Наступил 1919 год. По поручению военного совета Дмитрий Медведев разъезжает по селам, выискивая прячущихся там дезертиров, агитирует, убеждает. И в конце концов приводит в Брянск пополнение для формирующегося полка. С этим полком он вскоре и отправился на Восточный фронт.

Через много лет, в Отечественную войну, командуя крупным партизанским соединением, Дмитрий Медведев рассказывал молодым разведчикам о своей первой боевой разведке, предостерегая их от юной самонадеянности.

Под Мелекессом Третьей Орловской бригаде пришлось вести тяжелые многодневные бои с превосходящими силами противника. Батальону, в котором находился Медведев, предстояло овладеть небольшим степным хутором в тылу у белых, чтобы во время наступления бригады прикрывать ее с фланга. Не обладая опытом, не умея читать карты, Дмитрий вызвался пойти в разведку и едва не погубил весь батальон.

Сперва все шло хорошо. Медведев со своим напарником ночью пробрались к хутору. Было тихо, и нм показалось, что белых здесь нет. Едва рассвело, Дмитрий смело, не таясь, вошел в хутор, чтобы порасспросить местных жителей. И сразу же наткнулся на офицера. Разведчиков обнаружили. Поднялась стрельба. И Дмитрий с товарищем еле ушли от погони. При этом они спутали направление и до темноты блуждали во вражеском тылу. Только поздно ночью они снова вышли к тому же хутору, где белые, встревоженные появлением разведчиков и передвижением наших частей, уже организовали оборону и выдвинули засады. Наш батальон, который должен был этой ночью войти в хутор, мог попасть под кинжальный пулеметный огонь. А если хутор останется в руках белых, это поставит под угрозу всю наступательную операцию.

Медведев говорил, что никогда в жизни не испытывал он большего отчаяния, чем в ту ночь. Как он проклинал себя за мальчишеское фанфаронство, за непростительное легкомыслие!

Батальон должен был подойти с минуты на минуту. И Медведев решил любым способом немедленно предупредить своих. В темноте он пробрался к колонне белых, готовящейся выступить из хутора, и швырнул гранату в самую середину. Взрыв! Еще взрыв! Поднялась беспорядочная стрельба. Только бы наши услышали!

Наступил серый рассвет, в разведчики обнаружили, что лежат в самой середине хутора. Их заметили. Окружают. Белые сосредоточивают на них огонь. Неужели конец?

Издалека доносится «ура-а!», белые бегут, наши занимают хутор. Дмитрий и его товарищ спасены.

— Чудом тогда уцелел, — говорил потом Медведев, — но урок извлек на всю жизнь: воевать нужно умеючи.

25 сентября 1919 года в зал заседаний Московского Комитета партии в Леонтьевском переулке была брошена бомба. Чекисты в ходе следствия установили, что у террористов были связи с Брянском. В это самое время Брянская чека обнаруживает пропажу в арсенале большого количества пироксилина. И, вероятно, не случайно взрыв приурочен к наступлению Деникина на Орел.

В конце сентября 1919 года, помогая Деникину, начал новое наступление на Петроград Юденич. Третью Орловскую бригаду перебрасывают с Восточного фронта под Петроград. По дороге Дмитрий заезжает в Брянск, встречается с братом Александром. Так он оказывается в самом центре событий.

Наступление Деникина всколыхнуло в Брянске все антисоветские силы. Меньшевики и эсеры объединяются с монархистами. В монастыре «Белые берега» монахи прячут оружие и принимают деникинских эмиссаров. Враждебная агитация ведется и среди брянского гарнизона. Готовится мятеж и сдача города Деникину. Город наводнен вражескими лазутчиками.

Вместе с братом участвует Дмитрий в ночных облавах и операциях на конспиративных квартирах контрреволюционного подполья. Выясняется, что именно из Брянска в Москву анархистами тайком вывозился пироксилин. Из него на пустующей подмосковной даче изготавливались бомбы; одна из них и была брошена в Леонтьевском переулке. Заговорщики рассчитывали, что на заседании Московского Комитета будет Ленин.

Дмитрий в тот приезд и нескольких часов не пробыл дома. А дома было тяжело. Голодали, ели мороженую капусту. Отец сдал — постарел, сгорбился. Завод почти не работал. А он все приходил туда, в свою мастерскую, подолгу сидел там в одиночестве, среди стальных отливок. Зато мать удивила и обрадовала. Деятельная и оживленная, она встретила Дмитрия сияющая: все будет хорошо, сынок! Она гладила его худые плечи, пришивала крючки к обтрепанной шинели, смешивала в ступке какие-то бабушкины мази от фурункулов, которыми Дмитрий был буквально усыпан. И с гордостью рассказывала об Алексее, который тоже воюет за Советскую власть где-то на Восточном фронте, об Александре — грозе всей брянской контры. Она гордилась неподкупностью и справедливостью старшего сына. А потом она, смущаясь, показала Дмитрию первое письмо, написанное ею собственноручно. Тайком раздобыла букварь и по картинкам сама обучилась грамоте.

Через три дня Дмитрий уехал под Петроград.

В эти дни в глубоком подполье в Петрограде было сформировано контрреволюционное «временное правительство» во главе с бывшим статским советником Быковым. Плотно занавесив окна, при свечах, заседали эти «бывшие», обсуждая планы умерщвления революции. Составляли списки коммунистов, подлежащих немедленному уничтожению. Принимали лазутчиков, пробиравшихся через линию фронта от Юденича, отправляли генералу военные сведения, собранные через свою агентуру в различных советских учреждениях и воинских частях, и торопили, торопили «освободителя». Ведь он мог опоздать! Несколько связных были схвачены при попытке перейти фронт и дали весьма неприятные показания. Вскоре после этого был снят со своего поста начальник штаба 7-й армии, оборонявшей Петроград, Люндеквист. Правда, он пока еще не был арестован… Но чекисты явно нащупывали заговор, и будущие министры тряслись от страха в своих кроватях и считали минуты.

Первые три недели для Юденича были успешными. 20 октября его войска подошли к Пулковским высотам. Но 26 октября защитники Петрограда — 7-я и 15-я армии — перешли в решительное контрнаступление.

Перерезав еще в начале октября Варшавскую железную дорогу, отряды Юденича заняли станцию Струги Белые и добились расчленения 7-й армии. Третьей Орловской бригаде, действовавшей в составе 15-й армии, было назначено взять Струги Белые.

В ночь перед боем Медведев, бывший порученцем при комиссаре дивизии, прибыл на передовую с пакетом и остался там. После полуночи красноармейцы привели пленного — захватили в конной разведке. Пленный сообщил, что в районе станции действуют офицерские части Булак-Балаховича. Прямым ударом опрокинуть их было трудно. К тому же позиция у белых оказалась выгодная — за железнодорожной насыпью. Тогда Медведев предложил с небольшой группой красноармейцев пробраться в тыл к противнику и во время атаки внезапно ударить сзади, вызвать панику.

Чтобы пересечь насыпь, пошли в обход километров за десять. Темень была непроглядная. Моросил дождь. Едва подошли к насыпи, как с обеих сторон появились верховые.

— Кто такие? Что надо? — простуженным голосом спрашивал офицер, низко наклоняясь с седла.

— Железнодорожники! Ремонтная бригада, — неожиданно для самого себя сказал Медведев.

— Пошли на станцию, там разберемся! — приказал офицер.

Их окружили и повели.

— Посмотри-ка, какие это такие ремонтники тут шляются по путям? — говорил, видимо, изрядно продрогший офицер дежурному по станции. — Живее, живее, чего копаешься!

Тот не спеша подносил фонарь к лицу каждого задержанного, молча вглядывался.

— Ну, узнаешь? — торопил офицер.

Медведев весь напрягся, готовясь рвануться.

— Конечно, узнаю, — спокойно сказал дежурный, — наши.

— Запереть до утра на станции, чтобы не шатались ночью! — заорал офицер. — Без меня не выпускать. Утром сам с ними поговорю! Головой отвечаешь!

Их втолкнули в какую-то темную комнату, заперли. Слышно было, как, чавкая по грязи, ускакал разъезд. А через полчаса дверь приотворилась, и кто-то громким шепотом позвал:

— Товарищи! Тут нас несколько человек — железнодорожники. Поговорить нужно…

Медведев, через много лет рассказывая боевым товарищам-партизанам об этом эпизоде, с удовольствием вспоминал, какую хорошую речь он тогда сказал железнодорожникам. Он говорил о своей родной Бежице, о заводе, о своем детстве, о революции — обо всем, что составляло его жизнь. С кем же вы, товарищи железнодорожники?

Через полтора часа Медведев вывел со станции вдвое выросшую группу. И когда наши пошли в атаку, в тылу у белых ударили винтовки, загремело «ура-а!»

Весь день шел бой. Трижды Медведев вместе со всеми поднимался в атаку. И все-таки станция была взята. И Медведев по приказу командира бригады своей рукой написал на щите указателя новое название, сохранившееся и поныне: «Струги Красные».

В начале декабря Медведева свалил сыпной тиф. Почти два месяца провалялся он на соломенном тюфяке в тифозном бараке. Едва стал поправляться, как заболел брюшным тифом.

Худой — кожа да кости, шатаясь от слабости, вошел он в родной дом майским утром тысяча девятьсот двадцатого года. Мать охнула, бросилась к нему. Соседки собрались поглядеть, попричитать. Лет двенадцать назад еще жива была соседка Медведевых — она рассказывала мне об этом появлении Дмитрия:

— Как с того света! Изглодала его война. Мать, Ольга Карповна, ему щей горяченьких несет, молочка. А он только глазами блеснет — некогда, мать, в Брянск еду, к Александру — бандитов ловить! И ускакал!

В тот же день Дмитрий написал два заявления о приеме в партию и о зачислении сотрудником ЧК. В списке комячейки Брянской губчека от 25 1920 года Дмитрий Медведев числится под номером 61.

…— Выгнали нас, батюшка! Ночью явились, содом учинили и выгнали. Куда убогим податься? — причитала старушка, стоя перед Дмитрием в комнате губчека. — Кто ж защитит, если не законная власть? Мать-игуменья и послала: иди, говорит, в чеку, зови на супостатов.

Дмитрий с детства помнил рассказы про этот старый женский скит, стоявший в лесной чаще под Дубровкой. Туда собирались убогие, одинокие старухи. Жили подаянием да тем, что плели на продажу лапти и рогожные кули. Богатые монастыри их знать не хотели. Молились старухи истово, отстаивая многочасовые службы в своей деревянной молельне. Иногда тут же на молитве валились замертво. И хоронили друг друга в ветхой ограде. Этот странный, призрачный мирок пугал воображение мальчишек, и они, бродя по лесу, далеко обходили почерневшие столетние срубы с крошечными оконцами. Может быть, поэтому Дмитрий не знал туда дороги. Но он сразу подумал: наверное, банда «матроса» там.

— Проведете нас в скит, бабушка?

— И проведу! — неожиданно лихо ответила старуха.

— А стрелять станут?

— И-и, что мне, батюшка, и так чужой век заживаю.

Удалось собрать человек пятнадцать. Старуха ловко забралась в повозку и без всякой опаски устроилась на винтовке, которую возница положил за облучком на сено. Всю дорогу она по-сорочьи вертела головой, с любопытством разглядывая конных чекистов. А когда по указанной ею дороге заехали в дремучую чащу, вылезла из повозки и решительно объявила:

— Я пережу! А коней тут оставьте, а то наведут.

Она быстро шагала по еле заметной тропинке. Чекисты держались позади, с тревогой посматривали по сторонам. Дмитрий гнал от себя тоскливые мысли о том, что он свалял дурака и старуха ведет их прямо в капкан.

Солнце стояло высоко, и в лесу парило. Старуха вдруг остановилась.

— Пришли! — Прислушалась. — Разморило. Дрыхнут, супостаты! — И поманила пальцем Медведева. — Ну, батюшка, я их, иродов, заговорю, а вы тишком, тишком. И хватайте.

Через несколько шагов лес впереди проредился. И открылся скит — четыре древние обомшелые избы, обнесенные деревянной изгородью, местами обрушившейся. Окна заколочены досками. Из одной трубы валит дым. По двору среди изб бродит часовой в грязной панаме, в грязной холщовой рубахе навыпуск, с болтающейся на животе кобурой. Часовой изнывает от жары, жмется к стенам, но тени нет. Он поминутно сплевывает и с визгом зевает.

Равнодушно поглядев на старуху, часовой прогундосил:

— Проваливай, ворона. Сказано вам сюда не соваться.

— Куда ж я отсюда пойду? — жалобно запричитала старуха. — Где же мне косточки грешные мои сложить…

— Ну, атаман тебя живо успокоит… — начал было часовой и осекся, выпучив глаза.

Со всех сторон через ограду перелезали вооруженные люди. Сонная одурь слетела с него мигом. Он выхватил пистолет, в упор выстрелил в старуху, перемахнул через ограду и исчез в лесу.

В избах оказалось человек пять мертвецки пьяных бандитов да груды продуктов из маршрутного николаевского поезда.

Убитая старуха лежала посреди двора. Ее похоронили на нищенском скитском погосте. Кто-то из чекистов срубил ей березовый крест на могилу.

Вывели связанных бандитов, которые только сейчас начинали понимать, что произошло. И в это время поднялась отчаянная стрельба в той стороне, где оставались лошади. Когда чекисты добежали до своих, схватка уже кончилась. Оказалось, что возвращавшаяся банда была обстреляна двумя ребятами, охранявшими лошадей, ответила беспорядочной стрельбой и отступила в лес.

То, что банда вместе с главарем ушла, было неудачей. И в неудаче были виноваты сами чекисты, Дмитрий это прекрасно понимал. Вся операция была проведена по-мальчишески, без должной подготовки и разведки.

Рассказывая потом об этой истории, Медведев как-то обронил: «Ругал я себя, ох, как ругал!» Вероятно, он в тот раз немало горьких слов сказал самому себе, вероятно, он сурово осудил себя за тщеславное желание отличиться, по-кавалерийски, с наскоку решить задачу, над которой до него безуспешно бились другие… Да, он умел вести с самим собой откровенный и беспощадный разговор. Всю жизнь умел.

Отправив захваченные документы и пленных в Брянск, Дмитрий с десятком товарищей пошел по следам банды. Настигли они бандитов в Полесье, среди болот, километрах в ста от линии фронта, который проходил по Березине. Теперь уж все было сделано по-настоящему. Разведку вели несколько дней. Установили, что бандиты обосновались в заброшенном хуторе на небольшом островке. Удобных подходов нет — открытые топкие болота, единственная гаченная дорога, которая может превратиться в западню. Бандитов, по всем данным, около полусотни. Вооружены хорошо. Туго с продовольствием — грабят окрестные села.

Было ясно, что бандиты выбрали этот район не случайно. То и дело маленькие вооруженные группы отправлялись с островка на какие-то таинственные операции, очевидно, не продовольственного характера. «Матроса» среди них не было. Возможно, он находился на хуторе. Два раза туда привозили под сильной охраной явно посторонних и, по-видимому, важных посетителей.

Отряд Дмитрия обосновался в лесу. Чекисты соорудили несколько шалашей, куда возвращались на отдых из разведки только в темноте. Дмитрий вместе с товарищами сутками дежурил у дороги, в солнце и дождь, в удушливом комарином аду. По ночам он бродил по болоту с шестом в поисках прохода к острову. Однажды провалился в «окно» и еле выбрался. Нужно было на что-то решаться: либо объявиться, перекрыть единственную дорогу и ждать, когда голод выгонит бандитов, либо придумать какую-нибудь хитрость…

Как-то вечером с островка выехали сразу две группы, всего человек двадцать, в направились в сторону фронта.

Едва рассвело. Густой туман еще низко висел над болотом. И вдруг в лесу, там, куда уходила дорога с острова, раздался винтовочный выстрел, другой, третий. Кто-то выбежал на опушку и истошно завопил:

— Эге-ге-гей! На помощь!

С островка ответили:

— Эг-ге-гей! Чего там?

Но больше с опушки уже не кричали. Там началось сражение. Били винтовки. Рвались гранаты. Гать затарахтела под ногами бегущих на помощь бандитов. Их хватали по одному и вязали. Теперь уже перестрелка пошла по правде. Двух бандитов убили, остальных ваяли. Всего их оказалось девять человек. Теперь уже настоящий бандит истошно вопил с опушки:

— Атама-ан, выруча-ай!

И атаман бросился выручать.

Через полчаса все кончилось. Человек в матросском бушлате лежал, уткнувшись лицом в землю. Он оказался еще совсем мальчишкой, может быть, сверстником Дмитрия. На убитом нашли письмо от какого-то Юзефа, в котором спрашивалось, как с операцией на Брянском вокзале.

Одну из уехавших групп чекисты уже без всякого шума приняли прямо на хуторе. Бандиты, оказывается, собирали сведения о частях 16-й армии, державшей фронт по Березине. Они сообщили, что вторая группа должна была привезти связного от поляков. Но группу прождали весь день — она так и не появилась.

Медведев послал человека в штаб армии с донесением, а сам с отрядом и обозом пленных поспешил в Брянск. Письмо от Юзефа вызывало тревогу.

На польском фронте шли упорные и тяжелые бои. Захватив значительную часть Белоруссии и Украины, белополяки стали спешно укреплять свои позиции и перешли к обороне. Но, совершив большой и тяжелый переход, в Умани сосредоточилась Первая конная армия. Почти с ходу она перешла в наступление и прорвала фронт. Белополяки стали откатываться на юге, а затем и на севере. Все это произошло за те две с половиной недели, когда Дмитрий Медведев с отрядом преследовал банду. В начале июля он возвратился в Брянск. А 12 июля, пытаясь спасти от разгрома армию белополяков, министр иностранных дел Великобритании Керзон предъявил нам ультиматум: прекратить наступление, в противном случае Антанта начнет широкие военные действия против Советской России.

Вероятно, в планах Антанты свое место занимали и действия различных банд в тылу наших войск. Чем все это кончилось, общеизвестно. Но вот конец банды «матроса» и исход операции на Брянском вокзале стал мне известен только недавно от непосредственного свидетеля этих событий.

Долго не удавалось выяснить, кто в Брянске был связан с бандой «матроса» и какая планировалась на вокзале операция. Дмитрий бывал дома урывками — носился по проселкам, продирался сквозь лесные чащи в погоне за бандами всевозможных мастей: белыми, зелеными, черными. Стрелял, в него стреляли, хоронил убитых товарищей.

Как-то глубокой осенью, когда выпал и плотно улегся снег и ударили первые морозы, утром в домике на Комаревской горе раздался веселый голос:

— Самовар! Самовар или жизнь! Замерзаю!

И в комнату ввалился Дмитрий Медведев, пропахший морозом и дымом, с тощим вещевым мешком. Оля засуетилась. А Дмитрий, отряхнув снег, зашагал по комнатам, растирая ладонями давно не бритые, запавшие щеки и декламируя:

Оля внесла чай. Он выпил не присаживаясь.

— Да ты отдохни с дороги-то!

— Оленька, я же тебя давно и безнадежно люблю! — воскликнул Дмитрий, весело блестя глазами. — Никакого отдыха! Собирайся, покатаю тебя в санях. Объяснюсь. И ты мне холодно откажешь! Или ответишь взаимностью?

— Ах, ах, какой пассаж! — в тон ему ответила Оля и побежала собираться. (Она уже несколько раз помогала Дмитрию в его делах и понимала его с полуслова.)

На мой вопрос, не было ли в этой шутке доли правды, Ольга Николаевна покачала головой и с легким вздохом сказала:

— А, милый, сорок лет ведь прошло… Нет, нет, влюблена я не была. Но… разве мог он не нравиться мне, девчонке, — стройный, красивый, с гордо посаженной головой, с открытой манерой разговора, с его добротой и смелостью и железной сдержанностью в минуты опасности или гнева… Он всегда говорил со мной полушутя, как с маленькой.

Они подъехали к зданию вокзала в санях, в которых пулемет был прикрыт сеном. Влюбленные не привлекли ничьего внимания. Дмитрий отвел Олю в зал ожидания, усадил в уголке и пристроил рядышком увесистый сверток. И ушел. Через некоторое время возле Оли на полу расположились человек пять мешочников. Они грызли сухари и тихо переговаривались. Оля с опаской поглядывала на их рваные полушубки и грязные шинели, вероятно, кишевшие насекомыми. Два или три раза через зал прошел человек в добротном городском пальто и меховой шапке, острые глаза его быстро и внимательно обегали всех, скользнули по Оле, по мешочникам, по бабам с детишками, сидящим на своих узлах и мешках. Снова появился Дмитрий, подошел к Оле, почему-то страшно рассердился на мешочников и громко потребовал, чтобы они отодвинулись. Те молча и безропотно отползли. Дмитрий сел рядом с Олей, заботливо поправил на ней платок и еле слышно сказал:

— Если будет стрельба, оставайся на месте. Я сани отгоню тут недалеко. Скоро вернусь.

Оля снова осталась одна. Было жутко и весело. Вдали затяжно прогудел паровоз. В зале все закопошились. К перрону тяжело подошел состав. Мешочники поднялись и, толкаясь, двинулись к выходу на платформу. На мгновение они скрылись в облаке пара, ворвавшемся в открытые двери. И тут раздался дикий женский визг. Когда пар рассеялся, Оля увидела, что мешочники борются с человеком в городском пальто. Тот сопротивлялся молча и с неожиданной силой. Сквозь толпу проталкивались еще какие-то люди. Потом человека в пальто увели, а «мешочники» с пистолетами в руках стояли у всех дверей и проверяли каждого, кто проходил.

Дмитрий вернулся за Олей. На улице она увидела небольшой обоз саней, в которых лежали связанные люди. Дмитрий подогнал свои сани последними, посадил Олю. Тронулись.

От станции до Брянска нужно было проехать километра три по чистому полю. Вскоре их стали догонять какие-то всадники. Вот и пули засвистали над головой. Как ни нахлестывали чекисты, обозные лошадки не прибавляли шагу, расстояние между ними и преследователями все сокращалось.

— Отбить хотят! Оля, управишься? — проговорил Дмитрий, передавая ей вожжи, и повалился назад в сани.

Почти тотчас сзади застучал пулемет. Через несколько минут под копытами лошадей загремели доски Черного моста, И скоро уже сани понеслись по широкой Московской улице прямо к зданию губчека.

Только потом Дмитрий рассказал Оле: письмо Юзефа с помощью чекистов, хоть и с опозданием, дошло по назначению. Оказалось, что через «матроса» белополяки поддерживали связь с деникинцами, осевшими в этих местах после отступления белых. Бывшие офицеры обзавелись фальшивыми документами, пристроились на службу. Руководил ими некий Александров, в прошлом штабс-капитан. От Юзефа заговорщики получили задание взорвать железнодорожный мост через Десну. В тот день они и съехались к намеченному часу на железнодорожную станцию Брянск-Пассажирский. Встречать их прибыл из Орла сам штабс-капитан.

В свертке, рядом с. которым Оля так беспечно сидела на вокзале, были гранаты. К счастью, все обошлось сравнительно благополучно.

Военные действия на польском фронте прекратились. Но Пилсудский продолжал интриговать, плести заговоры и потрясать оружием, устраивая провокацию за провокацией.

Однажды из Москвы сообщили: через Брянск проследует в варшавском поезде польский дипломат, который, по всей вероятности, попытается провезти с собой через границу агента с фальшивыми документами. Есть подозрение, что проводники подкуплены. Нужно сесть в поезд и в дороге снять агента.

Дмитрий Медведев решил сразу познакомиться с дипломатом. Он спокойно вошел в чужое купе и стал деловито размещать многочисленные дорожные свертки. Двое мужчин, сидевших друг против друга, с удивлением наблюдали за его действиями. Они обменялись несколькими словами по-польски, и один из них, постарше, с бородкой, встал и с сильным акцентом сказал:

— Пшепрошам, пан обманулся, тутай дипломатичне купе.

В тот же миг в купе буквально влетел проводник.

— Чего лезешь? Чего надо? А ну, вылазь!

Медведев с достоинством протянул свой билет.

— Попрошу не тыкать и не кричать. Место мое.

Проводник с недоумением уставился на билет.

— Как же так? Купе оплачено. Господин дипломат и ихний камердинер… — И вдруг сообразил: — Так у тебя ж вагон другой, тюря! Соседний.

Медведев укоризненно покачал головой и стал собирать свертки.

— Прошу извинить! И на старуху бывает проруха.

Дипломаты согласно закивали головами.

В тамбуре соседнего вагона у открытого окна курил коренастый крепыш в пиджаке и картузе. Дмитрий остановился прикурить. Глядя в окно, проговорил:

— Двое. Камердинер. В телеграмме про камердинера ни слова.

— Может, забыли?

— Проверим.

Дмитрий пошел в купе, крепыш остался в тамбуре. Через два часа они поменялись местами. Стемнело. По коридору прошел проводник, засветил в фонарях свечи.

Часов в девять вечера Дмитрий постучал в дипломатическое купе.

— Извините, я, кажется, забыл здесь свои вещи… В щель двери протиснулся оставленный Дмитрием сверток, за ним появилась голова камердинера.

— Цо еще?

Дмитрий увидел, как в глубине купе дипломат, сам стеливший себе постель, замер, из-под руки глядя на дверь. Дмитрий, извиняясь, помахал рукой, но потерял равновесие, покачнулся и, ловя опору, схватился за камердинера.

— А, пся крев!

Бородка таинственного пассажира осталась в руках у Дмитрия. В то же мгновение его сильно ударили по голове. Но крепыш Никита Кузнецов был уже рядом.

У самой границы были ссажены и под конвоем отправлены в Москву и «камердинер», и оба проводника. Спасая себе жизнь, «камердинер» выдал все свои связи…

Старец Амвросий оказался сорокалетним, угрюмым, со скопческим безбородым лицом. В келье, некогда построенной его предшественником рядом с монастырем, совсем пусто. Во второй половине, отделенной перегородкой, только деревянная лежанка с соломенным тюфячком да древняя, почерневшая икона. В передней половине — лавка и кресло, здесь старец принимал посетителей. Правда, был еще большой стол, придвинутый к стене и как будто бы здесь совершенно не нужный. Впрочем, может быть, на этом столе раскладывались приношения посетителей…

— У нас есть сведения, — официальным тоном начал Медведев, — что в монастыре припрятаны ценности, подлежащие сдаче государству. Что вам известно об этом?

— Не знаю, не посвящен! — скоро проговорил Амвросий, сел на лавку и, держась неестественно прямо, тяжело и неподвижно уставился на Медведева.

— Вы знаете, что укрывательство ценностей карается законом?

— Богу единому служу! — так же невозмутимо проговорил старец.

Медведев прошелся по келье. Решительно непонятно, что имел в виду послушник и что тут могло скрываться! Медведев придвинул кресло к столу, присел, разложил бумагу.

— Что ж, запишем ваши показания…

— Нечего мне показывать, — угрюмо буркнул Амвросий.

— Дети мрут от голода. Монахи закапывают серебро. Вы спокойно наблюдаете, и вас это не волнует!

Амвросий пожал плечами. В этот момент Медведеву почудились какие-то неясные звуки. Как будто и Амвросий услышал и, повысив голос, заговорил привычным проповедническим тоном:

— Сказано: не хлебом единым жив человек. Вы служите плоти. Плотью и заняты. И монахов тех не за укрытие осуждаю, а за то, что сердцем прилепились к сребру и злату. Истинное христианство служит духу святому, вездесущему, в человецех, яко во храме, обитающему.

Было похоже, что мыши скребутся за стеной. Или кто-то шепчется. Продолжая спор, Медведев теперь больше слушал эти звуки, чем старца.

— Значит, если мы, большевики, хотим накормить голодающих, — это противно воле божьей? — Медведев ощущал явный недостаток антирелигиозной аргументации и впервые в жизни пожалел, что удирал когда-то с уроков закона божьего.

— Накормить? — с презрением переспросил старец. — Похоть питаете.

В лице Амвросия произошла перемена — оно оживилось, глаза загорелись. И, потрясая сухим кулаком, он выкрикнул:

— В послании апостола Иакова: похоть же зачавши рождает грех, а сделанный грех рождает смерть!

Звуки стали отчетливее, стали похожи на всхлипыванье. Медведев уже знал, что разговор идет в должном направлении. И вдруг, как это не раз бывало с ним в трудную минуту, память сама вынесла на поверхность требуемое, где-то когда-то читанное или слышанное…

— Учите плоть уничтожать! По заветам пророка вашего Кирилла!

Амвросий побледнел. Выставил вперед подбородок, зашипел:

— Свят был Кирилл! Свят! Императора поучал!

Медведеву было уже ясно, что Амвросий действительно скопец, один из членов этой отвратительной секты, в которой увечье мужского естества превозносится как высшая добродетель.

— Не понимаю, как вас терпит рядом с собой монастырь. Как приманку? Так вы ж в ересь совращаете!

— Никого не насилую, — угрюмо произнес Амвросий, видимо сожалея, что открылся, и желая прекратить разговор.

— Ну нет! Можно и словом насиловать! Ваш Кирилл сговорился с фабрикантом, запугали темных мужиков муками ада, устроили коллективное оскопление. А потом открыли в Москве фабрику с бесплатными рабочими, которые из-за своего увечья безответно терпели рабство. Фабрикант разбогател. И вы туда же?

— Ложь, ложь богомерзкая! — выкрикнул Амвросий.

Теперь Медведев точно определил, откуда исходит беспокоивший его шум. Стремительно двинул на себя стол, рванул кольцо, ввинченное в пол у самой стены. Открылся люк. Несколько странных, призрачных фигур теснилось на ступенях лестницы, уходящей в темный колодец. Неимоверно худые, в грязных отрепьях, они тянули вверх землисто-зеленые лица и жмурились от неяркого дневного света. На мгновенье они замерли. А затем, прикрывая головы руками, с воплями посыпались в подземелье.

— Так у вас тут целый корабль! — усмехнулся Медведев. — Придется вас задержать, старче. Ну-ка в трюм, ребята! — кивнул он чекистам.

Вытащив маузер, с горящей свечой в руке, Медведев стал спускаться первым.

Деревянная рубленая лестница вела на добрые три сажени в глубину. И тут чекистам открылся подземный город — целый лабиринт коридоров с кельями и даже церковью.

Как выяснилось потом, подземный скит этот назывался «раем» и имел свою любопытную историю. В девяностых годах прошлого столетия в Балтском уезде объявился иеромонах Иннокентий, проповедовавший новую ересь: «Был потоп водяной, но будет еще огненный, и спасутся только те, которые будут жить праведно в «раю», ибо «рай» — тот же Ноев ковчег. Кто же согрешит в «раю» с женщиной, тот подобен псу и не получит спасения. Бог един, но троичен в лицах: бог — отец, бог — сын Иисус и бог — сын Иннокентий, воплотивший святого духа».

Иннокентий построил себе келью возле монастырской церкви, а его последователи вырыли вокруг подземный скит. Почти никто никогда не выходил оттуда на поверхность. В семнадцатом году, перед самой революцией, Иннокентий умер при загадочных обстоятельствах. Ходили слухи, что его отравили, что у него оказалось громадное состояние — присвоенное им имущество тех, кто умирал под землей. После Иннокентия «раем» руководили разные невесть откуда бравшиеся «святые». Последним был Амвросий.

Чекисты были потрясены картиной, открывшейся им в этом «раю». В узких извилистых коридорах, кое-где слабо освещенных жировыми светильниками, шныряли крысы, в кельях на низких нарах в кучах тряпья копошились грязные люди в чесоточных расчесах. В одной келье они увидели нескольких детишек, молчаливо играющих на земляном полу. Из темной ниши выскочила молодая еще женщина и, царапая себе лицо ногтями, хрипло закричала:

— Антихристы! Сатанинское отродье!

В другой келье они увидела седобородого мужика в лаптях, он стоял на четвереньках и надсадно мычал. Несколько раз попадался им на глаза человек в черной рясе, низкорослый, с круглой спиной и лисьим лицом. За поворотом вдруг послышалось хоровое пение. Открылась пещера, мерцающие огоньки свечей, низко нависающий мрак, выступающие из темноты сердитые лики святых на черных иконах. В центре этой подземной церкви человек двадцать стояли на коленях, обнявшись, раскачивались и пели. Пели как будто одну и ту же фразу все быстрее, все выше, все громче. Они были в трансе и ни на что не обращали внимания.

Медведев чувствовал, что у него начинает кружиться голова и от затхлого, сырого воздуха, и от гнетущей, безысходной тоски этого «рая», похожего на ад.

Обыску никто не препятствовал. «Красноармейца» нашли в самой дальней келье. Он встретил чекистов заготовленной фразой:

— Нет осуждения тем, которые во Христе живут…

Но, встретив насмешливый взгляд Медведева, не договорил.

Допросили его тут же. Он пытался выдать себя за демобилизованного солдата — документы у него были в порядке. Но очень скоро убедился, что разоблачен. Да, он сотник петлюровского войска. Фамилия его Будяк. Прибыл на связь. Сюда должен явиться из Одессы некто Орел. Фамилия это или кличка — он не знает. Задача: подготовить базу для приема из-за границы группы боевиков во главе с известным петлюровцем Моравским. А скит этот давно используется как место встреч — удобно, никто ни о чем не спрашивает и все помогают: Советскую власть тут не любят.

Будяк сообщил кое-какие интересные подробности. У французов вдоль границы от Аккермана до Нападова размещено одиннадцать так называемых информационных пунктов. Поначалу петлюровцам в переправе отказали. Представитель французского генерального штаба с презрением обозвал петлюровщину аферой и не дал ни денег, ни документов. Пришлось руководству изрядно поунижаться в Париже, прежде чем французы согласились предоставить петлюровцам последнюю возможность оправдать доверие и затраченные на них средства.

Будяка вместе с Амвросием отправили в Одессу. Медведев пока остался в Балте. чтобы заняться судьбой заживо похороненных людей.

Чекисты вывели из скита на поверхность всех. Повели к трапезной, где Медведев хотел устроить общий разговор. Толпа шла со стенаниями и проклятиями, как на заклание. Разговора не получилось — эти люди не слушали никаких увещеваний. Они только истово крестились и то и дело запевали свои гимны. Даже когда чекисты обнаружили рядом с кельей старца вместительную подземную кладовую и показали его пастве огромные запасы всяческой снеди, бочки первосортного вина, два сундука, наполненных нательными крестами, кольцами, серьгами, золотыми монетами — имуществом умерших, — это не произвело на скитских никакого впечатления.

В ответ на все аргументы они вопили, что Амвросий святой, а Иннокентий — сын божий. Беззубый старик, которого, видимо, слушались остальные, поднял руку, и все мгновенно утихли. И тогда, трясясь, он прокричал:

— В геенну, в геенну! На святого руку поднимаете! Иннокентия отруили, в склеп заковали, а господь через три дня узяв его до себя!

Торжествующий рев толпы покрыл эти слова.

Медведев смотрел на этих несчастных людей, лишенных всего человеческого, и сердце его разрывалось от боли. Сколько раз за годы его работы вставала перед ним проблема человеческой судьбы! И не придуманное, не навязанное, а органичное для него чувство ответственности за чужую жизнь начинало терзать и требовать. Возвратить человеку человеческое! Разбудить в нем чувство собственного достоинства и долга перед обществом. Разве это не вернейший путь к тому, чтобы лишить контрреволюцию всякой опоры, всякой базы?!

Медведев решил создать из этой темной толпы фанатиков трудовой коллектив. Конечно, это было наивно, невероятно, почти нелепо. Медведев поехал в Балту, в Бирзулу. Поговорил с молодежью из бывших котовцев. Нашел горячего паренька-комсомольца, который согласился возглавить «райский» трудколлектив. Привез врачей, дезинфекторов. Стал частенько наезжать туда.

Через год трудколлектив еще существовал. Весной 1923 года Медведев повез в «рай» корреспондента одесской газеты. В коротенькой заметке корреспондент рассказал об этой поездке. Котовцы создали в трудколлективе комсомольскую ячейку. Детей отдали в школу. Но комсомольцам приходилось трудно. Нет-нет, а кто-нибудь из особо упорных уходил под землю, уводил за собой детей. И сызнова начиналась борьба за каждое человеческое существо.

Секретарь комсомольской ячейки, поселившийся в бывшей келье Иннокентия, только на минуту вышел, чтобы встретить корреспондента, как под портретом Карла Маркса появилась икона с зажженными по бокам свечами.

— Опять кто-то под землю залез! — вздохнул секретарь и, послюнявив пальцы, погасил свечи. — По ночам мне из-под пола псалмы поют. Ну, я их перетерплю. Перетерплю!..

История с петлюровцами тем временем продолжалась. Орел был в Одессе найден и арестован. На допросах он упорно молчал. Много часов подряд Медведев спокойно, не повышая голоса, задавал ему вопросы. Орел сидел, низко наклонив бритую голову. И только по тому, как напрягается на шее толстая слоновья кожа, можно было понять, что он слушает.

Медведев, наконец, встал.

— Отказываетесь отвечать? Что ж, мы не вырезаем звезд на спинах, как это делали вы в девятнадцатом. Мы просто узнаем все без вашей помощи. Но вы упустили возможность смягчить свою участь.

На несколько дней Медведев поселился в комнате, где раньше проживал Орел. То был обычный двухэтажный дом одесской окраины из белого камня-ракушечника с открытой деревянной галереей второго этажа, где летом чадили керосинки и играли в кремушки замурзанные дети. Сюда и пришел Моравский.

Медведев все эти дни не выходил из дому. Целые дни он читал… библию.

В рядах русского духовенства в ту пору царил разброд. Патриарх Тихон, обвиненный в контрреволюционной деятельности, признал все пункты обвинения и всенародно раскаялся. Обновленческая церковь, стоявшая за лояльное отношение к Советской власти, была еще слаба. В Одессе бывший монах Онуфрий объявил себя экзархистским епископом и собрал немало сторонников. То там, то здесь появляются новые «пророки» и «святые». Массы верующих сбиты с толку и запутаны. Все это создает подходящую среду для деятельности всяческой враждебной агентуры. Антирелигиозная пропаганда становилась прямым средством защиты революции. Вот почему засел за библию чекист Дмитрий Медведев. Услышав тихое, редкое постукивание, Медведев, не спеша, отпер. С подчеркнутым недоумением уставился на Моравского. Он был довольно точно описан Будяком: обезьянье лицо, длинные, свисающие до колен руки, сутулый и могучий, как орангутанг.

— Вы, верно, ошиблись дверью.

— Гражданин Орел дома? — Моравский медленно и тяжело выговаривал слова.

— Ах, Орел… — Медведев замялся. — Войдите, пожалуйста.

Моравский ступил через порог, внимательно осмотрел комнату. Взгляд его задержался на раскрытом евангелии. Очевидно, это решило. Он подсел к столу, расслабился.

— Когда он придет?

— Видите ли, я въехал сюда лишь несколько дней назад. Гражданин Орел проживал тут… Но переехал.

Медведев помолчал. Потом они испытующе поглядели друг другу в глаза. Моравский весь подобрался, опустил руку в оттянутый карман пиджака. Медведев не пошевелился. Прошла еще минута.

— Куда? — наконец спросил Моравский.

— Не знаю, не знаю, — торопливо и вполголоса проговорил Медведев. — Гепеу мне не докладывает.

Моравский тяжело поднялся и, не сказав больше ни слова, медленно вышел.

Когда под ним заскрипела лестница, Медведев распахнул окно и помахал пареньку, третий день дежурившему в подворотне противоположного дома. И только тогда вытащил из кармана пистолет и осторожно спустил курок.

За Моравским следили до самой границы. Он заехал в приграничную деревушку Мардаровку, где, как оказалось, проживали его брат и сестра, но пробыл там не более получаса. А затем ушел на переправу. Так чекисты узнали еще одно место переправы вражеской агентуры у местечка Криуляны.

Когда в начале двадцать четвертого года Моравский с группой боевиков снова перешел границу и появился в Мардаровке у родных, здесь вся «теплая компания» и была арестована. В середине апреля 1924 года дело слушалось в губсуде в открытом заседании. Предатели были сурово наказаны. Но 4 мая под вечер в районе Мардаровки свалились под откос паровоз и три пассажирских вагона экспресса Одесса — Москва. Восемь убитых и двадцать раненых. К счастью, в поезде ехал народный комиссар здравоохранения Украины, который быстро сумел организовать первую медицинскую помощь пострадавшим.

Следствие установило: рельсы были заблаговременно развинчены и разворочены. Ясно, что диверсанты где-то поблизости, может быть, в той же Мардаровке. Значит, подполье не ликвидировано. Значит, эта демонстрация устроена специально, чтобы подбодрить, воодушевить оставшихся на свободе диверсантов. И чекисты снова бросаются на поиски.

За те четыре года, которые Медведев провел в Одессе, ему довелось участвовать в десятках операций, в раскрытии не одной контрреволюционной организации, которые поддерживались и руководились из-за границы. В двадцать третьем году одесские чекисты гласно отчитываются в ликвидации нескольких белогвардейских офицерских заговоров, в поимке международных шпионов и агентов сигуранцы и врангелевцев. Раскрыты подпольные петлюровские организации и взяты их руководители Заболотный, Кирша, Гуляй-Гуленко и многие другие.

Однажды осенью двадцать четвертого года к Дмитрию Николаевичу Медведеву явились три депутата горсовета. Проводя плановое обследование жилищных кооперативов, они пришли на Балковскую улицу, 134, где размещалась польская школа соцвоса. Депутатов принимали члены жилищного кооператива, среди которых почему-то оказались ксендзы одесского костела. Детей в школе не было — «на экскурсии» — объяснили депутатам. Здесь же при школе оказался и спальный флигелек. «Приют для учеников-сирот», — сказала заведующая, но показать флигель депутатам отказалась — учительница, видите ли, унесла ключи. Все это было странно и подозрительно. И вот депутаты просят чекистов вмешаться, выяснить, что это за школа.

В тот же день Медведев посетил приют. Он был похож на тюрьму — глухие каморки с двойными запорами снаружи. На стенах распятия. Медведев захотел немедленно увидеть детей. Оказалось, что их упрятали за несколько суток до этого в ожидании обследования, о котором заведующая узнала заранее. Девочек заперли в польской часовне на Слободке-Романовке, а мальчиков — в костеле, где их держали на хлебе и воде. Постепенно клубок стал разматываться. Как выяснилось, в этот приют собирали сирот от 11 до 15 лет. Истязаниями, голодом в них подавляли здоровую волю, формировали из них фанатиков, доносчиков, садистов. Все девочки уже были законченными истеричками. О, здесь готовились великолепные кадры для контрреволюционного подполья! И недаром средства на содержание этой иезуитской школы поступали тайными путями из Польши и даже из Ватикана.

Антирелигиозная работа была тоже борьбой с контрреволюцией. И Медведев не пропускает случая выступить на открытом диспуте с церковниками, организует из молодежи кружки воинствующих безбожников.

Как-то к Медведеву пришла девушка, слышавшая его выступление на антирелигиозном вечере. Она рассказала, что мать ее подпала под влияние кликуш, посещает какие-то тайные сборища. Никакие разумные доводы не действуют. Отец давно умер, и помочь некому. Ну что может толкового сказать матери она сама, простая, малограмотная работница с джутовой фабрики? Она просит товарища Медведева поговорить с матерью, объяснить, что бога нет, что это обман, что религию выдумали люди.

Девушка с доверием и надеждой смотрела на этого человека с открытым и живым лицом, с теплым взглядом синих глаз, такого внимательного и наверняка доброго…

Через несколько дней Медведев, назвавшись бригадиром с джутовой фабрики, сидел в гостях в темном подвале на Базарной улице. Галя, так звали девушку, готовила чай. А мать, рано состарившаяся, измученная женщина, нервно ломая руки, уговаривала «бригадира» не губить свою душу — прийти к богу.

— Страшно жить без бога. Столько лет одна я с дочкой! Как накормить, как одеть, обуть? А кругом все псы жадные, все норовят обидеть, отнять последний кусок. Устала, ох, устала! А придешь в церковь — тишина, ладаном пахнет, угодники ласково глядят — и на душе так легко, легко и сладко. И плакать хочется, и молитва сама просится. Благость!

К удивлению Гали, Медведев не спорил, не опровергал. Он внимательно и с состраданием слушал, понимающе кивал головой. И женщина все говорила, говорила.

— А как хорошо, когда праведной жизни люди собираются! Говорят все про святое, про господнее. И меня допустили. Меня, темную, рабу глупую! Сподобилась. Мученика Алексея видела.

— Какого Алексея? — заинтересовался Медведев.

— Наследника! — восторженно зашептала женщина. — Убиенного и воскрешенного. Ах, миленький, ах, блаженненький! Господь его воскресил, чтобы заблудших спасти и за кровь родителя убивцам отплатить. Теперь, сказывают, еще и сестра его Татьяна объявилась, тоже воскрешена. Ищут они друг дружку. И как найдут, как встренутся, так чудо великое станется. Приходи, убедишься.

Выйдя из подвала, Медведев стал объяснять провожавшей его Гале: спорить с матерью бесполезно, она действует под влиянием не логики, а чувства — ей ведь с церковью легче. Значит, Гале нужно не отчуждаться, а постараться сблизиться с матерью. Может быть, даже пойти с ней и самой поглядеть на ее праведников и мучеников. Он очень просит Галю прийти к нему через несколько дней, рассказать о своих впечатлениях. Ведь для того чтобы спасти Галину мать и сотни других, нужно устранить не следствие, а причину. Короче, Галя должна стать ему верным помощником.

И она стала ему помогать.

Вскоре выяснилось, что какие-то люди настойчиво ищут связи с «царевичем» и «великой княжной». Они сообщили о себе, что прибыли с Урала и у них-де есть завещание «покойного государя». Потом те же люди передали для «их высочеств» солидную сумму денег. Потом появился некий Козленко, который стал организовывать встречу «Алексея» и «Татьяны».

Встреча эта произошла на глазах у Медведева в том же подвале на Базарной улице.

Поздний декабрьский вечер 1925 года. В подвале протопили буржуйку, и поэтому не только холодно, но и дымно. В ожидании «высочайших особ» все сидят в пальто и трут слезящиеся от дыма глаза. Галина мать нервничает ужасно, ежеминутно смахивает пыль с комода и при каждом шорохе бросается к двери.

В десятом часу раздался торжественный тройной стук. Две женщины ввели под руки третью, глухо закутанную в теплый платок. Ее сразу увели за перегородку. Одна из сопровождавших вышла оттуда на цыпочках, с лицом, выражающим счастливый ужас, молча села к столу и застыла.

В одиннадцатом часу за дверью послышались невнятное бормотанье, грохот, забористое ругательство. И в комнату нетвердо вступила фигура, перепачканная известкой и землей. Следом вошел плотный человек в бекеше и быстро пропихнул фигуру в кухню. Затем человек в бекеше уселся напротив представительницы «Татьяны», положил локти на стол и выкатил на нее бульдожьи глаза. «Государственные переговоры» начались.

— Это что — ваша свита? — саркастически вопросила бекеша, кивая на присутствующих.

— Наша свита в Пензе! — с достоинством ответила статс-дама. — А ваша где?

— Мы располагаем офицерской гвардейской ротой.

— А у нас есть пушки!

После этого установилось длительное, тягостное молчание.

— Ну вот что, — наконец твердо заявила бекеша, — довольно травить баланду. Здесь люди надежные? Сейчас мы их сведем. И чтобы больше никакой конкуренции. Ясно? Все дела поведу я. Выступления, встречи, письма, молебствия разные — все через меня.

— Но позвольте, — возвысила голос статс-дама.

— Не позволю, мадам Щербак! — грозно сказала бекеша и потребовала: — Введите ее высочество!

Но тут «его высочество» несколько спутал ход переговоров. Он вошел, икая и отрыгивая, и стал недвусмысленно разыскивать уборную. «Великая княжна» выбежала из-за перегородки, заламывая руки и крича:

— Ужасно! Отвратительно! Уедем! Уедем!

Галина мать безутешно рыдала в углу.

Всю эту тяжелую сцену прекратил Медведев. Он отпер входную дверь, впустил оперативных работников, и очень быстро «государственные переговоры» переместились на Маразлиевскую улицу, в губотдел ГПУ.

«Царевич Алексей» оказался просто врожденным идиотом, которого Козленко к тому же споил. «Великая княжна Татьяна» была завербована авантюристкой Еленой Щербак среди безработных; фамилия у нее была совсем не царственная — Исаенко. Козленко же оказался бывшим деятелем охранки Добрармии, а в то время действующим агентом второго отдела польского генерального штаба.

В январе 1926 года ГПУ Украины опубликовало заявление о ликвидации целой сети вражеских агентов, в течение трех лет действовавших в Крыму, на Украине, в Белоруссии. Они готовили плацдарм для высадки десантов в Крыму, подготовили покушение на Фрунзе, которое было предотвращено случайно, формировали контрреволюционное подполье. В числе этих агентов, обезвреженных чекистами, был и Козленко.

Среди источников, питавших в те годы контрреволюционное подполье, немалое место занимали остатки антисоветских партий меньшевиков и эсеров.

Эти группки оживлялись и выступали при любой трудности, которых немало испытывала тогда молодая Советская власть.

Вот характерный пример. В трудный 1922 год — год страшного голода в Поволжье — Одесский губисполком созывает совещание для организации помощи голодающим. А эсеры в тот же день разбрасывают по городу листовки, призывающие бойкотировать губисполком. Вот образчик их бессовестной, спекулятивной пропаганды: «Как быть? Из Одессы должен на днях отправиться на Поволжье питательный поезд, который повезет несколько тысяч пудов продовольствия. И возникает вопрос, пока еще не поздно, оставить ли все это продовольствие в Одессе для организации в рабочих кварталах и в голодающих деревнях Одесского уезда питательных пунктов… Следует ли отбирать корку хлеба от одних голодающих, чтобы ее передать другим голодающим? Вот вопрос. Пусть трудящиеся ответят».

В феврале 1926 года ГПУ Украины объявило о ликвидации на Украине меньшевистской контрреволюционной организации, осуществлявшей связь между грузинскими меньшевиками и их заграничным центром в Париже. Эмиссаров этого центра арестовали в Грузии. Один — активный меньшевик Капитон Анджапаридзе, другой — польский шпион Положный. При них были найдены прокламации, планы мостов и другие шпионские сведения. Выяснилось, что загранцентр меньшевиков давно связан со вторым отделом польского генерального штаба, где имеет двух постоянных представителей. Связи с Грузией шли через Одессу и Киев.

Задачи, ставшие перед чекистами, заключалась не только в том, чтобы выявить и изолировать активных руководителей антисоветских партий, но и в том, чтобы помочь рядовым членам этих партий, осознавшим свои ошибки, покончить с прошлым. В 1923 году на страницах одесских газет систематически публикуются заявления о выходе из партий эсеров и меньшевиков. Конечно, сама действительность убеждала этих людей. Но за каждым заявлением еще и долгие часы жарких споров и откровенных бесед с чекистами-коммунистами, потом дни и недели раздумий и снова встречи и разговоры о теории и практике революции и, наконец, решение, выстраданное и выношенное.

В середине мая состоялось общее собрание одесской организации партии социалистов-революционеров. Собрание единогласно постановляет признать Программу Коммунистической партии единственно верной, полностью соответствующей задачам социалистической революции, и потому объявить организацию распущенной. На следующий день — короткая газетная заметка в несколько строк: «Самоликвидация партии с.-р.». 7 октября газета публикует коллективное заявление членов РСДРП (меньшевиков) о самоликвидации одесской организации.

Вот именно ради этого Медведев, как и другие его товарищи-чекисты, проводит ночи напролет за чтением Маркса, Ленина, Плеханова, занимается историей и философией. А утром, часто с головной болью, — на работу — распутывать очередное дело или в засаду на берег Большого Фонтана, чтобы перехватить на переправе шпионов, а вечером — митинг или диспут.

Казалось, сутки были заполнены до отказа. Но вот Медведева избирают секретарем партийной ячейки Одесского губотдела ГПУ. И оказывается, что сутки можно еще уплотнить. Бывшие тогда комсомольцами одесские чекисты рассказывают, что секретарь партячейки Медведев бывал на каждом комсомольском собрании. Он казался им, наверное, пожилым и мудрым.

22 декабря 1925 года состоялось торжественное заседание общественности города, посвященное восьмилетию ВЧК — ГПУ. После многочисленных приветствий с большим докладом выступил, как писала областная газета, «старый чекист тов. Медведев, обрисовавший задачи ВЧК в деле пролетарской революции и ее историю за 8 лет».

«Старому» чекисту было тогда двадцать семь лет.

Сокаль вдруг вспыхнул, вскочил, порывисто стиснул руку Медведеву.

— Как часто я вспоминал этого гимназиста!

Значит, Федор Кириллович не вернулся на родину? Да, так получилось. В семнадцатом году из Брянска ушел в Красную гвардию. Был трижды ранен. В двадцать втором демобилизовался и пошел на село волорганизатором, потом работал секретарем райпарткома. В партии с девятнадцатого.

Сокаль смотрит на Медведева с нежностью.

— Вы мой… как это говорят в России? Крестник? Нет, крестный отец!

Медведев задумался: а не поможет ли ему Сокаль в одном трудном деле? Недавно стало известно, что одесская подпольная троцкистская фракция по заданию своего харьковского центра собирается направить в Днепропетровск специалиста по стеклографии. К кому? Вот что нужно узнать.

Австриец подумал.

— Среди рабочих такие речи для меня новость. А вот интеллигенция на эту болтовню клюет… Постой, постой-ка!

И рассказал. Не так давно в компании молодых поэтов ему пришлось слышать один разговор. Ребята к литературе способные. Но в политике цыплята и путают отчаянно. Они убеждали Сокаля, что без революции в Австрии социализма в России не построить. О, они так превозносили австрийский рабочий класс: культура! образование! технический прогресс! А у нас что? Лапоть. Темные крестьянские массы. Без Европы не выстоим. Без Европы переродимся в мещанское государство.

— Конечно, они думали, мне, австрийцу, это очень приятно слушать. — Сокаль нахмурился. — Ненавижу национализм! Любой, в том числе и австрийский! Неужели они не понимают, что именно на эту удочку ловили социалистов в мировую войну: национальное превосходство! Главное — уберечь от этой демагогии молодежь. Но как? Ведь не заткнешь всем молодым уши!

Медведев рассмеялся.

— Я думаю, самый верный метод — обратный: открыть им уши. Троцкисты всячески льстят молодежи: вы лучше нас, вы умнее нас, революция — это молодость, старики — консерваторы по природе, старики боятся вас, держатся за власть, не пускают вас к рулю. И тому подобное. Мне думается, мы должны одновременно решать две задачи: раскрыть и обезвредить троцкистское подполье и помочь молодежи убедиться в пустозвонстве и двоедушии оппозиции.

…Сергея опять сорвали с лекции по физике — кто-то там пришел по осоавиахимовским делам. Нелегко учиться в горном институте и быть секретарем комитета комсомола! С товарищем Сокалем Сергей уже не раз встречался. И, хотя в глазах еще плыли бесконечные схемы и контуры, Сергей стал с ходу докладывать о работе кружков и количестве членов…

— А что вы думаете о нашей позиции в китайских событиях? — неожиданно прервал его Сокаль.

И, к удивлению Сергея, начался разговор о международных делах, после чего товарищ Сокаль удовлетворенно хмыкнул, потрепал его по плечу и ушел, так и не дослушав отчета об Осоавиахиме.

На следующий день Сергея опять вызвали с лекции и вручили конверт с коротенькой запиской: его просят немедленно прибыть на Артемовскую, 13, к товарищу Медведеву.

В этом худощавом, спокойном пареньке, неторопливом, немногословном, была сразу привлекшая Медведева определенность взглядов, вдумчивость, самостоятельность. Родители — старые большевики: отец — с 1903 года, мать — с 1905. Через два дня после рождения Сергея мать попала в тюрьму за попытку освободить политзаключенных, среди которых был и ее муж. Первые четыре года жизни Сергея прошли в тюремной камере. В 1913 году он с матерью отправился в ссылку на Север. После революции мать на партийной работе, он учится — школа, институт, впереди работа инженера…

— Нет, — решительно говорит Медведев. — Впереди работа чекиста!

Сергей ошарашен. Он никогда не думал, у него иные планы, иная профессия…

— Чекистская работа не профессия, а средство, чтобы защитить и построить коммунизм. И передышки нам враги не дают. Ты должен нам помочь в борьбе с троцкистами.

— Неужели троцкисты враги? — искренне удивляется Сергей. — Такие же, как эсеры, меньшевики, националисты? Ведь они с нами в одной партии. Конечно, они ошибаются. Но ведь ошибка еще не преступление.

— Хорошо, Сергей, сперва убедись сам…

В те месяцы троцкисты, нарушая неоднократные решения партии, не только продолжали фракционную деятельность в партии, в Коминтерне, но вели антипартийную агитацию и среди беспартийных. Получая поддержку среди мелкобуржуазной прослойки, а также со стороны некоторой части шатающихся интеллигентов, троцкисты совсем не имели успеха у рабочих. Это тревожило руководство оппозиции. И поэтому в далеко идущих планах оппозиционеров рабочему Днепропетровску уделялось немалое место. Медведеву же еще в Одессе пришлось вплотную столкнуться с деятельностью троцкистской агентуры. Нити этой деятельности и привели его в Днепропетровск.

Начало 1927 года ознаменовалось для нашего государства большими трудностями в связи с обострением советско-английских отношений и с частичным поражением китайской революции. Это немедленно использовала оппозиция, развернув атаку по линии нашей международной политики. Когда перед Советским государством встала реальная угроза войны, Троцкий выступил с обвинением партии в термидорианском перерождении, с заявлением о том, что «опаснейшей из всех опасностей является партийный режим», а это было превосходной услугой врагу, ибо подрывало работу партии по мобилизации масс для отпора империалистам. В мае Троцкий выступает с антипартийной речью на VIII пленуме ИККИ, а Зиновьев — на непартийном собрании, апеллируя к беспартийным против партии и ее руководящих органов. 9 июня — в дни жесточайших атак английского империализма против СССР — Троцкий и Зиновьев совместно организовали антипартийную политическую демонстрацию на Ярославском вокзале.

В августе 1927 года объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) предупредил Троцкого и Зиновьева об исключении их из состава ЦК, объявил им строгий выговор с предупреждением. Они снова — в который раз! — поклялись соблюдать партийную дисциплину и прекратить фракционную борьбу. А тем временем лихорадочно развертывают организацию подпольной сети, нелегальных типографий, создают фракционные группы в зарубежных партиях. В октябре объединенный Пленум ЦК и ЦКК исключил их из состава Центрального Комитета партии и постановил передать вопрос о раскольнической деятельности лидеров троцкистской оппозиции на рассмотрение XV съезда партии…

…По заданию Медведева Федор Кириллович Сокаль познакомил с троцкистствующим поэтом секретаря комитета комсомола горного института. Это было заманчиво для оппозиционеров. И вскоре Сергей получил явку на конспиративное собрание. Все тут было по правилам конспирации: пароль, условный стук.

Потрясенный Сергей потом признавался Медведеву, что только огромным усилием воли заставил себя молча выслушать циничное выступление некоего представителя харьковского центра, который деловым тоном разъяснял, как организовать бойкот подписки на заем, как вести дискредитацию местного партийного руководства, как восстанавливать рабочих против крестьянства якобы для предотвращения перерождения партии в мелкобуржуазную.

— Не понимаю, как можно носить в кармане партийный билет, голосовать на партийных собраниях за линию партии, смотреть в глаза товарищам по партии и за их спиной, тут же произносить такие речи. Это… это… это же предательство!

— Тебе придется еще не раз в жизни столкнуться с человеческой подлостью, — с грустью сказал Медведев. — Не падай духом, Сергей. Порядочных людей куда больше на свете. Подлецы это тоже знают. Поэтому они так тщательно маскируются под порядочных. Чекистам приходится заниматься и этим — срывать маски!

В это самое время, в те же часы, когда троцкисты шептались на конспиративных квартирах, строчили свои прокламации и болтали о революции, рядом, в нескольких десятках километров, торжественно закладывался Днепрогэс. Днепрогэс! Гордость и слава Республики Советов! Пройдут годы. Люди забудут многое. Но первые тачки земли по первой доске, первые удары кирки у днепровских порогов — не забудутся никогда. Нужно было быть слепыми, чтобы не видеть в этом вещественного рождения коммунизма.

Троцкисты лихорадочно готовились сорвать праздник на Днепрострое. Они отпечатали кипы листовок. Снарядили агитаторов. Но теперь днепропетровские чекисты знали о каждом шаге местного троцкистского подполья. Листовки попали на Артемовскую. А агитаторы просидели всю ночь на конспиративной квартире, недоумевая, почему за ними никто не приехал со стройки.

В десятую годовщину Октября Днепропетровский окружной исполнительный комитет постановил «наградить за особо преданную, энергичную и честную работу по борьбе с контрреволюцией, бандитизмом и обеспечению революционного порядка на территории Днепропетровского округа» группу сотрудников ГПУ. Почетной грамотой и именными часами был награжден и Дмитрий Николаевич Медведев.

В декабре 1927 года XV съезд партии одобрил постановление ЦК и ЦКК от 14 ноября об исключении Троцкого и Зиновьева из рядов ВКП(б) и исключил из партии 75 активных деятелей троцкистской оппозиции.

Днепропетровские оппозиционеры решили срочно направить в Москву связного за инструкциями. Выбор пал на Сергея как представителя молодежи.

Сергей получил промежуточную явку в Харькове. Из длительной беседы с членами «украинского центра» Сергею стало ясно, что на Украине фактически сформирован второй, подпольный ЦК, создан подпольный партийный аппарат с разъездными агентами. Ему удалось произвести благоприятное впечатление на харьковских деятелей, и он получил явку в Москве для встречи на самом высоком уровне.

В конце декабря Сергей уже в Москве.

Поздним вечером после тройной передачи от одного связного к другому его привели в квартиру, расположенную в большом сером доме у Мясницких ворот. Последний провожатый, оставляя Сергея в пустой, почти без мебели, комнате, сказал многозначительно:

— Будете разговаривать с Седовым!

Сергей прождал около часа. В квартире шла какая-то странная, почти неслышная жизнь. За стеной редко-редко прошаркали шаги. Потом совсем рядом кто-то коротко, сдавленно засмеялся. И опять надолго — тишина.

Седов вошел стремительно и бесшумно. Сунул деревянную руку, отдернул. Сел, как сломался. Задрал подбородок.

— Настроение в Днепропетровске?

Сергей начал рассказывать, незаметно присматриваясь. Лицо аскета. Неприятное, злое выражение. Высокомерная складка рта.

Седов нетерпеливо постукивал пальцами. В самом неподходящем месте саркастически улыбнулся своим мыслям. Прервал на полуслове. Заговорил резким, высоким голосом, безапелляционно:

— Организационные задачи: конспирация и дисциплина. За выдачу наказывать жесточайше. Физически! Наблюдать за ГПУ. Неусыпно! Для финансов создать мастерские, артели. И свои типографии. Политическая задача — поднять молодежь. Вы наша надежда. Молодость — это свобода от традиций, от денег, от имущества. Молодость — это решительность и прогресс. Берите в свои руки все: заводы, школы, вузы, партию, революцию!

Он говорил час. Без передышки. Одно и то же. И это было ужасно — за этим была пустота.

Кончил внезапно, как начал.

— Все! — Встал. — Литературу получите завтра. Немного — нет бумаги. Перепечатывайте у себя. Желаю успеха.

Ткнул руку и исчез.

Чемодан литературы, полученный на конспиративной квартире, Сергей прямо с вокзала отвез Медведеву. Ему удалось выявить один из источников финансирования днепропетровских троцкистов — то была мастерская по ремонту примусов, в которой работал знакомый ему днепропетровский поэт. Кроме того, Сергей кое-что выяснил о подпольной типографии, организованной на подмосковной даче.

— Жалкое зрелище, Дмитрий Николаевич! — говорил Сергей. — Напыщенная болтовня. От имени народа! От имени партии! Поучения. И с таким видом, будто вот сейчас шевельнет пальцем — и миллионы двинутся за ним. И все слова, слова… Демагогия! Мне казалось, я среди сумасшедших. Наверняка весь этот троцкизм сам лопнет, как мыльный пузырь.

— Ты тысячу раз не прав, Сергей! — воскликнул Медведев. — Если его не разоблачить, не разгромить теоретически и политически, он будет возрождаться и туманить головы всякий раз, когда возникнет трудный поворот в истории. И демагогия будет казаться самым легким способом разрешить все трудности. Когда империализм начнет войну против нас, а это неизбежно, эти проповедники станут кричать, что самое главное не бороться с врагом, а насаждать чистую демократию и личную свободу и все прочее, что они кричат сейчас, когда на нас лезет вся империалистическая Европа!

Вскоре в областной газете появляются одно за другим заявления об отказе от троцкистской платформы, о признании генеральной линии партии, подписанные рядовыми участниками троцкистского подполья. А 24 февраля 1929 года газета «Звезда» печатает заявление бывшего руководителя днепропетровских троцкистов, раскрывающее неприглядную картину «деятельности» троцкистского подполья, осуждающее его контрреволюционную, авантюристическую, мелкобуржуазную сущность. Это был конец троцкизма на Днепропетровщине. Бесславный конец.

Через несколько дней Дмитрий Николаевич Медведев уезжает в Херсон: новое назначение, новые задачи.

В Лубнах Медведев создает кружок по автомотоделу. Технической базы никакой. На весь город один дряхлый легковой автомобиль. Медведев предлагает собрать машину своими силами. И сам становится к тискам. Недаром гимназист Дмитрий Медведев все летние каникулы работал слесарем на брянском заводе, помогая своим заработком семье.

В апреле 1934 года бюро Кировоградского горкома партии обсуждало вопрос о благоустройстве города. Разговор шел горячий — хотелось сделать все поскорее и получше. Но денег в городском бюджете было немного, строительной и дорожной техники и того меньше — приходилось по одежке протягивать ножки. И тогда попросил слово председатель Кировоградского окротдела ГПУ. Он только второй месяц работал в Кировограде, знали его еще немногие. Все с интересом ждали, что скажет старый чекист.

А ему было что сказать. Когда в веселый мартовский день Медведев впервые вышел на улицы Кировограда, его поразила царившая на них захолустная атмосфера. По кое-как замощенным улицам бродит всякая домашняя живность — куры, утки, свиньи. Иногда их распугивает трезвон ручного колокола трамвайчика, бегающего по единственной маршрутной линии. Вечером улицы не освещены, по ним с пьяными песнями бродят парни, которым, очевидно, некуда себя деть.

И Медведев вносит на заседании бюро горкома предложение: построить в городе силами общественности спортивный стадион. Так появляется новый пункт в постановлении бюро горкома. Создается комитет содействия строительству стадиона во главе с заместителем секретаря горкома Дубровиным и председателем окротдела ГПУ Медведевым.

Медведев понимает, что такое большое обшественное дело требует настоящего энтузиазма. Он знает силу примера. И вот в окротделе ГПУ созывается общее собрание сотрудников для создания спортколлектива. В местной газете «Социалистичный наступ» появляется статья Медведева «Наши предложения и обязательства по благоустройству города». Чекисты вызывают все спортколлективы города на соревнование.

Заваленный текущей оперативной работой, Медведев находит время, чтобы ездить с архитектором по окрестностям в поисках подходящего места для стадиона. Наконец участок подобран.

Первый субботник назначен на 12 апреля. Все подготовлено — план земляных работ, лопаты, кирки, ломы, тачки. Но Медведев волнуется — поддержат ли, как соберутся, как будут работать? Накануне субботника он выступил на городском слете рабкоров, посвященном благоустройству города. Рассказал об опыте других городов страны. «Все усилия — людей, транспорт, смекалку, товарищи рабкоры, должны мы с вами вместе бросить на то, чтобы обогатить наш город как можно скорее стадионом!» — обращается он к молодежи, собравшейся в зале. До поздней ночи засиживается в этот день в своем служебном кабинете председатель окротдела ГПУ. Сегодня он прораб, он составляет наряды своим сотрудникам на следующий день.

Утро принесло огорчение — небо обложено тучами, моросит холодный дождь. Чекисты собрались у здания окротдела. Ребята шумят, смеются. Но у всех на сердце кошки скребут: а что, если, кроме них, никто не придет? Вот уже близко участок. Но что это? Гул голосов. Песни, перехлестывающие одна другую. И открывается взорам поле, усыпанное людьми. Множеством людей. Дождь все сильнее, почти проливной. Но никто не прячется, не уклоняется, не бежит. С дождем веселее!

А 30 мая Кировоградский городской совет физкультуры под руководством общественного председателя спортивного общества «Динамо» Дмитрия Медведева провел первый в истории города физкультурный парад. На митинге, открывшем парад, Медведев горячо говорил о смысле праздника «красоты и силы» — это девиз парада.

В сентябре стадион в основном закончен и на нем проводится первое спортивное состязание.

Да, об этом стоило рассказать так подробно. Того, что он сделал за эти месяцы в «свободное от работы время», хватило бы на целый штат платных работников. Но такова была рабочая норма его жизни.

Прошло тридцать четыре года. И сегодня в Кировограде на том самом стадионе соревнуется молодежь. Нет за судейским столиком Дмитрия Медведева. Может быть, после того он ни разу и не заезжал в Кировоград. Но вот стремительно несутся по гаревым дорожкам юноши и девушки, высоко и плавно, как в невесомости, взмывают над планкой. Далеко позади оставлены старые рекорды и достижения. Соревнования посвящены памяти Дмитрия Медведева. Ну что же — он был бы доволен.

Чтобы завершить рассказ о предвоенной жизни Дмитрия Медведева, нужно вернуться на год назад.

Как-то весной, возвращаясь из служебной поездки (он работал тогда в Новограде-Волынском), Медведев наткнулся на старый, заброшенный каменный карьер. Отсюда некогда брали строительный материал для первых домов древнего Звягиля, на месте которого теперь стоит Новоград-Волынский. Вечерело. Медведев заметил на склонах карьера мерцающие неяркие огоньки. Он заинтересовался, остановился.

Почему он стал писать? Он просто продолжал дело своей жизни. Когда в печати подвились первые отрывки из повести о винницких подпольщиках, действовавших вместе с отрядом Медведева, произошла совершенно неожиданная история. Оказалось, что о подпольщиках в Виннице забыли. Новые руководители города не знали о делах времен войны и оккупации. Кое-кому даже показалось, что разговор о прошлом умаляет авторитет нынешних руководителей. И вот, сначала в винницкой газете, а затем перепечатанная «Литературной газетой», появилась статья, опровергающая все, что написал о винницком подполье Медведев. Не было подполья. Не было героической борьбы винничан против оккупантов. Автор введен в заблуждение. Кроме того, в городе он не бывал — не так назвал одну из улиц. Статья не просто отрицала. Она еще и клеветала. Подпольщики-де не только ничего не сделали, а они еще к тому же сотрудничали с оккупантами!

Ретивые винницкие чиновники проявили оперативность — бывших активных подпольщиков исключили из партии, уволили с работы…

Медведев начал бороться. Бороться за судьбы людей. За истину. Он собрал огромный фактический материал о винницком подполье и его людях. Добился создания специальной комиссии Центрального Комитета партии для выяснения правды. Два года ушло на то, чтобы доказать: статья клеветническая.

Комиссия Центрального Комитета партии постановила передать дела исключенных из партии в КПК на пересмотр и опубликовать опровержение клеветы.

Все эти годы Медведев продолжает писать. Часто выступает он перед многочисленной аудиторией, рассказывает о героических подвигах советских людей в тылу врага. Особенно охотно приходит к детям, к молодежи. Тысяча выступлений за несколько лет!

А квартира в доме № 16 по Старопименовскому переулку постоянно полна. Здесь днюют и ночуют бывшие партизаны. У всех неотложные дела к командиру. Тому сына нужно устроить на учебу, тому надо подлечиться. Дочь одного из ровенских подпольщиков, убитого гитлеровцами, уехала работать в тайгу, в Красноярский край, да прожилась там, обносилась. Медведев посылает ей деньги, пишет письмо ее товарищам по работе. Письма он пишет непрерывно. В сотни адресов, во все уголки страны, где живут и работают его боевые друзья. О них должны знать товарищи по работе, соседи по дому, незнакомые… Не для того только, чтобы о них позаботились, — они этого заслужили, — но и для того, чтобы с них спрашивали!

Был солнечный осенний день. Куда-то по своим делам спешили прохожие, играли дети. На асфальте прыгали озорные воробьи… Медведев стоял, прислонившись к стене дома, и ждал, когда утихнет боль в груди, под лопаткой. Это случилось в первый раз. Он даже не испугался. Разозлился. Что за чепуха! В ногах слабость… Кружится голова… Неужели не справится?

Он упрямо стиснул зубы, шагнул. И медленно пошел к подъезду, держась, как всегда, прямо, слегка откинув назад голову.

Позвать на помощь? Нет, ни за что! Вот только подняться на эту ступеньку. И на ту. И еще на ту…

Месяц пролежал в госпитале. Подозрение на инфаркт? Откуда, доктор? Тимофейчик, пожалуйста, не пугайся, доктора всегда выдумывают. Просто я увидел на улице очаровательную девушку, сердце екнуло и зацепилось за ребро. Вот отцепится, и все будет в порядке!

Смеется Татьяна. Смеется доктор. Конечно, все будет в порядке.

Когда он вернулся из больницы домой, первый вопрос его был: как товарищи в Виннице?

На столе лежала телеграмма от восстановленного в партии подпольщика. Медведев читал взволнованные строки: «Бесконечно благодарен, счастлив, отдам все силы, способности делу партии», — и сердце его наполнялось счастьем.