причина скрывать сегодняшнюю поездку от Корноухова. Он бы никогда не одобрил продажу картины без документов. Отчим был слишком щепетильный. И маме это нравилось. После истории с отцом ей, пожалуй, нужен был именно такой человек.

– А почему владельцем в паспорте записан аукционный дом?

– Потому что я попросила нигде не указывать моё имя.

– «На подрамнике обнаружен неопознанный оттиск на сургучной печати». Так… Это понятно. «Записи, которые закрывают всю поверхность изображения окон, не читались и создавали впечатление авторской живописи». Это тоже понятно… – бормотал Максим. Начал недовольно постукивать подошвой по резиновому коврику в ногах.

Всё это послужило бы неплохим материалом для репортажа. Можно в подвёрстке рассказать о работе реставраторов, которые готовят картину к продаже и о существовании которых многие не догадываются. Однако никакого объяснения, почему мама вдруг решила отказаться от ста тридцати тысяч, в паспорте не было. Как не было и правдоподобного ответа, откуда она вообще взяла картину, почему все эти годы прятала её и что… Перевернув очередной листок и прочитав первые строки новой страницы, Максим притих.

– Ну? – Мама улыбнулась. – Понял?

Максим медленно кивнул.

С каждой новой строчкой его интерес только усиливался.

Картина оказалась не такой уж простой.

Савельев заметил пятно краски на безымянном пальце левой руки. Недовольно поморщился. Мельком, будто невзначай, осмотрел манжеты. Они были чистыми. И рукава чистые. Только это пятно – такое яркое, броское.

Савельев достал бейджик и аккуратно прицепил его к карману сорочки. «Савельев Вячеслав Алексеевич. Реставратор высшей категории». Будто надпись могла оправдать его нечистоплотность.

Постоял какое-то время, потом нервно снял бейджик и спрятал его в кармане брюк.

– Глупость… – прошептал Савельев.

В последнее время он часто говорил вслух. Пожалуй, такая странность могла привлечь внимание куда больше, чем краска на пальце. Савельев сжал губы.

Вскоре, позабыв о пятне, стал с интересом следить за посетителями. Здесь, в небольшом выставочном зале аукционного дома «Старый век», собралось не меньше пятидесяти человек. И это ещё не все: торжественная часть начнётся в девять. К этому времени Вячеслав Алексеевич вернётся в мастерскую. Он всегда так поступал. Приходил лишь в первый час. Чтобы посмотреть на людей, на картины. И почувствовать собственную власть.

Посетители в начищенных ботинках расхаживали по бетонному полу холодной венецианской мозаики, вдоль стен, покрытых тёмной галечной плиткой, и тихо обсуждали вывешенные для продажи полотна. Смотрели на них в мягком оптоволоконном свете, то и дело заглядывали в каталог, чтобы прочитать историю и характеристику картины, что-то записывали себе в телефон. Приценивались, примерялись. Им было невдомёк, что настоящим владельцем каждой третьей из представленных тут работ навсегда останется Савельев. Они могут доставать из кошельков красно-оранжевые банкноты и пластиковые карты, могут смело размахивать номерными карточками, перебивая чужую цену, а потом с гордостью показывать друзьям покупку, для которой подберут какое-нибудь убогое местечко над камином или у лестницы на второй этаж. Всё это не имело значения.

Именно Савельев выбирал, какими станут эти картины. По большей части они к нему попадали с потемневшим лаком, с затёками воды, мушиными засидами, брызгами от побелки, иногда – с прорывами. И всякий раз в его власти было сохранить мягкие полутона старения. Или разом сорвать многолетний налёт, чтобы картина, разбуженная от долгого сна, закричала во всё горло, словно взбесившийся фаянс.

– Взбесившийся фаянс… – Вячеславу Алексеевичу нравилось это выражение братьев Гонкур.

Свою роль играла и близость с картиной, достижимая лишь в глухих стенах реставрационной мастерской. Савельев видел, как день за днём из-под слоёв грязи и чужих записей наружу проступает истинное звучание красок. Он кропотливо, наслаждаясь медлительностью работы, снимал внешние пылевые загрязнения, удалял надлаковые записи и сами лаковые покрытия. Затем снимал подлаковые загрязнения и записи. Наконец бережно, миллиметр за миллиметром, избавлялся от старого реставрационного грунта. И лишь тогда замирал в восхищении. Картина, нехотя одолевая вековую стеснительность, в итоге обнажала подлинные переливы своих тонов и теней. Как взрослый хаски, проданный по объявлению, будет служить новому хозяину, но навсегда сохранит преданность лишь тому, кто приручил его в детстве, так и картина, проданная с аукциона, останется верна лишь своему реставратору.

Услышав в зале громкие голоса, Вячеслав Алексеевич вздрогнул. Слишком глубоко ушёл в свои мысли, и ему потребовалось ещё несколько секунд, чтобы очнуться.

У северной стены, возле выставленных и уже отчасти сервированных фуршетных столов, завязался спор. И спорили там чересчур эмоционально. Остальные посетители изредка поглядывали в ту сторону, пытались разобрать, что послужило причиной ругани, но в остальном делали вид, что их интересуют лишь картины.

Поначалу Савельев заметил, что больше всех ругается девушка в зелёном брючном костюме. Она была чем-то недовольна и всё своё негодование выплёскивала на Кристину, дочь Абрамцева – владельца аукционного дома. Светловолосая и улыбчивая, Кристина пошла в мать. После развода осталась с ней, а два года назад вернулась к Дмитрию Ивановичу – поступила в Строгановку на теорию и историю искусств, теперь изредка помогала отцу на выставках и аукционах.

Девушке в брючном костюме помогал чернобородый мужчина в чёрных кожаных ботинках – судя по всему, армейских. Неуклюже затянутый в твид дорогого пиджака и поблёскивавший серебряными запонками мужчина выглядел неприятно. Каждое его движение, скованное неудобной одеждой, выдавало звериную силу. Глаза были крохотными, тёмными.

Вячеслав Алексеевич сделал несколько шагов к столам, надеясь хоть чем-то помочь Кристине, но вскоре увидел, что спор прекратился сам собой.

– Когда будет Абрамцев? – раздражённо бросила девушка в брючном костюме.

– Должен скоро подойти, – с усталой улыбкой ответила Кристина. – К девяти часам он точно…

– Отлично. Тогда передайте ему… – Девушка вдохнула чуть глубже, будто захлёбываясь собственной яростью и опасаясь запутаться в словах. – Передайте, что я это так не оставлю.

Неприятный голос, срывающийся, истеричный. Закрыв глаза, можно было представить женщину лет сорока и даже больше и уж точно не такую молодую и ухоженную девушку.

Из тех слов, что услышал Вячеслав Алексеевич, стало понятно: возмущение вызвано отсутствием на предаукционной выставке одной из заявленных в каталоге картин. Такое случалось, в этом не было ничего исключительного. Вот и с апрельского аукциона сняли две картины. Савельев хорошо знал обе. И только одна из них была достойна подобных страстей.

– Странно… – прошептал Вячеслав Алексеевич.

Задумчиво посмотрел вслед уходившей девушке в брючном костюме и сопровождавшему её чернобородому мужчине. Усмехнулся тому, как галантно, будто невзначай, все уступают им дорогу – делают вид, что не слышали ссору и сейчас расступаются не из страха перед этими людьми, а с единственным желанием поближе подойти к заинтересовавшей их картине.

Хлопнула стеклянная дверь.

Из колонок заиграло фортепиано. Что-то мягкое, едва различимое – из того, что можно услышать в дорогих ресторанах, где музыка, даже самая приятная, призвана лишь усилить аппетит. Это, конечно, Кристина позаботилась. Хотела очистить зал от затерявшихся по углам отголосков недавней ругани.

Вячеславу Алексеевичу пора было возвращаться в мастерскую. В этот раз не удалось сполна насладиться чувством собственного превосходства, однако никто не мешал ему повторить такой выход завтра.

Уже приблизившись к двери с чёрной табличкой «Только для персонала», он заметил новых посетителей и ненадолго остановился. Женщину в коричневой кофте Савельев узнал сразу. Это была Шустова Катя. Они не виделись много лет. Вячеслав Алексеевич считал, что Катя до сих пор живёт в Ярославле, и удивился её появлению. Не знал, что та сама приедет за картиной. Рядом с ней шёл юноша – наверняка её сын, Максим. Савельев видел его ещё совсем маленьким.

В шерстяном ламберджеке красной и чёрной клетки, наподобие того, что носят канадские лесорубы, в джинсах, в потрёпанной коричневой кепке и высоких грубых ботинках, Максим едва ли напоминал своего отца. Шустов-старший предпочитал не менее свободную, но куда более представительную одежду.

Савельев улыбнулся, вспомнив годы, когда его можно было очаровать рассказами о путешествиях, о стычках с дикими племенами где-нибудь в джунглях Амазонии, о загадочных островах, где по сей день лежат позабытые шедевры архаического искусства. Вспомнил, как в Боливии погиб один из друзей Шустова – тот, который частенько приносил на реставрацию сомнительные картины и всякий раз настаивал на «предельной конфиденциальности». Вспомнил и то, что в последние годы случилось с самим Шустовым.

Нет, на первый взгляд Максим не был похож на отца. И всё же, несмотря на эту одежду, несмотря на общую угрюмость, в нём безошибочно угадывалось что-то шустовское. Достаточно было понаблюдать за тем, как он идёт, как говорит, как быстро меняется мимика его подвижного лица. А главное, Максим был таким же худым, высоким, и на лоб из-под кепки выбивались такие же густые каштановые волосы.

Вячеслав Алексеевич ушёл, так и не поздоровавшись с Катей и её сыном. Знал, что всё равно скоро увидит их у себя.

Аукционный дом «Старый век» располагался в особняке девятнадцатого века на Поварской улице. В этом же особняке разместилась и реставрационная мастерская «Савельев и сыновья». Именно туда вёл узкий коридор, прятавшийся за дверью с табличкой «Только для персонала».

Вячеслав Алексеевич называл этот коридор чистилищем. Здесь на смену шумной выставке приходило молчание гладкого прорезиненного ковролина и зелёных стен из стеклоблоков. Можно было наконец расслабиться. Тут никого не смущало пятно краски на пальцах.

– Зря ты, Катя, зря. Ведь всё испортишь. Сидела бы в своём Ярославле, а мы бы сами разобрались.

Разговоры вслух в коридоре тоже никого не пугали.

Зайдя в мастерскую, Савельев с наслаждением вдохнул сухой, пахнущий растворителями и красками воздух. Прошёл мимо расставленных на держателях и замотанных в ткань картин, мимо сгруженных в углу подрамников и недавно привезённого багета. С облегчением, соскучившись после отлучки, посмотрел на теснившиеся по стеллажам прозрачные банки с ацетоном, уайт-спиритом, на молочно-белые смеси уже готовых эмульсий. Наконец приблизился к стулу, на котором лежал его суконный кислотостойкий халат. Привычным движением надел халат поверх сорочки и пуговичных подтяжек, затем сел за рабочий стол.

В сосредоточенном умиротворении вернулся к заказу, начатому на прошлой неделе. Вячеслав Алексеевич обслуживал не только аукционный дом. Брал на чистку работы из музеев и частных коллекций. В последнее время это стало чуть ли не главным заработком мастерской.

Шустовы пришли через полчаса, в сопровождении Абрамцева. Дмитрий Иванович выглядел прекрасно. В коричневых кожаных оксфордах с едва заметными стежками шнурков, в лёгком тёмно-жёлтом костюме, он, как всегда, шёл уверенно, почти напористо. Морщины возле глаз и в уголках рта показывали неизменную готовность Абрамцева улыбнуться. Савельев знал: этой улыбкой он мог расположить к себе любого, сáмого привередливого покупателя. Дмитрий Иванович не позволял себе не то что пятнá от краски на пальцах – даже пылинки на плечах дорогого пиджака. Но в этом не было напыщенности. Абрамцев, при всей лощёности, всегда казался естественным.

Он подвёл Шустовых к столу Савельева, но Вячеслав Алексеевич сделал вид, что глубоко увлечён работой и не замечает посетителей.

Савельев, в свои пятьдесят два года располневший и поседевший, тем не менее сохранил неплохое зрение. Он обходился без очков и только вынужден был низко склоняться над полотном, которое лежало перед ним на рабочем столе. Зажав пальцами туго скрученный тампон с эмульсией, он кругообразными движениями обрабатывал один из участков покрывного лака. То и дело останавливался, чтобы протереть его сухим тампоном, подцеплял скальпелем обнажившуюся грязь, иногда заглядывал в окуляр микроскопа, чтобы убедиться в целостности ещё не раскрытого красочного слоя.

Абрамцев не ожидал, что Савельев так себя поведёт. В конце концов вынужден был отчётливо позвать:

– Вячеслав Алексеевич?

Савельев с неудовольствием отвлёкся от работы. Наложил на картину сразу два небольших компресса из смоченной в бычьей желчи фланели и только после этого нехотя посмотрел на Шустовых. Правда, вместо приветствия сразу спросил:

– Так, значит, вы её заберёте?

Голос Савельева прозвучал сухо. Картина в самом деле его заинтересовала. Точнее, заинтересовал её первоначальный слой. Да, картина оказалась двухслойной. Под внешним изображением особняка пряталось более старое изображение, которое пока оставалось загадкой. Для всех, но не для Савельева.

Такое случается. Художник мог использовать картину другого мастера или закрасить собственное полотно. Например, Иван Никитин, когда ему потребовалось написать Петра Первого на смертном одре, взял одну из своих недавно законченных работ, потому что готового холста не нашлось, а натягивать новый холст на подрамник, да ещё и грунтовать его не осталось времени. Под руку попалось изображение девочки, которую Никитин в итоге перевернул вниз головой. Картина получилась двухслойной, и первоначальное изображение теперь навсегда скрыто. Никто в здравом уме не будет счищать посмертный портрет императора, а разделить слои – так, чтобы сохранить их нетронутыми, – технически невозможно.

О существовании внутреннего слоя у «Особняка» Савельев узнал после того, как снял старый реставрационный лак. Грунт картины успел растрескаться, и через эти трещины, по краям напоминавшие расколотую льдину, в микроскоп хорошо просматривались оба слоя. Савельев был уверен, что первоначальное изображение нанёс всё тот же Александр Берг – живописец совсем неизвестный и почти нигде не отмеченный. Это не вызывало сомнений, ведь совпадал химический состав красок.

Чтобы судить о том, что именно скрыто под особняком на Пречистенке, требовалась рентгенография, но Катя от неё отказалась. Она вообще повела себя странно. Поначалу потребовала закончить реставрацию и выставить «Особняк» таким, толком не изученным, – судя по всему, ей были срочно нужны деньги и она боялась затягивать продажу, ведь первым слоем вполне могла оказаться какая-нибудь мазня. А теперь она вдруг решила забрать картину. Абрамцев, Катин старый знакомый, не стал возражать, хотя формально они подписали договор и без штрафов пойти на попятную в другом аукционном доме ей бы не разрешили.

– Да, Вячеслав Алексеевич. – Абрамцев поправил сложенный уголком платок в кармане пиджака. – Екатерина Васильевна забирает картину. Жаль, что вы не успели её упаковать.

Сторонний человек ни за что не распознал бы в голосе Абрамцева недовольство. Слишком уж мягко, непринуждённо он говорил. Но Савельев сразу понял, что Дмитрий Иванович удивлён и по-своему рассержен. Он предпочёл бы скорее вернуться на выставку.

– Очень, очень жаль, – медленно произнёс Савельев и встал из-за стола.

Абрамцев, конечно, не сказал Кате, что вопреки её желанию, да, собственно, ещё до того, как она успела это желание озвучить, поручил ему, Савельеву, сделать рентген картины. И они теперь оба знали, что скрывается под внешним слоем. Оба понимали, какое это имеет значение. И всё же Абрамцев вот так, с непринуждённостью, выпускал «Особняк» из своих рук. Дмитрий Иванович всегда был понапрасну щепетилен в общении с друзьями. Да, Кате повезло, что их с Абрамцевым связывала давняя дружба. Савельев не стал бы с ней церемониться.

Подумав так, он беззвучно усмехнулся, но всё же прошёлся к мольберту, на котором до сих пор, уже отреставрированный, стоял «Особняк» Берга.

– Интересное полотно. И, знаете, работа оказалась не такой простой.

Савельев всеми силами оттягивал расставание с картиной. И говорил. Много говорил. Будто надеялся, что Катя в последний момент изменит решение и оставит её для дополнительных исследований.

– Тут по краям были затёки воды. Старые. Думаю, им было лет пятьдесят. От таких сложно избавиться. – Савельев мизинцем, не прикасаясь к лаку, показывал на участки, о которых говорил.

Катя и Абрамцев переглянулись, но так и не успели ничего сказать, им помешал Максим. Он всё это время молчал, а тут стал расспрашивать о проделанной реставрационной работе. Сейчас, без кепки, он ещё больше напоминал отца. И голос… Ровный, выдающий отдельные нотки глубины. Когда-то так же говорил Шустов-старший. Ну или почти так же.

– О, тут всё интересно, – с готовностью отвечал Савельев. – По центру такого затёка краски оказываются светлыми, да. А вот по краю получается тёмный ободок из грязи и частиц пигмента. Ведь пигмент вымывается из центра и расходится по краям. Так вот, грязь убрать несложно, а пигмент устранить до конца не получается.

– Я ничего не вижу.

Максим внимательно разглядывал указанное место. Потом достал смартфон и стал фотографировать – и полотно, и мольберт, и стоящие поблизости стеллажи, и самогó Савельева.

– Ну, в таких случаях приходится прибегать к тонировке. А вы, молодой человек…

– Вячеслав Алексеевич! – твёрже сказал Абрамцев.

– Да, да, – Савельев неподвижно стоял у мольберта, но произнёс это таким голосом, будто дважды отмахнулся от надоедливого собеседника. Потом уже, смирившись, повторил спокойно: – Да. Только скажите, что вы собираетесь делать дальше? Картина-то… интересная.

– Я…

– Это уже не наше дело, Вячеслав Алексеевич, – вмешался Абрамцев. – Уверен, Екатерина Васильевна лучше нас знает, как поступить с полотном.

– Ну да, – вздохнул Савельев.

Он и не надеялся услышать ответ. Помедлил несколько мгновений и наконец стал заворачивать картину в ткань.

Вскоре Савельев остался один. В своём тесном, пропахшем растворителями и масляными красками мирке, куда давно не пускал ни друзей, ни родственников. Собственно, за последние годы к нему никто и не напрашивался.

Когда-то Савельеву нравилось общение. Каждый человек казался таинственным полотном, покрытым своей лаковой плёнкой – пожелтевшей, грубой и скрывающей истинное лицо. Всякий раз Вячеслав Алексеевич с увлечением брался за раскрытие подлинного красочного слоя людей. Слово за слово изучал их, будто делал пробные расчистки разными эмульсиями. Авторская живопись неравномерна: некоторые мазки лежат выше, некоторые ниже. При неосторожности, глядя лишь на один пробный участок, можно снять не только лак, но и красочные пигменты, а значит, исказить картину. И каждая новая ситуация: прогулка по набережной, совместные праздники или работа, даже болтовня вечером по телефону – всё это становилось для Савельева чем-то вроде пробы-шурфа, по которому он распознавал неровности нанесённых мазков. Но всё это было в прошлом. Слишком часто под лаковым слоем, обещавшим нечто совершенное, оказывалась серая заурядность – неумелая мазня с неоправданными потугами на исключительность. Картины обманывали реже, чем люди.

В мастерскую давно вернулась тишина. Возле высоких окон зелёными и синими огоньками подмигивали регуляторы влажности и поставленное на зарядку оборудование. И Савельев, заворожённый, смотрел на них. По-прежнему стоял у двери в коридор. Будто надеялся, что в последний момент Катя одумается.

Он даже забыл про ждавшие его на рабочем столе компрессы. Такое с ним случалось редко.

Наконец понуро вернулся за рабочий стол. Рассеянно взглянул на перепачканный в краске безымянный палец. Ещё долго так сидел – тихо, неподвижно. И гадал, как сложится судьба картины: доведётся ли кому-то узнать о скрытых в ней загадках, доведётся ли кому-то их разрешить?

Аня впервые увидела Максима две недели назад, в столовой. Тогда он вступился за худосочного парня из иллюстраторов. Глупая забава – выхватить рюкзак и не отдавать его, шутливо перебрасывая друг другу. Аня в начале семестра вернулась из Мадрида – перевелась из Европейского института дизайна – и уже два раза видела здесь подобные сцены. Ей было неприятно. Она думала вмешаться, выручить бедолагу, который только мямлил что-то неразборчивое, но так и не осмелилась. А Макс ему помог. И Ане это понравилось. Сейчас, оказавшись у него в гостях, она так и сказала:

– Ты молодец. Вступился за друга.

– Он мне не друг, – Максим вяло пожал плечами.

– Ещё лучше! – обрадовалась Аня.

– И он сам виноват.

– Это почему?

– Настучал в деканат, вот почему! – довольный, пояснил Дима, Анин брат.

Дима разглядывал деревянные панно на стене. Будто впервые здесь оказался. Оставив трость у дивана, он прихрамывал, но даже не пробовал опереться рукой о стол или тумбу. Он всегда так делал, когда на него кто-то смотрел.

– Тот парень в общаге живёт. Вот и настучал, что в соседней комнате курят.

– Это правда? – удивилась Аня.

– Что курит или что настучал? Да и какая разница?

– Ты всё равно молодец. – Аня хотела положить руку на плечо Максиму, но сдержалась. Вспомнила, что он не любит, когда к нему прикасаются чужие люди. Об этом ей сказал брат.

Дима весь месяц зазывал Аню в Клушино, обещал познакомить с Максом и был явно доволен тем, что у него есть не просто друг, а друг со странностями. Пытался эти странности как-то заострить, преувеличить – рассказывал всякие нелепые истории.

– Он и руки́ никому не жмёт! Сейчас уже привыкли, а на первом курсе смеялись. Все утром здороваются, только он стороной обходит. А ещё он никогда не отмечает дни рождения.

– Почему?

– Сама спроси.

И Аня спросила. Это был её первый вопрос. Макс не растерялся, только с недовольством посмотрел на Диму.

– Я ему предлагал на день рождения добавить на зеркалку, так он отказался. Хочет сам накопить, – Дима не обращал внимания на сердитые взгляды друга. Кажется, привык к ним и научился не реагировать.

– Ты знаешь, я не принимаю подарков, – спокойно ответил Максим.

– А что плохого в подарках? – тут же спросила Аня.

– Я не говорю, что в них что-то плохое. Просто не отмечаю дни рождения и не принимаю подарки.

– Вот! – торжественно подытожил Дима.

– Думаешь, что праздновать дни рождения – это как комплекс Иисуса Христа? У меня был знакомый, он так и говорил.

– Нет, – Макс устало качнул головой. – Я просто не отмечаю дни рождения.

– Он вообще ничего не отмечает! – не останавливался Дима. – Так и не приехал к нам на Новый год.

Вообще Макс оказался не таким уж чудаком. Однако Ане он всё равно понравился. В нём угадывалось что-то спокойное, размеренное. Да и голос был приятной глубины. Хотелось вытянуть из Макса хоть несколько фраз, чтобы послушать, прочувствовать этот голос, однако он оставался молчаливым. За него тараторил Дима:

– Хорошо, когда не надо жать руки. Глупо ведь трогать все эти потные ладошки и улыбаться. Да и бог его знает, чего он там этими руками чесал, правда? Слушай, может, покажем Ане дом?

Максим нехотя согласился. Аня предпочла бы посидеть в гостиной, а ещё лучше – сходить в лес, однако Дима настоял на экскурсии. Впрочем, Максим лишь открыл несколько комнат, позволил в них заглянуть, но толком ничего не рассказал.

Дом оказался настоящим уродцем. Ему было не меньше полувека. Он мог бы состариться красиво, уютно, как это случается с бревенчатыми избами, в которых слой за слоем мумифицируются жизни целых поколений. В естественных морщинах, в самóм запахе таких стариков угадывается тёплое, родное, даже если ты никогда не жил за городом. Однако этот дом в последние годы попадал в руки пластических хирургов и после десятка операций превратился в нечто несуразное.

Обтянутый серым пластиковым сайдингом, укрытый бордовой металлочерепицей, он делился на две непропорциональные части: старую и новую.

Старую часть захламили воспоминания ушедших людей. Тут было три комнаты, каждая из которых представляла готовую музейную экспозицию советской жизни – с дисковым телефонным аппаратом, с пузатым телевизором, всевозможными скатертями, подзорами и стопками пуховых подушек. Под толстыми выцветшими коврами лежала скрипящая, местами прогнившая паркетная доска. На стенах лепились часы-ходики с латунным маятником, чёрно-белые фотографии, а вместо дверей в одну из комнат висели вишнёвые сатиновые портьеры, насквозь пропитанные запахом пыли и старости. Ну, по меньшей мере, Аня этот запах определила именно так.

Новой частью была современная двухкомнатная пристройка к дому. Здесь вместо паркета лежал ламинат, вместо старых громоздких трельяжей и поставцов стояли лёгкие «Хемнэс» из ИКЕИ, а стены были обклеены текстурными флизелиновыми обоями. В углу неуклюжим наростом торчал кондиционер.

Между этими несуразно слепленными частями дома образовалась прихожая. Оттуда, пройдя по коридору, можно было попасть в комнату Максима.

– Это не всё! – Дима наслаждался прогулкой по дому, будто сам впервые тут оказался. – У пристройки к дому есть своя пристройка! Там ванная с бойлером. И там же выход на веранду, которой пока нет. Её дядя Паша только в прошлом году начал. И мастерскую он сам себе построил. И беседку хочет поставить. Тут бы ещё пару этажей, и была бы «Нора» Уизли, правда?

Аня с сомнением кивнула.

Экскурсия закончилась в старой части дома, в гостиной. Единственным новшеством за последние годы там стали развешанные по стенам резные панно.

– Это всё дядя Паша, – пояснил Дима. – Он же столяр.

Панно тут висели простенькие, даже не покрытые лаком. Скорее заготовки или наброски абстрактных буколик и вполне конкретных лиц, каждое из которых выражало свою обособленную эмоцию. И в череде этих не самых интересных панно выделялась маска – громоздкая, синяя, с рогами, изображавшая не то быка, не то индийского демона.

– Это тоже твой отец сделал? – спросила Аня.

Максим почему-то с удивлением посмотрел на неё. Ответил не сразу:

– Это лицо Смерти. А Корноухов – мой отчим. И нет, это не он вырезáл.

Максим больше не добавил ни слова, и в гостиной стало тихо. Аня надеялась, что брат как-то поможет ей сменить тему, но Дима подошёл к синей маске и теперь внимательно рассматривал её, при этом впервые за весь день молчал.

Аня любила брата, вот только в последние годы трудно было сказать, чего тут больше – настоящей любви или чувства вины. Ведь из-за неё Дима в восьмом классе сломал ногу. Двойной осколочный перелом верхней трети бедра. Два месяца лежал со спицами на вытяжке в Тушинской больнице.

Дима никому не рассказал о том, что произошло на самом деле. Аня тогда училась в десятом классе и взяла брата на дачу к друзьям. Знала, что тот не станет болтать про сигареты и алкоголь, не выдаст её родителям. А потом она уехала с одним из парней, оставила Диму в компании старшеклассников – они просидели допоздна, а в час ночи отправились к заброшенному зданию на старых прудах. Дима доверился им. Забрался на замшелый козырёк и радовался неожиданному приключению. Но когда спускался по трубе, не удержался и упал. Бедром угодил на торчавшую из стены арматуру.

Дима рассказывал Ане: пока ждали скорую, он почти не ощущал боли и только боялся, что приедет отец и почувствует, как от Димы пахнет табаком и выпивкой. Даже цеплял пальцами грязь и размазывал её по одежде – надеялся перебить запах. Просил ребят принести какой-нибудь одеколон или духи. Родителей он увидел только в больнице, когда его уже переодели перед операцией. И даже проваливаясь в чёрную дыру общего наркоза, думал лишь о том, что его грязная одежда по-прежнему пахнет сигаретами.

Маме и отцу Дима потом объяснил, будто бы сам, в одиночку, выбрался из дома, пока Аня и её одноклассники спали, и по собственной воле отправился к заброшенному зданию, которое заприметил ещё днём. Такая история напугала и расстроила родителей, особенно отца, который и прежде был недоволен сыном.

Когда Диму выписали из больницы, Аня обещала себе впредь заботиться о нём. Надеялась, что брат со временем забудет этот кошмар. И поначалу всё шло хорошо. Он должен был ещё какое-то время ходить на костылях, но в остальном выглядел бодрым. А к Новому году выяснилось, что после перелома и четырёх операций левая нога у Димы стала короче правой на три сантиметра. И эта разница с возрастом только увеличивалась.

Дима никогда не обвинял Аню. Более того, стал относиться к ней с ещё большим теплом. Аня этого не понимала. Удивлялась тому, что брат делится с ней своими тайнами, поддерживает. И старалась отвечать тем же. А потом её перевели в гимназию на Большой Никитской. Репетиторы готовили Аню к поступлению на графический дизайн в Европейский институт дизайна. Диму родители переводить не стали, потому что они жили на Соколе – мама боялась, что ему будет трудно каждый день ездить так далеко. Отец с этим не спорил.

Сейчас, когда Аня вернулась из Мадрида, она сразу почувствовала, что брат изменился. В нём что-то надломилось. Он часто грустил в одиночестве. Учился без особого интереса. Сидел в интернете и совсем не общался со старыми друзьями. Из новых друзей появился только Максим, и Аня пока не могла понять, что именно связывает её брата с этим человеком. Возможно, оба были нелюдимы, каждый на свой лад. Ведь по Диме с его говорливостью так сразу и не скажешь, что он замкнут и общению предпочитает компьютер или книги.

Аня перевелась в институт графики при Московском политехе. Теперь училась в одном университете с братом, хоть и по большей части в разных корпусах. Только жалела, что не может, как прежде, отвечать искренностью на его искренность. Так и не сказала ему, почему на самом деле вернулась из Испании, почему вдруг променяла Мадрид на Москву. Дима и не допытывался. Наверное, понимал, что ответ ему не понравится.

Аня села в кресло. С любопытством взглянула на скучавшего в их компании Максима. Он почти не смотрел на Аню, хотя она была в новенькой плиссированной юбке и хорошеньком, купленном ещё в Мадриде бомбере с цветными нашивками. Аня знала, что такое сочетание ей идёт.

Молчание затягивалось.

Аня уже хотела заговорить о развешанных в гостиной панно, когда Дима вдруг оживился:

– Кстати, об универе. Что там с твоим репортажем?

– Завтра опять поеду в мастерскую.

– Я с тобой! Хочешь там ещё чего-нибудь накопать?

– Нет. Я там блокнот оставил.

– Блокнот?

– Ну да. Пока фотографировал, положил на стол реставратора. И забыл.

– Ты всегда всё записываешь в блокнот? – уточнила Аня.

Максим неопределённо повёл плечами.

– Ты лучше спроси у него про картину. Давай, давай. Тебе понравится.

– А что там с картиной? – неуверенно произнесла Аня.

Не дожидаясь, пока Максим скажет что-нибудь односложное и унылое, Дима сам поторопился рассказать сестре об «Особняке на Пречистенке». Аню его рассказ заинтересовал. Она любила такие истории. К тому же и без Диминых пояснений понимала, как именно один красочный слой может оказаться под другим.

– А почему твоя мама сняла картину с аукциона?

Аня спрашивала Максима, но отвечать вновь взялся Дима. Макс не сдержал улыбку. Они с Аней впервые свободно обменялись взглядами – в них промелькнуло что-то тёплое, понятное. Дима этого не заметил.

– Екатерина Васильевна… ну, в общем, ей были срочно нужны деньги. И она всё равно не верит, что внутренний слой такой уж интересный. Но в принципе это может поднять стоимость картины. Тут даже раскрывать ничего не надо. Продавай как двойную картину, да и всё.

– Так почему твоя мама отказалась сразу продать «Особняк»? – не поняла Аня.

– Корноухов получил большой заказ, – ответил Максим. При этом отвёл глаза. Кажется, ему было неприятно говорить о безденежье семьи. – Теперь сидит в мастерской. В общем, с деньгами стало полегче. И мама решила не торопиться.

– Ясно. – Аня кивнула.

– А дальше что? – тут же спросил Дима. – Ну, с картиной.

– В следующее воскресенье мама повезёт «Особняк» в Питер. У неё там знакомый. Занимается подделками, атрибуцией и всем таким. Там всё разузнают.

– А ты?

– А что я?

– Тоже поедешь?

– Зачем? Для репортажа мне уже хватит. Расскажу, как реставраторы готовят картины к аукциону. Тут ведь странно получается. Полотно покупают за большие деньги, но, по сути, настоящим владельцем навсегда остаётся именно реставратор. Только он видит, как раскрывается картина. И сам решает, какой она в итоге станет.

Ане такой образ понравился. Кроме того, она почувствовала странное облегчение. «Молчи, и, быть может, люди подумают, что ты умнее, чем на самом деле». Папа любил так говорить – иногда в шутку, иногда всерьёз. И Аня боялась, что Максим из тех парней, которым лучше именно помолчать. Стоит им сказать чуть больше двух-трёх предложений подряд, как весь флёр таинственности рассыпается трухлявыми опилками. Словно чувствуя это, они торопятся пустить вслед ещё несколько фраз, но так окончательно портят дело. Макс, судя по всему, был другим.

– Да чёрт с ним, с репортажем, – не успокаивался Дима. – Нам нужно написать проблемную статью для Хохловой, так?

– И что в этой статье будет проблемного? – Макс понял, куда клонит Дима, и не стал растягивать разговор лишними вопросами.

– Как что?! Подделки, атрибуция! Не чувствуешь? Хохлова разрешила писать в паре…

– Я знаю.

– Тема свободная.

– Знаю.

– И ты знаешь, почему я должен писать именно с тобой. Да, если пишешь в паре, нужно ещё сделать презентацию, подобрать фотки и дополнительно сделать флеш-интервью для подвёрстки. Но это всё ерунда, я сам разберусь.

Максим вздохнул. Аня сочувственно наклонила голову. Они вновь обменялись понимающими взглядами. Будто сказали друг другу, что проще до конца выслушать Диму.

Он ещё долго говорил. Настойчиво просил Максима вместе поехать в Петербург. Приводил бесконечные доводы, от разумных до совершенно неуместных. Аня ждала, что после этой тирады Максим скажет своё ёмкое «нет», однако он промолчал.

– Отлично! – Дима, кажется, неплохо разбирался в оттенках его молчания. – Значит, решено. Сто лет не был в Питере.

В комнату зашёл рыжий кот, и Дима обрадовался возможности сменить тему – значит, по-прежнему боялся получить отказ:

– Если бы мы были персонажами Капоте, Перс забрался бы кому-нибудь из нас на плечо и там бы уснул. Понимаешь, о чём я?

Перс не знал ни Капоте, ни его персонажей, любивших пускать себе на плечи именно рыжих котов, поэтому мягкой скучающей поступью прошёлся вдоль дивана. Сел, лениво приластился к ногам Ани. Задумчиво уставился в пустоту – будто забыл сделать что-то важное, не терпящее отсрочек. То ли пописать, то ли покакать. Аня демонстративно разгладила юбку и призывно похлопала себя по коленям, но Перс даже не посмотрел на неё. В задумчивости лизнул вялую лапу, вновь провалился в безвременье – так и просидел ещё несколько мгновений: с открытыми глазами, с вытянутой передней лапой. Покачнулся. Растерянно понюхал Анины колготки и всё так же неспешно ушёл из гостиной.

– Ха! – Дима встал со стула.

– Нет, – Макс качнул головой.

– О да.

– Нет.

Аня не понимала, о чём идёт речь, но чувствовала, что Макс говорит скорее с улыбкой, больше соглашаясь с Димой, чем противясь его задумке.

– Перса в прошлом году кастрировали. – Дима приблизился к дивану, чтобы забрать свою трость. – Потому что он начал метить мебель.

– Не надо, – уже тише, без сопротивления возразил Максим.

– Да ты что! Это ж тут главная достопримечательность.

– Описанная мебель? – усмехнулась Аня.

– Именно! – Дима зашагал к одной из закрытых дверей, ведущих из гостиной. Под его ботинками чуть поскрипывали половицы старого пола.

Дима всегда ходил в обуви. Разувался только на ночь. В его шкафу стояло не меньше десяти пар абсолютно одинаковых ботинок, единственным различием которых была форма носка и задника. Их делали на заказ. Чёрные, кожаные, с застёжками вместо шнурков. И с подошвами разной высоты. Левая – выше. Чтобы компенсировать разницу в длине ног. От обычной обуви Диме пришлось отказаться. Аня знала, что Дима иногда ложится спать в кроссовках, которые купил втайне от родителей. Ему нравились лёгкие сетчатые «найки».

– Вначале он пи́сал на диван. – Дима остановился у закрытой двери и с довольным видом продолжал: – Диван пытались отмыть. Не получилось. Вызвали химчистку. Запах мочи пропал, но потом Перс опять его пометил. А диван был хороший.

– Новенький, – кивнул Максим.

Теперь можно было не сомневаться, что ему эта история нравится не меньше, чем Диме.

– В итоге снова вызвали химчистку и диван перенесли в пустую комнату. На этом всё не закончилось. Перс пометил кресло. Потом два стула, кушетку и… что-то ещё.

– Настольную лампу, – Максим усмехнулся. – А заодно и сам стол.

– Потом его кастрировали, и метить он, в общем-то, перестал, но Екатерина Васильевна боялась оставлять на виду вещи с запахом кошачьей мочи. То есть они уже не так сильно пахли после всех обработок, но рисковать было нельзя, чтобы Перс не взялся за старое.

– Если б он начал метить вещи после кастрации, пришлось бы выселять его на улицу, – кивнул Макс.

– Ну да. Поэтому всю обоссанную мебель собрали в одной комнате и…

– Молчи.

– …и нарекли эту комнату гостевой!

Ане история с гостевой комнатой показалась довольно глупой, однако она была рада посмеяться вместе с Димой. Брат пришёл в восторг и только сетовал, что гости к Шустовым приезжают редко.

– А вы говорите им, что комната, ну… такая?

– Запаха не осталось, – отмахнулся Максим.

– Ты не ответил, – настаивала Аня.

– Нет, не говорим, – Максим сдержанно улыбнулся, хотя по всему было видно, что он готов рассмеяться вместе с остальными. – Чтобы не принюхивались.

– Идём! – Дима толкнул дверь. – Вот она. Лучшая из всех гостевых. И кто бы мог подумать, зачем тут столько мешочков с лавандой и на подоконнике – пиала с гвоздикой?

– «Зомби был отброшен в сторону, но не прекратил нападения. Доведённая до отчаяния девушка выскочила из воды. Здесь несколько других зомби пришли на помощь первому и вонзили свои зубы в ноги злополучной девушки. И началось самое ужасное. Зомби стали поедать добычу живьём, причём каждый начал с того места, где ему удалось ухватить несчастную жертву. Душераздирающие крики девушки смешивались с хором чавкающих челюстей её истязателей». Ну как?

Дима отложил листок и принялся за остывавший суп.

– Пишешь хоррор? – небрежно спросил Олег.

Он только что пришёл с пары и не знал, чего вдруг Дима начал зачитывать свои сочинения. Дима ему вообще не нравился. Слишком неопрятный, слишком суетливый. Он бы не сел с ним за один стол, однако хотел переговорить с Максом. К тому же тут были Артур с Алиной.

– Почти, – улыбнулся Дима. – Это по риторике.

– Задание по подмене понятий? – удивился Олег.

– Ага.

– И… ты уверен, что понял его правильно?

Артур и Алина усмехнулись. Только Макс оставался невозмутим и сосредоточенно доедал суп. Кормили в университетской столовой плохо. Олег по возможности ходил в «Крошку Картошку» или «Макдак» у метро. Иногда заглядывал в кафе «Мацони». В столовой бывал редко и брал здесь только пюре с куриной отбивной. Всё остальное вызывало отвращение. Липкие белые рожки. Засаленные булочки. И, конечно, суп, вермишелевый или гороховый, в который женщина на раздаче всякий раз умудрялась окунуть жёлтый ноготь большого пальца. Олег поморщился. Сегодня он купил яблоко и орешки. Лучше перетерпеть.

– Это Конрад Лоренц. Отрывок из «Царя Соломона», – объяснил довольный Дима.

– Что-то вроде Кинга? – Олегу начинал надоедать этот разговор.

– Нет. Лоренц – учёный. Зоопсихолог.

– Я знаю.

Олег не знал. Но ему не нравилось, когда Дима начинал выпендриваться. Он слишком много говорил и всякий раз пытался выдать что-нибудь такое, необычное. Всеми силами привлекал внимание. Но с ним всё равно никто не общался. Кроме Макса. Этого Олег не понимал. Макс был неплохим. Со своими странностями, но без болтовни, с понятиями. На первом курсе Олег с ним вроде бы сошёлся. Они даже вместе проходили практику в «России сегодня», в главном здании на Зубовском бульваре. Туда их устроил отец Олега. Но потом вокруг Макса стал бегать Дима. Ну как бегать – ковылять. Верная хромая собачка, вечно скулящий пудель. Макс так и не избавился от него. И этим летом на практику пойдёт в захудалое «Зеленоград сегодня».

– Это прямая цитата, – продолжал надоедать Дима. – Я заменил только два слова. Два! Ну или почти два.

Трепло.

– Вместо зомби у него – землеройка. А вместо девушки – лягушка. Всё остальное на месте.

– Здорово, – кивнула Алина. Она, конечно, так не считала и говорила больше из жалости. Алина всегда была слишком добра к Диме. – Только ты уверен, что…

– Знаю, – Дима не дал ей договорить, – это не совсем та подмена понятий. Но ведь иначе скучно! Да, да, сложный логический приём, эристика, софистика и так далее. Но у меня интереснее. От замены двух слов полностью меняется картина!

Дима не останавливался. Продолжал разглагольствовать про манипуляцию сознанием, про то, что сейчас редко используют подмену понятий, а чаще изменяют сам предмет обсуждения. Олег его не слушал. Ему было скучно. Он ждал возможности переговорить с Максимом.

На первой паре выяснилось, что Пашинин, преподаватель основ творческой деятельности, куда-то уехал. Половину апреля его будет заменять новый преподаватель. Доцент Егоров. Олегу Егоров понравился. Степенный, представительный. В костюме «Ван Клиф», на «Ауди А4». Вообще, странно, что такой человек до сих пор не поднялся выше доцента и согласился работать на подхвате. Впрочем, всех деталей Олег всё равно не знал.

Первым делом Егоров попросил старосту до пятницы сдать полный список студентов с указанием темы, на которую они собирались писать практическую часть экзамена. Свой репортаж Олег доверил Максу. В общих словах знал, о чём там пойдёт речь, но теперь хотел увериться, что всё будет выполнено в срок.

Откусив яблоко, Олег с тоской огляделся. Захудалая тесная столовка. Как и весь университет. Раньше тут располагались конюшни. Основное здание было чем-то вроде особняка, где в какие-то годы выступал Шаляпин. В деканате из-за этого факта все просто лопались от гордости. Упоминали Шаляпина по любому поводу, разве что не включали его элегию Массне перед парами. А ведь сам особняк давно превратился в дешёвую коробку с линолеумом, школьными партами и прокуренным туалетом. Впрочем, Олега всё это больше не беспокоило. Отец уже договорился, что летом его переведут в МГУ.

Дима никак не умолкал, и Олег вытянул руку. Из-под белоснежного манжета выскользнули часы. «Клод Бернар». Двадцать две тысячи рублей. Кварцевый механизм, корпус с позолотой и сапфировое стекло. Подарок отца на восемнадцатилетие. На следующий день рождения Олег ждал машину. Какой смысл учиться на Моховой и ездить туда на метро? Можно что-нибудь недорогое. Какой-нибудь «Рено» в минимальной комплектации. Это неважно. Но у журналиста должны быть колёса.

Сложив руки на столе, Олег вдруг понял, что так и не рассмотрел, который час. Вынужден был вновь вытянуть руку. До конца перерыва оставалось пятнадцать минут.

– Что с репортажем? – наконец спросил он Макса.

Дима ещё говорил с Алиной, в разговор иногда вступал Артур, но Олег решил их игнорировать. Вообще в столовой стало чересчур шумно. На раздаче собралась очередь человек из двадцати. Многие стояли с пустыми подносами и с сомнением оглядывали зал – свободных мест не было.

– Всё сделаю, – Макс доедал гречку с тефтелями.

– Через две недели сдавать план с бэкграундом.

– Сдашь его через неделю.

– Отлично. Просто, говорят, ты где-то потерял свой блокнот. Вот, решил уточнить.

– Говорят?

Олег улыбнулся. Слышал, как Дима утром рассказывал об этом Алине. Дима всегда был треплом. Такому ничего нельзя доверить. И сейчас Олег с удовольствием показал это Максу, пусть так, намёком. Макс хорошо понимал намёки.

– Не страшно. Сегодня заберу.

– До пятницы…

– Тему скину на почту.

Да, Макс всегда понимал с полуслова.

– Скачал бы мессенджер.

– Нет.

Конечно, не скачает. Макс со странностями и всегда последователен. Всё фиксировал в блокноте, предпочитал ходить пешком и никогда не списывал на экзамене.

– Давно бы купил нормальный телефон.

– Не хочу.

– Почему?

– Просто не хочу, – Макс почти допил компот с курагой. Значит, скоро уйдёт. Он никогда не ждал остальных. И Олегу это нравилось.

– Каждый человек имеет право чего-то не хотеть, – встрял в разговор Дима. – Без оправданий, без объяснений. Просто так. Сочувствовать детям Германии, не жалеть полтинника и всё же отказываться им поделиться.

Алине его слова понравились. Она кивнула и добавила:

– Хорошо, когда никто до тебя не докапывается. Кому какое дело? Неужели так сложно принять твоё «не хочу»? Нет, нужно спорить, переубеждать.

– А ведь я не говорю, что поступаю правильно, – подхватил Дима. – Я говорю, что поступаю по-своему.

Олегу надоело слушать этот трёп. Он даже не собирался им ничего отвечать, хотя со стороны могло показаться, что такими словами они вроде как высмеивают его. Пусть. Жизнь рассудит.

Олег посмотрел на Алину. Никак не мог понять, что она нашла в Диме. В прошлом семестре они вроде как сошлись. Ничего такого, просто всё время тёрлись поблизости. Странно. Алина красивая. Чуть пухленькая, но вполне спортивная. Так бывает. И это хорошо. Потом, правда, Алина начала встречаться с Артуром. Олег и сам мог бы с ней встречаться, если бы не планировал перевестись в МГУ. А Дима тогда исчез, целый месяц не появлялся в универе. Месяц! Где он был? Почему никого не предупредил? Впрочем, Олега это не интересовало. Дима сам виноват. Щёлкал клювом, пока Алина была рядом. Теперь унижался – как ни в чём не бывало болтал с ней, с её парнем. А когда она предложила ему вместе писать проблемную статью для Хохловой, отказался. Сказал, что уже договорился с Максом. Ну да. Олег готов был поспорить, что сам Максим об этом договоре тогда ещё не знал.

«Слизняк…»

Дима, конечно, калека. Но это не оправдание. Говорят, он таким родился – колченогим. И нога у него под брючиной вроде вся уродливая, сухая. Ну так воспользуйся этим, стань сильнее! Это не повод ходить как чучело. Всегда в бесформенной клетчатой рубашке, в линялых джинсах и огромных чёрных ботинках. Никогда не пользовался туалетной водой. Большие, растрескавшиеся девчачьи губы, но хуже всего с волосами. Чёрные, кудрявые, они у Димы были вечно сваляны бесформенной шапкой. Это при том, что семья у него обеспеченная; мог позволить себе и хорошо одеваться, и ухаживать за собой.

Олег знал о семье почти каждого из сокурсников. Хороший навык для журналиста. Нужно понимать, с кем и как общаться, где искать контакты. Цену настоящего журналиста определяет не его опыт – что такое опыт, да и как его измеришь? – а толщина его записной книжки. Это точно.

Отец Димы возглавлял московский филиал крупной фармацевтической компании. Денег у него было предостаточно. Сестра Димы училась в Испании – Дима ещё на первом курсе все уши прожужжал Олегу и остальным про свою сестру. Жили они на Соколе в большой квартире. Мать ездила на БМВ. Чем плохо? А Дима ходил как битник или хиппи.

У Макса зазвонил телефон.

– Что-нибудь случилось? – спросил он в трубку. – И давно?

Олег прислушивался, но из-за шума в столовой не мог понять, с кем говорит Максим.

– Тебе из полиции позвонили?

Теперь и остальные заинтересовались разговором. Но делали вид, что заняты исключительно обедом. Артур и Алина допивали сок, а Дима по традиции только сейчас принялся за гречку.

– Может, он… Хорошо. Да, я понял.

Макс отключил телефон. Какое-то время, задумавшись, смотрел на потемневший экран.

– Всё в порядке? – спросил Дима с набитым ртом.

Олег обрадовался тому, что не ушёл раньше. Надеялся узнать что-нибудь интересное. Ему ещё нужно было поговорить с Артуром, хотел позвать его на открытие ресторана на Новом Арбате. Отцу подарили шесть пригласительных. В прошлом году Олег позвал бы Макса.

– Сегодня блокнот забрать не получится. – Максим встал, закинул через плечо свой однолямочный брезентовый рюкзак – ходил с ним уже второй год. – Кажется, теперь про блокнот можно вообще забыть.

– Это почему? – удивился Олег.

– Ничего. Я и без блокнота напишу… – Макс чуть не проговорился, – напишу, что хотел.

Алине и Артуру не надо было ничего знать про заказанный Олегом репортаж. «Нашёл – молчи. Украл – молчи. Потерял – молчи». Чем меньше людей знает, тем меньше шансов проколоться.

– Так что случилось-то? – настаивал Дима.

Макс не ответил. Кивнул всем и поторопился к выходу.

– Эй!

Дима, наскоро забросив в рот гречку, вскочил из-за стола, если это можно так назвать, – скорее уж быстро выкарабкался. Снял висевшую на спинке стула трость и заковылял вслед за Максом. Вот уж точно как собачка.

Пропал Абрамцев, владелец аукционного дома «Старый век». Тот самый, что сладко улыбался маме и носил красный платок в кармашке. Вечером не вернулся домой, телефон был недоступен. Его дочь Кристина сразу позвонила в полицию, но в розыск Абрамцева объявили только утром.

Других подробностей Максим не дождался. Мама настойчиво просила его не заходить в аукционный дом. Исчезновение владельца не повлияло на работу выставки, однако теперь там постоянно крутились следователи, и мама опасалась, что они начнут задавать вопросы. Абрамцев оформил необходимые документы на «Особняк», но мама не хотела рисковать.

– Ты сможешь как-нибудь без блокнота?

– Смогу.

– Вот и хорошо.

Абрамцев был старым другом мамы. Кажется, их познакомил отец. А может, и нет. Неважно. Главное, что в последние годы они почти не общались. Конечно, мама переживала за Абрамцева, вот только выглядела не просто взволнованной, а скорее напуганной. Она что-то скрывала от Максима, и ему это не нравилось.

Притворяться мама не умела. У неё подгорали сырники, выкипал чайник, падали тарелки. Потерянная, раздражённая, она сегодня чуть не вышла на улицу в пуховике, шерстяной шапке и тапочках. Только отчим, кажется, ничего не замечал. Был слишком занят, с рассвета сидел за верстаком. Менделеевский Дом метролога сделал ему большой заказ на резные панно с историей посёлка.

Пять часов. Скоро начнёт темнеть. Нужно было готовиться к семинару по зарубежной литературе, составлять план репортажа, а Максим без толку ходил по гостиной, будто хотел измерить её в шагах: от дивана к трюмо, от кресла к окну.

Перс лежал на столе, у старой фарфоровой вазы с лепным рельефом, и на беспокойство хозяина не обращал внимания. Он спал, как и вся деревня за окном.

Нужно было успокоиться.

Максим рухнул на диван. Затаившись, смотрел, как взметнувшаяся пыль летит через полосу мягкого солнечного света. Через час должна была вернуться мама. Может, удастся услышать от неё хоть какие-то новости.

«Особняк на Пречистенке», по-прежнему завёрнутый в ткань, теперь лежал у Максима в комнате, в шкафу. Отчим никогда не заходил к нему, поэтому мама предложила спрятать картину именно там. Спрятать… Глупо. Максим не понимал, почему мама так боится рассказать Корноухову про аукцион. И ведь она воспользовалась сыном. Давно поняла, что ей больше негде спрятать картину. Поэтому и взяла его с собой на выставку. А так бы и Максим ничего не узнал. Впрочем, сейчас это беспокоило его меньше всего.

Исчезновение Абрамцева поначалу казалось чем-то безумным, нереальным, будто увиденным в новостях или кино. Ведь люди так запросто не пропадают. Почему-то вспомнилась недавно прочитанная «Фламандская доска» Переса-Реверте.

– В самом деле, кто убил рыцаря?

Максим усмехнулся, а потом задал себе вопрос, от которого всё это время старательно отмахивался:

– Что, если тут замешан «Особняк»?

Зазвонил мобильный. Максим вздрогнул, торопливо вытащил его из кармана. Подумал, что звонит мама. Но нет, это был всего лишь Дима. Спросил, есть ли новости. Максим попросил его сегодня не звонить. И больше не задавать вопросов.

– Если всё выяснится, ты же скажешь, хорошо?

– Хорошо.

– Тут и Аня спрашивает.

– Аня?..

– В общем, мы будем ждать.

– Понятно.

После разговора Максиму стало легче. Какой бы там ни была история «Особняка», едва ли из-за неё стоило похищать человека. Максим понял, что всё это время переживал не из-за Абрамцева, а из-за странного состояния мамы.

Ей следовало обо всём рассказать отчиму. Так будет правильно. Корноухов имел право знать, что происходит в её жизни.

Максим в последнее время старался поближе сойтись с отчимом. Чувствовал, что их отношения важны для мамы. Идея подарить Корноухову букридер принадлежала именно Максиму. Отчим много читал. Библиотека, оставшаяся ему от родителей и дополненная им самим, давно разрослась: поначалу занимала стены его комнаты, затем перекинулась в коридор, в мастерскую, а теперь отвоёвывала пространство гостиной, постепенно сменяя старую посуду в поставцах.

Хороший ридер. С коленкоровой крышкой, удобным переключателем страниц и аккумулятором, которого хватало на две недели постоянного чтения. Максим решил при первой возможности купить себе такой же, а как-то за ужином спросил отчима, понравился ли ему подарок.

Корноухов признался, что ридером не пользуется. Сказал это без претензий. Мягко и честно. Корноухов вообще заранее сам решал, какой именно подарок купить ему на день рождения или Новый год. И других просил составлять списки. Максиму такая система не нравилась, он не принимал в ней участия. Отчим не настаивал.

В другое время разговор бы на этом закончился, но рядом сидела мама. И она переживала. Видела, что Корноухов никак не найдёт общий язык с пасынком. Максим, пересилив себя, спросил:

– Чем бумажные книги лучше?

Вопрос прозвучал как вызов.

Максим был уверен, что услышит что-нибудь банальное про книжный запах, про глубину тактильных ощущений и девственный хруст переплёта, едва сошедшего с термоклеевого биндера и ещё не забывшего тепло печатных пластин. Однако ответ Корноухова оказался неожиданным:

– Я люблю делиться книгами, а книгой в ридере не поделишься.

– Почему?

– Потому что она не стои́т на полке и никто из твоих друзей её не заметит. Ты и сам о ней забудешь. В том-то и дело. Я хочу запоминать прочитанные книги. Для этого нужна обложка с именем автора.

Максим неуверенно пожал плечами. Впрочем, признал, что и сам частенько забывает автора только что прочитанного в ридере произведения. У него был старенький «Оникс» с шестидюймовым экраном. Не самая удобная модель, но Максим к ней привык.

– Можно переслать файл.

– Можно, – кивнул отчим. – Но иногда хочется дать именно книгу. Да и самому бывает приятно пролистать её. Откроешь где-нибудь посередине и втянешься. Мне это нравится.

Мама сидела довольная. Надеялась, что сын продолжит спор, но Максим молчал. Не хотел ничего говорить. Обдумывал услышанное.

– И потом, – отчим всякий раз, отвлекаясь от еды, промокал салфеткой губы, – книга должна жить. Переходить от человека к человеку, из поколения в поколение. Вот у меня стоят «Страсти ума» Стоуна, может, видел? Книжка мне досталась от отца. Отличный биографический роман о Фрейде. И жизнь самогó Фрейда там описана подробно, а вот про его смерть в книге ничего не сказано. Не знаю, почему так. Может, Стоун вкладывал в это какой-то особый смысл. В общем, отец прочитал книгу, а на последней странице от руки сам добавил: «Фрейд умер 23 сентября 1939 года в Лондоне от двух уколов, сделанных лечащим врачом по его просьбе, – боль стала невыносимой». Так что теперь эта книга с историей. И мне это нравится. Я вижу в ней не только текст. А с ридером пропадает общность. Ты будто всегда начинаешь с пустого места.

Ридер в итоге пылился на полке в гостиной, и Максим, сидя на диване, сейчас поглядывал на его узкий коленкоровый корешок.

Зазвонил мобильный. Мама. Сказала, что придёт через двадцать минут.

– Есть новости?

– Дома поговорим.

– Хорошо.

Ничем путным заняться в эти двадцать минут Максим не смог. Вновь ходил по гостиной. Поглядывал на вырезанные отчимом панно. И на синюю маску, заинтересовавшую Диму. Это было изображение Ямараджи. Персонификация смерти. Подарок отца, одно из последних напоминаний о нём.

Максим не видел отца девять лет. Не знал, где он теперь, чем занимается, да и жив ли вообще. После развода отец поначалу заглядывал к ним. В последний раз даже приехал с подарками, хотя не было ни Нового года, ни дней рождения. Подарил Максиму глобус, а маме эту страшную маску.

Первое время Максим интересовался отцом. Мечтал однажды съездить с ним в одну из тех экспедиций, о которых рассказывала мама. У неё на столе тогда стояло много фотографий. Максим доставал их из рамок, читал подписи. Там были снимки из Индии, Танзании, Боливии. Теперь фотография осталась одна, и та лежала у мамы в столе. На ней она, совсем ещё молодая, с таким же молодым отцом и с кем-то из общих знакомых стояла на фоне большого, увешанного воздушными корнями дерева. Все трое улыбались. Ярко, задорно. Максим никогда не видел у мамы такой улыбки. Снимок был сделан за год до его рождения.

Надпись на обороте: «Ауровиль. Mysterium tremendum».

Ауровиль – «город рассвета» на юге Индии, куда ещё лет двадцать-тридцать назад со всего мира съезжались художники, писатели и просто мечтатели в надежде найти приют и творческую независимость. Город свободы и равенства всех культур, задуманный как эксперимент – попытка построить своё идеальное государство посреди индийской нищеты. Улицы и главный храм Ауровиля, фотографии которых Максим нашёл в интернете, казались ему красивыми, но излишне причудливыми, а потому одновременно привлекательными и отталкивающими. Зачем туда ездили родители, Максим не знал.

В первый год после развода он часто просил маму показать что-нибудь связанное с отцом. Однако не спрашивал, где теперь Шустов-старший, не просил о встрече с ним, да и вообще не выказывал никаких эмоций. Ходил в школу, занимался своими делами и даже сам себе не смог бы сказать, действительно ли переживает. Просто хотел подержать в руках что-нибудь принадлежавшее отцу. Тогда мама впервые достала письма, которые тот писал ей в молодости.

Это были странные письма. Отец любил всевозможные шарады, загадки. С университета приучил маму переписываться шифром, который помогал им скрываться от любого, кто хотел проникнуть в их тайны. Мама объяснила Максиму, как именно читать письма, и он долгими вечерами, отложив уроки, сидел за составлением расшифровок.

Ему, конечно, было любопытно, о чём переписывались родители, – все эти обсуждения старинных артефактов, потерянных сокровищ, которые отец обещал непременно отыскать, заброшенных городов, чьи здания давно затянуло лианами и прочей липкой растительностью джунглей, разговоры о книгах, картинах, мечты однажды открыть собственный антикварный магазин, чтобы по заказу богатых коллекционеров пересекать океаны, дождевые леса и сельвы… Но Максим прежде всего надеялся встретить хоть несколько слов, посвящённых ему. Жадно вчитывался в каждое новое предложение, вздрагивал, встретив малейший намёк на их Масика, который научился ходить, повадился выбрасывать вещи с балкона, прочитал первую книгу и был так похож на отца. Подобных упоминаний удавалось найти ничтожно мало. Родителей прежде всего занимала их собственная учёба и работа.

Для большинства писем отец использовал простейший шифр Цезаря, где лишь требовалось прибавить к каждой букве заранее определённое количество других букв, следуя строго по алфавиту. Так, в слове «сын» при шаге в одну букву «с» превращалось в «т», «ы» превращалось в «ь», ну а последняя буква записывалась как «о». В итоге получилось «тьо». Подобные записи было легко разгадать, даже не зная точного шага, – обыкновенным подбором, и в них, как правило, ничего интересного Максим не находил.

Несравнимо более прочной получалась шифровка с использованием решётки Кардано. В этом случае отец составлял отвлечённый текст, в котором описывал погоду, свои переживания из-за оценки за курсовую работу или вовсе пускался в пространные размышления о судьбе человечества. Секрет послания можно было узнать, взяв специальную, вырезанную из картона решётку. Наложив её на письмо, мама видела в прорезях ключевые буквы, из которых складывались полноценные слова и предложения. Свою решётку, а всего их было две – одинаковых, вырезанных по одному шаблону, – мама сохранила, так что Максим смог ею воспользоваться. Оказалось, в таких письмах отец обычно зашифровывал место и время очередного свидания с мамой.

С тех пор как умер дедушка, Максим в эти письма не заглядывал, а подаренный отцом глобус выбросил. В Клушино об отце напоминала только синяя маска – рогатая бычья голова с тремя глазами, выпирающей пастью и ореолом деревянных языков пламени.

К дому подъехала машина. Вернулась мама. Максим сдержался, не стал её встречать. Подождал, пока она переоденется после работы и возьмётся готовить ужин, – тогда вышел к ней в новую часть дома, на кухню.

К его разочарованию, ничего нового об исчезнувшем Абрамцеве мама не сказала. Кристина, его дочь, больше не звонила, никто из друзей на связь не выходил, а мама, хоть и переживала, предпочла держаться подальше от этого дела, чтобы не привлекать внимания полиции. Была уверена, что Абрамцев, если вдруг объявится, сам даст о себе знать.

– Лучше выброси из головы, – в который раз повторила мама, но тут же сама, опустившись на табурет, добавила: – Ужас какой-то… Бедный Дима. И Кристина… Не представляю, каково ей сейчас…

Мама выглядела измученной. Начала невпопад говорить о том, что у них в доме творчества завершился районный фестиваль, что сегодня прошёл заключительный гала-концерт и было, в общем-то, весело, но она слишком устала за последние дни. Тут же, без паузы, вновь заговорила про Кристину.

Вскоре на кухню заглянул отчим. Спросил, когда будет ужин, и обещал вернуться через десять минут:

– Только приберу у себя.

День незаметно опрокинулся в ночь. Мама зашторила окна, и теперь, при жёлтом электрическом свете, её глаза казались запавшими.

Максим терпеливо ждал, пока она выговорится. Хотел завести разговор об отчиме. Подготовил, сформулировал доводы. Был уверен, что добьётся своего и заставит маму рассказать Корноухову про «Особняк», но в последний момент сдержался. Видел, что маме не до препирательств. Решил, что такой разговор подождёт, а пока спросил про Петербург.

– Да, – кивнула мама. – Всё в силе. Поедем. У меня там хороший друг в Русском музее. Я тебе говорила. Сделаем рентген, разберёмся, что к чему… Раскроем тайну картины, – мама подмигнула Максиму, но выглядело это довольно жалко. Задора в её словах уж точно не было.

– Ты уверена?

– А что?

– Ну… Абрамцев пропал.

Мама замерла над разрезанным кабачком. Помедлила, прежде чем повернуться к сыну и сказать:

– Надеюсь, к нашему возвращению Дмитрий Иванович найдётся. И всё будет, как мы задумали. Он продаст картину. И мы забудем эту историю.

– Хорошо. И ещё…

– Что?

– С нами поедет Шмелёв.

Максим был уверен, что маме это не понравится. Более того, рассчитывал на отповедь. Ждал хоть каких-то возражений, потому что сам не был до конца уверен, стоит ли брать Диму с собой. Однако мама на удивление хорошо восприняла эту новость. Даже повеселела. Стала расспрашивать об учёбе, о новых предметах и преподавателях.

Максим неохотно отвечал, а потом вдруг всё понял. И ему это не понравилось.

– Мам?

– Да?

– Так нельзя.

– О чём ты?

Они слишком хорошо знали друг друга, и можно было обойтись без этого спектакля. Но мама, смахивая порезанный кабачок на шипящую сковороду, продолжала изображать наивность, даже пробовала сменить тему.

– Не притворяйся, – с грустью попросил Максим.

Дима был для неё хорошим прикрытием, избавлявшим от необходимости обманывать отчима. Достаточно сказать, мол, она решила свозить Максима и его сокурсника в Русский музей – помочь им в работе над статьёй, рассказать об атрибуции картин и обо всём остальном, что только их заинтересует. Ведь это было правдой. А деталей отчим не стал бы выспрашивать.

– Прости, – мама наконец отвлекалась от готовки. Посмотрела на сына уже без притворства. – Поверь мне, что так… так будет лучше для всех.

Максим не успел возразить. Из мастерской вернулся Корноухов. Мама воспользовалась этим и начала вновь рассказывать про гала-концерт, про завершение фестиваля и про то, как они ещё три часа разбирали декорации. Максим не слушал. Он думал о картине, спрятанной в его комнате.

– Ты уверен, что это законно?

Дима успел похвастать Екатерине Васильевне своим шпионским набором. Ручка в чёрном алюминиевом корпусе с крохотным глазком камеры, на которую можно было делать по одному кадру каждые три секунды. Линейка, в которую был встроен самый настоящий сканер – достаточно провести по гладкой поверхности, чтобы отсканировать её и скинуть изображение на внутреннюю память. Набор отмычек, которыми, по заверению производителя, можно без труда вскрыть самые замысловатые замки.

Дима недавно купил всё это, а теперь решил как следует испытать. Снимки делал исключительно на ручку и наслаждался тем, что никто ничего не замечает.

– Есть ещё брелок со встроенным диктофоном. Но я его дома оставил.

– Я бы на твоём месте была осторожнее.

Дима пришёл в восторг от реакции Екатерины Васильевны.

– Надеюсь, ты не будешь снимать всё подряд? – спросила Аня. Она тоже напросилась в Петербург и теперь вместе с Димой, Максимом и его мамой сидела в приёмной Погосяна – заведующего отделом технологических исследований Русского музея. Ждали уже двадцать минут и пока не знали, чем себя занять. Макс сидел на подоконнике, Аня и Дима – на диване, а Екатерина Васильевна – в единственном кресле.

На пути к Михайловскому дворцу пришлось выслушать рассказ Екатерины Васильевны о его истории – от заложенного в основании ковчега с серебряными монетами до послевоенных перестроек. Екатерина Васильевна хотела помочь Диме и Максиму с их статьёй, поэтому на ходу успела завалить ворохом интересных, но в данном случае совершенно бесполезных дат, имён и фактов. Дима, стараясь шагать так, чтобы трость не слишком стучала по плитке тротуаров, больше интересовался мёрзлым небом и застывшей красотой рустированных зданий. Здесь можно было на время забыть о покалеченной ноге. Здесь Дима не чувствовал себя калекой, ощущал в Петербурге безразличие ко всему тёплому, а вместе с тем – снисходительность ко всякой вынужденной слабости.

– Года полтора назад арестовали женщину, – заметил Максим. – Кажется, в Новосибирске.

– Ты это к чему? – удивилась Екатерина Васильевна.

– Она заказала на «Алиэкспрессе» диктофон, сделанный в виде обычной флешки. На таможне посылку просветили, и вместо курьера к женщине пришли полицейские. Уголовная статья. Незаконный оборот технических средств для негласного получения информации. До четырёх лет лишения свободы.

– Круто. – Дима демонстративно поднял ручку-фотоаппарат и сделал новый снимок.

– Ничего крутого, – возразила Екатерина Васильевна.

– Но ведь это поможет заснять какое-нибудь преступление, – настаивал Дима. – Взятку или убийство. А потом написать об этом. И будут доказательства.

– Почему сразу взятку или убийство? – вмешалась Аня. – Почему не заснять что-нибудь хорошее? И потом написать об этом.

– О хорошем никто не будет читать, – ответил Максим.

– Это почему?

– Проверено.

– Кем?

– Были такие газеты. «Эквариан Тайм» в США и «Бон нувель» во Франции. Они публиковали только хорошие новости. Никаких ограблений, болезней, аварий. Только позитив.

– И что?

– Разорились. Их никто не читал. Поначалу, конечно, всем было интересно. А потом быстро забыли. И пошли читать то, что привыкли.

– Кровь, кишки, – кивнул Дима.

– Именно.

– Да уж… – Аня сочувственно улыбнулась Екатерине Васильевне.

– «Предположим, я рявкну осанну, и сразу исчезнет порок. Во всём мире начнётся благоразумие, а газетам и журналам придёт конец, потому что никто больше не будет на них подписываться», – сказал в заключение Дима.

После этого разговор затих. Аня изредка спрашивала Екатерину Васильевну о доме в Клушино, но лишь разбавляла тишину и не затевала долгих обсуждений – знала, что сейчас это неуместно. Дима всегда с восторгом следил за тем, как ведёт себя Аня. Сестра хорошо чувствовала других людей и никогда не ставила их в неловкое положение.

Наконец открылась дверь в кабинет, и Екатерина Васильевна порывисто встала.

– Прошу меня простить. – К ним вышел сам Погосян. – Накопились дела.

– Может, мы не вовремя? – спросила Екатерина Васильевна.

– Ну что ты, Катя, всё в порядке. Ты всегда вовремя.

Погосян был суховатым, чуть сутулым мужчиной лет шестидесяти, не меньше. Он не ретушировал свой возраст и сохранял удивительную плавность, которая проявлялась в движении тонких рук, в наклоне головы и походке. Чёрные кожаные туфли с короткими шнурками, жилетка с кармашком, в котором Дима разглядел самый настоящий брегет на цепочке, – всё это говорило о своеобразной старомодности их обладателя, а выглядывавшие из-под брючин ярко-розовые носки делали такую старомодность эпатажной.

– Картину я оставила на охране, – поспешила объяснить Екатерина Васильевна.

– Да, конечно. Наденька, – Погосян обратился к помощнице, – сходите за полотном. Нужно всё оформить.

– Да, Андрей Ашотович.

Погосян оставался приветлив, что не мешало ему смотреть на гостей с видом лёгкого превосходства. Едва все расселись в кабинете, он тут же обратился к Максу:

– Подоконники, молодой человек, для фикусов. Или фиалок. Хотя по мне, так лучше бы они оставались совсем пустыми. В любом случае, на фикус и фиалку вы не похожи.

Макс, по привычке присевший на подоконник, отреагировал не сразу. Но в итоге слез с подоконника и сел на свободный стул.

– Ну что, студенты, начнём с вас. Спрашивайте.

Максим и Дима стали задавать вопросы, подготовленные для проблемной статьи, и Погосян, несмотря на видимую высокомерность, отвечал подробно, без ужимок. Рассказывал про инфракрасные микроскопы с преобразователем Фурье – они помогали определить синтетические пигменты, про обычные цейсовские микроскопы холодного света – они обеспечивали бережное исследование графики и живописи. Наконец объяснил, что заменить музейный экспонат подделкой невозможно, потому что мошенник, скопировав общий вид и даже сделав картину внешне неотличимой, никогда не сумеет в точности воспроизвести микротрещины и особенности фактуры:

– Они давно зафиксированы макросъёмкой. И когда нужно установить подлинность какого-нибудь известного полотна, первым делом сравнивают его фрагменты с эталонными. Это понятно?

– Да, – уверенно кивнул Дима.

Выдержав студенческое интервью, Погосян с некоторым облегчением перешёл к разговору об «Особняке на Пречистенке» и с мягким укором сказал Екатерине Васильевне:

– Катенька, тебе следовало сразу обратиться ко мне. Раньше вы с Серёжей так и поступали. Никогда об этом не жалели.

– Кто такой Серёжа? – тихонько спросила Аня.

Макс не ответил. Даже не посмотрел на неё, будто вовсе не слышал вопроса.

Аня ещё не знала, что при Максиме лучше не упоминать его отца. Дима это усвоил чуть ли не в первый день их знакомства.

– Кстати, Серёжа не объявлялся? – спросил Погосян.

– Нет, – коротко отозвалась Екатерина Васильевна.

– Жаль. Талантливый мальчик. Очень талантливый. Если бы не любовь ко всем этим приключениям, если бы…

– Андрей.

– Прости.

Погосян замолчал. Будто против воли ушёл в воспоминания, связывавшие его с отцом Максима, и в кабинете какое-то время стояла тишина. Было слышно, как гудят кулеры включённого компьютера.

– Что-то я в последнее время часто думаю о том, как всё могло сложиться. Старею, правда?

– Нет, Андрей, ты всегда был таким. И ты ни в чём не виноват.

– Может быть. Но это я их познакомил. Хотел помочь. Не думал, что он…

– Андрей.

– Прости.

В разговоре с Екатериной Васильевной Погосян с ощутимой грустью погружался в прошлое. Ненадолго забывался, а потом бросал на остальных такой рассеянный, недовольный взгляд, будто только что заметил их присутствие и ещё не знал, как с ним примириться.

Дима слушал затаившись. Надеялся ненароком узнать что-нибудь об отце Максима. Сам Максим смотрел в свой новенький блокнот. Что-то подчёркивал, дописывал, словно не испытывал ни малейшего интереса к словам Андрея Ашотовича, однако на деле, конечно, не пропускал ни одного из них. Дима впервые заподозрил, что Максим и сам толком не знает, где сейчас Шустов-старший и чем занимается. Если он вообще жив.

– Ну хорошо, – Погосян встал из-за стола. – Твой «Особняк» я отправлю на исследование. Вероятно, уже завтра появится кое-какая информация, но, сама понимаешь, деталей придётся подождать. Я всё сделаю, не переживай. Если будут вопросы, я позвоню, но, думаю, твоего письма достаточно. С внутренним слоем мы разберёмся.

Екатерина Васильевна встала и готовилась прощаться, но Погосян с неожиданно игривой улыбкой сказал:

– Это не всё. У меня есть новость. Пока не будем торопиться, нужно подождать рентгенографию. Но, кажется, мы нашли твоего живописца.

– То есть как нашли?

– В хранилище лежат две работы Александра Берга. Это вполне может быть именно твой Берг. Шанс есть. Хотя сама знаешь, к нам в восемнадцатом веке приезжало много немцев, голландцев, англичан. У себя признания не находили и отправлялись попытать счастья здесь. Вот только они почти не исследованы. Про нашего Берга известно немного, но кое-что есть. – Погосян показал на лежавшую на столе тонкую синюю папку. – Он родился в Петербурге, в семье архитекторов. Я уже видел его картины и…

– Что? – Екатерина Васильевна взяла папку, из которой выпало несколько скупых листков.

– Художественная манера совпадает. Годы совпадают. Ну а дальше посмотрим, что скажут в моём отделе и в секторе химико-биологических исследований.

– Я хочу на них взглянуть!

– Всё готово. Они тебя ждут. Я знал, что ты не сдержишься. – Погосян шутливо поклонился Екатерине Васильевне. – Ты ничуть не изменилась с тех пор, как… – Андрей Ашотович запнулся. Отчего-то взглянул на Максима и, ослабив улыбку, сказал: – С тех пор как мы виделись в последний раз. Прошу за мной.

Когда Погосян упомянул о существовании двух других картин Берга, Екатерина Васильевна впервые за весь день по-настоящему оживилась. С едва скрываемым азартом взяла листки из синей папки, начала читать отпечатанный на них текст. Ещё не закончила первую страницу, но уже заглянула в остальные, будто торопилась узнать нечто важное. А потом вдруг поникла. Кажется, прочитанное Екатерину Васильевну разочаровало.

Если Погосян и заметил перемену в её поведении, то никак это не прокомментировал. Открыл дверь и мягким жестом пригласил всех выйти в коридор.

Елена Яковлевна была недовольна тем, что её оторвали от работы. Аня это сразу почувствовала – в то мгновение, когда Погосян сказал, что на картины Берга они с Екатериной Васильевной пойдут смотреть вдвоём, а Максима, Диму и Аню оставляют с хранителем фонда живописи.

– Леночка, расскажите им что-нибудь интересное. Уверен, у вас найдётся занимательная история, – Андрей Ашотович кивнул ей с неизменной галантностью.

Елена Яковлевна в присутствии Погосяна улыбалась, но, едва он увёл Екатерину Васильевну в глубь хранилища, посмотрела на своих подопечных с гримасой нескрываемого раздражения. И вместо обещанной истории произнесла:

– Ничего не трогайте. Если будут вопросы, задавайте.

Дима приоткрыл рот, но, к счастью, так и не придумал, что сказать в ответ. Аня постаралась незаметно оттеснить брата и прежде всего извинилась перед хранителем за то, что они по стечению обстоятельств вынуждены помешать её работе.

Аню всегда тянуло сгладить любую замеченную неровность – успокоить недовольного, утешить обиженного. Если ей это удавалось, она чувствовала необъяснимое удовлетворение, а однажды поверив в себя, уже не опасалась вступать в примиряющий разговор даже с совершенно незнакомыми людьми. Знала, что под внешним раздражением отъявленного зануды нередко прячется душевный, по-своему интересный человек. Требовалось лишь найти к нему подход.

Одежда Елены Яковлевны – вельветовые брюки и жакет с воротником-стойкой – казалась опрятной, но уж слишком закрытой. Косметикой она не пользовалась, только бальзамом для губ. Седые волосы лежали аккуратно. На безымянном пальце не было обручального кольца. Под ногтями – въевшиеся следы от чернил. Над губами – заметные чёрные волоски. Из всего этого Аня сделала вывод, что с Еленой Яковлевной нужно вести себя как послушная гимназистка. И первым делом восхитилась тем, как в хранилище всё надёжно и компактно организовано.

Сказала, что учится на графического дизайнера и недавно была в одном из хранилищ Третьяковской галереи, где до сих пор часть фонда держали на деревянных полках. Здесь же, в Русском музее, давно перешли на металлические щиты, что не могло не вызывать восторга.

Такой подход Елене Яковлевне пришёлся по душе. Она согласилась с тем, что пожар – главная опасность для любого хранилища, и с сожалением припомнила несколько печальных случаев из практики Русского музея. Снисходительно обрадовалась, когда Аня упомянула Евдокию Глебову – сестру художника Филонова, которая в блокадные годы на санках перевезла в музей более четырёхсот работ своего брата. И так, слово за слово, завязался разговор, в котором хранитель поначалу только отвечала на Анины вопросы, а затем стала по своей воле рассказывать о переданных сюда полотнах.

Аня была довольна. Разговор незаметно перерос в обещанную Погосяном экскурсию. Хранитель вела их вдоль щитов – больших металлических рам, на каждой из которых висело от четырёх до десятка картин. Щиты стояли боком на рельсах и по нажатию соответствующей кнопки сдвигались друг к другу так плотно, что между ними не удалось бы просунуть даже руку. Тут же, на торцах, висели описи с подробным указанием экспонатов, их перемещений и проверок. Большие полотна хранились отдельно – снятые с подрамников и накрученные на вал. Ну а самые крошечные, по большей части миниатюры на эмали, были распределены по ящикам. У стен стояли картины, подготовленные к выносу на очередную выставку.

Елена Яковлевна говорила обо всём этом с видимым увлечением. Аня изредка подбадривала её короткими вопросами, но тут опять вмешался Дима. Решил ни в чём не уступать сестре и похвалил одну из картин, назвав её похожей на фотографию:

– Хорошо, что они тогда рисовали. Фотоаппаратов не было, но всё сохранилось для истории.

Аня посмотрела на Максима в надежде увидеть сочувствие, однако Максим в эти минуты был рассеян – явно думал о полотнах Берга, которые сейчас в одном из соседних помещений рассматривала его мама.

– Это «Площадь Святого Петра в Риме» Григория Чернецова, – Елена Яковлевна ответила с недовольством, почти возбуждённо, и дальше говорила так, будто отчитывала Диму за проступок или несусветную глупость. – Если вы, молодой человек, побываете в Риме, то увидите, что такой вид на площадь не открывается. С точки, откуда рисовал Чернецов, фасад полностью закрывает купол, понимаете? Он рисовал реальные объекты, но в сущности создавал собственный мир, свою перспективу. И никаким современным объективом вот это всё, – Елена Яковлевна повела рукой возле картины, – не уместить в одну фотографию. Понимаете?

Дима, насупившись, кивнул. Не любил, когда его отчитывают при других. Пожалел о своём неловком замечании.

– Видите колоннаду собора Святого Петра? Она огромная, необъятная! Колоннада нашего Казанского собора более… человечная, её можно охватить взглядом. Она… она похожа на простёртые руки. Но в Риме это уже вселенский размах! Никак, ничем не объять. Только кистью Чернецова.

Хранитель ненадолго умолкла, и Аня постаралась смягчить Димину ошибку – завела разговор о том, до чего, должно быть, хорошо работать здесь и в тишине, без помех изучать искусство.

– Мне повезло, в моём фонде только восемнадцатый век и первая половина девятнадцатого, – устало улыбнулась Елена Яковлевна. – Потом живопись стала другой. Колодники, распутица, нищета, смерть… А здесь ещё погода хорошая, на деревьях – неопавшие листья. Мир, приподнятый над обыденностью. И в пейзажах, и в портретах. А главное, тут много картин-изгнанников. Некоторые полотна выезжают на выставки, иногда попадают на экспозицию. Но основная часть всегда живёт здесь. И мне это нравится. У них какая-то особая сила. Это как у Толстого: на Элен был «лак от всех тысяч взглядов, скользивших по её телу, а Наташа казалась девочкой, которую в первый раз оголили». Тут то же самое. Полотна, которые висят в фонде, сохраняют какую-то нетронутость, чистоту.

В конце коридора показались Погосян и Екатерина Васильевна, но хранитель ещё не заметила их и продолжала тихим грудным голосом:

– Живопись сама по себе – это общение. Навсегда прерванный, застывший разговор, к которому ты возвращаешься из года в год. И ведь сколько тайн, недосказанности таят эти полотна! Как и ваша картина.

Последнее замечание оказалось неожиданным. Елена Яковлевна знала о картине, которую Екатерина Васильевна привезла в Русский музей. Собственно, тут не было ничего странного. Погосян, попросив хранителя подготовить две другие работы Берга, вполне мог рассказать ей о занимательном двухслойном полотне, однако Ане отчего-то стало не по себе.

Елена Яковлевна заметила Андрея Ашотовича и больше не произнесла ни слова.

Погосян коротко справился у хранителя о поведении её подопечных, будто речь шла о непоседливых школьниках. Впрочем, тут же, не дождавшись ответа, повёл всех смотреть «Смолянок» Дмитрия Левицкого, которые, по его заверениям, в своё время так любила Екатерина Васильевна.

«Смолянки», давно отреставрированные, но так и не возвращённые на экспозицию, стояли в одном из коридоров и были едва различимы в полумраке. Выяснилось, что рубильник там не работал больше месяца, так что рассматривать их пришлось в свете телефонов.

Екатерина Васильевна, вопреки словам Погосяна, полотнами Левицкого не заинтересовалась. Она выглядела растерянной, но о причинах своего настроения рассказала только вечером, на кухне в хостеле.

Остановились на Невском проспекте, на последнем этаже эклектичной пятиэтажки неподалёку от Аничкова моста. Это был обычный хостел – из тех, что предлагают койки в двух-, четырёх- и восьмиместных номерах, выставляют на кухне бесплатные пакетики дешёвого чая, вроде «Принцессы Нури» или «Великого тигра», и держат на входе бесконечное количество давно запылившихся и отчасти устаревших рекламных брошюр.

– Пока всё запутано, – объяснила Екатерина Васильевна, раскладывая по тарелкам только что пожаренные котлеты-полуфабрикаты. – Картины этого Берга… Их там две. Обе небольшие. Масло и холст. И они в самом деле похожи на «Особняк». Та же манера, те же приёмы. У них даже небо почти одинаковое. А главное, подписи похожи, только они плохо читаются, картины давно не реставрировали.

– Так это хорошо, – неуверенно сказал Дима, загружавший фотографии со своей шпионской ручки в ноутбук.

– Да. Но по документам получается, что Берг ни разу не выезжал из Петербурга. И ещё молодой погиб при пожаре где-то на Выборгской стороне. Сохранилась заметка из «Санкт-Петербургских ведомостей». Тогда погибло шесть человек. Среди них – художник Александр Берг, успевший запомниться своим талантом, любовью к архитектуре, ну и всё в таком духе.

– Да… – Аня вздохнула.

Тем временем Максим молча ковырял котлету. Несмотря на старания Екатерины Васильевны, ужин вышел невкусный. Аня жалела, что нельзя прогуляться до какого-нибудь кафе. Она могла бы заплатить за четверых или сходить вдвоём с братом, но боялась, что Максим и его мама обидятся.

– Невозможно отследить все перемещения человека, – промолвил Максим. – Тем более в конце восемнадцатого века. Ничто не мешало ему на пару месяцев съездить в Москву. Сделать набросок, а в Петербурге закончить работу.

– Может быть, – согласилась Екатерина Васильевна. – Но это не всё. Вот, посмотри, – она протянула сыну репродукцию Берга и современную фотографию того же особняка. – Видишь?

Аня пересела поближе к Максиму, чтобы понять, о чём речь. Даже Дима отвлёкся от ноутбука и с интересом поглядывал в их сторону. На кухне никого больше не было, так что разговаривать им никто не мешал.

– Особняк за два с половиной века изменился, – наконец сказал Максим. – И что?

– Он не просто изменился. Всё это время его достраивали и перестраивали. В двенадцатом году он вообще сгорел.

– Тысяча восемьсот двенадцатом? – уточнил Дима.

– Да. И после пожара особняк полностью восстановили. Заодно приделали к нему мезонин и портик с колоннами. И флигели достроили до двух этажей.

– Всё верно, – кивнула Аня, – на картине ни мезонина, ни колонн. И флигели одноэтажные.

– То-то и оно! Флигели! – Екатерина Васильевна до сих пор даже не притронулась к ужину. – Достроили их только после пожара. Но во времена Берга их вообще не было! Ни двухэтажных, ни одноэтажных – никаких! Флигели заложили уже после смерти Берга, когда дом перешёл к Архарову.

– Архаров? – удивился Дима. – Тот самый, от которого пошли архаровцы?

– Да, Дима, тот самый знаменитый московский полицмейстер.

Екатерина Васильевна ответила спокойно, но в её голосе чувствовалось напряжение, и Дима поник. Ане стало жалко брата, который слишком часто говорил невпопад и совсем не умел молчать, когда этого требовала ситуация.

– Может, Берг где-то перед смертью увидел планы? – предположила Аня. – Узнал, что там появятся флигели, и решил предвосхитить их строительство?

Екатерина Васильевна ненадолго затихла. Затем бросила Максиму неуверенное:

– Ну, как котлеты?

Максим промолчал.

– Ясно, – Екатерина Васильевна усмехнулась, после чего отодвинула от себя тарелку и вновь раскрыла папку, из которой раньше достала репродукцию «Особняка» и современную фотографию. – Вот. У меня тут все документы. Архаров купил особняк на аукционе от московского магистрата. Тогда особняк находился по адресу Четырнадцатая часть Земляного города, приход церкви Воскресения Христова.

– Раньше были такие адреса? – не сдержался Дима.

– Да, – кивнула Екатерина Васильевна. – Идём дальше. В тысяча семьсот восьмидесятом году по заказу Архарова архитектор Семён Карин составил план.

Максим взял протянутую ему копию документа.

– «План дворам его превосходительства господина генерал-майора московского обер-полицмейстера и кавалера Николая Петровича Архарова», – прочитал он вслух.

– Это из отдела письменных источников Исторического музея. Видишь, тут подписано. Фонд четыреста сорок четыре, дело девятьсот сорок шесть, лист триста тридцать три.

– Большой там архив.

– Посмотри на план. Никаких флигелей! Вот двухэтажные каменные палаты, то есть сам особняк. Вот деревянная конюшня, каретный сарай, амбар для ссыпки хлеба, деревянные пристройки для конюхов и прочей прислуги, – Екатерина Васильевна, подойдя к сыну со спины, пальцем указывала на обозначенные и подписанные в плане строения. – И только под конец восьмидесятого года Архаров снёс все деревянные дома и заложил основу каменных флигелей.

– Пока не вижу ничего странного, – признался Максим.

– Ну, во-первых, сам вид на особняк у Берга довольно странный. Дом в таком ракурсе нельзя было увидеть. Потому что Архаров обнёс территорию каменной оградой. То есть тут, – Екатерина Васильевна ткнула в репродукцию, – должны быть высокие ворота, за которыми с этой точки сам особняк разглядеть невозможно.

– Он рисовал реальные объекты, но в сущности создавал собственный мир, свою перспективу, – Аня процитировала Елену Яковлевну из Русского музея.

– Может быть, – Екатерина Васильевна качнула головой. – Допустим. Правда, он наверняка писал «Особняк» по заказу одного из владельцев, а в этом случае, как правило, от художника требовали точно воспроизвести действительность. Никаких поисков перспективы. – Екатерина Васильевна отошла от стола, чтобы включить чайник. – Да и главная странность в другом.

– Дата, – шёпотом отозвался Максим.

Аня и не заметила, как он достал из маминой папки подшивку реставрационного паспорта.

– Дата, – так же шёпотом подтвердила Екатерина Васильевна.

– А что там…

Аня не успела задать вопрос. Максим показал ей титульную страницу паспорта, на которой был указан год создания «Особняка».

– Семьдесят четвёртый, – прочитала она. – То есть… за шесть лет до того, как были заложены флигели.

– Именно, – Екатерина Васильевна включила залитый чайник. – За шесть лет! Тогда ещё не было никаких планов перестройки.

– А дату точно поставил сам художник?

– Точно.

– Ну, может, он ошибся? – предположил Дима.

– Не знал, какой на дворе год? – усмехнулась Аня.

– Нарочно ошибся.

– Зачем?

– Не знаю. Заказчик попросил.

– Зачем? – не унималась Аня под шум закипавшего чайника.

– Откуда я знаю!

– Это не всё, – вздохнув, сказала Екатерина Васильевна. – Те две картины из Русского музея. Они правда очень похожи на «Особняк». Их давно не реставрировали, о колорите пока трудно говорить, но сама манера… Форма мазков, изображение растительности, то, как он делал заливку стен, как расписывал глубину неба…

– Это ведь хорошо? – с надеждой спросила Аня. – Если подтвердится, что это ваш Берг, то будет проще с картиной?

– Нет. Будет сложнее. Как я уже сказала, Александр Берг, картины которого нашлись в Русском музее, погиб при пожаре. Так вот этот пожар случился в семьдесят седьмом году! За три года до перестройки особняка на Пречистенке. За три года до того, как там заложили оба флигеля. За три года! Так что вариант с ошибочной датировкой не проходит. И даже если Берг побывал в Москве, о чём не сохранилось никаких упоминаний, то он увидел обыкновенные двухэтажные палаты с деревянными пристройками!

– А на картине ни одного деревянного строения, зато стоят оба флигеля, – больше для себя проговорила Аня.

– Именно.

– Значит, этот Берг другой. – Максим передал все бумаги Диме. – Однофамилец.

– И работал в схожей манере? – с сомнением спросила Аня.

– Всё может быть.

– Слишком много совпадений, – Екатерина Васильевна налила себе чай. – Надо подождать. Вот если экспертиза покажет, что Берги совпадают, тогда и будем ломать голову.

– Откуда это всё? – Максим указал на документы, которые Дима сейчас пытался сфотографировать на шпионскую ручку.

– Знакомый помог. Краевед. Он лучше меня ориентируется в московских архивах. Но это только начало. Он обещал раскопать что-нибудь ещё.

– Почему об этом ничего не было в каталоге?

– О чём? – рассеянно спросила Екатерина Васильевна.

Она явно устала после долгого дня. Ане стало её жаль. Нужно было скорее заканчивать с ужином и расходиться по кроватям.

– О путанице с датами. Думаю, это…

– …подняло бы цену?

– Да. Ведь это интересно. Скрытый слой картины. Датировка картины с разницей в шесть лет.

– Я тогда про особняк ничего не знала.

– А краевед? – не успокаивался Максим.

– Я написала ему на прошлой неделе.

– Почему не писала раньше?

– Не хотела привлекать внимания к картине. Думала продать её и… – Екатерина Васильевна вздрогнула, будто сказала что-то лишнее, и с опаской посмотрела на сына.

– Не хотела привлекать внимания, – тихо повторил Максим. – Мам, откуда он у тебя, этот «Особняк»?

– При чём тут это?

Екатерина Васильевна, так и не ответив, принялась убирать тарелки. Аня встала ей помочь.

Вскоре все отправились спать. Только Дима ещё долго возился с фотографиями. Его шпионская ручка не оправдала ожиданий. Почти все снимки оказались размытыми.

Спали в двух комнатах: Екатерина Васильевна с Аней, Максим с Димой.

Ночь прошла спокойно, если не считать того, что под утро на крыше загрохотало железо. Проснувшись, Аня услышала голоса и тяжёлые шаги. Люди переходили с места на место, потом остановились где-то над окном и затихли. Окно было открыто, и Аня настороженно ловила каждый шорох, готовилась разбудить Екатерину Васильевну, но та и сама уже проснулась:

– Что там?

– Не знаю. Кто-то ходит.

Едва Аня произнесла это, как с крыши вновь донеслись голоса – на одной ноте во всю силу затянули «Спят курганы тёмные». Скорее скандировали, чем пели. Особенно дружно и надрывно кричали: «Парень молодой!» Исполнив песню два раза подряд, закончили своё выступление ещё более надрывным «Зенит! Зенит!» и ушли. Развеселившись, Аня прошептала:

– Питер…

Утром она услышала, как Максим просит Диму не спрашивать его маму о пропавшем друге из аукционного дома. Аня поняла, что новостей об Абрамцеве по-прежнему нет.

Позавтракали хлопьями, но с утра ничего не успели обсудить – на кухне стало тесно и шумно.

Уже стояли в прихожей, когда у Екатерины Васильевны зазвонил телефон. Она с удивлением взглянула на экран старенькой «Нокии 3310». Ответила. И в следующее мгновение её лицо изменилось.

Аня прежде не видела, чтобы кто-то так стремительно бледнел.

Дима и Максим уже вышли на лестничную площадку и ничего не заметили.

– Как… – Голос Екатерины Васильевны неожиданно стал серым, кислым, как табачный дым, будто словам не хватало воздуха.

Ей что-то говорили по телефону. Ане показалось, что говорят сквозь слёзы.

Екатерина Васильевна закрыла глаза. Глубоко вдохнула и выдохнула. Потом ещё раз. Убрала телефон от лица – Аня увидела, что у неё дрожат руки, – и произнесла уже более уверенно:

– Максим.

Максим её не слышал. Они с Димой о чём-то говорили за приоткрытой дверью.

– Максим! – На этот раз голос прозвучал твёрдо, почти жёстко.

Бледное лицо заострилось. Казалось, что без этой твёрдости Екатерина Васильевна потеряется в подступавшей дымке страха или отчаяния.

– Что?

– Блокнот и ручку.

Максим не стал ни о чём спрашивать.

– Записываю. – Екатерина Васильевна опять говорила в трубку. – Да, знаю. Хорошо. Да. Приеду первым поездом. Да. Нет, не надо, я сама. Всё.

На кухне смеялись постояльцы. За окном во дворе-колодце пульсировала музыка из дешёвых, дребезжавших в басах колонок. Утро оказалось солнечным.

– Мы едем домой?

Максим встал близко к маме, будто ждал, что она упадёт в обморок, и готовился её поддержать. При этом ничем не выдал волнения и говорил спокойно. Аня бы так не смогла.

– Едем, – не сразу ответила Екатерина Васильевна и, окончательно вернув самообладание, принялась торопливо застёгивать сапоги. – Нас ограбили.

– Ограбили?

– Да. Кто-то вломился в дом.

– Это Корноухов звонил?

– Нет. Паша в больнице.

– Он…

– Сейчас на операции. Пока ничего не знаю. Нужно ехать.

Корноухова ударили по голове. Он не успел ничего заметить. Шёл из мастерской в дом обедать. Едва поднялся на первую ступень крыльца, когда всё вздрогнуло тяжёлым гулом. Во рту сразу стало липко, а на зубах будто заскрипела меловая крошка. Отчим упал слишком быстро – не успел выставить руки. Только что стоял, а в следующее мгновение увидел перед лицом растрескавшуюся поверхность лиственничной ступеньки. Ударился лицом и, как потом выяснилось, рассёк бровь. Тогда не заметил этого. Из макушки сочилась витая проволока боли – она скользила по скулам, опускалась к подбородку, стягивала голову единой пульсацией.

Затем Корноухов увидел ботинок. Обычные армейские берцы. Он сам когда-то ходил в таких. Начищенный каблук, укреплённая пятка. Больше отчим ничего не видел. Ему на голову натянули холщовый мешок, а руки связали за спиной.

За всё время он не услышал ни одного голоса. Порой вообще казалось, что поблизости никого нет, но потом тишину дробил грохот в доме, и Корноухов вздрагивал от неожиданности. И всякий раз такая дрожь вызывала новые вспышки боли.

Он ослеп. Испугался, но затем вспомнил, что у него на голове мешок.

Обо всём этом Корноухов рассказал маме и Максиму, когда они пришли навестить его в Зеленоградскую районную больницу. Отчиму наложили девять швов, диагностировали сотрясение мозга, но обещали выписать через пару дней, если не проявятся осложнения. Всё могло закончиться куда хуже. Корноухову повезло, что он не потерял сознания и смог позвать на помощь. Повезло, что сосед откликнулся. Повезло, что нападавшие к этому времени действительно ушли.

Мама держалась хорошо. Не плакала, не причитала и вообще до того по-деловому отнеслась к случившемуся, будто ограбление и разбитая голова отчима были обычным делом – знакомой рутиной, давно не вызывавшей никаких чувств. Пока Максим, потерянный, онемевший, стоял в углу больничной палаты, мама успела переговорить со всеми врачами, с отцом Корноухова, с его друзьями, организовала дежурство, которое, впрочем, по заверениям медсестры не требовалось, составила список вещей и продуктов, даже созвонилась с Домом метролога – предупредила, что с заказом будет задержка.

К вечеру мама сделала всё, что только смогла придумать. Затем оставила Корноухова под присмотром своей подруги из дома творчества, а сама вернулась с Максимом в Клушино.

Грабители постарались. Разгромили весь дом. Максим и не подозревал, что у них скопилось столько вещей. Не верилось, что всё вываленное на пол можно вновь уместить в опрокинутые шкафы и тумбы. Воры добрались даже до антресолей в коридоре, о которых сам Максим успел позабыть – и теперь с любопытством разглядывал их содержимое: от заржавевшего плиткореза до старых обрезиненных валенок.

Больше всего пострадала комната Максима. Здесь прошёл настоящий смерч. Выдёргиванием ящиков из письменного стола воры не ограничились. Они отковыряли старые деревянные плинтусы, сорвали полиуретановый карниз, имитировавший лепнину и всегда раздражавший Максима своей неуместной напыщенностью. Матрас и подушки были разрезаны, выпотрошены. Настенные полки – выдраны с чёрными корнями саморезов. Даже розетки и те оказались выковыряны и теперь свисали на разноцветных проводах, будто выбитые глаза робота из какого-нибудь мультфильма. Хорошо ещё не додумались выломать турник, на котором Максим подтягивался по утрам.

Участковый уже видел детали погрома, однако напросился ещё раз пройтись по дому. Извинился, что зашёл в обуви. Мама нервно усмехнулась в ответ.

– А зачем вы ездили в Петербург? – неожиданно спросил участковый.

– Показывала детям город.

– Вот как? Детям – это…

– Сыну и его друзьям.

– Понятно.

Участковый уточнил про камеры видеонаблюдения, которых в доме, конечно, никогда не было. Попросил подтвердить, что исчезли только два ноутбука, системный блок от стационарного компьютера и цифровой фотоаппарат.

– Может, что-то ещё, не знаю. Но телевизор на месте. Кофеварка, микроволновка – всё стоит. Правда, кофеварку разбили. Хорошая была.

– Понимаю.

Деньги и кое-какие украшения отчим хранил в небольшом сейфе у себя в мастерской. До него грабители не добрались. Они вообще обошли мастерскую стороной. Да и мамину «вольво», поставленную в гараж, не тронули.

– Странно, правда? – спросил участковый.

Мама, кажется, поняла, что толку в расследовании не будет.

Затем участковый принялся за Максима и слово в слово повторил прежние вопросы, только уточнил, нет ли у Максима врагов, которые могли бы ему отомстить – разгромом и нападением на отчима. Максим пожал плечами. Вспомнил и то, как вступился за студента в университетской столовой, и как повздорил с одним из соседей – не дал тому утопить в Клязьме щенят. Вспомнил ещё ворох мелких ссор, конфликтов, но ни о чём не упомянул. Был уверен, что они не имели отношения к случившемуся. Никто из этих людей не отомстил бы вот так…

На следующий день Максим не пошёл в университет. Остался разбирать завалы.

После обеда заехали Дима с Аней – помогли наводить порядок. Собственно, помогала Аня, а Дима больше рассказывал о занятиях, пропущенных Максимом, фотографировал комнаты на шпионскую ручку, вспоминал, как однажды пытались ограбить их квартиру на Соколе – вскрыли один замок, а со вторым не справились. Изредка поднимал какой-нибудь осколок и, хромая без оставленной у дивана трости, относил его в общую кучу мусора. Потом и вовсе сказал, что напишет о случившемся в университетскую газету.

– Граф Хвостов, поэт, любимый небесами, уж пел бессмертными стихами несчастье невских берегов, – процедил Максим, поднимая опрокинутый шкаф. Поставил его на ножки, придвинул к стене и, отдышавшись, добавил: – Самое смешное, нас уже так грабили.

– Серьёзно?

– Лет восемь назад. Мы тогда жили в Ярославле.

– И тоже всё разломали?

– Не знаю. Меня сразу к дедушке увезли. Мне где-то одиннадцать было. Но мебели после этого у нас поубавилось.

– Что-то вам везёт на психопатов.

– Ну да.

Следующей ночью Дима прислал эсэмэску: «Думаешь, это связано с картиной?»

Максим не ответил. В суете последних дней ему удалось спрятаться от вопроса, который исподволь прорывался наружу, крутился, несформулированный, совсем рядом и даже беспокоил во сне – смутными видениями, где появлялись отчим с перебинтованной головой, хмурый реставратор Савельев и улыбчивый Абрамцев, чья улыбка неизменно превращалась в окровавленный оскал.

«Думаешь, это связано с картиной?» – вновь прочитал Максим, словно боялся из-за волнения забыть суть вопроса.

Странности «Особняка на Пречистенке». Исчезновение Абрамцева. Нападение на отчима. Погром в доме. Нежелание мамы привлекать внимание и её просьба нигде не упоминать «Особняк»: ни в репортаже про аукцион, ни в проблемной статье про выявление подделок. Максим разложил перед собой эти разрозненные факты. Не мог связать их воедино.

Зачем кому-то из-за картины, пусть даже необычной и дорогой, похищать людей, врываться в дом, избивать Корноухова? Зачем так рисковать? И как они вообще узнали о доме в Клушино, ведь мама позаботилась, чтобы её имени не было в документах на полотно Берга. Если только… Максим привстал в кровати. Сон, потревоженный Диминым сообщением, окончательно пропал.

Они могли узнать об этом у владельца аукционного дома. Они могли его пытать… Такое предположение показалось безумным, чересчур пугающим, и Максим сделал всё, чтобы от него отказаться.

«Нет. Они бы давно сюда приехали. А приехали только сейчас, когда прошло больше недели. Не могли же они пытать его целую неделю? Глупость. Да и кто они? Кому всё это понадобилось?»

Максим встал с кровати. Понял, что всё равно не уснёт. К тому же лежать на зашитом матрасе было неудобно. Пришлось кусачками срéзать несколько пружин, выбросить часть наполнителя, и матрас стал кочковатым, перекошенным.

Максим разблокировал смартфон. Поискал в интернете новости, связанные с Абрамцевым Дмитрием Ивановичем. Самыми свежими оказались ноябрьские статьи на РИА «Новости» и в «Комсомольской правде», где рассказывалось о назначенном на декабрь крупном аукционе. Никаких заметок об исчезновении.

На сайте аукционного дома «Старый век» всё оставалось таким же будничным. Максим загрузил каталог действующей выставки. Обнаружил, что маминой картины в электронной версии нет.

Сел за стол. Включил свет и принялся листать блокнот, в котором восстановил утерянные записи из реставрационной мастерской. Вспомнил, что «Особняк» хотели выкупить ещё до аукциона. По словам мамы, в этом не было ничего сверхъестественного. Вспомнил, с какой неохотой Савельев отдавал им картину. Тогда это показалось Максиму довольно забавным. Потом он остановился на листке, куда выписал фрагменты из реставрационного паспорта. Увидел размеры «Особняка» и вскочил со стула.

Раньше, до поездки в Петербург, картина, завёрнутая в ткань, лежала здесь, у Максима в комнате. И только здесь вспороли матрас с подушкой, вырвали плинтус, выворотили розетки. Если воры в самом деле искали «Особняк», то как узнали, где он лежит? Об этом было известно только маме и Максиму, больше никому! И зачем им понадобились розетки? Холст – размером 96,5 на 81,5 сантиметра. Почти метр на метр! Такой ни в стену, ни под плинтус не спрячешь. Да и в подушку при всём желании не зашьёшь.

Максим постепенно успокоился. Всё случившееся вновь показалось совпадением. Безумным совпадением, которое следовало пережить и забыть. Но в одном Максим был уверен. Отчиму нужно всё рассказать. Обман мог ещё больше запутать ситуацию, а разбираться в этих переплетениях лжи, подозрений и правды Максим не хотел.

Он вышел из комнаты. Знал, что мама не спит. Слышал, как она возится с уцелевшей посудой. Максим не понимал, как начать разговор, и несколько минут молча стоял на пороге. Мама, заметив его, испугалась. Будто не сразу различила, что в полумраке коридора стоит именно сын. Максим отругал себя. Нужно было сразу зайти внутрь. После нападения на Корноухова мама, кажется, готова была испугаться любой тени.

– Ты чего тут? – прошептала она, хотя отчим был в больнице и разбудить они никого не могли.

Максим сказал прямо:

– Нужно обо всём рассказать Корноухову.

Мама неспешно села на табурет. Она выглядела окончательно разбитой, потерянной, однако голос её прозвучал ясно:

– О чём?

– О картине.

В тишине было хорошо слышно, как гудит термостат морозильной камеры.

– Корноухов имеет право знать.

Максим ждал, что мама начнёт оправдываться или оборвёт разговор своим кратким «так нужно». Вместо этого она положила локти на стол, обхватила голову руками и замерла. Максим не сразу понял, что происходит.

Мама плакала. Беззвучно, будто притворяясь. Чуть подрагивала и сильнее впивалась пальцами в свои и без того взлохмаченные волосы. Слёзы собирались мутными каплями на кончике носа и срывались на столешницу.

Максим не знал, что делать. Никогда прежде не видел, как мама плачет. Только слышал. Ему было девять лет, когда родители поругались. Мама тогда кричала, что не вынесет, если всё повторится и отец погибнет, как в Боливии погиб его друг, умоляла одуматься, а потом слова перемешались с надрывным плачем. Максим стоял у двери детской, пытался разобрать, что же случилось, а потом спрятался под одеяло и закрыл уши руками.

Сейчас спрятаться было негде. И уши он закрывать больше не хотел.

Мама встала. Ладонями отёрла лицо, поправила волосы.

– Ты прав.

Утром они уже были в больнице. В четырёхместной палате пахло смесью пота и лекарств. Работал телевизор и напольный вентилятор – единственное окно оказалось задраено, а чугунные радиаторы оставались по-зимнему горячими. Медсёстры предусмотрительно завесили их влажными тряпками, но это не очень-то помогало.

Мама позвала отчима в коридор. Максим хотел оставить их наедине, но мама попросила его не уходить.

История с «Особняком» Корноухова не обрадовала.

Он побагровел. Потребовал, чтобы мама немедленно вернула картину из Петербурга. Сказал, что нужно избавиться от неё раз и навсегда – анонимно переслать в какой-нибудь музей или вообще передать полиции.

Максим никогда раньше не слышал, чтобы отчим говорил с такой шершавой, давящей интонацией. Уже возвращаясь домой, он подумал, что Корноухову на самом деле стало страшно. Ведь он тоже мог заподозрить связь между нападением на него и «Особняком на Пречистенке».

Мама даже отчиму так толком и не сказала, откуда взялось это полотно. В любом случае, она сумела его успокоить. Убедила, что теперь проблем с документами нет, что, несмотря на исчезновение Абрамцева, работу Берга можно продать без особых затруднений, и пообещала больше не скрывать правду – отчим будет первым узнавать все новости, связанные с картиной.

Следующие дни прошли спокойно. Максим почти не ходил в университет, помогал маме восстанавливать дом после погрома. Заказал себе новый матрас. Развеселил Аню, когда вдруг с неожиданным воодушевлением стал рассказывать ей о преимуществе матрасов с кокосовой койрой. Они с Димой изредка приезжали на Анином салатовом «Дэу Матиз» и даже успели сходить в лес. Правда, далеко не ушли – Максим понимал, что Диме с его тростью трудно шагать по влажной тропе, поэтому ограничился прогулкой до заброшенной базы МАИ и ближайшего родника.

На матрас пришлось взять деньги из отложенных на зеркальный фотоаппарат. Решиться на это было трудно, но следом Максим уже без сомнений купил маме новую кофеварку – гейзерную, на шесть чашек. Чуть похуже той, что ей пришлось выбросить. Знал, что должен это сделать. Правда, мама потом выпросила чек и заставила Максима взять деньги.

Погода стояла неуклюжая. Под дневным солнцем на берёзах и тополях намечались первые почки, но по ночам в Клушино неизменно возвращался колючий холод.

Из щелей в старой части дома вылезали сонные мухи, и Перс наконец сбросил зимнюю сонливость – охотился за ними целый день. Стонал скрипучим голосом, если те летали слишком высоко, а схватив, глотал с такой жадностью, будто мухи были его последней надеждой на спасение от голодной смерти. Объявившиеся на кухне и в ванной муравьи подобного интереса у Перса не вызывали, однако, устав от охоты, он мог подолгу наблюдать за их незатейливыми перебежками по рифлёным плиткам пола.

Мухи и муравьи лучше любых прогнозов говорили Максиму о приходе весны. И каким-то необъяснимым образом его успокаивали. Недавние страхи и сомнения теперь казались маленьким приключением, о котором впоследствии можно будет вспомнить с улыбкой.

Пятница выдалась тихой, как и все предыдущие дни. Оставалось дождаться ответа из Русского музея.

Утром заглянул участковый – кратко переговорил с вернувшимся из больницы отчимом и в очередной раз посетовал на отсутствие в доме камер наблюдения.

Затем Максим съездил на две пары в университет. Даже необходимость оправдываться в деканате за пропущенные занятия не испортила ему настроения. Однако, вернувшись в Клушино, он сразу заметил, что окна в его комнате зашторены.

Там кто-то был.

Льняные синие шторы. Максим задёргивал их только на ночь. И, конечно, перед уходом выключал свет, который теперь горел там, в глубине комнаты.

Открыв калитку, первым делом он обратил внимание, что Корноухов сидит в мастерской. Были слышны тихие поскрипывания рубанка. Отчим вернулся к работе. Его по-прежнему беспокоили головные боли, однако он хотел скорее закончить заказ.

Посмеиваясь над собственными страхами, Максим прошёл к крыльцу. Поднялся по ступенькам, где не так давно лежал оглушённый Корноухов. Открыл входную дверь и почувствовал, как участилось сердцебиение. На обувной полке не было чёрных сапог с молнией. Значит, мама ещё не вернулась с работы.

Максим невольно пригнулся. Бережно снял рюкзак, положил его на пол и, не разуваясь, вошёл в дом. Из прихожей прямиком направился в свою комнату. Удивлялся тому, как тихо идёт.

На полу были грязные следы.

Свежие.

Вели в комнату и не возвращались.

Тело стало податливой глиной. Тёплое сердцебиение растекалось по рукам, наполняло их тяжестью. Все мысли слились в единый приглушённый гул.

Максим даже не заметил, как у него в руках оказалась старая ваза с нелепым ребристым рельефом. Мама эту вазу никогда не любила. В шутку жалела, что воры обошли её своим вниманием. Или не в шутку.

Где-то поблизости прерывисто жужжала муха.

Максим остановился возле двери. Прислушался. Только сейчас понял, что дышит через рот и довольно громко. Испугался этого. Чуть не выронил вазу. И в голове лопнула перепонка, сдерживавшая гул мыслей. Они загомонили разом, во весь голос, и каждая в отдельности оказалась неожиданно острой, чёткой.

Позвонить участковому. Позвать отчима. Или кричать, чтобы услышали соседи. Взять в сарае топор и ворваться в дом с угрозами. Отправить маме сообщение, предупредить её.

Зачем они вернулись? Разбить им головы и допросить. Всё узнать. А лучше бежать. Бежать так далеко, чтобы не догнал ни один из страхов.

Максим стиснул зубы. Рванул вперёд с такой силой, что мог бы раскрошить базальтовую скалу, но вместо этого лишь ударился о дверь. Она утробно ухнула. В косяке что-то треснуло. Забыл про ручку! В отчаянии от собственной глупости навалился на неё, будто ручка была гигантским стальным рычагом, и неловко, едва не споткнувшись о порог, ввалился в комнату.

Тут же выпрямился. Занёс руку с вазой. И замер.

Люстра на пять лампочек. Желтоватый свет.

Задёрнутые синие шторы.

Возле кровати стояла девушка. Больше в комнате никого не было.

В руках у неё был деревянный нож для вскрытия конвертов. Руки дрожали. Глаза большие, тёмные. В них ширился страх. Ещё более глубокий, насыщенный, чем тот, что сейчас испытал Максим. Это его отрезвило. Он ещё не знал, что тут происходит, но опустил вазу.

– Ты Максим? – прошептала девушка.

Максим не ответил. Прислушался, не идёт ли кто-нибудь за спиной. В тишине по-прежнему раздражающе жужжала муха. Других звуков не было.

Он уже видел эту девушку, только не мог вспомнить, где именно. Рваная чёлка и длинные тёмные пряди – они прикрывали уши, опускались на плечи. Чёрный кардиган с закатанными рукавами, под которым виднелась белая футболка с неразличимым принтом. Новенькие джинсы с декоративными потёртостями и чёрные конверсы с грязными белыми шнурками.

– Ты Максим.

Это уже был не вопрос.

Девушка опустила нож.

Максим закрыл дверь. Неприятно было стоять спиной к открытому пространству. Страх окончательно отступил.

Девушка шагнула вперёд, к Максиму. Остановилась.

У неё было красиво очерченное, заострённое к подбородку лицо. Из-за высоких скул щёки казались чуть втянутыми, при этом – мягкими. Светло-вишнёвая губная помада, чёрная подводка глаз. И взгляд, в котором испуг сменился тревогой.

Девушка бросила нож на кровать и до того порывисто приблизилась к Максиму, что его на мгновение вновь обожгло страхом.

Она обняла его – крепко, надрывно. Положила ему голову на грудь. И замерла.

Максим различил вишнёвый аромат её волос. Уставился на вазу, которую по-прежнему держал в правой руке. И только повторял себе, что должен сохранять бдительность. Что бы тут ни происходило, это было странно.

Максим хотел высвободиться из объятий, спросить незнакомку, как она здесь оказалась. Заподозрил, что она не в себе. Возможно, дочь кого-то из соседей. Красивая, ухоженная, но всё же не совсем здоровая дочь.

Никогда не любил чужих прикосновений. Обычно на это не было каких-то вразумительных причин, но сейчас его смущение разделил бы даже Дима.

Время шло, а они по-прежнему стояли вместе. Слушали тепло и дыхание друг друга. Максим вспомнил одноклассницу, с которой встречался два года назад. Вспомнил, как они обнимались вечером на мосту через Клязьму – холодный ветер студил ему спину, он терпел, и ему тогда казалось, что он влюблён.

– Прости.

Девушка наконец разомкнула руки. Отошла к столу. И Максим узнал её.

– Прости. Я не думала, что…

Она не договорила. Приблизилась к окну. Чуть сдвинула штору и посмотрела во двор, будто боялась, что за ней следят.

Максим видел её на предаукционной выставке – в тот самый день, когда мама поехала забирать «Особняк». Незнакомка была иначе одета, кажется, более строго. И с ней кто-то был. Детали ускользали из памяти Максима, однако сейчас он уже понял, что их встреча не случайна. Никаких сумасшедших соседок.

– Что у вас случилось? – девушка по-прежнему смотрела в окно.

– Нас ограбили, – зачем-то сказал Максим.

Они с мамой навели порядок. Некоторые шкафы и полки полностью лишились стёкол, кое-где виднелись трещины и сколы, но о случившемся почти ничто не напоминало, если не считать груды ещё не вывезенного мусора – зелёные полипропиленовые мешки с торчащими из них досками по-прежнему стояли во дворе, у мастерской.

– Ограбили? – Голос девушки дрогнул. – У вас тоже ничего не взяли?

– Что значит тоже?

Максим поставил вазу на стол. Подумал, что его движения выглядели нарочито спокойными.

– Разве ты не знаешь? – Девушка повернулась к нему и посмотрела с недоверием. В её взгляде не осталось и следа от прежней тревоги.

– Не знаю чего?

Максим не понимал, как себя вести. В конце концов сел на пол. Накинул на голову капюшон толстовки и прислонился спиной к стене. Девушка, увидев это, села на край кровати.

– У нас тоже всё перевернули. – Она рассеянно потёрла ладонями колени.

Чёрный, местами облупившийся лак на ногтях. Дешёвый браслет из шлифованных деревянных шариков. Сейчас кардиган разошёлся, и Максим наконец узнал принт на футболке. Это было монохромное волчье лицо Нины Перссон.

Не торопился задавать вопросы. Ждал, что незнакомка сама всё объяснит.

– Наша реставрационная до сих пор не работает. Они разломали стеллажи. Даже микроскопы разбили. Я не понимаю… Я думала, что нужно вообще закрыться. Я бы так и сделала. Какой тут аукцион?

Девушка чуть сгорбилась. Опустила взгляд и теперь рассматривала свои руки. Никаких колец. И вообще никаких украшений. Только серёжка-кафф с короткой цепочкой и чёрным ониксом на гвоздике – Максим заметил её, когда незнакомка заправила волосы за правое ухо. Стоило ей наклониться, волосы тут же высвободились.

– Люди приходят на выставку, расспрашивают о картинах. Иногда спрашивают про отца. Потому что… – Дыхание девушки участилось. – А им говорят, что он уехал. Просто уехал. Ничто не должно помешать аукциону. А потом они проведут ещё один аукцион. И ещё один. И всё будет тихо, спокойно. Будто ничего не произошло.

Максим молчал. Расставив ноги, так упирался ими в жёлтый, разошедшийся в стыках ламинат, будто хотел спиной продавить стену. Едва приметно елозил макушкой, стараясь глубже спрятаться в капюшон.

– Прости, я тут наследила, – девушка посмотрела ему в глаза с мягкой грустью и улыбнулась.

– Кристина. – Максим наконец вспомнил, как звали дочь Абрамцева, и тут же произнёс её имя вслух.

– Привет, – Кристина кивнула.

Мама рассказывала о ней. И теперь было понятно, почему Максим видел её на выставке. Правда, видел мельком и тогда не понял, что это дочь Дмитрия Ивановича.

– Так ты не знал, что они там всё разгромили?

– Нет.

– А про то, что отец… Ну…

– Да, это я знал.

Максим сдержался и не стал спрашивать об Абрамцеве.

– Отчим попал в больницу. Ему разбили голову. – Максим отчего-то подумал, что нападение на Корноухова подбодрит Кристину. Глупо. Жалел, что не может противопоставить её боли нечто более серьёзное, будто был виноват во всём случившемся и хотел как-то оправдаться перед Кристиной.

– Мне жаль.

– Ты сказала, мастерскую разгромили, но ничего не взяли?

– Только ноутбуки.

– А картины и… всё остальное?

– Нет. Картины остались. Даже Верещагин.

– Этюд из частной европейской коллекции. Холст, наложенный на панель, масло. Стартовая цена два миллиона триста тысяч рублей, – вспомнил Максим.

– Да.

– Зачем они всё разгромили?

– Что-то искали.

– При этом ничего не взяли.

– Значит, искали то, чего в мастерской уже не было.

Максим кивнул. Работа Берга. Стартовая цена – сто тридцать тысяч рублей. В восемнадцать раз дешевле Верещагина. И все эти странности со вторым слоем. Путаница с датами.

– Они искали «Особняк на Пречистенке», – сказал Максим и сам удивился тому, как легко, безропотно принял эту мысль.

Прятался от неё с тех пор, как узнал о нападении на отчима, а теперь смирился и успокоился. Слишком уж много было совпадений.

– Картину твоей мамы, – тихо отозвалась Кристина. – Думаешь?

– И ты так думаешь, иначе не пришла бы сюда.

– Папа говорил, с этой картиной всё сложно. Были какие-то проблемы с документами. Он даже не знал, откуда она у твоей мамы.

– И я не знаю.

С этим Максим тоже смирился. Мама что-то скрывала. Даже если «Особняк» в самом деле был подарком. Мама не хотела привлекать внимание к картине. Не обращалась к Погосяну из Русского музея, не писала своему краеведу. Значит, догадывалась, что кто-то может заинтересоваться полотном. И сделает всё, чтобы его достать.

– Кто-то хотел выкупить картину до аукциона, – сказал Максим.

– Да, о ней спрашивали. Узнали, что «Особняк» снят с торгов, и устроили скандал.

– Ты их видела?

– Мне пришлось их успокаивать. Какая-то истеричка, – Кристина усмехнулась. Усмешка вышла скорее задорная, чем печальная. – Кричала, что мы не имеем права. Угрожала поговорить с отцом… – Кристина вновь поникла. Сжала на коленях кулаки.

– Ты знаешь, кто это был?

– Нет.

«Надо было продать картину, – подумал Максим. – И никто бы не пострадал. Всё бы осталось на своих местах. История закончилась бы сама по себе».

О своём предположении, что Дмитрия Ивановича пытали, Максим умолчал. К тому же он не понимал, почему те, кто охотился за «Особняком», так легко оставили Корноухова в покое. Почему не похитили его, не допрашивали?

– Думаешь, им… этим людям нужна только картина? – спросил Максим.

– Не знаю. Тогда зачем они взяли компьютеры?

– У нас тоже пропали ноутбуки. И мамин системный блок.

– Значит, искали что-то ещё.

– Но что?

– Не знаю… Ну, или надеялись понять, где сейчас картина.

– Может быть.

В тишине Кристина посмотрела на Максима. Его одновременно привлёк и насторожил этот взгляд. В нём была уверенность. Граничащая с отчаянием, перемешанная со страхом и всё же твёрдая.

Они совсем не знали друг друга, но история с «Особняком» и похищение Абрамцева связали их крепче, чем подчас связывает многолетняя дружба. По меньшей мере, так показалось Максиму. Он не забыл, с каким надрывом обняла его Кристина. По-прежнему чувствовал тепло её дыхания у себя на груди.

Молчание затягивалось.

Кристина откинулась на кровать. Достала серебристый айфон. Стала что-то торопливо набирать. С телефона свисал потрёпанный резиновый Стич. Максим какое-то время разглядывал его, потом занялся своими делами: пересел за стол, открыл тетрадь с заданием на следующий семинар по риторике, отправил Диме эсэмэску – написал, что завтра приедет к первой паре. Ни на секунду не забывал о том, что за его спиной на кровати лежит Кристина, но почему-то без сопротивления принял её присутствие. Ему даже нравилось, что они могут вот так, без слов, находиться рядом.

Позвонила мама. Сказала, что приедет через полчаса, и попросила встретить её у машины – в доме творчества ей разрешили на время взять один из компьютеров.

– Хочешь есть? – спросил Максим, пересев на кровать.

Кристина приподнялась. Отложила айфон. Перед тем как погас экран, Максим успел рассмотреть фоновый рисунок. Молодой Абрамцев в каком-то безумном малиновом пиджаке и с блестящими от лака волосами. Рядом с ним – Кристина, лет семи-восьми, и женщина, на которую была так похожа Кристина сейчас, в свои девятнадцать. Семейный портрет, на котором все счастливы. Застывшие улыбки. Фрагмент жизни, украденный у прошлого и оберегаемый с фанатичностью солипсиста, уверенного, что мир исчезнет, если он забудет на него посмотреть.

– Могу разогреть чего-нибудь. Гречка, суп…

– Дома поем, – Кристина поправила сбившиеся на лицо волосы.

– Скоро придёт мама. Думаю…

– Нет! – Кристина резко поднялась с кровати. – Екатерина Васильевна не должна знать, что я здесь.

– Почему?

Максим растерянно смотрел на то, как Кристина ходит возле двери. Больше удивлялся не порывистости её движений и слов, а тому, как легко разрушилось недавнее чувство единения. Он будто только сейчас понял, что в его комнате – незнакомая девушка, которую сюда привело лишь желание разобраться в судьбе собственного отца.

– Потому что она позвонит моей маме. И мне… Она сделает всё, чтобы вернуть меня в Тулу. Это невыносимо, – Кристина стала тягуче заламывать руки, будто не могла совладать с вернувшейся тревогой. – Мама думает, что я живу у друзей. Я ей обещала, что оставлю всё полиции, что даже не буду заходить в галерею. Но я так не могу.

– И где ты живёшь?

– В папиной квартире.

– Тебе там… – Максим замялся, и Кристина, повернувшись к нему, сама подобрала слово:

– Страшно. Да. Когда он пропал, я… три ночи была в отеле. Но я хочу понять, что случилось. Я хочу найти папу, если он жив. Или точно знать, если его больше нет. – Последние слова Кристина произнесла совсем тихо, с придыханием. – Думала, ты что-то подскажешь.

– Прости, – Максим пожал плечами. – Мне правда жаль, что всё так получилось. Если бы не картина…

– Ты не виноват. И твоя мама тоже. Папа знал, на что идёт. Всегда знал, когда брался за такие картины.

– А он это часто делал?

– Что?

– Ну… брался за такие картины.

Кристина не ответила.

Максим по-прежнему сидел на кровати. Водил по своей ладони тупым лезвием деревянного ножа. Старый подарок от мамы. Не лучший выбор для самозащиты. Невпопад подумал, что нужно будет пропылесосить в коридоре. Они там хорошенько натоптали.

– Позвони мне, если что-нибудь узнаешь.

Кристина с неизменной порывистостью подошла к нему. Встала совсем рядом. Настойчиво посмотрела в глаза Максиму, будто так могла с точностью узнать, выполнит ли он её просьбу, и Максим уловил чуть горьковатый, будто перемешанный с хвоей и цедрой, аромат духов. Это был странный запах. Очень знакомый, почти родной. Максим никак не мог вспомнить, откуда его знает, и только чувствовал, что за этими воспоминаниями нужно вернуться на многие годы назад, вглубь собственного детства.

– Картина сейчас…

– Нет! Я не хочу знать, где она. Просто скажи мне, если поймёшь, в чём там дело.

– Хорошо. Ты ведь слышала про внутренний слой?

– Да. Папа говорил.

– Что он ещё говорил?

Кристина взяла с покрывала свой телефон. Отошла к окну. Вновь отодвинула штору и выглянула во двор.

– Говорил, что картина гораздо интереснее, чем может показаться. И просил Савельева сделать рентген.

– Рентген?!

– Да. Что они там увидели, не знаю. Но им это показалось интересным. Они хотели и дальше исследовать картину. Но потом твоя мама её забрала.

– Так, значит… – Максим растерялся.

Абрамцев обманул маму, но Максима сейчас больше впечатлило, что Кристина так свободно призналась в этом ему – человеку, с которым впервые встретилась чуть больше часа назад.

– Постой, как они собирались исследовать картину, если уже был покупатель? «Особняк» ушёл бы на аукционе и…

– Папа хотел сам выкупить картину. Через подставное лицо, конечно. Он так делал и раньше. Провёл бы экспертизу. Узнал бы, что к чему. А через пару лет перепродал бы.

– В два раза дороже… – потрясённый, прошептал Максим.

– В десять. Или в пятнадцать. Иначе не взялся бы. Считал, что это честно. Ведь твоя мама сама не захотела исследовать «Особняк».

– Ты тоже считаешь, что это честно?

– Я просто хочу найти отца.

– Но почему Дмитрий Иванович так легко отдал картину? Если хотел заработать? У них же был договор, он мог…

– Потому что был другом твоей мамы.

«Был». Максима это слово ударило не меньше, чем откровение Кристины. «Значит, она уже не верит, что отец жив».

– Они с твоей мамой давно общаются. – Теперь Кристина употребила настоящее время.

– Вот как.

– Я же говорю, папа считал перепродажу честной. А напрямую обманывать друзей, использовать их – это не про него.

– Понятно.

Кристина сказала, что хочет добраться до архивов «Старого века». Сотрудники аукционного дома вели историю каждого лота и наверняка зафиксировали предаукционную заявку на «Особняк» Берга. Всё осложнялось тем, что дела перешли к заместителю Абрамцева, который хорошо знал маму Кристины и, конечно, сейчас поддерживал с ней связь. Один неверный шаг – и Кристину заставят вернуться в Тулу, где она жила до того, как решила поступать в Строгановку.

– Я пойду.

– Ты в Москву?

Глупый вопрос. Но Максим всё равно его задал. Со скрытой усмешкой подумал, что хочет оттянуть уход Кристины.

– Да.

– Знаешь, как уехать?

Ещё один глупый вопрос.

– Знаю.

Прощались неловко. Максим не понимал, что лучше сказать и как себя вести. Кристина, кажется, тоже смутилась. В итоге расстались сухо, без лишних слов. Только напоследок обменялись телефонами.

Когда Максим встретил маму, на улице было темно. Помог донести системный блок. Подключил к нему старенькую клавиатуру с давно засорившимися клавишами. Подключил мышку, монитор и принтер. И всё это время думал о Кристине.

Позвонил Диме. Хотел вкратце пересказать ему услышанное. Был бы рад не втягивать его, однако Дима уже сам втянулся – в то самое мгновение, когда настоял на своей поездке в Петербург. Ещё и Аню с собой взял. Максим должен был предупредить их, пока Дима не растрепал об «Особняке». Чем меньше людей знало об этой истории, тем лучше.

Дима на звонок не ответил, что было довольно странно. Он всегда ходил с телефоном. Максим попробовал перезвонить через полчаса, но в ответ по-прежнему услышал только длинные гудки и переадресацию на голосовой почтовый ящик.

Неприятное зудящее волнение. Максим понял, что теперь будет переживать по любой мелочи. Так недолго и паранойю подхватить. В конце концов, Дима мог выключить звук и лечь спать.

Звонить Ане Максим не стал. Запретил себе. Это было чересчур. Не хотел подпитывать свои страхи.

За ужином молчал. На маму даже не смотрел. Порывался задать ей единственный вопрос – спросить, знала ли она про погром в реставрационной мастерской, про обыск в аукционном доме, после которого ничего, кроме ноутбуков, не пропало.

Конечно, знала. Не могла не знать.

Максим сдержался. Обещал хранить появление Кристины в секрете и понимал, что мама непременно спросит, откуда он обо всём узнал, а врать Максим не собирался. Предпочёл молчать. Чтобы наконец избавиться от навязчивых мыслей, спросил отчима, как продвигается его заказ.

Прошло уже пять дней с тех пор, как Корноухов угодил в больницу. Если бы те, кто охотился за «Особняком», планировали схватить самогó Максима или его маму, давно бы сделали это. Наверное, нашли, что искали, в мамином компьютере и успокоились. Хорошо бы так. В любом случае, картина сейчас лежала в Русском музее, и на какое-то время можно было затаиться – подождать новостей от Кристины. Если она доберётся до архива «Старого века», они смогут выйти на след похитителей её отца и сразу передать их имена в полицию. Странно, что в полиции сами этого не сделали.

Максим успокоил себя решением поговорить с мамой уже после того, как Погосян пришлёт результаты исследования. Рассчитывал, что Корноухов его поддержит – вместе они отговорят маму забирать картину. Наверняка была какая-то возможность продать её там, в Петербурге.

Главное, не торопиться.

Перед сном Максим ещё раз набрал Диму. Тот наконец ответил. Сказал, что не заметил, как разрядился аккумулятор. Это, в общем-то, было странно, ведь звонки проходили, но Максим не стал уточнять. Только попросил Диму приехать в университет пораньше, минут за тридцать.

– Нужно поговорить.

– О чём?

– Завтра узнаешь.

На правый берег Клязьмы Прасковья, бабушка Корноухова, с небольшой группой поселенцев пришла в холодную осень сорок восьмого года. Они добирались пешком из Рязанской области, несли незамысловатые пожитки, гнали корову и готовились к привычной сельской жизни, не слишком разбирая, что там, в скупых лесах Клязьминского лесничества, происходит.

Прасковья шла беременная и родила на второй месяц после прибытия – в фанерном бараке, куда к тому времени заселилось двадцать других семей. Под наспех сделанную люльку она подкладывала прокалённый на огне кирпич, а после родов дважды тяжело болела и даже была при смерти, но умерла лишь полвека спустя, пережив чуть ли не всех соседей.

Тот барак был первым строением в посёлке, впоследствии названном Менделеево, а бабушке Корноухова и другим поселенцам надлежало обжить места, подготовленные для научно-исследовательского института метрологии. Сама Прасковья не смогла бы толком объяснить, чем заняты учёные института, и только знала, что её руками на землях Льяловского колхоза была построена самая настоящая лаборатория времени – место, где до сих пор хранился эталон времени, а заодно и множество других эталонов, необходимых при создании измерительной техники.

Старший сын Прасковьи тридцать восемь лет работал шофёром при институте, а своему сыну, Паше, определил более заметное положение. Корноухов дважды провалил сопромат, по одному разу теорфизику и инженерную графику, но всё же получил диплом зеленоградского МИЭТа и, отслужив в армии, вернулся в родное Менделеево.

Отработал в институте три года инженером-сметчиком, после чего неожиданно для всех разругался с отцом и уехал в Ярославль, где вместе с двумя сослуживцами занялся торговлей советским антиквариатом – преимущественно мебелью тридцатых и пятидесятых годов. Тогда-то Корноухов и познакомился с отцом Максима. Шустов Сергей, окончивший Строгановку, помогал ему в оценке и реставрации наиболее дорогих экземпляров.

В девяносто пятом маму Корноухова парализовало после инсульта. Приехав на следующий год хоронить бабушку Прасковью, Корноухов заодно помог перевезти маму из менделеевского общежития в Клушино, да так там и остался. Правда, в институт возвращаться не захотел. Продолжал заниматься антиквариатом, ухаживал за мамой и вскоре остался с ней наедине – отец, так и не ужившись с сыном, вернулся в Менделеево.

Тогда-то Корноухов купил свой первый токарный станок со сменными насадками и съёмным очистным блоком. Проводил за ним одинокие вечера. Чувствовал, как стрекот силовой установки, шум шкивов и сладковатый запах политуры накрывают его непроницаемым куполом умиротворения.

Похоронив маму, хотел продать дом, но в итоге остался здесь, в Клушино, ради старенького отца, который к тому времени смирился с занятием сына и даже научился ему помогать, подыскивая заказчиков среди знакомых и дальней родни. Заказ от Дома метролога Корноухов получил как раз благодаря отцу.

Максим сейчас стоял возле верстака и понуро, без показного интереса рассматривал начатое, но ещё далёкое от завершения панно – одно из тех, что должны были украсить стены Дома метролога. Каждое панно рассказывало об отдельном периоде менделеевской истории.

– Там и корова будет, – заметил Корноухов.

– Это которая с твоей бабушкой пришла?

– Да. С неё, считай, начиналась хозяйственная жизнь Менделеево.

– Ну да.

Корноухов неторопливо рассказывал историю посёлка и своих родителей. Единственное, что, кажется, действительно заинтересовало Максима, так это эталон времени.

– Как думаешь, какая у него погрешность?

– Не знаю, – пожал плечами Максим.

– Понятно, что не знаешь. Скажи примерно, как думаешь.

Максим не ответил. Корноухов и сам понимал, что затеял глупую игру. В итоге сказал:

– Одна секунда за полмиллиона лет.

Попытался объяснить, как работает эталон и благодаря чему обеспечивается такая точность. Не смог. Сразу увидел, как поскучнел, обесцветился взгляд Максима.

Он редко бывал здесь, в мастерской, и сейчас осматривал развешенные на крюках инструменты. Ухватившись за длинную, лоснящуюся от многолетнего использования рукоять топора «Хадсон Бэй», сделал пару неловких взмахов и едва не задел циркулярную пилу. Корноухов сжал губы.

Максим был неплохим парнем. Уравновешенным, рассудительным. Не любил пустых разговоров и всегда искренне отвечал на прямой вопрос. Замечания выслушивал молча. Почти никогда им не следовал, зато не пытался юлить или оправдываться.

Своих детей у Корноухова не было, и своего сына он вполне мог представить именно таким. Только чуть менее упрямым. Однако Максим был сыном Шустова. В отличие от Кати, носил его фамилию. И внешне с каждым годом всё больше напоминал отца. Те же вечно растрёпанные каштановые волосы, подвижное лицо и неизменный прищур, с которым он выслушивал любые советы Корноухова, когда тот пытался хоть как-то повлиять на его поведение.

Максим посмотрел на электронные часы, висевшие над токарным станком. Зелёные светодиодные цифры показывали половину третьего дня. Прошло двадцать две минуты с того мгновения, как Максим принёс сюда бутерброды с чаем. Катя нарочно попросила сына об этом. Пыталась свести их, надеялась, что сын с отчимом найдут общий язык. Максим хотел угодить матери – не уходил, слушал и, быть может, в самом деле старался проявить хоть какой-то интерес к работе отчима.

Поднос по-прежнему стоял на верстаке. Корноухов к еде не притронулся. Зато вспомнил об «Особняке». Прокля́тая картина. Он-то сразу понял, откуда она взялась. Мгновенно уловил далёкую, почти забытую вонь. В первые два-три года, когда они с Катей только поженились, был настороже – знал, что её прошлая жизнь напомнит о себе. Но сейчас, спустя шесть лет, это казалось невероятным. И кредиты тут были плохим оправданием.

– Ты ведь теперь почти не работаешь? – Максим остановился возле массивного, подготовленного к обработке берёзового сувеля.

Корноухов спилил его своими руками ещё прошлой весной. Найти такой в здешних лесах было трудно.

– А что такое? – с сомнением и, пожалуй, чересчур резко уточнил он и тут же примирительно добавил: – Теперь особо не поработаешь.

– Но всё равно приходишь сюда в семь утра. Живёшь по обычному графику.

– Так проще.

– Чем?

– Не знаю. Привык. Привычка вообще хорошая вещь.

– Что в ней хорошего?

Затянувшийся разговор стал утомлять. Но Корноухов ответил:

– Мне нравится, когда я вижу, как пролетают дни. Один за другим, в строго отмеренном порядке. Есть в этом какое-то… удовлетворение. А главное, никогда не испытываешь разочарования, как это бывает, когда ложишься спать и не знаешь, всё ли успел. Ёрзаешь в кровати, никак не можешь устроиться, потому что тебя не оставляет сомнение, будто ты чего-то недополучил или вообще забыл. А я засыпаю спокойно. Знаю, что отработал свои часы по графику, значит, успел всё, что мог успеть. И другого спроса с меня нет.

– И тебе не кажется, что из-за такого однообразия вся жизнь пролетает как-то уж слишком быстро?

– Не кажется. Всё идёт своим чередом. Наоборот, появляется чувство какой-то направленности и, не знаю, прозрачности, что ли. Начинаешь просто жить. Признаёшься себе, что дни пролетят быстро, но это не пугает, а наоборот, успокаивает.

– Почему?

– Потому что тебе не надо ничего выдумывать, обманывать себя какими-то ложными вершинами. Ты становишься собой.

– И всё это благодаря постоянному графику?

Корноухов на мгновение поверил, что Максим его действительно слушает, а теперь ему показалось, что тот над ним издевается.

К счастью, в мастерскую зашла Катя. Заметила, что бутерброды с чаем остались нетронутыми, и, конечно, неправильно это истолковала – подумала, что, увлёкшись беседой, он забыл перекусить. Корноухов не хотел разубеждать Катю и при её появлении чуть громче обычного сказал, будто заканчивая не вовремя прерванную мысль:

– В любом случае организованность помогает. Со временем сам поймёшь. Главное, не забывать сверяться с графиком.

– И смотреть на точные часы с погрешностью одна секунда в полмиллиона лет, – Максим подыграл ему, и всё это прозвучало до того фальшиво, вымученно, что Корноухов не сдержал улыбку.

Катя выглядела довольной. Если она и почувствовала наигранность в отношениях мужа и сына, то никак этого не показала. Вот такая получалась странная игра. Самое смешное, что, привыкнув к своим ролям, они в самом деле могли бы стать нормальной семьёй – в конце концов поверить в те чувства, которые изображали друг перед другом.

– Пойдём. У меня кое-что интересное, – позвала Катя, больше обращаясь к сыну.

Корноухов понадеялся, что его оставят в покое и он вернётся к «Преступлению Сильвестра Бонара», но из Катиных слов узнал, что через десять минут ей должен позвонить Погосян – заведующий отделом технологических исследований Русского музея. У него были новости по «Особняку» Берга.

– Ты сам просил держать тебя в курсе, – Катя ободряюще улыбнулась, будто речь шла о каком-то пустяке.

Кажется, она не совсем понимала серьёзность их положения. В любом случае, нужно было послушать, что скажет её питерский знакомый, а потом заставить Катю скорее избавиться от картины. Исчезновение Абрамцева лишь подтверждало, что тот занимался не самым честным бизнесом. Корноухов не хотел, чтобы его жена оказалась замешана в чём-то подобном. Ему хватило разбитой головы и разгромленного дома.

Корноухов ненадолго задержался во дворе. Прошёлся до калитки. Открыл её и выглянул на улицу. Посмотрел вперёд по дороге – туда, где утром, возвращаясь с перевязки, увидел серебристый «мерседес». В этой части Клушино такие машины появлялись редко, если только искали объезд или сбились с пути. И, конечно, не парковались у мусорных контейнеров, куда разве что сосед из девятого дома иногда ставил свою красную «шестёрку». Возле «мерседеса» тогда стоял чернобородый мужчина. В его облике угадывалось что-то неприятное, жестокое, если не сказать – звериное.

Сейчас дорога пустовала. Ни машины, ни странного чужака. Ещё раз взглянув в сторону мусорных контейнеров, Корноухов наконец закрыл калитку и вернулся во двор.

В Катиной комнате привычно пахло ополаскивателем для белья. После погрома здесь стало меньше мебели, однако порядок сохранился неизменный. На подоконнике до сих пор стояла пластиковая ваза с сухими ветками ольхи. Катя принесла их в начале апреля, думала, что это верба. Через два дня шишки распустились, и Катя поняла, что ошиблась, однако выбрасывать ветки не стала.

Корноухов постарался сесть так, чтобы не попадать в камеру и при этом видеть изображение на мониторе. Максим последовал его примеру и, сдвинув вазу с ольхой, устроился на подоконнике.

Погосян позвонил на шесть минут позже обещанного.

Катя растянула окно видеосвязи на весь экран, и Корноухов увидел, что она говорит с сухоньким мужчиной лет шестидесяти, во многом утратившим былую красоту, но продолжавшим восполнять её довольно пёстрой и наверняка дорогой одеждой. Катя описывала его иначе. И дело не в дурацком вороте фиолетовой рубашки, расстёгнутой на две верхние пуговицы, и даже не в замысловатом покрое жилетки, из которой Погосян доставал цепочные часы, словно куда-то торопился или в нетерпении чего-то ждал. Катя говорила о нём как о степенном человеке, а Корноухов увидел, как тот суетится перед камерой, принимается стучать пальцами по столешнице, вдруг вскакивает из-за стола, куда-то пропадает и резко появляется. Погосян оказался нервным и порывистым.

– Максим, поздоровайся, – позвала Катя.

Максим нехотя встал с подоконника и зашёл маме за спину. Так же нехотя поздоровался.

– А, юный Шустов. Здравствуйте, да, – Погосян отвечал рассеянно и, судя по движению глаз, смотрел вовсе не в скайп, а в один из открытых у него на компьютере файлов. – Как ваши успехи?

Максим, поморщившись, вздохнул.

– Ну что ж, – продолжил Погосян, так и не дождавшись ответа, – перейдём к делу.

– Давай, – Катя кивнула.

Погосян не спросил о здоровье Корноухова. Видимо, ничего не знал. Катя ему не рассказала, да и сама вела себя так, будто ничего важного не произошло.

– Значит, вот… – Погосян активно щёлкал мышкой. При этом сузил глаза, пытаясь что-то рассмотреть у себя на экране. – Я буду высылать файлы. Ты их сразу открывай. Так будет проще.

В колонках послышался сдвоенный гудок – пришло первое сообщение. Катя, уменьшив изображение Погосяна и отведя его в верхний правый угол, открыла полученные снимки.

– Начнём с хорошей новости, – Погосян не прекращал щёлкать мышкой.

– А есть и плохие? – скорее в шутку, чем с опасением спросила Катя.

– Плохие новости есть всегда. Иначе было бы скучно.

– Плохие новости – лишь благодатная почва для появления хороших, – изменив голос, будто пародируя кого-то, сказала Катя.

– Ты помнишь! – Погосян повеселел и ненадолго оставил мышку в покое.

– Конечно, Андрей. Я многое помню.

– Прошло столько лет. Что ещё?

– Ещё ты говорил, что труд на древнерусском означает страдание и скорбь. А после паузы добавлял, что ты человек жизнерадостный, поэтому хочешь полежать на диване с книгой.

– Да…

Погосян затих. Суета и подвижность отступили. Это была долгая, молчаливая и по-своему скорбная пауза.

– Так вот, – Погосян вновь оживился. – Хорошая новость. Берг у нас с тобой, Катенька, один на двоих.

– Точно?

– Обижаешь. Я такими словами не бросаюсь.

– Прости.

– Не извиняйся. Открыла картинки?

Вновь булькнул сдвоенный гудок. Потом ещё раз.

– Да. Смотрю.

Корноухов, подавшись вперёд, разглядел на мониторе несколько чёрно-белых изображений. Это были фрагменты картин, будто выхваченные из тумана и потому едва различимые – со множеством чёрных пятен и засвеченных участков.

– Ну, во-первых, – продолжал Погосян, – по химическому составу грунты совпали полностью. Охра с добавлением силикатного песка и свинцовых масляных белил. Все три холста тонкие, полотняного плетения из волокон льна. Двадцать четыре на двадцать восемь нитей на квадратный сантиметр. Тут всё понятно.

– Это ещё ни о чём не говорит.

– Это говорит о многом. Но для нас это мелочь. Потому что, двигаемся дальше, совпадает сама живописная манера. А её подделать невозможно. И тут никаких случайностей. Даже если бы кто-то, например, полностью скопировал картину – сохранил все внешние приёмы, добился максимального сходства…

– …то всё равно не смог бы учесть начальные стадии работы. Они видны только на рентгенограммах, которых ни в восемнадцатом, ни в девятнадцатом веках не было.

– Браво! И скажи мне ещё раз, почему ты больше не преподаёшь?

– Потому что я провожу детские фестивали, – без улыбки ответила Катя.

– Ах, ну да. Звучит… логично.

– Так что с рентгенограммами?

– Приёмы и последовательность в наложении красок совпадают. Посмотри первые четыре снимка. Там хорошо виден начальный этап работы. Берг начинал с довольно смелых, я бы сказал, размашистых мазков. Работал плоскими жёсткими кистями.

– Намечал общие контуры.

– Именно так. Затем… Секундочку.

Ещё несколько раз булькнул гудок.

– Затем брал мягкие круглые кисти и уже аккуратно следовал намеченной форме. Краска становилась более жидкой, мазки – более аккуратными. Видишь?

– Да, – с лёгким оттенком неуверенности ответила Катя. Нависнув над клавиатурой, приблизилась к монитору.

– Далее. Берг довольно однообразно работал над переходом от света к тени. Всегда использовал прямые мазки и тут же – волнистые. Иногда добавлял лёгкие веерообразные мазки. Их видно не так хорошо, но общая форма угадывается. Далее. Траву и прочую растительность Берг наносил стремительно. Тут никакой бережливости, но движения отточенные. У всех мазков узнаваемое копьевидное окончание. Видишь?

– Да, – более уверенно кивнула Катя.

– Я потом отправлю тебе подробный отчёт. Нужно ещё сделать несколько снимков, но уже сейчас могу определённо сказать, что все четыре картины написаны одним художником.

– Четыре?

– Включая первый слой «Особняка». Так вот, грунт, химический состав красок, живописная манера, моделировка формы, подбор кистей совпадают – всё совпадает. Добавь сюда градации полутеней и рефлексов, широкую заливку при изображении стен, сливающиеся, почти неразличимые мазки при работе над небом. Да, чуть не забыл, наличие подмалёвков тоже совпадает.

– Ты уверен, что это подмалёвок? – Катя с сомнением вгляделась в очередное изображение.

– Уверен. Почти. Этот слой живописи довольно плотный. Свинца здесь куда больше, чем в грунте. Но тут мы ещё будем работать. Сама знаешь, подмалёвок трудно уловить…

– …потому что в нём не прописывается форма и он может полностью сливаться с грунтом.

– Всё верно.

– Да уж, – Катя отстранилась от компьютера. – Что по авторскому лаку?

– Сохранился только на внутренней картине. На всех других давно заменён. И не всегда успешно.

– Понятно. Значит, это ничего не даст.

– Этого и не требуется. Думаю, остальных данных предостаточно.

– А что с внутренней картиной?

– О!

Даже на крохотном прямоугольнике видеоизображения было заметно, как оживился Погосян. Он достал из футляра очки, стал суетливо перекладывать какие-то папки. Высыпáл на стол подшивки однообразных листков, торопливо перебирал их, причитал и раздражался из-за собственной неуклюжести. Нашёл нужный листок и замер, как водолаз, наконец получивший спасительный баллон с кислородом и теперь наслаждавшийся каждым новым вдохом. Смотрел через линзы очков, при этом дужки не надевал – сложенные, они отчасти перекрывали ему глаза, и Погосян выглядел довольно неуклюже.

– Что там? – спросила Катя.

Она ничем не выдавала беспокойства. Покорно ждала, когда Погосян начнёт говорить. И только Корноухов заметил, как побелели её пальцы, которыми она вцепилась в столешницу. Массив дуба. Прочнее берёзы и лиственницы. Красивая выраженная текстура. Удобное подстолье на два выдвижных ящика и глубокое отделение с резной дверкой. Корноухов сделал всё сам. Это был его первый подарок Кате, когда они переехали в Клушино. Стол, пожалуй, получился крепче самогó дома.

– Твой сын, как и прежде, не оставляет надежды приобщиться к славному семейству тутовых? – тихо спросил Погосян, не отрываясь от найденного документа.

Максим, сидевший на подоконнике, отчего-то усмехнулся.

– Максим… – с лёгким укором произнесла Катя.

– Ничего, – прошептал Погосян. – Серёжа, если помнишь, тоже любил сидеть на подоконниках. Однажды вообще заснул у меня за…

– Андрей.

– Прости.

Максиму такое сравнение явно не понравилось. Он перестал улыбаться и даже выпрямился, будто ему вдруг стало неудобно сидеть.

– Что там у тебя? – не выдержала Катя.

– Твой краевед проделал хорошую работу, – ответил Погосян, отложив очки и распечатку. – Он, случаем, не продвинулся в своих изысканиях?

– Обещал ответить на выходных.

– Хорошо. Постарайся сразу переслать. Любопытно, что он там ещё откопает.

– Так что на начальном слое?

– Вот, посмотри. Это общий вид.

Сдвоенный гудок скайпа булькнул три раза подряд.

– Тут пока плохо видно. Мы ещё сделаем изображения получше.

– Тут вообще ничего не видно, – с досадой ответила Катя, вновь приблизившись к монитору, на котором было открыто совсем тёмное, затянутое молочным дымом изображение.

– Это ты напрасно. Кое-что всё-таки видно. Понятно, что это город. Площадь в окружении одно- и двухэтажных зданий. Какой-то помост, на нём люди. Фоном – горы, покрытые лесом. Ну, или холмы, если не горы. Вот тут как раз начинается самое интересное.

– Что? – Катя открыла следующее изображение, оказавшееся чуть более светлым.

Корноухов, к своему неудовольствию, понял, что загадка картины увлекла его, заставила ненадолго позабыть связанные с «Особняком» тревоги.

– Я показал эти здания знакомому архитектору. Конечно, нужно подождать более чётких снимков, однако уже сейчас угадывается испанский колониальный стиль.

– Испанский?!

– Пока не буду ничего утверждать, но похоже на то. Оштукатуренные дома с внутренним двориком. Двухскатные черепичные крыши с лёгким свесом. Арочные галереи вдоль первого этажа двухэтажных домов. Церквушка, построенная, скажем так, в несколько искажённом мавританском стиле.

– Мавританском?

– Знаю, звучит странно. В те годы, считай, Альгамбра, как и всё мавританское, ещё была в забвении, а тут…

– То есть Берг при том, что никогда не покидал Петербург, успел поработать… И ладно ещё в Испании, это можно представить. Но в колониях!

– Ну, чтобы написать все эти домики, совсем не обязательно куда-то ездить. Можно ведь и фантазию подключить, и чужие зарисовки.

– Это да. – Катя отстранилась от монитора.

– Тут мы ещё разберёмся. А пока предположим самый интересный вариант, согласна? И если так, значит, как и в случае с Москвой, отъезд Берга просто нигде не зафиксирован. Но тогда непонятно, почему он в России продолжал использовать те же краски, те же грунты и холсты. Ведь это странно! Сама понимаешь, сырьё везде разное. Даже холсты отличались. Другой характер кручения нити, другое чередование нитей уткá с нитями основы.

– Тогда…

– И ведь всё, что использовал Берг, было характерно именно для России конца восемнадцатого века. То есть он всюду таскал один большой набор материалов? Зачем? Всё это можно было без проблем купить на месте.

– Значит, он всё-таки никуда не ездил… Сидел в Петербурге. И просто подключал фантазию.

– Не торопись. Тут не всё так однозначно.

– Что ещё? – устало, без прежнего воодушевления спросила Катя.

– Во-первых, растительность. Опять же, тут плохо видно, но я показал снимки знакомому ботанику. Так вот, он почти уверен в изображении по крайней мере двух растений. Редкие виды филодéндрона и бромелии.

– Что это?

– Я же говорю, редкие растения. У нас такие можно встретить только в ботаническом саду. Им нужен влажный климат. Очень влажный.

– Они растут в Испании?

– Опять же, в ботаническом саду. Все эти бромелии, которые изобразил Берг, в таком виде растут только в Южной Америке.

– Южной Америке?

– Да. Перу, Бразилия, Боливия, ещё несколько стран. Дальше – больше.

Максим тихонько слез с подоконника. Подошёл к столу, будто хотел заглянуть в монитор, но в последний момент передумал и сел на кровать.

– Посмотри на шестнадцатый снимок. Это увеличенный фрагмент. Видишь?

– Дерево?

– Смотри ближе к кроне. Что там на ветке?

– Похоже на… какое-то животное.

– Всё верно. Это ленивец.

– Ленивец?

– Да. Довольно неплохое изображение, причём ни разу не исправленное. Берг его написал с ходу.

– Ты хочешь сказать, с натуры?

– Может быть. Надо поискать, когда первых ленивцев вообще привезли в Европу.

– Думаешь, он увидел его в каком-нибудь зоопарке?

– Допускаю. Например, в частном. Тогда любителей экзотики было не меньше, чем сейчас. Ну да ладно. С ленивцем мы разберёмся. А теперь самое интересное.

Погосян замолчал. Ненадолго отвлёкся. Судя по всему, кто-то зашёл к нему в кабинет. Погосян отвечал кратко и довольно грубо – сделал всё, чтобы его оставили в покое.

Максим теперь сдвинулся на край кровати и весь подался к столу, к колонкам, будто опасался упустить следующие слова.

– Так вот, – Погосян вновь щёлкал мышкой. – Подпись на внутренней картине совпадает с обычной подписью Берга. И там же стоит дата.

Громко, напористо ударил гудок скайпа. Звук отдался пульсацией в ране на голове, и Корноухов понял, что Катя увеличила громкость колонок.

– Тысяча семьсот девяносто третий, – с придыханием произнесла она.

– Какой? – не сдержался Максим и поднялся с кровати.

– Девяносто третий, мой мальчик, – чётко повторил Погосян. – Любопытно, правда? Внутренняя картина, если верить датировке, написана через шестнадцать лет после смерти Берга и через девятнадцать лет после того, как был создан внешний живописный слой, то есть сам «Особняк на Пречистенке».

– Тогда я ничего не понимаю. – Катя откинулась на обитую шениллом спинку.

Массив лиственницы. С декорированной царгой и усиленной проножкой. Стул для Кати тоже сделал Корноухов. И если бы не постоянное желание Перса разодрать сидение, стул до сих пор смотрелся бы как новенький.

– Ну почему же? – В голосе Погосяна чувствовалась неизменная напряжённость. – Всё не так запутано, просто очень и очень любопытно. Если верить твоему краеведу…

– Ему можно верить.

– А документам, которые он нашёл?

– Он всё брал из актовых книг, из дел московской городской управы, из архива научно-технической документации и… в общем, он знает своё дело. Конечно, там могут быть неточности, но вряд ли.

– Хорошо. Значит, история получается такая. Александр Берг родился в Петербурге в семье архитекторов. С детства обучался искусствам и уже в молодости, к семидесятым годам, успел прославиться достаточно, чтобы получать неплохие заказы от обеспеченных людей. А в семьдесят седьмом он, по официальной версии, погиб в пожаре на Выборгской стороне. Какая утрата. Однако на самом деле Берг сбежал.

– Сбежал?

– Ну или просто уехал. Этого мы не знаем. Но по какой-то причине он не возражал против того, чтобы его считали мёртвым и даже похоронили. Далее он отправляется в Европу. Оттуда, возможно, перебирается в Южную Америку, в одну из испанских колоний. Вполне допустимое предположение. Туда уехало немало художников, скульпторов, архитекторов. Там Берг задержался почти на двадцать лет. Написал эту необычную картину с ленивцем и филодéндроном и другие, нам неизвестные картины. Затем в девяностые вернулся в Россию, уже в Москву, где по заказу тогдашнего владельца особняка на Пречистенке написал поверх старой картины новую. Правда, по неизвестной причине датировал её семьдесят четвёртым годом. Тут я пока даже предположить не могу, почему он так поступил. Но в целом – как тебе моя теория? Ведь это объясняет появление флигелей на картине!

Катя прикрыла глаза. Обдумывала услышанное и не торопилась отвечать. Погосян, увидев это, вновь зарылся в разбросанные по столу бумаги.

– А нельзя по краске и… – Максим прошёлся вдоль комнаты, – всему остальному – нельзя установить точную дату создания картины?

– Нет, – коротко ответил Погосян, даже не взглянув в компьютер. Затем рассеянно добавил: – Слишком много нюансов. Всё зависит от того, в каких условиях бытовала картина. Так что нет, точный год установить нельзя. Хотя это, конечно, облегчило бы нашу задачу.

– Не получается, – кивнула Катя.

– Вот и я о том же.

– Нет. Я про то, что ты сказал.

– Почему? – Погосян отложил бумаги и, прикрыв лицо руками, стал неспешно массировать веки.

– Потому что в девяносто третьем, когда наш Берг ещё занимался ленивцами, хозяином особняка на Пречистенке уже был генерал-майор Бибиков. Точнее, его жена, дочь промышленника Твёрдышева. Она выкупила особняк у Архарова за двадцать две тысячи рублей.

– Большие деньги. Но что в этом такого?

– Бибиковы и дальше неплохо вкладывались в особняк. Обустраивали, облагораживали его.

– Ты хочешь сказать…

– Да, Андрей. Не сходится. К девяностому году Бибиковы растесали окна и дверные проёмы во флигелях, они стали значительно больше.

– На картине этого можно не заметить.

– А главное, они полностью изменили двор. Поставили гранитные скамейки – так, чтобы возводить на них временную дощатую сцену.

– Сцену?

– У Бибиковых был свой крепостной театр.

– Это твой краевед написал? Я не видел такого в его записях.

– Я не стала отправлять всю историю особняка.

– Напрасно.

– Прости.

Погосян вздохнул. По-прежнему массировал веки и чуть покачивался на стуле.

– Да уж, тогда всё действительно запутано. То у нас получалось, что Берг не мог написать особняк так рано, теперь – что не мог написать так поздно. Ну что ж, – Погосян неожиданно взбодрился. Отняв от лица ладони, посмотрел в камеру слепым уставшим взглядом, но при этом улыбнулся. – Тем интереснее. Мы ведь только в начале нашего расследования, не так ли?

– Просто твоя теория прозвучала немножко…

– Притянутой за уши? Возможно, не спорю. Я только хотел, чтобы у нас была рабочая версия.

– В итоге у нас её нет. Мы даже не уверены, что речь именно о Южной Америке. Мало ли что там придумал Берг.

– Наберись терпения, Екатерина. Нам ещё со многим нужно разобраться. Я ведь до сих пор ничего не узнал по оттиску сургучной печати на подрамнике. Там какой-то скорпион или обезьяна. Сохранность плохая. А если это герб, он помог бы нам, сама понимаешь. И нужно выяснить, что происходит в центре картины, на помосте. Эх, знать бы вообще, что это за город такой странный изобразил наш Берг… Сам его видел? Или воссоздал по чужим описаниям? Может, придумал? А ведь город, судя по всему, получился куда интереснее особняка. Неужели не нашлось другого холста? И зачем вносить такую путаницу с датами?

– Не позаботился об исследователях.

– И не говори. А с помостом в центре города, к сожалению, всё совсем печально, ничего толком не видно. На внешней картине поверх площади – краска со свинцовыми белилами.

– Да, вижу.

– Ну и напоследок взгляни на этот фрагмент внутренней картины.

Вновь раздражающе громко просигналил скайп.

– Надеюсь, этот символ подскажет, что именно изображал Берг.

Получив новое изображение, Катя поначалу, как и раньше, приблизилась к монитору, будто могла заглянуть за его кромки и увидеть там нечто важное. Потом вздохнула. Чересчур громко. Вздох прозвучал почти как стон.

– Этот символ изображён на втором домике слева, – спокойно объяснил Погосян. – Причём нарисован во всю высоту стены. Как видишь, начинается от крыши и опускается до деревянной пристройки. И что-то мне подсказывает, что он может стать ключом. Знаешь почему?

– Нет…

– Вот ещё одно изображение.

Прокля́тый гудок своим надоевшим сдвоенным звоном возвестил получение нового снимка. Корноухов придавил шрам рукой, словно мог перекрыть брешь, через которую так неумолимо проникала головная боль.

– И ещё.

«Хватит! Выключи звук!»

– Этот же символ, судя по всему, встречается ещё два раза. В отдалении, у скалы, стоит что-то вроде тотема. Похоже, правда? И на стене шестого домика справа, там почти ничего не разобрать, но сама композиция кажется вполне узнаваемой. Везде один и тот же символ. Ты с таким прежде не сталкивалась?

Ещё как сталкивалась! И Корноухов это отлично знал. Все три изображения были скверные. Будто выцветший, изъеденный грибком дагеротип, на котором, сколько ни вглядывайся, не различишь ни лица, ни одежды сфотографированного человека. Только общий контур. Однако сейчас этого контура было вполне достаточно, чтобы узнать человекоподобную фигуру с распростёртыми руками и полукружием взошедшего солнца над головой. Путаный узор из перевитых линий и не то змеиных, не то черепашьих голов на груди. Скрытое под маской лицо и примитивно угловатые руки.

– Нет, – слабым голосом ответила Катя. – Тут… плохо видно. Не могу сказать.

– Жаль, – кивнул Погосян, словно другого ответа и не ждал. – Ну ничего. Как получим изображение получше, покажу кому-нибудь из знакомых. Думаю, разберёмся.

Максим, давно порывавшийся взглянуть на символ, о котором шла речь, наконец обошёл Катю со спины и заглянул в монитор. Он ведь тоже мог его узнать, если не забыл. Судя по заинтересованному, но в общем-то спокойному взгляду, не узнал. И то хорошо. Ему вообще следовало держаться от всего этого подальше.

Корноухов встал. Он услышал достаточно и не собирался сидеть до конца разговора. Придавив ладонью шрам, словно опасался, что тот начнёт кровоточить, пошёл напрямик к двери. Даже не посмотрел на Катю. Не побеспокоился выйти тихо, чтобы не выдать своего прежде скрытого присутствия. Оказавшись в коридоре, заторопился в прихожую.

Голова разрывалась. Нужно было выпить таблетку. Срочно. Но прежде всего Корноухов хотел позвонить. Наскоро втиснул ноги в перепачканные сапоги. Грязь во дворе так и не подсохла, а положить доски из-за последних событий Корноухов не успел.

Торопился. На ходу достал мобильный. Старая раскладушка «Моторола Рейзер». Дрожащим пальцем нашёл в списке контактов нужную фамилию и укрылся в мастерской, чтобы никто не мог подслушать его разговор.

– Олег Шульга попал в больницу.

– Кто это? – удивилась Аня.

– Сокурсник. Причём никто этого не знал. Нам сказали, он переводится в МГУ.

– Посреди семестра?

– Ну да, – Дима пожал плечами. – Потом выяснилось, что он с кем-то подрался или что-то в этом духе. В общем, ему чуть ли не все пальцы на левой руке сломали.

– Жуть какая-то.

– Ага.

– А ты тут при чём?

– Я ни при чём. Макса в деканате попросили передать Шульге академическую справку. Они раньше общались. Вот. А я за компанию.

– Зачем?

– Ань, ну что за вопросы? – Дима отмахнулся. – За компанию.

– Хочешь посмотреть, в самом ли деле у него сломаны пальцы?

– Мне всё равно.

– Ну да, рассказывай.

– Рассказывать буду потом, когда увижу, – Дима хохотнул. – Сейчас меня интересует, куда пропал Макс. Договорились в пять.

– Далеко ехать?

– В Кузьминки.

– Хочешь, подброшу?

– Думаешь, сам не доковыляю?

– Я не это имела в виду.

– Ну да, конечно, – Дима выглянул в окно. – В общем, смотри сама. Если Макс не против, поехали.

Аня, вздохнув, села на кровать. Посмотрела на прикрученную к стене пластиковую ортопедическую конструкцию. Отец в прошлом году через Аню заказал её в Испании. Основную планку можно было опустить на любую высоту. Оставалось положить на неё подушку, а сверху – ногу. Удобно. У Димы к вечеру отекала нога.

Аня бережно расправила на коленях юбку. Она надела её впервые с тех пор, как вернулась из Мадрида. Сшила на заказ через одну девушку из Бильбао. Юбка обошлась в сто сорок евро. Аня сама продумала орнамент. Взяла за основу вертикальный повторяющийся узор Чарльза Войси – ныряющие ласточки, переплетённые с дубовыми листьями и крупными, больше самих ласточек, ягодами клубники. Два оттенка зелёного и белый «блен де блан» по пантону. Девушке из Бильбао так понравился этот узор, что она предложила Ане сотрудничать. Аня пока отказалась, но обещала подумать.

– Из университета ты приехала в другой юбке, – неожиданно сказал Дима, усевшись на стул и теперь тщетно пытаясь расчесать свалявшиеся кудри.

– Ты это к чему?

– Переоделась. Надушилась. Подвела глаза.

– И?

– После того как узнала, что к нам зайдёт Максим.

– Очень смешно, – Аня не сдержала смешок. – И я не душилась.

– Красивая юбка. Только ты не в его вкусе.

– Почему? – Аню начал забавлять этот разговор.

– Потому что живёшь далеко. – Дима, так и не справившись с кудрями, отбросил расчёску. – На первом курсе Макс встречался с редактором с параллельного курса. Когда они расстались, Макс сказал, что она живёт в Ясенево, а это чёрт-те где. Он от неё домой по четыре часа добирался.

Аня не понимала, шутит брат или нет. Впрочем, выяснять это не собиралась.

– А ты? У тебя есть девушка?

Аня почувствовала, как грудь похолодела от волнения. После того случая с заброшенным зданием они с братом никогда не говорили на такие темы. Только изредка обсуждали парней, с которыми Аня встречалась ещё в школе. Аня надеялась, что теперь, когда она больше трёх лет прожила в Испании, что-то изменилось.

Вчера вечером она так и не смогла дозвониться до брата. Ни родители, ни Максим не знали, где он. Аня заподозрила, что брат наконец встретил девушку и начал тайком ходить на свидания. Теперь поняла, что ошиблась. Дима не преминул бы сейчас этим похвастать – пусть не напрямую, но шутливыми отговорками или намёками. Однако он натянул наушники и отвернулся к ноутбуку.

Аня поднялась с кровати и подошла к напольной боксёрской груше, которая теперь возвышалась посреди комнаты. Подарок Диме на прошлый день рождения. Он сам заказал себе такую. Наверное, думал, что это забавно. Высокая, метр семьдесят, резиновая груша, отлитая в форме человека с пластиковым пьедесталом вместо ног и с вкладышем для фотографии на голове – можно представить, что бьёшь настоящего человека.

По словам мамы, Дима вкладышем никогда не пользовался, да и грушу бил редко. Тем не менее Аня считала саму идею довольно сомнительной. Это не помешало ей сейчас ткнуть грушу кулаком. Удар получился слабый. Резиновый человек едва отклонился. Аня ударила ещё раз и шикнула от боли в пальцах. С обидой посмотрела на Диму, а потом увидела его отражение в мониторе. Брат смотрел на неё. Едва сдерживал смех.

– Ах ты! – Аня сильнее ударила грушу.

Та беззвучно пошатнулась на хорошо смазанной пружине.

Комната Димы не изменилась за последние годы. Это был своеобразный музей. Музей его детства. На деревянных полках теснилась армия солдатиков, рейнджеров, частично оплавленных и надрезанных людей-икс. На отдельном возвышении стоял зáмок «Лего», когда-то казавшийся Ане гигантским со всеми башенками, прятавшимися в дозоре лучниками и внутренним двором с вооружёнными пехотинцами. Рядом висели упрятанные в стекло киноафиши трёх последних фильмов по «Гарри Поттеру», а на полке компьютерного стола, возле учебников, стояли выполненные на заказ снежные шары с Олдричем Киллианом из «Железного человека» и Джеком Салли из «Аватара».

Помимо киноафиш и университетского флага в Диминой комнате висели фотографии. Много старых фотографий, сделанных ещё до двенадцатого года, когда Дима сломал ногу, и ни одной – после: из поездок в парижский «Диснейленд», из аквапарков, из школьных однодневных походов. На всех снимках брат смеялся или просто улыбался. С Аней, с родителями или одноклассниками.

Окна в квартире выходили на Ленинградку, и оттуда всегда тянуло бензином, разгорячённым асфальтом. В Диминой комнате не было кондиционера. Он сам не захотел. И запретил убирать у него. После долгих пререканий отстоял это довольно глупое исключение – уборщицы из клининга к нему не заходили. Дима сам наводил у себя порядок, даже если ему мешали боли в ноге. Вот только делал это редко, и все полки, а с ними солдатиков, зáмок, снежные шары покрывал неизменный налёт дорожного смога – такой тонкий и ровный, будто специально нанесённый, как на новенькую вазу наносят слой кракелюрного лака. На днях Аня вновь заговорила с братом об этой странности, а он только ответил:

– «Мужик что бык. Втемяшится ему в башку какая блажь – колом её оттудова не выбьешь».

В последнее время Дима часто повторял эту цитату.

– Мужик что бык, – прошептала Аня, с недовольством проведя пальцем по одной из башен зáмка.

Кончик пальца сразу стал чёрным.

– Ань, – Дима снял наушники, повернулся на стуле и чуть отъехал от стола. – Почему ты вернулась из Испании?

Они уже говорили об этом. Аня тогда сказала брату, что соскучилась по родным местам, поняла, что всё равно не захочет жить в Мадриде. Знала, что такое объяснение звучит нелепо, но думала, что Дима ей поверит.

– Что? – Аня постаралась под удивлением скрыть растерянность.

– Почему ты вернулась в Москву?

Дима думал, что сестра вернулась из-за него. Ждал, что Аня его разубедит, а она только напряжённо всматривалась в запылённые стены зáмка, будто планировала их штурм и никак не могла найти хоть одно уязвимое место. Нужно было раз и навсегда избавить Диму от подобных сомнений.

Из коридора донёсся переливный голос соловья. Домофон. С детства знакомый звук. Раньше он означал, что за Аней пришли подруги. Она торопливо прощалась с Димой, видела грусть в его глазах, но всё равно уходила. Потому что это было её спасение от гнетущего, отравляющего чувства вины, едва прикрытого улыбкой и неподдельной любовью к брату.

Дима не пошевелился. Ждал ответа. Аня молчала. Не придумала ничего убедительного, а сказать правду не могла. Знала, что никогда не сможет. Потому что Дима не поймёт. Пусть лучше думает, что сестра вернулась из-за него.

Электронная трель соловья прекратилась. В комнату постучали. Пришла мама. С тех пор как Дима отстоял независимость своей комнаты, к нему не заходили без стука. Потом вовсе перестали заходить. Такая независимость не принесла ожидаемого счастья. Аня это хорошо чувствовала и подозревала, что Дима хотел бы застыть в состоянии постоянной войны – изо дня в день сопротивляться чужой воле и так чувствовать себя живым, востребованным.

– Дим, это к тебе, – мама приоткрыла дверь. – Ань, поможешь?

– Да, сейчас.

Аня так и не ответила. Уходя, с сожалением посмотрела на Диму. Брат чуть раскачивался на стуле и поглаживал бедро левой ноги.

Мама подготовилась к приходу Максима. Знала, что впервые увидит чуть ли не единственного друга Димы, и захотела познакомиться с ним поближе – решила, что черничный пирог и чай с корицей лучше всего располагают к такому знакомству, однако ошиблась. Максим так и не поднялся к ним на седьмой этаж.

Мама любила готовить. Любила принимать гостей, которых, к её сожалению, в последние годы становилось всё меньше. Когда родился Дима, она перевелась на полставки. Когда же Дима сломал ногу, вовсе уволилась. Папа давно предлагал ей оставить не самую интересную работу в небольшом садоводческом журнале, заняться семьёй и обустройством загородного дома. Поначалу мама чувствовала себя хорошо. Ходила в театр, занималась с сыном и чуть ли не каждый день встречалась с подругами, а теперь как-то незаметно притихла. Даже в театр почти не выбиралась. И всё чаще уезжала за город, где долгими часами занималась исключительно своим цветущим садом со всеми его гортензиями, туями и барбарисами.

Когда Аня вновь заглянула к Диме, тот уже натянул клетчатую рубашку, переобулся в уличные ботинки – в отличие от всего остального в комнате, они всегда стояли чистые и смазанные кремом. Дима старательно ухаживал за своей однообразной обувью.

– Ты куда? Постой, а где Макс?

– Он не поднимется. Он никогда не поднимается.

– Мама же открыла ему подъезд!

– Макс позвонил, – брат раздражённо показал телефон. – Он ждёт внизу.

– Я с тобой, – выпалила Аня и бросилась к себе в комнату за ключами от машины.

Ненадолго задержалась у зеркала, крикнула маме, что ужин отменяется, и, не дождавшись её возражений, побежала в коридор. Догнала Диму на лестничной площадке.

– Тебе не обязательно ехать с нами, – буркнул брат.

– Знаю, – Аня хотела ободряюще погладить его, но Дима дёрнул плечом.

В лифте ехали молча.

Макс ждал их во дворе. Сидел на зелёной стальной изгороди возле пустующей скамейки. В джинсах и белой футболке с V-образным вырезом. Кажется, у него в запасе были только белые и чёрные футболки – без надписей, без принтов. По меньшей мере, других футболок на нём Аня не видела. Привычный ламберджек в красную и чёрную клетку по тёплой погоде сменился лёгким укороченным пиджаком.

Появлению Ани Максим, кажется, не удивился. И первым делом посмотрел на орнамент её юбки. Никак его не прокомментировал, но этого и не требовалось.

– Подгоню машину, – Аня заторопилась к парковке, надеясь, что присутствие Макса развеет Димино недовольство.

Брат и раньше обижался, но его обида никогда не становилась такой колючей – её было легко развеять напором шуток и кривляний. Теперь, в свой двадцать один год, Аня уже не хотела фиглярничать, а как иначе примириться с братом, не знала.

Подъехав к подъезду, она сразу поняла, что Дима раззадорился ещё больше. Теперь, правда, своё негодование изливал на Солдатову – преподавателя истории отечественной журналистики. Аня и раньше слышала от брата, что этот преподаватель у них самый вредный. Единственным, кого не беспокоили придирки Солдатовой, был Максим. Он вроде бы всегда отвечал на них с лёгким прищуром и едва заметной улыбкой, а потом как-то неожиданно для всех очаровал преподавателя.

– Очаровал? – недоверчиво спросила Аня, впервые услышав эту историю.

– Ну да. Вовремя процитировал Чехова.

– Это как?

– А вот так. У Солдатовой бзик насчёт отечественной литературы. И она, знаешь, любит что-нибудь сама процитировать и спросить, откуда это. Причём тут вообще не сразу поймёшь, что это именно цитата. И если ответишь неправильно, потом будешь до конца семестра получать по голове.

– И?

– Ну и когда Макс пропустил два занятия, Солдатова на семинаре первым делом пошла к нему. Мы сидим на последнем ряду. Так она протопала через всю аудиторию. Подняла его и с ходу спросила: «Отчего вы всегда ходите в чёрном?» Понимаешь?

– Нет…

– Вот и я не понял. А ведь он тогда в самом деле был весь в чёрном. Так вот, Макс ей ответил: «Это траур по моей жизни». И всё! Она в него влюбилась. Точно тебе говорю. То есть она и сейчас к нему лезет, но не так, как к другим. И совсем не бесится, когда он отвечает ей со своим прищуром. А нужно-то было всего лишь Чехова процитировать.

На Диму любовь Солдатовой не распространялась, так что сейчас, в машине, брат продолжал изливать на неё своё недовольство. Порой делал это довольно грубо, словно вставил фотографию преподавателя во вкладыш на резиновой груше и теперь с наслаждением лупит по нему кулаками.

Макс сидел сзади. Молча слушал. Он, кажется, давно привык к Диминой болтовне. Не поддерживал его, но и не пытался усмирить.

Пятничные дороги были перегружены, и Аня, доверившись навигатору, поехала в объезд, по Волгоградскому проспекту.

– Мы не обязаны что-то знать! – Дима теперь говорил так, словно проповедовал перед аудиторией всех студентов, когда-либо оскорблённых Солдатовой. – Читайте что хотите! Культурное море открыто, можно выплывать за буйки. А чему нас в итоге учат? И в школе, и в университете воспитывают одно – страх показать незнание. Из-за него мы потом вообще отказываемся плавать. Чушь! Ведь Солдатова на каждой паре, – понимаешь, на каждой! – непременно закатывает свои глазища и причитает: «Как?! Вы не читали „Молох“?! Не читали „Накануне“?! Не знаете, кто такой Кюхельбекер, – даже чудесного Кюхлю не знаете? И про „Вехи“ не слышали? О чём тогда с вами говорить? Какие из вас после этого журналисты?»

Невыносимо! – продолжал он. – С высоты своих профессорских шестидесяти лет она каждый семинар закидывает нас презрением, а потом снисходительно ставит тройки на экзамене, мол, чего с вами возиться, всё равно толку не будет. Понимаешь?

Аня поглядывала на брата, не уверенная, к кому именно он обращается с этими вопросами.

– По сути, она обучает нас нашей ничтожности, а потом её же и спрашивает на экзамене – на очередной вопрос про какого-нибудь великого бог знает кого нужно только опустить взгляд и унизиться. Как так можно?! А ты в свои восемнадцать читала Лакоффа? Читала Моуэта или, скажем, Фромма? А про Чбоски ты знаешь? Мне вот Ефремов с его Ойкуменой милее всех твоих Кюхлей вместе взятых. Так зачем меня унижать за то, что у меня свои интересы? А «Накануне» для меня – скучная банальщина! А статью о партийной литературе я ненавижу больше любого геморроя!

Дальше Дима в самом деле начал проповедовать. Аню такая порывистость только веселила. В этом Дима совсем не изменился. Разве что стал ещё более упрямым, напористым.

– Почувствуйте свободу! Будьте профессионалами в своей области и не стесняйтесь своих интересов! Избавьтесь от комплекса «Где это видано!». Скажите честно, не краснея: «Я не читал „Евгения Онегина“ и не хочу. „Героя нашего времени“ знаю в кратком изложении. И да, я не хожу в Малый театр, меня раздражают эти кривляния на сцене!» Хватит Зиненок с их Бетами, которых, как боевого слона, выдвигают вперёд, когда нужно решить, кто выше: Пушкин или Лермонтов!

Сейчас Дима у Ани ассоциировался с одним лозунгом: «Долой!». Она бы хотела вступиться за «Евгения Онегина», но решила, что лучше промолчать.

– Согласен? – Дима резко повернулся, чтобы посмотреть на сидевшего сзади Максима.

Макс ответил не сразу. Какое-то время ехали молча.

– По-моему, пустой протест против формальностей так же глуп, как и сами формальности.

– Это кто? – заинтересовалась Аня.

– Что? – не понял Дима.

– Спрашиваю, чьи слова.

– Почему эти слова обязательно должны быть чьими-то? Думаешь, Макс сам не может так сказать?

– Стоун, – спокойно ответил Максим. – Это «Страсти ума» Стоуна.

Аня показала Диме язык. Тот в ответ покривился; не сдержавшись, рассмеялся, но тут же возмутился:

– Я ведь серьёзно!

– И я. – Аня опять показала брату язык.

– Ну́ тебя, – Дима щёлкнул пальцами по манговой ёлочке ароматизатора.

– В любом случае, – продолжал Максим, – тут два варианта. Делай всё, чтобы изменить правила игры, или играй по этим правилам и не возмущайся. Хочешь получить диплом – читай одобренную Министерством образования программу, сдавай зачёты, пиши курсовые.

– Или вообще выходи из игры. И живи без диплома, – кивнула Аня.

– Главное, не критикуй то, что не можешь изменить.

– Как-то ты это сложно сформулировал, – Дима опять щёлкнул по ароматизатору.

– Сложно?

– Ну, не могу понять, это звучит трусливо или мудро.

– Мудрость часто кажется трусостью. Особенно обывателям.

– Вот! Опять. Это ты сейчас меня назвал обывателем или себя – мудрецом?

– Это я процитировал Солдатову.

– Понятно.

Теперь уже рассмеялись все трое.

Дима, выговорившись, наконец расслабился. Аня понимала, что однажды он вернётся к разговору об Испании, и надеялась к следующему разу придумать что-нибудь вразумительное.

– Ладно. – Когда они, пробившись через очередную пробку, выехали на Любли́нскую улицу, Дима повернулся к Максиму. – А теперь скажи, зачем мы едем к Шульге.

– Передать академическую справку.

– Ну да, конечно. Ты просто так согласился поработать курьером деканата. Хочешь, чтобы я поверил? Расскажи это кому-нибудь другому.

Аня с любопытством посмотрела в зеркало заднего вида. Максим сидел почти посередине, на небольшом возвышении между сидениями. Он всегда выбирал какие-то не самые удобные позиции: на подоконнике, на подлокотнике, на ограждении. Странная привычка.

– Хочу кое-что выяснить.

– И это… – протянул Дима.

– Если выясню, расскажу.

– Ну уж нет, – Аня заметила, как приуныл брат, и решила ему помочь. – Ты едешь в нашей машине. – Она нарочно сказала «нашей». – И должен с нами поделиться. Разве это не честно?

Аня перехватила напряжённый взгляд Максима. Испугалась, что выбрала неправильный тон. Ему ничто не мешало ответить грубо. Например, сказать, что он готов сейчас же выйти и добираться самостоятельно. Но Макс ничего подобного не сказал.

– Они как-то узнали, где нас искать, – наконец ответил он.

– Что… – начал было Дима, но Аня тут же пихнула его в бок, всем видом показав брату, что сейчас лучше молчать и слушать.

– Мама не значилась ни в каких документах. То есть формально её с картиной ничто не связывало. И всё же они нашли нас. Попытались заранее выкупить «Особняк». Затем пришли на предаукционную выставку. Не обнаружили картину и устроили скандал. Затем напали на Абрамцева, владельца галереи.

Дима ёрзал на сидении, оттягивал ремень безопасности, будто пытался найти удобное положение. На самом деле хотел обрушить на Макса очередные вопросы или возражения, но терпел.

– Из всего «Старого века» о том, где мы живём, знал только Дмитрий Иванович. Судя по всему, из него выбить наш адрес не удалось. И он за это поплатился. Наверняка приставали и к реставраторам, но те ничего не могли сказать. Они, собственно, ничего не знали. Думаю, им тоже досталось. Савельев сейчас ушёл в отпуск.

– Отпуск? – не сдержался Дима.

– Да. Кристина сказала, он улетел через три дня после исчезновения Абрамцева.

– А Кристина – это…

Макс, помедлив, рассказал, как в надежде узнать что-нибудь о судьбе отца к нему приехала дочь Абрамцева.

– Так это она тебе рассказала о погроме в «Старом веке»? – догадался Дима.

– Да. И она тоже считает, что тут всё дело в картине Берга. Говорит, что отец никогда бы не выдал мою маму. Он умел хранить тайны.

– Умел? – насторожилась Аня. – Так ты думаешь…

– Надеюсь, что нет. Но прошло столько времени…

– Это да.

– Так вот. Найти нас было бы трудно. Если только получить доступ к записям камер слежения, а потом как-то выхватить наши лица и… В общем, не знаю, реально ли вообще так сделать, но, думаю, они выбрали способ побыстрее. Я кое-что оставил в мастерской.

– Блокнот! – вскрикнул Дима.

– Именно.

– И там был твой адрес?!

– Нет. Адреса там не было. Имени тоже. Но там было имя преподавателя. И мои записи по аукциону, в том числе по картине Берга – без названия, но со всеми деталями и со скрытым слоем. А через три дня после того, как пропал Абрамцев, Пашинина, как ты помнишь, неожиданно позвали в какой-то там европейский центр повышения квалификации. Вместо него поставили доцента Егорова, о котором мы раньше даже не слышали. И в первый же день он попросил всех…

– …сдать полный список репортажных тем, – закончил Дима.

– Тему я отправил Шульге в пятницу. Думаю, он её сразу переслал Егорову. А в воскресенье, пока мы были в Питере, на Корноухова напали. При этом, как мне сказали в деканате, Шульга в университете не появлялся с девятого апреля. Это понедельник. То есть до него вполне могли добраться ещё в субботу. Решили, что это он собирал материал для репортажа, а значит, связан с картиной.

– И, пока поняли свою ошибку, успели его хорошенько отделать, а потом он назвал им твоё имя?

– Вот об этом я и хочу спросить.

– С ума сойти. – Дима выглядел скорее взбудораженным, чем напуганным.

Кажется, он считал эту историю занимательным приключением. Аня его чувств не разделяла. Думала развернуть машину и ехать домой, но удержалась.

– Ты понимаешь, что это серьёзно? – Аня посмотрела на Макса в зеркало заднего вида. Сразу поймала его взгляд.

– Понял, когда пришёл в больницу к отчиму.

– Если всё действительно… Если ты прав, то картину ищет кто-то влиятельный. Сомневаюсь, что так уж просто заменить преподавателя Московского политеха. Он, этот Егоров, у вас до сих пор преподаёт?

– Нет. Сейчас всё по-старому.

– Пашинин вернулся довольный и с кучей новых идей, – кивнул Дима.

– Всё-таки, надеюсь, ты ошибаешься, – Аня не могла успокоиться. Не хотела, чтобы брат втягивался в эту историю. А он уже втянулся и, кажется, был только рад.

– Я тоже надеюсь, – тихо ответил Максим.

Навигатор просигналил, что они подъезжают к цели.

Дом Шульги стоял сразу за корпусом РГГУ на Миусской улице, найти его было нетрудно. Многоэтажное здание, отделанное крупными блоками грязного, похожего на песчаник камня и украшенное бордовыми балкончиками. Максиму нравились такие крепости. В них было по-своему уютно. И всё же сейчас, зайдя в подъезд, он чувствовал, как неприятное липкое волнение расползается от груди к горлу. Рассеянно смотрел на алюминиевые кнопки новенького лифта, на чёрный отпечаток Карачаровского завода. Чем громче билось сердце, тем скорее хотелось отдать справку и никогда больше сюда не возвращаться.

Поначалу всё шло хорошо. Отец Шульги встретил их на пороге двойной железной двери. Он был в офисной отглаженной рубашке и таких же отглаженных брюках с нарочито острыми стрелками. Максим не удивился бы, узнав, что отец Шульги всегда так ходит дома. К тому же он был в лёгких замшевых брогах. Судя по всему, они заменяли ему домашние тапки.

Получив от Максима прозрачный файл, он пробежался взглядом по гербовой бумаге, дважды кивнул и сказал, что не стоило беспокоиться – он сам собирался на днях заехать в университет. Всё шло к тому, что отец Шульги пожелает всем удачи и закроет дверь, так толком и не поблагодарив за принесённую справку, но тут Аня спросила о здоровье Олега. Сказала, что в группе многих обеспокоило его отсутствие: о нём спрашивали преподаватели, сокурсники. Все переживали, узнав о сломанной руке, и Аня, услышав, что Максим едет к Олегу, решила присоединиться – хотела лично убедиться, что у Шульги всё в порядке, а заодно поздравить его с переводом в МГУ, о котором, конечно, мечтал бы любой из студентов Политеха. Всё это Аня говорила с такой располагающей сочувствующей улыбкой, что Максим сам почти поверил её словам.

Отец Шульги остался непроницаем. Даже не улыбнулся. Но открыл пошире дверь и впустил всех в прихожую.

– Олег, – произнёс он тяжёлым голосом, которым, наверное, вызывал к себе в офисе подчинённых. Не просил, не приказывал, а констатировал факт, что они к нему придут, и не позволял им в этом усомниться.

В тишине было слышно, как на кухне закипает чайник.

В прихожей пахло чистящими средствами и мужским одеколоном.

Наконец вышел Шульга.

Как и отец, он был в рубашке и штанах, правда, всё-таки позволил себе самые обычные домашние тапочки. Выглядел он скверно. Вокруг левого глаза до сих пор держалась тёмная опухоль старого синяка. Рассечённая бровь зарубцевалась неравномерной коркой. Ещё два рубца на верхней губе и лбу. Левая рука с разрезанным и закатанным рукавом висела на матерчатом бандаже. От локтя до запястья её покрывал гипс. Сразу три пальца, от среднего до мизинца, были сжаты пластиковой шиной и торчали тупым застывшим указателем.

Максим только успел подумать, что Олег в самом деле сломал пальцы, точнее – их ему сломали, и тут шум закипавшего чайника неожиданно усилился, прорвался из кухни в коридор и накатил оглушающей волной. Максим от неожиданности отступил и задел Димину трость. Это кричал Олег. Впрочем, исходящий от него звук поначалу даже нельзя было назвать криком. Он издавал громкий отчаянный стон, полный одновременно злости и страха. Затем Шульга куда более различимо стал орать, чтобы Максим и его друзья убирались, чтобы исчезли и больше никогда здесь не появлялись. Орал с исступлением, с напором, перемешивая слова не то всхлипами, не то глубокой, сотрясавшей его тело икотой.

Максим даже толком не заметил, как они оказались на лестничной площадке. Внешняя железная дверь хлопнула с такой силой, что с потолка мучной пылью прыснула побелка. Следом хлопнула внутренняя дверь.

– Жуть какая-то, – оторопело произнесла Аня.

– Уходим, – Макс хотел было пойти прямиком к лестнице, но вспомнил про Диму и вызвал лифт.

Ещё не успел закрыться подъезд, как они уже сели в машину. Всё это походило на самое настоящее бегство. Им всем хотелось скорее оказаться где-нибудь подальше от этого места.

Аня завела мотор, дёрнула рычаг коробки передач и чересчур резко надавила на педаль газа.

Оглянувшись, Максим увидел, как из подъезда выскочил отец Шульги.

Он попытался выбежать наперерез машине, но Аня успела свернуть в другую сторону. К счастью, дорога пустовала, никто не помешал ей сделать этот манёвр и сразу увеличить скорость. Едва ли отец Шульги гнался за ними, чтобы поблагодарить их за принесённую справку. Он, скорее всего, вообще не понимал, что происходит, и только не без оснований решил, что сокурсники Олега как-то причастны к тому, что с ним случилось.

Аня, вцепившись в руль, смотрела на дорогу. Не сбавляла скорость. Не включала навигатор. Затем свернула на Александра Невского, и Максим понял, что Аня боится. Думает, что отец Шульги будет их преследовать.

В ушах до сих пор рваными отголосками звучал крик Олега. Это мешало думать, не давало сосредоточиться.

Подавшись вперёд, Максим положил ладонь Ане на плечо. Почувствовал тепло её кожи под тонким хлопком рубашки. Аня вздрогнула. Посмотрела на Максима в зеркало заднего вида и чуть кивнула. Сбросила скорость и дальше ехала спокойнее.

– Не хотел бы я столкнуться с людьми, которые… сделали такое с Олегом, – вздохнул Дима, когда они выехали на Ленинградский проспект.

В этом Дима был прав. Если бы кто-то незнакомый так отреагировал на Максима, его бы это не испугало. Но Олег всегда оставался снобом – слишком чопорный, самовлюблённый. Никогда не повышал голос. Никогда не кричал кому-то, стоящему на другом конце аудитории, считал это ниже своего достоинства. На семинарах, зная ответ, не поднимал руки, потому что считал унизительным выпрашивать от преподавателя внимание и соревноваться с другими сокурсниками столь неприглядным способом. А тут кричал так, что с губ срывались капли пенистой слюны.

Люди, с которыми столкнулся Олег, не просто избили его и довели до истерики, но смогли так запугать, что он ушёл из университета не дожидаясь экзаменов и, возможно, согласился потерять целый курс при переводе в МГУ.

– Думаю, денег за свой репортаж ты не получишь, – без улыбки сказал Дима.

Он наконец понял, что история складывалась не такая уж весёлая.

В машине приглушённо заиграл «Рэдиохэд». Потом звук стал более отчётливым – Дима достал телефон из кармана.

Максим, откинув голову в неудобное углубление между подголовниками, прикрыл глаза. Пытался просчитать следующие шаги тех, кто охотился за «Особняком» Берга. Они вполне могли со временем добраться до него. И допросить – так, как допросили Олега. Максиму было нечего им рассказать. Он и сам ничего не знал. Значит, они будут допрашивать долго, с усердием. А потом возьмутся за маму. Максим открыл глаза. Этого он не мог допустить. Решил, что полностью поддержит отчима. От картины нужно было избавиться любым способом. Лучше всего анонимно передать её в какой-нибудь музей.

Том Йорк продолжал настойчиво петь, что мечтает об идеальном теле, об идеальной душе, а Дима отчего-то ждал, не отвечал на звонок.

– Странно, – промолвил он. – Макс.

– Что?

– Это твоя мама.

Максим выпрямился. С подозрением посмотрел на Диму. Потом достал свой смартфон. Разблокировал. Убедился, что пропущенных звонков и сообщений нет. «Мегафон» ловил на все пять полосок.

«Что я здесь делаю, я здесь чужой», – не успокаивался Йорк.

– Ну так ответь, чего ты? – с сомнением отозвалась Аня.

Дима посмотрел на Максима, дождался, пока он кивнёт, будто без его разрешения не мог воспользоваться своим айфоном.

Максим сидел в напряжении. Пытался разобрать, что говорит мама, но слов совсем не было слышно. У Димы динамик всегда работал тихо.

– Да, конечно. Найдём. Да. Нет, правда, ничего страшного.

По ответам не удавалось понять, о чём идёт разговор. Дима не отрываясь смотрел на Максима в зеркало заднего вида. И Максиму это не нравилось.

Аня посматривала на брата. Уже не выглядела такой взволнованной, однако после того, что случилось в квартире Олега, кажется, ждала только плохих новостей.

– Странно, – Дима уставился на потемневший после звонка телефон, затем повернулся и посмотрел на Максима. – Твоя мама… Ну, Екатерина Васильевна спросила, можешь ли ты у нас переночевать.

– Что?

– Сказала, что это ненадолго. Может, пару ночей.

Максим понимал, что Дима не шутит. Дима не умел так шутить. Не умел обманывать с таким серьёзным, растерянным лицом. Обижался, если его разыгрывали, и сам не любил разыгрывать других. Дима говорил правду. Но Максим всё равно спросил:

– Это шутка?

Дима не успел ответить. Теперь в машине заиграли Саймон и Гарфанкел.

Максим чуть не выронил завибрировавший телефон.

На экране высветилась фотография мамы.

Максим не торопился отвечать. Будто хотел насладиться песней, которая так неуместно наполнила салон своим одновременно мягким и задиристым звучанием. Или ждал, что мама передумает и сбросит звонок. Но звонок не прерывался, и на словах «Я построил стены, неприступную крепость» Максим нажал на зелёную кнопку с поднятой трубкой.

– Мам?

Дима смотрел слишком настойчиво. Это раздражало. И Аня теперь перестроилась в правый ряд, совсем снизила скорость и почти не отрывалась от зеркала заднего вида. Все ждали. А Максим слушал. Молча, без вопросов и уточнений. Знал, что сейчас его лицо непроницаемо. Бледная маска, по которой нельзя ничего прочитать.

– Я понял. – Голос остался ровным. Только лёгкое першение в горле, будто Максим надышался дорожной пыли.

– Ну? – нетерпеливо спросил Дима, когда Максим убрал телефон в карман джинсов.

– Останови машину.

– Что? – удивилась Аня.

– Останови машину.

Максим не собирался ничего говорить. Только чувствовал, что спокойствие, с которым он выслушал маму, было шатким – звенящим, как стальные стенки котла, переполненного паром и готового в любой момент взорваться.

– Что случилось-то? – настаивал Дима.

– Останови машину, – процедил Максим.

Умолял себя быть сдержаннее. Не мог с собой совладать. Ему нужно было остаться одному. И всё обдумать. Сейчас же.

– Ма-акс? – протянула Аня.

– Останови! – Максим кулаком ударил по сидению справа.

– Тут нельзя останавливаться. Подожди, я сверну. – Аня сказала это тихо и, кажется, без обиды.

Максиму было всё равно.

Он ненавидел себя, однако не мог говорить и поступать иначе.

Когда машина остановилась в парковочном кармане одного из дворов, Максим сразу выскочил наружу. Услышал, как открывается передняя дверь, как Аня что-то говорит брату – наверное, просит его остаться внутри – но не обращал на них внимания. Двинулся вперёд, не разбирая дороги.

В этом районе он прежде не был.

Даже не пытался сориентироваться. Шёл по гладкому асфальту. Мимо больших, выкрашенных в зелёное мусорных баков. Мимо отгороженной футбольной площадки с искусственным покрытием. Мимо скамеек и перекопанных клумб. В какой-то момент пробовал бежать, но понял, что это не поможет.

Исчез Погосян.

Не вышел на работу. Не вернулся домой. Не оставил записку, никого не предупредил. Исчез, как и Абрамцев, – без следа. А с ним исчезла картина.

Вчера днём «Особняк» стоял в лаборатории Русского музея, а вечером Андрей Ашотович вынес его на улицу и положил на заднее сидение жёлтого такси – вместе с подшивкой всех собранных по картине материалов. Распечатал их и удалил вначале с жёсткого диска, затем с облачного хранилища и с резервного хранилища на жёстком диске в лаборатории. Не осталось ни рентгеновских снимков, ни экспертных заключений, ни писем от ботаника и архитектора, которые помогли разобраться с деталями внутренней живописи.

Сам Погосян в машину не сел. Какое-то время стоял на месте, а потом зашагал прочь, в направлении канала Грибоедова.

Больше ни его, ни полотна никто не видел.

Об этом рассказала помощница Погосяна. Добавила, что Андрей Ашотович с утра был не в духе. Никого не принимал. И с кем-то громко, раздражённо говорил по телефону. Помощница никогда не слышала, чтобы Погосян так кричал в трубку. Теперь она не знала, что делать. Когда появились первые данные по внутреннему красочному слою со всеми этими колониальными домами и южноамериканскими растениями, Погосян запретил ей кому-либо рассказывать про «Особняк». Помощница пока сомневалась, стоит ли нарушить запрет. На всякий случай позвонила маме – предупредила её, что у полиции могут возникнуть вопросы.

Впрочем, Максим был уверен: сейчас мама боялась не полиции.

Попросила его остаться у Димы на пару дней. Сама обещала переехать к отцу Корноухова в Менделеево. Это было похоже на панику.

Как те, кто охотился за Бергом, вообще узнали, что картина лежит именно в Русском музее? Как вышли на Погосяна? Зачем, добравшись до «Особняка», похитили Андрея Ашотовича? Или он сам уехал? Спрятался, испугавшись, что история с Бергом не закончится и от него потребуют сделать что-то ещё – нечто такое, что навредит ему или, например, маме?

Может, он сам украл Берга? Нет, в этом не было никакого смысла. Дело даже не в его давней дружбе с мамой и не в том, что мама ему полностью доверяла. Никто не мешал Погосяну украсть «Особняк» значительно раньше. И зачем изображать похищение? Скажи, что тебя ограбили, что тебе угрожали расправой. Андрей Ашотович наверняка знал, что документы на картину не такие уж чистые, а значит, мама точно не пойдёт в полицию. Если только в лаборатории не нашли на внутреннем слое нечто такое, что заставило Погосяна резко изменить планы. Заставило разорвать старую дружбу, забыть все отечески добрые улыбки и сбежать вместе с полотном. Но что?!

Максим вздрогнул, когда где-то совсем близко просигналила машина. Оказалось, что он идёт по пешеходному переходу. Светофор горел красным. Максим не остановился. Назло себе, назло всему миру. Даже не повернул голову, когда ему вслед понеслась ругань недовольного водителя.

Хотелось немедленно, здесь и сейчас, разобраться в этом клубке подозрений, догадок и совершенно безумных, ничем не оправданных теорий. Максим судорожно вспоминал всё, что они с мамой узнали о картине. Торопился, складывая перед собой эти разрозненные кусочки, путался в них, невпопад примешивал собственные домыслы и наконец понял, что ему страшно.

Огляделся. Так и не разобрал, где находится. Поблизости табличек с названием улиц не было. Но впереди обозначился какой-то парк. Максим решил идти к нему. Нехотя достал телефон. Разблокировал. Долго смотрел на экран. Не мог вспомнить, что именно хотел сделать. Потом вспомнил. Позвонил Кристине. Должен был поговорить с ней.

Кристина ответила сразу.

У неё был мягкий, почти нежный голос. Таким мягким бывает весеннее утро выходного дня, когда проснулся без будильника, видишь окрашенные солнцем шторы и понимаешь, что можешь ещё полчаса беззаботно валяться в тёплой полудрёме. Голос Кристины успокаивал.

Максим рассказал ей о случившемся. Подумал, что исчезновение Погосяна утешит Кристину. Это было, в общем-то, глупо, но Максим знал, что иногда важно узнать: ты не одинок в своей беде.

Кристина слушала молча. Ни о чём не спрашивала. И Максим продолжал говорить сам, без вопросов. Потом сказал, что в журналистике это называется «беременной паузой» – ты молчишь, и твоему собеседнику кажется, что он чего-то недоговорил.

– Прости. Я только пытаюсь понять, что всё это значит, – наконец ответила Кристина.

Максим, вспомнив о Пашинине, так любившем эти журналистские приёмы, тут же пересказал Кристине свою теорию о замене преподавателя, об оставленном в «Старом веке» блокноте. Рассказал, как их встретил Шульга и как за ними погнался его отец. Думал, что, выговорившись, почувствует хоть какое-то облегчение, но тяжесть в груди только нарастала.

– Как они узнали, что картина в Русском музее? – спросила Кристина.

– Не знаю.

– Ты кому-то говорил об этом?

– Только тем, кому доверяю.

– Значит, не доверяй всем подряд.

– Что ты хочешь сказать?

– Хочу сказать, что они как-то узнали про Русский музей. И добрались до друга твоей мамы.

– Значит, узнали как-то иначе.

– Уверен?

– Да.

На самом деле Максим уже ни в чём не был уверен.

– Думаешь, всё закончилось? – чуть погодя спросила Кристина.

– Что закончилось?

– Вся эта история с картиной…

Кристина не договорила, но Максим понял, о чём она спрашивает: есть ли вероятность, что теперь, когда исчез «Особняк» Берга, вернётся её отец.

– Думаю, закончилось. Если им нужна только картина.

– А что ещё?

– Не знаю. Я ведь даже не понимаю, о ком идёт речь. Кто они такие? А ты… ты говорила, что посмотришь…

– В архивах «Старого века» ничего нет. Они забрали жёсткие диски. И стёрли записи камер наблюдения.

– Разве записи не дублируются у охранной службы? – спросил Максим и сразу почувствовал, до чего неуместно прозвучал его вопрос. Всё это уже не имело значения.

– Не знаю.

– Как твоя мама? – Ещё один глупый вопрос. – Ты теперь поедешь к ней?

– Я хочу найти отца.

И опять Максим услышал больше, чем Кристина сказала. В её словах был упрёк. Если в семье Максима после похищения «Особняка» всё могло вернуться на свои места, это ещё не значило, что теперь и другие могут успокоиться, идти дальше как ни в чём не бывало.

– Прости.

Максиму захотелось увидеть Кристину. Заглянуть ей в глаза. Общение вживую у них, кажется, получалось лучше. Максим вообще не любил телефоны. Они передавали интонации, но всегда скрывали взгляд и мимику, которые не только дополняли слова, но порой объясняли их подлинный смысл.

– Давай завтра встретимся. На «Китай-городе» есть местечко.

– Нет. Не сейчас.

– Понимаю.

– Я… Мне нужно время.

Попрощавшись с Кристиной, Максим уже не знал, действительно ли хотел приободрить её надеждой на то, что история с Бергом закончилась, или же сам пытался успокоиться.

Осмотрелся по сторонам. Увидел указатель. Пятьсот метров до «Дмитровской». Наконец сообразил, где именно находится, и направился прямиком к метро.

Недавний приступ страха прошёл. Максим только жалел, что нагрубил Ане. По словам мамы, отец был таким же – слишком порывистым. Его бросало от воодушевления к раздражению. Он за каких-то полчаса мог сорваться на человека, извиниться, признав свою вину, тут же вновь его обругать, а потом вдруг доверить ему тайну или предложить совместное дело.

Мысли об отце были лишними.

Максим чувствовал, как на место угасшего страха приходит злость.

Он сидел в глухом окопе, толком не понимал, кто забрасывает его снарядами, и только в ужасе наблюдал, как они падают совсем рядом – так, что на него летят ошмётки дёрна и тянет дымом пожаров. Сначала Абрамцев, затем Шульга и отчим, теперь – Погосян. Земля вокруг выгорела, а он сидел нетронутый, оставленный своим страхам и подозрениям, и даже толком не видел, что происходит там, за линией бруствера.

Сейчас Максим хотел, чтобы выстрелы добрались и до него. Столкнуться с врагами лицом к лицу. Понять, с кем имеет дело. И наконец выяснить, хватит ли у него сил и бесстрашия им сопротивляться.

Максим шёл по малолюдному Дмитровскому проезду. Смотрел на куцую пропылённую аллею, на кирпичные дома с зарешеченными окнами на первых этажах и с обшитыми жестью балконами. Сжимал кулаки, словно ждал, что кто-то сейчас, с минуты на минуту, набросится на него. Готовился защищаться, а потом мстить, наказывать.

Максим остановился и почувствовал, что злость слабеет. Напряжённые кулаки, вся эта внутренняя бравада сейчас были смешны. Легко рвать на себе футболку и в мыслях кричать, что ты готов к драке, когда сама драка закончилась. Картину украли. Точка. Кристина оказалась права. Для неё история продолжалась. Для родственников Погосяна она вообще только началась. А для Максима и его семьи всё должно было постепенно вернуться в старое русло.

Когда Максим спустился на холодную гранитно-мраморную станцию «Дмитровская», уже не осталось ни страха, ни злости, ни смеха. Только чёрная опустошённость. И одно желание – скорее вернуться домой, увидеть маму.

Доехал до «Комсомольской». Пересел на электричку. В вагоне никак не находил себе дела. Пробовал читать книгу. «Накануне» показалась совершенно неуместной. Сейчас было не до Тургенева. Пробовал смотреть в окно на предвечерние цвета бугристого неба, на безликую, будто собранную из пятнистых лоскутов многоэтажную Москву. Даже начинал слушать песни переходивших из вагона в вагон музыкантов. Вспоминал разговор с Кристиной, её голос. Следом вспомнил её слова: «Не доверяй всем подряд».

Не мог отделаться от мысли, что маму в самом деле кто-то предал. Не верил этому. Всё же достал блокнот. Решил составить список всех, кто знал о странностях «Особняка». Понимал, что список будет приблизительным, неполным. Ведь он мог упустить кого-то из маминых знакомых. Но мама слишком настойчиво повторяла, что не хочет привлекать к полотну внимание, и Максим был уверен, что она никому не рассказала про Берга. Если бы могла, утаила бы его и от мужа с сыном.

Итак, первым делом Максим записал себя. Довольно глупо, но так ему было проще. Следом включил в список маму, отчима, похищенного Абрамцева и реставратора Савельева. Дальше указал Кристину, пропавшего Погосяна, его улыбчивую помощницу, чуть менее улыбчивую Елену Яковлевну, устроившую им скомканную экскурсию по хранилищу Русского музея и под конец намекнувшую, что слышала про Берга с его секретами. Помедлив, добавил Шмелёвых – Аню и Диму.

Несколько раз просмотрел список. Не так много людей. К тому же часть из них не знала о Русском музее. Об их поездке в Петербург вообще мало кто знал. Если только Дима не стал болтать об этом с другими сокурсниками. От такой мысли Максим напрягся. Представил, как Дима где-нибудь в столовой, стараясь привлечь внимание, рассказывает о сумрачном хранилище с его «Смолянками». Как стоящий в очереди доцент Егоров, две недели заменявший Пашинина, вслушивается в его болтовню. В одном Шульга был прав: Дима много болтал. Покалеченная нога не давала ему покоя. Дима чувствовал себя ущербным, старался компенсировать это трёпом.

– Нет, нет, нет, – шёпотом затараторил Максим.

Ужаснулся своим мыслям. Даже если они были отчасти правдивы, Максим не имел права с такой язвительностью думать о Диме, а потом непринуждённо улыбаться ему при встрече. Нет. Максим знал, что эта дорожка заведёт в тупик. А дальше придётся высказать Диме всё в лицо или никогда больше с ним не общаться.

Максим с омерзением взглянул на выписанные имена. Не ожидал, что список так на него подействует. Перелистнул страницу и решил поступить иначе. Указать только тех, кто знал о Русском музее, и перечислить все основания сомневаться в их честности.

Себя и маму пропустил. Начал с отчима. Долго не знал, что придумать, а потом записал: «Пострадал меньше всех». Погосян и Абрамцев пропали. Их судьба вообще неизвестна. Шульге сломали сразу три пальца. Отчим отделался сотрясением мозга и девятью швами. Его просто оглушили. Не допрашивали, не пытали.

– Просто оглушили? – процедил Максим неожиданно громко, чем напугал сидевших рядом людей.

Смял и вырвал оба листка из блокнота. Понял, что так ничего не добьётся. И только возненавидит себя за собственную циничность.

Добравшись до Менделеево, позвонил Ане.

– Максим, ты там как?

В её голосе была тревога. Ни упрёка, ни обиды.

Максим рассказал о Погосяне. На всякий случай ещё раз попросил никому не болтать об этой истории – даже не упоминать «Особняк» Берга.

Никак не получалось извиниться за грубость. Стоило Максиму дождаться подходящей паузы, как Аня вдруг начинала о чём-то говорить или спрашивать. И вообще вела себя так, будто в машине ничего не произошло. Аня не хотела, чтобы Максим извинялся. Он это понял и был ей благодарен. Обещал позвонить, если узнает что-нибудь от мамы или Кристины.

Вдоль Клязьмы шёл спокойно. Слишком устал, чтобы терзать себя мыслями, и только напрягался, если видел ещё кого-то на сумрачной дороге.

В доме ждали тишина и уют. Максим за все эти годы так и не признал дом в Клушино своим, но сейчас было приятно закрыть за собой калитку, увидеть тёплый жёлтый свет в кухонном окне, услышать, как под подошвами скрипят знакомые ступени.

Мама встретила в коридоре. Обняла. По её влажному дыханию и припухшим глазам Максим догадался, что она плакала. Боялся, что мама вновь попросит на время переехать к Диме. Однако она промолчала.

– Всё будет хорошо, – прошептал он и осторожно погладил её по голове.

Неожиданно почувствовал себя по-настоящему взрослым.

Это было странное грустное чувство.

– Всё будет хорошо, – сказал он твёрже.

Не мог обещать наверняка, но знал, что готов на многое, лишь бы защитить маму и дом, который она, в отличие от сына, считала родным.

Следующая неделя прошла спокойно. История с картиной Берга никак о себе не напоминала. Кристина больше не звонила, не приезжала. Новостей о Погосяне и Абрамцеве не появлялось. Они просто исчезли – так, словно уехали в длительный отпуск. Или вовсе никогда не существовали.

Максим, к удивлению Димы и некоторых преподавателей, особенно Солдатовой, стал ходить на все занятия. Не пропустил ни одного семинара и всякий раз приходил подготовленным.

Отложив электронную книгу, стал изредка спрашивать бумажные книги у отчима. У того оказалась вполне сносная библиотека, в которой неизменно находилось всё, что Максим искал по отечественной литературе, и почти всё по литературе зарубежной. На полях он изредка встречал notabene, написанные Корноуховым и его отцом. Начал с опаской, карандашом, а затем более решительно, ручкой, оставлять собственные замечания. Получался забавный диалог: Максим отвечал на чужие реплики и не знал, ответит ли кто-нибудь на его собственные.

По вечерам, вернувшись из университета, стал заглядывать в мастерскую отчима. Корноухов в последнее время окончательно оправился и хотел наверстать упущенное – работал весь день, однако находил время ответить Максиму, когда тот спрашивал что-нибудь о наборе цáпок для сдирания коры или токарном станке.

Максим ходил вдоль книжных полок, надеясь обнаружить что-то любопытное. Так наткнулся на «Кольцо царя Соломона» Конрада Лоренца. Дима много рассказывал об этой книге, а за переделанный отрывок из неё – тот самый, где он заменил землероек на зомби, – даже получил заслуженную тройку по риторике. Максим улыбнулся, вспомнив, как Дима тогда на пути к метро разразился очередной тирадой о глупых и узколобых преподавателях. Открыл книгу. Пролистал до середины и не сдержал смех – прочитал очередную надпись, сделанную, судя по всему, отцом Корноухова.

Сам Лоренц писал: «Роберт Йеркс в течение многих лет содержал в Апельсиновом парке во Флориде большую колонию шимпанзе. Животные свободно размножались и жили так же счастливо, как живут маленькие славки в моей вольере, и гораздо более счастливо, чем вы или я». Рядом было выведено чуть размытыми буквами перьевой ручкой: «Сомнительно. Я более счастлив».

Всё шло хорошо. А в пятницу Максим проснулся ночью и вышел в туалет. Подсвечивая пол смартфоном, осторожными шагами направился в новую часть дома. Старался идти медленно, не хотел никого будить, да и сам боялся растерять остатки сна. Заметил в щели под маминой дверью свет и остановился. Тишину нарушал только прерывисто бормотавший холодильник на кухне, но Максиму показалось, что он слышит какой-то другой, необычный звук. С сомнением приблизился к маминой комнате и в следующее мгновение окончательно проснулся. Мама плакала. Затаённо, почти беззвучно. Ничем себя не выдавала, но время от времени, не сдержавшись, громко всхлипывала.

Максим не был уверен, что поступает правильно, и всё же, повернув холодную алюминиевую ручку, толкнул дверь. На него пролился полуночный свет торшера. Максим зажмурился и чуть отвернулся, давая маме время привести себя в порядок.

– Ты чего? – спросил он тихонько.

Послышался мягкий шорох шерстяной ткани, а следом звякнуло что-то стеклянное. Максим посмотрел на маму. Увидел, что она, укрытая пледом, сидит в кресле. Затравленно смотрит на него тяжёлыми раскрасневшимися глазами. По пледу веером рассыпались какие-то бумаги, а в руках у мамы – гравированный дятьковский стакан из набора, оставшегося от бабушки Корноухова, и чёрная бутылка вина. Красное сухое за двести четырнадцать рублей из зеленоградского «О’Кея». Максим иногда покупал его для мамы на обратном пути из университета. Она держала вино на кухне, добавляла в мясные блюда. Но сейчас, конечно, о готовке речь не шла. На дне стакана растеклись недопитые остатки карминовой жидкости.

Максим закрыл за собой дверь. Не должен был врываться к маме посреди ночи, но, увидев у неё вино, понял, что теперь не заставит себя уйти без объяснений.

В свете торшера комната стала особенно уютной. Геометрический узор ковра смотрелся непривычно глубоким, а хлопковые шторы, днём беспомощно просвечивавшие на солнце, сейчас казались плотными портьерами. Над рабочим столом, в тени, висела аляповатая, но по-своему красивая картина, целиком вылепленная из пластилина, – подарок от детей из дома творчества.

– Я думала, это Паша, – севшим голосом сказала мама.

Поставила бутылку и стакан на комод, возле смятого носового платка.

Максим застыл у двери. Нужно было что-то сказать, как-то объяснить своё вторжение, однако на ум приходили до того глупые, неуместные слова, что он предпочёл молчать.

– Я тебя разбудила?

– Нет. Просто услышал, что ты плачешь.

– Я не плакала… Так, грустила.

– А вино?

– Ну, Паша предупреждал, что свиные рёбрышки в винном соусе доведут до алкоголизма, – мама чуть улыбнулась.

– Не смешно.

– Максим, не играй эту роль. Тебе не идёт.

В неловкой тишине Максим опустил взгляд. Пожалел о том, что вообще проснулся сегодня ночью. Как никогда сильно почувствовал себя здесь, в этом доме и вообще в Клушино, чужим. Он теперь везде был чужим.

– Это я их всех… Они из-за меня погибли.

Максим увидел, что мама опять плачет. Уставшее лицо не изменилось, осталось бледным, безучастным. Даже дыхание не сорвалось, будто последние преграды, прежде заставлявшие кривиться, задыхаться, давно лопнули, и теперь ничто не сдерживало слёзы – они беспрепятственно струились по щекам прозрачными змейками.

– О чём ты? – Максим, пересилив себя, прошёл вперёд.

Сел на краешек кровати.

– Андрей, Дима. Они не вернутся. Так глупо…

– Они знали, на что шли.

– Нет, Максим. Никто на самом деле не знал, на что идёт.

– Значит, и ты не знала.

Мама едва улыбнулась. Громко, настойчиво высморкалась. Взяла стакан. Помедлила, смущённая присутствием сына; всё же допила остатки вина и тут же налила ещё.

– Помогает?

– Не очень.

Вчера в «Фонтанке» написали об исчезновении Погосяна. Небольшая заметка в разделе «Происшествия». Сказали, что сотрудники музея обеспокоены, что раньше Погосян никуда не пропадал. Иногда уезжал, конечно, но всегда предупреждал коллег. Полиция опрашивала его знакомых, надеялась на лучшее и всё в таком духе. Бэкграундом приводилась общая статистика пропавших людей в Северо-Западном федеральном округе. Ничего нового, ничего интересного. Максим не стал говорить об этом маме.

Только сейчас понял, что на пледе лежат письма отца и та единственная из оставшихся фотографий, где родители стоят возле ветвистого дерева. Фотография из индийского городка, на которой они выглядели такими счастливыми.

– «На старом месте возле парка в семь» – это где? – спросил Максим.

– Что? А… – мама провела рукой по пледу. Наугад взяла одно из писем. – Да, мы там встречались. Это недалеко от Тверской. Небольшой парк с фонтаном. Кажется, до сих пор открыт. Я его давно не видела. И что-то не хочется.

– Понимаю. – Максим не был уверен, говорит ли мама об отце или всё-таки о парке с фонтаном.

Знал, что поступает плохо, но решил воспользоваться положением. Если не для себя, то для Кристины.

– Мам, «Особняк на Пречистенке» как-то связан с отцом?

Мама ответила не сразу. Большими глотками выпила вино. Отставив стакан, вздохнула и невидящим взглядом принялась осматривать письма, словно сейчас, столько лет спустя, могла как-то иначе расшифровать их содержание.

– Что значит «Mysterium tremendum»? – Максим не сдавался.

Давно, ещё в детстве, узнал значение этой фразы, но сейчас пытался хоть как-то вывести маму на разговор. Она рассеянно перевернула фотографию. Кивнула и прошептала:

– «Великая тайна». Точнее, «тайна, внушающая благоговение». Да, Серёжа любил тайны. Особенно любил большие тайны. Такие, чтобы накрывали с головой, если ты понимаешь, о чём я.

– Понимаю.

– Нет, Максим, не понимаешь. – Мама уже не плакала. Смотрела пустыми глазами сквозь свои руки. Наклонила голову. Если бы не Максим, она бы так и уснула в кресле.

– Чего не понимаю?

– Я хотела, чтобы у тебя был нормальный отец. Живой отец. Я, конечно, не знала, что всё так кончится, но могла бы догадаться.

Мама говорила тихо. Скользила по винным парам куда-то вглубь тяжёлых видений. Не сопротивлялась подступавшей дрёме. А потом вдруг взглянула прямиком на сына. И в этом взгляде уже не было пустоты. Только боль.

– Всё началось с какой-то ерунды. Забавное приключение, не более того… Когда мы познакомились, я только-только поступила в Строгановку, а Серёжа учился на четвёртом курсе. Через год мы поженились. Всё было очень быстро и… Он весь светился от воодушевления, с такой жадностью взялся за это дело.

– О чём ты?

– Антиквариат. Серёжа обожал вещи с историей. Знаешь, меня это тогда забавляло. Он совсем не расстраивался, если… Он купил тогда новенький ноутбук «Тошиба», ты таких и не видел. Большая серая коробка, а вместо… такой панели, как мышка…

– Тачпад.

– Да, точно. Так вот, вместо тачпада там была зелёная пупырышка прямо на клавиатуре, между букв. Как маленький джойстик… Да, о чём это я? Вот. Прошла неделя, а он умудрился в поездке поцарапать корпус. И знаешь, он этому очень обрадовался. Смешно. Он всегда говорил, что вещь должна быть с историей, иначе она пустая. «У человека – душа, у вещи – история». Да, Серёжа всегда так говорил.

С каждой минутой мамин взгляд становился всё более осмысленным, твёрдым. Она уже не путалась в словах. И только в её голосе угадывалась неизменная горечь.

– После института Серёжа пошёл в антикварную лавку. Девяносто пятый год. Люди тащили всякие древности из музеев, особняков, из церквей. Пропадали целые коллекции, которые потом всплывали где-нибудь далеко за границей. Там, конечно, не только краденое было, но без этого не обходилось.

Серёжа помогал в оценке вещей, собирал материалы для реставраторов. Ведь иногда приносили настоящую рухлядь. Растрёпанные книги в старых кожаных переплётах, иконы в серебряных киотах, всякую дореволюционную мебель, картины, оружие. Много чего. В лавке всё скупали за бесценок, восстанавливали и потом продавали раз в двадцать-тридцать дороже, если не в сотню раз. А чтобы восстановить, нужно было точно знать, что это и как оно выглядело раньше. Вот этим Серёжа и занимался. И он был одержим работой. И так загорался каждой новой историей, что загорались все вокруг. Вдруг начинало казаться, что всё это действительно безумно важно, интересно.

– Отец торговал краденым? – тихо спросил Максим.

– Он не думал об этом. Ему было всё равно. Краденое или купленное.

– Главное, чтобы с историей.

– Да. Но ты не думай, он… Тогда ведь часто обманывали людей, иногда подделывали документы, но лавка, в которой работал Серёжа, почти всё продавала за границу, и требовались подлинники. Серёжа был этому только рад. А ведь это сложная работа. Хочешь доказать, что какое-нибудь там полотно действительно принадлежало Голицыным? Тебе мало провести атрибуцию и установить, что это подлинник восемнадцатого века. Нужно поднимать архивы, искать письма, в которых эта картина упоминалась, искать какие-нибудь портреты, где фоном могло висеть именно это полотно. Понимаешь?

Максим кивнул. Встав с кровати, пересел на край письменного стола. С тех пор как родители разошлись, мама почти не упоминала отца и уж, конечно, не рассказывала о нём так подробно.

Максим не был уверен, что действительно хочет всё это слушать, но пока терпел.

– Долгая, тяжёлая работа, – продолжала мама. – И Серёжа с ней хорошо справлялся. Бесконечно дотошный. Никогда не сдавался. А потом ему обычных картин и старых барочных кресел стало мало. Во всех архивах он натыкался на… ну, скажем так, загадки. Намёки на всевозможные тайники или спрятанные в революцию клады. Для него это был новый мир, в который он нырнул с головой.

– Какие загадки?

– Там много чего было… Первым большим делом стал купеческий особняк на Ильинке в Нижнем Новгороде. В каком-то из писем бывшего владельца Серёжа обнаружил упоминание о тайнике. Причём тайник был настолько большим, что в революцию туда спрятали чуть ли не всё фамильное серебро. Серёжа решил, что речь о целой комнате, которую потеряли после реставраций. Ему никто не поверил, потому что сохранились старые чертежи, и там никакой комнаты не было. Тогда он поднял реставрационные архивы и раскопал, что на внутренней лестнице, под мезонином, при обработке стен обнаружили вентиляционное отверстие. По чертежам его не было. Оно никуда не вело. Все решили, что это вроде как рудимент после переделок особняка в девятнадцатом веке. А Серёжа настоял на том, чтобы стену вскрыли. Особняк тогда принадлежал какой-то компании… Так вот, за стеной они нашли лестницу, которая привела их в настоящую сокровищницу. Правда, она пустовала. Куча барахла и какие-то записи. В итоге комнату заложили кирпичом, потому что компании она была совершенно не нужна. Но ведь Серёжа добился своего. Всегда добивался. И уже не мог остановиться.

Всё это превратилось в какое-то одержимое кладоискательство. А главное, он никогда не мог точно сказать, почему занимается им с таким рвением. Нет, конечно, он многое рассказал бы, соорудил бы целую теорию, и каждый его шаг вдруг показался бы очень даже логичным, чуть ли не вынужденным. Это он тоже умел. Но сейчас… не знаю, мне почему-то кажется, он среди этих древностей, утерянных реликвий, среди всего этого свала мёртвых эпох искал какую-то правду, что ли. Какую-то истину. Свою mysterium tremendum, которая помогла бы ему понять саму суть жизни. Он ведь не просто находил какие-то артефакты. Он к ним прислушивался. И они всегда рассказывали ему свою историю. Прости, трудно вспоминать…

Мама дрожащей от волнения рукой ухватилась за бутылку. Вылила остатки вина в стакан, но даже не пригубила его. Продолжала говорить почти без остановок, словно боялась, что, замолчав, уже не сможет продолжить.

– Летом девяносто восьмого мы с Серёжей и его другом, Костей Сальниковым, поехали в Индию, – мама взглянула на фотографию, лежавшую у неё на коленях. – Мы были совсем молодые. Серёже двадцать шесть, мне двадцать два. Я хотела развеяться перед последним курсом и дипломной работой. Я ведь до этого вообще за границу не выезжала, а тут – безумный, свободный и совсем незнакомый мир. Серёжа, конечно, ехал с другой целью. Мы два месяца колесили по Индии, а под конец остановились в Ауровиле, чтобы как-то переварить увиденное.

– Ауровиль, – прошептал Максим.

В детстве для него название этого города звучало почти так же сказочно, как Аграба из «Аладдина», и сейчас это чувство ненадолго вернулось.

– Да. «Город рассвета». «Обитель надежды»… Серёжа там встречался с какими-то людьми, что-то с ними обсуждал. Я тогда не придавала этому значения. Знала, что он хочет открыть в России магазинчик с индийским серебром, с одеждой из кашемира и всякими там масками, статуэтками. Ничего особенного. Думала, этим всё ограничится. И Серёжа так думал. А потом он увидел этот богатый и весь какой-то хаотичный мир; понял, что в сравнении с ним наши особняки с утерянными коллекциями и сгоревшими библиотеками – крохотное озеро перед гигантским океаном древности. В этом океане уже плавали свои акулы и киты. Искателей сокровищ в нём хватало. Но Серёжу это не испугало. Более того, привлекло. Ему нужен был вызов. Ему всегда был нужен вызов.

Мы дни напролёт говорили о сокровищницах махараджей, о затонувших храмах Махабалипурама, о пропавших кораблях Ост-Индской компании, тоннами вывозившей золото и древние артефакты. О забытых дворцах моголов, о великих битвах времён Александра Македонского. О джунглях и песках, которые за каких-то десять-двадцать лет могли поглотить вековые города с их историей и богатством.

Для меня всё это было забавной болтовнёй. Конечно, я чувствовала азарт, и если бы там, на месте, мне предложили отправиться на поиски какого-нибудь погибшего каравана, я бы не раздумывая согласилась. Но предлагать такое мне, конечно, никто не собирался, и я знала, что вернусь в Москву и выброшу все эти мысли, меня ждала учёба.

А для Серёжи всё это было всерьёз. Он и раньше отдавался работе, я его по две-три недели не видела, пока он рылся в петербургских или новгородских архивах, пока бродил с металлоискателем по пепелищам разграбленных усадеб. А тут он весь воспламенился. Ты не представляешь. Этот взгляд… Серёжа горел. Страсть, ненасытность. И всё та же отчаянная надежда обрести какое-то исключительное знание или указание, где его искать.

– Исключительное знание? – Максим поморщился, не понимая, о чём говорит мама.

– Звучит безумно, правда?

– Да.

– Так и есть. Это было безумием… Твой отец часто говорил, что любые полученные знания мы автоматически считаем исчерпывающими. Главная сложность – найти новые вопросы. «Подлинное знание начинается с вопросов». Это всё равно как ничего не знать о природе электричества, потом прочитать научно-популярную книгу и тут же решить, что ты охватил всю картину. Понимаешь?

Максим неуверенно пожал плечами.

– Чувствуешь себя чуть ли не специалистом, готовым преподавать в университете, ну или по меньшей мере в школе. Ты просто не представляешь, какие ещё вопросы задать. Так и с человечеством в целом. Со всеми фундаментальными физическими константами, с нашим историческим опытом и познаниями в области психики – мы привыкли считать эти познания исчерпывающими и всякий раз удивляемся, если удаётся их случайно расширить. Так вот, мне кажется, Серёжа верил, что сокровища древности помогут ему найти принципиально новые вопросы. Он готов был всем пожертвовать ради них. Даже своей жизнью. Сгореть дотла, но в последнее мгновение, перед смертью, обрести это великое знание или этот великий вопрос.

– Какой ещё великий вопрос, мам?

– Не знаю, Максим. Об этом нужно спросить твоего отца.

Мама, так и не отпив из стакана, поставила его на комод. Небрежно стряхнув с колен письма и фотографию, сбросила плед. Встала. Она была в серой хлопковой ночнушке с короткими рукавами и красными узорами на подоле. Неуверенным шагом прошлась по комнате.

Раззадорившись, говорила так громко, что отчим наверняка проснулся. Не мог не проснуться. И теперь, конечно, слышал маму. Их комнаты, как и все комнаты в новой части дома, разделяла сухая пенобетонная стена с тонкими флизелиновыми обоями, и Максиму сейчас было неприятно думать, что до Корноухова долетает каждое слово.

– Когда мы вернулись в Москву, я занялась учёбой, а Серёжа уволился из антикварной лавки. С друзьями открыл небольшую фирму. «Изида».

– «Изида»? – удивился Максим.

Именно это слово было ключом к некоторым из зашифрованных отцом писем. Максим читал об Изиде в детстве. Сестра и супруга Осириса, мать египетских царей, украшенная короной из бычьих рогов и зажатого между ними золотого ядра Солнца. Богиня, владевшая всеми тайнами вселенной, постигнув которые, человек сразу бы испепелился, ведь его ум слишком слаб, хрупок и не способен вместить беспредельное сияние мироздания.

– Да. «Изида». Они сняли офис на Новом Арбате и теперь брали только самые интересные заказы. Работали с аукционными домами, с антикварами, коллекционерами. Нанимали новых экспертов. Я даже подумала, что Серёжа забыл про Индию и все эти разговоры о великих тайнах. Как будто не знала его… Когда «Изида» стала приносить постоянный доход, он вернулся к своим мечтам.

Серёжа говорил: «Если что-то делать, то делать хорошо», – и всегда поступал именно так. Он не просто изучал Индию, он взялся за санскрит, картографию, навигацию. Знал, что должен работать с оригиналами древних текстов. У нас тогда все стены были заклеены карточками и таблицами. Мы снимали однушку на проспекте Вернадского, и, когда на стенах не осталось мест, он начал растягивать верёвки, новые карточки цеплял на прищепки. Мы даже как-то поругались из-за этого, – мама усмехнулась. – Мне негде было сушить бельё. Так всё и было: он мне про тайны, а я ему про сушку белья…

Серёжа и ещё несколько человек из «Изиды» в итоге занимались только Индией: Костя Сальников, Никита Покачалов, Паша Гуревич и Паша Давлетшин. Даже открыли своё представительство в Ауровиле. Ездили по деревням, скупали семейные реликвии, ходили по храмам и попутно изучали местные архивы, выкупали старые документы. А если не могли выкупить, нанимали тех, кто мог их украсть.

– Украсть? – не сдержался Максим и тут же понял, до чего глупо прозвучал этот удивлённый вопрос. Чего, собственно, оставалось ждать от отца с его одержимостью?

– В девяносто девятом родился ты, и мне пришлось уйти в академический отпуск. Дипломная работа затянулась ещё на полтора года. И я тогда, по сути, осталась одна. Серёжа всё время пропадал в экспедициях. Деньги у нас были, мы даже хотели купить квартиру, но… Мне его не хватало. И, знаешь, я злилась на тебя. Мне тогда казалось, что я должна быть с мужем: там, в Индии, а потом в Африке, в Боливии – везде, куда его заносил поиск древностей.

Да, как видишь, на Индии он не успокоился. Узнав что-то интересное, нёсся с друзьями через все континенты. И чем больше было неудач, тем более одержимым он становился. А «Изида» в каком-то смысле работала уже без него. И там начались проблемы. Кто-то воровал, кто-то плохо выполнял свою работу. Старые клиенты отказывались от сотрудничества, новые не появлялись. Серёжу это не остановило. А потом всё зашло слишком далеко.

Мама ненадолго замолчала. Максим видел, что ей неприятно возвращаться к этим воспоминаниям, и всё же заставил себя спросить:

– О чём ты?

– Тебе был годик, когда в Африке погиб Паша Гуревич. Я даже толком не знаю, что произошло. Серёжа никогда не рассказывал. Что-то с местными племенами. Какой-то спор или ссора, и… Паша не вернулся. Я дружила с его женой. Мы все вместе учились, только на разных курсах. Она… У них остались сын с дочкой твоего возраста. Это было ужасно.

Серёжа после той поездки почти месяц сидел дома. Занимался своими делами, пытался разобраться с проблемами «Изиды». Я уже думала, его приключения закончились, а однажды вернулась домой и увидела записку. Серёжа опять улетел в Ауровиль…

Мама, вздохнув, вернулась к креслу и бережно собрала разбросанные письма. Задержала взгляд на фотографии. Казалось, сейчас сомнёт её и выбросит, но вместо этого убрала в ящик стола – туда, где фотография лежала раньше.

Максим знал, что работа отца как-то связана с антиквариатом, но о подобных масштабах, конечно, не догадывался. Здесь, в деревенской глуши ночного Клушино, всё это звучало почти невероятно. Максим совсем не знал отца. И не хотел знать.

Когда мама упомянула затерянные города и храмы, почувствовал, как стынет грудь, как учащается дыхание. Понял, что его эти скупые рассказы завораживают. И тут же испытал отвращение к самому себе.

Завибрировал сжатый в пальцах телефон. Максим вздрогнул от неожиданности. Посмотрел на экран. Пришло сообщение с незнакомого номера. Максим не стал его открывать.

– В две тысячи четвёртом пропал Паша Давлетшин. – Мама села в кресло. Прикрыла глаза и дальше говорила, едва удерживаясь на грани сна. – Не вернулся из Боливии. Его убила лихорадка. Они были слишком глубоко в джунглях. Даже не смогли вынести его тело. Так и похоронили где-то там, на берегу Мадре-де-Дьос. Да и вернулись с пустыми руками.

А в следующем году Серёжа сам чуть не погиб в Тибете. Это было уже слишком… Я так не могла. Он почти три месяца пролежал в больнице. Ему ампутировали пальцы на правой ноге. Это было ужасно. А он всё шутил, сравнивал себя с Раймоном Ламбером, говорил, что теперь ему будет легче делать восхождения – маленькую ногу проще ставить на небольшой уступ. Вот так.

Я уже преподавала в университете. По сути, всё держалось на мне. Потому что «Изида» совсем развалилась. Какой-то доход ещё приносили поделки из Индии, но там начались проблемы с налоговой. А все накопления Серёжа спустил на экспедиции, которые в итоге не принесли ему ни одного рубля.

Пока он лежал в больнице, мы с ним каждый вечер говорили. О тебе, о том, чем закончится его одержимость. И я убедила его измениться. Я даже была рада, что всё закончилось полным крахом. Говорят, так бывает у алкоголиков. Только на самом дне они могут одуматься. И сделать выбор: вернуться к нормальной жизни или умереть… Серёжа выбрал жизнь. И я почувствовала, что он возвращается в семью, что у моего сына наконец появился отец.

«Изиду» Серёжа передал Никите Покачалову – Никита к тому времени тоже подостыл и уже не рвался ни в какие путешествия. Представительство в Ауровиле передал Косте Сальникову. Они как-то сводили концы с концами, о прежнем размахе речи не было.

Серёжа согласился начать с нуля. Ему было-то тридцать четыре. Даже думал пойти преподавать. А потом я познакомила его с Андреем. С Погосяном из Русского музея. Ну… ты знаешь, о ком я. Андрей был… то есть… да нет, чего уж – был. Был другом твоего дедушки. Ты знаешь, мой папа сам какое-то время работал в Русском музее. Даже теперь иногда приезжает из Иркутска прогуляться по Петербургу. Так вот, Андрей помогал мне в учёбе. Я думала писать у него кандидатскую. И, знаешь, всё шло хорошо. У Андрея всегда находились небольшие поручения по работе в архиве, по атрибуции картин и других предметов. Заказы от аукционных домов, частных коллекционеров. Серёжа, по сути, вернулся к тому, с чего начал. А потом Андрей познакомил его со Скоробогатовым.

– Кто это? – Максим насторожился. Почувствовал, что в своём рассказе мама подошла к самому главному.

– Частный коллекционер. Богатый и влиятельный. У него тогда в Испании был строительный бизнес или что-то вроде того, а в России он торговал недвижимостью. Сейчас не знаю. И дело-то казалось ерундовым. Скоробогатов интересовался собранием живописи князя Голицына. Более четырёхсот картин, которые Голицын оставил в построенной им на Воробьёвых горах больнице.

Поначалу Серёже было скучно. Он проводил много времени с тобой. Вы играли в расхитителей гробниц и… Все эти задачки, головоломки. Он оставлял тебе одну записку, чтобы ты нашёл другую, потом третью и так отыскал своё сокровище. Ты, наверное, и сам помнишь. Сколько тебе было? Семь. Ты же в первый класс пошёл.

Максим помнил. Приходилось отбрасывать густую ряску, чтобы там, на дне мутного озера, рассмотреть эти далёкие картинки из детства, и всё же он помнил. Не смог бы забыть при всём желании.

– Потом Серёжа стал чаще выезжать по делам Скоробогатова. В Питер, в Испанию, кажется, куда-то ещё. Подключил ребят из «Изиды». Других заказов не брал, говорил, что Скоробогатов и так хорошо платит. Мы тогда переехали в трёхкомнатную квартиру.

Думаю, там под конец уже никаким Голицыным не пахло. Не знаю, чем они занимались, но у Серёжи опять загорелись глаза. И мне это не понравилось. Однако я молчала. Верила ему. Думала, что прежнее безумие, после всех слёз и разговоров, не повторится. И ошиблась. В последний раз.

Иногда спрашивала Серёжу о работе. Он отвечал скупо. Всегда с таким воодушевлением рассказывал о своих проектах, а теперь научился молчать. Наверное, боялся, что я опять ему помешаю.

А потом… Я хорошо помню тот день. Часто его вспоминаю. Иногда думаю, что могла как-то повлиять на Серёжу, всё изменить. Нужно было как-то… вцепиться в него, встряхнуть или… Не знаю. Сложно. А я молчала. Серёжа был в очередной командировке. Я ждала его к концу недели, а он приехал поздно ночью в четверг. Он весь горел безумием. Не мог стоять на месте. Ворвался в спальню и всё ходил перед кроватью. Я лежала под одеялом, и мне было страшно. Я почувствовала, что сейчас всё кончится. Он ещё ничего не сказал, а я уже всё поняла. Наверное, поэтому не сказала ему ни слова.

Серёжа тогда заявил, что близок к своей mysterium tremendum, что Скоробогатов последний дурак и всё испортит, что Серёжа всё возьмёт в свои руки и сам доведёт до конца дело, которое они начали вместе. И вот он ходил по нашей комнате. Размахивал руками, смеялся, что-то бубнил себе под нос, а я с ужасом смотрела на него и только спрашивала себя, почему раньше, когда мы только поженились, не понимала, что он безнадёжно безумен.

Потом Серёжа опустился на колени перед кроватью. Посмотрел на меня невидящим взглядом, устремлённым куда-то очень далеко – в места, мне недоступные и непонятные. И сказал, что должен уйти от нас. Ради нашей безопасности. Сказал, что свет, к которому он идёт, сожжёт всё вокруг, и прежде всего тех, кто ему дорог. Сказал, что сам готов гореть, но беспокоится за нас, не хочет, чтобы нас тоже задел этот огонь, потому что мы ещё не готовы. Да, он так и сказал. «Вы не готовы». Мне жаль, Максим, но твой отец сошёл с ума. Буквально. Это… это ужасно. Через месяц мы подали на развод.

Он ещё три года приезжал к нам. Ты помнишь. Изредка заглядывал в гости. Мне было больно на него смотреть. Он со мной почти не говорил. Сразу отправлялся к тебе. Я тогда подумала, что это ничего, что так тебе будет проще с ним проститься, свыкнуться с тем, что отец ушёл из семьи.

Максим взглянул на маму. Она по-прежнему сидела с закрытыми глазами.

В руке опять завибрировал телефон. Максим даже не посмотрел на экран.

– Мы ещё не съехали с квартиры, у Серёжи были ключи и… Однажды он заявился к нам ночью, без предупреждения. Забежал ко мне в спальню. Сказал, что любит меня и жалеет, что всё так вышло. Подарил мне маску Ямараджи. Сказал, что это на память о счастливых днях, которые мы провели в Индии – тогда, летом девяносто восьмого. Затем Серёжа отправился к тебе.

Распахнул дверь, вытащил тебя из кровати. Стал обнимать, смеяться. Я не сразу поняла, что происходит. Выскочила за ним. Хотела прогнать. Немедленно. Боялась, что он сделает тебе больно. Но увидела, что ты, хоть и спросонья, тоже смеялся. Ты любил отца. Обрадовался ему. Тебя даже не пугало безумие в его глазах. Ты, наверное, думал: как хорошо, папа наконец пришёл со мной поиграть. Ещё и подарок принёс.

– Подарок? – сухо спросил Максим.

– Да. Глобус. Разве ты не помнишь?

Максим помнил. Это был красивый тяжёлый глобус. Чётко прорисованные материки, надписи латиницей, расчерченные линиями и пунктирами светло-бежевые просторы океана. Сам земной шар держался в какой-то едва заметной жидкости и был замкнут в футляр прозрачного пластика. Максима тогда это впечатлило.

Он помнил глобус во всех деталях, однако не хотел этого признавать, так что ничего не сказал в ответ. Молча ждал, когда мама продолжит.

– Ты всё пытался его раскрутить. У тебя ничего не получалось, и вы вместе смеялись. Так легко, радостно. А потом Серёжа уехал и больше не возвращался. Тогда я видела его в последний раз.

Это было трудное время. Не знаю, как бы я справилась, если бы не Паша. Он поддержал нас с тобой. Только ты, кажется, не очень обрадовался его появлению, – мама с грустью усмехнулась.

Она была права, Корноухов Максиму не понравился. С его полысевшей головой, уже обозначившимся животом, который с годами только увеличивался, с привычкой жить и работать строго по графику, не отклоняясь ни на минуту, и навязчивым желанием помочь Максиму с уроками. Впрочем, это мелочи. Главное, он совсем не был похож на отца, хотя и вёл себя так, будто мог его заменить.

– Это не всё. Через год, когда мы уже уехали в Ярославль, Серёжа как-то отыскал нас. И прислал курьера.

– Курьера?

– Да. Передал мне картину и…

– «Особняк» Берга?!

– …и письмо для тебя.

Мама выпрямилась в кресле. Прямым взглядом, в котором не было и тени сна, посмотрела на сына.

– Не знаю, где он взял картину. Может, украл. Или получил в оплату от кого-нибудь из старых клиентов. Он ничего не объяснил. Для меня не было даже записки. Просто картина. Как будто хотел откупиться. Знал, что её можно продать. Прощальный подарок. Точнее, подачка.

– Письмо.

– Да, там было письмо. Но я его спрятала. Не знаю, о чём там. Не читала.

– Почему?

– Серёжа написал его тебе. Я не хотела лезть.

– Нет, почему спрятала?

– Я… даже не знаю. Ты так переживал из-за переезда в Ярославль. А потом, на следующий год…

– Дедушка.

– Да. Владимир Георгиевич заболел. И ты… выбросил глобус. Я видела, как ты выставил его на помойку. Поняла, что для тебя Серёжа умер. И окончательно решила, что ты вполне обойдёшься без письма.

– И правильно.

– Оно ещё лежит у меня.

– Выброси.

– Что?

– Выброси это письмо. И другие письма. И эту фотографию. И маску. Всё выброси! – Максим, почувствовав приступ раздражения, говорил громко, даже не пытался себя сдержать.

– Наверное, так и сделаю… Но я хочу, чтобы ты понял. – Мама следила за тем, как Максим беспокойно ходит по комнате. – Я не знаю, где сейчас Серёжа. Может, он заразил Скоробогатова какой-нибудь безумной идеей. Вспомнил одну из своих старых экспедиций, уговорил Скоробогатова дать ему денег, не знаю. И не хочу знать. Слишком много воды утекло. Может, он погиб. Как Гуревич и Давлетшин. Или наконец нашёл mysterium tremendum и где-нибудь там, бог знает где, успокоился и живёт со своим великим знанием. Мне всё равно. Но я хочу, чтобы эта история завершилась здесь и сейчас. Кажется, я рассказала достаточно. Максим. Забудь о картине. Умоляю, забудь! Не пытайся что-то разузнать, не лезь в эту историю. Пойми, я сделала ошибку. Расслабилась, забыла. Да, нам нужны деньги, но Паша прав – не такой ценой. Сумасшествие Серёжи, во что бы он там ни ввязался, погубило достаточно жизней. Хватит. К тому же теперь… теперь картина пропала, и на этом всё, точка.

Когда у Максима в третий раз завибрировал телефон, он сдавил его с такой силой, что почувствовал, как хрустнул корпус. Оттянул переключатель блокировки. Хотел выключить вибрацию. Помедлив, всё-таки нажал иконку принятых сообщений. Увидел четыре эсэмэски с незнакомого номера.

«Ты был неправ. Ничего не закончилось. Я в Менделеево, на остановке. Приходи как можно скорее. Кристина».

«Максим, пожалуйста».

«Максим?»

«Они спрашивали о тебе. Всё слишком серьёзно. Приходи. Я возле теплотрассы. Жду».

Максим застыл. И даже когда погас экран, не смог отвести от него взора.

Третий час ночи.

– Поэтому все так торопятся с выводами, так спешат восхититься чем-то или кого-то обвинить. Никого не интересует правда, никто на самом деле не хочет ни в чём разбираться, ведь это долго и сложно. Все хотят эмоций здесь и сейчас. Но эти эмоции должны быть дешёвыми и безопасными. Пережевать их, вытянуть все соки и тут же сплюнуть. Понимаешь? – Кристина с сомнением посмотрела на Максима.

– Понимаю.

– После всего, что случилось за последний месяц… Я теперь думаю, что для большинства людей вообще не осталось ничего по-настоящему важного. Только дешёвые эмоции, которые можно купить в пакете с дополнительными услугами и в рассрочку. Иногда ведь кажется, что люди всё преувеличивают, что слишком отдаются своим чувствам. Убиваются по малейшему поводу. Но это неправда. Может, это такая особенность эволюции? Те, кто умел действительно переживать, исчезли?

– Может быть.

– На глазах у всех унизили беззащитного человека, осквернили чью-то невинность, подло убили доброго человека – это случилось, а мир стоит! Понимаешь, он должен рухнуть сейчас же, в эту секунду. Всё сущее должно воспротивиться этому! Но ничего не происходит. Люди качают головой, говорят: «Какая жалость», – и расходятся. Они… ничего не чувствуют. Для них жизнь – короткая дешёвая драма.

– Скорее, драма с дорогими спецэффектами. Громкая, яркая. Такая, чтобы на первой полосе всех газет и в выпуске новостей где-то между инаугурацией президента и рождением детёныша японской макаки в Московском зоопарке.

– Ну да, может и так. В любом случае, надави – больно, отпусти – забудут. А если не надавить, то они вообще не поймут, что происходит. В чужие страдания не верят, а свои легко забывают. Им невозможно объяснить. Они какие-то… пресытившиеся, уставшие. И ведь когда умирает кто-то близкий, да вообще любой человек, должна быть реакция, как у Майкла Корлеоне из «Крёстного отца». Видел? Когда убили его дочь. Вокруг все были потрясены убийством, но смотрели на него. Им стало страшно. Даже нет, им стало неловко. Потому что неприлично на людях выворачиваться в собственном горе. Они считают, что здоровый человек так себя не поведёт. Они не способны на такую глубину переживания. Никто из нас не способен. Мы разучились жить до первой трагедии. Раздробили свою единственную настоящую жизнь на сотни крохотных жизней и легко расстаёмся с каждой из них – при необходимости отдаём эти осколки на откуп своему горю, а в итоге и не живём по-настоящему. Прости. Не знаю, зачем я это говорю.

– Всё в порядке. Я понимаю.

– Когда пропал отец, мне казалось, что мир рухнет. Но он стоит как ни в чём не бывало. Да, поначалу все так переживали, успокаивали меня, говорили, что всё образуется. А теперь уже никто не верит, что его найдут. Ещё один пропавший без вести человек. И только. В «Старом веке» все улыбаются, готовятся к новому аукциону, составляют каталог, печатают буклеты. Всё так гладко, стерильно. А когда я к ним зашла, смотрели на меня как…

– Как на старую, выцветшую передовицу?

– Да.

Кристина удивлялась, что говорит всё это Максиму – парню, с которым едва знакома. Но ей было важно озвучить свои мысли. Начав, она уже не сдерживалась. А теперь замолчала. Думала, молчание окажется неловким, но вместо неловкости была тёплая пустота. Хорошо, что Максим не пытался её поддержать, не говорил каких-то банальностей. Он просто выслушал Кристину.

Они шли по ночному Менделеево. Две одинокие фигуры на выглаженной жёлтым светом улице Куйбышева, а вокруг – тёмные провалы дворов и панельные глыбы спящих пятиэтажек. К этому времени успели затихнуть самые стойкие из местных пьяниц. Впереди было два или три часа тишины. Посёлок остывал от шелеста покрышек, от человеческих голосов и грохота дешёвой музыки из ещё более дешёвых колонок. Пахло прохладой и весенним цветением.

Они шли близко. Их руки то и дело соприкасались. Это успокаивало. Кристина успела рассказать Максиму, как к ней в квартиру вломились трое незнакомцев. Как они перерыли комнату отца и как потом держали её. Ничего не говорили, не задавали вопросов. Она не могла вырваться. Кристина и не пыталась. Оглушённая, застыла на месте. Её лишили тела. Оставили только зрение и слух. Она сейчас не смогла бы вспомнить, что делала руками – пыталась ли за что-нибудь ухватиться. Но до сих пор в точности помнила запах лука и пота, исходивший от одного из мужчин. И то, как скрипели рукава его кожаной куртки.

Если они хотели, чтобы Кристина прочувствовала глубину своего страха, то они этого добились. Двое держали, а один стоял напротив и молча смотрел на неё тёмными злыми глазами. Это была звериная злость – не кипящая, а сосредоточенная, расчётливая. Она его узнала. Чёрная борода, узкий лоб и короткие чёрные волосы, грубый шрам на правой щеке – словно кожу ему не рассекли, а порвали тупыми клещами. Этот мужчина приходил к ним в «Старый век», сопровождал женщину, которая устроила скандал из-за «Особняка».

Потом он приблизился на два шага и спросил, где живёт Максим. Кристина промедлила. Чуть качнула головой. Почувствовала, как к глазам подступают слёзы. И тогда он ударил её. Легко, будто нехотя махнул рукой. Только скользнул по щеке внешней стороной ладони, но Кристине показалось, что мир перевернулся. Чернобородый повторил вопрос. Кристина опять промедлила, и за первой пощёчиной последовала вторая. Кристина, давясь слезами, заикаясь, чувствуя, что окончательно повисла на чужих руках, назвала адрес.

– Зачем ты к нему ездила?

Кристина сказала правду.

Чернобородый кивнул и всё так же спокойно, не повышая голос, не угрожая, спросил, передавал ли ей Максим что-нибудь. Кристина сказала «нет» и вся затряслась. Не могла унять дрожь. Задыхалась от неё, из последних сил глотала воздух. Была уверена, что правда не устроит чернобородого и он ударит её вновь. Если бы могла отдать ему хоть что-то, она бы отдала. У неё ничего не было. Ей нечем было откупиться, и это пугало больше всего. Кристина разрывалась от осознания, что никак не может доказать искренность своего ответа. Но её больше не били.

Кристина упала. Сейчас понимала, что её просто перестали держать. Тогда ей показалось, что это был обморок.

Когда Кристина поднялась на ноги, в квартире уже никого не осталось.

Видела, что входная дверь открыта, но боялась к ней подойти. Потом, теряя равновесие, отправилась в комнату отца. Даже не заглянула в ванную, чтобы умыться, не подумала вызвать полицию или позвонить кому-то из друзей. Так толком и не обдумав случившееся, стала наводить порядок, будто от чистоты в папином кабинете зависела её жизнь.

Складывала разбросанные бумаги, расставляла выброшенные с полок книги – старалась восстановить точную последовательность томов. Отец не любил, когда она, взяв какую-то книгу, возвращала её на другое место.

Прошло не меньше часа, прежде чем Кристина наконец вышла в прихожую и заперла дверь на все замки.

Опустилась на коврик для обуви.

Опять дрожали руки. Пыталась их усмирить. А потом дрожь ударила по ней с такой силой, что Кристина, не совладав с телом, завалилась на пол.

Обхватив колени, плакала навзрыд. От злости, от обиды, от страха, от всего сразу.

Даже не заметила, как уснула – там же, под дверью, а проснувшись, привела себя в порядок и заказала такси до Менделеево. Ещё не знала, зачем едет, не успела ничего обдумать, но твёрдо решила обо всём рассказать Максиму. По пути заехала в круглосуточный магазин и там купила новую симку. На всякий случай.

Боялась, что Максим ей не поверит, не придёт. Но Максим пришёл. В неизменных джинсах, белой футболке и чёрном однобортном пиджаке на две пуговицы. В его взгляде не было страха. Только беспокойство и забота. Кристину эту успокоило.

– Синяк большой? – спросила Кристина, когда они свернули возле гаражей и направились к мосту через Клязьму.

– Тебе лучше уехать.

– Я пока в хостеле поживу.

– Нет, тебе лучше уехать из Москвы. Возвращайся в Тулу, к маме.

Максим взял Кристину за руку, чтобы она не оступилась на битой дороге. Темнота сглаживала выбоины, но Максим, кажется, хорошо знал этот путь. Кристина задержала его руку в своей. Так ей было спокойнее. Максим не сопротивлялся.

– Тебе с мамой и отчимом тоже лучше уехать, – прошептала она.

– Нет.

– Почему?

– Если б они хотели, давно пришли бы к нам. Они ведь знали адрес. Наверное, проверяли тебя.

– Да. Я тогда успела об этом подумать. И то, что они у вас уже были… это меня спасло.

– Спасло?

– Иначе я бы не назвала твой адрес. Они ведь на всё готовы. Я бы, наверное, лишилась рассудка. Там, на месте. Чтобы ничего не говорить, ничего не чувствовать. Лучше уж сойти с ума.

Максим крепче сжал ладонь Кристины.

– Если это вообще те же люди, – промолвил он задумчиво.

– Того с бородой я узнала. Трудно забыть его взгляд. Он ведь на выставке смотрел на меня так же. Будто знал, что мы ещё встретимся, что он… – Кристина почувствовала, как вновь подступает дрожь. – И у них были ключи от квартиры. Папины ключи.

– Дмитрия Ивановича? С чего ты взяла?

– Брелок. Старый брелок из Парижа. С Эйфелевой башней, – тихо ответила Кристина.

Перейдя через мост, они свернули направо, в сторону Клушино. Прошли вдоль темневших в ночи железобетонных бассейнов – Максим сказал, что это старые отстойники. Словно хотел таким объяснением смягчить их пугающий апокалиптичный вид.

Кусты и деревья быстро обступили дорогу, окончательно спрятали её в сумраке. Сюда едва проскальзывал свет звёзд и половинчатой луны. Кристина усмехнулась.

– Что?

– Неделю назад я бы тут вся тряслась от страха.

– А сейчас?

– После того как меня в пустой квартире допрашивали три незнакомых здоровяка? – Кристина опять усмехнулась, и смешок вырвался чересчур звонкий, надорванный. – Нет уж. Думаю, на сегодня я свой запас страха исчерпала. И твоим отстойникам меня точно не одолеть.

– Ты смелая.

Кристине понравилось, как он это сказал. Будто в самом деле считал её смелой, а не просто хотел приободрить.

– А ты? Тебе страшно?

– Страшно.

– Боишься, что они теперь и к вам вломятся?

– Может, так было бы лучше.

– Ты о чём?

– По крайней мере, пойму, что им надо. И отдам. Сразу. Не раздумывая. Если у нас это действительно есть.

– Что им ещё нужно? Они ведь получили картину, за которой охотились! Или… Послушай, а друг твоей мамы…

– Погосян. Мама на днях поедет в Питер к его жене.

– Зачем?

– Расскажет ей, что произошло на самом деле. Говорит, что должна это сделать. Потому что многим обязана Погосяну. У него своих детей не было и… то есть нет. У него нет своих детей. – Максим вздохнул. – Как же мне это надоело. Не знаю, как правильно говорить: в прошедшем или настоящем.

– Я теперь говорю в прошедшем, – прошептала Кристина.

Какое-то время шли молча, но молчание сейчас было нестерпимым – оно возвращало Кристину туда, в пустую квартиру, к трём незнакомым мужчинам, которые встретили её в коридоре. Только что принимала душ. Неторопливо вытиралась свежим хлопковым полотенцем. Одевалась, смачивала лицо тоником и думала после ужина позвонить маме. А когда вышла из ванной, увидела их.

– Так вот, – заговорила Кристина, отгоняя воспоминания. – А не мог Погосян сам украсть картину? То, что ты говорил про внутренний слой, про эти странности со всем, что там изображено, и… Может, те, кто охотится за «Особняком», не знают, что картина пропала? Вот и думают, что вы её до сих пор прячете?

– Не знаю, Кристин, я уже ни в чём не уверен. Но, скорее всего, нет. Тут что-то другое.

– Что?

– Не знаю! – Максим ответил с неожиданным раздражением и отпустил руку Кристины.

Она отстранилась от него и теперь шла чуть в отдалении, а руки поторопилась спрятать в карманах кардигана.

– Прости.

– Мы сейчас оба на взводе. И ты так и не сказал, синяк-то у меня большой? Я только в такси увидела. А зеркальца с собой нет.

Максим вновь не ответил. Вместо этого рассказал, как «Особняк» вообще оказался у его мамы. Рассказал об одержимости собственного отца, с которым не общался почти десять лет, о его охоте на древности и неудачных экспедициях чуть ли не по всему земному шару. О том, как отец пропал, связавшись со Скоробогатовым. Как однажды прислал картину Берга и письмо, о котором мама за все годы ни разу не упомянула.

– Слышала о таком?

– О Скоробогатове? Нет. Если папа и работал с ним, я ничего не знаю. Думаешь, картина принадлежала ему?

– Может быть. Я вообще не знаю, откуда у отца появился «Особняк». И не представляю, над чем он работал, когда решил нас бросить.

– А там, на первоначальном слое, ну… странный город Берга с колониальными домами и этим символом – думаешь, это как-то связано с одним из потерянных городов, которые искал твой отец?

– Не знаю. Да и сомневаюсь, что такие города вообще существуют. А если и существуют, то… Какая там mysterium tremendum? Руины да кости. Может быть, золото. Разве оно того стоит?

У Кристины завибрировал телефон. Она успел сунуть руку в карман джинсов и сбросить вызов до того, как мелодия звонка стала различимой. Зажала кнопку выключения, но вовремя остановилась – вспомнила, что телефон выключается со звуком. Могла зажать динамик, но была уверена, что в ночной тишине Максим всё равно что-нибудь услышит. Начать говорить и постараться голосом заглушить проскальзывающие обрывки мелодии – опасно. В итоге Кристина переложила телефон в карман кардигана и теперь не выпускала его, чтобы в случае чего сбросить новый вызов.

– Знаешь, – продолжал Максим, – мне иногда кажется, что лучше бы отец умер. До того, как сошёл с ума со своими экспедициями. До того, как бросил маму ради очередной безумной идеи. И я бы смог его любить. Просто хочу, чтобы у меня была возможность любить отца. А он отнял даже это.

– Не говори так.

– Но это правда.

– А я бы предпочла, чтобы мой отец был жив и отправился в какое-то невероятное путешествие – разгадывать тайны и загадки, настолько древние и настолько глубокие, что им нужно отдать всю жизнь. Я бы знала, что он не вернётся, но могла бы представлять, что он где-то там, в сáмой гуще приключений, в джунглях или песках, а из любой передряги всегда выходит живой и невредимый.

Кристина верила своим словам. Они с Максимом приблизились к переходу под пустой автострадой, и вся эта придорожная будничность с тяжёлым асфальтом и пыльной обочиной только усилила её чувства. В дороге не думаешь о боли, сомнениях и собственной слабости. У тебя просто не остаётся времени для всей этой бессмысленной рефлексии.

– Ты поэтому не взял у мамы письмо?

– Что?

– Ты сказал, вместе с картиной твой отец передал письмо.

– Он его отправил своему сыну. А у меня нет отца.

– Не говори так. Он, конечно, плохо поступил, но отец у тебя всё-таки один, и другого не будет. – Кристина затронула не самую надёжную тему и на всякий случай оговорилась: – Правда, у тебя есть отчим.

– Плохо поступил? – Максим опять перебил её. – Плохо?! Когда отец к нам приезжал в последний раз… через год слёг дедушка. У него обнаружили глиобластому. Опухоль мозга. И она сидела глубоко. Понимаешь? В Ярославле, а потом и в Москве нам сказали, что не смогут оперировать. Сказали, что дедушка продержится от силы полгода. И умрёт в бреду, с жуткими головными болями, а под конец ничего, кроме этой боли, не будет чувствовать.

Отца рядом не было, – напористо продолжал Максим, – и всем занималась мама. Мама возила дедушку по клиникам. В итоге нам сказали, что нужно ехать в Германию или в Израиль. Мама выбрала Израиль. За операцию – два миллиона триста сорок тысяч. И это только операция. А ещё нужны перевозка, обследование, реабилитация.

И отца рядом не было. Мама и без него решила, что сделает всё возможное. Потому что любила дедушку. Он всегда нам помогал. И сына своего он любил, хотя не разделял его сумасшествия. Но сына рядом не было. И мама взяла кредит, с которым до сих пор мучается. Из-за которого её жизнь превратилась в постоянную выплату процентов. Каждый месяц. Уже семь лет. И ещё три года будет выплачивать. И да, если бы не Корноухов, она бы не справилась. А врачи тогда сказали, что операция всё равно не спасёт дедушку. Потому что ему уже было почти семьдесят, а в таком возрасте можно вообще умереть на операционном столе. Понимаешь, да? Сказали, что после операции дедушка проживёт недолго. Мама знала, что в лучшем случае купит ему год жизни. Год!

Максим, словно напуганный своими эмоциями и словами, ненадолго замолчал, но потом вновь заговорил, с тем же напором:

– Так вот, отца рядом не было. Мама пыталась звонить ему, передавала сообщения через друзей. А он не приехал. Не помог с деньгами. И да, когда дедушка вернулся из Израиля, я первым делом выбросил всё, что у меня осталось от отца. Потому что понял, что отца у меня по-настоящему не было никогда.

И следующий год мы жили у дедушки. Ухаживали за ним. А мама брала новые кредиты, чтобы покупать ему лекарства, чтобы возить на процедуры. Потому что у него отказывало всё тело. И да, нам помогал Корноухов. Не отец. А чужой человек. А когда дедушка совсем слёг, Корноухов поставил ему школьную доску и заново обучал алфавиту. Знал, что дедушка долго не протянет, но видел, что тому нравится учить буквы…

Отец только прислал эту чёртову картину. Если он думал так купить прощение, то ошибся. Он сделал только хуже. Погубил и твоего отца. И Погосяна. И погубит ещё кого-нибудь, раз уж эта история никак не закончится. Кристин, мне правда жаль, что всё вот так…

Максим остановился. Приблизился к Кристине и как-то неловко, неуверенно обнял её.

– Ведь это безумие, – шептал он, и Кристина чувствовала его прерывистое дыхание. – То, что происходит с тобой, с нами. Ведь так не должно быть.

Кристина обняла Максима в ответ. Привстала на цыпочки и положила голову ему на плечо. Подумала, что начинает к этому привыкать: теперь, думая о Максиме, всё чаще вспоминала его руки, запах его одежды, голос и даже то, как он смотрит, – с мягкой усмешкой, за которой неизменно пряталась живая неподдельная грусть. Кристина повела головой, словно устраиваясь на свежей перине, и теснее прижалась щекой к его шее. Краешком губ почувствовала тепло его кожи. Затем прошептала:

– Думаю, это только начало.

Не знала, поймёт ли Максим её слова, но не стала их пояснять.

Разбитая щека всё ещё саднила, но боль уже не была такой жгучей.

Они ещё какое-то время стояли так без слов, прислушиваясь к дыханию друг друга, а потом отстранились. Кристине было хорошо, однако она ни на мгновение не забывала, что именно её сюда привело.

Когда они пошли дальше, Кристина сама взяла Максима за руку. И только жалела, что они уже добрались до Клушино. Хотелось идти всю ночь. Не останавливаясь, отдаляясь от прочего мира с его тревогами и невозможностью во всём быть искренним.

– Нет, Кристин, – Максим продолжал прерванный разговор. – Не хочу я никаких писем. Надеюсь, мама их все сожжёт.

– Все?

– У неё ещё остались старые письма отца и… всякая мелочь. Не знаю, зачем она столько лет их хранит.

– А если письмо как-то поможет понять, что именно сейчас происходит? – осторожно спросила Кристина.

Максим не ответил.

– Ты ведь даже не знаешь, что там. Письмо пришло одновременно с картиной, так? В нём может быть какое-то объяснение.

– Мне было-то одиннадцать лет. Зачем отцу что-то мне объяснять?

– А если он знал, что Екатерина Васильевна именно тогда не захочет его показывать? А если Сергей Владимирович вообще рассчитывал, что твоя мама сама вскроет конверт и…

– С чего ты взяла, что оно в конверте? – удивился Максим.

– Что? – Кристина растерялась. – Я… Ты ведь сказал, что твоя мама его не читала, ну, значит, оно запечатано. Разве нет?

– Не знаю. Я его не видел.

– Подумай об этом, – Кристина поторопилась вернуться к тому, о чём говорила. – Если там есть хоть какая-то подсказка, нам бы это не помешало. Чем больше мы знаем, тем лучше. Пока мы не поймём, что тут вообще происходит… Я не уеду в Тулу, Максим. Я останусь здесь. Хочу точно знать, кто убил моего отца. И за что. Нет, не смотри так на меня. После всего, что случилось, не верю в его возвращение. Так не бывает. Зачем обманываться дурацкой надеждой? А пока я даже не представляю, с чего начать. Никаких зацепок. Что это за люди, что им нужно? Если бы мы хоть знали, откуда вообще у твоего отца взялась картина!

– Это да.

– Ты говорил, что твоей маме должен был ответить краевед. Может, он что-нибудь раскопал?

– Не знаю. Даже если ответил, мама теперь об этом не скажет. Она хочет обо всём забыть. Сейчас съездит в Питер, потом, может, к твоей маме в Тулу. И всё. Она думает, что с исчезновением «Особняка» история закончилась.

– Но ведь ты знаешь, что это неправда.

– Да. Но… что тут сделаешь?

– А ты можешь как-то… ну, заглянуть в её почту? Посмотреть, есть ли там ответ от краеведа.

Сейчас, когда они шли под редкими фонарями Клушино, Кристина хорошо увидела, как Максим неуверенно пожал плечами.

Дом Максима был совсем близко.

Кристина наконец оставила в покое телефон. К счастью, больше не пришлось сбрасывать входящие звонки.

– Нужно быть осторожнее, – прошептала она.

– О чём ты?

– За тобой могут следить. Тут, в Клушино.

– Думаешь?

– Они ведь как-то узнали, что я к тебе приходила. Я об этом никому не говорила. А ты?

Максим опять не ответил. Кристине не нравилось его молчание.

– Ты кому-то рассказывал обо мне? – уже более настойчиво спросила она.

– Послушай, – Максим остановился возле калитки. – Поживи пока у нас.

– Что?

– Зачем тебе хостел? У нас есть гостевая комната. Правда, она, скажем так, со своей историей, – Максим усмехнулся, – но тебе здесь понравится. Тут тихо. Завтра суббота. Мне не надо в универ. На выходных можно никуда не ездить. Всё спокойно обсудим.

– А твоя мама? Она ещё здесь?

– Да. Поезд только в среду.

– Нет, Максим. Я лучше поеду.

– Сейчас? Ночью?

– Вызову такси. Из Ржавок что-нибудь приедет.

– Какие Ржавки, какое такси?! Ты чего?

Кристина отпустила руку Максима. Сделала несколько шагов в сторону, словно боялась, что он насильно заведёт её к себе домой. Посмотрела вперёд по пустовавшей улице. Ни людей, ни машин. Только вдали, возле мусорных контейнеров, из темноты проглядывал силуэт серебристой иномарки.

В доме Максима горело одно окно. Кто-то до сих пор не спал.

– Я уже объясняла, – Кристина старалась говорить спокойно, уверенно, – Екатерина Васильевна сразу позвонит моей маме. Если она узнает, что тут творится…

– Кристин, хватит, – Максим, приблизившись, попытался взять её за предплечье, но Кристина увернулась. – Хватит прятаться друг от друга, что-то скрывать. От всех этих недомолвок только хуже. Всё будет хорошо. Вместе что-нибудь придумаем.

– Я…

– Маме я ничего не скажу. Чтобы её не тревожить. Пусть думает, что история закончилась. А мы сами постараемся всё разузнать, хорошо? Но для этого мне нужно, чтобы ты была рядом.

Кристина знала, что ни в коем случае не должна заходить в дом к Максиму. Ей нужно было под любым предлогом держаться подальше от Екатерины Васильевны. Встретить её лицом к лицу – неоправданный риск. Вот только предлогов почти не осталось.

Максим неправильно расценил её молчание. Думал, Кристина сомневается.

– Доверься мне.

– Подожди, – Кристина в растерянности качнула головой. – Я согласна… Но я так не могу.

– Как?

– Я подожду здесь. Скажи маме, что я… Скажи ей обо мне, вдруг она не захочет меня видеть. После всего, что случилось…

– О чём ты?!

– Я подожду здесь, – твёрже сказала Кристина.

– Хорошо. Я сейчас. – Максим снял с калитки завязанный в кольцо кабель, на который та закрывалась. – Только стой тут, хорошо? Никуда не уходи. Никаких Ржавок. Я быстро.

Максим оставил калитку открытой и побежал к крыльцу.

Кристина, сдавив в кармане телефон, отступила ещё на один шаг.

– Кристина? – мама спросонья не понимала, что происходит.

– Да. Она здесь.

– Кто… О ком ты?

– Кристина. Дочь Дмитрия Ивановича.

– Кого?

– Мам! Дочь Абрамцева. Ну же, просыпайся.

Максим возбуждённо расхаживал перед кроватью. Жалел, что всё случилось так поспешно. Нужно было подготовиться, а главное – придумать правдоподобную историю. Он пока не мог сказать маме всю правду. Для её же спокойствия. Знакомство с Кристиной – первый шаг. И пока последний. Говорить о том, что с ней случилось, об их договорённости вместе узнать, кто стоит за похищениями, Максим не собирался.

– Кристина… – мама наконец привстала с кровати. Её взгляд стал чуть более осмысленным. – Кажется, я забыла выключить свет.

Она действительно уснула с включённым торшером.

– Постой. – Мама окончательно проснулась. – Как она здесь оказалась? Откуда ты вообще знаешь Кристину?

– Мы познакомились в «Старом веке».

Этот ответ Максим придумал уже в маминой комнате. Как отвечать дальше, пока не знал. Сказывалась бессонная ночь.

– Я сейчас…

– Максим. – Голос мамы окреп. Она смотрела на него с подозрением. – Когда мы с тобой были в «Старом веке»…

– Я потом поехал туда за блокнотом.

– Что?

– Да, прости. Знаю, ты просила этого не делать. Но мне был нужен блокнот. Я ещё не понимал, насколько всё серьёзно. Там познакомился с Кристиной. Понятно? Она ведь помогала Дмитрию Ивановичу и… В общем, я её позову?

– Она здесь?!

– Ну а я о чём говорю! – Максим в нетерпении дёрнул на себе пиджак.

– Почему на тебе пиджак?

– Потому что я его надел.

Мама была недовольна. Судя по морщинам на лбу, у неё начиналась головная боль. Максим хорошо знал и этот взгляд, и эти морщины.

– Тебе принести таблетку?

– Что? Подожди, какая таблетка? Я пытаюсь понять, что здесь происходит.

– Я предложил Кристине пожить у нас на выходных. И она приехала.

– Предложил пожить? Приехала… сколько сейчас? – Мама посмотрела на часы. – Приехала к нам в двадцать пять минут пятого?

– Она только вернулась из Тулы. Написала мне, а я предложил сразу к нам заехать. Подумал, ты захочешь переодеться и напоить её чаем. Поэтому попросил Кристину подождать снаружи. Надеюсь, теперь понятно?

Максим хотел под раздражением скрыть страх. Слишком много лжи, которую приходилось выдумывать на ходу. Пока, кажется, получалось неплохо, но Максим знал, что может легко запутаться, если допрос не прекратится.

– В следующий раз, будь добр, так не делай.

– Я…

– Не заставляй гостей, даже полуночных, ждать у порога. Мог бы сразу проводить её на кухню.

– Отлично!

Максим выскочил в коридор. Понимал, что напугал маму прежде всего своим задором. Он и сам удивлялся неожиданному воодушевлению.

Надел уличные шлёпки и выбежал на крыльцо. Спрыгнул прямиком на землю и через мгновение уже стоял возле калитки.

Калитка закрыта. Кольцо из кабеля на месте.

На улице никого.

Максим сорвал кабель и выглянул на дорогу. Ни машин, ни людей.

Кристины нигде не было.

Максим растерянно озирался, будто она могла спрятаться где-то за соседской оградой или старой, покрытой болячками берёзой. Потом услышал странное постукивание за спиной, у дома, и резко обернулся.

– Потерял кого-то?

Кристина стояла возле крыльца. Пальцами барабанила по балясине и с насмешкой качала головой. Максим так торопился, что не заметил её.

– Прости, – смущённо сказал он и, быстро закрыв калитку, вернулся во двор. – Я уж тут подумал, ты…

– …уехала в Ржавки?

– Ну да.

Максим почувствовал, как лицо, налившись кровью, потяжелело. И тут же нахмурился. Он уже много лет ни от чего не краснел. Нужно было успокоиться. Постарался не смотреть на Кристину. Испугался непривычного водоворота чувств, слишком пёстрого и громкого, чтобы разобраться в нём. Боялся сделать или сказать что-то глупое. «Избыток чувств всегда ведёт к ошибкам». Дедушка любил так говорить, когда успокаивал маму.

Максим сжал кулак за спиной. Хрустнула косточка среднего пальца.

К счастью, на крыльце работал только ночной плафон, Максим был прикрыт полутенью, и Кристина не могла увидеть его смущения.

Когда Максим открыл входную дверь, в прихожей уже горела люстра. Их встречали мама и Корноухов. Мама так и не переоделась, но успела накинуть полинявший махровый халат.

Кристина вошла в дом как-то зажавшись, утратив недавнюю открытость. Зажмурилась от света и опустила голову – позволила волосам прикрыть лицо. Прятала синяк на правой щеке. Сейчас он казался ещё более припухшим. Багровое пятно на светлой коже. И несколько чуть более тёмных, синеватых отметин на скуле, под глазом.

Кристина тихо поздоровалась.

– Девочка моя… – мама, шагнув вперёд, обняла Кристину, и та, кажется, смогла расслабиться. По меньшей мере, выпрямилась и приподняла голову.

– Как там Лена? Я ведь всё хотела ей позвонить, да как-то даже не знаю, что сказать. Что тут скажешь?.. А почему ты ночью приехала? Почему не взяла утренний поезд?

Максим не успел предупредить Кристину. Был слишком возбуждён. «Избыток чувств всегда ведёт к ошибкам». Отругал себя. Уже не мог ничего изменить.

– Ночной поезд самый дешёвый. Я сейчас стараюсь экономить.

Кристина легко приняла игру. Ответила мгновенно, не задумываясь. Максим едва скрыл улыбку. Подумал, что Кристина молодец, хоть и придумала не лучшую отговорку. Когда берёшь ночной поезд, в итоге платишь таксисту. Не самый экономный вариант. К тому же у Кристины с собой не было не то что чемодана – даже сумки или рюкзачка. Впрочем, маму такой ответ, кажется, удовлетворил. Она отстранилась от Кристины, пальцами бережно сдвинула волосы с её лица и, кажется, только сейчас увидела синяк.

Не сказала ни слова. Опять обняла Кристину – уже крепче. И не сдержала слёз. Мама в последнее время слишком много плакала.

– Девочка моя, мне так жаль. Ты не представляешь…

Отчим стоял рядом. В отличие от мамы, он успел натянуть брюки, рубашку, носки. Стоял на удивление бодрый, свежий, будто вовсе не спал. Не то чтобы он был недоволен появлением Кристины, но в его взгляде читалось какое-то сомнение, точнее, недоверие. Его явно смутил синяк. И Максим сейчас ненавидел отчима за этот взгляд. Не понимал, как можно вот так с ходу осуждать человека, если не имеешь ни малейшего представления, через что он прошёл.

К счастью, Корноухов никак своего отношения к Кристине не обозначил. Вместо этого вполне дружелюбно сказал:

– Чайник скоро вскипит.

Мама отпустила Кристину, и тут Максим вдруг понял, почему запах её духов показался знакомым – ещё в тот день, когда он обнаружил Кристину у себя в комнате. Этот горьковатый аромат с добавлением хвои и цедры… Такие духи были у мамы, когда они ещё жили в Ярославле. Стройная зелёная бутылочка с крошечным распылителем. И синяя этикетка с названием, которое Максим успел позабыть. Но это были именно те духи, он не сомневался. Совпадение показалось почти невероятным и, как ни странно, заставило насторожиться. Внезапное чувство, слишком тонкое, прозрачное наитие, от которого Максим хотел отмахнуться, но не мог.

Вчетвером прошли на кухню. Мама что-то сказала о задуманной перестройке дома, Корноухов безучастно дополнил её слова. Затем мама протянула Кристине ивовую корзинку с перемешанными пакетиками чая. Кристина выбрала чёрный «Ахмад» с бергамотом. Максим взялся разлить кипяток, а сам думал лишь о запахе маминых духов; рассматривал этот крохотный обрывок какого-то мелкого неуловимого факта, который, может, и не был никаким фактом – так, ерунда какая-то, следствие усталости, не более того. И всё же Максим смотрел на него настойчиво, внимательно. Будто мог по этому обрывку увидеть нечто куда более значимое.

Когда мама попросила достать конфеты, наитие, так толком и не раскрывшись, погасло. Максим попробовал ещё раз протянуть к нему мысли, но ничего не нащупал.

Разговор за чаем получился рваный. Кристина больше молчала, а мама то и дело начинала говорить о какой-нибудь глупости, иногда вовсе обсуждала с Корноуховым что-то из домашнего быта, и по всему было видно, что она чувствует себя неловко. Вопросов мама не задавала. Даже не спросила про синяк.

Попыталась заговорить о Строгановке. Она ведь тоже там училась – ещё в те годы, когда Академия значилась поначалу институтом, а затем университетом, и какое-то время сама там преподавала. Но Кристина не поддержала и этот разговор, на все вопросы об учёбе отвечала неохотно, уклончиво.

Наконец Корноухов напомнил о времени и предложил расходиться по кроватям. Все как-то сразу оживились. Отчим занялся посудой, а мама отправилась в гостевую комнату застилать диван, потом выдала Кристине зубную щётку, полотенце и жёлтую пижаму с жуткими синими верблюдами, которую она купила Максиму классе в десятом и которую он, конечно, ни разу не надел.

Когда люстра в новой части дома погасла, Максим увидел, что за окном светает.

Почистив зубы, перешёл в старую часть и заглянул к Кристине.

В комнате был включён единственный настенный светильник, и в полумраке гостевая выглядела действительно уютной, тёплой. Те, кто охотился за картиной Берга, добрались и сюда, но мебель, несмотря на погром, почти вся уцелела. Пахло лавандой и, кажется, апельсиновой цедрой. Мама решила освежить комнату. В ней никто не жил с тех пор, как прошлым летом приезжала двоюродная сестра Корноухова.

Кристина, обняв подушку, сидела на разложенном и застеленном диване. Из-под небрежно наброшенного одеяла выглядывали белые стопы. Ногти на ногах, как и на руках, были покрыты чёрным лаком, а на большом пальце правой ноги виднелось тоненькое кольцо с резьбой.

Максим пожелал спокойной ночи и застыл в дверях. Не мог заставить себя уйти. Чтобы хоть как-то оправдать своё промедление, сказал Кристине, что пижама ей идёт. И он сказал правду. Пижама – дурацкая, верблюды – дурацкие, но на Кристине всё это смотрелось хорошо. Дикое сочетание с синяком, чёрным лаком на ногтях, рваной чёлкой и длинными прядями чёрных волос, прикрывавших уши.

Максим отчаянно искал хоть какой-то повод зайти в комнату, которая вдруг показалась совершенно чужой, незнакомой, и понял, что ему нужно срочно выспаться. Боялся окончательно запутаться в чувствах. Уже готовился закрыть дверь, когда Кристина тихо сказала:

– Ты так и не ответил.

– Да?

– Ты кому-то рассказывал обо мне?

Максим перешагнул через порог. Сделал это с опаской. На Кристину не смотрел.

В ногах мелькнуло что-то рыжее и мягкое. Перс. Возвестив свой приход довольным мявком, он попытался заскочить в комнату, но Максим вовремя его остановил.

– У вас кот! – Кристина отбросила одеяло и пересела на край дивана.

Максим подержал Перса на руках, взъерошил ему холку, затем всё-таки выставил наружу.

– Ему сюда нельзя. Он тут… Ему слишком нравится диван. И кресло. И всё остальное.

Максим прошёлся по комнате. Отодвинув пиалу с гвоздикой, сел на подоконник и почувствовал себя неловко в тренировочных штанах с обвисшими коленами и в белой футболке с растянутым воротом.

Из приоткрытого окна студило спину. Рассветы в Клушино по-прежнему стояли холодные.

Максим был бы рад отложить разговор, но в конце концов сдался. Последовательно рассказал всё об Ане и Диме, начиная с того момента, как поехал с ними в Русский музей. Они были единственные, кто знал о Кристине, и Максим хотел объяснить, почему так легко доверился им.

Кристина слушала молча. Скрестив ноги в лодыжках и свесив руки между колен, сидела на краю дивана, смотрела на узор старого плюшевого ковра, покусывала нижнюю губу и этим выдавала задумчивость.

– Я должен был рассказать им о погроме в «Старом веке». Они ведь не понимали, насколько всё серьёзно. А если я прав насчёт блокнота и замены Пашинина…

– Кто это?

– Преподаватель, я тебе говорил. Так вот, если я прав, то Аня с Димой тоже в опасности. Пострадало слишком много людей. Ты, Корноухов, Шульга. Твой папа, Погосян…

– Я хочу с ними познакомиться, – прошептала Кристина.

Такой реакции Максим не ожидал. Первое время даже не знал, что сказать.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Мы должны действовать заодно.

– Послушай…

– Не хочешь их втягивать в эту историю?

Максим кивнул.

– Поздно. Они уже втянулись. В ту секунду, когда вышли из поезда в Петербурге. И они имеют право знать, что происходит. А когда к ним придут, будет поздно. Если хочешь им помочь, позови их сюда. Мы всё обсудим. Чем больше Дима и Аня знают, тем меньше шансов, что они сделают что-то необдуманное. Если уж начал им всё рассказывать, так рассказывай до конца, а не бросай вот так, с недомолвками.

Максим пожал плечами, но должен был признать, что в словах Кристины есть здравый смысл.

– Хорошо. Ты права.

Несколько минут сидели молча. Потом Кристина уточнила, есть ли у Максима зарядка от айфона. Такой зарядки в доме никогда не было, но Максим обещал спросить у Димы. После этого пожелал Кристине спокойной ночи и наконец вышел из гостевой комнаты.

Вернулся к себе. С ходу несколько раз подтянулся на турнике. Рухнул на кровать. Почувствовал, что готов сразу же, не раздеваясь, уснуть, но преодолел сонливость и написал Диме сообщение. Попросил того приехать в Клушино часам к пяти, не раньше, и захватить зарядку от айфона.

Попытался подвести хоть какие-то итоги всего, что узнал за день, но быстро запутался. Слишком устал. К тому же бессмысленное повторение одних и тех же вопросов ничуть не помогало.

Не раздеваясь, забрался под одеяло. Закрыв глаза, пытался объяснить себе, почему так быстро и легко сошёлся с Кристиной. Видел её второй раз в жизни, но рассказал ей об отце то, что прежде не рассказывал никому, даже Диме.

Кристина существовала здесь и сейчас. Только для него. Максим не видел её друзей, родственников, сокурсников. Не знал всего вороха мелких фактов и чувств, которые сопровождают жизнь любого человека. И ему это нравилось. Это одновременно пьянило и настораживало. Но даже такое противоречие сейчас почему-то казалось приятным.

Максим ворочался, зевал – в голове начинался сладкий, вибрирующий гул. Ложился на живот и прятал лицо в подушке. Укрывался целиком, переворачивался на спину, затем отбрасывал одеяло. Обхватывал его ногами и опять ворочался. Сбил простыню, принялся её поправлять и в раздражении ударил кулаком по матрасу.

Сон никак не приходил.

Максим постоянно возвращался к мысли о том, что случилось с Кристиной. Представлял, как её держат, как бьют по лицу. Весь выворачивался в бессильной злости. Наконец встал с кровати. Вышел из комнаты.

Отправился на кухню, ещё не совсем понимая, что собирается делать.

На улице вовсю пели птицы. От автострады доносился приглушённый шум редких машин.

Без пятнадцати шесть. В шесть встанет Корноухов. К семи отправится в мастерскую. Не задержится ни на минуту.

Максим набрал в чайник воду, но так и не включил его. Просто сел за стол. Положил голову на руки. И понял, что должен воспользоваться своим состоянием. Потом не хватит решимости. Сжал кулаки. Почувствовал, как немеют кончики пальцев, как от напряжения начинают болеть суставы. Приказал себе встать.

Не хотел снова пугать маму и всё же постучал в дверь. Повернул ручку и вошёл.

Мама спала. Пришлось будить её и путано, торопливо объяснять, чего он хочет на этот раз.

Мама сказала, что Максим сошёл с ума, и всё же сделала то, о чём он просил. Подошла к столу, открыла дверцу большого отделения. Ворча, принялась выкладывать на пол картонные папки с детскими работами, коробки с пластилином, мотки пряжи и угловатые самодельные игрушки. Наконец из сáмой глубины достала пластиковую шкатулку швейного набора. В шкатулке лежала связка отцовских писем. Под ней – какие-то другие сложенные в несколько раз бумаги. А на дне – жёлтый конверт.

– Вот. Надеюсь, это всё? Теперь можно спать? Правда? Разрешаешь? Ну хорошо. Спасибо.

Вернувшись к себе, Максим завалился на кровать. На этот раз чувствовал, что сон придёт быстро, без сопротивления.

В вытянутой руке держал перед собой жёлтый конверт. Письмо отца, отправленное Максиму восемь лет назад.

Не было сил злиться или копаться в собственных чувствах.

Максим положил письмо на грудь и уснул.

Узкий прямоугольный конверт из шелковистой чисто целлюлозной бумаги. На лицевой стороне, в углу, где обычно указывают адресата, мелким отточенным почерком написано: «Максиму». Синяя гелевая паста. Других надписей нет.

Почерк знакомый. Максим хорошо запомнил его, когда в детстве возился с письмами отца. На обратной стороне – ничего. И только место склейки оказалось ребристым. Слишком сильно намочили клеевой слой. Или вскрыли конверт, а затем вновь заклеили. Впрочем, мама говорила, что не читала письмо, и Максим ей верил. В конце концов, склейка могла покоробиться от времени.

Внутри – четыре прямоугольных, под размер конверта, вкладыша из плотной мелованной бумаги. Каждый вкладыш пронумерован. На первом всё тем же узнаваемым почерком, только чуть более крупно, написано:

«Всё оставляю тебе. Ты поймёшь. И в глазах смерти увидишь мою жизнь».

Ниже в четыре строки следовал набор букв, написанных будто в спешке, небрежно, – некоторые буквы стиснуты, другие растянуты, с короткими и долгими пропусками:

Всего – пятьдесят шесть букв, по четырнадцать на каждую строку.

– В глазах смерти увидишь мою жизнь…

Такой же непонятный набор букв красовался и на остальных вкладышах. Буквы другие, но их количество – неизменное.

Ни обращения, ни даты, ни подписи. Только эти бессмысленные строки. Какая-то глупая шарада, разбираться в которой у Максима не было никакого желания.

«А чего ты, собственно, ждал? Исповеди? Обещания вернуться и помочь, когда его помощь действительно потребуется? Объяснения тому, что сейчас происходит?»

Максим с отвращением отбросил письмо. Думал порвать его, но сдержался. Решил вначале показать Кристине.

К часу дня Максим вышел на кухню. На столе его ждали остывшие оладьи, заветренная сметана и малиновое варенье. Отчим работал в мастерской, а мама уехала в Зеленоград – по субботам, если машина была на ходу, мама отправлялась в супермаркет, заодно навещала одну из подруг.

Максим заварил две кружки чёрного чая с бергамотом, поставил их вместе с тарелками на поднос и отправился в гостевую.

Кристина уже проснулась. Успела переодеться в свои чёрные левайсы и тёмно-синюю толстовку Максима, которую мама вчера на всякий случай оставила в комнате. Застелила диван и, когда Максим зашёл в комнату, стояла возле окна с телефоном в руках.

– «Всё оставляю тебе. Ты поймёшь. И в глазах смерти увидишь мою жизнь», – прочитала Кристина, когда они управились с завтраком и сели на диван обсудить письмо. – Что это значит?

– Понятия не имею.

– Всё оставляю тебе…

– Ну да.

– А что он тебе оставил?

– Ничего. Кроме гнилых воспоминаний. Если это то, что интересует тех людей, так, пожалуйста, пусть приходят, я поделюсь.

Кристина улыбнулась, но не утратила серьёзности. Внимательно осмотрела конверт и вкладыш. Даже понюхала их, чем окончательно развеселила Максима.

– Так это шифр? – Кристина всмотрелась в ряды неровных букв.

– Ну да. Отец любил такие загадки. Видимо, решил, что на прощание нужно оставить своему сыну именно загадку. Заботливый.

– Ты сегодня язвительный, – Кристина посмотрела на него с интересом.

– Просто начало дня не лучшее, – Максим пожал плечами. – В общем, с письмом мы никуда не продвинемся.

– Уверен?

– Я же говорю, отец и раньше оставлял мне такие шифры. Устраивал приключение в квартире. Давал одну записку с указанием, где искать вторую. Потом – третью. Реши парочку загадок, разгадай тройку ребусов и к вечеру найдёшь подарок на день рождения.

– Подарок на день рождения?

– Да. Шоколадную Звезду смерти или что-нибудь в этом духе.

– Этот шифр – такой же?

– Не знаю. – Максим взглянул на письмо отца. – Вряд ли. Может, какая-нибудь банальность. «Прости, но для твоей же безопасности». Ну, или как он там сказал маме.

– Думаешь, шифр сложный?

– Мне было одиннадцать. Вряд ли он использовал «Энигму».

– Ты сегодня другой.

– Какой?

– Не знаю. Другой.

– Выспался, наверное. Ну, и штаны новые надел. У этих коленки ещё не провисли.

Кристина рассмеялась беззвучным мягким смехом.

– Когда мы встретились в первый раз, ты был…

– …угрюм и молчалив?

– Да. Замкнутый.

– Это плохо?

– Нет. Но такой, как сейчас, ты мне нравишься больше.

– Больше? Не знал, что я вообще тебе нравлюсь. – Максим почувствовал, как лицо предательски наливается краской.

– Ты покраснел.

– Неправда.

– Правда.

– Слушай, в нашу первую встречу ты и сама была угрюмой.

Кристина ещё улыбалась, но уголки её губ дрогнули. Она опустила взгляд. Максим проклял себя.

– Прости. Как видишь, мне лучше быть молчаливым и замкнутым. Когда много говорю и пытаюсь шутить, ничем хорошим это не заканчивается.

Кристина не ответила. Её улыбка окончательно угасла. Кажется, она ненадолго позабыла о том, что привело её в Клушино, а теперь благодаря Максиму вспомнила.

– Значит, это тупик. Я-то думала, в письме будет про картину. Раз уж Сергей Владимирович прислал их в одно время. Если тут что-то и зашифровано, этого явно мало.

Максим переставил поднос с пустыми кружками и тарелками на подоконник, а сам сел на диван, возле Кристины. Склонился над письмом, которое она держала на коленях.

– Давай попробую расшифровать. Там будет видно.

– Смотри сам.

– Слушай…

Нужно было как-то извиниться – внятно, ёмко. Так, чтобы она поняла искренность его чувств. Но у Максима никак не получалось подобрать нужные слова.

– Всё в порядке, – Кристина постаралась улыбнуться. – На самом деле я тебе благодарна.

– За что?

– Здесь… с тобой я ненадолго забыла об этом кошмаре. Мне начинает казаться, что всё не так плохо. Небольшое приключение, через которое мы должны пройти. А в конце все будут счастливы. Не знаю, может, это неправильно. Не нужно отстраняться от реальности. Но здесь мне хотя бы не снились кошмары.

Кристина, пересев поближе к Максиму, положила голову ему на плечо. Взяла в свои руки его правую руку. Переплетя пальцы, задержала его ладонь между своими ладонями. И так застыла.

Через несколько минут от Димы пришло сообщение.

– Они выезжают минут через двадцать, – прочитал Максим. – Значит, у нас часа два, не больше. В субботу не должно быть пробок.

– Два часа на что? – Кристина подняла голову и позволила Максиму встать с дивана.

– На то, чтобы расшифровать письмо. Убедиться, что в нём нет никакого смысла. И торжественно сжечь во дворе. Что скажешь?

– Я – за.

Максим принёс из своей комнаты чистые тетради, ручки и карандаши. Забрался с ногами на диван и первым делом переписал все буквы шифровки так, чтобы каждая из них оказалась в отдельной клетке. Двести двадцать четыре буквы.

– Почти все письма отец шифровал самым банальным способом. Шифр Цезаря. Слышала?

– Нет.

– Нужно знать шаг – точное число букв, на которое мы опускаемся или поднимаемся по алфавиту. Смотри. Если шаг равняется единице, мы каждую из букв увеличиваем на одну. И первые пять букв из «уаодц» превращаются в «фбпеч». Понимаешь?

– Да.

– Такой шифр взломать нетрудно. Спасает обыкновенный подбор. В алфавите тридцать три буквы, значит, вариантов – тридцать два. Давай разделимся. Ты бери шаг от единицы до пятнадцати, а я возьму от шестнадцати до тридцати двух.

– И что делать?

– Увеличивай буквы. Только сначала напиши алфавит, чтобы не путаться, хорошо?

– Хорошо.

– И возьми на пробу только семь первых букв из шифровки. Там сразу видно, получается абракадабра или какое-то слово.

Провозившись с подбором почти двадцать минут, они так ничего и не добились. Всякий раз шифровка превращалась в такой же бессмысленный набор букв. Не было даже намёка на узнаваемое слово.

Максим внимательно просмотрел результаты Кристины, затем, ничего не говоря, взялся за её половину алфавита. Решил всё перепроверить. Кристина никак это не прокомментировала.

– Значит, тут не Цезарь, – сдался Максим, когда увидел, что Кристина не допустила ошибок.

– Что дальше?

– Дальше решётка Кардано. Вряд ли, конечно, но можно попробовать. Отец иногда шифровал письма с её помощью. Это картонка с вырезанными отверстиями. Накладываешь решётку и видишь только те буквы, из которых складываются настоящие слова. Надёжный способ. Почти не поддаётся дешифровке. Тут нужно иметь большую подборку таких текстов, чтобы выявить хоть какие-то закономерности. Ну и надо разбираться в почерке, потому что буквы иногда приходится подгонять под отверстия.

Максим сходил в мамину комнату. Прежде никогда не рылся у неё в столе и сейчас чувствовал себя неловко. Попросил Кристину посторожить входную дверь. На случай, если из мастерской вернётся отчим. Всё это было довольно неприятно, но Максим хотел скорее покончить с письмом отца.

Решётки в столе не оказалось. Мама могла положить её в другое место или вовсе выбросить. Но Максим не отчаивался. Взял из шкатулки другое письмо отца – то, значение которого хорошо запомнил.

– На старом месте возле парка в семь? – Кристина рассматривала витиеватый текст и пыталась найти в нём нужные сочетания.

– Да. Это недалеко от Тверской. Отец назначал там маме свидания.

– Интересно.

Кристина наконец разглядела нужные фрагменты слов: «нас», «пос-тар-айся», «прошл-ом», «мес-яце», «те-перь» и другие. Из них складывалось скрытое послание.

Максим прижал это письмо к окну, сверху наложил чистый лист из тетради и старательно перерисовал прямоугольники нужных отверстий – в точности воспроизвёл утерянную решётку. Затем взялся за первый из четырёх вкладышей с ещё не разгаданным шифром.

Плотная мелованная бумага просвечивала не так хорошо, но Максиму удалось различить буквы. Как бы он ни водил листком с нарисованными отверстиями, ничего путного уловить не смог. Буквы и слоги отказывались складываться во что-то понятное. Идея с решёткой Кардано провалилась, но Максим не успокоился, пока не перепроверил всё несколько раз.

– Что теперь? – с азартом спросила Кристина.

Кажется, ей начинала нравиться такая игра. Вот только вариантов у Максима осталось немного. Шифр оказался не таким лёгким.

– Зачем одиннадцатилетнему ребёнку подсовывать сложную загадку? – Максим в раздражении порвал исписанные листки.

– Может, Сергей Владимирович думал, ты с ней потом разберёшься, когда вырастешь? Или вообще оставил загадку не тебе, а…

– Маме? Ну, предположим. Зачем тогда написал моё имя? – Максим махнул жёлтым конвертом.

– Не знаю… Ты говорил, был ещё какой-то – сложный – способ шифровки.

– Да. С ключевым словом. У мамы было только два таких письма. – Максим схватил тетрадь и принялся торопливо объяснять Кристине. – Смотри. В случае с шифром Цезаря мы составляли собственный алфавит, так? Алфавит, в котором все буквы смещены по отношению к нормальному на конкретный шаг. Шифр слабый, ломается методом подбора. Есть более надёжный вариант. Использовать не один шифралфавит, а сразу несколько.

– Это как?

– Элементарно. Предположим, что ключевое слово – «Изида». Отец его использовал в письмах к маме.

– «Изида»? – Кристина оживилась.

Пригладив непослушные волосы, ещё глубже склонилась над тетрадью.

– Да, как название его фирмы. Так вот. Нужно составить таблицу. Сверху записываешь открытый алфавит, то есть наш обычный: от А до Я. Дальше, под ним, записываешь четыре шифралфавита.

– Почему четыре?

– Потому что в слове «Изида» – четыре разные буквы. Записываешь последовательно. Под буквой А открытого алфавита ставишь, соответственно, ещё одну А, затем Д…

– Потом З, И.

– Верно. А, Д, З, И – это начальные буквы четырёх шифралфавитов. Дальше прописываешь эти алфавиты целиком. Вот.

– Понимаешь?

– Пока да.

– Таблица готова. Теперь берёшь предложение, которое хочешь зашифровать. Например, «Особняк на Пречистенке». Только без пробелов. И записываешь над этим особняком ключевое слово – букву за буквой, пока не покроешь его целиком. Смотри. Остаётся только зашифровать текст с помощью таблицы.

– Как?

– Легко! Ведь каждая буква ключевого слова соответствует своему отдельному шифралфавиту. То есть берёшь первую букву открытого текста – О из «особняк». Видишь, что над ней стоит И из ключевого слова «Изида». Значит, шифруешь её по алфавиту от И до З, в котором букве О изначального алфавита, он сверху, соответствует буква Ч. Буква С у нас превращается в Щ. Следующая О опять становится Ч. Потом Б становится Е. Так – по всему тексту. Ещё чуть-чуть, и «Особняк на Пречистенке» превращается в…

– С ума сойти… – Кристина откинулась на подушку. – У меня сейчас голова лопнет.

– Ничего сложного. Нужно привыкнуть. А чтобы расшифровать текст, делаешь всё то же самое, только наоборот.

– Наоборот… Ну хорошо, давай.

Максим взялся за письмо отца. Старательно выписал буквы из первого вкладыша на отдельный листок. Ещё раз обратил внимание на странную небрежность в их написании, но пока не знал, как это объяснить.

Использовал «Изиду».

Ничего не вышло.

Ни намёка на самостоятельное и понятное слово.

Готов был со злости смять листок. Сдержался. Стал вновь изучать письмо, будто мог в спешке упустить важную деталь.

Подумал, что обращение «Всё оставляю тебе. Ты поймёшь. И в глазах смерти увидишь мою жизнь» – это и есть один большой ключ. Молча, уже не пытаясь объяснить Кристине своих действий, составил ещё двадцать два шифралфавита для такого ключа. Делал это быстро, порывисто.

Подставил все пятьдесят шесть букв из первого вкладыша и понял, что вновь ошибся.

Откинулся на спинку дивана и, закрыв глаза, попробовал успокоиться. Искал в памяти хоть какую-то подсказку. Торопливо перебирал всё, что когда-либо слышал о расшифровках от мамы, отца или прочитал сам, когда ещё интересовался этой темой.

– Макс, – тихо позвала Кристина. – А если… – она смотрела на жёлтый конверт.

– Что?

– Может, это не имя адресата, а ключевое слово?

«Максиму».

Единственная надпись на конверте.

Максим резко выпрямился. Хлопнул себя ладонью по лбу. Ну конечно! Как он сразу не догадался? Это было логично и по-своему оригинально. Спрятать ключ на видном месте.

– Ты гений! – Максим схватился за тетрадь.

Кристина пересела ещё ближе – так, что их плечи соприкоснулись. Предвкушая разгадку, они хотели теснее прижаться друг к другу, наконец увидеть текст, зашифрованный отцом восемь лет назад и отправленный маме вместе с «Особняком» Берга.

На этот раз Максим не торопился. Делал всё аккуратно. Оттягивал решающее мгновение, наслаждался самим ожиданием и этим тёплым единением с Кристиной.

Заново выписал пять шифралфавитов.

Начисто переписал первый вкладыш из письма.

Чувствуя, как участилось дыхание Кристины, распределил буквы ключевого слова.

Каждое следующее действие совершал всё более размеренно, сосредоточенно.

Пальцем вёл по таблице алфавитов. Выписывал первые буквы.

– Жад, – с надеждой прочитал Максим.

Похоже на слог какого-то вполне живого слова.

Выписал следующие три буквы.

Получилось «жадтнг».

И дальше: «яйщзнону»…

Ничего.

Очередная белиберда.

Ключевое слово не сработало. Как и все предыдущие. Тупик.

Кристина разочарованно вздохнула и с сожалением посмотрела на Максима. Он ещё какое-то время возился с шифровкой. В спешке проверял три других ключа – свою фамилию, имя мамы, название города в Индии, где работало представительство «Изиды». Так и не добившись результата, лёг головой возле ног Кристины. Признал поражение. Кристина осторожно провела пальцами по его волосам.

– Значит, тупик? – спросила она.

– Пока да.

С улицы просигналила машина. Приехали Аня с Димой.

Максим не стал их встречать. Знал, что они сами разберутся с калиткой и входной дверью – она была не заперта.

Вскоре в прихожей раздался знакомый стук трости о ламинат. Дима торопился зайти внутрь. Даже обогнал Аню. Ему, конечно, не терпелось познакомиться с Кристиной, и сейчас Максим, ещё чувствуя её ладонь на своей голове, подумал, что позвать Шмелёвых было ошибкой. Они вполне могли управиться вдвоём.

Знакомство вышло неловким. Кристина особой приветливости не выказала, а Диму явно впечатлил синяк на её щеке. Максим, в свою очередь, не хотел вмешиваться и отвлёкся, чтобы ещё раз просмотреть неудачные попытки расшифровать письмо. И только Аня оставалась по-настоящему дружелюбной. Им всем нужно было время привыкнуть друг к другу.

Узнав, что Кристина учится в Строгановке, Аня вспомнила двух знакомых, которые учились там же на дизайне. Принялась рассказывать, как сама ещё в марте побывала на Волоколамке, но Кристина всем видом показала, что не готова обсуждать свою академию, а поиск общих знакомых считает не самым уместным занятием. Аня уловила её настроение и сразу сменила тему. Попробовала узнать, где живёт Кристина, как именно она добиралась до Клушино. Наконец, пройдя мимо этих неудачных тем, вышла на единственную из тех, которые сейчас могли всех объединить, – картину Берга.

Максим с улыбкой наблюдал, как Дима расхаживал по комнате, делал вид, что осматривает мебель, и неизменно косился на Кристину. Когда Аня и Кристина вышли в гостиную, резко повернулся к дивану и, склонившись к Максиму, прошептал:

– Это что, на ней твой свитшот?

– Свит… чего?

– Толстовка, чего!

Максим кивнул.

– Ну дела… Слушай, а она красивая, да? Это она сама у тебя взяла толстовку? А ты ей про комнату рассказал?

– Дим.

– Да?

– Успокойся.

– Не рассказал!

– Если считаешь, что лучший способ познакомиться с девушкой – заявить ей, что она спит на обоссанном диване, то… я начинаю понимать, почему ты до сих пор ни с кем не встречаешься.

Дима никак не отреагировал на слова Максима и захромал к выходу из комнаты.

Все собрались в гостиной. Аня и Кристина сидели на диване, тихо переговаривались о погроме, устроенном в «Старом веке», и об исчезнувших жёстких дисках, а Дима изловчился поймать Перса, сел с ним в кресло – неуклюже гладил кота и с улыбкой поглядывал на Кристину, ждал возможности раскрыть ей величайшую тайну гостевой комнаты. Перс лежал спокойно, но готов был сбежать при первой возможности.

Максим хотел сразу перейти к делу, однако не знал, как именно начать. Кристина его выручила – сама сказала, что, несмотря на исчезновение «Особняка», история не закончилась. Чуть менее уверенно добавила, что теперь они все в опасности:

– И наши родственники тоже. Вчера ко мне пришли. Могут прийти к любому из вас.

Дима растерянно посмотрел на Максима и ненадолго ослабил хватку – Перс воспользовался этим и вырвался на пол, после чего скрылся под столом. На кота уже никто не обращал внимания. Максим рассказал обо всём, что знал.

Пришлось вновь повторить слова мамы, опуская лишь самые незначительные личные детали. Максим видел, с какой жадностью Шмелёвы слушают историю его отца. Чувствовал, как внутри всё стягивается отвращением, однако заставлял себя говорить дальше. И только повторял себе, что делает это для мамы. И для Кристины.

Ещё раз кратко перечислив странности в работе Берга – от скрытого слоя картины до путаницы с датами, – Максим сказал, что к прочим нападениям добавилось вчерашнее нападение на Кристину. Посмотрел на неё и, помедлив, в общих словах передал, что именно случилось в её квартире.

Дима притих, уже не смотрел на Максима с таким откровенным восторгом.

Аня обняла Кристину. Не сказала ни слова, но и без того было видно, что нападение трёх незнакомцев и пощёчины, оставившие такой синяк, ужаснули её.

Вместе они смотрелись необычно. Кристина, одетая во всё тёмное, со строго очерченными скулами и тёмными, постриженными с мнимой небрежностью волосами. И светловолосая Аня с её мягким ухоженным лицом, одетая в белоснежную юбку с завышенной талией, в кремовую рубашку и с разноцветными браслетами на тонких, обнажённых до локтей руках. Их объединяли только разношенные тапки из грубой ткани, кажется, лежавшие в доме ещё с тех пор, когда тут жили родители Корноухова.

Кристина молча приняла объятия, но Максим знал, что ей важна поддержка, поэтому был благодарен Ане и теперь не считал приезд Шмелёвых такой уж большой ошибкой.

Наконец Максим показал всем письмо отца и рассказал о неудачных попытках его расшифровать.

– Странно, – заметил Дима.

– Что?

– Если они, ну, когда вломились к вам в дом, искали что-то связанное с твоим отцом, должны были забрать письма. Это же логично. Я бы сам первым делом полез искать по ящикам в столе, обычно все документы лежат там.

– Мы не знаем, чего они ищут, – не согласилась Аня.

– Да, но… А что, если они всё-таки добрались до этих писем, но решили их оставить?

– Зачем?

– Не смогли расшифровать. Точнее, скопировали себе, но оригиналы оставили тут на случай, если сами не расшифруют. А так решили подождать. Сделали всё, чтобы напугать Макса. По сути, заставили копаться в прошлом. Знали, что он доберётся и до письма. Оно ведь было запечатано?

Максим кивнул: вспомнил подозрительную ребристость склейки.

– Вот. Поняли, что Макс его раньше не читал. А тут сделали всё, чтобы прочитал. И расшифровал.

– Как-то слишком сложно, – не согласилась Аня.

– Даже если так, они ошиблись. Я всё равно не могу прочитать письмо.

Предположение Димы показалось бессмысленным, однако вызвало неприятное предчувствие. После всего случившегося Максим готов был поверить в любую бессмыслицу.

Ещё раз всё обсудили. Собранной информации было ничтожно мало. Никаких фактов. Только вопросы и догадки. Из них не получалось наметить даже общий контур истории, в которую они оказались втянуты. В конце концов Дима сказал, что составит хронику всех событий, связанных с Бергом.

– Не поможет, – отмахнулся Максим.

– Посмотрим. Иногда бывает полезно взглянуть на ситуацию в целом. Это помогает увидеть лес за деревьями.

Максим понимал, что у Димы, в сущности, выйдет хроника его семьи. Слишком долго избегал разговоров об отце, а тут должен был мириться с тем, что кто-то в деталях расписывает историю безумства Шустова-старшего. Однако Кристина поддержала Диму, и Максим решил больше не спорить.

Подводя итоги, признал, что им почти ничего не известно.

– Непонятно даже, с чего тут начать, – согласилась Аня. – Одни вопросы и тёмные пятна.

– Белые, – поправил Дима.

– Что?

– Если ты по аналогии с картами. Там пятна белые. Их не закрашивали, потому что не знали…

– Очень важное замечание, спасибо, – перебил его Максим и с сочувствием посмотрел на Аню.

В конце концов решили продвигаться в четырёх наиболее очевидных направлениях.

– Начнём с «Изиды», это первое, – перечислял Максим. – Может, найдём, чем фирма занималась в тот год, когда мама получила картину Берга. Далее раскопаем что-нибудь о Скоробогатове, на которого работал отец. Чем тогда занимался он? Зачем ему понадобилась помощь отца? Имеет ли он какое-то отношение к «Особняку»? Потом нужно забраться в мамину почту. Почитать, что ей ответил краевед.

– А четвёртое?

– Я ещё посижу с шифровкой. Может, что-нибудь придумаю.

План действий был составлен. Это успокаивало. Они ни на шаг не приблизились к разгадке того, что здесь происходило, но по меньшей мере теперь знали, что не будут сидеть сложа руки.

Максим хорошо понимал: самое неприятное в их положении – постоянный страх перед возможной угрозой. Тебя держат два здоровяка, не дают пошевелиться, а рядом ходит третий, самый сильный и опасный. Ходит молча, никак не объясняя своих действий. И тебе остаётся лишь смотреть в его чёрные злые глаза и ждать, что в любой момент его рука поднимется нанести тяжёлый, быть может, смертельный удар.

– Ни слова моей маме, – напомнил Максим и вышел из гостиной.

Отправился в новую часть дома, чтобы положить на место письмо, по которому восстанавливал решётку Кардано. Уже оказавшись в прихожей, услышал, как Дима спросил Кристину о диване:

– Никаких странных запахов не заметила?

Максиму оставалось надеяться, что Аня вовремя вмешается и хотя бы не позволит брату преувеличить историю с Персом. Дима любил сгущать краски. В его версии легко могло оказаться, что мебель в гостевой успели оприходовать чуть ли не все соседские коты.

Развеселившись, Максим не сразу заметил, что дверь в мамину комнату приоткрыта. Толкнул её – и замер на пороге.

Увидел отчима.

Тот сидел спиной к нему. На корточках, за стулом. В ногах у него лежали папки из маминого стола.

В этом не было ничего особенного. Корноухов и Максим в последнее время часто заходили сюда, чтобы поработать за компьютером. Те, кто охотился за картиной Берга, забрали оба ноутбука, а купить новые не было возможности. И, конечно, отчим мог держать в столе какие-то свои бумаги. Если бы Корноухов повернулся к Максиму, кивнул, сказал что-то, махнул рукой – что угодно, Максим не обратил бы на него внимания, ушёл бы и вернулся позже. Однако Корноухов повёл себя странно и этим заставил насторожиться.

Он продолжал сидеть спиной к Максиму. Даже не шелохнулся. Не мог не слышать, как распахнулась дверь, но никак на это не отреагировал. Значит, растерялся. Максим, сам того не желая, застал его врасплох.

Дальше Корноухов повёл себя не менее странно. Стал торопливо складывать мамины папки на место, затем повернул голову и довольно неуклюже изобразил удивление:

– А, Максим. Я тут немного… За компьютер? Садись, садись. Я закончил.

Захлопнул дверку стола. Слишком небрежно. Показывал, что ему нечего скрывать. Изобразил довольно глупую улыбку и ушёл.

Максим растерянно проводил его взглядом – увидел в окно, как отчим неспешно заходит в мастерскую, и только после этого положил письмо назад, в шкатулку из швейного набора.

Заодно проверил компьютер. Включил его и вскоре убедился, что не может попасть в мамину учётную запись. На ней стоял пароль. Подбор имён, фамилий, дат и названий ничего не дал. Чтобы добраться до маминой переписки, нужно было для начала узнать её пароль. Как это сделать, Максим не представлял.

Прежде чем уйти, попытался хоть как-то объяснить нелепую сцену с отчимом. В итоге отмахнулся от неё. Решил, что нельзя бросаться с подозрениями на каждую мелочь, тем более такую – глупую и безобидную.

– Каким стал бы Александр Македонский, если бы родился сейчас, где-нибудь под Рязанью, в семье учителя физкультуры?

– Что? – Аня посмотрела на Максима.

– А каким был бы Магеллан в наши дни, когда по его проливу давно ходят туристические корабли? Или леди Годива, когда публичное обнажение приносит только административный штраф и подретушированную фотографию в таблоиде, сразу после рекламы холодильников?

– Ты это к чему?

Аня, мигнув поворотниками, свернула на Сретенский бульвар.

– История порождает героев. Точнее, даёт им шанс проявить себя. Жизнь натягивается, как струна – поющая и готовая лопнуть в любой момент. И человек в такие минуты прекрасен. Как Македонский, как Магеллан. Смерть остаётся неотвратимой, но её принимают не как величайшее зло, а как неизбежную бюрократическую данность. Как повышение цен на гречку или очередь в паспортном столе. Когда готов отдать жизнь, когда понимаешь, что есть вещи поважнее твоего собственного биологического существования, ты развенчиваешь смерть. Возвышаешься над ней. И тебе открывается подлинный человеческий мир. А в филистерском раю правит смерть. Никто так не боится умереть, как обыватель, живущий на пособие или проводящий будни в душном офисе по соседству с разгорячённой громадиной многофункционального принтера и кулером на девятнадцать литров структурированной артезианской воды. Когда увязаешь в быту, ты привязываешься к обеспеченному тебе комфорту и превозносишь свою жизнь выше всех идеалов, а значит, обрекаешь себя до конца дней слушать неотступное зловонное дыхание смерти. Каждый день, каждую минуту. Даже в мгновения настоящего счастья.

– Ого! – Аня не ожидала, что Максим так ответит на её замечание о страхе перед смертью. – Это опять какая-нибудь цитата?

– Почти, – Максим кивнул. – По словам мамы, примерно так говорил мой отец. Как раз перед тем, как оставить нас.

– Да уж. И ты… ты с этим согласен? Ну, про натянутую струну, про очереди в паспортный стол?

– Не знаю, – честно признался Максим.

Он и сам не ожидал, что произнесёт это вслух. Настроение было паршивое. Опять до поздней ночи провозился с зашифрованным письмом. Не продвинулся ни на шаг. И даже во сне продолжал без толку подбирать ключевые слова, переставлять буквы. В итоге проснулся с головной болью.

Последние два дня внутри зрело недовольство собой и окружающими. Застывшее, свербящее чувство неудовлетворённости, будто забыл что-то сделать или сказать, будто упустил что-то важное и никак не можешь понять, что именно.

– А мне нравится быт, – Аня щёлкнула по ёлочке ароматизатора. – Нравится домашнее тепло. Ёлка с гирляндами под Новый год. Торшер перед креслом. Укрыться под пледом, поставить рядом чай с лимоном и корицей, читать какую-нибудь уютную книгу. Встречать гостей, болтать о чём-нибудь весёлом. Смотреть, как играют дети. Не знаю, как там со зловонным дыханием смерти… Умирать проще, чем жить. Ну, то есть я не понимаю, почему выбор именно такой. Но мне кажется, что всё это – про смерть и пренебрежение жизнью – говорят в основном те, кто не умеет жить. То есть, в общем-то, несчастные люди. Да и зачем развенчивать смерть? Это не то же самое, что принять её – прожить жизнь так, чтобы потом не было обидно умирать. Ведь, знаешь, на этой шкале между героями и обывателями, живущими на пособия, много других людей. Не героев, но и не бездельников. Такая вот тёплая серединка.

– С друзьями, новогодними игрушками и детьми?

– Ну да! И эта серединка как раз для меня.

– Здесь, в Москве, или в Мадриде?

– Не знаю, – рассмеялась Аня. – Пока не думала.

Максим прикрыл глаза. Голос Ани и то, что она говорила, успокаивали. Если с Кристиной ему хотелось остаться наедине, вдвоём, отгородившись от всего мира высокими, под самое небо, стенами, то с Аней его тянуло открыться миру: общаться, смеяться и, да, наряжать новогодние ёлки. Диме повезло. Максим и сам не отказался бы от такой сестры. Неожиданно подумал, что, быть может, у него где-то там, бог знает где, уже давно появились сёстры или братья. Неприятная мысль. Ядовитая и вновь поднимающая ненависть к отцу.

– Я бы не против однажды вернуться в Мадрид. Там было хорошо. Но и Москва мне нравится. Всё-таки родной город.

Утром Аня встретила Максима на «Комсомольской» и теперь везла на Новый Арбат. Там, недалеко от одного из домов-книжек, до сих пор работала «Изида». Судя по тому, что удалось найти в интернете, она теперь превратилась в обычный антикварный магазин. Директором значился Покачалов. Мама упоминала эту фамилию. Кажется, он был среди основателей «Изиды», и Максим надеялся услышать от Покачалова, над чем работал отец перед исчезновением.

За последние дни Максим не узнал ничего важного. Дима и Аня больше занимались учёбой – готовились к сессии, не хотели пропускать занятия. Максим не мог их в этом упрекнуть. Кристина в понедельник вернулась в хостел. На предложение пожить в Клушино, чтобы не рисковать и лишний раз не показываться в Москве, ответила уклончиво. Она была разочарована тем, что Максим и сам не понимал, чего теперь добиваются люди, похитившие её отца.

Вчера вечером Максим предупредил всех, что поедет в «Изиду». Аня вызвалась его подвезти. Сказала, в среду важных занятий у неё нет. Казалось невероятным, что Шмелёвы, несмотря на всю обеспокоенность, по-прежнему думали о семинарах, зачётах, экзаменах. В итоге Максим решил, что они так до конца и не поняли опасность ситуации.

– А ты? – Аня посмотрела на Максима.

– Что я?

– Ты бы хотел жить в Москве? Кстати, почему ты не переехал в общагу? Дима говорит, у вас многие живут на Михалковской. Из Клушино, наверное, трудно ездить каждый день.

– Я езжу не каждый день.

Больше Максим не добавил ни слова. Не хотел сейчас об этом говорить.

Посмотрел на розовое здание Московской городской думы с его дюжиной колонн – тяжёлых, неуместных на фоне двух- и трёхэтажных фасадов. С печалью подумал, что так и не полюбил Москву. Знал парочку хороших мест, мог при случае порекомендовать кому-нибудь из приезжих неплохой музей или парк, читал об истории улиц и зданий и всё же родным этот город не называл.

Считал Москву лишь наваленными в кучу обрывками разных эпох и стилей, аляповатым уродцем, слепленным из осколков десятка других городов, накрепко стянутым десятиполосными клёпками МКАДа, а теперь и захватившим ближайшее Подмосковье жадными щупальцами метрополитена. В этом городе звучало так много голосов, а своего единого голоса не было. Город, куда приезжали работать. Город, которым привыкли пользоваться. Город, в котором всё временное оказывалось постоянным, а всё вековечное низвергалось слишком легко и безропотно. И как бы ни прятали его уродство под километрами тротуарной плитки, парковых насаждений и горящих в ночи витрин, оно неизменно давало о себе знать.

Максим попросил Аню заехать на Пречистенку. Хотел увидеть особняк, изображённый Бергом, и по возможности заглянуть внутрь. Знал, что особого смысла в этом нет, но, оказавшись рядом, решил не упускать такую возможность.

Припарковались в глубине Барыковского переулка. До особняка прошли пешком и обнаружили, что попасть туда не удастся. В здании обосновалась частная компания, и взглянуть на главный фасад можно было только издалека, через решётку.

Мама уже показывала современную фотографию особняка, и Максим сейчас не удивился, увидев, что тот совсем не похож на особняк с картины Берга. Теперь это было совершенно другое здание с неказистым, заполненным чёрными иномарками двориком, с автоматическими воротами и стоящими на въезде охранниками в чёрных пиджаках. Правый флигель, на углу Пречистенки и Барыковского переулка, оказался вовсе изуродован: в тридцатые годы его перестроили в жилую пятиэтажку. Она, в общем-то, была не такой уж страшной, однако при уцелевшем флигеле со стороны Сеченовского переулка смотрелась неуклюжей опухолью с наростами куцых балконов. От изначального ансамбля, намеченного при Архарове, а затем доведённого до ума при Бибикове, здесь почти ничего не сохранилось.

Нужно было ехать дальше. На самóй Пречистенке ответов не нашлось.

Проехали Волхонку и, в последний момент проскочив светофор Боровицкой площади, оказались на Моховой. Максим с сомнением смотрел на бронзового, вооружённого мечом и крестом Владимира, на серую коробку Ленинки и вечно сутулого, облепленного голубями Достоевского.

Не верилось, что справа, на месте Манежа, когда-то шумел настоящий рынок. Там торговали мхом, деревом, керамикой. У стен Кремля протекала Неглинная. В ней ловили рыбу, а правый берег – тот, где теперь лежал асфальт Моховой и где Аня вела свой салатовый «Дэу Матиз», – был высоким, холмистым. На холмах стояли церкви, терема, каждый из которых был отдельным мирком, а по соседству с моховым рынком виднелись мельницы, тянулись рыхлые полосы овощных грядок. Чуть в стороне, возле Боровицких ворот, шумел Ленивый Торжок со своими возчиками, торговцами, лодочниками.

Обо всём этом не осталось даже памяти. Холмы сровняли, реку спрятали под землю, сковали кирпичными сводами, превратили в грязный сток плесневелого коллектора. Максим с сожалением думал о старой Москве – чаепитной, ленивой и провинциальной. Ту Москву он мог бы в самом деле полюбить и назвать родной.

Наконец добрались до Нового Арбата. В плотной и пёстрой застройке не сразу нашли «Изиду», а когда нашли, увидели, что она ещё более скромная, чем им показалось по фотографиям в интернете.

Небольшой магазинчик с бордовыми панелями на стенах и красными вытоптанными ковровыми дорожками между стеллажей и застеклённых шкафов. Магазинчик был завешан ткаными абажурами, полотнами масляной живописи, киноафишами, иконами в серебряных и деревянных киотах, заставлен антикварными стульями, лампами, всевозможными поделками из камня и страшными механическими куклами. Вся эта древняя рухлядь в целом смотрелась интересно, но Максим не смог бы выделить здесь что-то отдельное, по-настоящему красивое и притягательное. Из покупателей им с Аней встретился лишь один старичок. Он застыл над разворотом спрятанного в витрине фолианта и в своей неподвижности сам казался очередной древностью, привезённой сюда для продажи.

Максим в сомнении остановился у стеллажа с фарфоровыми статуэтками. Подумал, что здесь, как и в особняке на Пречистенке, не найдёт ничего важного. Захотелось развернуться и уйти. Если бы рядом не было Ани, он бы так и поступил. К тому же дома ждала установленная в маминой комнате скрытая камера.

Когда Максим признался, что не может получить доступ к маминой почте, Дима сразу предложил воспользоваться его шпионским набором, а в понедельник вечером привёз камеру – неприметную, сделанную в форме брелока. Заложили её в папку с университетскими работами Максима. Она давно лежала на столе и подозрений не вызывала – с тех пор как Максим перешёл на мамин компьютер, он нередко оставлял у неё свои бумаги. Камера была направлена на клавиатуру. Аккумулятора и внутренней памяти хватало на шестнадцать часов автономной работы, и Дима рассчитывал заснять, как Екатерина Васильевна вводит пароль. Максиму эта затея не понравилась, однако он понимал, что другого выхода у них нет. Ему нужно было добраться до переписки с краеведом.

– Ты чего? – Аня уже прошла вглубь магазина и теперь вернулась за Максимом.

– Всё в порядке. Идём.

Серый, местами растрескавшийся потолок казался непривычно низким, давящим. Матовые трубки люминесцентных ламп издавали едва различимое гудение, а две хрустальные люстры висели исключительно для продажи, в них даже не было лампочек.

Через узкий проход между сгруженных одна на другую картин в массивных резных рамах Аня и Максим пробрались к столу продавца.

На столе неровными стопками возвышались книги в потемневших переплётах и синие, ещё не запечатанные почтовые коробки с бережно выведенными именами и адресами. С краю лежала раскрытая подшивка «Брачной газеты» за 1917 год.

Прочитав последнее объявление, Максим усмехнулся. Вспомнив, что Анин отец возглавляет московский филиал какой-то фармацевтической компании, показал Ане газету и только сейчас увидел, что за столом сидит продавец.

Это был невысокий мужчина лет пятидесяти, с сальными волосами, приглаженными так, чтобы хоть отчасти прикрыть лысину на макушке. Одетый в коричневую двойку и полосатую рубашку с закатанными рукавами, он застыл над клавиатурой и теперь с интересом разглядывал Максима.

– Вы Покачалов, – уверенно сказал Максим.

Продавец неопределённо кивнул, а в его взгляде промелькнул страх.

Максим наконец понял, почему захотел уйти из магазина, едва они с Аней пересекли его порог. Ум услужливо подбрасывал противоречивые доводы, но истинная причина была проста: Максим опасался именно такого взгляда. Взгляда, в котором страх перемешается с узнаванием. Максиму было неприятно, что он в свои девятнадцать так похож на отца.

– Мне нужно с вами поговорить.

– Вот как. – Покачалов убрал руки от клавиатуры. – И о чём же?

Максим замешкался. Чувствовал, что разговор нужно начать как-то иначе. Голова теперь болела ещё сильнее. Пульсировала тупыми уколами под теменем. В магазине было пыльно, душно, а к общему раздражению примешивалось недовольство собой. Максим так толком и не подготовился к этой встрече. Надеялся, что слова найдутся сами.

– Вы уж простите, что мы пришли вот так сразу, – улыбнулась Аня, – надо было, конечно, позвонить. Но мы не знали, открыта ли до сих пор «Изида». Ведь столько лет прошло.

Аня говорила вежливо, но здесь её улыбка ничего не значила. Покачалов даже не посмотрел на неё, а только прошептал:

– Любопытно, да, любопытно.

– Когда вы в последний раз видели моего отца? – прямо спросил Максим.

Покачалов бережно провёл по макушке ладонью. Затем как-то рассеянно усмехнулся и кивнул, словно продолжая внутренний разговор. Максим с напором повторил вопрос.

– Вашего отца? О ком вы?

– О Шустове Сергее Владимировиче.

– А, так вы, стало быть, его сын?

Если Покачалов надеялся изобразить, что только сейчас узнал Максима, то сделал это неубедительно.

– Я хочу знать, над чем работал отец в последний год. Перед тем как исчез.

– Исчез? А разве Шустов куда-то исчезал?

– А разве нет?

– Не знаю, не знаю. Всё может быть.

– Отец работал на Скоробогатова.

– Предположим.

– И подключил к этой работе «Изиду».

– Всё может быть.

Покачалов постепенно успокаивался.

– В «Изиде» вели архив дел, – наставал Максим.

– Предположим.

– Значит, у вас должны быть хоть какие-то материалы по Скоробогатову.

– «Изида», знаете, с тех пор изменилась. Мы теперь – вот, – Покачалов неопределённо развёл руки, – только покупаем и продаём. Быть может, хотите подобрать что-нибудь? Сейчас, знаете, спрос на фарфоровые фигурки футболистов. Пятидесятые годы, Ленинградский завод. От шестнадцати тысяч. Считайте, даром.

– Мне нужен архив.

– А зачем мне что-то хранить, если старые дела давно закрыты?

Максим почувствовал, как Аня взяла в ладошку пальцы его правой руки, и сдержался, не стал грубить в ответ.

– Екатерина Васильевна говорила, вы человек бережливый, – произнесла она с неизменной улыбкой, – и будете хранить старые документы так же надёжно, как храните свои товары.

– Вот как? – Покачалов рассмеялся тихим мокротным смехом. – Что же она ещё говорила?

– Что вы нам поможете. Потому что были хорошим другом Сергея Владимировича.

– Хм… Любопытно. Так что же вас интересует?

Аня крепче сдавила пальцы Максима, и он постарался ответить без напора:

– Нас интересует последнее дело отца.

– У вашего отца, знаете, было много дел.

Покачалов окончательно расслабился. Если он и боялся чего-то, то этого не случилось, и страх в его глазах сменился игривым упрямством. Кажется, его забавляло такое общение.

Максим высвободил руку, опустил её во внутренний карман всегда расстёгнутого пиджака. Достал сложенный листок.

– Меня интересует это дело. – Расправил листок и положил его на подшивку «Брачной газеты».

В столе у мамы до сих пор лежала распечатка присланных Погосяном материалов. Максим сделал копии ещё на прошлой неделе, а сегодня, отправляясь в «Изиду», захватил одну из них – увеличенный фрагмент рентгенограммы, где смутно проглядывала человекоподобная фигура с распростёртыми руками и полукружием взошедшего над головой солнца. Один из трёх одинаковых символов, обнаруженных на внутреннем слое «Особняка».

Максим сразу понял, что удар пришёлся в цель. Покачалов изобразил равнодушие, даже отвлёкся, чтобы выключить монитор спрятанного за книгами компьютера, но страх в его глазах вспыхнул с прежней силой. Он, конечно, узнал символ. И Максим не дал ему опомниться:

– Покажите архив, и мы уйдём. Вы нас больше не увидите.

Покачалов, привстав на стуле, склонился над распечаткой рентгенограммы. Поднёс к листку руку, но так и не прикоснулся к нему. Оттопырив пальцы, вновь провёл ладонью по макушке и вдруг тонким, срывающимся на визг голосом прокричал:

– Аня!

Максим растерянно посмотрел на Аню. Этот крик её напугал. Но когда из-за стеллажей показалась худенькая девушка в некоем подобии сарафана, надетом поверх тёмно-синей сорочки, Максим понял, что Покачалов позвал свою помощницу.

– Постой на кассе. Я отойду. – Покачалов говорил это, не отрывая взгляда от символа с картины Берга.

Затем вышел из-за стола и торопливыми неуклюжими шагами отправился в дальний угол магазина. Максим не знал, нужно ли ему стоять здесь и ждать, но в конце концов проследовал за Покачаловым. Задержался только, чтобы забрать распечатку.

В магазине было неизменно тихо. Старичок, единственный покупатель, отошёл от витрины с книгой и осматривал группу бронзовых, покрытых патиной бюстов. Впрочем, если судить по его одежде, покупателем он был сомнительным, способным разве что купить крохотную брошку или какую-нибудь другую мелочь. Дела «Изиды», надо полагать, шли скверно.

Покачалов, при низеньком росте, был полноват, что не мешало ему легко лавировать между выставленными товарами. Он привёл Максима и Аню к двери – выкрашенной в тёмно-вишнёвое и потому незаметной среди настенных панелей. Не оборачиваясь, отпер её и скользнул во внутреннее помещение. Дверь при этом не закрыл, показывая, что приглашает идти следом.

Они прошли две комнаты, напомнившие хранилище Русского музея, если не считать того, что бесчисленное количество антикварных товаров здесь лежало в невообразимой тесноте и мешанине. Настоящая свалка древностей. Впрочем, Максим не сомневался, что Покачалов тут неплохо ориентировался и мог без труда найти всё необходимое.

Высокие, под потолок, деревянные и металлические щиты были увешаны живописными полотнами, шпалерами и спрятанными под стекло пастельными рисунками. Один на другом громоздились дубовые сундуки с коваными ручками, частично прикрытые коврами и поверх уставленные латунными и медными светильниками. Отдельно возвышались книги в кожаных и коленкоровых переплётах, а по соседству с гипсовыми бюстами советских лет ютились страшные племенные маски, напоминавшие оставленного отцом Ямараджу. Незастеклённые полки с какой-то рухлядью висели даже над дверью, а в углу второй комнаты была оборудована кухонька с эмалированной раковиной и длинным изогнутым краном.

Третья комната оказалась последней. Покачалов на ощупь щёлкнул выключателем. Проморгавшись, зажглись люминесцентные лампы, и в синеватом свете Максим увидел, что по всей длине стен крепятся двойные стеллажи. На них распухшими рядами стояли картонные коробки, перемежаясь папками, свёртками, подшивками – всё это смотрелось неопрятно. Окон в помещении не было, и пахло тут старой пылью, а воздух казался плотным, тяжёлым.

В центре комнаты, и без того стеснённой стеллажами, высился двухметровый тёмно-зелёный шкаф из рассохшегося дерева. Он был испещрён узкими выдвижными ящичками, каждый из которых украшала пластиковая табличка с написанными от руки указателями. За шкафом прятался стол с громоздкими витыми ножками. Стула или табуретки возле него не нашлось.

В духоте Покачалову приходилось отирать платком раскрасневшийся лоб и короткую раздутую шею. Аня осталась возле двери, а Максим, позабыв о головной боли, прошёлся вдоль стеллажей, рассматривая надписи на коробках. В каждой из них, судя по всему, был архив одного из тех многочисленных дел, которые в своё время вела «Изида». Изредка удавалось опознать почерк отца.

– Здесь всё, – тускло сказал Покачалов.

Перед Максимом лежала долгая хроника из жизни Шустова-старшего. «Тибет», «Боливия», «Шри-Ланка», «Сомали», «Суматра». Увидев эти надписи, Максим почувствовал давно забытое воодушевление. Захотелось внимательно изучить содержимое каждой из коробок. Узнать всё, чем болел и что искал отец. Когда-то Максим с жадностью вчитывался в скупые письма из его переписки с мамой, а теперь вдруг оказался перед полноценным архивом, бóльшую часть которого, конечно, собрал именно отец. Где-то здесь, быть может, упоминался и сам Максим. Ведь Шустов-старший мог из какой-нибудь экспедиции прислать письмо с вопросом о сыне или с просьбой передать ему привет… Максим стиснул зубы. Головная боль вернулась. И чем сильнее он напрягал челюсти, тем более глубокой она становилась. Безумие. Максим заставил себя отвернуться от стеллажей. Посмотрел на Аню в надежде успокоиться.

Сейчас Максим ненавидел себя за неожиданный интерес к тому, чем занимался отец. Сдавленно спросил:

– Где?

Покачалов снял со стеллажа одну из коробок. И сделал это слишком легко, без видимых усилий. Максим заподозрил неладное. Коробка отличалась от большинства других. Её не распирало от чрезмерного заполнения, стенки не были укреплены скотчем, и рядом не лежало никаких дополнительных папок.

– Здесь то, что вас интересует.

«Скоробогатов. 2006–2010». Покачалов не обманул. Если верить надписи, это действительно был тот самый архив. Максим с подозрением приблизился к нему. Приподнял ничем не закреплённую крышку.

– Это шутка?

– Что? – Покачалов изобразил удивление.

– Это. – Максим достал из коробки единственную лежавшую на дне папку.

– Любопытно, любопытно. – Наигранная улыбка.

Платок уже был весь влажный, но Покачалов продолжал настойчиво обтирать им лицо и шею.

Белая картонная папка с хлопковыми завязками. Слишком лёгкая, чтобы содержать что-то действительно важное. И уж конечно, сюда не могли уместиться результаты четырёхлетней работы.

Максим небрежно развязал узел. Открыл папку. Единственный листок. Синяя гелевая паста. Знакомый почерк.

– Что там? – не удержалась Аня.

Максим не ответил. Ему казалось, что над ним издеваются. Пробежал взглядом по аккуратно выведенным строкам. Это было стихотворение. Что-то про божественный лик Изиды. И больше ничего.

– Где остальное?

– Я же сказал, это всё, что есть, – Покачалов притворился обиженным.

– И что это значит?

– Что?

– Это! – Максим терял терпение.

– Ах, это.

Покачалов, не отнимая платка от шеи, подошёл к Максиму. Так долго смотрел на листок, будто видел его впервые. Затем со сдержанной улыбкой ответил:

– Это, надо полагать, стихотворение.

– И что оно означает?

– Хм… Я думал, вы мне скажете. Ведь вы это искали, не так ли?

Максим, прикрыв глаза, вздохнул. Понял, что больше ни минуты не выдержит в душной каморке. Развернулся, чтобы уйти.

– Рад был помочь, – осклабился Покачалов и даже чуть поклонился.

– Спасибо, – Аня подошла к шкафу с картотекой. – Ещё раз простите, что заявились вот так, без приглашения.

Голова была на пределе. Максима сейчас раздражало всё. И совершенно неуместная вежливость Ани – в первую очередь.

– Знаю, вы дружили с Екатериной Васильевной, – продолжала Аня.

«Господи, о чём она? Что она несёт?!»

– Думаю, Екатерина Васильевна будет рада, если вы её навестите в больнице.

«Что?»

Максим задержался на пороге. Происходившее окончательно превратилось в какой-то абсурд.

– Вот как, – прошептал Покачалов. – Да, конечно. А что, если не секрет… Что-то серьёзное? Ну, я имею в виду, если она в больнице…

– На Екатерину Васильевну напали.

«Что за бред? В этой духоте все помешались?»

Максим хотел одёрнуть Аню. Вывести её из магазина, на улице потребовать объяснений.

– А как… Почему, собственно, на неё напали? – Со лба Покачалова катились мутные капли пота.

– Мы сами всего не знаем, – Аня пожала плечами. – Думали найти ответы здесь, – Аня показала на пустую коробку, затем взглянула на оставленный Максимом листок.

– Вот как… Да, понимаю… – Покачалов растерялся.

Максим наконец понял, чего добивалась Аня. Всё равно злился на неё, но заставил себя молчать. Ждал, что произойдёт дальше.

– И как? Как она?

– Получше, – осторожно ответила Аня. – Но ей пришлось тяжело.

– Да уж, – Покачалов отчего-то коснулся предплечья левой руки. – Понимаю.

– Она лежит в Первой Градской. Вы приходите.

Аня развернулась, готовая пойти вслед за Максимом, но тут Покачалов её остановил:

– Послушайте.

Аня и Максим замерли. Терпеливо ждали, пока Покачалов весь оботрётся влажным платком и, одолевая сомнения, заговорит. Теперь его голос не был таким издевательски услужливым.

– Мне правда жаль, что с Катей вот так… Я не думал, что всё это опять всплывёт. Думал, всё закончилось. И когда вы… Я думал, это Шустов… Ведь это не он вас подослал? Конечно, нет. Было бы глупо…

– Почему в коробке ничего нет? – с дрожью спросил Максим.

Не хотел подыгрывать Ане, но сделал так вопреки собственному желанию. Представил, что мама в самом деле попала в больницу. На неё напали. Разбили ей голову, как и отчиму. И внутри гнев смешался с отчаянием. Горьким осознанием собственного бессилия.

– Шустов сам всё забрал. Ещё в десятом году.

Тот самый год, когда отец прислал маме «Особняк» Берга. Год, когда он в последний раз дал о себе знать.

– Всё забрал и оставил это, – Покачалов тряхнул листком со стихотворением. – И будь я проклят, если понимаю, что это значит. Вы уже не первые, кто обо всём этом спрашивает. Тогда же, в десятом году, сюда приходили другие люди.

– Кто?

– Не знаю. Но они оставили автограф. Я бы сказал, сигнатуру. Хотите взглянуть?

Максим растерянно посмотрел на Аню.

– Вот.

Покачалов повыше задрал рукав, и Максиму стало не по себе. Живот стянуло холодом. Аня, не сдержавшись, охнула и отступила на шаг ближе к Максиму.

Предплечье левой руки, под самым локтем, у Покачалова было изуродовано прямоугольными, наложенными друг на друга ожогами. Его будто клеймили раскалённым железом – снова и снова, одно клеймо за другим.

– Так что, поверьте, я знаю, каково пришлось Кате. Её… Она…

Покачалов не мог подобрать слов. Потом мотнул головой и отошёл к стеллажам. Опустил рукав и прижал ожоги ладонью, будто они даже сейчас, восемь лет спустя, продолжали болеть.

– Мне, считайте, повезло. Они поверили, что я ничего не знаю. И это правда. Шустов особо не распространялся об этом деле. Поручал нам искать кое-какие детали, рыться в архивах, но не более того. Да и у меня, к счастью, не было семьи.

Покачалов говорил, отвернувшись к стеллажам. Его голос глухо расходился по заставленной коробками комнате.

– А вот Косте повезло меньше.

Максим догадался, что Покачалов говорит о Сальникове – мама упоминала его. Один из пяти основателей «Изиды». Тот самый, что был на фотографии из Ауровиля.

– У Кости были жена и дочка. Да…

Покачалов нервно протёр голову платком. Взъерошил волосы – обнажил облысевшую макушку, но, кажется, не заметил этого.

– И я видел, что с ними сделали. Видел… А потом они взялись за меня. Но мне повезло, да, повезло. А вот про Костю я с тех пор ничего не слышал. А меня, конечно, оставили, чтобы ждать. Да, вот так.

Покачалов резко повернулся. В его глазах были слёзы. Раскрасневшееся лицо лоснилось от пота, и Покачалов продолжал настойчиво обтираться платком.

– Они дали мне телефон. Сказали, чтобы я позвонил, если вдруг вернётся Шустов. Восемь лет назад! Посадили меня тут, как собаку на привязи. А с месяц назад они заявились опять. Думаете, мне было приятно… Я тогда сразу понял, что история повторяется. Они сказали, что всё равно узнáют, если Шустов здесь нарисуется, и тогда мне не повезёт так, как в первый раз. Понимаете? И да, когда вы отсюда уйдёте, я позвоню. Потому что… Я сделаю это. И сразу вам говорю.

Аня опять взяла Максима за руку, теперь сдавила крепко, в отчаянном страхе.

– Я не мой отец, – неверным голосом произнёс Максим.

– Ты Шустов. Этого достаточно. Я не буду рисковать. Я мог бы уехать, но решил дождаться, пока появится твой отец. Потому что так больше нельзя…

– Здесь моего отца нет. Вам незачем звонить.

– Неважно, неважно. Слышишь? Неважно! Я не буду рисковать. Но если они уже добрались до вас, то… Хуже вам не будет, а я… – Покачалов опять коснулся предплечья обожжённой руки. – Эти люди… Они способны на многое. Они ни перед чем не остановятся.

– Кто они? – Головная боль была нестерпимой. От духоты, от страха. И непонимания, что делать.

– Этого я не знаю. И не хочу знать. Я в глаза не видел Скоробогатова. И надеюсь, что не увижу.

– Вы же сказали, он приходил к вам месяц назад? – вмешалась Аня.

– Нет. Что? Ах, – Покачалов рассмеялся своим неприятным булькающим смехом. – Думаете, он сам приходил? Напрасно.

– Кого он прислал? – спросил Максим.

– Послушай. Я не знаю, во что вляпался Шустов. Он… Твой отец, когда забирал архив, сказал мне: «Тебе лучше ничего не знать. Забудь, что видел. И молчи». А я это повторю сейчас вам. Забудьте. Я не знаю, откуда вы взяли это… – Максим понял, что Покачалов говорит о распечатанной рентгенограмме. – Сожгите. И отдайте им всё, что у вас есть. Чего бы они ни просили. Просто отдайте.

– Мама нашла этот символ на…

– Нет! – истерично взвизгнул Покачалов. – Я сказал, не хочу ничего знать! Прошу вас, уходите. И не возвращайтесь сюда.

Его крик отозвался колючим ударом под теменем и неприятно напомнил, как кричал Шульга со сломанными пальцами.

– Мы уйдём, – твёрже ответил Максим. – Но вам придётся рассказать нам всё, что вы знаете.

– Придётся?!

– Да. Иначе я буду приезжать в «Изиду» каждый день.

– Что?

– Буду ходить по улице. Иногда буду отправлять к вам курьера с какой-нибудь запиской.

– Что…

– Да. Буду присылать вам такие же стихи. Каждый день. И приносить в магазин пустые свёртки. Зашёл со свёртком. Смял его, спрятал под рубашку и вышел с пустыми руками.

Покачалов потрясённо смотрел на Максима, стараясь понять, зачем он всё это говорит.

– Вы же сами сказали, люди Скоробогатова обо всём узнáют. Значит, они следят за «Изидой». Значит, вам придётся им всё объяснять. Вот и объясняйте им, что я тут делаю и что вам передаю.

Максим выдавил это со злобой, с отвращением к самому себе. Понимал, что поступает нечестно. Покачалов не заслужил такого отношения. Он был лишь очередной жертвой безрассудных поступков отца. Но Максим не знал, как иначе заставить Покачалова говорить, и готов был на многое, чтобы защитить маму, Кристину, да и Шмелёвых, по своей глупости позволивших втянуть себя в эту историю.

– Что тебе нужно? – бессильно спросил Покачалов.

– Кто приходил к вам месяц назад?

– Не знаю. Женщина какая-то. Молодая. Девушка… Я её раньше не видел. Говорила только она. А с ней был… он зверь, монстр… Это он тогда… – Покачалов сильнее сдавил обезображенное предплечье.

– Опишите его.

– Чёрная борода, короткие волосы. Огромный такой… О, поверьте, вы сразу поймёте, что это он, когда увидите. А вы теперь его точно увидите.

– Что означает этот символ? – Максим опять достал распечатку рентгенограммы.

– Не знаю.

– Говорите!

– Да не знаю я, не знаю! Видел, у Шустова была такая статуэтка.

– Статуэтка?

– Да. Базальт, конец восемнадцатого века. Он как раз пытался найти ещё такие. Дал нам фотографию и сказал искать по всем барахолкам и антикварным лавкам. Но что они означают, не говорил. Искал их по всей Европе.

– А картина?

– Какая именно?

– Их было много? – оторопел Максим.

Покачалов, уперев руки в стол, склонил голову и теперь давился смехом. Капли пота срывались со лба и мягко падали на полированную столешницу.

– Что здесь смешного?

– Вы ничего… ничего не понимаете, так? Думаете разобраться? Понять? Но вы, чёрт возьми, даже не знаете, куда суёте свой нос.

– Так просветите нас.

– Просветить… Ну да.

– Речь об этой картине, – Аня нашла на своём телефоне фотографию «Особняка» Берга, которую сделала ещё в Петербурге.

– Не знаю.

– Вы даже не взглянули.

– И не собираюсь. Картина… Их было много. Целый список. Я не знаю, зачем они понадобились Шустову. Точнее, Скоробогатову. Но догадываюсь, что дело было не в них. Это лишь звено. Крохотная деталь одного огромного пазла.

– Они искали город? – наугад бросил Максим. – Город с колониальными домами, в окружении…

– Не-знаю-нет-нет-уйдите! – в диком порыве, ломая голос и ударяя ладонями по столу, закричал Покачалов.

Дёрнул головой, и пот брызнул с его лица. Между губ протянулись нити белой вспененной слюны. Покачалов, приоткрыв рот, дышал тяжело, протяжно, и нити изгибались в такт его дыханию.

Крик гулко хлестнул по темени. Максим, не сдержавшись, простонал. Покачалов, кажется, даже не заметил этого, однако Аня встревожилась:

– Макс…

– Подожди.

– Уйдите, я прошу вас. – Покачалов уже не кричал. Только жалобно выдавливал из себя слова. Навис над столом так, что задрожали руки. Казалось, он упадёт в обморок.

– Но это возможно? – не отставал Максим.

– О чём вы…

– Что отец и Скоробогатов искали именно город?

– Не знаю… Шустов много чего искал… Города, святилища, храмы, сундуки… Откуда мне знать… Уходите…

Аня переступила через порог и потянула Максима за руку.

– Вы хорошо знали отца. Лучше, чем я.

– Сомневаюсь, что кто-то вообще по-настоящему знал Шустова… Даже Катя…

– Что там, в этом городе, могло быть такого? Почему отец пожертвовал всем: семьёй, друзьями, работой? Быть может, жизнью?

– Не знаю… – Покачалов безостановочно мотал головой. Волосы на макушке топорщились чёрными масляными стрелами; он не замечал этого, не пытался их пригладить. – Шустова… его интересовали тайны… Только тайны… И он всему знал цену… И если всем пожертвовал, значит, эта тайна была великая.

– Mysterium tremendum, – обречённо произнёс Максим.

Покачалов опять сдавленно захихикал. Это словосочетание было ему знакомо, и, судя по всему, даже слишком хорошо.

– Пойдём, – позвала Аня.

– Последний вопрос. И мы уйдём. У нас была картина. Её оставил отец. Картину украли. Теперь у нас ничего нет. Но люди Скоробогатова всё равно чего-то хотят. Чего они добиваются? И почему не придут ко мне, не спросят напрямую?

Покачалов теперь давился смехом. Дрожал всем телом.

– Уходим, – опять позвала Аня.

На этот раз Максим не сопротивлялся.

Выйдя из антикварного магазина, остановился. После каморки с архивом «Изиды» городской воздух показался свежим, ничуть не хуже лесного.

Мимо шли прохожие, катились машины. Где-то поблизости играла музыка. Пахло свежей выпечкой. Спокойная, ничем не потревоженная жизнь безликого города.

– Теперь в Клушино? – спросила Аня, сев за руль. – Ты как вообще?

– Голова раскалывается.

– Заедем в аптеку.

– Не надо.

– Папа всегда говорит, что головную и сердечную боль терпеть нельзя, – настаивала Аня. – Просто купим таблетки.

– Хорошо.

Когда они свернули на Новинский бульвар, Максим в отчаянии выругался.

– Что?

– Тот листок. Ну, со стихами. Надо было забрать. Там ведь…

– Я его сфотографировала. – Аня протянула Максиму разблокированный телефон.

– Сфотографировала? Отлично. Ты молодец, Ань. Я даже не заметил.

– Ты был не в себе.

– Говорю же, голова.

– Да, понимаю. Так что там за стихотворение?

– Не знаю.

– Может, очередная шифровка?

– Вряд ли.

Максим зашёл через свой смартфон в интернет. Ввёл в поисковик первую строку и сразу нашёл автора.

– Стихотворение настоящее. Значит, не шифровка. Мирра Лохвицкая, пятый сонет.

– Кто это?

– Не знаю. Сейчас посмотрим. Поэт. Сестра Тэффи.

– Чья сестра?

– Ну, «отчего гимн-азия, а не гимн-африка, отчего кот-лета, а не кошка-зима?».

– Что?

– Не обращай внимания. Мы Тэффи в универе проходили. А про Лохвицкую я раньше не слышал.

Заехали в аптеку. Аня сама купила Максиму обезболивающее. Он выпил сразу две таблетки, и они ещё не выбрались на Ленинградку, когда боль поутихла. Теперь Максим мог спокойно, вдумчиво прочитать выписанные отцом строки:

– И что это значит? – поморщилась Аня.

– Счастливым умер он. Он видел вечный свет, – задумчиво повторил Максим, а следом вспомнил то, что мама говорила об отце: – Сгореть дотла, но в последнее мгновение обрести великое знание.

– О чём ты?

– Кажется, отец в самом деле был безумен.

– Значит, с «Изидой» у нас тупик? Мы так ничего и не выяснили.

– Ну почему же? По крайней мере, теперь мы точно знаем, с кем столкнулись.

– Скоробогатов?

– Да.

– Мы и раньше это подозревали.

– Подозревали. А теперь знаем.

– При этом не имеем ни малейшего представления о том, над чем они с твоим папой работали?

– Это да… Надеюсь, в маминой почте найдутся какие-нибудь ответы.

– Думаешь, Покачалов действительно позвонит тем людям? Доложит, что мы приходили?

– Уверен.

– Не боишься?

– Нет. Ничего нового он им всё равно не скажет.

Кристина даже не попыталась прикрыть синяк консилером. Будто нарочно выставляла его напоказ. Зачем? Надеялась на сочувствие? Сейчас и так всё крутилось вокруг неё. Макс часто о ней вспоминал, чуть что – звонил именно Кристине. Едва они выехали из Москвы, сразу набрал её номер – пересказал ей всё, что удалось узнать от Покачалова. Зачитал стихотворение про Изиду. Чтец из него, правда, был так себе.

И Дима в последние дни говорил о Кристине. После той встречи в Клушино сразу полез в интернет искать её в социальных сетях. Правда, ничего не нашёл. Только пустой «Фейсбук» и закрытый «Инстаграм» с парой сотен подписчиков. На этом не успокоился. Вместо того чтобы, как ему поручил Макс, искать информацию о Скоробогатове, пытался раскопать что-нибудь по Абрамцеву и его дочери. Пустая трата времени.

Аня знала, что никогда не выскажет своё недовольство вслух. Потому что это было нечестно. Кристине в самом деле досталось. Аня не могла и предположить, как бы сама повела себя в такой ситуации: потерять отца, угодить в лапы трёх незнакомцев, получить синяк на поллица. И всё же Кристина ей не нравилась. Она привлекала слишком много внимания. А когда Аня с Димой приехали в Клушино, разгуливала по дому в свитшоте Максима – так, будто они встречались и в этом не было ничего необычного.

Аня потом сама над собой смеялась. Это глупо. Она ревновала. К брату, к Максиму. И злилась из-за того, что Кристина, несмотря на все Анины попытки, отказывалась с ней сблизиться. Принимала её участие, не оттолкнула, когда Аня в искреннем порыве сочувствия обняла её там, в Клушино, но не более того. Кристина держала очевидную дистанцию. Когда рядом не было ни Димы, ни Максима, вовсе отказывалась с ней говорить, лишь отвечала что-нибудь односложное, будто отмахивалась от надоедливой мухи. А ведь они могли бы подружиться. Тогда не осталось бы никакой ревности.

– О чём думаешь? – неожиданно спросил Максим.

– Я… – Аня растерялась. – Думаю, что Дима себя странно ведёт.

– Это точно. Не знаешь, какие там у него сегодня дела?

– Не знаю…

Когда Дима установил скрытую камеру в комнате Екатерины Васильевны, Аня решила, что брат вообще попросится жить у Максима – будет сторожить камеру и захочет первым увидеть запись. А сегодня Дима вдруг отказался ехать в Клушино. Сказал, что будет занят. Судя по всему, сам был этому не рад, но как-то объяснять свою занятость отказался. Аня давно хотела поговорить с родителями, но пока не решалась. Слышала, как они изредка ругались с Димой и делали это подозрительно тихо – так, чтобы Аня ничего не услышала. К тому же Дима по меньшей мере два раза в неделю куда-то исчезал. Оставалось надеяться, что он ходит на свидания. Аня улыбнулась. Она бы многое отдала, только бы посмотреть на девушку брата.

– Кристина подъедет часам к трём, – сказал Максим, вновь и вновь просматривая стихотворение, записанное его отцом. – Вот почему так?

– Что?

– Не мог он просто оставлять какие-нибудь заметки в книгах? Писать что-нибудь на полях, подчёркивать? Нет. Он лучше будет разбрасываться шифровками и всякими загадками. – Максим вернул Ане телефон.

– О чём ты?

– Да так…

Аня теперь не сомневалась, что приехала из Испании вовремя. Значит, предчувствие не подвело. Оставалось следить, чтобы Дима не наделал глупостей. Если бы Аня могла, она бы вовсе увезла его подальше от Москвы. Надеялась, что родители возьмут Диму с собой, они как раз собирались летом в Грецию. В конце концов, могли бы отправить его куда-нибудь подальше, например, на стажировку.

Екатерина Васильевна уехала в Петербург на встречу с женой Погосяна, а Корноухов предупредил Максима, что весь день проведёт в Менделеево, в Доме метролога – он размечал по стенам места под вырезанные им панно.

Дом в Клушино был в их полном распоряжении, и всё же Максим торопился. Когда они приехали, оставил Аню на кухне, а сам отправился в мамину комнату. К тому времени, как Аня принесла ему кружку чёрного чая с бергамотом и блюдце холодных сырников – единственное, что удалось найти готового, – Максим уже подсоединил камеру и скопировал себе в папку объёмный файл видеозаписи.

– Ну как? – спросила Аня, пройдясь по комнате.

Здесь приятно пахло ополаскивателем для белья. Ане было неловко вот так, за спиной Екатерины Васильевны, ходить по её спальне, поэтому она старалась ничего не трогать. И только удивилась, заметив на стене в изголовье маску – ту самую, что раньше висела в гостиной: с рогатой синей головой, с тремя глазами, большой пастью и застывшими деревянными языками пламени.

– Сейчас посмотрим…

Максим включил запись. Стал проматывать вперёд по несколько минут. На экране неизменно держалось тёмное изображение клавиатуры. С такого ракурса была видна грязь под её клавишами. Кажется, Максим тоже обратил на это внимание – несколько раз продул клавиатуру, словно её можно было так очистить.

На четвёртом часу клавиатура сдвинулась, зажёгся свет. Появились руки Екатерины Васильевны. Аня узнала её по коротким ногтям, покрытым полупрозрачным лаком. Указательные пальцы коротко отбили пароль, но их движения были скрыты средним и безымянным пальцами левой руки. Не получилось ничего разобрать.

Максим несколько раз просмотрел этот фрагмент. Затем стал проматывать запись дальше.

За шестнадцать часов, пока работала камера, Екатерина Васильевна лишь дважды набирала пароль. Во второй раз она ещё больше сдвинула клавиатуру. Там вообще ничего не удалось разглядеть.

Пришлось вернуться к записи на четвёртом часу.

Максим просматривал её вновь и вновь. Пробовал повторить движения мамы – видел, что они сосредоточены где-то по центру клавиатуры. Вспомнил, что Димина камера записывает звук. Включил колонки и по щелчкам клавиш высчитал, что пароль составляют четыре буквы.

Чай в кружке перестал пари́ть. На его поверхности собралась едва заметная коричневая плёнка. Максим не вспоминал о нём. К сырникам даже не притронулся.

Аня села рядом. Вглядывалась в затемнённое изображение, потом смотрела на клавиатуру. Подумала, что их задумка с камерой провалилась, но тут Максим сделал очередную попытку, и «Виндоус» огласил комнату приветственной мелодией.

– Получилось! – вскрикнула Аня.

– Да, – отчего-то с раздражением сказал Максим.

– Ты чего?

– Перс.

– Что?

– Я перепробовал десятки вариантов, вспомнил имена и фамилии всех наших родственников, даже пробовал ввести улицу, на которой в Иркутске живут мамины родители, а про кота не вспомнил.

– Пароль – «Перс»?

Максим кивнул и, как только загрузились все программы, открыл «Оперу».

Аня тем временем отправила Диме эсэмэску, написала ему, что план с камерой сработал на отлично. Оставалось забраться в почту.

Когда приехала Кристина, пришлось ненадолго отвлечься. Максим вышел встречать её к калитке. Вскоре они уже втроём всматривались в перечень писем из папки «Входящие». Пароль от почты, к счастью, не потребовался – браузер его сохранил и не запрашивал.

Писем было много. В основном реклама. Несколько частных писем, заглядывать в которые Максим не собирался. Письма с работы. Электронные билеты на поезд. Несколько заказов из онлайн-магазинов. И всё. Максим пролистал до декабря прошлого года, но сообщений от краеведа не обнаружил.

– Значит, мама их удалила…

– Может, он писал на другую почту?

– Нет. У мамы одна почта. И я видел, как она открывала первые письма про нестыковку дат.

– Мда… – Кристина, как и всегда, одетая во всё тёмное, отошла от компьютера.

Сегодня на ней была тёмно-синяя шифоновая блузка с воротником-стойкой и стянутыми в локте рукавами три четверти. Из-под блузки просвечивала чёрная футболка. Не лучшее сочетание, если учитывать чёрные левайсы, белые носки и не самую опрятную причёску со взъерошенной чёлкой.

В отличие от Ани, Кристина не стеснялась ходить по комнате, осматривать вещи Екатерины Васильевны. Потом вовсе села в её кресло у торшера. Вела себя как дома.

Максим заглянул в корзину. Там вообще не было ни одного письма.

– А можно как-то восстановить удалённые письма? – спросила Аня и тут же написала брату об их неудаче.

– Вряд ли. Если только писать в службу поддержки. Но всё равно сомневаюсь.

– Что это? – спросила Кристина, заметив на стене маску.

– Это Ямараджа. Правитель Яма. – Максим откинулся на спинку стула. – Первый из всех умерших людей, который теперь правит миром мёртвых – судит их души и в зависимости от того, как они вели себя при жизни, решает, кем и когда им переродиться вновь. Великий судья, знающий все тайны людей, проницающий прошлое, настоящее и будущее. С одной стороны, персонифицирует смерть, с другой – лучше многих понимает человеческую жизнь, умеет отделить в ней хорошее от плохого. Как-то так.

– Красивая.

«Красивая?!» Аня никогда бы не решилась спать под таким страшилищем.

– Раньше она была в гостиной, – Максим пожал плечами. – Не знал, что мама её перевесила. Маску подарил отец. Лучше бы выбросила.

От Димы пришёл ответ.

– «Проверь „Отправленные“», – прочитала вслух Аня. – Ерунда какая-то.

Максим помедлил. Оживившись, придвинулся к компьютеру. Затем рассмеялся:

– Передай Диме, что он гений.

– Так и написать?

– Да. И скажи, чтобы приезжал к нам.

– Он ещё в универе. А потом у него дела…

– Ну да, дела.

– Что там? – Кристина встала с кресла.

– Когда пишешь письмо, – объяснил Максим, – под твоим текстом остаётся текст, на который ты отвечаешь. Если его нарочно не удалять, то в «Отправленных» сохраняется вся переписка. Понятно?

– И Екатерина Васильевна…

– Мама удалила входящие от краеведа. Очистила корзину.

– А про исходящие забыла?

– Сейчас посмотрим… Точно! – Максим хлопнул ладонью по столешнице. – Про исходящие забыла! Точнее, не подумала.

Аня и Кристина встали справа и слева от Максима. Следили за тем, как он открывает одно письмо за другим – сразу закрывает те, содержание которых им уже было известно.

Кристина не просто стояла рядом, она буквально прижалась к Максиму и положила руку на спинку стула. Склонилась так, что её чёрные и, судя по всему, обработанные муссом волосы упали ему на плечо. Он этого не замечал. Или не противился этому. «Называется, не любит чужих прикосновений… Значит, не считает Кристину чужой».

– Вот. Десятого мая. За неделю до исчезновения Погосяна.

Как Дима и предположил, в ответе Екатерины Васильевны сохранился весь изначальный текст краеведа. Читали его в тишине, надеясь выудить хоть что-то ценное из этих отчётов.

«Катя, кажется, я разобрался с твоим Бергом. Ну если и не разобрался, то уж точно нащупал что-то интересное. Ты была права, тут замешаны Голицыны. Одного не понимаю, как ты вообще об этом догадалась? Или я чего-то не знаю?»

– Князь Голицын, – кивнул Максим.

– А что с ним? – не поняла Аня.

– Мама говорила, что Скоробогатов интересовался какой-то коллекцией Голицына. И поэтому нанял отца.

«Ключом стала сургучная печать на подрамнике. Я наконец понял, что там изображено. Это никакая не обезьяна, как тебе показалось. Вообще стыдно. Могли бы сразу догадаться. Хотя да, сохранность у неё плохонькая. Так вот, это не обезьяна и не скорпион. Это лев с торчащим хвостом и струящейся гривой, а в лапах у него колесо на пять спиц. Поняла? Это герб рода Олсуфьевых. Вот отсюда я и начал плясать.

Для начала порылся в дневниках Юрия Олсуфьева, нашёл кое-что неопубликованное из отдела рукописей Ленинки, поспрашивал у сведущих людей. В общем, картина получается такая. Твой Голицын во второй половине восемнадцатого века построил на Девичьем поле особняк. Там хранилась его личная коллекция живописи. Ну, точнее часть этой коллекции. Как известно, самые ценные полотна он передал в Голицынскую больницу – ни много ни мало, почти пять сотен штук. Караваджо, Рубенс, Лука Джордано. По сути, это первая публичная галерея в России. Любопытно, правда? Приехал помирать, заодно и шедеврами полюбуйся. Даже нет, лучше так – хочешь поглазеть на Караваджо, ломай себе ногу. Сломанная нога – вместо входного билета. Ну, это я так, прости. Возвращаюсь к Голицыну.

Он, значит, самое ценное отдал в больницу, а себе оставил что попроще. В основном семейные портреты. Десятки портретов. Ну и всякую мелочовку. Надеюсь, Рокотов, Левицкий и Тропинин не обидятся. Мелочовка, конечно, условная. Я бы сказал, выдающаяся. Но всё-таки не Караваджо. Опять же, не в обиду.

Так вот, среди этой мелочовки был и твой Берг. Как он оказался у Голицына, мне ещё предстоит выяснить. Вообще, в 1870 году твой особняк за 110 тысяч рублей серебром купила Елизавета Голицына, там ведь до сих пор на торце флигеля значится её вензель „ЕГ“ – посмотри по фотографиям, его хорошо видно. Но я пока не уверен, что это как-то связано.

Значит-с, Берг твой висел на Девичьем поле в особняке, который после смерти Голицына перешёл наследникам. До сорок второго года там заправляла его незаконнорождённая дочь Екатерина Александровна де Лицына. Занимательно, правда? Голицына – де Лицына. Совсем неприметно. И дочь не обидел, и общественность не фраппировал. Когда же Екатерина Александровна скончалась, особняк со всем живописным фондом перешёл к старшему сыну её сестры, то есть к Александру Дмитриевичу Олсуфьеву. Вот! (Надеюсь, ты ещё не запуталась.) Тут-то твой Берг, а заодно и другие картины получили заветный оттиск на сургучных печатях. Дальше отследить судьбу коллекции чуточку сложнее.

Сама знаешь, в конце девятнадцатого века дворянство мельчает. „О мой милый, мой нежный прекрасный сад! Моя жизнь, моя молодость, счастье моё, прощай!“ и всё такое. Доход от поместий падает, и дворяне теперь не брезгуют заниматься банальной коммерцией. Особняки идут в наём или перестраиваются под доходные дома. Особняку на Девичьем поле повезло ещё меньше. Он пришёл в запустение, а потом отправился под снос. А собрание картин поделили между собой правнуки Голицына. Ближе к революции они свои доли распродали. Тут вообще много картин пропало бесследно. Тогда же где-то в этой мешанине затерялся и твой Берг, который теперь вдруг всплыл у тебя в Клушино. Забавно, правда? И какими это тропками он туда добрёл?

Ладно, знаю. Ты ведь как Сергей. Многого не скажешь.

Как найду что-то ещё, дам знать».

– Как всё сложно, – вздохнула Аня.

– А главное, бессмысленно, – кивнула Кристина.

– Почему бессмысленно?

– Потому что ничего не даёт.

– Подожди. Посмотрим, что дальше. – Максим открыл следующее письмо, а Кристина тем временем вернулась к маске Ямараджи.

Ане, напротив, было интересно узнать, чем закончилось расследование краеведа, и она с интересом взялась читать следующий отчёт, отправленный маме Максима семнадцатого мая.

– Неделю назад, – удивилась Аня.

– Да, через два дня после того, как пропал Погосян.

– С ума сойти.

– Что?

– Прошло только чуть больше недели, а кажется, что целая вечность.

– Да уж…

– Читай, если что-то интересное, – попросила Кристина.

«Катя, что-то я не очень понял твоё „Будь осторожен“. Ты не могла бы писать конкретнее? Ты же вроде говорила, с картиной всё чисто и проблем не будет? Может, наконец скажешь, откуда она у тебя?

Я так понимаю, без Шустова тут не обошлось? У меня вообще складывается неприятное впечатление, что я иду по тропе, которую уже давно проторил кто-то другой. Почти по всем документам в архивах передо мной в списке непременно значатся Покачалов и Сальников. Везде пахнет „Изидой“. Нет, я не против. Но, может, есть возможность чуть облегчить мои поиски? Знаю, Сальников давно пропал, но что там с Покачаловым? Почему не поговорить с ним? Он мог бы поделиться старыми данными.

А Егоров? Этот тоже из „Изиды“? Хотя вряд ли. Покачаловские запросы все девятого и десятого года. А этот запрашивал документы уже в двенадцатом».

– Егоров… – выдохнул Максим.

– Что-то не так? – поинтересовалась Кристина.

Максим прочитал ей отрывок из письма и сказал, что именно такая фамилия была у доцента, который заменил их преподавателя в университете и который, скорее всего, вывел людей Скоробогатова на Олега Шульгу.

– Думаешь, это тот самый Егоров? Фамилия распространённая.

– Может быть.

Следующее письмо краевед отправил в этот же день, поздно ночью.

«Кать, я тут немного продвинулся. Вообще, честно говоря, история становится всё более любопытной.

Я добрался до записей Александра Богданова. Он был предводителем дворянства в Зарайском уезде. Суть в том, что ему в жёны досталась Олсуфьева, одна из правнучек Голицына, а с ней, соответственно, и часть коллекции из особняка на Девичьем поле. Они в начале двадцатого века продали почти все полотна, а перед продажей составили опись, где указали год, имя художника и тому подобное. Заодно указали детали бытования – из того, что знали сами и нашли в документах. Тут-то самое интересное.

Богданов пишет, что в доставшейся ему коллекции было три картины, которые князь Голицын купил в девяностые годы восемнадцатого века напрямую у Алексея Ивановича Затрапезного. На одной из картин вроде как был особняк, некогда принадлежавший этому Затрапезному, где в гостях, за пару лет до его продажи, успел побывать Голицын. Знаешь, что получается?»

– Что-то я запуталась, – Аня отчаялась запомнить всё, о чём писал краевед. – Вначале Голицын, потом Олсуфьев, теперь Затрапезный… Знать бы ещё, кто все эти люди.

– Затрапезный? – оживилась Кристина и оставила в покое маску Смерти.

В её голосе, в том, как она произнесла эту фамилию, прозвучал какой-то странный, не то жадный, не то испуганный оттенок.

– Ты что-то о нём слышала? – удивился Максим.

– Ничего такого. Отец, кажется, упоминал. А может, я путаю, – уклончиво ответила Кристина и вернулась к компьютеру, проявив к новому письму неожиданный интерес.

«Одним из владельцев особняка на Пречистенке числился именно Алексей Затрапезный. Статский советник, между прочим. Единственный наследник всего состояния мануфактурщиков Затрапезных. А это, я скажу тебе, немало. Особняк на Пречистенке он продал в конце семидесятых. И Голицын вполне мог побывать у него в гостях. Может, вообще хотел приобрести этот особняк. Он ведь в 1778 году переехал из Петербурга в Москву и наверняка заранее подыскивал усадебку для какой-нибудь пассии. Чтобы не мучиться в одиночестве, ну ты понимаешь. Но самое интересное тут другое.

Твою картину, как я уже написал выше, Голицын купил в девяностые годы! Уж не знаю, зачем она ему понадобилась. Может, напоминала Голицыну о какой-нибудь расчудесной ночи в одной из спален особняка. Но главное – продажа зафиксирована, тут не может быть ошибки. И вроде бы как он точно купил полотно именно у Затрапезного. А Затрапезный, Катя, ещё в семидесятых – семидесятых! – уехал сначала в Испанию, а потом не то в Перу, не то в Бразилию, с тех пор в Россию вообще не возвращался и помер где-то там не позже восьмидесятого года!»

– Южная Америка… – прошептал Максим.

«Точной даты его смерти нет. В одних источниках пишут, что Алексей Иванович умер в 1773, в других, что умер в 1779. Большой разрыв, согласись. Это тебе не плюс-минус пара дней. Но в любом случае получается, что он умер лет за десять до того, как лично продал картину Голицыну. Как тебе такое?»

– Берг пишет картину после смерти, а Затрапезный после смерти её продаёт… – вздохнул Максим. – Хорошее дельце. Сплошные мёртвые души.

«Этот Затрапезный вообще тот ещё фрукт. Нужно покопаться в его биографии. Но теперь, честно говоря, я окончательно запутался. И чёрт с ними, с датами смерти. Мало ли кто что напутал (случайно или намеренно). В любом случае получается, что Затрапезный заказал твоему Бергу написать принадлежавший ему особняк, но почему-то сделал это уже в те годы, когда особняк давно перешёл к другим владельцам. Сам при этом сидел на другом конце света и в итоге продал картину Голицыну. Зачем?! Что вообще всё это значит?

И ты говорила, что у картины есть ещё один слой. Ты же собираешься делать рентген? Может, там будет хоть какая-то подсказка. Я пока, честно говоря, ума не приложу, где искать концы всей этой истории».

– Затрапезный продал картину Голицыну в девяностые годы, – медленно повторил Максим.

– И что? – спросила Кристина.

– А то, что свою внутреннюю картину Берг, к тому времени уже давно сгоревший в пожаре, датировал как раз девяносто третьим годом. Вот что. Ладно, посмотрим, что там дальше.

На следующий день от краеведа пришло ещё одно коротенькое письмо:

«Кстати, тот символ, который ты мне прислала, откуда он? В нём есть что-то племенное, не находишь? Южноамериканское, я бы сказал. Индейское. А теперь вот – Затрапезный с его интересом к колониальным странам. Может, объяснишь, что происходит?»

На это письмо Екатерина Васильевна ответила просьбой немедленно прекратить расследование. Обещала всё объяснить при личной встрече. Если от краеведа и были другие письма, то мама Максима на них не отвечала и в «Отправленные» они не попали.

– Не густо, – подытожил Максим.

– Значит, по двум направлениям пока тупик? – Кристина опять подошла к маске. Теперь, не спрашивая разрешения, сняла её со стены. – Только стихотворение про Изиду от твоего отца и признание краеведа, что он сам запутался в своих документах и архивах?

Кристина сегодня была не такой скромной, как в тот день, когда Аня с Димой приехали сюда с ней знакомиться. Почти не обращалась к Ане, не смотрела на неё и в остальном вела себя так, словно предпочла бы остаться с Максимом наедине. Аня ощутила себя здесь лишней. Неприятное чувство.

– Теперь нужно что-нибудь узнать про Скоробогатова, – прикрыв глаза, сказал Максим.

Он выглядел утомлённым.

– И расшифровать письмо, – Кристина перевернула маску и не смогла скрыть удивление: – Ого.

– Что?

– Эта маска… она тоже какая-нибудь антикварная?

– Вряд ли.

– И откуда здесь это?

Кристина принесла маску к столу. Не отрываясь смотрела в углубление на её тыльной стороне. Затем показала остальным. Максим и Аня подались вперёд. Сразу увидели то, о чём говорила Кристина.

Там, на сером неотшлифованном дереве, были вырезаны тонкие линии, из которых складывался хорошо узнаваемый символ – человек с распростёртыми руками и солнцем над головой. Тот самый символ с внутренней картины Берга, о котором спрашивал краевед.

– И как он тут оказался? – Кристина выглядела взволнованной.

Максим выхватил маску и теперь не отпускал её. Прошёлся с ней до двери, будто хотел выйти из комнаты. Аня и Кристина заторопились следом, но Максим остановился и, не обращая ни на кого внимания, вернулся к столу.

Так и ходил из стороны в сторону. Молчал. Настойчиво всматривался в вырезанную фигурку человека.

– Если маска не такая старая, откуда здесь символ с картины Берга? – настойчиво повторила Кристина.

Максим качнул головой. Сел на стул. Провёл языком по сухим губам и прошептал:

– Значит, отец вырезал его перед тем, как подарить маме.

– Зачем?

– Господи… – Максим зажмурился.

– Может, объяснишь?!

Аня по-прежнему стояла возле двери. Растерянно наблюдала за происходящим.

– Как же я сразу не догадался! – обессилев, выдавил Максим.

– О чём?!

– Это же так очевидно… И она висела тут всё это время, пока я…

– «И в глазах смерти увидишь мою жизнь!» – вскрикнула Аня, мгновенно озвучив неожиданную мысль. – Письмо твоего отца!

– Именно, – кивнул Максим.

– Персонификация смерти. Маска… – теперь и Кристина догадалась. – Так, значит, она поможет расшифровать письмо?

– Тише.

– Но как может маска…

– Тише!

Аня удивилась тому, с какой настойчивостью Максим это сказал, а потом услышала шум на улице.

Кто-то открыл калитку. Направился к дому.

– Корноухов, – выдохнул Максим.

Ещё несколько мгновений они втроём стояли молча, не шевелясь. А потом резко сорвались с места. Кристина вернула маску на стену, Максим выдернул шнур компьютера из розетки.

Аня не понимала, зачем устраивать такую суету. Можно было спокойно остаться в комнате и сказать Павлу Владимировичу, что они работают над каким-нибудь университетским заданием Максима, ну или что-то в этом духе. Ведь Макс и раньше пользовался компьютером мамы. Однако Аня даже не успела высказать всё это вслух. Максим увлёк её вначале на кухню, а затем и в ванную комнату.

Кристина последовала за ними.

Пробраться в комнату Максима или в старую часть дома они бы не успели.

– Почему мы прячемся? – наконец спросила Аня.

– Потому что я сказал, что буду в университете. И потому что Корноухов сказал, что будет в Менделеево.

Ане такое объяснение показалось странным, однако она смирилась, а потом услышала шаги. Едва различимый скрип открывающейся двери. Следом – шорох.

– Что он делает? – прошептала Кристина.

– Не знаю, – процедил Максим. – Но он точно ошибся комнатой.

– Что?

– Он в маминой комнате.

– Ты уверен?

Максим не ответил. Только тяжело вздохнул.

Оставалось ждать.

Как только захлопнулась входная дверь, Максим вывел всех из укрытия. Отправил Аню и Кристину к себе в комнату, а сам зашёл к маме. Хотел опять включить компьютер – скопировать письма краеведа и убедиться, что не оставил следов.

Едва открыв дверь, сразу посмотрел на стену справа. Замер.

Мимолётная растерянность сменилась отчаянием.

Маска Ямараджи, которую Кристина впопыхах вернула на место, исчезла.

Её забрал отчим.

Не было времени теряться в догадках. Максим достал телефон. Хотел позвонить Корноухову, задержать его, потребовать объяснений, но так и не решился. Вспомнил слова Кристины о возможном предателе. Ведь люди Скоробогатова как-то узнали, что мама отвезла «Особняк» именно Погосяну. Могли узнать и про зашифрованное письмо отца, и про маску Смерти. Значит, могли сами догадаться, что они связаны.

Максим почувствовал неожиданное облегчение. Не понимал, что именно происходит, но по меньшей мере знал, что делать. Все лишние мысли испарились прозрачным облаком. Осталась лишь слепая уверенность в собственных действиях. Время взвешивать и сомневаться придёт позже. Сейчас требовалось проследить за Корноуховым.

Максим из маминой комнаты отправился напрямик в прихожую. Уже открыл дверь, когда его окрикнула Кристина:

– Ты куда?

– Ждите здесь.

Кристина не послушалась. Пошла вслед за Максимом, а за ней во двор выбежала и Аня.

– Что происходит?

– Корноухов забрал маску.

– Что?.. Зачем?

– Это я и хочу узнать. Вам лучше подождать в доме.

– Ну уж нет, – воспротивилась Кристина. – Если бы не я, ты бы вообще не обратил внимания на маску.

На это Максиму ответить было нечем. Он и не хотел спорить. Только попросил идти чуть позади, чтобы не выдавать себя. Максим и сам боялся приближаться к отчиму.

Вышел в калитку. Успел заметить, что Корноухов свернул направо. Значит, шёл не в Менделеево. И не к автобусной остановке. У него с собой была синяя спортивная сумка. В ней, конечно, лежала маска. Быть может, что-то ещё.

Максим заторопился вперёд, на ходу пытаясь просчитать, куда именно пойдёт отчим. Знал, что нужно выбирать смежные пути. Нельзя было привлекать внимание.

Корноухов пострадал меньше всех. Его не похитили, как Погосяна и Абрамцева. Ему не сломали пальцы, как Шульге. Даже синяк Кристины впечатлял больше его рассечения на голове. В конце концов, он мог притвориться. Лёг в больницу, чтобы показать, как ему плохо. Сделал всё, чтобы отвести от себя подозрения.

«Вероятно», – кивнул сам себе Максим.

Он будто вновь открыл блокнот, в который уже пытался выписать тех, кто вызывал у него сомнения. Максим тогда испугался, назвал себя мнительным. Не надо было останавливаться.

В конце улицы Корноухов повернул налево, в узкий проход между двух участков.

Этот путь вёл в лес. Старая просека, взбугрённая корнями деревьев, тянулась без ответвлений на два с половиной километра. Выводила на поляну, где начиналась развилка.

Максим знал, что должен ускориться – пойти в обход и оказаться на поляне раньше отчима. Оттуда уже разглядеть, куда он двинется дальше. Сейчас идти по его следам было опасно. Тропинка хорошо просматривалась на добрую сотню метров, а значит, пришлось бы держаться в отдалении – в итоге можно было не заметить, какое направление выберет Корноухов.

Аня и Кристина, как и договаривались, шли с небольшим отставанием. Ускорившись, Максим подумал, что они не выдержат темпа и останутся в Клушино, но ошибся. Обернувшись, увидел, как Аня и Кристина следом выходят на окружную тропу.

Максим не так много знал о Корноухове. Отчим работал в менделеевском институте, перебрался в Москву, торговал советским антиквариатом… Впрочем, сейчас это не имело значения. Если это всё вообще было правдой. Главное, что Корноухов был знаком с отцом. Помогал ему реставрировать деревянную мебель. Именно Шустов-старший познакомил Корноухова с мамой.

Когда отец исчез, отчим стал приезжать в Ярославль. Помогал ухаживать за дедушкой. Максиму порой казалось, что Корноухов воспользовался состоянием мамы. Она была подавлена. Тяжелое расставание с отцом. Болезнь и смерть дедушки. Кредиты. Тут-то отчим и появился. Взял на себя часть долга, помог привести дом в порядок и выставить его на продажу. Женился на маме, уговорил её переселиться в Клушино…

Скоробогатов искал отца. Надо полагать, отец его предал, обманул – украл у него что-то важное. Картину Берга? Судя по всему, картиной он не ограничился. И Скоробогатов знал о семье Шустова. Да, тот развёлся с мамой, но…

Обыск!

Ведь нечто подобное произошло в Ярославле – в десятом году, ещё до того, как отец прислал картину и зашифрованное письмо. Тогда же Покачалов получил свои ожоги. И тогда же пропал Костя Сальников. Значит, Скоробогатов отчаянно искал хоть какие-то следы отца. Или то, что отец у него украл. Искал, не нашёл и решил затаиться. Что ему оставалось делать? Только ждать, что рано или поздно отец себя проявит. Под угрозой новых пыток Скоробогатов заставил Покачалова сотрудничать – приказал ему караулить в «Изиде». Наверняка придумал ещё с десяток ловушек, расставленных по всем местам, где отец мог объявиться. И уж конечно, должен был следить за мамой. И тогда же нанял Корноухова?

Безумная теория, но Максим после всего, что произошло за последние месяцы, готов был в неё поверить. В конце концов, отчим не знал, что ему придётся сторожить почти семь лет. Думал, что это затянется на год или полтора. Боялся Скоробогатова, тот наверняка угрожал убить его родственников, пытать отца и сестру… Может, пообещал хорошо заплатить, когда вся история закончится. И отчим терпел, а потом вошёл во вкус. Мама была красивой и заботливой женщиной. От таких мыслей Максима передёрнуло.

Он опять ускорился, затем вовсе перешёл на бег. Боялся опоздать. Ему предстояло пройти на километр больше, чем Корноухову. Нужно было во что бы то ни стало добраться до поляны раньше него.

Назад Максим уже не смотрел. Надеялся, что Кристина и Аня сдадутся. Они могли только помешать. Надо было оставить их дома. Накричать на них, хлопнуть дверью – что угодно. Для их же безопасности. Ведь, если Максим прав, столкновение с отчимом могло оказаться не из приятных.

Корноухов не знал о картине Берга. Проворонил её. Мама ему ничего не сказала. Может, что-то подозревала? Вряд ли. Тогда нашла бы способ избавиться от отчима и уж точно не позволила бы ему общаться с сыном. И все эти годы у Корноухова под носом хранилось зашифрованное письмо отца! И маска Ямараджи. Максим пока не мог даже представить, как именно использовать маску для расшифровки. Не успел её толком осмотреть. Соскоблить краску. Внимательнее прощупать – найти углубление, скрытый заусенец… Почему именно маска? Почему глаза смерти? Как увидеть в них жизнь отца? Максим дёрнул головой. Гнал прочь неуместные мысли. Они только отвлекали и раздражали.

Запыхавшись, перешёл на быстрый шаг. Коротко обернулся. Увидел, что Аня и Кристина не отстают, успевают на ходу о чём-то переговариваться.

Услышав от мамы про «Особняк» Берга – там, в зеленоградской больнице, – отчим понял свою ошибку и рассвирепел. Максим прежде не видел его таким злым. Корноухов показал настоящее лицо. Держался почти семь лет со всеми этими рассказами о бумажных книгах, с дурацкой мастерской и не менее дурацкими поделками. А тут не сдержался. И потребовал немедленно вернуть картину домой.

«Логично», – кивнул сам себе Максим.

Значит, Кристину людям Скоробогатова выдал именно Корноухов. Как-то узнал о её приходе. Случайно увидел в Клушино. Или поставил камеры во дворе, почему бы и нет. Максим пожалел, что раньше не задумывался о такой возможности. Нужно было хорошенько обследовать дом. Камеры, прослушивающие устройства. Нет. Это уж слишком.

В любом случае, Корноухов знал достаточно. Только непонятно, зачем Скоробогатов устроил цирк с заменой преподавателя, если и так знал, где живёт бывшая жена Шустова. Отвести подозрение? Разыграть спектакль, чтобы её сын не искал предателя в собственном доме? Максим в отчаянии простонал. Слишком уж сложная получалась схема. И всё ради чего? Чтобы получить то, о существовании чего Максим даже не подозревал!

«Всё оставляю тебе».

Глупая насмешка от отца. Максим вспомнил слова Димы: письмо с шифровкой могли вскрыть во время обыска. Значит, могли прочитать эту дурацкую надпись и поверить, что у Максима в самом деле есть что-то ценное. Глупость…

Последнюю сотню метров он опять бежал.

Добрался до поляны взмыленный. С сомнением вгляделся в просеку, по которой должен был прийти отчим. Ещё не знал, что именно сделает. Не понимал, зачем Корноухов вообще отправился в лес. Не хотел об этом думать. Сосредоточился на главной проблеме – выбрать укрытие. Найти такое место, чтобы видеть поляну и отходящие от неё тропинки.

Прошёлся по закрайкам. Подыскал берёзовую валежину, отчасти заросшую подлеском. Лёг за ней и вздрогнул, услышав, как сзади треснула ветка.

Кристина и Аня.

Нагнали его. Теперь старались двигаться тихо, неприметно. Пугливо осматривались.

Максим в безумном вращении мыслей позабыл о них. Разозлился на себя. Нельзя терять концентрацию.

Кристина без вопросов легла рядом. Аня помедлила. Светло-синие вискозные брюки и жёлтая кофточка на пуговицах. Пачкаться Аня не хотела, но в конце концов сдалась. Осторожно присоединилась к Максиму. В тишине было слышно, как тяжело она дышит.

Последние майские дни выдались жаркими. Всё торопилось цвести после затяжных холодов, окутывало клушинские дома налётом жёлтой пыльцы. Трава и молодые деревца в деревне успевали подрасти за короткую ночь, и не верилось, что ещё неделю назад к вечеру возвращались заморозки. Но здесь, в лесу, земля оставалась влажной, прохладной, будто едва сбросила рыхлые сугробы снежников. Лежать на ней было неприятно. Максим чувствовал, как в живот потянуло стужей, однако не менял положения. Поздно искать новое укрытие.

– Так, значит, маска поможет расшифровать письмо? – прошептала Кристина.

– Не знаю.

– «В глазах смерти увидишь мою жизнь». Нужно нацепить на себя маску и… посмотреть на шифровку? Так, что ли?

– Тише. Всё потом. Дай разобраться с Корноуховым.

– Разобраться?

– Тише, говорю.

Поляна перед ними была самой обычной: покрытой разнотравьем и частично вытоптанной. Жители деревни редко на ней задерживались – для пикников предпочитали зайти глубже в лес или вовсе отправлялись к одному из ближайших озёр. И всё же на поляне каждую весну кто-нибудь да восстанавливал костровище из кирпичей и двух-трёх новеньких чурок. Здесь жгли костры те, у кого не хватало времени для поиска более укромного местечка, или те, кого ограничивала в передвижении городская одежда и обувь.

– Думаешь, это твой отчим? – спросила Кристина, и ей не потребовалось уточнять, что она имеет в виду.

– Да.

– Так он все эти годы…

– Тихо!

– Прости.

Отчима не было слишком долго. Максим высчитывал, сколько тому при неспешной прогулке потребовалось бы времени, чтобы добраться до поляны. Пытался вспомнить, когда они сами вышли из дома. Испугался, что Корноухов уже прошёл тут до них. Или вообще использовал просеку как отвлекающий манёвр. Догадался о слежке. Показал им, что идёт в лес, заставил идти в обход, а сам быстро вернулся назад, в Клушино, и… Нет. Максим опять всё усложнял.

Решил ждать ещё пять минут, затем позвонить отчиму, и тут увидел, как он показался из-за деревьев.

Корноухов шёл спокойно. Никуда не торопился и явно не опасался слежки, даже не оглядывался.

Максим затаился и с негодованием подумал, что до сих пор слышит тяжёлое дыхание Ани. Потом, однако, убедил себя, что услышать его можно только вблизи.

Корноухов остановился у костровища, будто вышел сюда, чтобы расслабиться после тяжёлого дня работы – пожарить сосиски с хлебом, насладиться лесной прохладой, послушать птиц.

Поднял хворостину. Разворошил остатки прогоревших веток. Затем достал из сумки пакет. Стал перекладывать в него чёрные, отчасти влажные угли из костровища.

– Что он делает? – прошептала Аня так тихо, что Максим едва различил её вопрос.

Отвечать не стал.

Наблюдал, стараясь глубже спрятаться за обомшелым стволом берёзы.

Набрав достаточно углей, отчим неожиданно двинулся в сторону валежины. Пришлось резко опустить голову.

Максим посмотрел на лежавшую рядом Кристину. В её глазах не было страха. Только настороженность и… азарт. Кажется, ей нравилось происходящее.

Шаги приближались.

Судя по звукам, отчим успевал попутно обламывать с деревьев сухие ветви. Что-то искал в траве. Наверное, сушняк. Не находил его. Тут всё лежало мокрое, подгнившее.

Остановился шагах в десяти от валежины. Расстегнул сумку.

Слишком близко. Слишком опасно.

Горло сузилось, зачерствело. Приходилось дышать ртом. Будто там, в каких-то нескольких метрах, стоял не отчим, с которым Максим прожил столько лет, которому доверял свою маму и с которым без страха делил один дом, а сам Скоробогатов… Со всеми его чернобородыми головорезами, готовыми ломать пальцы, руки и лепить одну на другую прямоугольные метки ожогов.

Максим сосредоточился на звуках собственного дыхания. Старался дышать протяжнее. Нужно было успокоиться.

Наконец осмелился приподнять голову. Увидел, что Корноухов стоит к нему спиной. Отчим копал. Принёс сюда старенькую складную лопату. Алюминиевая ручка, штыковое полотно с нарезками, заменявшими зубья пилы. Они с мамой не раз брали её на пикник.

Выкопав неглубокую яму, Корноухов бросил в неё собранные на поляне угли. Стал выкладывать туда же какие-то бумаги.

Максим не отрываясь следил за его движениями.

В отчаянии вцепился в дёрн – увидел, как отчим достаёт из сумки маску Ямараджи. Как следом поднимает топор. Цельнокованый. С пластиковым покрытием на рукоятке.

Первым ударом обломил левый рог. Затем правый.

Максим не знал, как объяснить происходящее, но чувствовал, что должен это остановить. С маской погибнет последняя надежда расшифровать письмо. Максим уже привстал, когда в него вцепилась Аня. Она настойчиво мотнула головой и притянула его назад, к холодной земле. Отчим тем временем ударил маску по лбу.

Ямараджа поддался не сразу. Раскололся лишь после третьего удара. Обе половинки повисли на горизонтальной ручке, прикрученной сзади. На ручке болталась верёвка крепления. А ведь можно было раньше сообразить. «Глаза смерти». Это же так очевидно…

Шипящий гул в голове. Усталость. Тело, онемев, приросло к влажному дёрну. Тяжёлое сердце упрямо отсчитывало секунды безумия.

Расколотую маску вместе с обломками рогов Корноухов сгрёб в яму. Сверху наломал сухих веток. Достал из сумки пластиковую бутыль.

Парафиновая жидкость для розжига. Без запаха. С тугим колпачком. Мама всегда брала её на пикник.

Вылил всё, без остатка.

Чиркнул спичкой, проследил за тем, как она разгорится, и безучастно бросил её в яму.

Огонь хлопнул, словно ветер по расправленным для просушки простыням.

Максим не понимал, зачем Корноухову понадобилось сжигать маску. Ведь если он догадался, что Шустов-старший просил заглянуть именно в глаза Ямараджи и там обещал показать свою жизнь, то… Нет. Значит, отчим уже вскрыл шифровку. И теперь делал всё, чтобы её тайна осталась с ним.

Максим извёлся. Не мог лежать на месте, но чувствовал, что лучше оставаться незамеченным. Да и что ему оставалось? Броситься в драку? Потребовать объяснений? Поздно. И рискованно.

Корни дёрна всё глубже прорастали в его тело. Затягивали в недра затхлой почвы. Замедляли, остужали кровь. Лишали дыхания и сил.

Корноухов не отходил от костра. Следил за тем, как огонь пожирает подготовленное ему подношение.

Чуть позже отчим позвонил кому-то и с нескрываемым довольством произнёс одно-единственное слово:

– Сделано.

Отчитавшись, постоял ещё несколько минут возле огня. И, едва тот ослабел, отправился назад, к просеке. Даже не оглянулся.

Максим сорвался с места, когда спина отчима ещё виднелась среди деревьев. На этот раз Аня не смогла его остановить.

Максим отчаянно искал, чем разворошить костёр.

Вырвал из куста пузыреплодника тонкий прут. Понял, что так ничего не добьётся.

Подхватил с земли влажную осиновую ветку. Стал выковыривать из ямы угли. Когда палка сломалась, начал распинывать костёр кроссовками. Делал это молча, сосредоточенно. Лишь изредка поглядывал в сторону удалявшегося Корноухова.

На помощь пришли Кристина и Аня – принесли в руках влажный дёрн.

Втроём затушили костёр. И лишь после этого успокоились.

Максим подковырнул слипшиеся и потому не до конца прогоревшие бумаги. Это были старые письма отца – те, что он в молодости писал маме, – и распечатки материалов, присланных Погосяном.

– Зачем он так? – Аня тщетно старалась очистить испачканные руки.

Максим коротко пересказал свои подозрения, скорее для того, чтобы убедить самого себя в их логичности.

– Значит, заметает следы. – Кристина подняла обгоревшие до неузнаваемости рога Ямараджи.

– Нужно предупредить маму, – промолвил Максим. – Она теперь в опасности. Она ведь тоже… след, который нужно замести.

Максим достал телефон. Хотел сразу позвонить и всё рассказать маме, однако Аня его отговорила. Сказала, чтобы он не торопился:

– Екатерина Васильевна не поверит. Они ведь так долго жили с Павлом Владимировичем. Жуть какая-то. Мне и самой не верится.

– Ты права, – согласился Максим. – Мама не поверит. И первым делом позвонит Корноухову. Тот сумеет её успокоить. А потом встретит на вокзале. Или кого-нибудь попросит её встретить…

– Что будешь делать?

– Мама возвращается послезавтра. Напишу ей, когда она будет в поезде. Ничего не стану объяснять. Попрошу первым делом заехать в хостел.

– Ко мне? – удивилась Кристина.

– Да. Я пока поживу у тебя. Если ты не против.

– Нет, конечно.

– Мог бы и у нас пожить, – заметила Аня.

– Нет. Не хочу вмешивать тебя с Димой.

– Вмешивать?! – хохотнула Аня и показала на свои грязные брюки, словно грязь на них была лучшим подтверждением её слов. – Ты это серьёзно? После всего, что случилось?

Максим не ответил. Достал разрубленную маску.

Нижняя челюсть отвалилась. Половинки морды ещё держались на горизонтальной ручке, но изменились до неузнаваемости. Теперь Ямараджа действительно стал воплощением смерти. Уродливая гримаса ненависти и боли. С обуглившимися головками черепов, с овалами бугристых глаз и двумя сломами ещё заметных клыков.

– Странно, – Кристина подошла к Максиму.

– Что?

– Твой отец говорил, что нужно заглянуть в глаза маски, так?

– Ну.

– Но глаза-то у неё были перекрыты этой штуковиной, – Кристина ткнула пальцем в ручку и, шикнув, отдёрнула руку. – Горячая!

Максим с сомнением взялся за ручку и теперь сам обжёг пальцы. Выронил маску.

– Я же сказала, горячая.

Присев на корточки, Максим вгляделся в то, что осталось от маски. Простучал её прутиком. Поскрёб ручку. Только сейчас обратил внимание на то, как странно она сделана. Это был цилиндр, прикрученный к боковинам маски. С внешней стороны он оставался гладким, будто шлифованным. А с внутренней стороны, повёрнутой к глазам Ямараджи, на нём угадывались грани. По всей длине ручки тянулось витое углубление – своеобразная резьба, проходящая как по гладкой, так и по ребристой стороне. Каждый виток – в сантиметр шириной и не больше трёх миллиметров глубиной.

Аня вскрикнула от неожиданности, когда Максим ударил подошвой по обугленной маске. Потом ударил ещё раз. Наконец выломал ручку, но пока не торопился её поднимать. Она действительно оставалась горячей. Потому что была металлической.

– Стальная трубка, выкрашенная под дерево.

Кристина и Аня ждали объяснений.

Максим молчал. Глаза наливались горячим туманом. Сердце опять колотилось. Но воодушевления не было. Только немая сосредоточенность.

«Избыток чувств ведёт к ошибкам». Не в этот раз.

Вместо ликования – усталость.

Скорее бы всё закончилось.

Один шаг за другим.

– Отец не просто оставил подсказку. Он дал конкретные указания. – Тяжёлый и на удивление спокойный голос. Максим будто слышал его со стороны. – Ты ведь всё правильно сказала, Кристин. «В глазах смерти увидишь мою жизнь». Нужно было взять маску. Поднести её к лицу. Сообразить, что ручка мешает заглянуть ей в прорези глаз. И тогда всё бы встало на свои места.

– На какие места? Ты о чём?

– Теперь я смогу расшифровать письмо. Разгадка всё это время лежала у меня под носом. А Корноухов ошибся. Маску сжёг. Но главное оставил нетронутым.

Людей по-настоящему объединяет не общность воззрений или оценок, а конкретная ситуация, то есть общность дела, часто возникающая вопреки воле самих людей. Когда Дима учился в школе, у него было три-четыре одноклассника, которых он называл друзьями. В последний раз он видел их на выпускном вечере в Кремлёвском дворце. Нет, он и сейчас изредка сталкивался с ним во дворе или в магазине, здоровался, шутил о чём-нибудь, но это были уже совсем другие люди. Точнее, они-то остались сами собой, а вот ситуация, объединявшая их с Димой, закончилась. Им даже не о чем было говорить.

Настоящая дружба подразумевает постоянный поиск и создание новых ситуаций, а с этим у Димы с его ногой и тростью всегда возникали сложности. Он не мог выйти на спортивную площадку, заглянуть в боулинг, в ночной клуб или прокатиться на велосипеде. Даже не мог поехать с кем-нибудь на дачу, потому что знал: от него будут одни проблемы. Дима всегда притягивал проблемы. Что-то ломал, куда-то падал, говорил не то, что следовало, и всегда не вовремя.

Дима часто признавался себе, что одинок. Общался к Максом, кое с кем из сокурсников, поддерживал связь с ребятами из «Подмосковья сегодня», с которыми познакомился на практике прошлым летом. Но знал, что это общение прекратится после университета. Стал бы Максим с ним созваниваться, куда-то ходить, если бы не общие семинары? Вряд ли. Когда-то самым близким человеком для него была сестра. Он верил, что Аня всегда будет рядом. Потому что их связывала, казалось бы, самая крепкая из возможных ситуаций – семья. А потом Аня переехала в Мадрид. И Дима сказал себе, что должен привыкнуть к одиночеству. Заранее настроить себя на это. Не обманываться, чтобы потом не испытывать горечь разочарования.

Теперь он с грустью вспоминал, с каким усердием учился после перелома ноги. В старших классах до поздней ночи сидел за учебниками. И всё ради того, чтобы одноклассники могли у него списывать. Даже на олимпиадах умудрялся выполнять чужие задания. И всегда с особым удовольствием принимал любую благодарность. Наслаждался тем, что кому-то нужен. В университете ничем подобным уже не занимался. Возможно, поэтому так ни с кем толком и не подружился. Кроме Макса.

Дима был рад, что не участвовал в слежке за Корноуховым. Хотел бы увидеть всё своими глазами, а не слушать путаный пересказ Ани – сестра больше повторяла про зелёные пятна от травы, говорила, что теперь ни за что не отстирает брюки, которые она только на прошлой неделе забрала в «Вайлдберриз», – но Дима понимал, что стал бы обузой. Максим посоветовал бы ему остаться в доме, а Дима упрямо пошёл бы вслед за остальными. Поначалу шагал бы на пределе своих возможностей, чувствуя, как назревает боль в левом бедре. Потом возненавидел бы себя за собственную слабость, но всё равно шёл бы. Под конец отстал бы и заблудился где-нибудь на опушке. Дима не сомневался, что всё произошло бы именно так.

Если верить Эрику Бёрну, мы участвуем в социальных играх, да и вообще всё делаем лишь для того, чтобы заполнить время. А такого времени у современного человека, сытого и даже пресыщенного, защищённого железобетонными стенами и социальным пакетом, предостаточно. И если не знаешь, чем его заполнить, неизбежно сталкиваешься с самим собой. Приходят мысли о собственном назначении. Тщетно задаёшь себе главные вопросы жизни, вселенной и всего такого. А потом, испугавшись бездны, в которую заглянул, всё равно бежишь назад, к обыденной жизни. Пытаешься навязать себе хоть какую-то ситуацию, хоть какое-то общение и принести им в жертву сокровище, оказавшееся ненужным и губительным, – свободное время.

Диму пугала эта бездна. И всё же он с какой-то сладострастной обречённостью ждал своего одиночества. И даже сейчас, оказавшись в центре совершенно новой ситуации, видя, как она сблизила его с Максом, Аней и даже с Кристиной, которую он едва знал, Дима не позволял себе расслабиться. Каждый день настойчиво напоминал себе, что эта ситуация тоже когда-нибудь закончится. И он вновь останется один.

Несмотря на эти и другие терзавшие его мысли, Дима продолжал готовиться к летней сессии, до которой оставалось чуть больше двух недель, а попутно выполнял всё, что ему поручил Максим. Расписал хронику связанных с «Особняком» событий. Добавил туда сведения, которые вчера Максим раздобыл у Покачалова и вычитал в письмах краеведа. Общая картина постепенно обретала чёткие контуры, и Дима уже подумывал, что потом, когда весь этот кошмар с угрозами и похищениями людей закончится, он сможет написать большую статью или даже книгу. Почему бы и нет? Что-нибудь в духе Вулфа или Капоте. Полноценное журналистское расследование. С этого вполне могла начаться его карьера.

Дима старательно выписал имена всех так или иначе замешанных в этом деле людей, даже составил небольшую подборку фактов о каждом из них – из того, что удалось найти в интернете. И, конечно, больше всего внимания уделил Скоробогатову.

Об Аркадии Ивановиче было известно не так много. Он родился в Свердловске в пятьдесят шестом году. Окончил Уральский государственный университет. Долгое время работал инженером на одном из уральских заводов, занимавшихся изготовлением строительных материалов. В конце восьмидесятых эмигрировал в Испанию. Основал собственную строительную компанию в Севилье. За каких-то десять лет его компания превратилась в холдинг «Форталеза дель Сур», подмявший под себя дюжину предприятий, среди которых были инженерные, строительные и производственные. В холдинг также вошли цементный и стекольный заводы под Малагой и крупная мадридская компания, занимавшаяся дизайном интерьеров и ландшафтным дизайном. Отдельно Скоробогатов купил несколько строительных компаний в родном Екатеринбурге и в Челябинске.

В две тысячи пятом году «Форталеза» провела первую публичную продажу акций. Тогда же Скоробогатов основал одноимённый благотворительный фонд в Мадриде, целью которого стала поддержка краеведческих музеев и провинциальных художественных галерей Испании.

Дима нашёл несколько фотографий с открытия отреставрированного здания одной из таких галерей в Малаге. Это были единственные снимки, где ему удалось разглядеть самогó Скоробогатова. В остальном Аркадий Иванович жил скрытно: интервью не давал, в телешоу не участвовал, и даже на титульном листе корпоративного журнала «Форталезы», несколько экземпляров которого Дима скачал с их официального сайта, была фотография не Скоробогатова, как это можно было ожидать, а его первого заместителя.

Аня интереса к Скоробогатову не проявила. Изредка соглашалась перевести с испанского кое-какие фрагменты, с которыми не справлялся «Гугл», но делала это без особого желания. Её теперь больше интересовали зашифрованное письмо и слежка за Корноуховым.

Впрочем, Дима и без сестры уловил главные закономерности. Ведь Скоробогатов нанял Шустова в две тысячи шестом году – через год после того, как его компания занялась благотворительностью. Дима допускал, что эти события связаны. Возможно, именно там, в одном из испанских музеев, Аркадий Иванович случайно или намеренно наткнулся на что-то необычное. Это могло как-то перекликаться, например, с Затрапезным, по заказу которого Берг написал свой «Особняк». Ведь прежде чем добраться до Южной Америки, Затрапезный уехал именно в Испанию. Правда, чем он там занимался, в письмах краеведа не упоминалось.

О своей теории Дима сразу рассказал Максиму, едва зашёл к нему в хостел на Маросейке. Максим перебрался туда после того, как Корноухов сжёг маску и все связанные с Шустовым документы. Диме это показалось странным. Несмотря ни на что, он не верил в предательство Павла Владимировича, а предположение о том, что Корноухов согласился против своей воли семь лет жить с Екатериной Васильевной, считал неправдоподобным, однако спорить с Максимом не собирался.

– Корноухов отключил токарный станок. И закрыл его чехлом. – Макс выглядел уставшим. – Значит, собирается уехать.

– С чего ты взял? – Аня с сочувствием осматривала не самую уютную комнату. Они с Димой были тут впервые.

– Раньше он так никогда не делал. Даже если станок простаивал.

– Думаешь…

– Он сворачивает удочки. Сделал своё дело. Теперь готов свалить куда подальше. Наверное, продаст дом. Если уже не продал.

– А как же вы?

– Главное, предупредить маму. Там что-нибудь придумаем. Ей нельзя возвращаться в Клушино.

– Когда она приезжает? – поинтересовалась Кристина, сидевшая со скрещёнными ногами на кровати.

– Через час. Я уже написал ей.

– А если она не послушает тебя?

– Послушает. Тут ведь ничего такого. Попросил заехать к нам. Сказал, что тебе нужна кое-какая помощь.

– Мне?

– Так проще.

Комната Кристины была небольшой. Две одноместные кровати, между ними – тумба с настольной лампой. Деревянный стул без обивки и крохотный стол, почти всю поверхность которого занимали телефон, распечатанная на чёрно-белом принтере карта ближайших достопримечательностей и раскрытое меню соседнего ресторана, предлагавшего обеды с доставкой.

Вещей в комнате почти не было. В приоткрытую дверцу раздвижного шкафа Дима увидел, что тот пустует. Вешалки висели незанятые. А ведь Кристина жила тут больше недели. Дима не знал, как объяснить эту странность. В конце концов решил, что Кристина всё-таки, несмотря на страх перед людьми Скоробогатова, иногда заглядывает к себе в квартиру.

Пыльные синтетические шторы были разведены и стянуты лентой с довольно пошлыми и неуместными здесь кистями. Максим сидел с ногами на подоконнике, у открытого окна. Аня поначалу стояла в крохотной прихожей. Затем всё-таки села на кровать и показала брату на свободный стул. Дима положил туда рюкзак, а сам садиться не захотел. Достал ноутбук. Открыл файл с данными о Скоробогатове и принялся зачитывать наиболее интересные детали.

– Чем они с твоим отцом занимались после две тысячи шестого, я не знаю. В новостях, испанских или наших, об этом ничего нет. Но есть кое-что любопытное. Во-первых, Скоробогатов стал появляться на благотворительных аукционах. Я нашёл два упоминания о том, как он приобретал довольно дорогие лоты. Возможно, таких покупок было больше. Он мог действовать анонимно или через подставных лиц. Конкретно на этих аукционах требовалось использовать настоящие имена.

– Что он там покупал? – Максим свесил с подоконника ноги и теперь внимательно слушал Диму.

– Один раз, это было в Париже, купил золотую статуэтку начала девятнадцатого века. Вроде ничего особенного. Ну, она вся золотая, конечно… В общем, статуэтка ему обошлась в тридцать семь тысяч евро. Неплохо. Часть денег отправили на ремонт какого-то там детского центра. Второй раз, это было уже в Цюрихе, Скоробогатов купил шерстяной гобелен. Семнадцать тысяч евро. Конец восемнадцатого века. Художники – братья Лот из Марселя. Оба были талантливыми и многообещающими. Погибли в тысяча семьсот восемьдесят девятом. Совсем молодые. Сгорели у себя в доме.

– Пожар…

– Кое-что напоминает, правда?

– Александр Берг, – кивнул Максим. – Он тоже сгорел. И тоже молодой.

– И, заметь, Берг погиб за двенадцать лет до этих братьев Лот. Примерно в одно время. Скажем так, в один исторический период.

– А что по автору статуэтки?

– Имя ювелира неизвестно. Статуэтка шла как анонимная. На благотворительность передана из частной коллекции.

Аня и Кристина слушали молча. Только поворачивали головы в сторону говорившего.

– Значит, Скоробогатов скупал произведения искусства, созданные где-то в конце восемнадцатого – начале девятнадцатого веков. – Максим спустился с подоконника и теперь ходил вдоль кровати, на которой сидела Кристина.

– Работы молодых талантливых мастеров, – добавил Дима.

– Которые погибли, так толком и не раскрыв свой талант. Причём именно погибли. Сгорели. Думаешь, отец помогал Скоробогатову находить этих погорельцев?

– Что-то вроде того. Только у нас маловато данных. Это лишь предположение. Я даже не уверен, что Скоробогатов вообще что-то ещё покупал. Тут бы… – Дима посмотрел на Кристину.

– Что?

– Может, есть какие-то общие списки… Ну, можно как-нибудь всё это узнать через «Старый век»?

– Нет, – Кристина качнула головой. – Есть, конечно, профильные издания. Но их надо искать. С переводчиком. И если ваш Скоробогатов делал ставки анонимно, всё равно ничего не найдёшь.

– Жаль, – Дима предполагал, что ответ будет именно таким, поэтому не расстроился. – Но это не всё.

– Что ещё? – Максим продолжать ходить по комнате.

– Я прошерстил экономические издания. Получается любопытная картина. До шестого года «Форталеза» Скоробогатова шла только вверх. Успешное айпио…

– Айпи-чего? – не поняла Аня.

– Первичное публичное размещение акций. В общем, их первая продажа. Так вот, успешное айпио, расширение бизнеса в Испании и освоение бизнеса в России.

– А после шестого года? – Максим остановился.

– Всё пошло на спад.

– Это как?

– В седьмом году Скоробогатов продал оба завода под Малагой. В восьмом продал дизайнерскую компанию, которая, как я понимаю, была на ходу и приносила хорошую прибыль. А в девятом избавился от строительных компаний на Урале. К десятому году, когда твой папа прислал Екатерине Васильевне картину Берга, Скоробогатов распродал треть акций «Форталезы» и тогда же пустил с молотка последнюю недвижимость в Екатеринбурге. В том числе загородный дом с участком на полтора гектара недалеко от Висимского заповедника.

– Полтора гектара? Неплохо устроился, – усмехнулась Аня.

– Да, – кивнул Дима. – Я же говорю, дела у него шли хорошо. Но после знакомства с Шустовым ему пришлось подзатянуть поясок. В шестом году его холдинг возводил одиннадцать процентов всего жилья в Севилье. За четыре года эта доля снизилась до двух процентов.

– Совпадение. Какой-нибудь кризис. Или ещё что-нибудь, – предположил Максим.

– Может быть. Нужно покопаться, что в те годы было на строительном рынке. Я пока в этом не очень разбираюсь.

– Пока? – опять усмехнулась Аня.

– И всё-таки можно предположить, – Дима не обратил на сестру внимания, – что дело тут не в кризисе. Скоробогатову понадобились деньги. Много денег. Чем бы они там с твоим папой ни занимались, это требовало больших затрат. И ещё.

– Что?

– В одиннадцатом году Скоробогатов купил несколько компаний в Лиме.

– Перу?!

– Да. Что это за компании, я так и не понял. Но, кажется, к строительному бизнесу никакого отношения не имеют. Одна вообще, судя по всему, что-то вроде охранного агентства.

– А вот это уже действительно интересно, – Максим провёл ладонями по лицу, будто мог разом снять с себя усталость. – Далась им эта Южная Америка! Перу… Филодендроны и бромелии с картины Берга. Отъезд Затрапезного, пожертвовавшего своим состоянием в России. Старые экспедиции отца. Смерть Давлетшина в Боливии. Теперь – Скоробогатов.

– Кто такой Давлетшин? – не поняла Аня.

– Напарник отца. Один из основателей «Изиды». Хотя тут, скорее, совпадение. Когда он погиб, отец ещё не знал Скоробогатова.

Кристина неожиданно поднялась с кровати. Все посмотрели на неё, ожидая какого-то замечания.

– Чего? – беззвучно рассмеялась Кристина. – Я в туалет. Не против?

Дима хотел ответить шуткой, но сдержался. Знал, что всё равно пошутит неудачно, в итоге придётся самому же смеяться, чтобы сгладить неловкость.

Кристина одновременно пугала и привлекала его. Дима знал, что шансов сблизиться с ней нет. Слишком красивая. Слишком смелая. Слишком загадочная. Бесконечный перечень таких «слишком», из которых складывалась непреодолимая стена. Чтобы сблизиться с Кристиной, Диме потребовалась бы какая-то исключительная ситуация. Например, вдвоём оказаться на необитаемом острове. Это было бы неплохо. Если не считать того, что он там протянет от силы неделю. Впрочем, в последние дни Кристина интересовала Диму совсем по другим причинам. Говорить о них вслух он не решался. Знал, что Максим ему не поверит.

– Негусто, – Дима закрыл ноутбук. – По сути, это пока всё.

– Ты молодец, Дим, – Максим хлопнул его по плечу. – Правда, молодец. Это всё важно. Жаль, мы не можем нащупать, над чем работали отец и Скоробогатов. Хотя бы примерно. Все эти аукционы, сгоревшие художники… Слушай, а с золотой статуэткой и гобеленами – там не было никаких странностей? Ну, путаницы с датой создания?

– В каталогах ничего такого не было.

– А символа с внутренней картины Берга?

– Не знаю, Макс. Мне вообще повезло хоть что-то узнать. К каталогу, знаешь, реставрационный паспорт не прилагался.

– Понятно.

– А что с шифровкой? – в предвкушении спросил Дима.

– Там всё сложно.

Судя по тому, с какой гримасой Максим ответил на этот вопрос, ничего важного в письме отца не оказалось.

– Вот.

Макс достал из-под одеяла папку и завёрнутую в ткань металлическую ручку, которую он выломал из обгоревшей маски. Дима уже слышал о ней от сестры, но только сейчас смог рассмотреть её в деталях.

– Что это?

– Скитала. Такие использовали в Древней Спарте. Один из самых старых и примитивных способов шифрования. Простейшая перестановка букв.

– И как этим пользоваться?

– Раньше брали деревянный цилиндр с гранями. Наматывали на него полоску кожи – виток за витком. Затем писали послание. Каждую грань использовали как прямую строку.

– А потом снимали полоску, и на ней в столбик оказывался бессмысленный набор букв! – Дима провёл пальцам по резьбе на скитале.

– Верно. Чтобы прочитать послание, нужно намотать его на такой же цилиндр. Ну, или поиграть с перестановкой. Там догадаться несложно, порядок переставленных букв всегда один и тот же.

– В зависимости от количества граней.

– Да. Если граней пять, то читать нужно через четыре буквы.

Из ванной вышла Кристина. Сказала, что ненадолго отойдёт в магазин, и просила не обсуждать без неё ничего нового. Все молча проводили её взглядом.

– Отец усложнил скиталу, – продолжил Максим, когда закрылась дверь. – Во-первых, одну половину цилиндра оставил гладкой.

– Чтобы скитала не выделялась на маске?

– Не только. Это позволяло ввести в текст пустые буквы – мусор, который нужно отсеять. Кроме того, сделал резьбу, чтобы полоска с буквами всегда ложилась под нужным углом. И ещё. Он писал шифровку с разными промежутками. Делал большие пробелы или ставил буквы совсем тесно друг к другу. В итоге на гранях иногда оказывались пропуски. Или сразу две буквы. Это усложняло шифр.

– И что получилось?

– На отцовской скитале двадцать четыре нарезки, пять граней и гладкая сторона. Каждая нарезка – примерно три миллиметра в глубину и семь миллиметров в ширину. Вот, – Максим протянул Диме письмо Шустова-старшего, разрезанное на полоски по шесть миллиметров и склеенное в одну длинную ленту. – В шифровке двести двадцать четыре буквы, как раз все помещаются. Главное, не пытайся растянуть, накладывай аккуратно, но без провисаний.

Дима бережно намотал ленту на скиталу – справа налево. Текст хорошо лёг по резьбе. Как и сказал Максим, тут были пропуски, сдвоенные буквы, широкие буквы, занимавшие место сразу двух букв.

Дима всматривался в получившиеся на каждой из пяти граней строки. Внимательно вёл по ним пальцем. Затем попробовал как-то сместить ленту. Снял её и намотал вновь.

Что бы он ни делал, получалась очередная околесица – непонятный набор букв, в котором не угадывалось ни знакомых слов, ни хоть каких-то ощутимых слогов. Первая строка складывалась в бессмысленные «уцлзахрщпибрыхячтчёоуцкяс».

– И? – Дима нахмурился. – Уцлза. Это похуже Щербы с его глокой куздрой.

– Что-то не то? – притворно удивился Максим.

– Ерунда какая-то, вот что!

– Я вначале тоже так подумал. Решил, надо было резать письмо вертикально, а не горизонтально, или стыки клеить не такие узкие. Потом сообразил.

Максим сделал очередную наигранную паузу, и Дима не сдержался:

– Ну! Давай уже, говори!

– Тут двойное шифрование. Скитала – первый шаг. Мы убрали из шифровки лишние буквы. Тот самый мусор, о котором я говорил. Отец сделал всё, чтобы защитить письмо. Мало воспользоваться скиталой и получить промежуточный текст. Он так же закрыт, как и первоначальный. Чтобы добраться до исходника, нужно воспользоваться ключевым словом.

– Изида…

– Да. Многоалфавитное шифрование. Даже если бы кто-то перехватил само письмо, а затем и маску, ему всё равно пришлось бы поломать голову. Такое короткое послание практически невозможно дешифровать. Тут как раз пригодилось всё, что мы делали с «Изидой». Выписывай буквы очищенной шифровки, а сверху расставляй буквы ключа. Потом смотри по сетке шифралфавитов.

– И это сработало? – с подозрением спросил Дима.

Максим кивнул и молча передал Диме листок, на который старательно выписал исходный текст – скрытое послание, в поисках которого провёл столько бессонных ночей.

Взглянув на него, Дима понял, отчего Максим обо всём этом говорил так спокойно. Исходный текст оказался не менее странным, чем способ, которым его зашифровали:

«Когда мир лишится оков, оковы станут ключом, и ты расскажешь о своём путешествии, чтобы узнать мою тайну. А вместо крови прольётся вода».

– Вместо крови прольётся вода… – в отчаянии повторил Дима. – Ты издеваешься… Это какая-то загадка?

– Наверное. Отец мне в детстве оставлял похожие подсказки. «Узнаешь в свете лунных костров». Что-то в этом духе.

– И что это значило?

– Нужно было разобрать игрушечный луноход. В нём лежала записка. Симпатические чернила. Осторожно нагреваешь над плитой, и проявляется текст.

– Круто.

– Да, – Максим вернулся на подоконник. – Проблема в том, что такие подсказки, все эти «мир лишится оков», оставляют к чему-то. А у меня ничего нет. Никакого лунохода. Может, отец с письмом передал мне что-то ещё, а мама забыла об этом. Может, это намёк на то, что нужно сделать с картиной Берга. Не знаю, Дим… Честно говоря, я подустал. Нужно выспаться. Завтра приведу мысли в порядок.

– Почему вообще твой папа всё так усложнил?

– Вот и я об этом думаю. Как видишь, любил он все эти таинственные покровы карающей богини.

– Не хотел, чтобы его тайну узнал кто-то чужой, – вздохнула Аня. – Сделал всё, чтобы до неё могли добраться только ты и Екатерина Васильевна.

Дима, присев на кровать, ещё долго не выпускал ручку-скиталу и ленту зашифрованного текста. Ему было обидно, что он обо всём узнал лишь сейчас, когда первый восторг схлынул, оставив после себя разочарование и новую загадку. Дима хотел бы стоять рядом с Максимом, когда тот догадался разрéзать письмо, когда впервые приложил эти фрагменты к резьбе на скитале, когда в раздражении отбросил их, выругался, может, сломал что-нибудь, а потом подпрыгнул на месте – догадался о двойном шифровании.

Диме достались объедки.

Несмотря ни на что, он хотел насладиться ими сполна. Принялся сам шаг за шагом расшифровывать письмо, будто мог что-то изменить. Не спеша, со всем вниманием выписал буквы со скиталы, принялся выводить над ними ключевое слово.

– Мне до сих пор не верится, – Аня подошла к окну и теперь стояла возле Максима. – Павел Владимирович, он же всегда такой приветливый, спокойный. А теперь мы прячемся от него. Думаем, что он… сделает твоей маме что-то плохое.

– По Невскому бежит собака. За ней Буренин – тих и мил. Городовой, смотри, однако, чтоб он её не укусил, – прошептал Максим и с печалью усмехнулся своим словам.

В дверь постучали. Дима едва управился с ключевым словом, но сказал, что сам откроет.

– Быстро она, – удивилась Аня.

В её голосе прозвучало недовольство. Кажется, Кристина Ане не очень-то нравилась.

Дима без трости, прихрамывая, вышел в крохотную прихожую. Надавил на холодную латунную ручку и потянул её на себя. Не успел открыть дверь до конца. С ужасом отстранился и едва не потерял равновесие. Ухватился за вешалку. Застыл в немом страхе. Это была не Кристина.

На пороге стоял Корноухов.

«Зомби был отброшен в сторону, но не прекратил нападения». Когда Дима зачитал, а потом объяснил этот переделанный отрывок на семинаре по риторике, многие смеялись. Даже преподаватель улыбнулся, правда, всё равно поставил тройку. Дима заменил в оригинальном тексте лишь несколько слов. С таким же успехом мог вместо землеройки поставить какого-нибудь маньяка. И отрывок утратил бы свою комичность.

После исчезновения Погосяна и Абрамцева, после нападения на Шульгу и Кристину Дима часто размышлял о жестокости. Разве может какая-то цель её оправдать? Что бы там ни искал Скоробогатов, разве это стоило того, чтобы запугивать, мучить и убивать людей? В самом ли деле такая корыстная жестокость – непропорциональная конечной выгоде – отличает человека от других животных? Прав тот, кто сильнее? Если так, Дима был обречён всегда стоять на стороне проигравших.

Он был калекой и обузой. Не более того. А в мыслях о жестокости неизбежно приходил к переделанному отрывку из Лоренца и к его продолжению:

«Природа может быть очень жестокой. Не из жалости большинство крупных хищников убивает свою жертву быстро. Лев мгновенно приканчивает антилопу или буйвола лишь для того, чтобы самому не оказаться раненым. Те же причины заставляют питона и прочих крупных змей наиболее гуманным образом – в несколько мгновений – убивать хорошо вооружённых млекопитающих. Но там, где нет опасности, что жертва нанесёт повреждение убийце, не может быть и речи о какой-нибудь жалости. Ёж, полностью защищённый своей колючей бронёй от змеиных укусов, постоянно поедает пресмыкающихся начиная с хвоста или с середины туловища, и точно так же куторы обходятся со своей безобидной добычей».

– Поедает пресмыкающихся начиная с хвоста… – шептал себе Дима.

Страшная смерть. Но разве это жестокость? Разве землеройка, поедая лягушку живьём, делает это из желания помучить её? Нет. Она не обращает на жертву внимания. Для неё это – питательный кусок плоти, не более того. И не так важно, что жертва чувствует.

Быть может, так же и со Скоробогатовым? Он лишь идёт к своей цели. Не трогал бы никого, не заставлял бы страдать, если бы этого не понадобилось. Чужая боль для него – вынужденная необходимость? Почти как у Таноса, мечтавшего заполучить шесть камней бесконечности, – убить одну половину живых существ, чтобы дать другим возможность развиваться и процветать в мире, где всем хватит пространства и ресурсов.

Дима не знал ответов. Только чувствовал, что Скоробогатов в холодной последовательности своих действий ему по-своему интересен. Поэтому с таким вниманием искал в интернете всю доступную информацию о его личной жизни. Поэтому так хотел увидеть хоть одну фотографию самогó Скоробогатова – посмотреть на его лицо, увидеть его взгляд. И уж конечно, догадывался, что Скоробогатов никакой не калека, а если бы когда-нибудь и покалечился, то не по собственной глупости, как это случилось с Димой.

Но все размышления, толком не сформулированные выводы и зыбкие предчувствия разом отступили, когда Дима увидел Корноухова. Их сменил глубокий, всепоглощающий страх. Страх перед болью.

Несмотря на заверения Макса, Дима не считал, что Павел Владимирович работает на Скоробогатова. Думал, что всё это – череда каких-то нелепых совпадений. Но в эту секунду было не до сомнений. Дима почувствовал обжигающее прикосновение чужих рук на собственном лице – так били Кристину. Услышал глухой хруст своих суставов – так пытали Шульгу.

Смотрел на безучастное лицо Корноухова. Пятился. Глотал шершавые перья воздуха. Не мог надышаться. Отчаянно заставлял себя крикнуть. Предупредить остальных. Голос не слушался.

Крохотная прихожая стала бесконечным тоннелем, который никак не удавалось пройти. Дима хотел одного – скорее оказаться в комнате. Отчего-то испугался, что все давно сбежали; догадались, что Кристина не могла так быстро вернуться из магазина, и сразу выбрались через окно. Оставили его один на один с Корноуховым. Знали, что Дима всё равно не сбежит. Он бы со своей ногой в окно не полез.

В следующее мгновение Дима увидел спину Максима. Даже не заметил, как тот вышел вперёд и заслонил его.

В руках у Максима была металлическая скитала. Кажется, Максим что-то говорил.

Дима услышал голос Екатерины Васильевны. Она тоже была здесь. Стояла за Корноуховым, а теперь проскользнула мимо него и первой вошла в номер.

Страх оглушил, и Дима не мог понять, о чём они разговаривают. Слышал слова, узнавал, но всякий раз терял их значение.

Увидел, как Максим взял маму за руку. Пытался перетянуть её к себе. Хотел, как и Диму, спрятать у себя за спиной. Но Екатерина Васильевна не поддалась.

– Может, наконец объяснишь, что тут происходит? – издалека донёсся её недовольный голос, а следом вернулись и прочие звуки.

Дима сделал ещё несколько шагов назад. Упёрся ногами во что-то и почувствовал, что падает. Очередная неловкость. Чего ещё можно от него ожидать? Осталось только распластаться на полу и опять всех подвести.

К счастью, Дима уткнулся в стул. Рухнул на него, нелепо расставив руки. Так и застыл, лишь сейчас почувствовав боль в неудобно подвёрнутой ноге.

– Пусть лучше он объяснит это, – Максим достал из кармана обгоревший фрагмент письма – один из тех, что он спас из кострища, и протянул его маме.

– Что это?

– Спроси у своего мужа.

– Максим…

– Ну же! – Максим чуть приподнял скиталу.

Не лучшее оружие, и всё же он готов был пустить его в ход. Стоял твёрдо, расставив ноги. Только чуть подрагивали руки. От гнева и желания скорее высказать всё отчиму в лицо. Или от страха.

– Максим…

– Откуда он вообще тут взялся?! Ты должна была прийти одна.

– Паша встречал меня на вокзале. Я же не знала…

– Он всё сжёг! Пока ты была в Питере, он заметал следы.

– Какие следы…

– Обшарил твой стол. Забрал письма отца. Все материалы по Бергу. И забрал маску Ямараджи. Унёс в лес и там сжёг.

– Максим…

– Не веришь?!

– Верю. Потому что сама попросила Пашу сделать это.

– Что…

Корноухов по-прежнему стоял на пороге. Не вмешивался в разговор. Не пытался пройти вперёд. И следил за происходящим с какой-то неловкостью, растерянностью.

– Успокойся, я тебя прошу. – Екатерина Васильевна подошла к сыну. Попыталась его обнять, но Максим отстранился. – Ты же сам предлагал избавиться от всего, что нас связывало с картиной и… Серёжей. Разве нет?

– Но…

– И ты был прав. У меня рука не поднималась. Прости, надо было сказать тебе, но я испугалась, что ты… – Екатерина Васильевна, прикрыв глаза, глубоко вдохнула. – Мы в понедельник уезжаем. Все вместе. Паша уже договорился.

– Уезжаем? – Максим наконец опустил руку со скиталой.

– В Курск. Там у Паши двоюродная сестра.

– Тётя Юля?

– Да. Ты ведь её знаешь. Юля к нам приезжала… Так что поживём пока у неё.

– Курск…

– Давно следовало уехать, – сказал Корноухов.

Его первые слова. Услышав их, Дима вздрогнул. Страх, несмотря ни на что, тлел в груди, готов был вспыхнуть от любого дуновения.

Когда в противоположном углу комнаты что-то зашелестело, Дима опять вздрогнул, и дрожь холодной пульсацией прошлась по телу. Дима резко повернул голову. Совсем забыл про сестру, будто в самом деле уверился, что она убежала в окно. Аня стояла возле подоконника. Бледная, напуганная не меньше Димы.

– Я позвонил Юле, когда ещё Погосян показал тот символ с картины Берга, по скайпу. – Корноухов старался говорить как можно более спокойно. Такого приёма он явно не ожидал.

– Символ… – Максим бросил скиталу на кровать. Отошёл к столу и теперь смотрел на раскрытое меню, словно вдруг решил заказать рагу или отбивную. – Ты поэтому перевесила маску к себе? Знала, что она нужна для расшифровки?

– Расшифровки? Господи, Максим… О чём ты? Может, объяснишь, зачем всё это? Почему ты следил за Пашей?

– Мы никуда не поедем.

– Что?

– Никакого Курска. То есть… вы можете ехать, но я останусь.

– Не говори глупостей.

Екатерина Васильевна сделала знак Корноухову – тот хотел вмешаться в разговор, но она ему не позволила.

– Я говорила с Ламарой…

– Кто это?

– Жена Андрея, я тебе говорила. И… Андрея ведь так и не нашли. В музее ему подобрали замену. Пока временную. Но никто не надеется… Это стало слишком опасно. Паша прав, нам давно следовало уехать.

– Мы не можем вот так трусливо убежать, – прошептал Максим, не поднимая взгляда.

– Если думаешь, что это трусость, хорошо, пусть будет так.

– Трусость.

– Называй как хочешь. И, знаешь, твой отец мне говорил то же самое.

– Твой отец? Раньше ты называла его Серёжей.

– Перестань. И просто выслушай. У нас… с Серёжей было много общего. Поверь, это так. Но мне иногда не хватало смелости делать то, что он делал. А когда родился ты, я поняла, что это не трусость. Это осмотрительность. Рациональность. Понимаешь? Твой отец… Серёжа был на порядок смелее меня. И что? Где он теперь? Без семьи, без сына. Может, погиб где-нибудь…

– Нет, мам. Трусость есть трусость. Как её ни называй. Но я тебя понимаю, поэтому и говорю, что тебе действительно лучше уехать. А я останусь.

– Твой отец всегда был таким же категоричным.

– Не говори мне, что я такой же! Я не он! – Максим ударил кулаком по столику.

– Я этого и не говорила.

«Четвёртый этаж», – вспомнил Дима. Хостел располагался на четвёртом этаже. Небольшой, на пять номеров, из которых два двухместных, три четырёхместных и один шестиместный. Рейтинг на «Букинге» – почти восемь баллов. Девять баллов за тишину и расположение. «Двадцать минут пешком до Кремля». «Вид на старую Москву», что бы это ни значило. С четвёртого этажа! Дима почувствовал, как страх окончательно стих. Он в самом деле решил, что Аня и Максим выпрыгнули в окно? Дима стиснул челюсти, чтобы не рассмеяться. А смех всё рос, пробивался, заставлял до боли напрягать живот. Наконец прорвался тонким, едва различимым стоном, чем только усилил накатившую весёлость. К счастью, никто не обратил на него внимания.

Дима опустил голову и ладонью прикрыл себе рот. Покашлял для вида.

– Сбежать? – тихо продолжал Максим. – После всего, что они сделали? С Абрамцевым, с Покачаловым? Со всеми нами?

– Мы всё равно ничего не докажем. Предлагаешь пойти в полицию? И что им сказать?

Вернулась Кристина. Кажется, появление Корноухова её не сильно напугало. По меньшей мере, она этого не показала. Только тихо поздоровалась и прошла в комнату. Села на свою кровать, к стене. Скрестила ноги, подложила под спину подушку и выложила из пакета три пачки чипсов и маленькие упаковки сока с трубочкой. Неуверенным жестом предложила остальным присоединиться. Ей никто не ответил.

Кристина вела себя слишком спокойно, будто и раньше знала о невиновности Павла Владимировича. Впрочем, после всего, через что ей пришлось пройти, такая выдержка не должна была удивлять. В отличие от Димы, она бы не онемела в страхе – как и Максим, выступила бы вперёд и постаралась бы хоть что-то придумать.

– Они вернули себе картину, всё закончилось. – Екатерина Васильевна подошла к сыну. – Но мы не будем рисковать. Нужно уехать. Переждём. Знаю, тебе ещё нужно сдать экзамены. Я поговорю с вашим деканом. Объясню, что у нас возникли сложности. Уверена, он не станет возражать, если остаток семестра ты будешь готовиться самостоятельно. На сессию вернёшься в Москву. А потом… Можно будет перевестись в другой вуз.

– Нет.

– Ты не понимаешь…

– Нет, мама, это ты не понимаешь. – Максим повернулся к ней. Теперь говорил уверенно, почти строго. – Если ты думала, что всё закончилось, ты ошибаешься. На Кристину напали уже после того, как Скоробогатов добрался до картины.

– Макс…

– Нет, Кристин, хватит. Пора открыть все карты. Это зашло слишком далеко, – Максим посмотрел на Кристину. Подождал, пока она кивнёт. – Да, мам. Кристину избили. Двое держали её за руки, а третий бил по лицу. И да, я почти уверен, что это всё Скоробогатов. Ты сама о нём говорила.

Екатерина Васильевна в ужасе села на край кровати.

– А ещё они сломали руку моему сокурснику. Чтобы добраться до меня.

Максим рассказал маме обе истории. Не упустил ни одной детали. Затем, не давая ей возможности прийти в себя, выложил всё, что за последние дни узнал о Скоробогатове. Упомянул Покачалова и то, как они с Аней ходили в «Изиду». Упомянул оставленный в «Старом веке» блокнот и замену преподавателя в университете. Наконец показал Екатерине Васильевне зашифрованное письмо отца. Точнее, ленту из вырезанных полосок с шифровкой.

– «В глазах смерти увидишь мою жизнь». Ты знала об этом? Поэтому решила избавиться от маски?

– Нет. Не знала. Я… Что было в письме?

– Я покажу! – Дима оживился.

Поднялся со стула. Начал объяснять, как наложить шифровку на резьбу скиталы, как использовать ключевое слово «Изида». Чувствовал, что монотонная последовательность его успокаивает.

Екатерина Васильевна сквозь слёзы наблюдала за тем, как Дима шаг за шагом раскладывает буквы шифралфавита.

– Вот, – Максим решил не дожидаться Диму и протянул маме листок с расшифрованным посланием.

– Господи. – Руки Екатерины Васильевны дрожали. – Это какое-то безумие. Опять эти игры…

– «Когда мир лишится оков, оковы станут ключом» и остальное. Ты знаешь, что это значит?

– Это безумие…

Екатерина Васильевна обхватила голову руками. Взъерошив себе волосы, по очереди посмотрела на всех, кто был в комнате, будто надеялась на их поддержку. Аня так и стояла возле окна. Кристина сидела на кровати. Обе молчали. Что они могли сказать?

– Так. – Павел Владимирович наконец закрыл за собой дверь. – Теперь даже не обсуждается. Мы уезжаем. Завтра утром.

– Нет, – устало вздохнул Максим. – Ты так и не понял. Они знают, что мама сменила фамилию. У них мои паспортные данные.

– Откуда?

– Из университета, откуда. Я же сказал про преподавателя. Так что нам не спрятаться от них. Ни в Курске, ни где бы то ни было ещё. Они всё равно найдут нас. И что тогда? Уедем к бабушке в Иркутск? А дальше? К троюродным родственникам на Камчатку? Потом к друзьям в Казахстан? К чему всё это приведёт?

– И что ты предлагаешь?

– Предлагаю играть по их правилам. Нет, не смотри так на меня. Мне это самому не нравится. Но, если не можешь изменить правила, играй по ним и сделай всё, чтобы выиграть.

– Максим, ты бредишь, – глухо, почти обречённо сказала Екатерина Васильевна.

– Нет, мам. Я предлагаю выход. Картина Берга – лишь одна деталь какого-то огромного пазла, содержание которого мы не знаем. Деталь, которую отец украл у Скоробогатова. Судя по всему, не только её. Ты же сама говорила, помнишь? Прежде чем уйти от нас, отец сказал тебе, что Скоробогатов дурак и всё испортит. Отец решил взять дело в свои руки. Украл то, что могло привести его к прокля́той mysterium tremendum. Решил, что Скоробогатов её недостоин. И получается так, что оставил нам с тобой указание, где это краденое спрятано.

– Что?..

– Отец написал: «Всё оставляю тебе». Не знаю, зачем он это сделал. Хотел подстраховаться или надеялся, что ты пойдёшь по его следам, если он сам провалится. Это неважно. Главное – понять, что именно он нам оставил, и отдать это Скоробогатову. Отдать всё, что можно. И тогда, если повезёт, нам дадут спокойно жить. И… быть может, отпустят Абрамцева и Погосяна. Понятно? – Максим посмотрел на Корноухова.

Тот не торопился отвечать.

– Отец всё рассчитал. Передал нам все фрагменты загадки. В детстве показывал мне скиталу. Объяснял, как её использовать. Мам, он знал, что однажды я догадаюсь. Использовал ключевое слово из вашей переписки. А тут, – Максим показал письмо с расшифровкой, – оставил подсказку. И только прошу тебя, скажи, как этой подсказкой воспользоваться.

– Я не знаю… – мама повела плечами.

– Неправда! – вспылил Максим. – Нам не хватает последнего фрагмента! Отец наверняка что-то передал вместе с картиной и письмом, что-то… – Максим неожиданно замолчал.

– Может, он не успел? – тихо предположила Аня. – Хотел, но не успел?

– Нет… – Максим попятился и упёрся в столик. – Только не это…

– Мы не будем играть в эти игры, – Корноухов обращался к Екатерине Васильевне. – Уедем, как и планировали. А там всё спокойно обдумаем. Если б они хотели до нас добраться, давно бы это сделали.

– И будем всегда жить в страхе? Как Покачалов? – Максим произнёс это тихо, неуверенно.

– Ты чего? – Кристина обеспокоенно посмотрела на него.

– И тебе нужно уехать, – Корноухов строго посмотрел на неё, будто это Кристина была виновата в происходящем. – Уезжай к маме в Тулу. И вы все! – Теперь он говорил Ане и Диме. – Чего вы тут забыли? Уходите и забудьте обо всём, что слышали.

– Нет… – продолжал рассеянно качать головой Максим.

– Макс? – Аня не понимала, что происходит.

– Отец… Он ведь действительно оставил мне кое-что. Только я… Тогда, в девятом году. Он приезжал к нам в последний раз. Маме подарил маску Ямараджи, а мне…

– Глобус! – вскрикнул Дима. Вспомнил историю с глобусом, который оказался последним подарком от Шустова-старшего и который Максим выбросил после того, как заболел дедушка.

– Глобус? – заинтересовалась Кристина. – Ты ничего не говорил.

– Да я и не думал. А ведь… Чёрт возьми, это же так очевидно. – Максим ударил себя ладонями по вискам.

– И где он?

– Отправился на помойку, вот где. Семь лет назад. А с ним, значит, и отцовское «Всё оставляю тебе».

– «Когда мир лишится оков, оковы станут ключом», – Дима вновь сел на стул. – Это вполне может быть о глобусе.

– Каким он был? – Кристина встала с кровати.

– Что?

– Глобус.

– Простой… – растерянно прошептал Максим. – Пластиковый, с какой-то жидкостью внутри. С кучей стран. Дурацкий, бестолковый глобус, который даже толком не крутился, потому что у него не было оси… А мне тогда казалось, что это лучший подарок. Я ещё верил, что отец вернётся.

Максим был подавлен. Понял, что теперь, после стольких усилий, всё-таки упёрся в тупик. Если глобус действительно был решающим фрагментом, на который указывали остальные подсказки, то Максим остался ни с чем.

– Нет, – Корноухов неожиданно приблизился к Екатерине Васильевне.

– Паш…

– Нет!

– Что такое? – Максим рассеянно посмотрел на маму.

– Я должна это сказать.

– Не делай этого, прошу. Просто уедем. Ты же сама понимаешь, что это безумие, – настаивал Корноухов.

– Мам?

– Нет!

– Я видела, как ты выбросил глобус, – в слезах сказала Екатерина Васильевна.

Корноухов больше не пытался её остановить. И только со злостью смотрел себе под ноги.

– Я видела, как ты плакал. Ты шёл с ним в обнимку. Ты не хотел этого делать. Тебя трясло.

Максим сдавил кулаки.

– Я пошла за тобой. Боялась, что… А ты ничего не замечал. Плакал. И ведь… так бережно, осторожно опустил глобус у контейнера. Я видела, как ты стоял возле него на коленях. Максим… Я знала, тебе будет неприятно. Это было твоё личное. И я не подошла. А потом… потом я унесла глобус. Подумала, что ты одумаешься. Да, Серёжа был неправ. Он поступил ужасно. Но ведь он твой отец. И я… представила, как потом отдам его тебе и как ты будешь рад…

– Где он? – сухо спросил Максим.

Екатерина Васильевна ответила не сразу. Ей нужно было отдышаться. Она взяла Павла Владимировича за руку и, только почувствовав его поддержку, сказала:

– Я спрятала глобус в сарае. А когда мы продали дом, не стала его забирать. Потому что ты вообще перестал упоминать Серёжу. Он умер для тебя.

– Где в сарае? – так же сухо спросил Максим.

– Его там уже всё равно нет. Столько лет…

– Где?!

Дедушкин дом продали шесть лет назад. Маме пришлось это сделать, чтобы хоть отчасти погасить кредит. Вряд ли глобус пролежал в сарае незамеченный. Старый, захламлённый сарай вообще могли снести, как и сам дом. Но Максим должен был попробовать. Глобус оставался последней зацепкой.

Мама пыталась отговорить Максима, но в конце концов послушалась его. Сложнее было избавиться от отчима – Корноухов хотел сам съездить в Ярославль. Пришлось ругаться, спорить. Доказывать, что Максим справится с этой нехитрой задачей. К тому же он хорошо знал сарай – когда дедушка ещё был здоров, помогал ему мастерить всякую мелочь: от рукомойника для туалета до новой вешалки в коридор.

Максим теперь иначе смотрел на Корноухова. Тот действительно заботился о маме. Готов был на многое, только бы защитить её. Даже согласился уехать из родного дома, бросить оборудованную мастерскую. Максим был ему благодарен. Первым делом, когда они остались наедине, извинился за свои подозрения. Неожиданно осознал, что они действительно стали семьёй. Довольно угловатой, противоречивой, но всё-таки семьёй. И пусть они с Корноуховым никогда не будут по-настоящему близки, любовь к маме их объединяла. Этого было достаточно, чтобы всё начать сначала. Оставалось избавиться от последних воспоминаний об отце.

После долгих обсуждений решили, что отчим с мамой пока что действительно уедут в Курск. Мама наконец согласилась продать оставшуюся после отца «вольво». Они с Корноуховым пока начнут обустраиваться на новом месте, найдут себе работу, а Максим сделает всё, чтобы разобраться с глобусом. Закроет сессию. И после этого сам приедет в Курск.

Максим обещал каждый день писать и по возможности звонить маме, а мама в ответ обещала во всём помогать Максиму, но, к сожалению, толку от этого было немного. Тогда, в хостеле, она ответила на все его вопросы. Ничего важного Максим от неё не услышал. Когда мама начала пересказывать ему письма краеведа, признался, что уже прочитал их. Затем спросил про символ на скрытой картине Берга. Мама не знала и этого. Впервые увидела символ на маске Ямараджи, а прежде никогда с ним не сталкивалась и даже не пыталась выяснить его значение. Отец ей ничего не рассказывал.

В Ярославль поехали с Кристиной и Димой. Аня осталась готовиться к экзаменам. К тому же не было никакой необходимости ехать вчетвером. Дима мог пригодиться со своими китайскими отмычками – Максим не был уверен, что их вообще впустят в дом, готовился при необходимости тайком проникнуть туда ночью. А Кристина сама настояла на своём участии. Если в глобусе действительно было какое-то указание, где спрятаны вещи, документы, картины или что там ещё украл Шустов-старший, то это была последняя надежда найти Абрамцева. Или наверняка узнать о его гибели.

Поехали на субботнем фирменном «102Я». В поезде обсудили дальнейшие действия, ведь в случае успеха ещё предстояло как-то выйти на людей Скоробогатова. Однако тут проблем не предвиделось. Максим знал, к кому обратиться.

– Покачалов, – догадался Дима.

– Именно.

– Надо думать, он обрадуется, если ты опять заявишься к нему в «Изиду».

– Это точно.

Дедушкин дом стоял на окраине села Норское, теперь формально считавшегося северо-западной окраиной Ярославля. Максим прожил здесь меньше двух лет и всё же считал эти места по-своему родными.

Дедушка всегда любил свой дом, любил Волгу. И своему сыну, отцу Максима, завещал жить здесь же, хотя к нашим дням Норское, как и сама Волга, обмельчало. Отец любовь к этим местам не разделял. И чем сильнее становилось запустение родного села, тем нестерпимее оказывалось желание покинуть его, наконец увидеть остальной мир, которым так беспрекословно пренебрегал Владимир Георгиевич.

Максим же с интересом слушал дедушкины рассказы о семье Шустовых, и эти воспоминания заменили ему примечания и мысли, выписанные на полях в книгах Корноухова, позволили без отвращения называть себя Шустовым и в своё время заставили отказаться от маминого предложения сменить фамилию. Чем слабее становился дедушка, тем больше уходил в марево давно минувших лет, и Максим погружался туда вместе с ним: в послевоенные годы – Владимир Георгиевич родился в августе сорок первого – и в годы дореволюционные, когда тут родился прадед Максима.

Тогда село было иным. По волжским деревням жгли Масленицу – отблески костров играли по берегу, и весну встречали весельем шумных плясок. На Пасху четыре церкви Норского Посада облачались в мерцающую сеть разноцветных фонариков, своей непривычной красотой завлекали и до онемения зачаровывали местную ребятню.

В апреле по Норскому от дома к дому бегали мальчишки. Кричали: «Лёд пошёл! Лёд пошёл!» Волга просыпалась от зимнего сна, и сельчане, отказавшись от других дел, торопились на берег, чтобы увидеть, как по реке тяжёлым галопом, сшибаясь и теснясь, выскальзывая одна на другую, идут серые громадины льдин. Волга шипела, трещала – утробно, зловеще. Её воды поднимались к высокому берегу Норского, выгрызали целые куски из земляного яра, уносили сломки и выворотни берёз. Но сельчане не расходились. С восторгом следили за происходящим и по-своему сетовали, глядя, как ломаются снежные тропы, по которым они ещё утром ходили на другой берег, – на льдинах до сих пор виднелись их недавние следы.

К лету на Волге, чуть ниже села, сколачивали деревянные купальни с дощатым, на полтора метра опущенным в воду полом. По реке мимо Норского плыли «Князь Михаил Тверской», «Юрий Долгорукий». За буксирами шли нефтеналивные баржи, на которых крупными буквами значилось: «НОБЕЛЬ». Навигация не прекращалась до первых льдов, и у каждого из пароходов был свой особенный голос. Прадед Максима наряду с другими мальчишками всякий раз спорил, стараясь по одному только гудку заранее определить имя и владельца подплывавшего судна.

Прадеду едва исполнилось семь, когда мимо Норского, направляясь из Углича в Кострому, волжским пароходом плыл Николай II. В ознаменование трёхсотлетия царской династии на палубе того парохода стоял оркестр – без отдыха, не прерываясь, играл бесконечную вереницу маршей. А люди по берегам, среди которых были и прапрадед, и прапрапрадед, и четыре раза прабабка Максима, приветствовали Николая не то праздничным, не то шутливым криком, подкидывали шапки, шли ещё, сколько хватало сил и усердия, вдоль берега и никак не могли насмотреться на праздничный ход.

С тех пор многое изменилось. Не было шумной Масленицы, разноголосых пароходов, красочных фонарей на Пасху, да и церковь Успения, стоявшая по другую сторону реки Норы, до того обветшала, облупилась, что вовсе терялась за ветками деревьев. За домами ближайших сёл поднялись новые фабричные трубы, а Волга оскопилась и замерла – шлюзы Рыбинского водохранилища успокоили её течение. Лёд теперь сходил тихо, почти неприметно, никого из местных жителей не привлекал.

Максим без труда нашёл у вокзала нужную маршрутку. Ехать, правда, пришлось с пересадкой, но через полчаса они уже вышли в Норском, в сотне метров от дедушкиного дома.

Максим с грустью осмотрелся. Людей на улице не было. В кустах взволнованно кричали воробьи. Они терзали ломоть вымокшего хлеба и лишь ненадолго отвлеклись от своего пира, когда Дима спугнул их тростью.

По небу тянулись жгуты серых облаков, и не удавалось понять, готовится вечерний дождь или же, наоборот, скудеют дневные тучи.

Сойдя с битого асфальта, Максим пошёл прямиком к дому, повёл всех по грязи. Приходилось наступать на кирпичные осколки и доски – они лежали здесь старым мусором и постепенно срослись в некое подобие гати.

Пахло помойкой.

Под осиной стоял пьяный, весь перепачканный мужчина. Он что-то бормотал, и густая слюна тянулась от его губ к зелёной куртке. Кристина посмотрела на него с нескрываемым отвращением.

Шли молча. Не знали, удастся ли заполучить глобус, да и вообще сохранился он или отправился на свалку вслед за остальным хламом из сарая. Впрочем, Максим надеялся на бережливость новых хозяев, так как глобус был красивый и, конечно, не самый дешёвый.

– Значит, продали, – заметил Дима.

– Могли.

– Тогда будем искать покупателя, – отозвалась Кристина.

Максим на всякий случай взял пять тысяч из денег, отложенных на фотоаппарат. Готов был выкупить глобус. Когда Дима предложил свою помощь, отказался от неё.

Дедушкин дом построили в конце девятнадцатого века, а к первой революции успели разделить на две части: в одной жили хозяева, Шустовы, а в другой – квартиранты. По словам дедушки, среди съёмщиков в основном были евреи, приезжавшие отдохнуть на Волге. Агафья, четыре раза прабабушка Максима, встречала их свежей выпечкой и травяным чаем.

К тому времени, как в доме поселился Максим, гостевая сторона пришла в запустение. На две расположенные в ней просторные комнаты уходило слишком много дров.

Отчества Агафьи дедушка не знал, а в остальном всех родственников называл полным именем. Гордился своей фамилией. И сына своего, Шустова Сергея Владимировича, любил. Заболев, ждал, что тот приедет. Когда боль и лекарства ввели дедушку в беспамятство, мама придумала говорить ему, что Серёжа приезжал буквально вчера, сидел у кровати и рассказывал дедушке о своих поездках по дальним странам. Владимир Георгиевич верил и радовался. А Максим стоял, оцепенев, в дверях и плакал.

Остановились у калитки. Во дворе никого не было. Кристина и Дима разошлись вдоль забора, надеясь высмотреть хозяев, а Максим остался на месте. Гнал от себя воспоминания.

Внешне дом почти не изменился. Новые владельцы покрасили его в зелёный цвет, подвели рамы белыми полосами, кажется, переложили металлочерепицу, но за каких-то шесть лет краска успела потемнеть, а местами облупиться, показав под собой старый коричневый слой, – словно грунты «Особняка на Пречистенке», в трещинах которого реставратор Савельев разглядел скрытую первоначальную картину Берга.

Максим прошёл вслед за Кристиной. Обогнул дом с западной стороны. Через зелень молоденьких берёз разглядел купола стоявшей неподалёку церкви Троицы. Там отпевали дедушку. Он и креста никогда не носил, и крещёным, кажется, не был, но церковь эту любил, заглядывал в неё по выходным. Собственно, в будние дни она почти не открывала своих ворот, и постоянного прихода тут давно не собиралось.

После семнадцатого года церковь отдали под сапожную мастерскую, и она долгое время стояла невзрачная, растрескавшаяся, но теперь, в отличие от церкви Успения, ожила: стены ей отбелили, купола подновили и выкрасили в чёрный цвет.

У дедушки было три сестры и брат. Они все умерли ещё до рождения Максима. Брат детей не оставил, а сёстры, выйдя замуж, сменили фамилию. Так что Шустов из всей семьи остался один – Максим. Правда, мама говорила о дальних родственниках, живших не то в Канаде, не то в Новой Зеландии. Отец как-то пытался с ними связаться, но из этого ничего не вышло. И дедушка умирал с грустью о том, что Шустовы все вывелись. Хотел бы и после смерти остаться здесь, возле семейного дома, но хоронить его пришлось за десять километров отсюда, на Осташинском кладбище.

Когда-то при церкви Троицы было своё кладбище, но его разобрали – плиты сняли, а гробы оставили гнить в земле. Вместо крестов высадили берёзовую рощу. Впрочем, роща ещё толком не разрослась, как её отдали под дачные участки. Максим с весёлой грустью увидел, что пока желающих построить дом на старых могилах не отыскалось и берёзы стояли нетронутые.

– Ну что? – спросила Кристина. – Может, позвать?

Максим напомнил себе, что нельзя отвлекаться на воспоминания. Не сходя с места, окрикнул хозяев:

– Есть кто дома?

В долгой тишине ждал ответа. Одновременно боялся и надеялся его услышать.

Никто не ответил.

Вернулся к калитке, возле которой уже караулил Дима, и позвал ещё раз. На соседнем участке вяло гавкнул пёс – даже не выглянул из будки, просто обозначил своё присутствие, не более того.

Максим рассчитывал в субботу застать хозяев, но ошибся.

– Будем ждать до вечера? – поинтересовалась Кристина.

– Может, они на выходные уехали, – Дима постучал тростью по забору.

– Нет, никого мы ждать не будем. – Максим привстал над калиткой, опустил за неё руку.

Нащупал щеколду. Дёрнул её за рычажок.

– Ты уверен? – с сомнением спросил Дима.

– Тебе лучше тут подождать.

– Ещё чего!

Втроём зашли во двор. Максим на всякий случай опять позвал хозяев.

Двор во многом изменился, и всё же было непривычно идти по нему с такой опаской.

На дальней стороне участка, сразу за огородом, виднелся старенький уазик – зелёный с проплешинами ржавчины. Рядом, прислонённые к нему, стояли листы шифера, а на крыше уазика возвышались два покрытых клеёнкой бидона. В остальном двор был ухоженным и расчищенным. Именно это напугало Максима больше всего.

Сарай остался на месте, но его обтянули пошловатым пластиком светло-коричневого сайдинга.

Заглянув в окно сарая, Максим в отчаянии стукнул по стене кулаком. Привычная захламлённость исчезла. Мама сказала, что спрятала глобус справа, под нижней полкой фанерного стеллажа, сразу за чугунной раковиной. Указания точные и понятные. Вот только теперь тут не было ни раковины, ни стеллажа. Аккуратные полки с инструментами, морозильник, какие-то ящики, мешки и, кажется, спуск в погреб. Больше ничего.

– Что будем делать? – прошептал Дима.

Ему было не по себе.

– Дождёмся хозяев, – так же тихо ответила Кристина. – Поговорим, может, они помнят, что сделали…

– Нет. – Максим понимал, что ожидание может затянуться. – Идём в дом.

– Что? – одновременно спросили Кристина и Дима.

– Взял отмычки?

– Да…

– Ну вот и покажешь, как ими пользоваться.

– Уверен?

– Давай.

Открывая калитку и заходя во двор, Максим не переживал. Теперь же почувствовал, как глухо бьётся сердце – разносит по телу белёсый туман отрешения. Оступился на расшатанной бетонной плитке. Приходилось контролировать каждый шаг.

Поднялись на крыльцо.

Дверь стояла старая, а вот замок сменили.

– Справишься?

– Дай мне пять минут.

Диме потребовалось гораздо больше. Максим не знал, сколько именно, но ему казалось, что не меньше пятнадцати. Потом замок щёлкнул. Дима рассмеялся. Слишком громко. Значит, нервничал.

Первой, разувшись, вошла Кристина. Конверсы взяла с собой. Сказала, что осмотрит левую часть дома:

– Если глобус правда красивый и дорогой, его могли сохранить. Такие штуки ставят на видное место.

– Ты уверен, что тут никого?

На этот раз Максим не решился звать хозяев. Снял кроссовки. Последовал примеру Кристины – перехватил их за шнурки, будто собрался перейти вброд реку, и двинулся вперёд.

Дима остался на пороге. Стал тщательно обтирать подошву о дверной коврик. Разуться не мог, а наследить боялся.

Максим запретил себе думать о том, как сильно изменился дом. Боялся заблудиться в воспоминаниях. Ведь от старой обстановки почти ничего не осталось. Только эти полки. Это зеркало в кованой раме. Этот шкаф. Трельяж и тумба, теперь перекрашенные и… «Нет! Хватит! Сосредоточься!»

Максим заставил себя идти вперёд.

Прошёлся по гостиной. Ничего не обнаружил. Только старое чёрное пианино «Лира» с расставленными по корпусу фотографиями в рамках.

Заглянул в комнату, где когда-то жил дедушка. Затем в комнату, где жили они с мамой. Бегло осмотрел мебель.

Искал. Не находил.

Вздрагивал, когда скрипели старые половицы. Дышал ртом. Думал, что делать, если придут хозяева.

Почти бегом вернулся в прихожую. Захлопнул распахнутую дверь. Изнутри замок отпирался без ключа. В отчаянии не мог вспомнить, закрыл ли калитку. Нельзя было оставлять её открытой. Это могло привлечь внимание.

– Мы закрыли калитку? – сдавленно спросил Диму, как-то уж чересчур опасливо изучавшего содержимое платяного шкафа.

– Не знаю…

Пришлось обуться, выбежать во двор.

Калитка оказалась закрыта на щеколду.

Здесь ничто не указывало на непрошеных гостей. Только несколько неловких следов на плитке. Дима… Не додумался заранее обтереть подошву.

Максим, взмокнув от бега и волнения, ринулся к сараю. Хотел найти метлу или что-нибудь ещё. Ничего не было. Дёрнул дверь. Закрыта. Думал позвать Диму, чтобы тот вскрыл очередной замок, но потом остановил себя. Заставил вернуться в дом.

– Нужно уходить, – встретила его Кристина.

– Что такое?

– Машинка работает.

– Какая?

– Стиральная. Ещё сорок минут будет стирать.

– Плохо.

Значит, ушли ненадолго. Может, в гости. Или в магазин. Максим отмахнулся от этих мыслей. Они только отвлекали. Теперь уже не снимая кроссовки, вернулся в гостиную.

– Это не тот? – с сомнением спросил Дима.

Он стоял возле зелёного Г-образного дивана с большими стёгаными подушками. У подлокотника – тумба на две открытые полки. На нижней полке – запылённые статуэтки слонов. Малахитовые, деревянные, хрустальные, фаянсовые. На верхней полке – каменная подставка с тремя штырями, на которых восседал шар глобуса. Сейчас он казался не таким большим, как в детстве. Всего-то сантиметров тридцать в диаметре. Это был тот самый глобус. А ведь Максим тут, возле этого дивана, прошёл несколько раз и даже… Хлопнула калитка!

Все замерли. Прислушались.

Шаги. Голоса.

Максима оглушило собственное дыхание. Волнение сковало руки. Он не знал, что делать. Разом стал перебирать все подготовленные варианты и не мог ухватиться ни за один из них. Потом увидел растерянное, испуганное лицо Димы, и волнение разом ослабло. Пришла уверенность.

Подбежал к тумбе. На ходу перекинул свой однолямочный рюкзак со спины на руки. Раскрыл молнию. Втиснул внутрь глобус и подставку. Они едва поместились. Затем подхватил Диму под руку и рванул в ближайшую комнату. Кристина последовала за ними.

Закрыл дверь. Бережно, медленно. Даже чересчур. Обернувшись, увидел, что Кристина открывает окно. Хорошо. Ей не нужно было ничего объяснять.

– Я не смогу, – пробормотал Дима. Потом громче: – Я не смогу!

Оконная рама предательски щёлкнула. Этот звук хлестнул по голове, заставил опять затаиться.

В тишине было слышно, как в замке входной двери лязгает ключ.

– Давай, – Максим кивнул Кристине.

Она торопливо натянула конверсы. Наскоро завязала шнурки.

Вылезла первой.

– Я останусь тут.

– Дима, соберись.

– Нет, нет, нет. Подожди. У меня есть деньги.

– Что?

– Я взял с собой деньги. Я им заплачу. Скажу, что…

Максим не стал слушать. Выхватил у Димы трость и бросил её во двор, в открытое окно. Затем, обхватив самогó Диму, приподнял его над полом и в два коротких шага поднёс к подоконнику. Чувствовал, как тот сопротивляется, неуверенно выставляет руки. Толкнул вперёд. Дима едва ухватился за раму. Максим стал забираться следом, и Диме ничего не осталось, кроме как сползти наружу – зацепившись рубашкой за наличник, он расцарапал спину, но всё же оказался внизу. Кристина тут же всучила ему трость.

Максим постарался по возможности прикрыть за собой окно.

Втроём, пригнувшись, стараясь не шуметь, направились прямиком к забору. К счастью, тот был невысоким, метра полтора.

Протянули через рыхлые грядки череду глубоких следов. Не было времени беспокоиться из-за таких мелочей. Хозяева всё равно обнаружат, что в доме кто-то побывал.

У забора Дима уже молчал. Делал всё, чтобы скорее перебраться на другую сторону, но в итоге провозился тут куда больше, чем возле окна.

Выбрались на улицу, за которой начиналась берёзовая роща.

Заторопились в сторону от Волги. Нужно было сделать крюк и так выйти к остановке.

Шли молча. С дрожью встречали прохожих, прятали от них лица.

Окончательно успокоились только в автобусе.

– Ну дела… – Дима рукавом отирал со лба испарину.

– Прости, что пришлось вот так, – Максим поглядывал в окно.

Боялся, что за ними будет погоня. Прислушивался, не кричит ли поблизости полицейская сирена. Теперь ему даже водитель казался подозрительным. Стоило тому позвонить по телефону, как Максим сразу заподозрил неладное. Паранойя.

– Да нет, всё в порядке, – Дима отмахнулся. – Будет что Ане рассказать.

– Это точно.

– А ты уверен, что не ошибся с глобусом?

– Уверен.

Дима хотел сказать что-то ещё, но сдержался. Только мельком посмотрел на сидевшую за ними Кристину.

Максиму ещё утром показалось, что Дима старается улучить момент и поговорить с ним наедине, но Кристина всегда была рядом, а если и отходила, то быстро возвращалась. Дима вообще в последнее время вёл себя странно. Раньше казалось, что он чуть ли не увлёкся Кристиной, и это было забавно с учётом того, как неловко Дима выказывал своё внимание, как шутил и пытался рассказать ей что-нибудь интересное. А теперь он даже не пробовал заговорить с Кристиной, сторонился её.

Глобус осмотрели уже в вагоне. Пришлось сесть на обычный архангельский поезд. Он ехал долго, останавливался в Берендеево и Александрове, но ждать фирменный никто не собирался. Все хотели скорее выбраться из Ярославля.

– «Когда мир лишится оков, оковы станут ключом, и ты расскажешь о своём путешествии, чтобы узнать мою тайну», – повторил Дима подсказку из зашифрованного письма. – И как… что теперь делать-то?

Этого Максим не знал.

Он запомнил глобус именно таким. Под внешней прозрачной оболочкой таился сам земной шар с английскими названиями и цветным изображением стран. Россия значилась зелёной, США – бежевыми, Китай – синим и так далее. Между внешним корпусом и земным шаром была залита какая-то жидкость. Жидкость равномерно распределялась в промежутке, не позволяла шару и корпусу соприкоснуться. Как бы Максим ни прокручивал внешнюю оболочку, смещая её шов от экватора, шар внутри оставался на месте, а Земля Франца-Иосифа и Гренландия смотрели строго вверх.

Подставка под глобус представляла собой каменное основание, выполненное в виде слезы или груши, и три перпендикулярных ему каменных столбика. Впрочем, Максим не был уверен, что это именно камень. Возможно, подставка была сделана из какого-то пластика, на ощупь напоминавшего пемзу.

На боковине основания было выгравировано: «CIVITAS SOLIS».

– Что это значит? – спросила Кристина.

– Сейчас посмотрим, – Дима достал телефон. – Это у нас… Латынь. И переводится… Вот! «Город Солнца».

– «Город Солнца»? Мы же его на первом курсе проходили! – вспомнил Максим.

– Да. Работа Томмазо Кампанеллы. Начало семнадцатого века. Написана в тюрьме, куда Кампанелла угодил за ересь и крамолу.

– Чудесно.

– О чём она? – заинтересовалась Кристина.

– Так, ничего особенного, – с сомнением ответил Дима. – Философия, астрология. Коротенькое описание идеального государства. Что-то вроде «Утопии» Мора. Город стои́т на холме посреди плодородных долин, на океаническом острове. Там вместе учатся, трудятся, не обременяют себя частной собственностью и дружно постигают великие тайны существования.

– Понятно… Думаешь, это что-то значит? – Кристина посмотрела на Максима.

– Не знаю. Может, просто название фирмы-производителя.

Дальнейший осмотр глобуса ничего не дал. Максим только обнаружил два крохотных, почти незаметных запечатанных отверстия на внешнем корпусе. Их использовали, чтобы залить жидкость внутрь. В остальном глобус казался самым обыкновенным.

– Тут килограммов шесть, не меньше, – Дима покачал его в руке.

– Значит, внутри что-то есть, – оживилась Кристина. – Надо его вскрыть.

– Подожди, – Максим качнул головой. – Это было бы слишком просто. Отец тогда бы не сочинял все эти подсказки.

– И что ты предлагаешь?

– Предлагаю подумать и не торопиться. Разломать всегда успеем. Вначале нужно поискать ответы на его поверхности.

– Это как?

Максим пожал плечами. Если глобус в самом деле был «миром», о котором отец писал в зашифрованном письме, то оставалось понять, как именно «лишить его оков».

– Оковы станут ключом… – прошептал Максим.

Пока что в этом не было никакого смысла.

Дима разгадал тайну глобуса.

Максим провозился с ним пять дней. Ничего не добился. Поругался с Кристиной, которая хотела разбить глобус – говорила, что это самый очевидный и действенный способ. Поругался с Димой и Аней – они уговаривали его отдать глобус и расшифрованное письмо Покачалову. Кажется, поругался с Екатериной Васильевной, которая просила его приехать в Курск и там вместе с Павлом Владимировичем решить эту задачку.

Максим перестал ходить в университет, не думал о предстоящей сессии. Сказал Диме, что должен сам разобраться с глобусом – убедиться, что именно его ищет Скоробогатов. Боялся совершить новую ошибку.

– Ну хорошо. Я отдам всё Покачалову. И что? Думаешь, они мне позвонят и скажут, мол, спасибо, это как раз то, что нам нужно? Дальше живите спокойно. И да, вот вам адрес, по которому сидят ваши замечательные Абрамцев и Погосян. Так? Нет, Дим. Мы вообще ничего не узнаем. А потом всё равно будем жить в страхе. Думать, что в чём-то ошиблись. И однажды люди Скоробогатова придут к нам. Придут к вам. И тогда уже будет поздно. Понимаешь?

Дима понимал. И с грустью смотрел на тщетные попытки разобраться с глобусом. Максим погружал его в воду. Просвечивал лампой. Водружал на подставку и часами рассматривал мелкие названия стран и городов. Выписывал их – получался огромный, на много страниц, список, от которого не было никакого толка.

В отчаянии Максим согласился на выходные оставить глобус у Димы – впервые поднялся к нему в комнату, наконец познакомился с его мамой, правда, довольно быстро уехал, не стал дожидаться Аню. Он вообще в последние дни замкнулся в своём раздражении. Никак не мог сделать последний решающий шаг и злился. А Диме хватило одного дня, чтобы разгадать тайну Шустова-старшего.

Всё оказалось просто. «Лишить мир оков». Дима удивлялся, почему раньше не сообразил, как воспользоваться этой подсказкой. Теперь она для него звучала предельно очевидно. Прямое указание, как именно заставить глобус говорить. Да, Диме повезло – свою роль сыграла обыкновенная случайность, однако другой мог бы не обратить на неё внимания. А Дима обратил. И теперь держал в руках телефон. Знал, что должен позвонить Максиму, сообщить о случившемся, но медлил.

Ему предстояло сделать выбор.

– Слабак… Слабак.

Рассказать Максиму правду, не ввязываться ни в какие игры было бы проще всего. Отойти в сторону. Наблюдать за тем, как история развивается сама собой. Признать собственную слабость и не изображать героя. Сосредоточиться на предстоящей сессии. «За уши в рай не втянешь» – любимая фраза папы. Максим был умнее, смелее, он мог и сам во всём разобраться. «Не пытайся быть умнее умных» – ещё одна фраза от папы.

«Мудрость часто кажется трусостью. Особенно обывателям». Это уже слова Максима. Точнее, Солдатовой.

«Это не трусость. Это осмотрительность, рациональность». – «Нет. Трусость есть трусость».

Дима хотел отбросить телефон, сдавить голову руками и закричать. Но даже этого не сделал.

Аккуратно положил телефон на стол. И теперь ходил по комнате.

Дважды ударил боксёрскую грушу, представляя в её вкладыше собственное лицо.

Сказал себе, что в каком-то смысле должен поступить так, как на его месте поступил бы Максим. Эта мысль приободрила.

Дима вспоминал вечер в хостеле, когда Максим в своей порывистости, настойчивости сумел переубедить маму и отчима. Они доверились ему, а значит, признали его равным себе. Позволили ему жить в Клушино и самому решать оставленные отцом загадки. Значит, смирились с его правом делать выбор. Сделали то, чего Дима никогда бы не добился от собственных родителей.

Устав от сомнений, он взглянул на глобус.

Решил посоветоваться с Аней.

– Нет! – Дима теперь со всей силы ударил по груше.

Он стоял без трости и поэтому чуть не потерял равновесие. Слишком сильно надавил на левую ногу и почувствовал привычную холодную боль в бедре. Боль отрезвила. Дима сделал выбор. Знал, что ещё тысячу раз усомнится в нём, проведёт бессонную ночь в бесконечных терзаниях, поэтому решил действовать сразу.

Вернулся к столу. Разблокировал телефон. Торопливо написал Максиму:

«Я разобрался с глобусом. Лишил его оков. Приезжай».

Первый шаг сделан. Оставалось сделать второй, самый трудный.

Максим не стал ничего писать в ответ – сразу позвонил. Потребовал объяснений. Дима выдержал этот напор. Сказал, что не будет ничего говорить по телефону.

– Тут… надо всё самому увидеть. Приезжай, – Дима постарался хоть как-то оправдать своё поведение.

– Надеюсь, ты не додумался его вскрыть?

– Нет. Это не те оковы. Приезжай, всё увидишь.

– Хорошо. Часа через два буду.

К счастью, Максим был из тех, кто редко повторял свои вопросы. Получив отказ, не принимался уговаривать, угрожать или как-то иначе добиваться своего. Уважал чужое «нет», верил в его весомость.

«Каждый человек имеет право чего-то не хотеть. Без оправданий, без объяснений. Просто так». Это ведь тоже слова Максима. Дима любил их повторять, хотя неизбежно сталкивался с тем, что одних слов мало – например, папу такая позиция не устраивала. Папа всегда требовал объяснить отказ, даже если он затрагивал лишь самогó Диму, а больше ни к кому прямого отношения не имел.

Дима сжал кулаки. Готовился сыграть в этой ситуации роль Максима.

Понимал, что доведёт всё до ссоры, однако не мог поступить иначе. Потому что Максим, пожалуй, слишком увлёкся Кристиной. Увлёкся и не замечал очевидного. Если же Максим действительно разругается с Димой и не захочет с ним общаться…

– Ну и чёрт с ним!

Диму развеселил собственный настрой.

Главное, чтобы им не помешала Аня. Она сейчас была где-то со своими подругами, но в любой момент могла вернуться.

Дима прошёлся по комнате. Заметил, что лучник с восточной башни зáмка «Лего» переместился во двор и теперь стоял возле телеги с припасами. Значит, сестра опять заходила в комнату. У них получилась своего рода игра. Аня переставляла одну из фигурок, а Дима возвращал её на место. Всегда замечал любое изменение – даже повёрнутый флаг над западной башней и пропавший шлем с головы одного из пехотинцев. Аня, наверное, считала, что это забавно. Они ведь вслух никогда об этой игре не говорили. И едва ли Аня догадывалась, что жизнь в зáмке навсегда замерла после того, как Диме сшили на заказ его первую пару обуви с разноуровневой подошвой. С тех пор солдаты и крестьяне не сдвинулись ни на шаг.

Дима внимательно осматривал фигурки, подозревая, что сестра сделала ещё одну, совсем крошечную перестановку. И повторял себе, что должен быть сильным. Максим умел убеждать. Логикой, грубым напором, насмешкой – как угодно. Умел добиваться своего. Дима знал, что в разговоре с Максимом не раз пожалеет о сделанном выборе, и только уговаривал себя до последнего держаться собственной правоты.

– Запомни, что ты прав, – шептал он вслух. – Прав, и точка.

Максим приехал через два часа тридцать шесть минут после звонка.

Услышав электронную трель соловья, Дима почувствовал, как волнение передавливает горло. Он так не волновался даже в прошлом году на экзамене по современному русскому языку. А это был сложный экзамен. Сложный до безобразия со всеми этими супплетивами и флексиями.

Трель домофона прекратилась. И мгновением позже мама постучала в комнату.

– Дим, это к тебе.

– Да, я понял.

Он заранее попросил ничего не готовить к приезду Максима. Знал, что Максим всё равно откажется от еды.

Услышал, как открывается входная дверь, и в последний момент ухватил второе изменение в зáмке – возничие на телегах поменялись местами. Ане следовало придумать что-нибудь посложнее.

– Ну что? – Максим даже не поздоровался.

Закрыв за собой дверь, прошёл вглубь комнаты. С задором дал подзатыльник груше и сразу направился к стоявшему на столе глобусу, будто мог тут же разглядеть и понять скрытую в нём загадку.

Дима готовился к этому разговору. Старался заранее сформулировать мысли. Знал, что нужно говорить точно и без промедления. Но сейчас растерялся. Все заготовки показались глупыми и неуместными. Главное, обойтись без долгого вступления. Максим не любил долгие вступления. Любил, когда говорят сразу и по делу.

– Рассказывай! – Макс склонился над глобусом, провёл по нему рукой. – Где тут оковы и как ты от них избавился?

– Не скажу.

– Очень смешно. Ну?

– Я серьёзно. Не скажу.

Максим теперь не улыбался. С сомнением посмотрел на Диму и, кажется, поверил в то, что он не шутит.

– И… что это значит?

– Для начала нужно кое-что обсудить.

Максиму не терпелось узнать тайну глобуса. Он ждал больше двух часов, пока ехал на маршрутке, затем на электричке, на метро, пока шёл по улице. Теперь был на взводе, предвкушал разгадку, однако коротко кивнул Диме – согласился с его условием:

– Говори.

Дима молчал слишком долго. Не знал, что сказать в первую очередь. Максим терпеливо ждал. Только смотрел на глобус, водил пальцем вдоль цветных границ и простукивал светло-бежевые просторы Атлантического океана.

– Боюсь, ты сделаешь ошибку. Поэтому ничего не скажу про глобус, – наконец выдавил Дима.

Это прозвучало глупо. Дима начал не с того. Подобрал совсем не те слова.

Волнение усилилось. Если бы Максим сейчас надавил, Дима, пожалуй, уступил бы. Сдался бы сразу, едва начав разговор. Но Максим молчал. Он обещал выслушать и не собирался прерывать Диму.

– Пойми, я хочу как лучше. Ты ведь меня знаешь, я бы… Просто выслушай.

– Я слушаю, – Максим по-прежнему смотрел на глобус.

Вступление получилось слишком долгим. Дима опять умолк. Ненавидел себя за собственное косноязычие. Готовился несколько часов, а в итоге не мог связать двух слов. Хороший журналист. Не знал, как последовательно изложить свои, в общем-то, очевидные доводы.

В конце концов Дима, прихрамывая, подошёл к столу:

– Сейчас всё объясню.

Достал из ящика две фотографии и положил их возле глобуса.

– Что это?

– Вот это – фотография из Русского музея. Помнишь, я тогда снимал на ручку? Снимки получились плохие… Всё размытое, шумное. Светочувствительность у камеры так себе. Я потом дома экспериментировал. Выяснилось, что на ходу снимать нельзя. Нужно остановиться и…

– Дим?

– Да, прости. В общем, я тогда расстроился и толком фотки не просматривал. А когда люди Скоробогатова напали на Кристину… точнее, когда ты познакомил нас с Кристиной, подумал, что должен быть готов ко всякому. Ну хотя бы снять этих людей, если они нападут и на меня. Так что я вернулся к снимкам, чтобы понять, в чём была моя ошибка. Так вот, пересмотрел все и нашёл этот.

– И что тут?

– А ты присмотрись. Изображение не самое чёткое, но я его чуть подтянул. Осветлил, добавил контрастности и резкости.

– Какая-то женщина, – Максим пожал плечами.

На снимке в самом деле была женщина. Дима заснял её в одном из коридоров музея – в те минуты, когда отошёл прогуляться и заодно опробовать ручку в боевых условиях; старался фотографировать так, чтобы никто не заметил.

Женщина, одетая в зелёный брючный костюм. На шпильках. С чёрными волосами, скрученными в объёмный пучок на затылке, и с довольно небрежной чёлкой. Видна левая половина лица. Женщина говорит с кем-то по телефону.

– Никого не напоминает?

– Напоминает Кристину, – кивнул Максим. – Только старше и… в деловом костюме.

– Хорошо, – обрадованно кивнул Дима.

– Если бы ты не спросил, я бы и не подумал, что она вообще на кого-то похожа.

– А эту фотографию я нашёл в интернете, – Дима показал на второй снимок. – Это из «Коммерсанта». Апрель прошлого года.

– Абрамцев? – Максим узнал стоявшего на сцене мужчину.

– Да. Это снимок с аукциона в «Старом веке». У них тогда был скандал. Выяснилось, что они выставили на продажу картину, лет десять назад украденную из пензенского музея.

– И что?

– Да вроде нормально, картину вернули на место и…

– Я не об этом.

– Да, прости, я… Видишь девушку, которая стоит справа от Абрамцева? Узнаёшь?

Светловолосая, в бежевом костюме с юбкой. Лица почти не видно.

– Нет.

– А в газете под снимком написано, что это дочь Абрамцева, которая, несмотря на юный возраст, уже принимает участие в управлении аукционным домом.

Максим, нахмурившись, разглядывал фотографии.

Дима следил за выражением его лица. Не знал, о чём думает Максим, и боялся, что не успеет подготовиться к его ответам. Однако главное он сделал – высказал сомнения вслух.

– И что? – Максим небрежено отбросил фотографии. – Чего ты добиваешься?

– Чего я добиваюсь?.. Я хочу помочь.

– Ну так помоги! Расскажи про глобус!

– А ты потом расскажешь Кристине? Точнее, девушке, которая выдаёт себя за неё.

– Что… Две фотографии? Серьёзно? Размытый снимок какой-то женщины, которая лет на пять старше Кристины…

– Это из-за костюма.

– …и газетной статьи? Как будто бильдредакторы не ошибаются. Знали, что у Абрамцева есть дочь, и подумали, что здесь стоит именно она. Таких ошибок – тысячи.

– Только не в «Коммерсанте».

– Ну да, рассказывай. А главное… – Максим отошёл от стола. – Ну хорошо, Кристина – не Кристина. Она тайный шпион, засланный ко мне от Скоробогатова. – Максим произнёс это с таким видом и тоном, будто согласился на время предположить, что Абрамцева с Погосяном похитили инопланетяне. – Значит, я расскажу ей про глобус. И она сразу всё передаст Скоробогатову? Ну и отлично. Чего ты боишься? Мы ведь именно это и собирались сделать!

К такому повороту Дима не был готов. Не знал, что ответить. Случилось то, чего он опасался. Ему нечего было противопоставить доводам Максима. Тот даже не стал оспаривать Димину теорию. Просто зашёл с совершенно другого конца.

– Ну? – поторапливал Максим.

Услышав писк домофона, Дима вздохнул с облегчением:

– Аня.

Отец был в командировке. Значит, домой вернулась сестра, а Диме сейчас требовалась поддержка. Самое сложное он сделал. Оставалось не отступать от своей позиции.

Как ни странно, Максим Ане тоже обрадовался. Замолчав, слушал, как она открывает входную дверь, идёт по коридору. Моет руки в ванной. Суетится у себя в комнате и наконец стучится к Диме. Не дал ей толком поздороваться – с ходу вручил обе фотографии. Коротко объяснил их содержание. Считал Димино предположение смехотворным, однако его слов не исказил – пересказал их в точности.

– Это не всё. – Дима выдвинул из-за стола стул. Придерживая ногу рукой, сел на него. – Других фотографий настоящей Кристины, к сожалению, нигде нет.

– Настоящей… – фыркнул Максим.

– В сетях её тоже мало. Закрытый «Инстаграм». И почти пустой «Фейсбук». Причём на «Фейсбуке» у неё больше пятисот друзей. И никаких личных фотографий. Только перепосты, несколько фоток из университета, из Тулы и старые обложки профиля. Странно, правда?

– Что в этом странного? – поморщился Максим.

Аня растерянно смотрела на них и пока никак не комментировала происходящее.

– А то, что я давно отправил ей запрос и в «Фейсбук», и в «Инстаграм». Она до сих пор не ответила. И сообщения игнорирует!

– И ты обиделся?

– Что… Да при чём тут «обиделся»? Макс, пойми… Я пока ничего не утверждаю. Я только предлагаю проверить, прежде чем что-то говорить. Да, ты всё равно хотел передать глобус Скоробогатову. Но ты хотя бы должен знать, что тебя предают! Ведь, если я прав, они тебя используют. И будут использовать дальше.

– Бред.

– Ань! – Дима с надеждой посмотрел на сестру.

Вместо того чтобы поддержать брата, Аня призвала их обоих не торопиться с выводами, а главное, не ругаться. У Димы опустились руки. Он продолжал напоминать себе о собственной правоте, цеплялся за своё природное бычье упрямство, но чувствовал, что готов уступить.

– Ты, конечно, не заметил синяк на лице у Кристины?

В таком язвительном состоянии Максим всегда держал оборону, которую Диме никогда не удавалось пробить.

– Ну хорошо, предположим, Кристина сама себя ударила. Для пущей правдоподобности. Стукнулась об стенку и поехала ко мне.

– Предположение, что Корноухов поступил именно так, тебя не смутило, – тихо парировал Дима.

– Да. И в итоге я оказался неправ. Но подожди, я тебя выслушал. Теперь и ты выслушай меня. Кристина не знала, что картина в Русском музее. Когда я пытался ей сказать об этом, попросила меня молчать, потому что…

– Потому что сама там побывала! А так обеспечила себе хорошее алиби. И приехала к тебе сразу после того, как люди Скоробогатова допросили Шульгу.

– Я просил не перебивать! – Максим с ходу ударил по груше. Она угрожающе наклонилась к стулу, едва не задела локоть Димы. Сам он никогда не бил грушу так сильно. – Я думал, после истории с Корноуховым мы все поняли, что нужно верить друг другу, – продолжал Максим. – Ладно. Если хочешь играть в такую игру, давай. Всё по твоим правилам.

– Это не игра…

– Ты подозреваешь Кристину. Но ведь и тебя самого можно заподозрить.

– Что? – Дима растерянно посмотрел на Максима.

– И Аню! – не успокаивался он. – Достань свою хронику, давай. Ты же всё подробно записал по датам? Ну так посмотри, как интересно получается. В конце января «Старый век» напечатал каталог для предаукционной выставки. Так? Включил туда «Особняк» Берга. А через неделю Аня бросила свой мадридский университет и вернулась в Москву. Якобы соскучилась по Москве. Сомнительное оправдание. И любопытное совпадение, не находишь? Может, её прислал Скоробогатов? У него бизнес как раз в Испании! Взял её к себе на работу дизайнером. Ведь в строительных компаниях работают дизайнеры, так? И вот Аня приехала ко мне в Клушино. Видишь ли, я заступился за какого-то там парня в столовой, Аню эту впечатлило, маска ей понравилась и всё в таком духе. Помнишь? Может, это она так пыталась втереться ко мне в доверие?

Дима испуганно посмотрел на Аню. Знал, что Максим в запальчивости делает ей больно. Он умел уязвить человека. Дима уже готов был немедленно рассказать про глобус, только бы заставить Максима замолчать. Пусть всё забирает и уезжает. Это зашло слишком далеко.

– Нет уж, подожди, дай мне договорить, – Максим увидел, что Дима хочет его перебить. – Тут ведь самое интересное начинается. Мы же играем в подозрения. Всё по твоим правилам. Мама в октябре прошлого года забрала «Особняк» у подруги и передала Абрамцеву для продажи. Так? И смотри, какое совпадение. Именно в октябре ты вдруг исчез. На целый месяц! И никому ничего не сказал. И теперь продолжаешь исчезать. Вроде бы ни с кем не общаешься, но по вечерам вдруг пропадаешь. До тебя не дозвониться. А когда тебя спрашиваешь, ты говоришь, что у тебя дела. Так, может, ты тоже работаешь на Скоробогатова? Может, вы оба на него работаете? И по вечерам заглядываете к нему в контору – попить кофейку и отчитаться. А теперь вот решили поссорить меня с Кристиной. Чтобы мы вновь действовали порознь. Логично? И согласись, тут улики покрепче размытых фотографий.

Дима не мог пошевелиться. Вцепился в спинку стула так, что онемели пальцы. Смотрел в пол. Чувствовал, как колючим теплом подходят слёзы, и все силы сосредоточил на одном усилии – не заплакать.

Это было ужасно. Даже Аня молчала. Больше не пыталась говорить что-то примирительное.

Максим какое-то время ходил по комнате. Несколько раз ткнул грушу, затем сел на ковёр и упёрся спиной в стену. Кажется, ему самому было паршиво после всего, что он наговорил.

– Прости. Я… я только хотел сказать, что всегда можно подозревать друг друга. И это ни к чему не приведёт. Мы лишь разругаемся.

Ему никто не ответил.

В тишине было слышно, как на кухне шумит микроволновка.

Становилось душно, но Дима не хотел открывать окно и пускать сюда гул Ленинградки.

Чувствовал, как в груди ворочается едкая липкая обида. По рукам шёл холод. Кончики пальцев покалывало. Так бывает, когда заболеваешь. И Дима с жадностью тянулся к этой обиде. Она придавала ему силу. Теперь знал, что не уступит. Будет до конца держаться своей правоты.

– Ты, Ань, спрашивала, есть ли у меня девушка. – Дима прикрыл глаза, потому что не хотел никого видеть. – Так вот, девушки у меня нет. Может, никогда и не будет, если только не встречу такую же калеку, как и я.

– Дим…

– А в прошлом году мне вдруг показалось, что у нас с Алиной что-нибудь получится. Ты её не знаешь. Мы вместе учимся. И она… теперь встречается с Артуром. И я рад за них. Но тогда я подумал… Людей по-настоящему объединяет ситуация. А какую ситуацию я могу предложить? Алина любит велосипеды. Они ведь с Артуром так и сошлись. Я видел это. Наверное, сам виноват… Мы полгода общались, а я даже не попытался… А когда увидел их вместе, решил доказать себе, что ещё могу вести нормальную жизнь. Знаю, глупо, но тогда мне это показалось важным. Нестерпимо важным. Срочно доказать! И я взял напрокат велосипед.

Максим и Аня молчали. Не пытались его перебить. Дима и не позволил бы им. Торопился закончить начатое:

– Ты ведь помнишь, я раньше любил кататься. И тут сумел обмануть себя. И ведь мне нужно было непременно разогнаться. По-настоящему. Так, чтобы ветер гудел в ушах! Мне было больно, но я всё равно крутил педали. Что случилось дальше, ты знаешь. Я влетел в машину. Не сумел затормозить. Она выехала из арки. И если б я подъехал на секунду раньше, то как раз угодил бы под колёса. А так только врезался в неё и перелетел через капот.

Дима открыл глаза и посмотрел прямиком на Максима.

– В октябре я лежал в больнице. Пришлось делать ещё одну операцию на ноге. Под общим наркозом. Если ты не заметил, я с тех пор больше хромаю.

– Я этого не знал, – тихо ответил Максим.

– Ты и не спрашивал.

– Я звонил тебе. Ты был недоступен.

– И ни разу не пришёл.

– Думал, ты хочешь побыть один. Мало ли что там у тебя.

– Мало ли… – Дима усмехнулся. Почувствовал, как по щекам катятся слёзы. Не скрывал их. Пусть смотрят, как он плачет. Так даже лучше.

– Не хотел вмешиваться.

– А иногда нужно вмешаться.

– Ты же сам говорил, что родители постоянно вмешиваются в твою жизнь, и… – Максим говорил неуверенно, почти шёпотом.

– Это другое.

– Не вижу разницы.

– Знаешь, а ты бы сошёлся с моим папой. Вам есть о чём поговорить. Это точно. Он тоже не видит разницы. А ещё он думает, что я всё это нарочно устроил. – Слёзы теперь текли без остановки. Срывались с подбородка, падали на колени. И Дима хотел, чтобы это не прекращалось. – Папа думает, что я хотел привлечь внимание. Знаешь, он мне тогда, в восьмом классе, примерно так же сказал. Я пошёл ночью в заброшенный дом, чтобы нарочно покалечиться. Потому что мне не хватало внимания и я не знал, как его заслужить.

Аня порывисто встала с кровати, но Дима остановил её движением руки. Не хотел утешений. Хотел плакать. Хотел насладиться этой болью. Унизиться перед всеми. Но добиться своего.

– А теперь я два раза в неделю хожу знаешь куда? К психиатру! Как тебе такое? А? Мало того, что я калека. Я теперь и псих, – Дима громко хохотнул. – И он мне, этот психиатр, пытается втолковать, что родители меня любят даже такого. Понимаешь, да? Говорит, что я могу вести полноценную жизнь. Доказывает, что все мои поступки: падение с козырька, полёт через машину и то, что я так мало общаюсь, – всё это, оказывается, отчаянные попытки создать такую ситуацию, когда родители будут вынуждены обо мне заботиться. С ума сойти…

А теперь ещё папа думает, что Аня бросила свой Мадрид из-за меня. Мама рассказала Ане про аварию, хотя папа просил молчать. И вот, значит, Аня отказалась от большой карьеры, чтобы следить за своим никчёмным братом, понимаешь?

Нет! – крикнул Дима, увидев, что Аня пытается к нему подойти. – Не надо. Я уже сыт по горло сочувствием, снисходительными взглядами. Не знаю, Ань, почему ты на самом деле вернулась в Москву, но, если когда-нибудь выяснится, что всё действительно из-за меня, я…

Аня, несмотря на сопротивление брата, обняла его. И это было как-то неловко, глупо, потому что Дима сидел и мешала спинка стула, но Аня всё равно обхватила его руками, прижала его голову к своей. И Дима больше не сдерживался. Плакал навзрыд. Давился болью и обидой. Чувствовал, как они выходят из него вместе со слезами.

И теперь Дима отдал бы всё на свете, только бы остаться с Аней наедине. Хотел обнять её в ответ, но лишь сильнее сжимал в кулаках полы рубашки. Слышал, как тяжело дышит сестра. Ощущал тепло её прикосновений.

Слёзы постепенно стихли. Пришла слабость.

Когда Максим встал, Аня наконец отпустила брата, но осталась рядом.

Дима уже подумал, что Максим вовсе уйдёт, но тот лишь отошёл к двери за рюкзаком. Молча приблизился к столу. Переложил глобус с подставкой себе в рюкзак. В движениях Максима не было прежней уверенности. Он, конечно, пожалел о сказанном. И теперь не знал, как извиниться.

– Всё в порядке, – Дима опередил его. Подумал, что и сам не хочет слушать, как Максим извиняется. Тут, в общем-то, не за что было просить прощения.

– Ты так и не скажешь, что с глобусом?

– Скажу. С одним условием. Мы проверим Кристину.

– Ты знаешь, я на это не пойду.

Максим ещё какое-то время стоял в комнате. Смотрел в пол. Даже на Аню не решался взглянуть. Потом молча ушёл.

Следом ушла Аня. Почувствовала, что Дима хочет остаться один.

Не было никаких мыслей, никаких тревог. И уж конечно не было желания думать о том, что сейчас произошло.

Дима лёг на кровать. Смотрел на белёный потолок, прислушивался к тому, как тело наполняется дрёмой расслабления.

«Я стал видеть сны, в которых летал. Я был свободен. Но рано или поздно приходится проснуться».

Когда он открыл глаза, за окном уже горели красно-жёлтые огни города. Нужно было раздеться, расстелить кровать, подготовить ортопедическую подставку для ноги.

Дима нехотя встал. Увидел, что на телефоне мерцает полученное сообщение. Понял, что его разбудил именно звук эсэмэски.

Максим. Написал, что согласен проверить Кристину. Предлагал с утра созвониться и всё обсудить.

Сон мгновенно пропал.

Дима догадывался, что это неспроста. Максим так просто не менял решений. И дело было не в глобусе. Он бы провозился с ним ещё пару дней и в конце концов понял бы, в чём его секрет. Значит, произошло что-то ещё.

Выйдя от Шмелёвых, Максим долгое время шёл по улице, не различая направления. Вновь и вновь повторял себе всё, что сказал и услышал. Понимал, что был несправедлив к Диме. Ненавидел его за глупую историю с фотографиями Кристины – они вернули его к мыслям, от которых Максим прятался с тех пор, как понял, что Кристина использует мамины духи.

Всё это было так зыбко, неопределённо. Подозрения мешались со страхами, напитывали воздух, приходили во снах, превращались в наваждение. Хотелось расслабиться и молча наблюдать за тем, как история разрешается сама собой. Больше ничего не делать. Никого не обижать ложными обвинениями, не подставлять, не спорить.

Мама была отчасти права. Отдать глобус и расшифрованное письмо. Поставить точку. Уехать в Курск и никогда не вспоминать отца. Сдаться. Признать собственную слабость. Разве в его силах изменить происходящее?

Мы всего лишь муравьи. Бежим по городу с такими серьёзными физиономиями, будто в самом деле наша жизнь чего-то стоит. Люди хотят дешёвых эмоций, тут с Кристиной не поспоришь, но ещё больше они хотят чувствовать свою важность. И они действительно верят, что их мнение кому-то нужно. Такая вера лучше, надёжнее любой религии. Она позволяет им ходить высоко подняв голову и с небрежением поплёвывать по сторонам с видом великих знатоков, гуру. Иллюзия контроля, власти над собственной жизнью. Я оцениваю, значит, существую. Если их лишить этой веры, они упадут так быстро и безнадёжно, что будут вызывать одну жалость. Их высокомерие – попытка оправдать собственное существование. А под лоском самоуверенности – чёрный страх перед сложным, запутанным миром, хранящим свои тайны лучше всех отцовских шифровок вместе взятых.

Максим сам был так же высокомерен. Верил, что способен сыграть важную роль, что-то изменить. Теперь с горечью смотрел на тщетность своих поступков, на свою муравьиную суету. Но знал, что доведёт начатую игру до конца, а там пусть жизнь рассудит.

Добравшись до метро, долго стоял перед общей схемой и наконец решил ехать на «Китай-город». Хотел увидеться с Кристиной. Надеялся, что один только её взгляд успокоит, рассеет подозрения – даже самые навязчивые из них.

В хостеле Кристины не оказалось.

Это было странно. Они созванивались днём, и Кристина сказала, что вечером будет готовиться к экзаменам. Впрочем, она могла засидеться где-нибудь в библиотеке.

Максим позвонил ей. Подумал, что встретит её возле метро, проводит к хостелу, заодно расскажет о подозрениях Димы. Можно было бы завтра вместе отправиться к Шмелёвым и там всё спокойно обсудить.

Кристина долго не отвечала на звонок, а когда ответила, Максим понял, что не удержится – поступит глупо, отвратительно. Знал, что так ему будет спокойнее. Не сказал Кристине, что сидит в хостеле. Вместо этого наплёл что-то про желание разобраться с глобусом и готовность в ближайшие дни расколоть его, заглянуть внутрь. Затем спросил о подготовке к сессии, предположил, что в хостеле по вечерам шумно и сконцентрироваться на учебниках непросто. Кристина сказала, что в хостеле тихо, что сейчас даже на кухне никого нет. Они ещё поговорили какое-то время, а потом пожелали друг другу спокойной ночи.

На кухне в хостеле кто-то жарил картошку и, кажется, готовил отбивную.

Максим хотел спросить у администратора, когда Кристина появлялась здесь в последний раз, однако не стал этого делать – испугался, что после очередного вопроса администратор заподозрит неладное и затем расскажет обо всём Кристине.

Поторопился выйти на улицу. Сам того не желая, включился в предложенную Димой игру.

Постарался вновь всё обдумать. В итоге написал Диме, что согласен устроить задуманную им проверку.

Вернувшись домой, долго не мог уснуть. Возился с глобусом. Затем лежал в кровати, в полумраке рассматривал отмеченные на глобусе острова и континенты. Искал те из них, на которых побывал отец. Вспоминал мамины рассказы о его экспедициях, о гибели друзей, о навязчивом желании найти в древних городах и артефактах ответы, современному человеку недоступные. Вновь говорил себе о безумии отца. Так и уснул – на боку, с глобусом у живота.

Утром, едва проснувшись, позвонил Диме. Первым делом поставил ему условие:

– Если Кристина пройдёт проверку, мы вместе встретимся с ней и обо всём ей расскажем.

Дима ответил не сразу:

– Хорошо.

Следить за Кристиной, пытаться выяснить, с кем она встречается, куда ездит, было бы трудно. Дима предложил куда более простой план:

– Если я прав, она самое важное передаёт Скоробогатову, так? Значит, подсунем ей дезу.

– Чего?

– Дезинформацию. Классика. Считай, это будет фенолфталеин, который мы добавим в пробирку для определения щелочной среды.

– Дим, давай без фенолфталеина. Говори по делу.

– Зря ты так. Это чуть ли не единственное, что я запомнил из химии. У меня, может, впервые появился шанс использовать эту метафору, а ты…

– Дим.

– Ладно, ладно. В общем, я придумал. Скажешь Кристине, что тебе пришло новое письмо. Без обратного адреса, без имени отправителя. Но почерк ты узнал. Письмо точно написал Сергей Владимирович.

– Глупо. Мы даже не знаем, жив ли он.

– Это неважно. То есть я хотел сказать…

– Говори дальше.

– Да… В письме – очередная шифровка. Ты это сразу понял. Потому что текст какой-то странный. Что-то про погоду на Дальнем Востоке.

– Решётка Кардано, – догадался Максим.

– Да. Ты же восстанавливал решётку? Вот, теперь скажешь, что наложил её и увидел скрытое послание.

– Мне уже самому интересно, что же я там прочитал.

Максим услышал, как смеётся Дима, и окончательно расслабился. Боялся, что после вчерашнего разговора между ними будет неловкость, но Дима говорил так, будто ничего не произошло. Это смягчило недовольство Максима, которому задумка с проверкой Кристины до сих пор казалась пусть и вынужденной, но неприятной.

– Под решёткой Кардано ты увидел адрес. Указание на какой-то там пустырь, это ещё нужно обсудить. Вот и всё.

– Всё?

– Да. Я поставлю в этом месте камеру. Запасёмся роллами и будем следить онлайн.

– Я не люблю роллы.

– Ну, значит, ты запасёшься чипсами.

– С чего ты взял, что люди Скоробогатова сразу приедут? А если они не захотят рисковать? Вдруг я уже там веду полномасштабные раскопки, увижу их и сразу всё пойму? Думаешь, они захотят так дёшево спалить своего агента? Может, твой пустырь и в самом деле – пустырь! Очередной тупик. Или новая подсказка, не более того. Столько сил отдали на внедрение шпиона, а тут…

– Очень смешно.

– Я серьёзно. А Кристина, если это и правда она…

– То есть не она.

– Ну да. Так вот, Кристина скорее предложит пойти туда вместе и всё выяснить. Логично?

– Нет. Потому что мы подстрахуемся.

– Как?

– Отправим тебя в Курск.

– Что?

– Ты уже едешь в поезде. Так уж получилось. Нужно помочь Екатерине Васильевне. Она позвала. А ты согласился съездить на пару дней. И просто не успеваешь проверить новое письмо Сергея Владимировича.

– Мда… Смотрю, ты всё продумал.

– А то! И заметь, я не говорил, что Кристину подослал Скоробогатов. Я только сказал, что она тебя обманывает.

– И кого мы тогда ждём на пустыре?

– Посмотрим.

Вместо пустыря Максим в конце концов выбрал заброшенный дом на окраине Клушино. Его построили лет десять назад; едва добрались до внутренней отделки, как случился пожар. Огонь был сильный, но дом в целом сохранился. С тех пор так и стоял весь чёрный, местами обугленный. Забора там никогда не было, и только летом изредка заселялся кто-нибудь из бродяг, которых довольно быстро прогоняли соседи. Идеальное место для ловушки.

В понедельник утром приехал Дима. Вместе с Максимом они поставили сразу две камеры, чтобы видеть подъездную дорогу с двух сторон. Проверили, как работают встроенные модемы с сим-картой, загрузили изображение на ноутбук, скорректировали направление камер, после чего вместе уехали в Москву.

В электричке Максим отправил несколько сообщений Кристине. Как и договаривались, написал ей про Курск, про неожиданное письмо, судя по всему, написанное несколько лет назад и переданное курьером в заранее условленный срок, про решётку Кардано и надежду, что там, по указанному адресу, где-то прячется отцовский тайник. В последнем сообщении Максим написал, что весь на взводе, что ему не терпится проверить этот адрес, но билеты есть билеты, к тому же он не хочет, чтобы мама волновалась. Теперь просит и Кристину подождать пару дней. «Потом сходим туда вместе».

– Ну как? – спросил Дима.

– Я бы себе не поверил.

С каждым новым отправленным сообщением их выдумка казалась всё менее удачной.

– Ещё как поверил бы. Ведь ты же поверил, что она – Кристина.

– Очень смешно.

Договорились, что Максим поживёт у Димы. Оставаться в Клушино было опасно. Люди Скоробогатова могли первым делом проверить дом Корноухова.

С тех пор как Максим написал Кристине, Дима не отрывался от экрана ноутбука. До Сокола они добирались на автобусе, а не в метро – чтобы не терять изображение.

– Кристина, конечно, отправила в Клушино вертолёт, – усмехнулся Максим.

– Можно и без вертолёта. Почему бы Скоробогатову не поселить рядом своего человека? Например, в Менделеево? Или вообще у вас по соседству?

Возразить на это Максиму было нечего.

– Пока тихо?

– Пока тихо.

Следовало, конечно, позвонить Кристине, а не заваливать её эсэмэсками, но Максим боялся, что не сумеет правдоподобно изобразить воодушевление. Тут требовалось разыграть настоящий спектакль, а Максим не был уверен в своих актёрских способностях.

«Хорошо. Поняла». Краткий ответ от Кристины. Больше она ничего не написала. И звонить, к счастью, не пыталась.

Едва оказавшись в Диминой комнате, Максим сразу выставил глобус – напоминание о заключённой сделке. Осмотрелся по сторонам в надежде найти какие-нибудь записи. Если они и существовали, Дима их предусмотрительно спрятал. Оставалось ждать.

– Ночью будем посменно дежурить с ноутбуком.

– Серьёзно? – Максим разглядывал коллекцию пластиковых монстров. Не понимал, зачем Дима хранит всех этих солдатиков, Веномов и прочие фигурки.

– Да. Они могут заявиться туда в темноте. А камера работает только на трансляцию. Записи нет.

– Ясно. А ночью мы что-нибудь увидим?

– Ну, уличное освещение там есть, этого хватит. Да и в доме им придётся как минимум включить фонарики. Так что мы их точно заметим.

Первые несколько часов Дима не отходил от экрана. Уговорил маму принести обед в комнату, сказал, что они собирают материал для зачёта и не могут оторваться ни на секунду. Приятная женщина в синем фартуке, с туго зачёсанными волосами. Она улыбнулась Максиму с какой-то безликой теплотой – ей был приятен сам факт того, что у Димы есть друг, пусть даже она про него ничего не знала.

Ожидание становилось утомительным. Максим пытался методом исключения узнать, как именно Дима решил загадку глобуса. Спрашивал, пришлось ли опускать его в воду, подсвечивать или как-то иначе воздействовать на внешнюю, внутреннюю поверхность и прослойку жидкости между ними. Дима отвечал скупо и только напоминал, что уже завтра вечером всё расскажет сам, без понуканий.

После обеда поменялись местами. Теперь Максим следил за камерами, изображения с которых были открыты в двух разных окнах. Если бы не редкие покачивания берёзы, могло показаться, что Максим смотрит на фотографию. В кадре лишь дважды промелькнула машина, один раз прошёлся кто-то из местных. Заброшенный дом оставался заброшенным, если не считать кошки, пробежавшей у его стены.

– С чего ты вообще взял, что Кристина – это Кристина? – Дима, устав от ожидания, лёг на кровать, открыл учебник по истории отечественной журналистики.

– Что значит с чего взял? Во-первых, я её видел в «Старом веке».

– Но там вас не представили друг другу.

– Нет.

– А потом она пришла к тебе и сказала, что её отец – Абрамцев.

– Примерно так. И кстати, у неё в телефоне на заставке – семейное фото. И там она как раз с Абрамцевым.

– Легко подделать. А потом подстроить так, чтобы ты обратил на заставку внимание.

– Когда мама увидела Кристину, у неё вопросов не возникло, – Максим озвучил главный аргумент, по-прежнему заставлявший его верить в полную необоснованность Диминых подозрений.

– Тут я даже не знаю… Может, она действительно на неё похожа? Когда твоя мама видела Кристину в последний раз?

– Не знаю. Как-то не спрашивал. Но Кристина раньше жила в Туле.

– Ты, главное, от экрана не отвлекайся.

– Не отвлекаюсь.

Следующий час прошёл в настойчивом и бесплодном ожидании.

Максим попросил Диму читать вслух самое важное из учебника. Понимал, что подходит к летней сессии неподготовленный, и надеялся запомнить хоть какие-то имена и даты из тех, что с таким фанатизмом требовала Солдатова.

– Предположим, на снимке из Русского музея действительно Кристина, – Максим перебил Диму, едва тот начал занудно перечислять основные статьи Панаева и Некрасова. – Почему она сама поехала в Питер? Зачем ей светиться? Она ведь понимала, что может столкнуться с нами где-нибудь в коридоре, да и на улице.

– Ещё не думала, что будет изображать из себя Кристину. Кроме твоего имени и адреса, она тогда ничего не знала. Обо мне с Аней вообще не догадывалась. Поэтому так спокойно прошла рядом со мной. Подумаешь, калека с тросточкой.

– Слушай… То, что было позавчера, – это неправильно.

Дима промолчал, давая возможность Максиму выговориться. Или не знал, что сказать в ответ.

– Я ведь думал, ты какой-нибудь ерундой занимаешься и стыдишься этого. Может, на вышивание записался или на макраме.

– Ну да, почти, – хохотнул Дима.

– В общем, я был неправ. В следующий раз, когда ты собьёшь машину, постараюсь заглянуть к тебе в палату. Ну и… если что, ты всё-таки сам не пропадай. Отвечай хотя бы на эсэмэски.

– Договорились, – кивнул Дима и вернулся к Панаеву с Некрасовым.

Кажется, им обоим было неловко. Максим редко говорил о своих чувствах, а если и говорил, то лишь в те моменты, когда едва-едва удавалось их осознать, заключить в какие-то понятные формулировки – на пике их ясности и очевидности. Не умел консервировать подобные моменты и, если не было возможности высказаться здесь и сейчас, больше к ним не возвращался. Временами жалел, что из-за такой особенности не говорит родным то хорошее, что мог бы сказать.

– Слушай, а ты меня правда подозревал? – Дима опять отвлёкся от учебника.

– Нет. Просто хотел показать: когда подозреваешь кого-то из близких, можно дойти до абсурда.

– А Кристина тебе стала близкой?

Максим не ответил.

– Что будешь делать, если окажется, что она… не та, за кого себя выдаёт?

– Поговорю с ней.

– Серьёзно?

– Она этого заслуживает.

– Да уж… Только ты поосторожней. Я бы на твоём месте боялся человека, который добровольно подставляет лицо для синяков, лишь бы сыграть свою роль.

– Не торопись. На камерах по-прежнему пусто.

В комнату постучалась Димина мама, Динара Габитовна. Сказала, что на ночь застелет для Максима диван на кухне. К счастью, Дима отговорил её от этой затеи:

– Мы тут допоздна будем возиться. Лучше у меня в комнате.

– Я на ковре посплю, не беспокойтесь, – кивнул Максим и добавил, что ему вполне хватит какого-нибудь пледа и подушки.

Динара Габитовна не стала спорить, а к пяти часам из магазина мебели привезли раскладушку. Димина мама заметила смущение Максима и сказала, что давно хотела её купить, просто не было повода. Максим ей не поверил. Сказал, что сам соберёт раскладушку, – передал Диме ноутбук, взялся рассматривать незамысловатую конструкцию с разборными креплениями и колёсиками.

Вечером пришлось познакомиться с Диминым отцом. Впрочем, знакомство было кратким, потому что Василию Игнатовичу тут же позвонили по работе, а ужин Дима попросил, как и обед, принести к ним в комнату.

Однообразие заброшенного дома начинало утомлять. Максим успел пересчитать точное количество выросших на участке деревьев, запомнил узор обожжённых стен, прикинул, что было бы дешевле – отремонтировать такой дом или снести его и построить новый. Успел посмотреть в интернете, нет ли его в продаже. Обнаружил на ЦИАНе жуткий в своей аляповатости дом с гипсовыми колоннами. Шестнадцать миллионов. И это в Клушино. Неужели кто-то в своём уме… Машина! К дому подъехала машина. Какая-то иномарка, с этого ракурса не удавалось разглядеть деталей. Что-то вроде «Тойоты Короллы». Белая. Передняя дверь открылась.

– Кто-то приехал.

– «Вы хотите обедать, а мы ещё не решили вопроса о бытии Божием», – Дима продолжал монотонно зачитывать отрывки из учебника.

– Приехал, говорю, кто-то!

Дима неловко вскочил с кровати. Схватил трость и, прихрамывая, заторопился к столу.

Из «Тойоты» вышел мужчина. Один. Сейчас он хорошо просматривался с обеих камер.

Огляделся. Неторопливо направился к заросшему участку.

– Я же говорил! – прошептал Дима, будто боялся спугнуть незнакомца своим голосом.

В отличие от Димы, Максим не был взволнован. Принял происходящее спокойно. И только с грустью признал себе, что ничего другого не ждал. Понимал, что всё закончится именно так. Быть может, поэтому не хотел устраивать проверку и вообще с негодованием выслушал подозрения Димы.

– Что он делает? – Дима выключил настольную лампу, чтобы она не отсвечивала в экране.

Незнакомец прошёл несколько шагов к дому.

Остановился. Опять огляделся.

Чего-то боялся. Странно. Ничто не мешало ему прямиком отправиться в дом.

Конечно, было не так просто решить, где именно искать тайник, – он вполне мог оказаться во дворе, у забора или под крыльцом. Максим вообще думал, что если уж Кристина расскажет о ненастоящем письме Скоробогатову, тот пришлёт целую бригаду с лопатами, ломами, болгарками и…

– Чудесно, – Дима с разочарованием отвернулся.

Они ошиблись.

Этого человека явно прислал не Скоробогатов.

Незнакомец затаился возле стены. Положение его ног и рук не оставляло сомнений в том, зачем он тут остановился.

– Ну хоть узнали, где там у вас в Клушино общественный туалет.

Вскоре машина уехала, оставив Максима наблюдать за вновь опустевшим кадром. Теперь сюда не заглядывала даже кошка.

К десяти пришла Аня. Она уже знала, что Максим останется у них ночевать. Как и просил Дима, купила им роллы и чипсы для ночного дежурства. Сама помогать отказалась – сказала, что ей нужно готовиться к сессии, а с утра ехать на консультацию по проектированию. Всё же до полуночи сидела с ними у ноутбука, и Максим был благодарен Ане – её ненавязчивые разговоры и шутки отвлекали от утомительного однообразия мыслей, от опостылевшего наблюдения за домом.

Когда Аня ушла, Дима пообещал написать статью с подробным описанием всего, что с ними случилось: от того момента, как мама передала картину Абрамцеву, до последних событий с глобусом.

– Если что-нибудь пойдёт не так, выложу всё в интернет.

Максим не стал спорить и уточнять, что именно, по мнению Димы, может пойти не так. Только почувствовал, что скучает по Кристине. Жалел, что не может сидеть с ней возле ноутбука в этом бесконечном ожидании. Усмехнулся, представив, как звонит ей, зовёт приехать к Диме, а потом просит дежурить вместе с ними.

– Знаешь, мне до сих пор кажется, что это какой-то розыгрыш, – вздохнул Максим. – Не верится, что так вообще бывает.

– Ты про Берга?

– Вообще про всю эту историю. Так странно… Только что жил себе спокойно на обочине автострады, пил чай, читал книги, а теперь вот по камерам слежу за чужим домом. Жду, что в кадре появятся люди Скоробогатова. И верю, что это действительно важно. Забываю, что я всего лишь муравей, который ничего не может изменить.

– Муравей? Скажи это Скотту Лэнгу.

– Кто это?

– Неважно. Ты, главное, не отвлекайся.

Ночью дежурили по три часа, и в свою смену Максим изредка заглядывал в учебник, заучивал имена и даты.

Тёмная громадина обгоревшего дома была едва высвечена уличными фонарями и пугала своей неподвижностью. Подходящая обстановка для какой-нибудь «Ведьмы из Блэр». И качество картинки соответствующее. Осталось разглядеть в углу затаившийся силуэт и сплетённую ведьмой ивовую вязку.

Максим пугал себя отвлечёнными образами и так коротал время.

За ночь к заброшенному дому никто не приехал.

На следующий день наблюдение продолжилось. С утра заглянула Аня. Принесла завтрак и поинтересовалась успехами – с такой интонацией и улыбкой, будто речь в самом деле шла об университетском проекте для зачёта.

Максим в очередной раз подумал, что Шмелёвы так по-настоящему и не поняли, в какую передрягу угодили. Пока тебя самого не схватят трое незнакомцев, пока не столкнёшься с опасностью воочию, лицом к лицу, невольно забываешь о её насущности, вопреки собственной воле начинаешь считать её чем-то обыденным, искусственным. Олег Шульга со своими сломанными пальцами явно считал иначе.

Весь день провели перед ноутбуком. О том, чтобы пойти в университет, не было и речи, но Дима продолжал готовиться к экзаменам, даже прочитал вслух отрывки из программных произведений по зарубежной литературе.

В кадре шесть раз показывались люди. Кто-то из местных проходил мимо. Даже не смотрел на заброшенный дом. В половине третьего во дворе засели мальчишки. Разожгли костёр из бумаги и пластиковых бутылок. Что-то закоптили на нём. Потом ушли.

И больше ничего.

К вечеру Дима признал поражение.

– Не понимаю… – растерянно прошептал он.

Попросил Максима показать сообщения, которые тот вчера отправил Кристине. Перечитал их. Убедился, что они написаны без лишних деталей или намёков, вполне правдоподобно. Затем вновь посмотрел на снимок из Русского музея, на фотографию из «Коммерсанта», будто усомнился в их подлинности.

– Я ведь был уверен, что план сработает.

– Он сработал. Только показал не совсем то, на что ты рассчитывал.

– Получается, что так.

Максим положил руку на глобус.

– Ну что. Я слушаю.

Дима нехотя кивнул.

– Я иногда думаю, как бы всё сложилось, если бы мы познакомились при других обстоятельствах.

– Это как?

– Ну, если бы нас представили друг другу в «Старом веке». Если бы мы встретились где-нибудь на улице – ты бы уронила перчатку, а я бы догнал тебя, чтобы отдать её, или… не знаю, как-то ещё. Без всей этой путаницы с картиной Берга. Без похищения людей.

– И что бы тогда было?

– Скорее всего, ничего. Ты сказала бы мне спасибо за перчатку, улыбнулась бы мне на выставке. И всё. Мы бы никогда с тобой вот так не гуляли по лесу, не было бы всех этих разговоров и…

– Чего?

– Какого-то чувства общности, что ли, не знаю. Чувства, которое возникло, несмотря ни на что, если ты понимаешь, о чём я.

– Понимаю.

– Несмотря на все игры, в которые мы друг с другом играем.

– Игры?

– Если верить Диме, людей вообще объединяют только ситуации. Да и общаемся мы не с человеком, а с тем, что он для нас символизирует. Поэтому так не любим, когда человек вдруг меняется.

– И что я символизирую для тебя?

Максим не ответил. Он и сам этого не знал. Не понимал, зачем вообще повёл Кристину в глубь клушинского леса. Он уже принял решение, и ничто не могло его изменить. Хотел напоследок побыть с ней наедине. Вырваться из ситуации, наконец понять, что чувствует на самом деле.

Здесь, в лесу, всё лишнее отходило в сторону. Нет, оно не исчезало – продолжало гудеть отдалённым шумом, как гудит автострада, спрятанная за деревьями в нескольких километрах отсюда. И всё же на какое-то время удавалось забыть о прошлом, которое их связало, и о будущем, которое должно было их разделить.

В кармане завибрировал телефон. Максим посмотрел на экран. Дима. Сейчас не до него. Максим сбросил звонок.

– Странно.

– Что? – Просека позволяла идти просторно, не теснясь, но Кристина держалась так близко к Максиму, что их руки то и дело соприкасались, как и тогда, в Менделеево.

– Постоянно о чём-то думаешь, принимаешь какие-то решения, споришь, доказываешь, убеждаешь, а потом вдруг оглядываешься и видишь вокруг себя пустоту. Ну, не совсем пустоту, тебя окружают какие-то люди, и вообще повсюду что-то происходит, но ты всё равно стоишь так, будто оказался в выжженной степи. Только пепел. И отпечатки твоих путаных следов. Ты ведь постоянно куда-то идёшь. И тебе кажется, что во всём этом есть смысл. А если остановишься, вдруг понимаешь, что идти тут некуда.

– Значит, не надо останавливаться.

– Может быть.

– А ты? – Кристина посмотрела на Максима. – Если бы тебе дали возможность поднять таинственный покров богини, ты бы это сделал?

– О чём ты?

– Если бы в самом деле была такая Изида, взглянув на которую, ты мог бы постичь сокровенные тайны мира. В одно мгновение понять всё, что с нами происходит. Разом увидеть рождение вселенной, появление жизни и бездну небытия… И плата за эти тайны одна.

– Смерть.

– Да. В одно мгновение познать величайшую истину, а в другое – рассыпаться прахом.

– Потому что никто из смертных не вынесет взгляда Изиды? И наш ум не способен вместить её знания?

– Да. «Коль жизнь моя нужна – бери её, Изида, но допусти узреть божественный твой лик». Ты бы согласился?

– Не знаю, Кристин.

– Значит, не согласился бы.

– Почему?

– Иначе не сомневался бы. В таких вещах не сомневаются.

– Честно говоря, не очень понимаю, зачем мне это великое знание. Узнать и умереть? И что? На самом деле даже просто узнать, без испепеления, я бы не хотел. Зачем? Не хочу брать больше, чем могу унести. Мне нравится жить. Спокойно, честно, без всех этих заморочек. Чтобы любоваться закатом, не обязательно разбираться в подавлении коротковолновой части спектра, если ты понимаешь, о чём я.

– Понимаю.

– Так и здесь. Мне нравится моя грусть, моя радость. Без всяких таинств и карающих богинь.

– Семья, дом, дети и гости по вечерам?

– Почему бы и нет? Уютная библиотека, кресло у камина и старый пёс Гамилькар в ногах. Если уж Дима прав и общение – это непременно ситуации, из всех ситуаций я бы, наверное, выбрал семью. Такую вот тёплую серединку.

– Как-то это…

– Архаично?

– Почти.

– Тем лучше, – рассмеялся Максим. – Архаичным мне тоже нравится быть.

К середине июня ночи по-прежнему оставались прохладными, но дожди случались редко, и дневное солнце успело просушить лесные тропки. Идти было легко.

Максим подумал, что скучает по спокойным дням в Клушино, когда отчим работал в мастерской, мама готовилась к очередному празднику в доме детского творчества, а деревня стыла в предрассветном оцепенении. Максим всматривался в темноту за окном и не замечал, что счастлив. Не замечал, что клушинский покой стал ему действительно родным, а Корноухов, несмотря на все свои странности, оказался хорошим человеком – таким, кому Максим согласился бы доверить маму. И у них действительно была семья. Сложная, с запутанной историей, но всё-таки семья.

Завибрировал телефон. Дима звонил уже в четвёртый раз. Максим вновь сбросил вызов. Знал, что рано или поздно придётся ответить.

– А ты? – спросил он. – Ты бы подняла таинственный покров Изиды? Что бы ты выбрала?

– А я во всё это не верю, – усмехнулась Кристина и взяла Максима за руку. Их пальцы переплелись. Между ладонями было тепло, уютно. – Нет никакой Изиды, нет великой тайны. Так что я бы ничего не выбирала.

– Нечестно! – шутливо возразил Максим. – Это не по правилам.

– Мы сами устанавливаем правила. Лучше скажи, что там с глобусом.

– Там всё просто. Даже слишком. Собственно, как и написал отец, нужно было «лишить мир оков».

Максим посмотрел на Кристину. Не торопился открывать ей тайну глобуса. Ещё утром в точности решил, о чём скажет и что утаит, однако сейчас предпочёл вновь обдумать это решение. Ему предстояло пройти по тонкой линии правды и недомолвок. Кристина, к счастью, его не поторапливала.

Замолчав, Максим мысленно вернулся в квартиру Шмелёвых. Сосредоточенно вспоминал всё, что произошло позавчера.

– И где тут оковы? – спросил он Диму, когда тот окончательно признал поражение.

– Вот, – Дима указал на каменную подставку. – Я немного покопал в интернете о таких глобусах. Дорогая игрушка, кстати говоря. Можешь гордиться, наша кража вполне проходит по уголовной статье.

– Это была не кража. Я вернул то, что и так было моё.

– Ну да, так и скажешь сокамернику. «Здесь виновных нет».

– Дим.

– Да, да. В общем, этот глобус не совсем обычный. Внешняя оболочка – из прозрачного акрила. Между внешней и внутренней оболочками – специальная жидкость…

– …плотность которой примерно равна плотности внутренней сферы. Об этом я и сам догадался.

– Да, но ты не догадался, что внутри – сложный механизм с магнитами. Пока не знаю, как именно он работает. Нужно вскрывать. Но дальше интереснее. Там, – Дима постучал по акриловой оболочке глобуса, – спрятаны солнечные батареи. Свет проходит через обе поверхности и… тут барабанная дробь, – Дима изобразил её глухими ударами пальцев по деревянной столешнице.

– Дим…

– Питает фотоэлектрическую систему привода!

Дима с воодушевлением посмотрел на Максима, но сразу понял, что должного эффекта его слова не произвели.

– Проще говоря, глобус устроен так, что внутренняя сфера должна вращаться сама по себе! То есть, конечно, под воздействием привода, но со стороны ты этого не заметишь. Нет ни звука, ни проводов. Тебе даже не нужно его включать. Поставь на солнце или под лампу, и глобус будет крутиться под внешним акриловым корпусом. А благодаря жидкости между сферами нет трения, так что ему ничто не мешает. Красота!

– И почему он не крутится?

– Вот! – Дима оживился. Ему нравилось выступать просветителем. С таким задором он мог бы преподавать что-нибудь в школе. – Это главный вопрос. Тут может быть два варианта.

– Дим, давай без вариантов. Говори как есть.

– Первый вариант – что-то мешает магниту. А без него, как ты понимаешь, вращения не будет. Солнечные батареи есть, а привод не действует. Второй вариант – механизм просто сломался.

– И это наш случай?

– Я тоже так подумал. Твой папа мог вскрыть глобус, поместить что-то внутрь и… ну, исказить баланс, повредить шестерёнки – что угодно. Тут решение одно.

– Вскрыть глобус.

– Да. Но ты настаивал, что Сергей Владимирович не мог всё сделать так топорно. И оказался прав.

Максим уже не поторапливал Диму.

– Так что наш вариант – первый. Помешать магнитному приводу несложно. Это как с компасом. Положи возле компаса магнит, и ты увидишь, что стрелка собьётся. Мгновенно потеряет север. В какой-нибудь экспедиции так можно заблудиться. Оказался в зоне повышенной геомагнитной активности и не заметил, что компас врёт. А в интернете пишут, что такие глобусы лучше держать вдали от металлических объектов. По той же причине. Хотя я не уверен, что аналогия с компасом тут удачная.

– У меня он стоял на деревянном столе за деревянными стенами.

– Да. Я его тоже выносил во двор. Ставил под солнце. Ничего не происходило. А потом… Честно говоря, я бы сказал, что сам до всего додумался, но мне помогла случайность. Точнее, восточная башня «Дракона».

– Что? – не понял Максим.

– Моя крепость, – Дима показал на зáмок «Лего».

– Твоя крепость…

– Ну да! Я не знал, что делать. Повторял слова из зашифрованного письма. «Когда мир лишится оков, оковы станут ключом». Подумал, что каменная подставка под глобус и есть оковы, которые нужно отбросить.

– Я тоже так думал. Снимал глобус и держал его в руках.

– И ты был на правильном пути. Я тоже так делал. Ничего не добился. А потом решил получше осмотреть подставку. Она ведь выглядит странно, согласись. В общем, снял глобус и временно пристроил его на восточную башню, – Дима опять торжественно указал на старенький зáмок. – Догадываешься, что было дальше?

– Ты разгадал загадку.

– Да. Но как?

Максим, поморщившись, прикрыл глаза, и Дима наконец понял, что слишком затягивает спектакль.

– Надо было позвать Аню. Она бы мне подыграла.

– Говори.

– Дальше я провозился с подставкой. Хотел понять, что это за материал, и решил подковырнуть его скрепкой.

– Умно.

– Ещё бы! Потому что скрепка в одном месте примагнитилась! Здесь, в этой подставке, – магнит.

Дима переставил глобус на пустую карандашницу, убедился, что она стоит прочно, и показал Максиму, где именно прячется магнит.

– Твой папа всё рассчитал. Он заблокировал привод – разместил под ним другой сильный магнит! Это всё равно что поставить на руль машины противоугонную распорку, понимаешь? Поэтому глобус раньше не крутился. Да, мы его снимали с подставки, но этого мало. Нужно было поставить глобус в освещённое место, а главное – не торопиться.

Вечером ни о каком солнце не было и речи, поэтому Дима передвинул к глобусу настольную лампу.

Максим, затаившись, ждал.

Прошло около минуты, и – вот оно! – внутренняя сфера сдвинулась. Впрочем, это могло лишь привидеться Максиму – он чересчур настойчиво всматривался в крохотные буквы городов и островов. Однако прошло ещё несколько секунд, и теперь уже не осталось сомнений. Глобус начал вращаться.

– Мир лишился оков, – довольный, прошептал Дима.

– Это, конечно, чудесно, – теперь подсказка отца казалась Максиму до смешного очевидной, – но что это даёт?

– Не торопись. Просто смотри.

Максим, не зная, чего именно ждать, следил за вращающейся сферой. Думал, что в какой-то момент она изменится, хотя и не понимал, как именно это произойдёт.

Прошло несколько минут.

Никаких изменений.

Максим начинал терять терпение.

Придвинул к себе карандашницу. Едва не опрокинул глобус. Вернул ему равновесие. Осмотрел со всех сторон. Наконец сдался:

– И?

– Ничего не замечаешь?

– Ничего.

– Вот и я поначалу не заметил. Но ведь понятно, что мы на правильном пути. Остаётся наблюдать. Посмотри на Уберабу.

– Куда?

– Юго-восток Бразилии.

Максим не стал дожидаться, пока глобус повернётся к нему нужной стороной. Навалившись на стол, отыскал сзади Южную Америку. Следил за ней, пока внутренняя сфера поворачивалась. Никак не мог понять, где тут Убераба, а потом заметил едва различимое красное пятнышко под зелёным цветом страны – кратковременная вспышка. Такая слабая и мимолётная, что без должного внимания её никак не уловить. Это был…

– Светодиод! – Дима хлопнул ладонью по столу. – Видишь?

Теперь Максим нашёл Уберабу. Красным пятнышком был отмечен именно этот город.

– И таких тут девять штук! Я все пересчитал. Сложнее всего было найти море Росса, оно ведь на самом юге, а глобус, как ни поворачивай, всё равно смотрит севером вверх.

– И что это значит?

– Значит, что твой папа вскрыл-таки глобус. Поместил туда как минимум девять светодиодов – самых простеньких, двухмиллиметровых, не больше. И подключил их к солнечным батареям глобуса. Пока сложно сказать, как это всё устроено, нужно смотреть внутри. Но последовательность примерно такая: мы убираем подставку с магнитом, то есть снимаем «противоугонный блокиратор», глобус начинает вращаться, и внутри соединяются контакты, которые на доли секунды обеспечивают светодиоды питанием. Напряжения едва хватает, чтобы они моргнули. Но этого достаточно. Если внимательно смотреть, они заметны.

Максим тем временем нашёл ещё одну красную точку. Под Алеутскими островами.

– А вот что дальше, – признался Дима, – я пока не знаю. Тут ведь отмечены и города, и моря, и острова. К тому же они разбросаны по всему миру. Вот, посмотри.

Дима свернул сайт, по которому они следили за заброшенным домом в Клушино, и открыл вордовский файл, куда выписал все отмеченные на глобусе названия:

– Иркутск, – прошептал Максим. – Может, это как-то связано с родителями мамы?

Дальше шёл десяток страниц с тщетными попытками разгадать новый ребус. Дима раскладывал названия по буквам и слогам. Отмечал их на карте, соединял прямыми линиями и линиями с учётом изгиба поверхности Земли. Искал точки пересечения. Выписывал названия стран, их валюту, годы основания городов – собирал всю возможную информацию, но пока ничего не смог добиться. Всего лишь набор из девяти ничем не связанных названий.

– Есть идеи? – с надеждой спросил Дима.

– Пока нет.

– А главное, мы ведь использовали только начало из зашифрованной подсказки. Там ещё много чего. Мир у нас лишился оков, тут всё понятно. А вот «оковы станут ключом» – это как? – Дима с сомнением покрутил в руках каменную подставку из-под глобуса. – Может, это действительно ключ? Тут ведь и магнит свой. Может, он не только блокирует глобус, но и… открывает что-то. Только что? И дальше: «Ты расскажешь о своём путешествии, чтобы узнать мою тайну. А вместо крови прольётся вода». Как это понимать?

Максим не ответил. Зачарованный, смотрел на список из девяти названий. Дима и не догадывался, как близко подошёл к разгадке, а под конец стал искать слишком сложное решение. Максиму хватило одной минуты, чтобы во всём разобраться. Он в ужасе замер. Уже тогда, в квартире Шмелёвых, понял – безропотно и без сопротивления, – какой именно сделает выбор. Не успел ничего обдумать, взвесить, но знал, что не отступится.

Диме ничего не сказал. Более того, предложил ему двигаться в том же направлении – искать пересечения линий, сравнивать координаты отмеченных мест. Пробовать шифровальный ключ или шифр Цезаря. Знал, что всё это уведёт Диму от разгадки.

Отец оставил подсказку именно ему, Максиму. И только он мог довести начатое до конца. Один. А Диме с Аней пришла пора выйти из игры. И не только им. От Кристины тоже предстояло избавиться.

Сейчас, оказавшись с ней в лесу, Максим только утвердился в своём решении. В конце концов отбросил излишнюю осторожность и рассказал Кристине про глобус во всех подробностях, разве что не стал повторять Диминых интонаций и неуместных наводящих вопросов. Всё это уже не имело значения, ведь Максим назвал не те города, что были отмечены на самом деле, к тому же заявил, что их было шесть.

– Вот как, – протянула Кристина. – Значит, ты был прав? Если бы мы сломали глобус, то остались бы без разгадки? А эти шесть названий, они…

Кристина не успела договорить. Опять позвонил Дима. В седьмой раз. Максим уже подумал отключить телефон, но в итоге всё-таки ответил. Жестом попросил Кристину подождать. Приложив телефон к уху, убавил громкость динамика, чтобы она не могла услышать их разговор.

– Ты же в Клушино?

– Да, помню.

– Я по поводу камер.

– Успеем. До зачёта ещё три дня.

– Ты с Кристиной, что ли?

– Точно не знаю.

Максима забавлял такой разговор.

– Снимешь камеры, ладно? Просто открути их. Они там уже разрядились. А то, сам понимаешь, сегодня висят, а завтра уехали. Ищи потом.

– Хорошо.

– И ещё… Знаю, вся эта задумка не удалась, но, Макс… Поверь мне. Пока ничего не говори Кристине, ладно? Про глобус, про наши подозрения. Дай мне время. Ведь ещё можно в хостел зайти. Они там по паспорту регистрируют. Думаешь, сложно подкупить администратора?

– Не переживай, разберёмся.

Максим выключил телефон. Теперь им никто не должен был помешать. Остановился и притянул Кристину к себе. Почувствовал её дыхание на своём подбородке. Она не отстранилась. Стояла рядом и только крепче сжимала его руку.

План с камерами провалился. Никто так и не наведался проверить заброшенный дом. Этого и не потребовалось. Дима сделал своё дело. В ту секунду, когда они увидели подъехавшую «Тойоту», всё изменилось. Да, это была ложная тревога, но тогда Максим впервые смирился с мыслями, которые так долго от себя прятал. На следующий день устроил собственную проверку.

Позвонил маме. Спросил её о Кристине. Выяснилось, что до ночи, когда Кристина приехала к ним с синяком на щеке, мама видела её лет шесть или семь назад. После развода она почти не общалась с Абрамцевым, да и Кристина долгое время жила в Туле.

Максим восстановил события той ночи и с сожалением признал, до чего нелепо всё вышло. Ведь он первый зашёл в дом, сказал маме, кого именно привёл. Если бы Кристина зашла без предупреждения, мама бы её не узнала. А так поверила Максиму. Семь лет – большой срок.

На этом Максим не остановился. По экзаменационным спискам на сайте Строгановки узнал, в какой группе учится Абрамцева Кристина Дмитриевна. Заодно увидел, что она не допущена к экзаменам. Позвонил в деканат. Сказал, что звонит по поручению её мамы, которая не может дозвониться до дочери и тревожится за неё. В деканате сказали, что Кристина с середины апреля не ходит на занятия, что с её отцом безуспешно пытались связаться и уже обратились в полицию. Не дожидаясь вопросов, Максим положил трубку.

Значит, настоящая Кристина пропала примерно в то время, когда эта Кристина, стоявшая сейчас в клушинском лесу перед Максимом, впервые появилась у него в доме. Пропала, как и её отец. Как и Погосян.

– Где теперь глобус? – Кристина вырвала Максима из задумчивости.

Пожалуй, его рассеянность могла выглядеть подозрительной.

Максим с горечью смотрел Кристине в глаза. Наслаждался тем, что может свободно изучать её лицо. Линию подбородка. Нос. Брови. Ресницы. Такие красивые и такие родные. Светлую мягкую кожу.

Синяк на правой щеке отчасти рассосался, оставил после себя жёлто-коричневые пятна.

– Мы его разбили.

– Разбили?

– Да. Заглянули внутрь.

– И что?

– Пусто. Только механизм. Никаких посланий. И шесть светодиодов.

– Как и предполагал Дима?

Они говорили тихо, не скрывая волнения. Их дыхание перемешивалось в едином тёплом порыве. Максим высвободил руку из руки Кристины и теперь обнял её. Кристина не ответила, но и противиться не стала.

– Почти. Внутренняя сфера оказалась полой. В ней – небольшой механизм, закреплённый на южном полюсе. Его тяжесть не давала внутренней сфере перевернуться, всегда держала север наверху. В основе привода – четыре магнита. Над ними – три плоские катушки с тонкой медной проволокой. Их запитывали шесть чёрных зеркалец солнечных батарей «Трони». То есть, когда поступало напряжение от солнечных батарей, катушки превращались в магниты.

Три магнита против четырёх давали постоянное вращение. Кроме того, от привода поднималась тонкая штанга, на конце которой располагался ещё один магнит. Зачем он, мы так и не поняли. Да это и не важно. Главное, что вращение механизма передавалось всей внутренней сфере, ведь она висела в жидкости, и никакое трение ей не мешало.

К механизму отец припаял проводки со светодиодами – таким образом, что при полном обороте контакты замыкались. Светодиоды вспыхивали. Затем контакт размыкался и светодиоды гасли.

– А магнит в подставке блокировал магниты в глобусе и не давал им сдвинуться?

– Да. И, по сути, в сфере много свободного пространства. Отец мог положить туда все свои подсказки. Но придумал именно такую конструкцию, чтобы проверить меня – готов ли я к сложным и неочевидным решениям. Готов ли играть в его игры. Ведь если бы мы сразу вскрыли глобус, половина светодиодов оторвалась бы от внутренней поверхности – отмеченные ими названия потерялись бы. Вот так.

Максим и Кристина смотрели друг другу в глаза. Долгий неотрывный взгляд. Только сейчас Максим осознал, как ему не хватало этой близости. Он будто испытывал жажду, ещё не зная, что существует вода, а теперь впервые подошёл к кромке свежего источника. Вдыхал аромат его прохлады, всматривался в мягкую рябь на его поверхности. Предвкушал то, чего прежде не испытывал.

Вчера зашёл в «Изиду». Показал фотографию из Русского музея. Покачалов узнал девушку в брючном костюме. Это она приходила к нему весной напомнить о договоре со Скоробогатовым. Она и чернобородый мужчина, так напугавший Покачалова. Больше Максим ни о чём не спрашивал, но Покачалов напомнил ему, что должен обо всём доложить Скоробогатову. Максим попросил дать ему ровно сутки.

Затем отправился в «Старый век». Там узнал, что реставратор Савельев уволился. Реставрационная мастерская «Савельев и сыновья» временно закрылась, а в скором времени должна была сменить вывеску. Максим, сказав, что был знаком с Дмитрием Ивановичем и с его дочерью, Кристиной, попросил сотрудников аукционного дома взглянуть на фотографию из Русского музея. Они сделали это нехотя, посоветовали с такими вопросами обращаться в полицию, но признались, что девушка в брючном костюме им знакома. Такую трудно забыть. В день, когда Максим с мамой приезжали в «Старый век», она устроила скандал, потому что на предаукционную выставку не попала картина Александра Берга «Особняк на Пречистенке». Девушку тогда сопровождал неприятный чернобородый мужчина, который всем запомнился своей звериной фигурой, неловко упрятанной в дорогую ткань костюма.

Максим наконец понял, почему Кристина изначально показалась ему такой знакомой. Они наверняка столкнулись в дверях «Старого века». Настоящая Кристина была там же, но Максим не обратил на неё внимания, не знал, что она – дочь Абрамцева.

Кристина, сейчас стоявшая перед ним, казалась ровесницей Максима. Строгий костюм и аккуратно зачёсанные волосы на фотографии добавляли ей года три-четыре. Сколько ей исполнилось на самом деле? Как её звали? Что её связывало со Скоробогатовым? Этого Максим не знал.

Какие бы тайны ни скрывало полотно Берга, что бы отец ни украл у Скоробогатова, тому, что сделали его люди, не находилось оправданий. И всё же Максим не торопился обвинять Кристину – пока приходилось называть её этим именем, потому что другого не было. Сейчас, прислушиваясь к тихому шуму леса, он смотрел ей в глаза. Давал ей шанс всё изменить, ждал, что Кристина сама заговорит, назовёт себя и объяснит, почему согласилась играть роль другой девушки – теперь сидевшей где-нибудь в заточении, а может, и вовсе убитой.

Вспомнилась Хулия из «Фламандской доски» – она «смотрела на жизнь как на некое подобие дорогого ресторана, где в конце концов тебе обязательно предъявят счёт» и не считала, что из-за этого «необходимо отказаться от полученного удовольствия». Перес-Реверте называл это житейской мудростью и зрелостью. Возможно, он был прав, однако Максим настойчиво отказывался получать хоть какое-то удовольствие от игры, в которую его втянули. В конце концов он дождётся первой возможности заплатить по счёту и выйдет из этого ресторана приключений, каким бы соблазнительным ни казалось предложенное меню. И даже Кристина не сможет его остановить.

Она молчала.

Максим подался вперёд. Их приоткрытые губы соприкоснулись.

Это даже не было поцелуем. Кристина так и стояла с опущенными руками. Никак не отреагировала на близость Максима.

Ожидание затягивалось, было приятным и болезненным одновременно.

Максим бережно провёл пальцами по её волосам. Готов был отстраниться, но вместо этого в отчаянном порыве ещё крепче обнял Кристину – теперь поцеловал по-настоящему, стараясь одолеть её холодность, неотзывчивость. Чувствовал запах её кожи, влагу её мягких губ. Кристина встала на мыски, выструнилась вдоль его тела и, приподняв руки, едва коснулась ладонями его локтей.

Не было леса вокруг, гудящей автострады, кричащих птиц. Всё отступило, слилось серым неразличимым фоном, как и разговоры, подозрения, страхи. Не осталось даже боли от неизбежного расставания. Только её дыхание, только её слабое податливое тело в его объятиях.

Ни имён, ни обещаний. И только сердца отсчитывали время их жизни. Не так уж важно, что будет дальше. Максим был счастлив сейчас, и ему этого было достаточно. А когда он нехотя отстранился, увидел в глазах Кристины растерянность. Даже если всё остальное – притворство и ложь, то этот взгляд – настоящий.

Она всё понимала. И, конечно, догадалась о подозрениях Максима, едва услышала про неожиданно полученное письмо и указание на заброшенный дом. Слишком наивно расставленная ловушка. Кристина и те, кто убедил её играть эту роль, были достаточно умны, чтобы не соблазниться приманкой. Впрочем, в итоге Кристина так и не получила главного – оставленного отцом указания.

Максим ждал, не выпускал её из рук. И, когда уже казалось, что Кристина поддастся его немому призыву, она отвела взгляд. Максим понял, что на этом они должны расстаться. Кристина сделала свой выбор.

Небольшое кафе на «Китай-городе». Максим иногда заглядывал сюда, возвращаясь из Исторической библиотеки в Старосадском переулке. Сюда же он отправил своих сокурсников, Алину и Артура. Попросил их зайти ровно в десять утра, подняться на второй этаж, заказать по чашке кофе. Предупредил, что этот спектакль может быть опасным, чем только усилил их любопытство и желание принять в нём участие.

Максим догадывался, чем закончится задуманная им проверка, но должен был окончательно убедиться в выборе Кристины. Вчера отправил ей сообщение:

«Нужно поговорить».

Затем написал ей адрес кафе. Сказал, что будет ждать на втором этаже в половине одиннадцатого.

Как и договаривались, Алина и Артур сели за разные столики. Утром в кафе почти не было посетителей, а те немногие, кто заглядывал сюда, брали заказ на вынос или садились внизу, у окна. Никто не должен был помешать Артуру и Алине, которые первым делом достали ноутбуки, тетради и стали заниматься тем, чем и планировали заниматься, – готовились к предстоящему экзамену. Сам Максим от сессии отказался. Сейчас было не до университета, не до предстоящей летней практики в «Зеленограде сегодня».

Когда официант принёс Алине заказ, она достала из сумки камеру – одну из тех, что Дима использовал в Клушино, – поставила её возле сахарницы. Направила на столик, за которым сидел Артур. Позвонила Диме, спросила, хорошо ли ему видно то, что происходит. Дима попросил чуть сместить и приподнять камеру. Затем позвонил Максиму:

– И на что ты надеешься?

– Поймёшь, когда увидишь.

Максим вчера подготовил два письма. Одно – маме, другое – Шмелёвым. Собирался отправить их в последний момент, как только убедится, что уже ничего не изменить.

В письме просил маму уехать из Курска. Рассказал ей про Кристину.

«Главное, не пиши мне, куда поедешь. Они не должны узнать. Поверь, я беспокоюсь за вас. И я знаю, что делаю. Если думаешь, что мне самому нравится происходящее, ошибаешься. Но я вынужден платить по счетам отца. Надеюсь, после этого мы сможем забыть о нём раз и навсегда.

Ты будешь волноваться. Но я не могу поступить иначе. Ты рассердишься. Но я должен всё сделать сам. Доверься мне. Я обдумал все возможные варианты. Этот – единственный».

Максим переписывал письмо: сокращал его до нескольких строк, увеличивал до нескольких страниц. Стирал и писал заново. Боялся, что мама наделает глупостей, понимал, что никакие слова для неё не прозвучат достаточно убедительно. Поэтому решил поставить в копию отчима. Знал, что Корноухов пойдёт на всё, лишь бы защитить маму, и надеялся на его поддержку.

Написать письмо Шмелёвым было проще. Максим коротко сообщил им, что дальше собирается действовать в одиночку. Настоятельно попросил пересказать историю последних месяцев своим родителям и предложил им уехать на всё лето из Москвы, а лучше – из России. Родители Ани и Димы имели право знать, с какой опасностью столкнулись.

Оба письма Максим зашифровал многоалфавитным шифром с ключевым словом «Изида». Решил, что так выиграет время. Мама и Шмелёвы, конечно, сразу догадаются, как именно прочитать письмо, но это займёт у них не меньше часа, а то и двух.

– Пока всё спокойно, – отчитался Дима.

– Ещё только двадцать минут.

– Ты уверен, что Кристина вообще появится?

– Уверен, что не появится.

– Тогда зачем…

– Хочу убедиться.

Последние пять дней Максим жил в хостеле. В университет даже не заглядывал. Только написал в деканат, что по семейным обстоятельствам вынужден уехать из Москвы. Знал, что его всё равно отчислят. Не было времени собирать документы для академического отпуска.

Деньги, когда-то отложенные на фотоаппарат, потратил на авиабилеты. Заодно продал по интернету новенький ридер, так неудачно подаренный отчиму. Немного занял у Димы. Не хотел этого делать, но других вариантов не нашлось. Обещал Диме расплатиться при первой возможности.

Никому не сказал о задуманном. Так проще.

Вчера получил визу. Наконец пригодился загранпаспорт. Оформил его в десятом классе, когда мама и отчим запланировали встретить Новый год в Черногории. Путешествие сорвалось, а паспорт остался. Максим никогда прежде не был за границей. И не думал, что первая поездка окажется именно такой.

– Макс… Кто-то пришёл. Идёт к Артуру. И если это Кристина… Чёрт, знаешь, она изменилась.

– О чём ты?

– Для начала, она полысела и… ну да, точно, отрастила усы. Ещё и в мужском костюме заявилась.

Артур оделся в толстовку с капюшоном и джинсы, чтобы издалека напоминать Максима.

– Этот с усами сел к Артуру.

Дима молчал слишком долго.

– Что там?

– Подожди.

Как Максим и предполагал, Кристина прислала вместо себя кого-то другого. Больше не было смысла надеяться на её помощь. Игры закончились.

– Ушёл, – с явным облегчением сказал Дима.

Максим попросил передать Алине, чтобы они не торопились:

– Пусть посидят ещё минут двадцать.

Чуть позже Дима перезвонил и сказал, что Артур порядком перепугался, когда увидел напротив себя этого человека. Тот даже ни о чём не спросил. Сел за его столик. Посмотрел, чем занимается Артур. Огляделся. И ушёл.

– Ты вообще где? И что всё это значит? – Дима заподозрил неладное.

– Это значит, что Кристина теперь для нас так же опасна, как Скоробогатов.

– Слушай, мне не нравится твой голос. Что происходит?

– Через полтора часа отправлю тебе письмо.

– Письмо? Макс…

– Прочитай его, и всё поймёшь. Прости, мне пора.

Максим отложил телефон. Когда Дима попробовал ему перезвонить, сбросил. Взглянул на табло вылетов. В Шереметьево было людно, и сейчас это успокаивало. Максим сидел в углу перед стойкой пятьдесят седьмого выхода, ждал приглашения на посадку. Старался не смотреть по сторонам, а лицо прятал под козырьком кепки. Сомневался, что люди Скоробогатова могли его выследить, однако не хотел рисковать.

Повторял выписанное отцом стихотворение об Изиде. Вновь и вновь спрашивал себя, что оно означает и почему лежало на дне архивной коробки. Отец не мог оставить его просто так. Если это был очередной знак, то Максиму по-прежнему не удавалось его прочитать.

Отец не боялся смерти, это уж точно.

Вздохнув, Максим теснее прижался к холодной спинке из перфорированного металла. Хотелось стать крохотным и затеряться, закатиться в самый пыльный уголок и лежать неподвижно, с закрытыми глазами.

Он не позволял себе задремать – опасался пропустить начало посадки и хотел ещё раз спокойно обдумать новость, которую вчера получил от мамы. Новость, окончательно убедившую в изощрённости, в пугающей одержимости Скоробогатова, хотя и показавшую его не таким уж безрассудно жестоким.

Мама поздно ночью написала:

«Дима жив».

Потом прислала ещё одно сообщение:

«Я не разговаривала с ним, но знаю, что он вернулся на работу».

Максим спросонья не сразу сообразил, о каком Диме идёт речь, а когда понял, подскочил на неудобной кровати с продавленным матрасом. Зажёг светильник и несколько раз перечитал мамины эсэмэски, будто не был уверен, что правильно разобрал её слова.

«Дима жив»… Уж конечно, речь шла не о Шмелёве. На всякий случай Максим решил уточнить. Не поверил в то, что это возможно.

«Какой Дима?»

Долгую минуту настойчиво смотрел на экран в ожидании ответа.

Мама ответила:

«Деталей пока не знаю. Всё это странно».

И следом:

«Дмитрий Иванович».

Максим всё понял правильно. О том, чтобы выспаться перед тяжёлым днём, уже не было и речи. Всякий сон пропал.

Мама писала о владельце аукционного дома, об Абрамцеве.

Но как? Как такое возможно? Максим вновь и вновь перечитывал сообщения. Даже думал позвонить маме, но не решился.

Жив. Вернулся на работу.

Что это означало? И почему Абрамцев вот так объявился, словно и не пропадал никуда, а просто уезжал в командировку или отпуск? Исчез после того, как мама забрала картину. И вернулся после того, как Максим узнал правду о Кристине…

До рассвета он терзал себя этими вопросами, судорожно перебирал события последних месяцев, а потом вдруг почувствовал облегчение – по единому щелчку всё встало на свои места.

Отец сбежал почти девять лет назад. Люди Скоробогатова тогда первым делом обыскали мамину квартиру в Ярославле. Не нашли никаких зацепок, поверили, что Шустов-старший окончательно порвал со своей семьёй. Быть может, какое-то время следили за мамой, но потом оставили её в покое. И все эти годы искали «Особняк» в надежде, что полотно выведет их на Шустова и на то, что он украл у Скоробогатова: документы, карты, ещё одну картину, сразу несколько картин – да что бы там ни было, это уже не имело значения, будь он проклят со всеми своими великими тайнами. Важно, что прошлой осенью «Особняк» появился в предаукционном каталоге. И Скоробогатов решил действовать.

Вот почему Абрамцев легко отпустил Берга! Подписал с мамой договор и формально мог ей отказать. Проявил удивительную щедрость – отказался от выгодной сделки и даже не поинтересовался, из-за чего мама вдруг передумала продавать полотно и что собирается с ним делать. Уж конечно, поступил так не в память о старой дружбе, нет. Из страха перед Скоробогатовым. Или за плату. Но скорее из страха. Тут ведь даже пытать не обязательно. Достаточно напомнить, что случилось с Покачаловым, с Сальниковым, а главное – с его женой и дочкой. И Абрамцев идеально сыграл отведённую ему роль. Собственно, от него требовалось немного: вернуть картину владельцу, а потом наглухо исчезнуть на пару месяцев.

С того мгновения, как Максим впервые вошёл в двери «Старого века», пути назад уже не существовало. Игра началась. И Скоробогатов сделал всё, чтобы запугать маму. Человек с его возможностями при желании легко заполучил бы «Особняк» задолго до аукциона и без лишних скандалов. Однако его целью была не картина. Скандал, устроенный в аукционном доме, и мнимый покупатель, интересовавшийся полотном ещё до выставки, стали первым шагом в задуманной им партии, не более того.

Постоянный страх. Паранойя. Вот чего добивался Скоробогатов. Погром в доме, нападение на отчима, сломанные пальцы сокурсника, даже сомнительная замена преподавателя в университете – всё это было выверенной частью его спектакля. Если б они действительно хотели найти Максима по блокноту, который он оставил в реставрационной мастерской, сделали бы это тихо и неприметно. К чему устраивать цирк с появлением доцента, который, едва представившись, сразу потребовал предъявить ему списки экзаменационных репортажей? Скоробогатов знал, что Максим заподозрит неладное, увидит последовательность: забыл блокнот – появился доцент, избили Шульгу – напали на Корноухова. Увидит и испугается. И передаст свой страх маме, которая и без того будет в ужасе от происходящего.

Стоя в больнице возле мужа, видя тревогу собственного сына и разгромленный дом – видя, как рушится её жизнь, она должна была в отчаянии связаться с Шустовым, попросить его о помощи. Так думал Скоробогатов. И ошибся. Мама не знала, где сейчас отец, не могла ни позвонить, ни написать ему.

Возможно, Скоробогатов надеялся, что Шустов объявится сам – каким-то образом услышит о том, что творится в жизни его сына и бывшей жены, почувствует вину и постарается их выручить. Глупая надежда.

Паранойя не принесла результата. Всё оказалось тщетным. И на этом история должна была закончиться, но во время обыска люди Скоробогатова нашли злосчастное зашифрованное письмо. Вскрыли жёлтый конверт, прочитали: «Всё оставляю тебе», – и решили, что это всё – как раз то, что им нужно. И тогда в игру вступила Кристина.

Знал ли Скоробогатов, что у настоящей Кристины светлые волосы? Конечно, знал. Слишком детально продумывал шаги в своей партии, не мог упустить такую мелочь. И всё же прислал в Клушино Кристину с тёмными волосами. Значит, не думал, что маскарад затянется.

Мама даже не представляла, над чем Шустов-старший работал перед исчезновением. Кристина довольно быстро в этом убедилась. И сделала всё, чтобы Максим заинтересовался письмом отца, чтобы расшифровал его и не останавливался в своих поисках. Схватить его, пытать, убить – легко. Но от этого не было бы никакого толка. Добровольно Максим сделал гораздо больше. И, надо полагать, Скоробогатов хорошо знал Шустова, если сразу догадался, что одним зашифрованным письмом всё не ограничится.

Максим нехотя признавал, что Кристина, если не считать волос, хорошо подготовилась к их первой встрече. Просчитала каждую мелочь. Знала, как действовать, что говорить.

Настоящая Кристина лишилась отца – по меньшей мере, так все думали, – и в этом они с Максимом были похожи. Это должно было сблизить их. К тому же она умело вызвала сострадание. Добровольный синяк – отчаянный, но продуманный поступок. Кристина просила Максима ничего не говорить про картину Берга, не рассказывать про Русский музей. Люди Скоробогатова и так знали, что «Особняк» у Погосяна. И когда пришло время вернуть картину, просто украли её. Заодно избавились от свидетеля и лишний раз напугали маму. Едва ли Скоробогатову удалось запугать или подкупить Андрея Ашотовича – они с мамой были слишком близки…

Кристина сделала всё, чтобы сблизиться с Максимом. Заставила его усомниться в друзьях и близких. Сделала это ненавязчиво, будто ненароком. И чем больше Максим отдалялся от них, тем крепче становилась его связь с Кристиной.

То, как она одевалась, как говорила… Всё было продумано. Даже фотография на её телефоне. И мамины духи. Расчёт на то, что родной запах из детства позволит Максиму расслабиться, окончательно довериться Кристине. Это, пожалуй, было чересчур. Откуда Кристина вообще узнала о маминых духах? Хотя люди Скоробогатова могли в деталях сфотографировать их квартиру в Ярославле – в надежде потом найти что-то упущенное при обыске, а теперь воспользовались старыми снимками, разглядели на них флакон духов.

– Безумие! – Максим не находил себе места.

Расхаживал по тесной комнате гостиницы. Видел, как рассвело за окном. Понимал, что нужно вздремнуть хотя бы пару часов, однако был слишком заворожён своими мыслями. И только удивлялся, почему не понял всего этого раньше, почему так просто позволил себя обмануть.

«Дима жив…»

И ведь Кристина неплохо импровизировала. Притворялась, что слушает ту же музыку, читает те же книги. И замечательно сыграла свою роль, когда Максим познакомил её с мамой. Боялась, что мама распознает обман, но рискнула, и риск оправдался. А Максим в итоге рассказал Кристине всё, что знал. Ничего не утаил. Про отца, про детство, про его письма. Раньше не думал, что вообще решится с кем-то говорить об этом, а тут не смог себя удержать.

Впрочем, без проколов не обошлось. Проколы совсем пустяковые, но всё-таки обратившие на себя внимание. Пустой шкаф в хостеле на Маросейке. Изначальный страх перед мамой и упрямое нежелание встречаться с ней. Отказ идти в «Изиду» – Покачалов узнал бы Кристину, выдал бы её и словами, и поведением. Максим тогда посчитал это странным, ведь Кристина с такой жадностью бралась за любую возможность хоть как-то приблизиться к тайне Шустова, а тут вдруг не захотела порыться в архивах его фирмы.

Но это мелочи. Единственным серьёзным проколом стало то, что Кристины не оказалось в хостеле в тот самый вечер, когда Максим поругался с Димой. И ведь ей достаточно было сказать, что она задержалась в библиотеке, отправилась гулять с друзьями – любая банальность прозвучала бы достоверно. Но Кристина, уверенная, что Максим звонит из Клушино, солгала.

Сейчас было легко говорить о таких ошибках и подмечать другие шероховатости, на самом же деле Кристине удавалось без труда прикрывать их. Порой ей было достаточно улыбнуться, чтобы все сомнения ушли. Она знала своё дело. Вот только в итоге ничего не добилась. А после их последнего разговора в клушинском лесу полностью вышла из игры. Сегодня Артур с Алиной подтвердили это. Теперь и Абрамцев мог вернуться к нормальной жизни. Он свою роль отыграл. Больше не было смысла запугивать маму. Кристина, а значит, и Скоробогатов, кажется, поверили, что Максим в своих поисках упёрся в тупик – в бессмысленный перечень названий, подсвеченных на глобусе.

Что бы там ни спрятал отец, Максим теперь знал, где это искать. Мог бы просто передать информацию Кристине и успокоиться, но не стал этого делать. Что, если они ничего не найдут? Что, если воспользоваться указаниями, оставленными на глобусе, сможет только сам Максим? Ведь с зашифрованным письмом, с маской, да и с глобусом из людей Скоробогатова никто бы не справился. И отец рассчитывал на это. А если они ничего не найдут, то как потом Максим докажет, что у них с мамой больше ничего нет? Что помешает Скоробогатову опять прийти к выводу, что мама прикрывает отца?

В этой игре действовала презумпция виновности. И Максиму эта игра не нравилась. Однако он не мог её изменить, поэтому решил играть по правилам. Хотел лично убедиться, что Скоробогатов получит желаемое. Затем забыть его. Забыть отца и всё, что их когда-либо связывало.

– Забыть, – прошептал Максим и приподнял козырёк кепки.

Обнаружил, что посадка на его рейс уже объявлена. Разблокировал телефон. Отправил заготовленные письма Шмелёвым и маме. Затем неспешно встал и, оглядевшись, направился к стойке пятьдесят седьмого выхода.

Москва – Катар. Катар – Дели.

Дальше – поездом до Пондичерри, откуда останется взять такси до места, указанного отцом. Так будет дешевле всего.

Светодиоды на глобусе указали девять названий. Простая задачка, которую Дима решил бы за несколько минут, если бы вспомнил всё, что ему рассказывал Максим, и если б не настраивал себя на сложное, многоступенчатое решение.

Это был акростих. Первые буквы выделенных слов складывались во вполне понятное и очевидное указание, требовалось лишь поставить их в правильном порядке:

Получился «Auroville». То есть Ауровиль. Индийский городок, в котором прежде работало представительство «Изиды». Городок, о существовании которого Максим впервые услышал от мамы, когда расспрашивал её о фотографии, лежавшей в одной стопке с зашифрованными письмами отца.

Максим не знал, что именно там найдёт. Очередные загадки, ещё одно краденое полотно, архив Скоробогатова? Нечто такое, что объяснит путаницу в датах «Особняка» и суть символа, обнаруженного на скрытой картине Берга? Или даже суть изображённого им таинственного города? Быть может, найдёт самогó Шустова – живого и ждущего, когда сын его отыщет?

«В глазах смерти увидишь мою жизнь…» Если бы только у Максима была такая возможность, он бы в эти глаза никогда не заглядывал. Не хотел знать о жизни отца. Догадывался, что ничего приятного в ней не увидит. Об истории, в которую его втянула маска Ямараджи, уж точно не стали бы писать ни «Эквариан Тайм», ни «Бон нувель».

Максим не знал, что делать, когда доберётся до Ауровиля, – где искать следы отца, как разобраться с его тайнами. И всё же был уверен, что поступает правильно. Для начала решил найти дерево с воздушными корнями, под которым двадцать лет назад сфотографировались ещё молодые, счастливые родители с их общим другом Сальниковым. «Найду дерево, а дальше будет видно», – успокаивал себя Максим, не желая заглядывать слишком далеко вперёд.

В поездку взял сменное бельё, пару футболок, зубную щётку и пасту, старенький ридер «Оникс», копию ауровильской фотографии и подставку от глобуса – не знал, как именно её использовать, но не забывал расшифрованные слова «оковы станут ключом». Всё это легко уместилось в однолямочный брезентовый рюкзак, и Максим летел без багажа, с ручной кладью. Не хотел обременять себя лишними вещами и, собственно, не представлял, что именно пригодится в Индии. Это было его первое путешествие, и отправиться в него хотелось налегке.

Оказавшись в переполненном самолёте, Максим без труда отыскал своё место. Седьмой ряд, у прохода. Даже толком не посмотрел на соседей. Пристегнул ремень безопасности задолго до того, как об этом попросила стюардесса. Мог наконец расслабиться.

Прикрыл глаза. Прислушался к успокаивающему шуму мотора.

Вновь и вновь возвращался к уже принятому решению, устало доказывал себе его неизбежность, вспоминал неожиданное возвращение Абрамцева и не замечал, что за ним наблюдают.

Позади, у аварийного выхода, сидел мужчина в синем твидовом костюме. При его медвежьем, будто раздутом теле сидеть на другом месте было бы неудобно. Узкий лоб, короткие чёрные волосы. Рваный шрам на правой щеке. И чёрная, как уголь, густая борода.

Мужчина не сводил с Максима глаз. Опасался, что он в последний момент бросится к дверям ещё открытого телескопического трапа. Однако Максим в рассеянной задумчивости не обращал внимания на чернобородого незнакомца и не собирался никуда убегать.

Его приключения только начинались.