Кламонтов лежал на правой, «обычной» полке в купе. По переборке ползло пятно света от фонаря за окном. Точно как тогда, в первый раз…

Но… Прошло три годичных цикла — и ему формально уже 34…

И за эти три года, отдельных от «реального», наружного времени — сколько выходили туда, наружу, в разные виртуальные образы реальности, в смоделированных вагоном обликах! И затем всякий раз — помня лишь бредоподобные следы чего-то «не очень реального», мало стыкующиеся между собой. Что-то — как бы уходило из активной памяти. Хотя — и сколько разных времён и мест прошло перед ними…

…Улицы разных городов и сёл: утренние, ночные (дневные и вечерние — реже)… То — пустынные; то — полные людьми, но мирные и спокойные; то — запруженные волнующимися толпами; то — уже в шлейфах дыма, озарённые языками пламени… И надо — то просто присутствовать, как бы запоминая что-то; то — ворвавшись в последний момент, незамеченными успеть вынести книгу, рукопись, чертёж, прибор, и доставить в указанную вагоном точку пространства-времени… (Но — никогда не знали продолжения этих историй, не встречали нигде снова те документы и приборы…)

…Заброшенные места: пустыри, развалины, пещеры — где также что-то спрятано неизвестно кем и в какие времена; или наоборот — надо самим заложить свой, специально заряженный вагоном кристалл… (И не всегда знали: где и в каких временах пришлось бывать, что спасать, для кого оставлять спасённое?)

…Тайные, охраняемые объекты — куда вовсе приходилось проникать в «полуэфирных» обликах (порой умножая так статистику замеченных аномальных явлений, и тоже производя не всегда понятные самим действия: что-то копируя, переснимая, отключая, перенося в другое место)…

…Просто архивы, библиотеки, тот самый ночной поиск в них…

И — сны. Вереницы символических видений, образов, данных — из памяти вагона… Прорывалось — и не всегда понятно: где реальное, где виртуальное, где — вовсе лишь иносказания? А затем — также постепенно забывавшиеся…

И так, три годичных цикла — поток смутных следов через сознание. Ведь изменённое ими — уже словно обрывалось, казалось нереальным, и плыло далее в вечности — отдельным, самозамкнутым кольцом времени. И пopoй думалось: как вовсе не утратить связь с реальностью — какой бы то ни было? И лишь чувство цели — помогало «держаться на плаву», не терять ориентиры в потоке снов, похожих на изменённую реальность, и реальности — на ужасный сон…

…Прочтя всё, что нужно, Герм Ферх убрал с экрана страницу вчерашней «Комсомольской правды», и набрал код справочной службы транспорта. Что состояло в простом нажатии кнопки — такова особенность специального, гостиничного терминала…

(Но как… Герм Ферх? Ведь это… Земля?)

…А тот и выглядел необычно. Серебристая блестящая кожа, тёмно-серые волосы — всё… как не бывает у земных людей! Правда — видно лишь со спины…

— Улан-Батор через Талды-Курган, — произнёс звонкий мелодичный голос. — Одно место для киборга…

(Как… Неужели?)

…Он на миг задумался: какой транспорт выбрать? Лучше иметь время для размышлений…

— До Талды-Кургана — железной дорогой, дальше, на следующее утро — авиарейсом.

Мгновение экран оставался тёмным. Затем, вспыхивая, стали выстраиваться строки:

«Ж С100 Львов — Шанхай

Львов 3. 12 (3. 62) (09. 30) 29. 1. 2 — Актогай 4. 12 (6.12) (14. 54) 30. 1. 2».

«А на Львов — Алма-Ата мест нет… (Кламонтов уловил его мысль?) …И этот консерватизм «биологических» людей: всё продолжают свой неудобный счёт времени — и справочная даёт такие ряды цифр даже дли нас, киборгов. Да, а как с местами на Норильск — Фрунзе от Актогая? Пора появиться второй строке…»

(Не Бишкек — Фрунзе! Не переименован!)

…«Ж C115 Улан-Батор — Красноводск

Актогай 5. 98 (7.98) (19. 21) 30. 1. 2 — Коксу 6.62 (8.62) (20.53) 30. 1. 2», — вспыхнула на экране следующая строка.

«И только-то? Ни на какой другой мест нет? И часть пути в Улан-Батор — ехать рейсом из Улан-Батора? Однако верно: от Актогая до Коксу в нужную мне сторону. И программу «Время» за 30-е — смогу увидеть на вокзале в Коксу. А дальше — пригородным в 9. 20…»

…А мигающий треугольник курсора выводил на экран всё новые строки:

«Ж О11672 Коксу — Талды-Курган

Коксу 7. 20 (9. 20) (22. 17) 30. 1. 2 — Талды-Курган 7. 70 (9. 70) (23. 30) 30. 1. 2

А 41887 Талды-Курган — Урумчи

Талды-Курган 1. 75 (3. 75) (09. 12) 31. 1. 2 — Урумчи 2. 45 (4. 95) (11. 53) 31. 1. 2

А 41736 Алма-Ата — Улан-Батор

Урумчи 2. 70 (5. 20) (12. 29) 31. 1. 2 — Улан-Батор 3. 80 (6. 80) (16. 07) 31. 1. 2»…

(Но счёт времени — в десятичной системе: 10 часов по 100 минут, те — по 100 секунд? И всего 10… нет, 20 часовых поясов? И такое время — всемирное, по Гринвичу, и поясное. А третье — привычное… 29 января, год заканчивается на двойку… И Красноводск — не «Туркменбаши», не переименован «демократами» от культа личности… Но когда же это? Из… будущего? Но какого? Да раньше и не бывало! Только прошлое…)

Фотоаппарат с открытым объективом, почти невидимый в темноте, стоял посреди двора. На далёкой от моря окраине города уже затих дневной шум — и отчётливо раздавалось негромкое тиканье: механизм вдвое медленнее часовой стрелки вёл объектив за созвездием Стрельца, не отставая ни на микрон. По крайней мере — Ромбов очень надеялся на это в своём первом опыте астронома-любителя. (Вернее, как рассчитывал — первом успешном. Неудачный — уже был…)

Дождавшись, пока глаза привыкнут к темноте, он осторожно подошёл к фотоаппарату. Край чёрной металлической пластины, прикреплённой сбоку, уже попал в свет фонаря с улицы — но сам аппарат был надёжно закрыт ею от света… Ромбов обвёл взглядам южную часть небосвода, от уже ускользающего под горизонт Скорпиона с ярким Юпитером — до восходящего из-за соседнего дома Козерога; перевёл взгляд на почти достигший кульминации Альтаир, затем — в зенит, на ярко-голубоватую Вегу; попробовал отыскать галактику Андромеды — но поняв, что она ещё скрыта деревьями к северу от дома, просто взглянул на часы: 23. 48… Что ж, избранный им участок Млечного Пути, со всеми туманностями, рассеянными и шаровыми скоплениями — наверняка уже дал на плёнке чёткое изображение, и дальше яркие объекты могли лишь испортить изображение слабых…

Ромбов приподнял подвешенный на нити груз, оттягивавший рычажок затвора — и резкий полущелчок-полужужжание отдался эхом в другом конце небольшого двора. Пока не вполне привычно манипулируя винтами грубой и тонкой наводки, Ромбов направил объектив почти в зенит, на созвездие Геркулеса, перевёл кадр, взвёл и открыл затвор — и снова взглянул на часы в пятне света от фонаря: 23. 50…

«И только в этом возрасте — первые пробы, — подумал он, вернувшись в дом и сев на стул в коридоре. — И даже не телескоп: просто фотоаппарат с самодельной насадкой. И штатив, часовой механизм — всё самодельное. И пока в тайне от всех… В самом деле: ту ли профессию выбрал? Сразу, окончив школу, выбираешь методом проб и ошибок — а потом что изменишь?.. И наверно, когда-то бывает со всеми нами: первое необычное дело в практике. Не знаю, рано или поздно — спустя год работы — но чувствую: вот и моё первое необычное…»

…Подключившись к розетке снова, Герм Ферх почувствовал: напряжение стало нормальным. Ток уже не имел неприятного привкуса, как раньше. Проводник поезда в своём 17-м вагоне среагировал оперативно. (Хотя чему удивляться: это во времена, которые изучал как историк — в ведении проводников было лишь по одному вагону, а возникавшие вопросы — решались медленно, с проволочками…)

«Кстати: а как чувствуют вкус люди? — подумал Герм Ферх. — У них же рецепторы контактные, а не дистантные, как у нас. Просто колебания молекулярных связей они не воспринимают — нужно соприкосновение молекул…»

(«Значит, не совсем без экстрасенсорики! — с облегчением подумал Кламонтов.

«Точно! — понял и Мерционов. — Принцип, что и в дистантной терапии: лекарство не принимают, а носят с собой!»

«Но при этом — сомневаться в реальности телепатии? — спросил Ареев. — Или просто не задумывались…»)

…Чжоу Мин, сидя напротив, листал страницы атласа, прослеживая по картам маршрут поезда.

— Так… Это мы уже проехали: Львов — Жмеринка — имени Шевченко — Днепропетровск — Дебальцево — Морозовская. Дальше… (Чжоу Мин ещё сверился с книгой или карточкой, должно быть, расписанием) …7. 76 по всемирному — Волгоград, 8. 30 — Верхний Баскунчак, 8. 81 — Аксарайская. Потом… (быстро перелистав атлас, нашёл карту Казахстана) …Макат — Челкар — Байконур — Джезказган — Жарык — Саяк — Актогай — Дружба…

(Привычные названия! Правда, пока в наличии — не все отрезки самой дороги!)

— …Урумчи — Юймынь — Увэй — Ланьчжоу… И когда же это?.. 9. 05, а по поясному — 2. 05 послезавтра. Дальше: Баоцзи… Сиань — 0. 40, то есть 3. 40… Лаотунгуань… Чжэнчжоу — 1. 54… Значит, в 4. 54, 31-го — мне выходить. Почти в полдень…

— А мне в 4. 12, то есть по поясному в 6. 12 завтра, — Герм Ферх, тоже взглянул в расписание. — Я еду только до Актогая. А твой город я видел всего один paз, с воздуха. И дальше самого аэропорта там не был: доставил срочный груз, уже не помню, какой — и сразу обратно…

Чжоу Мин встал, положил атлас и расписание в сумку — и погасил свет. Зрение обоих киборгов быстро адаптировалось к темноте. За окном по ровней поверхности льда, почти не меняя формы, бежали расширенные к дальней стороне трапеции света от соседних окон. Казалось, будто поезд стремительно мчался над замёрзшим водоёмом. У самого горизонта в морозной дымке виднелись далёкие огоньки.

— Цимлянское озеро, — сказал Герм Ферх. — Раньше называлось «водохранилище». При той, расточительной энергетике. А сейчас осталось просто озеро, расширение реки…

— 7. 23,— Чжоу Мин взглянул на наручные часы. — То есть 8. 73 в волжском поясе. Вдруг кто-то уже включил терминал? А то — в прошлый раз я включил его тут точно в 8. 73. 00…

И тут же трапеции света на льду одна за другой стали гаснуть — всё более сгущая мрак снаружи. Пассажиры собирались в салоне (как понял Кламонтов, для просмотра выпуска новостей)…

(«И это… возможно? — не смог сдержаться Мерционов. — Выпуск новостей… из будущего?»

«Только осторожнее, — Кламонтов был взволнован не меньше. — Мы не знаем всех свойств такой связи. Вдруг они услышат?..»)

У остановки Ромбов на мгновение замедлил шаг, решая: сесть на автобус или пройтись по утреннему городу? Но так рано автобусы могли ещё не выйти на линию, а пройти две остановки… И он решил не ждать. К тому же — надо было и подумать над новым, так внезапно и странно доставшимся доказательством в деле Кременецкого…

Дойдя до середины дороги, Ромбов больше по привычке посмотрел направо. Вдалеке, в створе прямой, как стрела, улицы — окраина города постепенно тонула в голубой утренней дымке, а ещё дальше туман обретал золотистый оттенок, скрывая холмистые предгорья. Вблизи же, к центру города, туман резко обрывался, и получалось как бы три полосы: вдалеке — жарко-золотистого тумана, ближе — прохладно-голубого, и здесь, где он шёл сейчас — удивительно чистого прозрачного воздуха, в котором за много шагов просматривалась каждая хвоинка на деревьях, а сам воздух был напоён лёгким смолистым ароматом хвои…

«А я тут иду с таким делом», — подумал Ромбов.

Он вышел так рано, чтобы наверняка застать семью Кременецких в сборе. Хотя вряд ли они могли по-прежнему спокойно ходить на пляж, или ещё куда-то — после случившегося… Но была и другая причина: принесённая ему домой среди ночи случайная запись разговора, состоявшегося за час или два до того! Необычная, «нестандартная» сама по себе улика — ознакомившись с которой, он больше не смог уснуть…

…Хотя и так у него была бессонница, он почти не спал — а задремав ненадолго, вдруг проснулся где-то в 4 утра… с чувством, что кто-то стоит под окном, не решаясь войти! И он не ошибся… Племянница соседей квартирной хозяйки Кременецких — накануне запомнила, как он в разговоре с Марией Павловной назвал свою фамилию; а ночью вдруг проснулась, услышав за стеной подозрительный разговор; недолго думая, включила магнитофон — и стала искать в телефонном справочнике по фамилии его адрес! Сделанная запись так взволновала её, что она решила не ждать утра (тем более, утром ей предстоял отъезд домой)… И Ромбов — не став ждать утра, взялся слушать запись на домашнем магнитофоне… (Но хорошо хоть, не разбудил никого — сразу убавив громкость, едва в записи с самого начала раздался истошный рёв или вопль! Пришлось даже отмотать назад, чтобы разобрать слова…)

С шифром оказалось неожиданно просто — всего за какой-то час, почти с ходу, Ромбов сам разгадал его! Будто кто-то подсказал первый шаг — и стал разматываться весь клубок. Но увы, того, что «размоталось» — Ромбов никак не мог ожидать…

…Итак: сперва было повторное, уже «официально», в присутствии Марии Павловны, прослушивание записи — где она всё подтвердила (вновь объяснив факт такого разговора лишь общим волнением, собственно же её отношение осталось неясно Ромбову, и это было неприятно: неужели на человека с высшим медицинским образованием можно произвести впечатление такими «доводами»? (Хотя, недавно слышал же: и некий преподаватель вуза, на публику клянясь в верности атеизму и материализму — тайком хранил в служебном сейфе… инструкцию по лечению заразных болезней экстрактом сырой репы, будто полученную при занятиях хатха-йогой вовсе невесть откуда…

(«Точно! — откликнулся Мерционов. — А интерес к этому — показатель дикости и необразованности!»)

…И откуда это — при нынешнем уровне образования? И как правило — за пределами своего рода занятий! А их слушают, развесив уши: мелкого заводское чиновника — о программе «Шаттл», такого же чиновника из вуза — о тайнах йоги! Пусть и явный бред, и отдаёт злопыхательством! И на это — попадаются такие, как Захар…

Всё утро Кременецкий не мог унять нервную дрожь. Она как-то сразу появилась, едва он, проснувшись, сел на кровати — и вспомнил: сегодня!..

И какого труда стоило скрыть её — пока они все, почему-то поздно встав, наспех завтракали и одевались, чтобы скорее успеть на пляж… Он и ел, уткнувшись взглядом в тарелку, и одевался, отвернувшись к стене, и почти ни слова не проронил за утро — всё ожидая: вот сейчас выдаст себя этой проклятой дрожью в руках, голосе, странным взглядом, ещё чем-то… Но похоже, всё осталось незамеченным: ни родители, ни брат ни о чём не спросили его за всё утро — и ни разу не оглянулись, когда он шёл по городу к морскому вокзалу позади всех, придавая лицу спокойное, как казалось, выражение, и скрещивая руки на груди всякий раз, когда они начинали заметно дрожать. (Хотя — и так-то нехарактерной позой мог выдать себя. И не только позой — увидев потом своё отражение в двери морского вокзала, он пришёл в ужас, поняв, как выглядело это «спокойное выражение» с выпученными глазами и плотно сжатым ртом! Стоило удивлённо оглянуться хоть одному прохожему…)

Вагон впереди был странно похож на вчерашний автобус. Вместо привычных переборок купе или скамеек — по обе стороны прохода двумя рядами тянулись кресла, на подлокотниках — уже знакомые рычаги для перевода в полулежачее положение… И дальше, за окном тамбура — такой же вагон (куда, собственно, и был билет). Но дверь с первой попытки не поддалась…

Кременецкий с силой рванул ручку — и тут целая баррикада узлов и чемоданов (это она не давала открыть дверь) рухнула и посыпалась ему под ноги…

Он даже не заметил, обо что споткнулся — и сел прямо на металл сцепки, а кулёк с тетрадями (выскользнув из того большого, с ручками) — лишь чудом удержался на колене. Ещё немного — и тетради полетели бы на гравий между путями… В ознобе он судорожно схватил кулёк, и крепко сжал его. А сзади — кто-то уже разбирал сваленные в беспорядке вещи, проклиная кассиршу, которой оказалось «удобнее» выдать все билеты в один вагон — из-за чего пассажиры всех десяти вагонов и брали штурмом теперь единственный вход в поезд. (Ладно хоть, речь не о нём — он же сделал это не нарочно! А то — ещё прицепились бы, задержали за хулиганство…)

Кременецкий поспешно встал — к счастью, шорты не сковывали движений, как брюки — и первым вошёл, сев у окна с теневой стороны. И тут же — масса людей из соседнего переполненного вагона ринулась следом, сталкиваясь и спотыкаясь уже друг о друга. Что ж, вовремя успел, не угодив в давку…

(«Бывало и хамство в сфере обслуживания, — вспомнил Мерционов свои давние слова. — Но рвать из-за этого на части страну и народ…»

«Так хамы в политике вообразили себя аристократами веры, — уточнил Тубанов. — Только: во что, в кого? Для кого и Союз слишком велик, и Космос слишком высок? Не хочу думать, что действительно — старые божества; и боюсь, что — уже «свой» минус-разум…»

«И в любом случае нет мысли о благе народов. Толпа — орудие захвата власти, — добавил Ареев. — А потом — страх перед слишком большим куском, который не проглотить… Это человек не глотает и не властвует — a складывает в уме образ мира! А тут, видите: выкроить бы из целого — «только» Украину, «только» казачество. Оторвать кусок — и властвовать в нём… Всё это учинили — те, кто мельче нас, людей…»

«Точно, — даже немного удивился Кламонтов. — Уровень… во главе гарема, прайда!»

«Да это понятно, — с досадой ответил Мерционов. — А вот что — с ним…»)

…А Кременецкий уже обнаружил: кроме рукоятки на подлокотнике, кресла в том вагоне имели ещё приспособление — из спинки переднего сиденья на шарнирах откидывалось что-то вроде небольшой полки. На неё он и положил пачку вафель, о её же край открыл бутылку фруктовой воды (вчера, на пароме, впервые увидел, как это делается) — и тут же, за завтраком, стал вспоминать уже события вчерашнего вечера и сегодняшней ночи. (То есть — с 9-го на 10-е…)

…Большая квадратная площадка, усыпанная мелким щебнем и обрамлённая с двух сторон рядами пирамидальных тополей, освещалась единственным фонарём в центре. Свет так бил в глаза, что противоположный край тонул в непроглядной тьме, а верхушки деревьев почти слились с чернотой неба — лишь отсутствие звёзд выдавало их очертания. Но звёзды сияли над головой — яркие, чуть расплывчатые, будто в тумане — и почему-то не складывались в знакомые созвездия. Хотя и смотреть было некогда: скорее дойти до той стороны площадки, которую мешал увидеть фонарь…

Шаги гулко отдавались в ночной тишине. Фонарь был всё ближе. И вместе с ним будто сама собой (шаги лишь звучали, не ощущаясь — сквозь беспокойство, что это странное неощутимое движение вот-вот остановится) приближалась и полоса тьмы, пугающая таинственностью. И странное, необъяснимое чувство — вдруг охватило сознание…

— …Моисей! На связи в φ-поле единомышленник! Как слышите? Приём!..

И вот перед (только ли мысленным?) взором — на фоне жуткого непроглядного мрака стали, как на фотобумаге, проявляться образы: серебристо светящаяся живая изгородь из невысоких кустов; такой же «негативный» человек, идущий мимо по невидимой в этой глухой черноте аллее; ещё двое (скорее даже не людей, а ангелов) за кустами… Но всё не то! А странное чувство нарастало — казалось, готовое перейти в тревогу, страх, ужас…

Он вдруг понял: всё виделось уже не мысленно! Неуловимо переходило в реальность, было здесь, рядом!

А люди и ангелы — будто искали, звали друг друга, и не видели в темноте! Как если бы она поглощала всё: звук шагов, голоса, образы, мысли! И лишь он один видел их всех, они же — не знали, как найти друг друга…

Но он не имел права сдаться! Он должен вызвать в памяти своё лицо, и сразу — нужные слова! Так — скорее же! Нет. Поздно…

Взгляд рывком упёрся в землю — но (веки на миг опоздали закрыться) скользнул по негативному кусту. Над площадкой тут же будто протянулась невидимая линия. Или нет — уже ясно видимый… треугольник! Белый, светящийся на фоне ночного неба — и от вершин медленно, зловеще ползли жёлтые и красные векторы, отсекая половины и трети сторон…

И вдруг отовсюду раздался сразу инфразвук, ультразвук, и очень громкий обычный звук — и от этой смеси заложило уши…

Сперва туманно засветилась башня в конце площадки — а в следующее мгновение уже весь Уран окутался белым светом… На левом экране — антенна радиотелескопа превратилась в некое подобие велосипедных спиц на жёлтом фоне неба, и это изображение опрокинулось… На правом — прогнулась колонна, поддерживавшая большую каменную чашу, в которой вспыхнул… медный камень? (Или нет: чаша изменила цвет — и была уже не каменная чаша с медным камнем, а медная чаша с… каменным камнем?) А на среднем — ряды кустов известняка за окном осветились сиреневым светом… (Или — кустов смородины? А то известняк — «каменный камень» и есть? В отличие, кажется, от малахита — «медного камня»?..)

…— Поезд № 127/128 Херсон — Львов, вагон… — в последнем усилии начало скорее подсознание…

Но всё содрогнулось — и с грохотом разлетелись обломки экспериментальной башни, фонаря, остатки кустов, деревьев, негативные руки, ноги и черепа. В ужасающе замедленном темпе всё это плыло на экранах перед чёрным небом. И совсем близкий душераздирающий крик впился в сознание…

(«Но этот негатив! — вздрогнул Кламонтов. — Помните, Джантар говорил о таком?»

«Точно, — подтвердил Ареев. — Я тоже подумал… Но какая связь? Откуда… тут?»

«Сам удивляюсь. Но вряд ли просто совпадение. Слишком уж их много…»

«А у Джантара оно откуда? — переспросил Тубанов. — Хотя ладно…»)

В ещё туманное сознание врывались приглушённые голоса. Сперва уловить суть не удавалось, было понятно лишь: разговор шёл то по-русски, то по-украински. Потом стало проясняться: говорили о нескольких психически больных, которые вчера затеяли ссору здесь, в поезде — но потом двое сошли по дороге, остался один…

— …Вот этот самый, — голос, вроде бы незнакомый, прозвучал рядом (Кременецкий понял: тот указал на него). — И потом ещё несколько раз просыпался ночью. Кричал, угрожал кому-то, спрашивал, когда будет Тернополь, когда — Хмельницкий…

Сон как рукой сняло. Кременецкий едва не рванулся на полке, не зная, куда и зачем — но вовремя сообразил, что так выдаст себя, и огромным усилием воли погасил это движение…

…Но разве он вправду кричал, метался, угрожал? Потом, когда всё закончилось, он просто лежал на верхней полке — и не заметил, когда всё утихло, так как заснул сам!.. (А в разговоре — больше не участвовал. Да кажется, и герпетолог сразу пошёл в соседнее купе выяснять, как правильно: «крадило» или «кропило»? Ведь что сказал о религии — оказывается, относилось к исламу, с христианством был едва знаком… А Кременецкий сразу и не понял, что он из Средней Азии: по-русски говорил без акцента!.. И лишь потом, в разговоре с кем-то, назвал себя: Курбан Алланиязов — как раз из Туркмении!)…А вот где сошёл Моисей, и там ли собирался сходить — Кременецкий не запомнил. Просто лежал, пытаясь думать о случившемся — но чувствуя лишь странную пульсирующую пустоту в мыслях и тупую усталость. Пока сталость не взяла верх…

А потом снилось страшное: опрокинутые в реку вагоны, горящие вокзалы, бегущие по вагонным коридорам фашисты… И он, просыпаясь — мог спросить что-то не то, неестественным, судорожным голосом! А другие пассажиры могли принять это за расстройство психики! Правда, пока не выдали — но что будет, когда встанет?..

Новая волна озноба прокатилась через всё тело… Да, самое время вспомнить: где он, в каком положении! Поверил действительно психически ненормальному человеку, выдавшему себя за учёного — и вот… Сам, инсценировав свою смерть (или как минимум исчезновение) — ехал куда-то, с каждой секундой отдаляясь и от курорта, где осталась семья, и от родного города, где мог просто укрыться у бабушки! И даже без единого документа, удостоверяющего личность — зато с тетрадями какого содержания!..

…Проснулся Кременецкий (и Кламонтов) не сразу — будто уже думал о чём-то, прежде чем открыть глаза и понять, где он. Да — зал ожидания, небольшая (хоть и узловая) станция… А сколько сейчас?

4. 00… Всего 15 минут до отправления! Опять едва не проспал — но и проснулся вовремя! (И — удивился странному спокойствию при этой мысли. Правда, ещё купить билет — но хоть у кассы очереди не было…

«Итак, 4 часа, — подумал Кламонтов, глядя, как Кременецкий покупал билет. — 13 июля для него, и 15-го для нас…»

«И куда это? — спросонья откликнулся Тубанов. — Всё же на северо-восток?»

«Не знаю пока, — ответил Кламонтов. — Сам только проснулся…»

Дойдя до поворота на улицу Парижской Коммуны, Кременецкий взглянул на часы: 22 с минутами (даже не посмотрел, с какими). А он — пока и не добрался до кладбища, которое наметил как «резервное»…

«Основное» же (то самое, в центре города) — он нашёл не сразу, трижды пройдя по разным улицам. Оказалось оно не в самом центре — но зато он внимательно осмотрел выходы, и понял, где можно пройти незамеченным, когда стемнеет. А затем — вернувшись в собственно центр, и пообедав в каком-то кафе — отправился на поиски другого, «резервного» кладбища (на случай, если на «основном» своим присутствием с вечера он помешает «людям иной фазы» проявить себя, а там они без помех начнут свою обычную деятельность)… И в первую очередь, конечно, вспомнил улицу Жолио-Кюри — но никто из немногих прохожих, к кому решился обратиться с таким вопросом, не знал, где она находится. Наверно, и была — совсем небольшая, далёкая и малоизвестная улица на самой окраине… Просто же вопрос, как пройти к ближайшему кладбищу — теперь казался ему подозрительным и чреватым расспросами с почти неизбежным разоблачением. И трудно сказать — сколько автобусных и троллейбусных маршрутов он проехал по городу наугад, в поисках хоть какого-то кладбища, пока не решился спросить ещё кого-то — и тот назвал улицу Парижской Коммуны… Вот теперь он и шёл вдаль по этой улице — вечерней, пустынной, где дома по правой стороне: мрачные, одинаковые, старой постройки, похожие на какой-то военный городок — внушали неизъяснимую тревогу. А над мостовой всё тянулись троллейбусные провода — значит, нужный маршрут он в дневных поездках по городу всё же упустил…

(«Точно: военный городок! — вспомнил Кламонтов. — Я же тут бывал!»)

От пологих утренних лучей на прохладный пecoк ложились длинные ажурные тени пляжных конструкций. Над горизонтом расплывались в голубоватой дымке розово-оранжевые облака. Море, гладкое как стекло (лишь у самой кромки на песок набегали крохотные, почти незаметные волны), отражало светлое небо, и от этого казалось ещё холоднее, чем на самом деле.

Ромбов пока был на пляже один. Он решил больше не входить в воду, пока Солнце не поднимется выше, и вода не нагреется: 16 градусов — всё же было недостаточно… Несколько раз подтянувшись на каком-то трубчатом каркасе, он сел рядом на песок — и, переводя взгляд то на непривычно светлую гладь моря, то на неровности песка, очерченные густой сеткой теней, стал возвращаться мыслями к тому нераскрытому делу, что всё не давало покоя, и так выделялось в потоке всех прочих, предыдущих и последующих дел. (И пусть уже дело вёл не он это — как раз истекали два месяца: тогда было 11 июля, сегодня — 11 сентября…)

…Два месяца — а Кременецкий не объявился. Хотя видели его в день побега, как потом выяснилось — на морском вокзале, автовокзале, и даже предположительно — на переправе через пролив. И на путях вокзала в Керчи была найдена тетрадь «странного содержания, с цифрами 181 на обложке» — которая затем, при сличении почерков, оказалась также тетрадью Кременецкого, и была приобщена к делу (хотя тут уже подробностей Ромбов не знал). А дальше, увы, след терялся… Правда — вроде бы участковый в Тернополе, случайно увидев его, затем опознал по фотографии на розыскном стенде, но без уверенности. И вроде бы двое солдат поздно вечером или ночью, в самовольной отлучке, видели кого-то похожего на остановке троллейбуса в Ровно — но тот якобы у них же на глазах покончил с собой, разбив голову о подножку стоявшего там (среди ночи!) фургона… И тут уж вовсе история странная: они несколько дней не решались никому признаться, пока не проговорились сослуживцу по казарме, а тот доложил начальству — но отвечать пришлось лишь за саму отлучку, а не за оставление пострадавшего в опасности: ни живым, ни мёртвым того не нашли, как не удалось разыскать и грузовик, и даже — следы происшествия на месте. Хотя место указали определённое, где что-то случилось — но никаких следов…

(«И тоже немного как в тумане, — понял Кламонтов. — Нет, не сам он — а то, о чём думает…»

«И я заметил, — подтвердил Мерционов. — Но давай слушать…»)

…А список адресов? Хотя сразу Мария Павловна, придя в себя от удивления, сослалась на «детские фантазии» — и лишь потом вспомнила: уже видела мельком этот список, только не поняла, что это… И «чужие» почерки, как она сразу предположила (и потом подтвердила графологическая экспертиза) — оказались изменённым почерком самого Кременецкого. И из адресов — ни одного, кроме собственного, она не знала… Но проверить надо было — и что оказалось? 30 адресов — вовсе фиктивны: либо на указанной улице нет столько домов, либо как раз данный номер пропущен в связи с перепланировкой и новым строительством. Ещё 28 — что угодно, но не жилые дома: заводы, кинотеатры, рестораны, универмаги (а в одном случае — даже здание, принадлежащее самим правоохранительным органам). Правда, 40 из указанных домов — жилые, но без квартир с такими номерами. И лишь в 16-ти — есть и указанные квартиры, но ни в одной о Захаре Кременецком никто никогда не слышал. А номера телефонов — ни в одном случае не соответствовали адресам… Но что странно: ни разу Кременецкий не «промахнулся» в названиях улиц! Все они есть в указанных городах… Хотя… мало где нет таких названий, как: Ленина, Коммунистическая, Октябрьская, Победы, Маяковского — а они и встречались чаще всего… И — вполне мог он из книг или газет знать о площади Мицкевича во Львове, и сам лично бывать на Курортном проспекте и улице Виноградной в Сочи… Однако — не промахнулся и с возможно, уникальными названиями: в Ровно — Видинская, в Киеве — улица Киото! В честь городов-побратимов, соответственно — болгарского и японского… Хотя сама Мария Павловна таких улиц не знала. Откуда же он знал их?..

(«А что? — удивился Мерционов. — Из книг, газет! А потом попробуй найди: в какой газете мелькнула эта Видинская! Джантар вот о себе читал — и то не нашёл!»

«И я… про ту «Академию», — добавил Кламонтов. — Вроде хранил газету, а бросился проверять — и где она?»

«А я — о себе? — напомнил Вин Барг. — Тоже была — и исчезла! И не помню: какая, с какой датой? Хотя — тут, видимо, уже парадоксы…»

«А Видинскую в Ровно все знают, — ответил Кламонтов. — Это большая улица…»)

…И дело вёл уже не Ромбов (передали в органы госбезопасности, и новые подробности он узнавал от знакомых оттуда, с опозданием) — а в той следственной группе нарастала нервозность. Они решили: это не может быть фантазией отдельного подростка, тут явно — агентурная сеть, которую обязаны раскрыть! И уже который день бились над списком — так и этак комбинируя названия городов, улиц, цифры в номерах домов, квартир, телефонов — и не разделяя уверенности Ромбова: это лишь акт отчаяния подростка, нашедший выход в странной фантазии…

(«Уже серьёзно! — встревожился Мерционов. — Такие страсти… там, где всё ясно! И — скольких людей будут подозревать?»

«Вот так шпиономаны и изгадили наше прошлое», — не сдержался Ареев.

«А на Фархелеме… сработал эффект критической массы безвинно пострадавших! — добавил Тубанов. — Вот и доказывай, что «исполнял долг» — в штанах, полных «животной приpoды»!..»

«Тоже верно, — согласился Мерционов. — Был там такой аспект. А земляне — терпят, и потом бьют не по тем…»)

…Итак, список адресов неожиданно стал в деле камнем преткновения — и оставался, несмотря на усилия дешифровщиков… Зато почти сразу подтвердилось в общем очевидное: на заводе, где работал отец Кременецкого, в ходе лекций и партсобраний вовсе не оглашались государственные тайны. Весь отдел снабжал «тайнами» один сотрудник — либо со слов западных радиостанций, либо попросту придумывая сам. Но удивительно — весь отдел долгие годы и внимал, развесив уши, и никто не подумал его одёрнуть! Хотя… Вскрылся и общий нездоровый моральный климат: коллективные выпивки прямо на рабочем месте, недостачи, премии за брак — но это было уже в компетенции ОБХСС. А вот — судьба Захара… Его путь самым естественным образом, казалось, лежал в сторону Донбасса; но вот — пока лишь тетрадь на вокзале в Керчи, и странные (вероятно, всё же ложные) следы в Ровно и Тернополе, где ему нечего делать…

(«Постойте… Сентябрь! — сообразил Мерционов. — И его так и не нашли?»

…Никаких следов. И всё, что прибавилось за два месяца — это ещё тетради. Кроме той, из Керчи — найденные дома, при обыске…

(«Одну всё же выронил, — понял Мерционов. — Но остальные? Что в них?»

«Подожди, узнаем! — встревоженно ответил Тубанов. — Сейчас, из памяти Ромбова…»

«И смотрите: тут — всё почти чёткое! — заметил Вин Барг. — И, если уже сложилось…»)

Скоростной поезд Львов — Шанхай отошёл от станции Верхний Баскунчак и набирал скорость. Вечерние огни города остались позади, и вскоре лишь трапеция света от соседнего купе бежала за окном по ровной поверхности мелкого, очевидно, свежевыпавшего снега. Чжоу Мин, разложив кресло в полку, давно спал — по времени его пояса была глубокая ночь. Да и здесь, у границы России и Казахстана, было далеко за полночь 30 января — это по всемирному шёл ещё последний час 29-го…

(«А граница условна, — подумал Кламонтов. — IIрocкoчат и не заметят…»)

А Герм Ферх — и сидел в кресле, вспоминая…

Когда-то, ещё не побывав за пределами Земли, он много читал (и в документальной литературе, и в фантастике) о всевозможных космических авариях — но мог ли тогда представить, что случится с ним самим и с теми, кого он знал? Там, в кратере Хла Мьинт на Луне…

(«Какое-то бирманское название, — прошептал Вин Барг. — И я его не помню…»

«Так это нужен астрономический справочник, — ответил Мерционов. — А в вагоне его нет.»

«Вот вам и легенда о людях из вагона, ищущих что-то по книгам, — вырвалось у Кламонтова. — Порой самое простое!..»)

…— Так это может быть и не шизофрения? — с надеждой (правда, уже не зная, на что именно) спросил Ромбов.

— Шизофрения… — повторил психиатр (уже другой — этому Ромбов, зная его по расследованиям некоторых предыдущих дел, доверял больше. Увы, в июле, он был в отпуске…). — Я, знаете ли, тоже много думаю: что значит этот термин…

— Ну, и…? — не выдержал паузы Ромбов.

— И пришёл к выводу: это — своего рода тайна нашей профессии, в которой мы не решаемся признаться и себе. Не обсуждаем и в своём кругу, тем более — с посторонними. Но вам я cкaжy… Понимаете, этот диагноз — как ящик, в который мы складываем самые загадочнее и трудные для понимания случаи: когда человек и явно не здоров — и не можем понять, чем болен. Отсюда и такой разброс симптоматики и характера течения болезни, как она описана в литературе.

— Да, я уже кое-что читал, — признался Ромбов. — Специально интересовался в связи с этим делом. И ничего не могу понять: как будто это не определённое заболевание — а группа совершенно разнородных! Тут — и какая-то «фебрильная кататония», и «стёртые формы», и «постепенно прогрессирующие», и «однократные приступообразные»… И — что общего?

— Верно, и даже «фебрильная кататония», — согласился психиатр. — Явно что-то эндовирусное, по типу герпеса — только течения, разумеется, более острого — а почему-то причислено сюда же…

— Ну, и почему это так? Как вам кажется?

— Я и говорю: просто нужен такой универсальный диагноз, чтобы как-то «оприходовать» и эти случаи! То есть — медицински и юридически оформить то, что мы пока не умеем объяснить! Вот этот диагноз и ставят кому попало… Человек просто необычно рассуждает, верит в то, во что не верят другие, как-то особенно интересуется этим — шизофрения. Критикует начальство на собрании, а формально придраться, чтобы уволить, не к чему — шизофрения. По религиозным убеждениям уклоняется от службы в армии — шизофрения… И кстати, вот тут обратите внимание: явная половая дискриминация! Мужская часть молодёжи — почти вся проходит через медкомиссии военкоматов, и мы просто вынуждены выявлять таких «шизофреников». А им потом — осложнения на всю жизнь…

— Точно, — печально согласился Ромбов. — А дискотечная скандалистка, которой всё равно грош цена как женщине и матери — запросто проскакивает в институт: ей-то эту комиссию проходить не надо! Но ты будь чуть странным — и всё, пожизненное клеймо! Я тоже много об этом думал…

— А нам, медработникам, тем более очевидно: мы же видим, кто приходит обследоваться! И спрашивается, почему для человека ростом на сантиметр выше карликового — «конституционный долг» рыть окопы наравне с двухметровым спортсменом? И кто решает, что так нужно — сейчас, в мирное время? И нам сразу видно: человек не выдержит, он не годен для этой «школы мужества» — которую, как кто-то считает, должно пройти большинство — но как его оформить? Освободить можно по строго утверждённому списку диагнозов! Вот и пишем такое, что иногда стыдно самим — чтобы сохранить человека для семьи и для общества! А этим «патриотам» что — им нужен солдат на два года службы, или матрос на три — и наплевать, что будет с человеком дальше: вернётся здоровым, сможет работать, учиться — или уже наш пожизненный пациент? Хотя сами же — с голоду, извините, подохнут без мирного населения… И до каких пор, в конце концов, мыслить категориями минувшей войны? Будто человек и рождается только затем, чтобы кто-то размотал его здоровье за два года! И сами они нужны не затем, чтобы сохранить мир на планете — а просто вот так отнимать у страны рабочих, студентов, колхозников…

(«Да, наша версия истории, — подумал Кламонтов. — Со всем хорошим и плохим, что было…»)

…— И нам потом разбираться с продукцией этой «школы мужества», — вздохнул Ромбов. — Или, давайте скажем прямо: с её отходами. Как эти, что вернулись из Афганистана — и решили организовать здесь что-то вроде военно-спортивной группы, как на Западе… Может, слышали: ходили в особой форме, тренировались по ночам прямо на лестницах жилого дома, жильцы, естественно, подумали — бандиты! А потом те на следствии объясняли что-то насчёт борьбы с империализмом… Хотя не все и знают, что в Афганистане не только мирная служба в стройбате, бывают самые настоящие бои — но кем же они оттуда вернулись? И главное, кому себя противопоставляют — мирному советскому народу? А то, знаете, довелось случайно увидеться с одним — так я только посмотрел ему в глаза, послушал, как рассуждает: там, мол, всё ясно, «есть свои и есть враги», а тут всё сложно, запутано, «нет порядка», сплошной обман, ложь, измена, и всё такое — и подумал: да откуда ж вы такие после 45-го года снова взялись? И признаюсь, самому стыдно было мыслей — но вот… было в нём что-то настолько не наше, не советское! Нет, Родину он защищать не будет — это точно. А оправдываться в Нюрнберге, что «выполнял приказ» — тут я его вполне представляю…

— А в самом Афганистане? — добавил психиатр. — Какие они там — и как по ним судят обо всех нас, о стране, пославшей их туда? Но этим — никто никакого диагноза не поставил. И они вернулись формально психически здоровыми… А кто-то — в общем трудоспособен, и негоден только для военной службы, но из-за диагноза, который мы вынуждены ему ставить, фактически пожизненно подозрителен! Даже вот сейчас у нас есть пациент: до призыва водил автомобиль, трактор, но тут отсрочка закончилась, призвали в танковые войска — и выяснилось, что у него клаустрофобия. Вот и разбираемся: как с этим быть, симптом чего эта клаустрофобия — чтобы и не ломать ему жизнь никаким диагнозом, и как-то обосновать, что трактором он может управлять, а танком — нет?.. И что вообще за такая «школа мужества» — если задуматься и расшифровать слова соответственно их значению? Не государственная структура, выполняющая важнейшую функцию — а какое-то воспитательное упреждение, гибрид детсада с исправительной колонией? И состоит не из тех, кому страна может довериться в трудный момент — а из какого-то сомнительного перевоспитуемого контингента? Не удивляйтесь, что я так говорю — накипело за годы работы… Хотя — только ли это? Вот например, совсем дурацкий случай: человек долго добивался зарубежной командировки в Африку, наконец добился, стал оформлять документы, пора подробно знакомить с реальной ситуаций там, куда собрался — и вдруг ему говорят: там идёт гражданская война, правительство контролирует далеко не всю территорию, иностранные специалисты, кто отправится в поездку без охраны — часто пропадают, потом их находят мёртвыми! В общем — нет того мира и единства во главе с народным правительством, как он думал. И конечно, он — в шоке: ему совсем не надо в такую страну, он туда не собирался, ему нечего там делать! Он имел в виду — другую, о которой читал в газетах! Где с помощью таких же советских специалистов, как он, мирно и успешно строится социализм… Но это — одна и та же страна! Просто в газетах, оказывается, о ней всего не прочтёшь… И он прямо в том же кабинете стал выяснять причину этого расхождения — на таких повышенных тонах, что вместо Африки угодил к нам на экспертизу. И тоже думаем: что с ним делать? Хотя вопрос, зачем создавать в прессе ложный образ той страны — собственно, и не к нему, и не к нам…

(«Уже перепады! — понял Кламонтов. — Уже парадоксы!»

«Или и мы не всё знаем про Африку», — предположил Мерционов.)

— …А тут ещё и какой момент, — продолжал психиатр. — Начни сомневаться в том, что прочёл в газетах — и как посмотрят некоторые? Есть же люди, для которых это — почти кощунство…

— И сами потом говорят, что им не дают свободно высказываться, — возмущённо ответил Ромбов. — Или на фоне недомолвок играют роль «знающих людей».

— Хотя какие недомолвки? — возразил психиатр. — Есть просто малоизвестные факты, тонкости определённой профессии, детали обстановки в далёких странах, конкретные происшествия, которые мало кто видел… Но попробуй начни свободный разговор на эти темы — им покажется, будто ты оскорбляешь святое! Вот человек неосознанно и старается мыслить «правильно». А столкнётся с фактами — и шок…

— И… формально подходит под шизофрению?

— Увы, в том-то и дело! Хотя кто виноват — если те, другие, так «зажаты» в догмах собственного мышления, что при них слова лишнего не скажи? И действительно, бывало в 30-е годы: чуть что, бежали куда-то с доносом! И сколько невинных людей из-за этого пострадало… Но тут отдельная тема…

— А как меняются, только задень их лично! — добавил Ромбов. — Например, не дай премию за брак — и сразу «догмы» уже противоположные! О такой мрази и говорить противно…

(«И как всё просто! — не удержался Мерционов. — Несколькими фразами! А пропаганда конца 80-х распиналась…»

«И распялась, не поняв элементарного, — добавил Вин Барг. — Что не социализм виноват…»

«Нельзя же обидеть «человека из народа», — успел уточнить Кламонтов. — Сказав: не с его образованием — делать такие-то выводы!..»)

…— Хотя с этой «информацией для служебного пользования», знаете, тоже! — начал психиатр. — Посмотришь иногда, что нельзя знать всем, и подумаешь: неужели на 66-м году социализма наш народ недостаточно образован, чтобы настолько не доверять ему?.. И не было бы этих недомолвок в газетных публикациях — и те же, с позволения сказать, «знающие люди» не насмехались бы, когда мы не можем что-то скачать прямо! Ну, подумайте: каких шпионов боится наше начальство, засекречивая то, за чем ни один шпион в мире охотиться не станет — потому что на Западе это никакая не тайна? А ЦРУ для себя и так знает по-своему положение дел в Африке — но зачем обманывать наших читателей? Чтобы кто-то вот так сорвался из дома — и поехал строить социализм туда, где идёт война? И кому от этого лучше?.. Или те же паранормальные феномены: пишут сколько самого разного — а где правда? Как разобраться: если и она тут — «для служебного пользования», зато по рукам ходит «самиздат» религиозного толка, распространяются слухи о «пострадавших за убеждения»? Вот — такие, как Захар Кременецкий, и делают вывод: эти чиновники ведут страну по пути «неправильного» социализма, нужна новая революция! Действительно рабоче-крестьянская, силами самых чистых и преданных делу людей… Но — где их ищут, в ком бывают готовы увидеть? Доверяются же иногда полным ничтожествам — каким-то православным юродивым, называющим себя «диссидентами», обыкновенным рвачам на производстве! А то и — людям, уже стоящим у нас на учёте. И сами попадают к нам… Да, у нас бывали такие пациенты. Ваши коллеги пересылают их нам — думая, что так, как они, просто не может рассуждать нормальный человек. А у нас, недолго думая, ставят им всем «шизофрению». И только, признаюсь, вот этот ваш случай — вернее, случай Кременецкого — заставил меня задуматься: кого же мы иногда признаём психически больными?

— Нет, а Мария Павловна… Как же… она?

— Да, тут случай совсем особый! И тоже — кое-какие мои давние сомнения… Знаете, есть такой феномен: «психическое заражение» — когда бредовые идеи и представления одного человека как бы передаются другим? И есть ещё понятие: «систематизированный бред» — когда очень сложный и последовательный комплекс таких представлений как бы имеет своим центральным стержнем одну основную идею? Но тут — сумбур бредовых представлений в общем жалкой личности отравил как минимум двоих неглупых людей! И как это возможно? Если мы, материалисты, не признаём феномен телепатии?..

(«Однако сомневается, — понял Ареев. — Хотя сомнение даётся нелегко…»

«Материалисты, — повторил Мерционов. — Будто поле и излучение — не материя!..»)

…— А просто гипноз? — предположил Ромбов. — Случайный гипноз в обычных бытовых контактах? Тем более — члены одной семьи, постоянно вместе…

— Если вы думаете, что нам, психиатрам, хорошо известно, что такое гипноз — и каковы вообще механизмы бессознательного внушения — тут вы заблуждаетесь, — немало удивил Ромбова таким признанием психиатр. — Нет, над этим нам работать и работать… А ещё — скрытые патологии у людей, которых все считают нормальными…

— Но что вы имеете в виду? — не понял Ромбов.

— To, о чём тоже думаю давно… И наверно, встречается гораздо чаще, чем мы ожидаем — но чаще всего и проходит незамеченным. Разве что — как малозначительные странности, отклонения в характере. И даже если иногда случайно всплывает, происходит эксцесс — и то скорее не этому, а другому человеку скажут, что он неадекватно среагировал. А этот — остаётся уважаемым членом общества, и продолжает тайком, исподтишка играть на нервах людей. Осознанно или неосознанно — вопрос другой… Но обратите внимание: если на работе, с сослуживцами, такие люди всё же старается держаться в определённых рамках — то в семье, особенно с детьми, наверняка не стесняются. А дети — сперва сами не всё понимают, потом — сформировавшись в обстановке родительских странностей, уже привычны к ним, но настаёт пора выходить в реальную жизнь — и опять же шок: реальность — не та, о которой он слышал, и к которой его готовили! В ней надо вести себя иначе… А в семье все формально психически здоровы — значит, кто больной? Тот же солдат или студент в свои 18?

— А я и не задумывался… до недавних пор! Но сейчас просто страшно слушать… Да, а — тот случай с пещерой?

— Вы тоже вспомнили? — переспросил психиатр. — Ну, тут хоть всё было явно, но правда: ужас… Отец на рассвете поднял детей с постели, заявил, что началась ядерная война, повёл в горы — и они целый год прожили в пещере, без связи с внешним миром, уверенные, что вокруг на тысячи километров всё заражено, а возможно — и от самой цивилизации на Земле, кроме них, никого не осталось! И если бы их случайно не нашла какая-то группа туристов… Нет, даже трудно представить, что чувствовали — целый год не зная, есть ли ещё на Земле живые люди… Куда там Лыковым с их «таёжным тупиком»! Те просто ушли от мира, который устроен не по их староверческим понятиям, а тут…

(«Вот и… участники виртуальной истории! — вновь не сдержался Мерционов. — Виртуальной трагедии — в реальной жизни!»)

…— И мне трудно представить. Даже не знаю, с чем сравнить…

— И до сих пор не отошли от шока, — добавил психиатр. — Всё ещё у нас… А к тому же проблема: старшему уже 17…

— И в военкомате нашлось быдло, способное прицепиться с «конституционным долгом»? — понял Ромбов. — Как будто мало — пережить такое!

— Ну, вот! И такой случай не предусмотрен никакими законами: человек — жертва чужой патологии… И как оправдаться потом? К 18 годам — или извольте быть здоровым и идти «служить», или — диагноз, который закроет многие пути в жизни… Но это хоть явный, раскрывшийся случай, — повторил психиатр. — А сколько их, пусть менее ужасных — вообще остаются нераспознанными? И в итоге — странные судьбы, сломанные как бы сами собой, по непонятной причине? Причина-то — остаётся на уровне личной или семейной тайны, которую, возможно, никто до конца не осознал! И мы узнаём лишь чисто случайно, из обмолвок в разговоре…

— Так, может… какие-то конкретные примеры? Не поделитесь со мной, раз уж начали?

— К чему я и хотел подойти… Например: ребёнку «под большим секретом» доверяют, что он — дальний потомок такой-то царской династии, возможно, даже с реальным правом на престол. Или ещё вариант: будто некий мудрец или пророк поведал родителям, что к 20 или 30 годам в нём раскроется его «подлинная природа» — гнома эльфа, инопланетянина!.. Хотя и тут не всё просто: ведь если, что он с 20 лет является эльфом, вряд ли кто сможет доказать — то дальнее родство с каким-то халифом или эмиром вполне возможно! Есть же у них потомки в современном мире — возможно, и по линиям, не всегда известным историкам…

(«Но и тех находят, когда надо!»— Кламонтов вспомнил историю Лартаяу.)

— …И вот человек верит, что у него особая миссия, и ждёт её осуществления. Не поступает институт, не устраивается на работу: зачем, если в 20-й день рождения за ним придут, чтобы возвести на трон, забрать на Марс, в подземный город эльфов, или ещё куда-то? Но наступает назначенная дата — и ничего. А годы ушли… Но обратите внимание: родители сами — с дипломами, с положением в обществе, и формально безо всяких сомнений по нашей линии; а сын или дочь — с диагнозом «шизофрения» и самоощущением несостоявшегося эльфа! И кто такому человеку поверит: у него же бред!..

(«А помните случаи, что я рассказывал? — вспомнил Тубанов. — Ну, те, с пророчествами? А вдруг — не ошибки? Злой умысел?»)

— …Вот мы, грешным делом, и не верим, — продолжал психиатр. — Но тут уж, после этого случая, я задумался: что вообще взрослые позволяют себе с детьми — и верно ли мы это потом диагностируем? И чувствую, что прихожу к поистине страшным выводам…

— И каким же? — встревожился Ромбов.

— О том, кто и как порой формирует личность другого человека! Вернее, кому это бывает дозволено, казалось бы, по его естественному праву, и как он этим пользуется — а общество принимает как должное! И может быть в самом разном виде… Например — и эти навязывания детям непременно родительской профессии; или наоборот — маниакальное стремление толкнуть на путь, который не смогли пройти сами, когда это явно вопреки их задаткам; и — все эти разговоры, как молодёжь «не уважает старших»; или — как их самих, старших, притесняют на работе, какие там недостатки, нарушения… А если и о политике — так тоже, в каком плане… И обратите внимание: дети, как правило, не могут указать источник подобных представлений, не осознают его для себя! Они просто с этим выросли, на этим воспитывались… А потом — как гром с ясного неба: один школьник, 12-ти лет, планирует — ни больше ни меньше — убийство директора завода, где работает его отец; другой — посылает в местную пионерскую газету письмо с предложением, как предотвратить захват Индией Сибири; третий — уже в 17, где-то работая после школы, подаёт на сотрудников докладную, что они злонамеренно занижают какие-то показатели с выгодой для себя — и сразу попадает к нам…

— Захват Индией Сибири? — удивился Ромбов. — Да, с чем вам приходится иметь дело!

— А что вы хотите — если в семье ведутся такие разговоры? Хотя, как дошло до географической карты — так он, оказывается, и не представлял, где Индия, а где Сибирь! Думал, Казахстан — это и есть Сибирь, a остальные среднеазиатские республики — Индия… Но дома-то постоянно слышал: в Индии — большая плотность населения, мало свободной земли, а в Сибири такие неосвоенные просторы — и дальше додумайте сами!. Так же, как тот, первый, про нарушения на заводе — директор которого стал казаться ему чудовищем; и тот третий — голословное брюзжание пожилых сотрудников про эти заниженные показатели! Но те сами не пошли в ОБХСС — им безразлично, «отвели душу» и всё… А он, семнадцатилетний — поверил, доложил начальству, бросились проверять — а доказательств никаких!.. И взрослые сами же потом возмущаются: «Ну и дети, при них сказать ничего нельзя»… А что «сказать»-то? Они хоть соображают, что говорят, и как должны понять дети? Причём какие: не те, что курят в школьном туалете и списывают чужие домашние задания — а те, что могут и собой рискнуть, но не смириться со злом и несправедливостью! А им фактически даётся наводка — что существуют такие-то каналы воровства, утечки опасных отходов, невинные люди страдают за правду, готовится военная агрессия…

— А я обратил внимание: что можно услышать на вокзалах, в поездах, да и здесь от приезжих… — признался Ромбов. — В общем, от тех, кто наверняка не рассчитывает встретить вас потом… Что в Тернополе каждый седьмой студент — фашист, во Львове — среди бела дня стреляют на улицах, в Средней Азии у партийных руководителей — гаремы и плантации, как где-то в колониях…

— Тоже верно замечено, — подтвердил психиатр. — И проверить не можешь, а в память западает. Особенно детскую…

— А какие ужасы рассказывают и про нас, следователей, и про вас, психиатров? — добавил Ромбов. — Как только поймут, что ни наших, ни ваших коллег рядом нет…

— Ну, один-то, было, в моём присутствии промахнулся, — признался психиатр. — Не понял, где я работаю — и начал представляться хроническим пациентом психбольниц, пострадавшим, видите ли, за веру… Но что с ним сделалось — когда я наконец не выдержал и сказал, что за 18 лет работы ни разу не наблюдал тех средневековых пыток, о которых он говорил! И чтобы сотрудники в рабочее время использовали пациентов в качестве коллективного гарема — тоже! В общем, скандал был на весь вагон… Хотя обычно они как-то сразу чувствуют, что никто из присутствующих не служил на атомоходе, не лежал в психбольнице, не работал в секретном учреждении — и начинают играть соответствующую роль. Да, вот вам — ещё загадка психиатрии…

— И распространённое же явление, — ответил Ромбов. — А я раньше не очень задумывался…

— И как объяснить? Просто подлинная биография неинтересна, сам по себе — ничего особенного, а тут можно сыграть кого-то значительного? Перед теми, кто всё равно что-то не поймёт, не поверит, не переспросит? Но патологией само по себе не считается: так, мелкая, невинная ложь…

— А эти душераздирающие судебные очерки в газетах? — вспомнил Ромбов. — Особенно как раз молодёжных… Я замечал: где-то неделе потом отходишь от шока! Думаешь: как такое могло случиться в нашей, советской действительности? Тем более: бывало бы — знал бы по работе…

— Точно, — согласился психиатр. — А через два-три месяца, мелким шрифтом, в углу: факты не подтвердились. Когда читатель уже забыл ту статью, он под впечатлением другой такой же…

— И как всякий раз подобраны факты: одна сторона только хорошая, другая только плохая! Одна достойна только сочувствия, другая — только ненависти! Удар по эмоциям, как говорится, ниже пояса — и только потом уже, спокойно и не раз всё перечитав, задумаешься: так ли поведут себя люди в реальной жизни, если всё изложенное — правда? И чувствуешь, что — не так! Но это потом… А сразу — просто боишься взять в руки эту газетную страницу! Ведь что пишут: как у нас — не на Западе — чуть ли не пытают подследственных, которые вовсе ни при чём; признают нормальных детей умственно отсталыми; родителей безо всякий вины лишают родительских прав; посреди зимы выселяют семьи из ведомственных квартир; кто-то, струсив, бросает кого-то в беде, а потом уходит от ответственности…

(«И тоже «наша» версия, — вспомнил Кламонтов. — В ней и такое было. Помню эти статьи…»

«Но он по работе не сталкивался, — добавил Мерционов. — Хотя так ли всё просто?»)

— …А потом, как вы и говорите — в углу, мелким шрифтом: на самом деле родительских прав лишён алкоголик; тот, кто «сбежал, бросив товарища» — сам был ранен; а у «бездомного страдальца» есть ещё одна семья, в государственной квартире, — продолжал Ромбов. — Но это мелким шрифтом и гораздо позже — а до тех пор… Знаете, бывает даже: кто-то, прочтя такое, решает сам взяться за дело и дойти до правды — как бы в роли добровольного адвоката человека, которого раньше не знал? И даже, когда я только начинал работать, был случай: пришёл такой читатель, и не то что попросил — потребовал встречи с подозреваемым по одному делу, которого в газете представили в самых сочувственных тонах! Куда нам деваться: вывели ему татуированного уголовника, единственного подозреваемого по данному делу… И тоже шок: он ожидал увидеть человека интеллигентного, вроде себя — а где мы возьмём такого, как описан в газете, если там факты его биографии вставлены в психологическую характеристику кого-то совсем другого? И этот «гибрид» — выдумка корреспондента, его просто нет в природе? Но это ещё что… Страшнее — когда в угоду такой выдумке на всю страну оболган реальный человек. Который, может быть, и сбежал с места какой-то драки — но какое у кого право решать, что он обязан там погибнуть? Или пусть — отсудил у родственника наследство, сдал его в дом престарелых… А сам корреспондент пробовал годами ухаживать за психически больным — чтобы потом обвинять другого, что тот не выдержал? Но как они «заводят» читателя: кругом ложь, обман, предательство, несправедливость, директоpa воруют, а судят вахтёров, выпускники вузов не едут «по распределению», и тому подобное…

— А такой Захар Кременецкий читает, и думает, что рассчитано на его уровень, — согласился психиатр. — Опубликовано-то для миллионов читателей! Хотя — зачем опубликовано, чтобы что доказать? Или возьмите те же фильмы, где в самой невинной ситуации вдруг, ни с того ни с сего — оскорбление, мордобой, разбирательство с выяснением отношений? Так и хочется спросить: чем обижен сам автор сценария или режиссёр, зачем придумывает такое? Тем более — если действительно молодёжных проблем, по всему видно, не понимает? Да, но и то верно: где ему понимать так, как понимаем мы здесь? В нашей профессии, с нашим опытом?

— Ну, вы-то больше и имеете дело с особыми проблемами, — неуверенно начал Ромбов. — И даже с особой молодёжью…

— Нет, не скажите… Тем более: где грань? И вот опять же к вопросу о скрытой патологии: что иногда родители закладывают в подсознание детей — и что, случается, провоцируют в них сами. А отсюда — скрытые комплексы, которые проявляются в самый неожиданный момент… Вот например: в школе на медосмотре один ученик из всего класса не может заставить себя снять рубашку — и знаете, почему? Когда-то уже, ничего не подозревая, вышел во двор без рубашки, а потом дома — скандал по этому поводу!..

— А это-то почему? Что тут такого?

— Да вот оказывается: они с трудом «выбились в люди», перебрались из деревни в город — а он этим их позорит! Такое представление о цивилизованности! Хотят быть «более городскими», чем сами горожане, что ли…

— И это… на 66-м году Советской власти? — ещё более удивился Ромбов. — В нашей стране? Такие дикари?

— Ну, вот! И «воспитывают» детей — в меру своего разумения и уровня культуры!.. Или ещё пример: собрались где-то в гостях вместе дети и взрослые, потом в какой-то момент взрослые вышли, остались только дети — и один почувствовал себя очень неловко. Хотя ничего плохого не происходило! Другие заметили, спросили, в чём дело — а он не может объяснить. Тут уже все всполошились, позвали взрослых: смотрите, среди нас — какой-то больной… И тоже, что оказалось: в семье ему успели наговорить такого про ситуации, когда дети остаются одни, без присмотра, что это для него — уже всё равно, как снять перед классом не только рубашку, но и трусы! А потом нам объясняют: хотелось, чтобы он «не связался с плохой компанией», «хорошо себя вёл», и всё такое… Или ещё варианты детских «пороков и прегрешений»: откуда он такой, что хочет учиться на программиста, работать с компьютером — если родители в свои 17 лет уже были трактористами в колхозе; или — почему всё возится с радиосхемами, увлёкся фотографией: не иначе как опять же назло родителям, которые с трудом заработали деньги, чтобы набить квартиру дорогой полировкой?.. То есть, что получается: выбирай между семьёй и призванием? Любимое дело — преступление перед старшими, которые о тебе заботятся? А то и, страшно сказать — перед сaмoй моралью общества, памятью павших на войне? Да, есть такие — не гнушаются спекулировать и на этом! И уже тут, у нас, как дойдёт до дела — чуть не колотя себя кулаками в грудь, начинают доказывать: да мы воевали ради них, голодали ради них, мы дали им всё, что можно — и вот их благодарность!.. Или так: знаете, как трудно работать, трудно добиться этой квартиры, дачи, заработать на автомобиль — а они ничего не понимают?.. И приходится долго, тщательно, обходными путями выяснять: а что они вам сделали плохого, чем вас позорят? Разве программист — это что-то антисоветское, или равнозначное сутенёру в публичном доме? Ну, а что для вас лично верхом устремлений была профессия механизатора в колхозе — так кто вам виноват, что вы — 35-го года рождения, а он — 60-го? И просто ориентируется на то, что в порядке вещей для его поколения? Ну, то есть конкретно этот случай, как вы поняли по датам — был несколько лет назад…

— Но и у нас был подобный случай, — вспомнил Ромбов. — Только годы рождения другие: 40-й и 70-й. Toжe пoбeг из дома, едва не завершившийся трагически, на подобной почве: увлечение то ли фотографией, то ли химическими опытами — и квартира, набитая полировкой… Они, мол, только к этому возрасту смогли позволить себе роскошь — а он…

— И обратите внимание: себе — всё прощают! Не убран стол, брошена куда попало одежда, пусть мокрая, грязная — ну так что ж, они важные, ответственные лица, которые устал и на работе… Но стоит ребёнку, придя из школы, положить портфель не туда — или того хуже, капнуть на пол фотораствором: сразу раздаётся почти что нечеловеческий вопль — и кто-то несётся с тряпкой, сметая всё на своем пути! Вот сразу — моральная оценка его увлечений, и его самого как личности! Или: получил тройку — не пойдёшь туда-то и туда-то… Хотя с ними бы так, за их промахи на работе — что бы сказали? Нo то — они, старшие, у них есть права, есть человеческое достоинство! А у него — будто нет? И сам он — не наравне с людьми, он только мешает «настоящим» людям отдыхать после серьёзной и ответственной работы?

— А мы с вами ни за что не ответственны? — не выдержал Ромбов. — И у нас с вами ошибка — не ценой в человеческую судьбу? Или — тогда уж некоторым и заводить домашних животных, а не детей? Их и содержать проще…

— Возможно… Тем более, на детей у них всегда нет времени, денег, ещё чего-то — хотя заметьте, себя и в смысле денег не забывают! Что нужно им — это святое, а что детям: «можно обойтись», «дорого»… И мы знаем такие семьи: вызывающая роскошь родителей — а ребёнок лишён элементарного! Просто до садизма: вот станешь старше, заработаешь на себя — и купишь что хочешь! А у самих гардероб забит доверху — хотя реальную выгоду от этого имеет только моль… И как чувствует себя ребёнок — если в далеко не бедной семье каждую мелочь, которая другим детям достаётся запросто, должен брать с боем? Ему — нельзя то, что можно всем? И то, что имеет значение собственно в этом возрасте — и не только игрушки, например, чертёжные принадлежности, без которых ему в школе просто поставят двойку — он… сможет заработать где-то в 30 лет? А дома так и говорят: «Попросишь у кого-нибудь»! У нас, мол, в школе после войны был один букварь на твоих — и ничего, окончили… И нам потом, я уже говорил, доказывают: мы, мол, жили трудно, многого не имели, вот и детям не надо лишнего! А что они в войну жили трудно не по вине своих родителей, зато сейчас уже сами искусственно обкрадывают своих детей — им в голову не приходит! И в газетах, случается, прочтёшь о таких: вот, мол, мудрая педагогика, держат детей, в строгости, не дают «распускаться»! Хотя вот бы кого — вывести перед их коллективом на работе без штанов, и вкатить по одному месту такой «мудрой педагогики», чтобы надолго запомнилось! Дорвались до живой игрушки… А потом те — наши пациенты…

— Да, о чём мы и не задумываемся, — признался Ромбов. — Расследуем правонарушение подростка — а знаем ли, каково ему в семье? Формально — благополучной, обеспеченной всем, чем надо?

— И тут бы, знаете — прекратить молиться на всех, кто пережил войну! — вдруг жёстко заявил психиатр. — И посмотреть просто на личность — так, как это видим мы! Алкоголизм, истерия, климакс, депрессивно-бредовые идеи, проецируемые на детей… А те уже просто не выдерживают постоянного нытья, злобности, придирок старших, неспособности решить элементарные проблемы семьи — тоже ведь бывает! Но общественное мнение почему-то всегда на их стороне: они, мол, вас воспитали, воевали за вас… И что: можно теперь уродовать чью-то жизнь, отравлять детство — отыгрываясь за то, что когда-то не сложилось у самих? Да я вам ещё могу привести сколько примеров! Заставляют детей вести себя «скромно», «вежливо», «уверенно» в своём понимании — так, что над ними все смеются… Боятся малейшей самостоятельности, прячут даже от старшеклассников всё, что можно, вырывают из рук ножи, отвёртки, паяльники, банки с химическими растворами, в результате — травмы… Раз за разом перед выходом в школу — цепляются к ребёнку, что он «неряшливо одет», заставляют переодеваться, он из-за этого постоянно опаздывает, учителя тоже недовольны — и он кругом, перед всеми, виноват… В «воспитательных целях» нарочно устраивают дома беспорядок, заставляют убирать — и не доходит «взрослым» умом, что это элементарная подлость: он же и так чуть не падает от усталости, придя домой из школы… Или: собрались куда-то за город всей семьёй — а в последний момент вместо этого вдруг начинается уборка квартиры, и снова виноват ребёнок: привык, мол, жить в грязи, как свинья, и всё такое. И у него пропадает единственный в неделю выходной — которых у них, между прочим, два… А шум от телепередач — который якобы мешает, даже если телевизор выключен? Хотя в другой момент тому же человеку ответ на простой вопрос надо повторить пять раз, чтобы он услышал… А придирки к причёскам, одежде, увлечениям в музыке — да так, будто и этим оскорбляется что-то святое? А — просто уже к восприятию определённых цветов, вкусов, запахов? Не так, как у старших членов семьи — значит, «неправильно», признак порока или глупости… А — к самой внешности, голосу, движениям подростка, к тому, что от него якобы дурно пахнет? И чем кончается… Вот у нас ещё два пациента: один — чуть не опрокинул на себя кастрюлю кипятка, чтобы не казалось, будто от него пахнет мылом; другой — хотел перерезать связки, чтобы не раздражал его голос! И обоим — только в последний момент не дали совершить непоправимое…

— Но это же до чего надо довести! И как… родители — после такого?

— И тут не до всех доходит! Наоборот, даже возмущаются: как посмел? Мы для него всё делаем, а он… Как будто трудно — не унижать, не придираться к тому, что можно изменить только хирургическим путём! Или — не обвинять в симуляции: мол, не хочешь идти в школу, вот и придумал причину! А это, например — серьёзное кожное заболевание, ферментная недостаточность, порок сердца! Или… Вот, знаете: бывают совсем уж особые проблемы, которых многие не представляют. Например — не все знают, что есть люди с «зеркальным» строением организма, у которых сердце справа. А до родителей едва доходит, почему ребёнок — левша… Или ещё феномен — я сам с трудом поверил, когда узнал: нормальный, во всём здоровый подросток — но вот зачем-то… ест глину! И чего в организме не хватает, непонятно… Или другой: пускает в ванну почти кипяток — и никаких следов ожогов; и может часами ходить по раскалённому асфальту, и даже, представьте, через крапиву — и ничего! Но вот одежда его прямо душит: пот — градом, начинает задыхаться… И значит, тоже в организме что-то не как у других — но что? Как это понять? А родители — либо уговаривают их быть «как все», либо даже сами привозит к нам: повлияйте, мол, на них! А как «повлиять»? И в чём, собственно, патология? Что тут лечить, как болезнь — только потому, что родителям не нравится? Вторгнуться во внутренний мир человека, ощущение им своего тела — и вывернуть так, как угодно другому, будто тот — не такой же человек? И почему — того, а не этого, чем он хуже? Тем, что необычнее?.. А в серьёзных случаях — наоборот, говорят: не выдумывай, ничего у тебя нет! В их деревенском детстве — всё, мол, проходило само: от молитвы, заговора, а то и розги… И дети иногда лучше их понимают, что к чему — а доказать не могут! Но тут же — представьте трагический надрыв: «Он опять не убрал стол! Опять налил воду на пол!» Будто не человек, а животное, за которым «недосмотрели»!.. А как буквально стервенеют в потугах доказать, что ребёнку холодно — когда ему жарко; что он не устал — когда он устал; что «ест много сладкого» — когда сладкого ему не хватает, а каши он больше не может? Просто до них на интуитивном уровне не доходит, что он — тоже личность, индивидуальность! Это они — личности, у них есть право уставать и болеть, а такие проблемы у детей — только раздражают! И заставляют кутаться в жару, есть то, от чего тошнит: не могут, видите ли, понять, что ребёнок чувствует это иначе! Или один из детей в семье — иначе, чем другой…Один — наш пациент, и в другом видят больного, суют таблетки вместо того, чтобы элементарно выслушать, как нормального здорового ребёнка; а потом жалуются нам — на того, здорового — что он «неуправляем»: дескать, примите меры! Вот только — к кому их принимать?.. Или: у одного аллергии на сладкое — и другому не покупают, из принципа: чтобы один не пользовался тем, чего не может себе позволить другой, хотя тому оно необходимо! Наконец он проговорился на медосмотре, их отца, ничего не подозревая, вызвали в школу, спросили: как бы он посмотрел, если ему запретить то, в чём он нуждается, из-за чужих проблем с этим — а он прямо там полез в драку: его, мол, «сексуально оскорбили»! Хотя конкретно этого никто в мыслях не имел… И тут уж — насчёт диагноза «шизофрения» и лишения родительских прав, думаю, сомнений быть не может… А как сами родители явились к нам «сдавать» сына: так и сказали — «сдавать»? И это — пылая таким гневом, будто он какой-то предатель! И привезли ещё второго — со следами побоев, чтобы, мы тут увидели и согласились с ними! А оказалось: как раз у того — хроническая депрессия, он просыпается, кричит по ночам; и этот уже просто измучен постоянным недосыпанием, вот и не выдержал! Но в семье за всё отвечают родители — значит, сон важен им! И в школе ничего не желали понимать: не выспался — твоё дело…

— Хоть про школу лишний раз не надо, — не выдержал Ромбов. — Это же, собственно, их работа: не понимать ничьих проблем и быть всегда правыми! Монумент непогрешимой правоты над детской усталостью и отчаянием… Спустя годы потом вспоминаешь с ужасом…

— Да, как и те же семьи, где только включил телевизор или приёмник, увлёкся передачей — и тут же надрывный вопль: «Выключи!» Мешает, видите ли… А что тoму и в 30 лет это «Выключи!» потом снится в кошмарах — кто-нибудь думает? У нас был такой пациент… Или — старших детей используют как бесплатных санитаров, прислугу по уходу за младшими, или за больным взрослым, так что для них вуз или даже армия — прежде всего возможность вырваться из домашнего ада? Это же — подросток постоянно имеет дело с мочой, калом, кровью, патологией поведения на сексуальной почве! Но вся жизнь семьи крутится вокруг того: он бедный и несчастный, а ты здоровый, чего тебе надо? А какой он здоровый — после этого? И пресса — опять же на их стороне! Постоянно читаешь: нас, мол, в семье было десять, родители за нас ничего не делали, всё — сами… Нo что это: норма или патология? И не сами ли старшие должны подумать, сколько детей им по силам? А потом жалуются: дети разъехались, забыли их, не помогают материально… Хотя, наверно, во что превратили их детство — такой достойны и старости? Чтобы никого рядом, всё — сами? Так что вот вам и эта «народная мудрость», и газетная мораль — с позиций психиатрии. Включая и все эти тайные приёмчики, чтобы выправись «неправильное» поведение детей… Хотя бывает, и ненароком говорят такое: считается, ребёнок станет старше — и всё выветрится. Ну, знаете: фруктовая косточка, съев которую, через день умрёшь; иголка, которая по венам дойдёт до сердца; милиционер или дворник с мешком — забирает непослушных детей… А если — не выветрится? Если внушение окажется сильнее, чем того ожидали? И образ этой косточки или иголки — будет преследовать и в 15 лет, и в 20, и дальше? А образ «человека с мешком» — на кого проецируется? Это что же получается: как бы вы, или как бы я? Сотрудник организации, работающей с «неправильными» детьми — который хватает и тащит в мешке кого и куда попало? Какой у ребёнка складывается образ общества, государства — где такое возможно? И ради чего: чтобы в конкретном случае добиться послушания?

— И я как-то не думал, — признался Ромбов. — Казалось, к 15 годам такое уж точно выветривается…

— И мне, признаюсь — пришло на ум только что, буквально в эту минуту. Хотел сказать в общем о другом…

— И о чём же? — с опасением переспросил Ромбов. — Какие ещё тайны? Неужели… этого мало?

— Да вот ещё сомнение, которым тоже не очень поделишься в наших психиатрических кругах: само происхождение некоторых идей при таких патологиях! А то, когда просто неприметная личность выдаёт себя за значительную — казалось бы, понятно: больное самолюбие. Тем более — если личность — незрелая, и больше по чужим примерам копирует стиль поведения, чем мыслит как настоящий «ответственный работник»… Мы же тут наблюдаем вашего подследственного по данному делу, видим, что собой представляет. Его «потолок» — сыграть «сильную личность» в кругу семьи, выше он не прыгнет. Хотя как при этом окончил вуз, дошёл до диплома инженера — тоже вопрос… Но вот — откуда идеи кaкoй-тo избранности, особой миссии, и даже якобы память о встречах с мудрецами, пророками и инопланетными пришельцами, предсказавшими будущее детей? И — сама такая фанатичная убеждённость в этом? А современная психиатрия стоит на том, что это в любом случае — продукт собственного больного мозга, и только… Но как подсознание человека могло «выдать» в сознание то, что ему даже подсознательно не свойственно? То, чего он наверняка не видел, не слышал, не читал, не представлял себе? И вдруг — знает подробности легенд об эльфах, какие не встретишь в литературе; цитирует Библию, ни разу не держав её в руках; рассказывает: ему являются боги, пророки, ангелы — и требуют делать то-то и то-то! Вот как понимать такое?

— Но всё равно должно быть материалистическое объяснение, — уверенно ответил Ромбов.

— Нет, в этом я не сомневаюсь — но сами факты! Хотя и мы всё проверить не можем: вдруг человек всё же мельком видел страницу из Библии, читал какие-то легенды, а потом забыл? Но нет — тут меняется сама личность. Появляется какая-то особая высокомерная презрительность, или злобная нетерпимость: будто они узнали что-то, в сравнении с чем весь наш мир и наша жизнь уже ничего не стоит; или — просто не могут противостоять какому-то «внутреннему голосу», вот и идут напролом, исполняя всё, что тот диктует! А это — и те же подлые игры с ничего не подозревающими детьми; и те же абсурдные «стереотипные действия»: больной бегает по дому, хлопает дверьми, носит с места на место какие-то вещи, что-то портит, жжёт, режет, бросает из окна — а на сопротивление реагирует агрессивно! И с его слов получается: будто это он чуть ли не священнодействует — а того, кто мешает, ждёт кара! И они вправду убеждены: будто их ведёт что-то высшее — a весь мир погряз в грехах, и это так надо делать для его спасения! Ну, или спасения конкретных личностей — например, тех же детей, которым фактически просто ломают жизнь… И каково детям потом узнавать: те, кого школа, пресса, общественная мысль рекомендовали слушаться и уважать — на самом деле марионетки своего «внутреннего голоса»! Но сам-то голос — откуда? Если они чувствуют, что не могут чему-то сопротивляться? Неужели это — своё подсознание берёт над ними такую власть?..

(«Уже тогда было», — успел прошептать Вин Барг.)

…— Даже не знаю, что сказать, — смущённо признался Ромбов. — И проходил же у нас. такой по одному делу: пытался организовать в сомнительных целях группу детей под видом церковного обучения… И я, признаюсь, не выдержал, и сказал вот так прямо в лоб: не для того освободили и отстроили заново страну после двух таких войн — чтобы теперь ты, наглый подонок, носился по домам малограмотных людей и призывал ждать сокрушения мира! У него же всё к тому и сводилось…

(«Тот «иеромонах»! — удивился Вин Барг. — Мелькнул в памяти Ромбова! Надо же…»)

…— И у нас в группе, когда я учился, был такой студент, — подтвердил психиатр. — Тоже всё распространялся, что без божественной воли ничто в мире не совершается. И я не выдержал, и спросил: кто же тогда учатся здесь с нами под видом тебя? Кто стипендию получает? Ну, если тебя как такового нет, ты — никто, пустое место, марионетка? А он сразу в драку… И тоже диагноз — шизофрения. И в этом случае — тоже не усомнишься. Я имею в виду, в самом диагнозе…. Но — суть явления, его причина? Вот что я никак не могу понять…

— А за паранормальное, за телепатию — что, совсем никаких данных? — уже осторожно переспросил Ромбов. — А то сколько читаю, и тоже не пойму…

— Ничего такого, чтобы — уверенно, убедительно, — ответил психиатр. — А были бы — так сами понимаете, какие отсюда выводы, сколько и чего надо пересматривать. Что же, получилось бы: где-то всё-таки есть этот рай и ад; и кто-то может запросто влезть в моё или ваше сознание; или делать самые настоящие чудеса — которых мы не наблюдаем? Вот я и говорю: загадка! Которую мы пока что материалистически не разрешили…

(«Но какие стереотипы! — не удержался Вин Барг. — Даже у психиатров! «Чудес» он не видит!»)

— … Что ими овладевает, подчиняет их себе, где оно в них находится — понять не можем: «патологический очаг стойкого возбуждения», и всё. А как и почему он возник? И почему — именно в такой форме, почему непременно — этот круг идей? Почему их мучают идеи греховности всего мира; что заставляет так вульгарно и полуграмотно толковать мифологии; откуда — это мелочное служение чему-то в виде самых нелепых поступков со столь же нелепыми обоснованиями, но с такой убеждённостью, что говорю же, готовы идти напролом через судьбы людей, а понадобится — и по трупам? И в чём, кстати, разница с той же «религиозностью» — свободой которой так обеспокоены на Западе? Там ведь тоже: что-то жгут, выливают, нелепыми ритуалами демонстрируют покорность непонятно кому — и где грань между нормой и патологией? Где — ещё целесообразное действие, а где — уже абсурд?..

(«83-й год, — вспомнил Кламонтов. — Так тогда это знали…»

«Но он же и насмотрелся…», — ответил Вин Барг.)

— … А если б и был кто-то реальный, кому всё это нужно, — продолжал психиатр, — то сразу вопрос: какой он тогда? И зачем ему так унижать человека? Зачем изводить его чувством вины каких-то мировых масштабов? Зачем заставлять бежать к форточке и что-то туда бросать? Что за «высшее существо» таким образом доказывает, что оно — высшее? Но всё это, я повторяю — абстракция, условность. Реально есть — только симптомы, о которых я говорил: чувство какой-то греховности, обязанности, зависимости, необходимости совершать такие-то действия, что-то проповедовать, влиять на поведение других… А конкретно ваш случай… то есть случай Кременецкого… Нет, знаете: он больше похож на другое. Видите, как далеко я отвлёкся…

— И на что он похож? — Ромбов не выдержал долгой паузы.

— Да тоже был случай: семья, где все восхищались суждениями отца по разным вопросам, а сына так же откровенно высмеивали, что бы ни сказал: куда тебе до него!.. А ему тоже 15 — но на уровне этого возраста он ни о чём в семье говорить не может! Сразу одёргивают, обрывают — в общем, должен чувствовать себя дураком… И только после попытки самоубийства — обратились к нам: он, видите ли, «неправильно реагирует на справедливые замечания»! И знаете, что оказалось? Это в его глазах так хотели поддержать авторитет отца, а тот — явный олигофрен, проще говоря, дебил! Но там им все восхищались — и он считал себя гением! И тоже, кстати — дословно повторял цитаты из западных радиопередач, которые не очень понимал: как богато они жили бы там, на Западе; сколько он, «ценный специалист», да ещё аристократического происхождения, мог там «зарабатывать»; как унаследовал бы завод или фабрику… Хотя реально такого происхождения нет и в помине: вся известная родословная — мелкие служащие! И сын вполне резонно спрашивал: откуда знаете, что именно вы жили бы там богато — миллионеров-то гораздо меньше, чем безработных? А ему в ответ — да ещё с такой загадочной улыбкой: ты, мол, ничего не понимаешь в экономике и политике! Хотя — всё это понимал лучше их!.. Или даже, когда начинал возмущаться таким отношением к себе: посмотри, как ты себя держишь, как разговариваешь! Чтобы чувствовал себя уже полным интеллектуальным и моральным уродом — который не умеет вести себя в обществе, и элементарно сдерживать эмоции!.. Что делать, пришлось открыть ему тайну: всё это — затем, чтобы поддержать авторитет дебила. И вот это, знаете, простить он уже не смог. Только закончил школу — сразу куда-то уехал. Нет, не в армию — туда не взяли по состоянию здоровья. И уже шесть или семь лет не даёт о себе знать…

— И как вы со всем этим работаете… — вырвалось у Ромбова.

— Кому-то приходится, раз оно существует… Да, но что же я не спрашиваю, — спохватился психиатр, — а как с этим делом? Что, совсем никаких следов?

— Были два ложных следа, — печально вздохнул Ромбов. — В Ровно и в Киеве. И оба не подтвердились. Один случай совсем уж загадочный: будто был чей-то труп, но бесследно исчез — и никаких улик, даже пятен крови. А в Киеве — это просто другой человек, похожий, с потерей памяти. Мария Павловна его не опознала… Да, кстати: она опять приезжает, чтобы встретиться именно со мной…

— Значит, она вам доверяет, и хочет рассказать что-то новое. Потому вы, собственно, и пришли посоветоваться, — понял психиатр.

— Да, и потому тоже. Но не только… Уж очень это дело затронуло меня лично. И не знаю, на что надеяться — спустя столько времени…

— И жаль будет, если вы его не найдёте… И вообще, как подумать: кого теряем — из-за ничтожных, никчёмных взрослых! И от кого должны зависеть и больные, и одарённые, и рано развившиеся дети… И что с того — если те воевали, или пережили войну в своём детстве, или достигли каких-то там должностей…

«…Непросто всегда быть изящным и милым,

Как будто на свете нет твёрдых грунтов,—

Сказал экскаватор, — но вырыть могилу

Я всё же готов. Поверьте, готов»…

…Я — столб сосновый, концом в землю врыт,

Площадь — моя обитель.

А тот, который на мне сидит,

Вчера ещё был — правитель…

…Ну, кажется — всё, раз надежд уже нет

Вернуть опустевший трон —

Давай высыхай скорее в скелет,

И не привлекай ворон…

…Начинался новый этап моей жизни. Я почувствовал это, когда проснулся. Ощущение было такое, как будто я — дерево, очнувшееся после долгого зимнего анабиоза, когда первые лучи Солнца тихо гонят по веткам животворный сок. Это было ощущение Нового Времени.

Было ещё темно — по местному, новгородскому, времени 5 часов. Но не в обычной земной реальности — а в той, где время не шуршит шелухой, и не капает водой, как у нас, а тихо и задумчиво гудит маленьким электродвигателем. Бесконечно много реальностей есть в параллельных мирах Земли — но мало кто знает, как попасть из одной в другую…

…Реальность людей Отключенного Волшебства, любивших покой, редко посещалась нами — это был как бы особый монастырь особых людей, которым для счастья не хватало горя и грусти. Правда, и среди них бывали высшие люди… И там возник узел их судеб, в котором могли разобраться лишь мы — силой, энергией и восприятием нашей реальности…

Но пока что здесь задумчивым электроаппаратом гудело время звёзд. На востоке, в созвездии Весов, почти равносторонним треугольником расположились Марс, Уран и Юпитер. Марс — восточнее, Уран — западнее, а Юпитер — как раз на стрелке, в соединении с Бетой Весов. Арктур горел высоко в верхней кульминации, будто огнём возрождения каких-то забытых секретов. В южной стороне неба поднимался, казалось, суля что-то великое, рубиновый Антарес — а над самым горизонтом, на западе, еле мерцая через стёкла двух крытых балконов, готовился зайти Процион, теряясь в дымке, хотя и мало ослабленной прозрачным пластиком…

…Около часа я занимался… нет, лучше сказать не «утренней зарядкой» — люди Отключенного Волшебства подразумевают под этим названием совсем другое — а подзарядкой, переключая универсальный стимулятор микросхем на новые режимы раскачки. Мои микросхемы из тройных трансцендентальных полупроводящих полубелков пробуждали в себе скрытые свойства после застоя ночи. Я смотрел на свои руки, которые окутывались серебристыми коронами излучений — и думал о том, что там, в реальности Отключенного Волшебства, они подпитывают живую материю энергией стрел любви…

Энергии в виде светло-зелёных, гранатовых, розовых вихрей и кристаллов кружились вокруг. Я постоял неподвижно, углубившись в себя, регулируя их ритмы — пока не наступила гармония. И струи воды, и будто отлитие из серебристого металла застывшие вихри, и лежащие на полу чёрные плиты с красными шариками, скреплявшими их между собой — которые как будто перелистывались куда-то в трансцендентном направлении — всё это померкло, отодвинулось куда-то, и незаметно встроилось в бурную реальность наступавшего дня…

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Крещатик.

Поезд плавно тронулся и стал набирать скорость. В окнах замелькали массивные пилоны станции Арсенальная. Кламонтов приоткрыл сумку, лишний раз убеждаясь, что светофильтры — на месте, и не высыпались из коробки. А когда вновь поднял взгляд — за окном по стенам тоннеля бежали толстые чёрные кабели…

А на душе было тяжело… Да, достал наконец фильтры для цветной печати — но не в магазине, а окольными путями, через соседей и их знакомых, отдав 25-рублёвку, хотя фильтры — он точно знал — стоили 19… И совсем не хотелось иметь дело с какими-то скользкими типами, отдавая лишних 6 рублей — но другого выхода не было: срок годности фотобумаги подходил к концу, а обойти все фотоотделы в магазинах миллионного города Кламонтов с его здоровьем был не в состоянии, да и что бы это дало?..

— Ну как, Хельмут, достал фильтры?

Кламонтов обернулся. Это был Вин Барг… Они познакомились в прошлом году, в больнице — где Вин Барг проходил интернатуру после мединститута, а Кламонтову пришлось переоформлять документы об инвалидности — и он долго прождал перед запертым кабинетом в поликлинике, пока наконец сообразил попросить, чтобы его как бывшего сотрудника…

(«Подожди, как это? — удивился Кламонтов. — Не было такого!»)

…вернее, сотрудника в прошлом такой же больницы в другом городе — пропустили в одно из отделений стационара, и там кто-то из врачей как терапевт подписал направление на ВТЭК. Им оказался Вин Барг — с чего и началось близкое знакомство…

(«Или… та ветвь и есть? — понял Кламонтов, и в нём что-то содрогнулось. — Это… о ней?»

«Похоже, — ответил Вин Барг (здесь, в вагоне). — И там — «другие мы»!..»)

…— Достал, но лучше бы через магазин, — ответил Кламонтов (там, в поезде киевского метро). — Но видишь: жульё имеет любой дефицит, а беспомощность государственных организаций просто поражает! Иногда даже думаю: вот если бы социализм был только для нас… Нет, не то, — после двух нейроинфекций Кламонтову бывало трудно подобрать слова. — Чтобы те, кто планирует и согласовывает — жили в страхи за своё будущее, как при капитализме. Не справляется — самое место на помойке. В буквальном смысле… И не было бы у честных людей лишних проблем ни с фильтрами, ни с однокомнатной квартирой, ни с учёбой — ни с чем…

— Кстати, а как с учёбой? — спросил Вин Барг. — Я слышал, ты всё-таки куда-то перевёлся?

В (том) вагоне на мгновение погас свет: приближалась станция.

— Да на заочное же, — объяснил Кламонтов. — Стационар мне просто не выдержать. И я хотел бы рассказать подробнее, но уже моя остановка…

Мелькание за окном массивных пилонов и редких в это время пассажиров замедлялось. Наконец поезд плавно, без толчка, остановился. Они обошли ближайший пилон, и сели на скамейку по другую сторону. Отсюда им был виден весь зал станции с эскалаторами по обе стороны, на которых ехали вверх и вниз редкие группы людей. Немногие пассажиры, спешащие по своим делам, быстро проходили мимо, не мешая их разговору.

— Подожди, но как? — переспросил Вин Барг. — В тот раз ты сказал: не прошёл по конкурсу! А как можно перевестись, не пройдя — то есть не поступив? Я не понимаю…

— Даже до конкурса дело не дошло, — ответил Кламонтов. — И поступал я не здесь.

— Как… не здесь? Вы же и квартиру специально поменяли! Ты сам говорил: только переехали, и надо идти на ВТЭК…

— Да, говорил… Переехали в расчёте, что здесь yчтyт моё прeдыдyщeе зачисление: отчислили-то меня несправедливо! А по конкурсу мне здесь и не пройти! И к тому же — он общий для нескольких специальностей! Проклятый зверский конкурс, при котором я всегда буду проигрывать тупым зубрилам… Им же не идеи надо выдавать, а определения: что чем называется! И это в быстром темпе: не успел, чуть запнулся — значит, не знаешь! Всё, двойка, иди себе подальше… А предыдущее зачисление не считается… то есть, с первого курса никого не восстанавливают! Вот и стал искать по справочнику… где биохимия на другом факультете… Ну, то есть — чтобы конкурс был не общий…

— Как — биохимия? — удивился Вин Барг. — Ты же говорил о физиологии…

— Ну, если проходить такую кучу невзаимосвязанных предметов, а к самой специальности и близко не подойти — лучше хоть на более высоком уровне! А мне показалось, что биохимия… ставится как-то выше… И даже о квартире серьёзно не подумал: надеялся, без проблем найдём подходящую. Главное — поступить… И вот по справочнику, экзамены: литература, математика, химия, биология. И я так и готовился! А приезжаю на место — и представляешь, вместо биологии — физика! На биохимию — биология не сдаётся! А физику я не готовил! А если бы и знал — как подготовил бы? С моим-то более правополушарным типом мышления? И вообще, что получается: студент зубрит всё согласно справочнику для поступающих, чтобы приехать — и узнать на месте, что готовить должен был не это?.. А тут ещё на вокзале, уже когда стояли за обратным билетом, подвернулся студент из другого города… Нет, сам не биолог — но про биологический факультет там, у них, кое-что рассказал. Что и от физкультуры никого не освобождают, а если надо освободить — сразу не берут документы; и бездомных кошек для лабораторных работ сами на улицах ловят… Как думаешь, может быть? Сейчас, в 83-м году?

— Не знаю, — подумав, ответил Вин Барг. — Сомнительно. Это уже слишком…

— Вот и я теперь думаю: ложь! — согласился Кламонтов. — Но тогда, в том состоянии, мог поверить чему угодно! Столько готовился, и опять год жизни — впустую! Хотя профессиональная пригодность биохимика и физиолога определяется не способностью догнать на улице кошку… Но как он сам говорил об этом! Я сразу спросил: что же они так, без вивария — держатся на бездомных кошках? И почему никуда не обращаются, не ставят вопрос? А он в ответ: им же хуже будет! И сам ещё, представь, сказал мне: неизвестно, мол, выйдет ли из тебя учёный! И так посмотрел при этом — будто я добиваюсь каких-то незаслуженных привилегий! Хотя чего я уже там, в очереди на вокзале, добивался — билета домой? И, конечно — как учиться там, где такие вот смиренные агнцы позволяют по-всякому измываться над собой кулацкой морде, облечённой властью над ними, но попробуй сам в их присутствии признайся, что не совсем здоров!.. Ну, чем их так оскорбляет, что кого-то надо от чего-то освобождать? Или они… за физкультурой туда и поступают? Как будто наука — не главный труд студента? И на сколько же мы должны отстать от заграницы — чтобы в вузы отбирали тех, кто в первую очередь годен для работы по специальности, а не колхозов и стройотрядов? И вопросы на собеседовании были не протокольные: о родственниках за границей, и всё такое — а по делу? Чтобы я знал, к чему мне быть готовым — а они знали мои проблемы? И не надо было делить комнату в общежитии с кем-то, кто трёх фраз не может связать без мата, а другие зубрят ночь напролёт, и всё равно еле сдают на тройки — да ещё комендант врывается в полночь, надеясь застать посторонних… Ну, а так — только чудо помогло: на заочном отделении оказалось сразу несколько свободных мест, и они практически ничего не теряли, восстанавливая меня после первого поступления! Пусть — как бы не совсем законно, хотя сам я не должен догадываться… Вот так теперь и учусь. Опять — с первого курса, будто тех двух с половиной месяцев и не было! А я их и вспоминаю, как какой-то кошмар…

— А работаешь где? Ведь на заочном — надо же где-то работать…

— Да там же, в больнице, медрегистратором! И то, можно сказать, повезло! Работа должна быть «по профилю учёбы», а «профиль» в данном случае — это и в вытрезвителе, и на бойне, и в морге, и школьной уборщицей… Как будто главное: доказать, что ты — «трудящийся» в каком-то кулацком, хамском понимании этого слова! Сама учёба — это… так, надо где-то «числиться»…

— И на стационаре — обязательно пропустят через сельский труд, стройотряды, — согласился Вин Барг. — Как будто у студента — какой-то избыток сил, или он — один в трёх… нет, даже пяти лицах! Мало, что студент, надо ещё, чтобы был — офицер, спортсмен, колхозник, строитель… Вот точно: неизвестно eщё, какой из тебя врач — а ты сейчас докажи, что ешь хлеб не даром, пoсмoтрим, каков ты крестьянин? И сверх того eщё где-то «подрабатывать»: грузить ночами ящики, строить кому-то сарай на даче… А быть студентом — не работа, развлечение! По мнению людей с дикими понятиями… Но потом не им же — нам отвечать за здоровье людей, за их жизнь! Или тогда уж и у наших преподавателей — «не настоящая» работа, нужно «что-то ещё»? Ну, если учёба, наука, медицина — это всё несерьёзно, важнее — какой из тебя чернорабочий?

— Вот именно, — согласился Кламонтов. — За то, что хочешь заняться своим прямым делом, тебя ещё презирают! А вот — если пошёл туда за палаточно-гитарной романтикой… И почему такое отношение? Будто, кто может — и так не идёт в строители! Почему учёный на пути к своей цели должен закладывать какие-то зигзаги? Поступив — тут же бросать учёбу, выслуживать где-то какой-то стаж? Правда, первый раз я сам сделал глупость… Не представлял толком, чем занимается сейчас география: думал, уже вплотную подошли к исследованию других планет — а там… Какая-то «хозяйственная оценка почв», да еще «педагогика»! Нет, тоже дело нужное — но хоть бы на собеседовании сразу объяснили, если не так понимаю! А факты биографии без того изложил в письменном виде — зачем их там перепроверять? Хотя всё равно: провал на экзамене… А тут: поступил, зачислен, проучился уже два с половиной месяца — и пришлось уйти! Как и оттуда пришлось бы — поняв, что иначе становлюсь просто никудышним учителем географии! А экспедиций — этих, земных — мне всё равно не выдержать…

— Да, но не каждый так решится, — ответил Вин Барг. — Поступить и уйти… Даже если видит, что поступил не туда. Столько сил ушло на подготовку, жаль терять, что тяжело досталось. А сразу и не проверишь себя на способность к конкретному делу: одни какие-то бессмысленные тяготы… И потом eщё с третьего-четвёртого курса уходят те, кто только тут поняли, что не могут быть врачами — или доучиваются, но какие это специалисты?.. Вот у нас лежит больной с амнезией, после травмы лицевого скелета — так ему, возможно, и лицо восстановили не то, что было до травмы! Хотя, по предшествующей истории болезни, и травма была серьёзная: скуловые кости и кости носа — в осколках, мягкие ткани — клочьями… Но в медицину как будто идут люди, готовые к этому! А там, мне потом рассказали — один врач даже боялся к нему подойти, чуть ли не падал в обморок; другой потом взялся — но вот результат… И в переводном эпикризе пишут: «репозиция проведена безошибочно, однако, несмотря на это, больной утверждает, что его внешность до травмы была иной, более монголоидной»! А они ему восстановили европеоидную — и что теперь делать? Повторно оперировать, хотя это лишнее потрясение? Или — прийти к выводу, что он и внешность свою забыл? Правда, и кожа — не очень смуглая, и волосы — тонкие и коричневые, что больше характерно для европеоидной расы, и к репозиции лицевого скелета по формальным признакам не придерёшься… Вот и думаю об этом случае: как же так? Он, что же получается — забыл своё лицо, а помнит — чьё-то другое как своё?

— А саму травму как получил? Это хоть известно?

— Да где там, я же говорю — амнезия! Подозревались какие-то двое солдат: будто видели, как споткнулся, и его задело движущимся грузовиком. Но на месте, где они указали — вообще никаких следов, вот дело и закрыли… И однажды чьи-то родственники приезжали опознавать его — но безуспешно. Всего однажды… А сам только помнит о себе: по имени — Саттар, 67-го года рождения — и всё…

(«Так…не он?»— будто встряхнуло Кламонтова (здесь, в вагоне).

«Подожди, давай смотреть», — ответил (здесь же) Вин Барг.)

— …И вот странно, — продолжал Вин Барг (там, в метро). — Он же откуда-то пропал, должна быть семья, знакомые! А будто никто не ищет…

— А если внешность после травмы всё же изменена? — предположил Кламонтов (там).

— Так и вопрос: насколько? И что ещё странно… В переводном эпикризе сказано: никаких симптомов черепномозговой травмы не наблюдается, весь удар пришёлся на лицевой скелет и мягкие ткани! И по нашим данным — никакой симптоматики, соответствующей черепномозговой травме, будто амнезия чисто психогенная! Но тоже странно: потом, уже у нас, через несколько дней опредёленно стал проявлять признаки беспокойства — хотя по-прежнему утверждал, что ничего не помнит! Предположили даже бред воздействия… Знаешь, что это такое?

— Конечно, знаю: человеку кажется, что на него действуют противозаконным образом, влияют на психику! Насмотрелся дома, на живом примере…

— Я и забыл! Ну, надо же…

— А мне не забыть, как такие больные превращают жизнь всей семьи в кошмар! — не сдержался Кламонтов. — Но этот… Саттар, я надеюсь, не такой? И вам удалось его переубедить?

— В чём? Он никому ничего не рассказывал! Хотя обычно больные, и с бредом воздействия в том числе — хоть что-то о себе говорят, а он — ничего… И чем дальше, тем удивительнее: совершенно не помнит казахский язык, который называет родным, говорит только по-русски — и даже забыл, какая рука у него ведущая: правая или левая! А ведь это — врождённый рефлекс! Но, когда он заново вырабатывал почерк, все обращали внимание: брал ручку правой рукой, перекладывал в левую…

— Так и почерк пришлось вырабатывать заново? — понял Кламонтов. — То есть — руки тоже повреждены? И ему просто неудобно — правой?

— В том-то и дело, что нет! И он во всём пользуется больше правой рукой, а почерк вырабатывал левой! «Атипичная амбидекстрия» — так и сказано ещё в переводном эпикризе… Нет, знаешь, давай пойдём отсюда, — предложил Вин Барг. — Я хочу рассказать о нём подробнее — но тут могут услышать. А случай на редкость интересный…

Со смутным беспокойством Кламонтов приближался к калитке. Нет, кажется — с выводом, что готов к такому разговору, он поторопился. И так мало с кем имел дело вне дома и университета, а уж как начать — тут…

Осторожно закрыв за собой массивную решётчатую дверцу, он оказался во дворе клиники. Раньше он никогда не входил сюда с этой стороны — но, прищурившись, быстро нашёл беседку, и не расслабляя мышц лица, чтобы лучше видеть, осмотрелся вокруг. Двор был пуст. Кламонтов утёр платком выступившую от напряжения слезу — и направился к беседке, разбрасывая покров сухих листьев глубоко утопавшими в нём ногами. Листья громко шуршали, и он подумал: не заметят? Объясняй потом, что тут делал за несколько минут до «тихого часа»…

Правда, его тут не раз видели с Вин Баргом — а увидев однажды, не забывают: внешность приметная! Хотя — в этой части двора раньше не бывал… Да и Саттар — выйдет просто так, или кто-то должен открыть дверь?..

Но на пути к беседке Кламонтова никто не остановил — и он, сев там спиной к зданию, вынул зеркало и навёл на дверь, ожидая появления Саттара…

(А дверь в торце — точно как в школе на окраине Тисаюма! Чего «тот» Кламонтов, во дворе клиники — знать не мог! Знал — «этот», в вагоне…

И всё же странно: «другой», «альтернативный» он! Видеть себя… как не себя! В ситуации, которой не было…)

— Но как могло случиться такое совпадение? — спросил Саттар. — Я имею в виду, с этим слухом о расстреле…

Они сидели в беседке уже втроём, отвернувшись к дальнему углу двора. Вокруг было пусто и тихо, лишь слабый ветерок шелестел ковром сухих листьев. Кламонтов уже привык к этому звуку, и не выхватывал зеркало всякий раз, думая, что кто-то идёт….

— Да, удивительно, — согласился Вин Барг. — Но факт: тебе где-то встретился бывший преподаватель вуза, в котором учился Хельмут! И мы его помним — он лежал у нас! Но ещё до тебя, встретились вы не здесь. Вот тоже загадка… А жаль, что не помнишь, где видел его. Он же болен, сам не понимает, что говорит, смущает людей…

— И наверно, очень убедительно, — добавил Кламонтов. — Неспециалист может не разобраться…

— Да я понимаю, — ответил Саттар. — Нo что делать, если не помню? То есть само содержание разговора помню, а где это было — нет…

— Но содержание бреда — точно? — Кламонтов вопросительно взглянул на Вин Барга.

— Точно. Он у нас лежал, есть история болезни…

— И морочит людей, а я не знаю, как его найти! И кто я сам, не помню… А знаете, ему вправду можно поверить! И этому, из соседней палаты — тоже: как вроде бы испытывал телепатический излучатель, а потом ему открылось, что он — избранный… Heт, вы не подумайте: я сам против таких трактовок, — сразу уточнил Саттар. — Ну, когда заявляют: они, мол, отмечены свыше, смерть ходит вокруг них, но не достаёт, бьёт по другим, и всё такое…

— Но тоже факт, — ответил Вин Барг. — И как ни удивительно, всё подтверждается… Сначала — что-то делал в кухне с огромным ножом, сзади подошёл знакомый, хотел спросить о чём-то; а он, как был, с ножом в руках, обернулся, того по горлу — насмерть!.. Потом был разговор со следователем по этому поводу — и прямо тут же сколачивали гроб для того; следователь неосторожно повернулся, гробовщик в этот момент размахнулся молотком, его в висок — насмерть! И как тот упал в гроб, предназначавшийся для этого — так и похоронили. Ну, раз причина смерти известна, вскрытие не обязательно… И это не из рассказов в какой-то деревне под рождество — всё документально!.. И потом — в универмаге какой-то пьяный действительно устроил переполох, разбил стекло, а у кого-то в толчее лопнула бутылка с чем-то скользким; и вот он на этом «чём-то» проскользнул под грузовиком за мгновение до того, как упали осколки стекла — огромные, метр на метр, и двоих человек рядом с ним — насмерть! И он — «уверовал»! Такая трагическая жизненная ошибка… Бросил институт, стал читать и религиозную литературу, и об Атлантиде… И вот — наш пациент! Но что совсем удивительно: утверждает, что и излучатель этот строил вдвоём с человеком по имени Владимир Сергеевич, но только по паспорту, а «небесное имя» — Моисей!..

(«Нет, но возможно ли? — усомнился Кламонтов (здесь). — Чтобы тот потом и сорвал мой подпольный опыт? Хотя — в отвергнутой ветви…»)

…— И всё говорит про каких-то 13 Скорпионов в гороскопе, — вспомнил Саттар. — Но тут уж не понимаю: если гороскоп строится так, как я думаю — то и Скорпион как знак Зодиака в нём всего один…

— Или это о 13-м градусе Скорпиона? — уточни Вин Бapг. — Не созвездия, знака… Видите, во что приходится вникать — чтобы разобраться в бредовых идеях пациентов! Но тут уж мне совпадение совсем не нравится…

— А что такое? — почему-то забеспокоился Кламонтов.

— Да что 13-й градус Скорпиона в этом смысле — Солнце проходит 5 ноября, в твой день рождения! И он — из того же вуза, что и ты, и Моисей… Негодуев Степан Семенович — не помнишь?

— Нет, — почему-то вздрогнул Кламонтов (там).

(«И он там родился раньше! — понял Кламонтов (здесь). — В нашей реальности — моложе меня!»

«И отношение к астрологии, — вспомнил Ареев. — Мы уже забыли!..»)

…— Но он действительно строил излучатель? — спросил Кламонтов (там). — Или и это бред?

— Да будто был у вас ещё случай, — стал припоминать Вин Барг. — Кто-то строил нелегальную установку, тоже в подвале. И потом эксперты не могли определить: что это, зачем, была ли в каком-то деле, или брошена недостроенной… Но это я узнал полуофициально, обходными путями, так что ручаться не могу. А от него подробностей пока не добился…

— А от меня… совсем ничего, — вздохнул Саттар. — Не знаю толком: откуда, кто я…

— И что, совсем никаких параллелей? — спросил Кламонтов. — Я имею в виду наш разговор. А так подробно рассказывал о себе…

— Чтобы проявилось, если помню что-то похожее? Но, как видишь, кроме Моисея — ничего. Зато вообще столько странных совпадений…

— Вот и нас удивляет, — признался Вин Барг. — И есть ли какая-то связь — непонятно, и объяснить трудно…

— Нет, но с моральной точки зрения… — Саттар запнулся. — Вот как понять: прав я или нет?

— А всё-таки, за кого ты меня принял? — спросил Кламонтов. — И почему так со мной говорил?

— За какого-то агента в штатском, который ходит повсюду и выведывает потаённые мысли людей, — ответил Саттар. — Потому так и говорил… Ну сам понимаешь: не вполне ориентируюсь в реальной жизни! И тут ещё слышу, что говорят те, кого принято называть «простыми людьми»…

— Но мнение нескольким десятков — ещё не мнение всего человечества, — ответил Кламонтов. — Тем более, если это пациенты психбольницы…

— Или я сам как-то глупо и буквально понимаю, что простые рабочие должны быть носителями высшей истины? Ну, как это объясняют в младших классах? Но я-то, если мне действительно уже 16, к своему возрасту должен понимать иначе…

— А я вот не понимаю! Или… если некоторых наших ровесников воспитывают в поклонении высоким постам и большим деньгам… учат глупо иронизировать над газетными фразами… это ещё не значит, что они лучше нас разбираются в жизни. Их уровень — примитивное отрицание, не более того. А те, на кого можно произвести впечатление этим «дефицитом» — и не стоят того, чтобы их слушать…

— Нет, я не об этих! Хотя похоже, и они больше приспособлены к жизни… Но что думать вообще? Что никакое государственное руководство сознательно не тормозит прогресс — вводя вместо коммунизма, к которому давно уже готовы все рядовые труженики, какой-то развитый социализм, чтобы не пошатнулось их нечестное благополучие? Это просто чей-то бред?..

— Вполне может быть бред, — подтвердил Вин Барг (там). — Ты не представляешь, сколько у нас больных с бредовыми идеями политического характера! Сами удивляемся, откуда это…

— Но рядовые труженики… — снова начал Саттар. — Они, похоже, о коммунизме и думать забыли…

— Подожди, — что-то сообразил Кламонтов (там). — В школе-то ты учился?

— Не забывай, я ничего не помню. Хотя… по всему выходит, учился, — не сразу согласился Саттар. — У нас же все учатся…

— И уже здесь перечитывал школьную программу по литературе… Разве не так?

— Да… И всё было знакомо! Явно уже читал когда-то! Но вот где, когда…

— Нет, а сам образ «рядового труженика», как нам его подавали? Он может выпивать, воровать, может, если что-то не понравилось — и кулаком в челюсть, и ещё что-то похуже, но он — носитель классовых интересов, его достаточно немного перевоспитать, и он будет строителем коммунизма? Зато, если уж кто-то струсил… бежал с поля боя… изменил… предал… то скорее всего интеллигент? У рабочего — всегда ясная цель, интеллигент — запутан в отвлечённых идеях? Так что, если рабочие возьмут власть — всё сразу пойдет как по маслу: никаких культов личности, нарушений законности… Но не при царе же всё это было!

— И вам… не страшно говорить такое? — с тревогой спросил Саттар.

— Но разве не правда? — продолжал Кламонтов. — Или ещё так: «старый» специалист говорит, что такие-то работы можно произвести только за год, рабочие берутся — и делают за месяц! Сколько и нам подобных примеров приводили в школе, где я учился! Вот и привык одно время думать: кто против того, чтобы таким вот наскоком соорудить космодром или АЭС — чуть ли не изменник! Но ведь… время не то, сложность не та, цена аварии — тем более не та!.. Да, а если неграмотные «представители революционной массы» хватают кого попало, и сразу готовы расстрелять… то, дескать, без ошибок не обходится? Одет не по-нищенски — и уже классовый враг; имел возможность научиться читать — тем более виноват? И не дадут ни оправдаться, ни попрощаться ни с кем… Вот такие-то «ясные революционные цели» у неграмотных мужиков! Но при этом все партии, кроме рабочих — глубоко реакционны… консервативны… договариваться с ними нельзя… а про свои ошибки стыдливо помолчим — чтобы не было понятно, как это рабочие могут вступать в другие партии, и при этом не считать нас единственно правыми? Реформы и переговоры — это, видишь ли, компромисс, а компромисс — это предательство! И потому — пусть лучше кровь… война… гибель невинных людей — не это страшно, страшен компромисс? Но вот ты читаешь в газетах, как наше руководство делает уступки Западу, идёт на переговоры, чтобы в ядерной войне не погибла вся цивилизация; а потом включаешь какую-то молодёжную радиопередачу — и там в незрелых выражениях клеймят все и всячecкие компромиссы, и призывают всюду идти напролом — иначе, видишь ли, не сможешь уважать себя… Так кто прав? Эти, которые пылают убеждённостью — или те, от чьего холодного анализа зависит безопасность мира? Но их-то слова не впечатляют… они кажутся слабее кого-то! Вот те — другое дело… Ну, или сальвадорские повстанцы предлагают правительству переговоры, чтобы не гибли невинные люди — опять же, что следует думать? Кругом все предают «коммунизм в старом понимании», и готовы сдать позиции классовым врагам? А ценность отдельной личности… ценность жизни — «буржуазной предрассудок»? Так, что ли?..

(«Повстанцы? Да, что-то такое было!», — вспомнил (здесь) Кламонтов.)

…— Поразительно! Ты как будто знаешь мои сомнения лучше меня… Нет, но что тогда получается… Ведь, если начистоту — это значит, что идеология рабочего класса… — Саттар умолк, не решаясь сразу продолжить, — оказывается очередной ошибкой человечества? Ты это хочешь сказать?

— Давай саму идеологию оставим в стороне, она ни при чём, — сразу ответил Кламонтов. — Просто не надо представлять только входящему… вступающему в жизнь поколению всю интеллигенцию как свалку реакционеров и психопатов, и тем более — заявлять, что без подневольной чёрной работы передовой человек не сформируется. Иначе, что — и коммунизм невозможен, поскольку для прогресса необходимы нищета и рабство? Да и так ли всё просто: материальный производитель прав, потому что — материальный производитель? Но вот что верно… Другие замечают расхождение реальности с идеалом, и только — а ты явно думал, как изменить всё к лучшему! И твоя ли вина — если тебе подсунули то же, что и твоим сверстникам, которых ты опередил в развитии, научили держаться примитивных схем как чего-то единственно правильного и святого?

— Разве я… опередил? — не согласился Саттар. — Из чего это следует? Когда, я же смотрю: все вокруг держатся увереннее меня, за словом в карман не полезут…

— И у меня бывают трудности с речью, — напомнил Кламонтов. — И всё же я — опережающего развития, как и ты, и Вин Барг. Но дело вот в чём… Ты читаешь и слушаешь то, что, как принято думать, рассчитано на твой возраст — хотя это иногда явно не твой уровень! Рассчитано на поверхностное… несерьёзное восприятие — а ты стараешься воспринять глубоко! А насчёт уверенности… Так легко ли быть уверенным тому, у кого рано развиваются не те способности, что могут сразу поразить кого-то — как к музыке или математике — а скажем, общественного деятеля, кинорежиссёра, философа? И легко ли проявить их на практике в 16 лет? Когда тебе навязывают то, что якобы годится только для «несерьёзного» возраста — а ты, давно уже зрелая личность, вынужден принимать это всерьёз — и школьную нагрузку с тебя никто не снимает? И одни предметы важнее для тебя… увлекают больше, чем другие — а учителя возмущаются, что ты не ко всем одинаково способен? И подумай только: учитель знает один или два своих предмета, и ему достаточно — а ученик на том же уровне должен знать все! Какой-то уже сверхчеловек получается, не правда ли? Но вот обязанности сверхчеловека на тебя взвалили — а как с правами? Можно запросто выгнать с урока и поставить двойку — только за то, что ты не в школьной форме, или твоя причёска им не нравится? Хотя сами ходят в чём вздумается, и совершенно не видят разницы между теми… кто по глупости таскает в школу западные тряпки — и кому просто неудобна эта форма, или не подходит короткая причёска… Будто ты — не индивидуальность с какими-то своими особенностями… пусть чисто внешними… и из тебя можно делать посмешище в угоду их диким понятиям? Им можно надеть то, что больше подходит, а тебе нельзя, ты человек второго сорта… И даже если тебе не нравится, что тебя втягивают в драку — учитель только и ответит: надо уметь защищаться… Так кто же ты для них — человек или… животное в зоопарке? Они — люди, их обидеть хоть словом — уже скандал, а с тобой… позволено всё? Ты — не наравне с ними? Так откуда взяться уверенности?

— И я… вообще помню! Но — вообще. Ничего конкретного…

— А ты, повторяю — и развиваешься быстрее, чем они в те же годы! И как представитель поколения, за счёт акселерации — и в сравнении со сверстниками! И видишь, что эти взрослые в общем ничем тебя не превосходят, да и многих твоих сверстников — тоже! Но что слышишь от них? Что ты должен уважать и почитать их как-то особо… за то, что они сделали для твоего поколения? И тут же: что само твоё поколение вообще с книгой в руках представить нельзя, разве что… порнографическим комиксом? Ведь так думают о нас некоторые старшие? Мы не хотим учиться, работать — только развлекаться, пьянствовать, буянить! Тянемся к Западу… к богатству… А вот они — хорошие: умели в своём детстве колоть корову, доить дрова, и всё такое…

«Что я сказал не так? — сразу забеспокоился Кламонтов (там). — Не могу понять…»

— …Хотя мы сейчас, в городе — наверно, и коров дома не держим, и уметь должны в первую очередь не это! Но всё, что важно сейчас — для них «не то»! Вот что было в их юности — правильно и неоспоримо! А дальше всё — одни грехи… перегибы… в общем, распад! Но как думаешь: можно так — о целом поколении? Справедливо это?

— Нет, конечно, — ответил Саттар. — Хотя в практических вопросах старшие в том же возрасте были и взрослее, и серьёзнее…

— Что ж… доить дрова умели, это верно, — Кламонтову вновь показалось, что он оговорился (и вновь не понял, в чём). — А вот задуматься в твоём возрасте о глобальных проблемах: вопросах разоружения, охраны природы? Как думаешь — это они могли?

— Не знаю. Неожиданная мысль… — почему-то вздрогнул Саттар. — Хотя, если сравнить условия их жизни и нашей…

— Тут дело не в условиях жизни. И не надо путать вынужденно быстрое взросление… во всём, что касается практических вопросов в трудные времена — и способность осознать и поставить перед собой дальние цели и перспективные проблемы. Вряд ли в этом плане более быстрому становлению способствуют материальные трудности. Хотя и не богатство… не достаток сам по себе — развивает такие интересы. Но — и пустой кошелёк ещё сам по себе не формирует коммунистических убеждений…

(Глаза Саттара широко раскрылись — но он ничего не ответил…

Зато у Кламонтова (здесь) внутри всё вздрогнуло! Он (там, в беседке) — невольно, сам не зная — почти повторил фразу из текста Кременецкого! И… Саттар узнал её? Или просто удивился?)

— …И даже вот смотри, — продолжал Кламонтов (там). — По мнению социологов, я недавно где-то читал — для нашего поколения важнее духовно богатая жизнь… мы лучше осознаём ценность информации… а для старших на первом месте — всё-таки зapaботoк, мaтеpиальные блaгa! Да, они прошли войну, голод, это верно — но сейчас уткнулись в свои хpycтaльныe ковры и сберкнижки, и этого им довольно, а мы хотим большего… (Снова в чём оговорился — но в пылу спора никто не заметил?) …И современность оцениваем именно с позиций современности — а не в сравнении с 13-м или 40-м годом, как они привыкли! Хотя с тех позиций, возможно, и кажется, что мы хотим слишком многого — но мы-то живём сейчас! И можно ли построить коммунизм, довольствуясь нынешними… или ещё теми недостатками? И не для того ли он и строится, чтобы людям было хорошо и радостно жить? А они усвоили, что работать можно лишь под надзором, из-под палки… и все разговоры о счастливой жизни — буржуазны… реакционны…

— Но разве не они и сделали всё, чтобы мы жили так, как живём сейчас? — неуверенно переспросил Саттар.

— Тоже верно, — согласился Кламонтов. — Нo и тут — только ли в хорошем смысле? Или есть и плохой, отрицательный? Ну вот старшие с первого класса твердят нам: будто уже в каждой деревне есть… или вот-вот будет всё то же самое, что и в большом городе; а национализм, калым, кровная месть — давно в прошлом… и тебя после школы всюду ждёт только интересная, квалифицированная работа… И вот ты поверил, вышел из школы, как говорится, в «большую жизнь» — и сразу шок, а им что? До них самих в этом возрасте толком ничего не доходило — когда учителя точно так же создавали у них идеализированный образ страны, без особых проблем идущей к коммунизму! Вот они и потеряли ориентиры от этих культов личности и их разоблачений… И потом, они были приучены к тупому послушанию — которое, кажется, и поныне ценят превыше всего — а тут надо соображать, иметь своё мнение! А теперь им, конечно, не нравится, когда мы в том же возрасте видим и понимаем больше… в том числе — и чего стоят они сами! Особенно, когда учат нас одному, а сами делают другое… Вот они так и напирают на то, что совершили или претерпели нечто недоступное нашему пониманию… что жили в трагические времена…

(«Вот как! — прошептал Мерционов. — Это сказал бы ты, а не я!»)

— …Хотя кто они реально в трагические времена? — продолжал Кламонтов (там), подтверждая его догадку. — И чем, собственно, выше нас с тобой в нашу эпоху? Да, им довелось жить тогда… А нам — сейчас! И разве мы сейчас не хотим жить достойно? А они усердно гадят… поливают грязью целое поколение, идущее вслед за ними: «не знали войны, голода», и всё такое! И что, это — уже какое-то клеймо позора? Опоздал родиться к такому-то сроку — всё, человек второго сорта?

— Нет, конечно, — и тут Саттар ответил коротко. Но чувствовалось: слова Кламонтова. попали в точку…

(«И верно же! — подумал Кламонтов (здесь). — Будто… комплекс неполноценности как раз их, старших! И чем мы не нравились? Раздражали своей горячей верой, что ли?»

«В то, что для них — реальная жизнь, — напомнил Мерционов. — А для нас — легенда… Но сами-то чем виноваты?»)

— …Правда, и среди нас от этого у многих — лишь скепсис к громким словам, не более, — повторил Кламонтов (там). — И мало кто, как мы с тобой, принимает всерьёз… Но я же говорю, странно получается: инфopмация, о которой ты по недоразумению думаешь, что она рассчитана на твой уровень — волнует… запоминается… становится основой убеждений…

— Значит, по схемам для дураков к жизни готовили, — наконец взволнованно ответил Саттар. — По примитивно обработанным выдержкам из реальной жизни… Но зачем они нужны — примитивно обработанные? Неужели нельзя давать всё, как есть — и кто не дурак, поймёт? Или они считают дураками всех?

— Сложный вопрос, — признался Кламонтов. — Я сам не всегда понимаю. Взять ту же программу по литературе…

(И — сам едва унял дрожь возбуждения! Ведь… вольно или невольно — подвёл разговор к решающему моменту!)

— …Подробно знакомят нас почему-то в основном с 19-м веком, — продолжил он как можно ровнее и спокойнее. — С политической обстановкой, идейными спорами, философскими течениями тех времён… И это — когда тебе так важно разобраться именно в современности, в нашем 20-м! Но нет, извольте «проходить» всё в хронологической последовательности! Как будто сейчас — уже всё ясно… налицо полное единство мнений… а вот Фамусов и Онегин — это важнее всего и на все времена! Так что к современности — и подойдёшь только под конец… в последнем, десятом классе…

— И так и не подошёл, — вдруг признался Саттар. — Всё только из тех времён…

«Точно! Девятиклассник! — понял Кламонтов (там). — Так я и думал!»

— …Слушайте, так… кого же вообще из нас делают? — продолжал Саттар (сам ничего не заметив!). — Они, эти старшие, для которых коммунизм — прежде всего возможность «купить всё без денег»! «Изобилие», когда всё даром, — не сдержался уже и он. — Верх устремлений попрошайки…

— Хорошо сказано, — ответил Кламонтов. — Вот и ответ: кто мы для них, старших, с нашим пониманием коммунизма? Соратники в общей борьбе — или только раздражаем тем, что сами не бедствуем и не голодаем, как они когда-то? А они готовы оправдать что угодно: репрессии, расстрелы своих на той же войне, всевозможные нарушения на работе сейчас, в мирное время? Нo зато уж дома, в семейном кругу — взахлёб делятся страшными тайнами? Как слуги какого-то феодала, которому всё позволено — а о нём можно лишь втихомолку шептаться? Но тогда — им ли и рассуждать, какое мы поколение: хорошее или плохое?

— Точно, — явно против воли, шёпотом вырвалось у Саттара.

— И только потом уже «прозревают» насчёт очередного «вождя»: как же так, молились, а он не свят? И уже он им виноват во всём, а на роль святого — ищут нового… И им же постоянно кажется, что кто-то хочет задеть… оскорбить их прошлое: то, как они воевали, голодали, сидели, сажали, доносили, расстреливали! Всё это должно быть для молодёжи святым и неприкосновенным, без права сомневаться? И — явная подлость, несправедливость, преступление; и — то, как учили их самих… что им однажды вдолбили… Формально-то — и патриоты, и материалисты, но как дойдёт до спорных вопросов… Сомневаешься в чём-то насчёт биополя — и уже почти классовый враг! А попробуй сослаться на научные данные… в том, что тебя надо освобождать от физкультуры, или — почему ты не одинаково хорошо учишься по всем предметам! Что есть разные люди, с преобладанием левого и правого полушария мозга, и потому разных типов мышления — им наплевать; что сами когда-то хватали двойки — тоже… Всё равно: там, где они позволяли быть слабыми учениками, ты должен выложиться сполна — и всё им кажется, что тебе ещё недостаточно трудно! И пусть на уроках просто отключаешься от усталости, или твою внешность уродует короткая причёска, или тебе душно в школьной форме — так и ту твою проблему выносят на классный час, поминая там всуе и Курскую дугу, и Днепрогэс, и Магнитку! Хотя при чём это здесь? Просто — чтобы подавить ученика мощью… величием истории… показать, что он оскорбляет святое?..

(«И это там было бы — со мной?»— понял Кламонтов (здесь).

«А со мной — что? — переспросил Мерционов. — Где же там я? Ладно, давай смотреть…»)

— …И это они такие в мирное время! А представь… действительно на войне? — продолжал Кламонтов (там). — Когда солдат может и побежать не туда, потому что его оглушило взрывом; и разведчик в тылу не имеет права лишний раз рисковать собой — так как не только собой и рискует; и на допросе его могут накачать наркотиками, чтобы подавить волю… И тут они с этой своей наивно-крикливой, исступлённо-малограмотной «моралью» — готовые видеть предателя в каждом, кто просто ошибся, или не всё в его силах!.. Да, теоретически на допросе надо молчать, чтобы никого не выдать — но как это сделать практически, когда сознание неясно, и воля подавлена? И ты не знаешь, где ты — и не чувствуешь, то ли ты говоришь, что имеешь право сказать, или нет? А нас будто и пытаются воспитывать те, кто знают войну, и вообще жизнь — только в теории: как это должно быть согласно каким-то идеалам! А тут, смотри, на практике: и c ирaнcкими коммунистами в тюрьме происходит что-то странное, явно не без применения психотропных препаратов; и всё мировое сообщество бессильно помочь Гренаде…

(И тоже правда! Иранские коммунисты! Было что-то с ними!)

…— А военрук в школе так прямо и говорит, что «в будущей войне будут широко применяться космические корабли»… Да, представьте, я помню! — спохватился Саттар. — И как ещё кто-то из учителей распространялся о тех же иранских коммунистах как о предателях…

— Ну, я же говорю: патриоты-теоретики! Не знают реальной жизни — но знают, как «надо», как «должно быть»… Так ты помнишь?! — лишь тут спохватился и Кламонтов.

— Только это, — с испугом ответил Саттар. — И то обрывками… Но видите: всё сомневался в своих убеждениях! В том, что помню вообще — о стране, о мире…

— Но ты же откуда-то всё это знаешь? — наконец спросил и Вин Барг.

— Знаю, но не знаю, откуда… Хотя усвоил же как-то всё это… Об отваге на пожаре, мужестве, доблести, долге «отдать жизнь» — хотя кто будет строить коммунизм, если все её отдадут? И ещё этот долг работать там, «куда пошлёт партия» — хотя какая польза партии и Родине от людей, занятых тем, к чему они не приспособлены? А, с другой стороны — все эти нарушения законности, какой-то «железный занавес»… Тоже где-то слышал, и теперь откуда-то знаю… А тут — наслушался ещё и о власовцах, и о расстреле кавказскими националистами наших, советских людей в эвакуации, и — как потом из-за этого выселяли целые народы… Так — как мне всё это понять, как сориентироваться, что бред, а что не бред? И как же — с тем, что война будто бы всех преображает, просветляет, делает чище и святее; и даже те, кому случалось по ошибке расстреливать своих за недоказанную вину — всё равно лучше нас, совсем не воевавших? Или — просто меня научили мыслить так грубо и прямолинейно? Когда и над спорными вопросами нельзя хоть немного подумать, надо немедленно мямлить что-то «правильное», иначе… Вот как мне это понять?

— Иначе… что? — не понял Вин Барг (там).

— Ну, вы же понимаете… Скaжeшь что-то не так, и… Или нет?

— Ах, вот ты о чём! — понял Кламонтов. — Вот кого слушал… Как раз тех из старших, кто с загадочным видом сообщают тебе, что там-то происходят такие-то нарушения — а под конец добавляют, чтоб ты молчал, а то, мол, «за это можно пострадать»! И точно — будто власть у нас не народная, и сами они — слуги какого-то помещика! И им даже доставляет удовольствие посмотреть на твою реакцию: как ты сразу — и в шоке, и не знаешь, о чём переспросить, и сам уже подсознательно начинаешь искать выход… И тут же, чтобы ещё поддразнить тебя, могут добавить: всё равно бесполезно, они уже пробовали, но только «шишек набили»!.. Понизили в должности, угрожали отнять партбилет, дачу, автомобиль, дома был обыск, и всё такое… А они просто набивают себе цену — как не понятые борцы и страдальцы за правду! И ты веришь — не ожидая, что на тебе просто отыгрываются за свою ничтожность… неспособность решить свои проблемы… Которых у них, вероятно, всерьёз и нет — а то я же рассказывал, как бывает, когда всерьёз! Тут уже не до насмешек над чужой наивностью! А у них цель — именно задеть тебя, твои чувства…

— Но почему один такой треплется — и все слушают, никто не одёрнет? — переспросил Саттар.

— Не знаю, почему им нечего возразить, — признался Кламонтов. — Разве что и есть: в самую дикую ложь скорее верят…

— Нет, но… как же так? Если бы на эти фрагменты…

— Какие фрагменты? — насторожился Вин Барг. — Может, всё-таки скажешь?

— Ну, где я вижу себя вместе с лошадью… В отражении, как наклоняюсь над водой… — как громом поразило Кламонтова (и там, и здесь) новое признание Саттара. — Там такие озёра в степи, их ещё называют «степными блюдцами»… И я уверен, что это Казахстан… И это там я — Саттар, сын Ферхата, но старше, где-то под 30,— уже точно потрясённо, с трудом контролируя себя, продолжал Саттар. — 16 мне здесь… И… если нет наследственной передачи воспоминаний, то как же это возможно? Чтобы я… и Саттар Ферхатов — там, и вместе с тем — здесь…

(Все замерли в ожидании (и там, и тут). Но Саттар умолк, не назвав больше никакого имени…)

…— Пока не знаю, — начал Вин Барг (там). — Но должно быть материалистическое объяснение… Главное, ты что-то вспомнил! Вспомнил же, верно? Иначе — с чем бы сравнивал?

— Да, но во мне как будто две личности… Я будто жил там, и я же — тут! А научное мировоззрение этого не допускает… И если на самом деле я — советский школьник, то… как же это? А тут ещё меня убеждали, что я живу чуть ли ни при фашизме, — продолжал Саттар, закрыв лицо ладонями. — Пропадают за критику на собраниях люди, разворовываются заводы, повсюду произвол властей, тот же «железный занавес»… И заметьте, потом всякий раз оказывалось: я сам что-то неправильно понимаю! Старшие правы, а я нет… А это же мне всякий раз заново переделывать… — он и тут умолк, будто спохватившись. — Перестраивать своё мировоззрение… Представление о стране, мире, времени, в котором живу…

(«Или хотел сказать: «тексты»?»— понял Мерционов.)

— …И ещё… семья, где я всем верил! Всем, кроме одного человека. А они обманывали меня с его слов… Точно, как сказал Хельмут…

Кламонтов (там) хотел что-то переспросить, но Вин Барг жестом остановил его.

— …Вот я и смирился с изменённой внешностью, — Саттар едва мог говорить спокойно. — Получилось же всё равно не то лицо, что было. И не то, что в том отражении… И почерк вырабатывал не той рукой, тут вы правы. Хотел как-то совсем затеряться, отбросить прошлое, полностью изменить себя. Думал же: всё — либо опасный бред, либо опасная крамола. Так, как меня настраивали в семье. Но как они могли… Я-то им не чужой…

Уже Кламонтов (там) остановил Вин Барга, пытавшегося о чём-то спросить.

— …И вот меня, того, прежнего — как бы нет! У меня — и не то лицо, что прежде, и какая-то не та, бредовая память. Я — как бы совсем новая личность. И даже если хотел бы — не докажу, что тот, прежний, и нынешний я — один человек… И как — довольны они этим? Или… им так даже лучше — нет лишнего свидетеля? И своего пропавшего брата, сына, внука — они уже не ждут?

— Так… как же и узнать это, не спросив их: самих? — ответил Вин Барг. — И потом: сколько людей числятся пропавшими — и их тоже ищут и ждут! И если ты можешь разрешить хоть одну такую загадку…

— Да. Могу, — вдруг решился Саттар, подняв взгляд, какой страшно встретить — и на лице, мокром от слёз, резче проступила сеть шрамов. — Итак, вот вам… официально… Но не о себе — о другим, умершем человеке…

(И вновь, там и тут — все затаили дыхание…)

— …Итак: Захар Родионович Кременецкий, 13 декабря 1967 года рождения… (Хотя Кламонтов (здесь) уже не знал: это ли ждал услышать?) — Умер, покончил с собой, вскоре после полуночи 14 июля 1983 года, в городе Ровно — вернее, где-то сразу за городом, на окраине. Так что живым его пусть не ищут — но и на меня не ссылаются: я же сам не знаю, откуда знаю это. А я — Саттар Ферхатович Ферхатов, как ни странно, тоже 13 декабря 1967 года рождения — вот всё, что с уверенностью помню о себе…

— Но это… буквально, или как? — наконец опомнился Вин Барг. — Пойми, нам надо знать точно: ты это или не ты? Ведь иначе — кто ты сам и откуда? Если официально установлено — что никакой Саттар Ферхатов по всей стране в июле нынешнего года ниоткуда не исчезал, и в розыск не объявлялся! И… ты хочешь, чтобы это имя и дата рождения — стали твоей новой личностью?

— А другой у меня и нет, — устало повторил Саттар. — Да, хочу. Просто поверьте: я — не он. Он умер…

Герм Ферх обернулся от окна вагона, услышав сигнал начала заказанной им записи. Раздался позывной, похожий на удар колокола — и на экране вспыхнула сложная геометрически-орнаментальная эмблема: правильный 10-угольник, в нём — две как бы перекрещивающиеся 5-конечные звезды, а в маленьком центральном 10-угольнике, образованном пересечением диагоналей, на синем фоне экрана — ярко-красная аббревиатура… А через три секунды — вновь удар колокола, и эмблема сменилась многозначным шифром…

(Но увы — надпись в несколько строк, появившуюся следом, Кламонтов прочесть не мог. Кроме цифр 20 и 6294 — очевидно, даты какого-то события. По привычному счёту — 2053-й…

«Выдержать бы, — с тревогой подумал Кламонтов. — Вот он там всё понимает — а до меня не доходит!»

«Подожди, вдруг и это — лишь особенность данной записи», — ответил Мерционов.)

Серый пасмурный свет падал в незашторенное окно. На столике лежали наспех разложенные бумаги. Кламонтов тяжело (как раньше — уже почти забыв это ощущение за условные годы в вагоне) привстал и повернулся к столику.

Да… Самый поздний вариант — текста Кременецкого, потом — ранние, потом — Ивана…

Нет, а это? Почерк незнакомый!

«…Жертва будет оправдана… Суета мира отступает…»

(Ах, да — Якименко, Жильцова! И — круги, сектора, спирали, знаки бесконечности…

Надо же — не вспомнил сразу! Как вымотала — лишь подготовка к операции! А сама операция ещё впереди…

И мысли… точно как перед «экзаменом»! Будто… замыкался некий круг! Или… не замыкался?)

— Ну, вот он и есть, — сказал Вин Бapг. — «Канал крайнего случая». Иначе не успеваем. С 12-ю минутами, оказывается, вышел промах: у нас всего 8…

Кламонтов не без тревоги поднял велосипед. Впереди, в дверном проёме — туманно светилось нечто, постепенно обретавшее вид портала при входе в тоннель.

— А что за «гравитаторы»? — спросил он, имея в виду загадочные ycтpoйства (больше всего похожие на карманный фонарик с автономным генератором), которые вдобавок к велосипедам предложил материализовать сам вагон. И теперь одно из них — заметно оттягивало карман его рубашки, а два других — карманы Тубанова и Вин Барга. Мерционов и Ареев же — на этот раз оставались в вагоне…).

— Не знаю, — ответил Вин Барг. — Просто так называются. На самом деле — генерируют будто бы акустическую волну большой мощности. Вагон думает, могут пригодиться…

— Только лишних приключений не хватало, — обеспокоенно сказал Кламонтов. — Хотя вагон знает, что делает… Ну как, пошли?..

(«А… если вагон в чём-то ошибся? — кольнула тревожная мысль. Хотя почему бы? Раньше не ошибался…»)

…Вин Барг с велосипедом шагнул в жемчужно мерцающий овал прохода — и будто растворился во тьме за некой гpaнью. Кламонтов, боясь упустить миг решимости (как тогда, в «контакте»!), шагнул следом…

— Но как это стало возможно? — глухо прошептал Кременецкий.

— Ты имеешь в виду: и с тобой, и вообще? — понял Кламонтов.

— Вообще… Ну, и со мной — тоже. Я же всё видел! Вагон мне открыл: как оно было бы, и как — есть! До 94-го года… И что, ничего нельзя сделать? Несмотря на вашу способность менять прошлое — уже нельзя?

(«До 94-го, — мысленно повторил Вин Барг. — Дальше ему не открылось. И то — вообще, но — не о нём самом! Имейте в виду…»)

— Ну, есть пределы возможного, — не скрывая горечи, начал Кламонтов. — Каждое событие и судьба — связаны со множеством других событий и судеб. А особенно опасно касаться — уже пробуждённых больших энергий, переживаний многих людей…

— Иначе — где, на кого, с какой силой упадёт конец такого вектора? — добавил Мерционов. — Если легкомысленно перенаправить энергию ольшой войны, революции — и все переживания огромных масс народа, связанные с ней? Тем более, похоже — в истории уже бывало! И то, какая она есть — результат многих коррекций! Лишний раз опасно касаться…

— Вот и закладывали кристаллы заранее, на десятки лет вперёд, — сказал Ареев. — Taм, где потенциально могло пробудиться большое зло. И то, как видишь…

— Зло всё равно ищет выход, если уже пробуждено, — уточнил Кламонтов. — И потом… Сам видишь — как этим «простым людям» нужен коммунизм! А — веками стремились облагодетельствовать именно их! Готовые пойти на жертвы, оторвать что-то от себя…

— И кто ж их знал, как распорядятся тем, что получат? — продолжал Мерционов. — Ммногим приспичит лично пройти все эти дикие стадии: феодализм, частную собственность? И caм их идеал — бытъ мелким царьком во главе какого-то гарема, прайда, а не личностью в современном обществе? И чтобы непременно был выход низким, диким страстям… Мир «слишком хороших» людей — это для них плохо: ни апиться, ни подраться, ни ограбить кого-то, ни обойти интригами по службе…

— Ну, так… что делать? — в отчаянии вырвалось у Кременецкого. — Не так же, как у вас! — он повернулся от окна к Вин Баргу. — Хотя… я и сам чувствовал: та моя история Арула… А Мрхельт — как бы и есть ваш Фархелем! Так получилось… Только я тогда не знал, вот и придумал целую хронологию: будто у вас уже свои спутники, орбитальные станции, даже звездолёты! Сейчас сам не помню… А под Аорарой — верно, подразумевал Землю! То, что узнавал вроде бы из тайных источников, достойных доверия — а на самом деле… Вот это… дома, в семье — гипноз? Так понимать?

— Увы, есть люди, обладающие способностями к внушению при не очень глубоком yмe, — подтвердил Вин Барг. — А в том приюте и готовили — уметь внушать, не думая…

— И считали себя, как говорят в нашей современности, очень «крутыми», — добавил Ареев. — А на самом деле — чужие орудия, не более. И чуть не понравился руководству, возникло подозрение — беги, спасай свою шкуру…

— Так что и эти тайные организации — на высокой идейности, чистоте помыслов и намерений, держатся недолго, — продолжал Мерционов. — А потом — отрыв от всего чистого и передового, что есть во внешнем мире, и как следствие — вырождение…

— Старые цели, ожидание того, что уже не нужно, — уточнил Вин Бapг. — И мифы: что в момент некой решающей битвы — их поддержат боги, пророки, инопланетяне… Хотя то, как было у нас — редкое исключение! Когда высшая цивилизация в самом деле поняла и поддержала, кого надо — и свои горные жрецы не замкнулись в скорлупу прошлого, не противопоставили современности древнюю цель, с которой века назад в подполье ушли другие…

— А тут бывает: дать землю безземельным крестьянам! — снова продолжил Мерционов. — Всем, без разбора! Или — вывести одну страну из подчинения другой. Но — представив так, будто сама их вражда вечна и вселенски обусловлена…

— Или утвердить повсюду, от джунглей до тундры, пустынное бедуинское многожёнство и кодекс чести, — добавил Ареев. — Изгнав попутно со всей планеты свиней… А потом, как раскроется суть дела, начинают изворачиваться: их не так поняли, на самом деле тут — нечто невыразимо великое, оттого и дано в иносказаниях! Хотя, если буквально, то и цели — вполне человеческие, и враги — того же уровня, и грехи и пороки — до космических обобщений не дотягивают! Но традиционно принято думать — что это дано в контакте… Или, увы, ещё вариант: вершина всей земной, человеческой мысли, которую уже нельзя уточнять, развивать и углублять дальше, иначе опять-таки — ревизионизм и кощунство…

(«Вот уже как видится! — с тревогой понял Кламонтов. — Хотя разве не правда?»

И вообще: шла обычная проверка на разных проблемах, идеях, фактах — как после каждой операции! Говорили всё, что придёт на ум — проверяя, как теперь воспримется! Порой — сами удивляясь переменам в отношении к чему-то…)

— И на этот подход где только не наткнёшься! — уже возбуждённо заговорил Мерционов. — Высказал сомнение в гипотезе, а для них это — их вера, их религия! Неосторожно спросил о чём-то из прошлого, а для них и оно — религия! И сразу начинается: да мы воевали!.. Да мы голодали!.. Да нас так учили!.. Да как ты смеешь!.. И даже взять вопросы совершенствования человеческой природы — сразу обвинят в фашизме, верно? Лично тебя, советского школьника, который «посмел» о таком задуматься?

(«Не надо бы так сразу! — забеспокоился Кламонтов. — Пусть сам подойдёт к этому! И так — для него всё перевернулось!»)

— И тоже правда, — наконец стал отвечать Кременецкий. — Но почему? Так как однажды за это ухватились не те, и отбирать как высшую расу стали не тех — навеки опозорена сама идея?

— А это так на многих путях! — подтвердил Вин Барг. — Ты, не подозревая плохого, высказываешь своё мнение — а тут… лежат бревном те, кто что-то пережил, выстрадал, кого «так учили»! Будто от этого сама история — уже их собственность! И ты явно знаешь и чувствуешь больше, лучше и вернее их — но всякий раз одёрнут: нет, ты сперва пройди наш путь, выстрадай это с нами, а потом рассуждай!..

— Как будто у нас нет своего пути! — не выдержал Мерционов. — И мы только пришли в этот мир — повторять чужие, поклоняться им, а не идти дальше! Они, выстрадав что-то, от этого уже правы на все времена — а у новых поколений и истории своей нет? После 45-го года — сплошь серая полоса, где разве что ещё одна-единственная яркая искра: апрель 61-го? Вот это уж — при всём желании не замазать и не стереть! Но дальше — пустота? «Неправильная» молодёжь, внешне непохожая на них самих когда-то — и всё? А тот же БАМ, станция «Салют» — для них не история?.. Правда, теперь ещё есть «афганцы», но тоже: старая история кончается на них — а с «так называемых демократов» начинается история новой России! Они стояли в очередях, они «имеют право»! И всегда найдётся кому заявить — что у тебя нет права на своё мнение! Как будто сам этот мир — не твой, и что-то в нём решать — не тебе! А собственно, почему? Потому что какие-то идеи, впечатления, переживания — оказались запредельны для кого-то? И сам он покорно терпел зло, или ткнулся не туда, как дурак — а теперь хочет, чтобы это было священно? То есть… что ему не хватило ума или смелости — возразить, осмыслить что-то? Но подумай: если ты в свои 15 уже лучше понимаешь это, чем они в свои 50 — чего они стоят? Да, пережили что-то, отступили перед чем-то — слабые там, где нужна сила, тупые там, где нужен ум! И вопят об этом — как о пределе всего сущего! А скажи не то, что им нравится — реакция: как, он, тоже человек — и «посмел»? Хотя, если бы никто ничего не «посмел» — до уровня каменных топоров не доросли бы! На «посмевших» держится история, а кто только пристроятся в хвост и плетутся там, так они никакой не авангард, они — задница! И всё им кто-то «не такой»: то правительство, то молодёжь! На себя бы посмотрели…

— Да, вот и создавай эти тайные организации, подземные города, — вырвалось у Кременецкого. — Чтобы помочь им против зла, которое они терпят! А потом тебе же — платные вузы, валютную медицину…

— А сами — бизнесмены, верующие, перебежчики на Запад, — добавил Мерционов. — Хотя какие бизнесмены — ими тоже надо уметь быть! А это — дегенераты, подставные лица, которых спустили с цепи на большие деньги, раздав им «золото партии»! А другие — разбежались по всей Европе, и служат кем попало, вплоть до мусорщиков и проституток… Так — стоят они какой-то подпольной борьбы? Стоят твоего риска, твоих усилий?

— То есть… я правильно написал, что народ не был морально подготовлен к такому росту благосостояния? Ну, где-то на страницах, которые до вас не дошли, — сразу уточнил Кременецкий. — Но вообще написал там такого… Про БАМ, про души животных и растений — вернее, про их разум… И откуда всё это взялось — когда даже вы, побывавшие в параллельном мире, такого с уверенностью не знаете…

— Да уж, побывали, — подтвердил Мерционов. — И до того ещё видели побольше, чем иной кликуша о том, что он пережил…

— Хотя вы как будто и должны знать больше — потому что бывали в разных временах и мирах! Видели, как меняется история…

— И должны быть снисходительнее к тем, кто резко меняет взгляды? — понял Мерционов. — Возможно… Но и то правда: во все времена есть люди, которые во что-то верят, ставят большие цели — а другие в любой момент готовы всё бросить! И любую роль — играют, пока им выгодна; и любую цель, идею — предадут запросто! Но если не прошёл их трудности, не вышел из их «низов» — сразу приметят!

— И не собирались реально догнать и перегнать Запад, — добавил Кламонтов. — Это лозунг, на простом уровне объясняющий им, что «своё», а что «чужое» — как вообще всё понимают… А мы, только поступив в вуз, видим реальное положение дел: что и от Запада отстали — но им на всё наплевать; и ты для них — не более, чем дешёвая рабочая скотина для колхоза и стройотряда, или — зарвавшийся нахал, который хочет пролезть в вуз без «рабочего стажа», и его надо «осадить»! Вот и зарабатывай стаж где попало, теряя годы для науки…

— А жрать-то самим хочется, — снова не выдержал Мерционов. — Но на ком пахать можно — цепляется за работу, для которой не вышел умом, а ты вместо него надрывайся! И ещё чувствуй себя виноватым из-за проблем со здоровьем — либо свойственных переходному возрасту, либо вообще… Правда — потом на Западе уже берутся за всё, батрачат безропотно: там-то советского школьника рядом нет!.. Так — как же с элементарной совестью? Я уж не говорю об этой «частной инициативе», свободу которой им теперь дали — и как они воспользовались? Нет, перепадами истории всё не оправдать! Как сказано у Высоцкого: всё равно «добро остаётся добром — в прошлом, будущем и настоящем»…

— Кстати, сама «Баллада о времени» — ни в какой ветви не менялась, — добавил Тубанов. — Всюду звучит одинаково…

— Хотя конкретные оправдания бывают разные, — продолжал Мерционов. — «Счёл своим долгом доложить о непорядке», «подчинялся тoлькo закону», «выполнял приказ», инструкцию, и всё такое… Нет, бывают сложные, неоднозначные ситуации — и вектор вины может указать не туда; но кто сам склонен к мудрости, прощению — и реагирует не так, как тот, кто озверел на войне, или просто элементарно туп! Разве что — изменились его прошлые переживания… Да, непросто! Очень непросто… И верить хочется в то, во что верят хорошие, достойные, по твоему мнению, люди — и вдруг они уже не те: сами верят в другое, тебе доказывают другое! А ты, с их прежней верой — уже чуть не классовый враг: сталинист, приспособленец, и тому подобное!..

— Нет, а контакты… — вновь начал Кременецкий.

— О контактах разговор особый. Тем более, тут не всё ясно, — ответил Мерционов. — И ладно бы ещё — наблюдения, биопробы, обследования, ну пусть переселение куда-то — если только тех, кто согласен… Но — эти угрозы всему человечеству без разбopa, oбeщaния явиться и что-то изменить, переделать? И — как земной человек должен воспринимать их? Но это, конечно, не из мира Ив Лунга. Те — ищут возможности помочь… А эти: передай, мол, своим — что если вы по-прежнему будете вести себя плохо, случится то-то и то-то! И человек начинает искать по разным мистическим трактатам, священным писаниям: как же это — «плохо»? И находит такое, что… в итоге — массовое кликушество людей, которые сами ни во что не вникли, но им вдруг «всё стало ясно» и обрело смысл! С перепугу, если уж честно!.. Один — начитавшись газет, стал юродивым; другой — чуть не прыгнул из окна, чтобы не совершить смертный грех, поужинав свининой — а родители сразу и не поняли, в чём дело… Там же — не общие призывы к добру и справедливости, а конкретные инструкции для практических действий — в том числе непонятные, трудновыполнимые, и просто нелепые! А красивые слова — только вуалируют общий страх и возвеличение кого-то как вершителя судьбы Вселенной! И так некто давит на психику именно хороших, честных землян — уже тысячи лет…

— Но откуда это? — переспросил Кременецкий. — Кто это делает? Земной низший астрал?

— Возможно! И «инопланетный» антураж — тогда лишь имитация, — ответил Мерционов. — Но не безобидная: эти мотивы воздаяния, власти над кем-тo! А как этим пользуются сами земные люди — якобы от чьего-то имени свыше? Хотя бы подумать: что за «высшая космическая сила», которой нужны исключительные права над людьми, орудия, рабы и жертвы среди них? Что миф, а что реальность — и не слишком ли страшно для убогого сиюминутного мифотворчества?

— Правда, ещё говорят: «людям дано столько, сколько они могут понять», — добавил Вин Бapг. — Но само это «высшее» — оно в самом деле выше уровня человеческих представлений о нём? И если да — в чём выражается? При чём тут какие-то «избранные народы», рабы и жертвы?.. A сами люди, кто уверяют, что служат «высшему» — чем выше остальных? Ученик сразу, исходно — ограничен кем-то как учителем, его борьбой с какими-то врагами…

— Доносительство на своих, издевательские испытания, возведённые в норму, — продолжал Мерционов. — Это ты в «наружном» мире думаешь, что там — великая магия на службе у высшей правды! А попробуй ненароком узнай, чего учитель на самом деле не может!..

— Да, страшно, — прошептал Кременецкий, отвернувшись к окну, за которым застала непроницаемая ночная тьма.

— Но видишь: землянам трудно и без какой-то «отдачи совести наверх», — начал Вин Барг. — Без образа того, кто «всё за всех решит»! И у нас, другим расам, тоже… И всё это — общества, где с лёгкостью наносится обида, за сомнительную выгоду — убивают, в трудные времена — лезут по головам друг друга запасаться самым необходимым; промышляют вымогательством, проституцией, наркотиками, доходит и до работорговли… И сами чувствуют собственную неполноценность, и согласны, чтобы кто угодно навёл хоть какой-то порядок — а потом… Переучёт жертв злодеяний…

— Потому что «порядок» — всякий раз примитивен и рассчитан лишь на большинство! — не выдержал Мерционов. — И вот уже воззрения и комплексы большинства — либо вера, либо закон! Нет, а как же — те, кто сложнее как личность, или — суть чьих проблем не всякий поймёт? Вот даже сравни: в школах для учеников введена форма одежды — и в виде исключения кто-то додумался… только знаешь до чего? Если в классе холодно, ученик может накинуть на эту форму верхнюю одежду, и так сидеть! А если жаpкo — так это особый случай, и его надо особым oбpазом решать! И всё равно — подозрения, шепоток за спиной: все же хотят видеть тебя «нормальным» по-своему! И только потом, из медицинской литературы, с ужасом узнаёшь — что о тебе могли думать! Или вот ещё: в младших классах всем положено бесплатное молоко — а у кого-то на него аллергия! Так и он уже от этого — классовый враг, живое оскорбление тем, кто в свои школьные годы голодал без молока?.. Или и в случае, подобном твоему — скажут: и так, мол, зажрался, не жил после войны в землянке?.. Вот их подход — этих «выходцев из низов», воевавших, голодавших, этих малограмотных «дружин», «казачеств», «ополчений» — создаваемых потому, что официальные правоохранительные органы, видите ли, не справляются!.. Всё — только на уровне самых элементарных трудностей, малого образования — а в сложной жизненной проблеме и признаться не можешь! И пусть даже она такая, что связана с твоим призванием, здоровьем, решает судьбу — всё равно кому-то покажется, что этим оскорбляешь их фронтовое прошлое, малую зарплату, половой стыд, и даже не угадаешь, что ещё! А потом скажут: виноват социализм… Но почему? Если — вообще нормально, что все равны, но некоторые «равнее»? И есть сама профессия: допрашивать безоружных и беззащитных — у которых, как бы ни было, нет равного права на ответ — и содержать их под стражей? И одни почти настолько «равнее» других — что от их манипуляций с некими уликами и просто колебаний настроения зависит чья-то судьба? А должности, рассчитанные на мудрость и справедливость, занимает кто попало — просто по причине массовости правонарушений? И «выходец из низов» имеет такое же право преподавать в школе, вузе, определять «идейные загибы» и «уклоны», решать, есть ли вообще биополе — так как считается: если воевал, голодал, батрачил — то уже всё поймёт? И кто в итоге страдает: не бедняк или богач — а учёный, который не смог объяснить энкаведисту «из народа» идеологическую безвредность такой-то теории; школьник, у которого безосновательно заподозрили «извращение»; студент, которому не всё по силам? Или — солдат, который не помнил, что делал, оглушённый взрывом; а потом — вдова этого солдата, которая не может доказать, что eё муж — не предатель? Ну, если всюду торжествует некомпетентное хамство? Это раньше думали: кто познал бедность и лишения — будет мудр и справедлив, если получит власть! А на самом деле — всего одно-два конкретных поколения отличались такой массовой пасионарностью «из низов», и то не абсолютной! Сколько и в них всякой накипи, если не сказать хуже… А вообще просто глупо: всюду сознательно продвигать худших — и потом их «воспитывать»! И как правило — именно образованные люди думают об общем благе и мировых проблемах; а «познавшие бедность» — и в быту, случается, просто звери, и у власти — чудовища! А просто самые горластые и сплочённые — ещё не самые праведные! Нет повода идеализировать и возводить в закономерность…

— Сами сидели в скотстве, ничего не предпринимая, — добавил Ареев, — а тут их «освободили», и сразу приспичило поквитаться за обиды — но за какие, и с кем? С теми, кого просто не понимают?

— И в чём виноваты дети из образованных семей? — продолжал Мерционов. — И как им быть, где их место, если все пути — только для тех, «из низов»? И в прессе — почти классовая ненависть: студент — сын пpoфecсoрa! А кем ему, спрашивается, быть? Крепостным крестьянином? Или — что, собственно, за «справедливость», что за «равные шансы» имеются в виду? Это же не переход в какое-то высшее сословие, речь — о конкретной профессии в современном обществе, для которой кто-то подходит, а кто-то — нет! Но и тут, как считается, малограмотные посторонние люди, назвавшись «общественностью», вправе «наводить порядок»? То есть — и никакой профессиональной этике вообще нет места, а «человек из народа» всегда прав? И если «высшая сила» — туда же, то на чьей она стороне? Кого от кого защищает, что за порядок намерена навести?..

(«И это… наша версия? Или… что c ней стало? Просто хотели видеть лучше, чем была? Или… сами, той ночью, что-то не так изменили? — похолодел Кламонтов от страшной догадки. — Но… были же выезды в колхоз, стройотряды — для очистки простотой «слишком умных», а самих вузов — от «слабых»! А мы верили, и Ромбов верил — сомневаясь в том же! И что теперь?..»

«Не знаю. Я видел только витрину газетного киоска, — мысленно ответил Вин Барг. — Вечером, в полусне перед пробуждением. И 94-й год — тот же, что был. На Украине — в должность вступает Кучма, в Белоруссии — Лукашенко… А если меняется — то что-то дальше…»

«Да, и почти весь день проспали, — подумал Кламонтов. — Как Джантар тогда…»)

— …Я много думал об этом все дни, что мы следовали за тобой, — признался Мерционов. — И что за «высшие силы» имеют в виду такое; и что за тайные силы вмешиваются в судьбы конкретных людей… Тем более — аналогично скрытым психозам, бывают и скрытые контакты: человека вдруг начинает мучить, изводить какая-то идея! И возможно, в общем не глупая — но в данной интерпретации доведённая до абсурда…

— Это насчёт разума животных и растений? — понял Кременецкий.

— Как ни горько готовить такое — и это тоже! Хотя в беспокойстве за судьбу земной биосферы — ты прав… Но вот, оказывается, есть феномен: кто-то цепляется к тому, о чём ты думаешь, во что веришь, планируешь — и незаметно выворачивает по-своему! И сам как бы тебе не враг — наоборот, союзник, единомышленник, возможно, даже мудрый покровитель — но ты под его руководством ничего не можешь достичь, прийти к успеху! Мечешься, ищешь, сомневаешься — и всегда он прав, а ты — нет!

— И… что ты об этом думаешь?

— Что и случайная телепатия — далеко не исключение; но и тайные организации, подобные приюту, откуда вышел твой отчим — видимо, тоже! И они веками ищут способных людей, и как-то используют их! Это, повторяю — ты, во «внешнем мире», должен думать, как о чистой мифологии! Хотя на самом деле — активно используется глубоко засекреченными землянами во вполне земных целях! И интерес к мистике, к инопланетянам — лишь снял часть покрова тайны и с этого, но только часть… А главное — что в итоге? Традиция традицией, внушение внушением — но надо знать, а для этого — понимать проблемы реальности! Но там уверены, что достигли уже высшей мудрости, идеала — вот и ищут во внешнем мире восприемников и «ретрансляторов»! А твои идеи им безразличны — их постепенно разрушают в тебе, подменяя своими… Например, такого типа и уровня: «Куда вам в Космос, идите свиней кормить! В деревнях дома заколочены, магазин закрыт, хлеб не подвозят, автобус не ходит — а они на Марс собрались!» Приходилось слышать?

— И не раз, — ошеломлённо подтвердил Кременецкий. — От многих людей… И думаешь, не просто так? Это…

— Вот именно! И в таком плане может «прозреть» кто угодно: ученик 5–6-го класса в Ташкенте или Ашхабаде; бывший рабочий-нефтяник, давно на пенсии, в Заполярье… Хотя, казалось бы: при чём — он, что может сделать с нечернозёмной деревней? Но вот — почему-то оно находит самых неожиданных людей! Будто «там», в каком-то центре, сами не знают — на кого вышли, кто имел несчастье воспринять! А он и не осознаёт факт связи с ними — просто начинаем бесплодно мучиться, чувствуя какую-то сопричастность, даже вину! И уже всех вокруг себя изводит этим, не даёт жить! Его же всюду, о чём бы ни думал, преследуют эти образы: деревни с забитыми окнами, штрафбата, поваленной тайги на БАМе, голодного мужика с пятью колосками в руке — а потом тоже на лесоповале с конвоем, ведь БАМ начинался уже тогда! И он просто вынужден выплёскивать в общество какой-то ошарашенный сумбур по этому поводу…

— А те… так и не понимают? За столько веков?

— Не все организации столь древние, — ответил Мерционов. — Есть и новые, хранящие идеалы времён своего появления. Но общая беда — что дальнейшие перемены во внешнем мире их не интересуют! Вот и готовят носителя идеалов — 1780-го, 1860-го,1930-го года, чтобы мыслил даже тогдашней лексикой и системой понятий! Будто общество с тех пор ничего не пережило, не передумало, не перечувствовало — и все последующие поколения были глупее…

— И в чём их идеалы? — переспросил Кременецкий.

— Да самые убогие! — не скрыл презрения Мерционов. — Какое-то примитивное общинничество, вегетарианство, повторение одних и тех же цитат как иллюзия высшей мудрости, отказ от денег, техники, и всё такое! Они же презирают весь последующий опыт — вместо того, чтобы задуматься! Но так… один, второй, третий, десятый, сотый — и уже общество вынуждено задуматься: в этом что-то есть…

(«Опять повторяемся! — спохватился Кламонтов. — И вряд ли случайно!»)

— …Хотя вдруг кто-то и был в 1780 году — французским масоном, в 1860-м — крепостным крестьянином в Нечерноземье, а в 1930-м — бывшим монахом упразднённого монастыря, которого сослали в Сибирь, забыв объяснить, за что! — продолжал Мерционов. — И тогда, конечно — ему знакомы те чувства, проблемы, переживания… Но в общем — пути воплощений сложны и неисповедимы! И у другого — это же вполне могут быть даты прошлых рождений в каком-то папуасском племени; и только теперь он — советский школьник или студент, ничего «того» интуитивно не помнящий! И вдруг — его будто тянет высказываться об этой заколоченной или спивающейся деревне, штрафбате, гонениях на веру! Он начинает проникаться тем, что лично знать не мог, становится плакальщиком о том, в чём не участвовал — но вынужден иметь такое мнение, представляя с такой стороны! А то и пророчествовать, что в этой связи будет дальше: вернётся монархия, ибо «при царе всё было» — в смысле, в магазинах; или наоборот — будет «порядок, как при Сталине»; или — вообще не станет денег, золота, из «гуманных» соображений будет запрещено скотоводство, и тому подобное! А кто вправду помнят, что было при царе или Сталине — конечно, в ужасе от такой перспективы, но что ему до того? Как и тем, законспирированным, что засели неизвестно где, и с чьего голоса он вещает? Они же реально не представляют, и не пытаются представить: это казарменно-безденежное натуральное хозяйство; толпы детей, опухших и недоразвитых от неполноценного питания; Соловки, Лубянку, полпотовское «равенство», «идеальные общины», откуда не сбежишь! Просто уверены: продолжают некую традицию, столь великую и всеобъемлющую, что не в человеческих силах осмыслить её масштабы, но — на «решающий момент» уже всё предусмотрено, и кто-то явится, когда «будет надо»… Но вот подумай: а кому «надо»? Тому, чья жизнь налажена, есть планы, надежды — и вдруг всё рухнет из-за чужих проблем? Вот он где-то в Европе заканчивает школу, готовится в институт — и вдруг всё кувырком из-за чьей-то нищеты в Южной Америке? Или работает на космодроме Канаверал, готовит аппарат для исследований Марса, Венеры — и вдруг те поднимут на дыбы весь мир: видите ли, нечернозёмная деревня спивается? Будто в этой деревне — все такие уж нищие и больные, чтобы ничего не решить самостоятельно? А тем, кто не несёт бремя великих дел — не проще самим сделать малое?..

— А они сидят и болтают, что «всё уходит за границу»! Не завезли им в сельмаг колбасу — виновата революция в Никарагуа, — добавил Тубанов. — Вот логика и уровень понимания проблем… Вместо того, чтобы самим производить продукцию, которую веками давало село — жалуются, что не завозят из города! У них, видите ли, «лежачие», «убыточные» колхозы! Но вот — ты можешь представить себе «лежачую» школу, «лежачий» завод? Правда, нет? А колхозам — позволено! Хотя, по идее — это не община отшельников, а предприятие, оно должно давать продукцию!

— И город ещё виноват? — вновь не сдержался Мерционов. — Целые школы, вузы, заводы за них убирают урожай, который те всё равно сгноят — и ещё мало? Городская школа и колбасу должна выпускать?.. А просто пнуть как следует — чтобы подскочили, дико озираясь по сторонам! Или им, что… уже наш советский город — «эксплуататор»? Уже мы им — «паразиты»?..

(Увы, и это совпадало! Не изменилось! Хотя… Бывает, потом кажется: всё сразу так было…)

— При социализме говорили: им «не дают работать», «подавляют инициативу», а то бы развернулись! — подтвердил Тубанов. — А сейчас что мешает? И так — и любом строе, любых властях — убеждены: их «обирают», кто-то на них паразитирует! Как же их понять?

— Я и говорю: кого хотят облагодетельствовать за чей счёт? И чем те — важнее всего остального мира? Откуда, почему — такой выбор? А тайная традиция с опорой на миф и тайное руководство — само по себе большой риск! Вдруг только миф и есть — а они решат, что час настал, наломают дров, а реально никто не придёт? Или придёт — такой, что представить страшно? И — кого поддержит, кому поверит? Но пока, видите ли, очень «высоконравственно» верить, что ктo-то лично — есть воплощение высшей правды! И трудно даётся вопрос: а что, если — не с вашей, не с человеческой правдой — некто, назвавшись этим именем, придёт разбирать ваши дела? Хотя… Думаешь, этим закодированным что-то можно доказать? Мы тут уже насмотрелись: и снисходительных ухмылок — со словами, что скоро погибнет всё человечество; и истерик со слюнными брызгами — что скоро не станет питьевой воды, нефти, поваренной соли, железа, лука, чеснока, ещё чего-то; да с такой ненавистью к слушателю, который переспросит — будто тот лично виноват! И так же — вокруг фактов недавнего прошлого, о которых будто только вчера узнали, и сами ни при чём! А — эти новые элиты, «высшие расы», замена «изжившего себя» славянства?.. А если и по охране природы — что предлагают конкретно? Закрыть фармацевтические предприятия, взорвать плотины гидроэлектростанций — не думая даже, какая масса воды куда при этом хлынет? Всё — без знания дела, на одних эмоциях! И только перепадами реальности, без прямого внушения — не объяснить! Очень уж алогично — но есть и чёткая направленность…

— А цель… — продолжил Тубанов. — Субъективно… не знаю, может быть, им и кажется, что исповедуют чрезвычайно «правильную» мораль, блюдут «высшие интересы»; но объективно — разрушают страны и народы под видом радения об их благе! Не видя ничего хорошего, и ничего на предлагая — истерично тычут в недостатки, предвещают катастрофы, которые не просматриваются ни на одной ветви, если только не устроить их искусственно — крича, что надо спасать то, чему ничто не угрожает! И так — пока вправду не дойдёт до крайности, и уже другая страна и народ не придут на освободившиеся территории и ресурсы! Кому-то кажется проще, чем обуздать у себя рождаемость и развивать высокие технологии… Или просто хотят избавить планету от стран «не той веры» — вот и разрушают изнутри, подрывая через плакальщиков, которые что-то пережили, не осмыслив, или вовсе знают с чужих слов… А что ресурсы планеты ограничены вообще — думаешь, в этих «центрах» способны понять? И — что мир, собственно, держится равновесием сил? А на одной опоре он — как конус, едва воткнутый в грунт вершиной? Это для них, похоже, истины запредельные!

— Но и «центры» состоят из одних закодированных, — добавил Ареев. — Из тех, кого что-то начинает неосознанно тревожить, он мучается, ищет, ждёт какой-то встречи, бросает работу, учёбу, обретает репутацию сумасшедшего — и наконец за ним являются и забирают «туда», свалив всё на НЛО! Во всяком случае, нам те звездолётчики подтвердили: они ничем подобным не занимаются!

— А я не помню, — удивился Мерционов. (И Кламонтов слышал впервые!)

— Я успел спросить, — подтвердил Ареев. — И услышал ответ: против воли жителей других планет — их никуда не забираем! Хотя, как я понял — где-то есть и колонии переселенцев откуда-то, и без взятия биоматериалов не обходится. Но это особые темы… А тут — суть что земное человечество держится равновесием регионов, основных типов цивилизации! 12 углов мира — под одной крышей! Пока она слишком не поехала в сторону какого-то угла — при нынешнем уровне вооружений… Но в том и опасность: тайные традиции, как правило, не доходят до элементарного! Основаны-то исходно — на воззрениях и чаяниях одной узкой группы в прошлом, для решения её проблем! Что и становится миссией и целью жизни избранных! И тоже самооправдание: их, мол, так учили…

— Но и то не всё, — продолжал Мерционов. — Могут и заранее нейтрализовать потенциальных врагов. Присматриваются, наверно, ещё к школьникам, студентам: у кого какие способности, кто для чего подходит — или наоборот…

— И как это… «наоборот»? — встревожился Кременецкий.

— Способности есть, но «неподходящие» убеждения слишком тверды, — объяснил Мерционов. — В идейном смысле «не их» человек…

— И… что тогда?

— Увести на ложный путь, подсунуть ложную цель — чтобы не стал орудием возможных противников, а бился над нереальным, невыполнимым, над тем, во что сами не верят! И всё это: насчёт вегетарианства, нравственной чистоты, сострадания к живому — могут использовать для провокации чувства вины! Чтобы «правильно» вести себя — при всём желании не мог! Питаешься в любом случае биомассой, тем, что даёт природа — в виде живых организмов! И одними растительными продуктами не обойтись — да и из тех: что-то похоже на человеческую голову, что-то произвольно объявлено наркотиком, так что и тут — грех! А вот кто-то, по легендам и преданиям, безо всего этого обходится — и мало того, что здоров, ещё в глубокой тайне вершит судьбы мира!.. И вот ты, «грешник» — уже на привязи к своему непосредственному руководству, которое — мост к тому праведнику! Пусть, возможно, мифическому — зато эффект лично для тебя!..

— Да, как подумаешь, ужас! Страшные истины вы мне открываете…

— Или ещё версии, — продолжал Мерционов. — Их цель — создать новую, более «современную» религию. Или — искусственное подтверждение какой-то из древних, якобы с учётом и новых научных данных, и легенд об НЛО…

— А это зачем? — переспросил Кременецкий. — Если и буддийская доктрина, и многие языческие традиции — как я понял, подтверждаются данными науки? А в православии — что так подтверждать? Искусственно строить руины Ноева ковчега, что ли?

— Вот именно! Нам с тобой даже непонятно: зачем какой-то суррогат Истины для малограмотных толп, зачем иллюзия единения в борьбе непонятно с кем? Но — есть организации, мифологии, обряды, существующие веками… И вдруг — всё это рухнет? Куда тогда деваться? Вот, не считаясь ни с какими доводами разума — и цепляются за старое изо всех сил! И искусственные руины, и ложные слухи о чудесах — всё бывает…

— Но жили как-то без этого почти 66 лет… И до сих пор не могу поверить: оно… так, силой ворвалось обратно в жизнь людей?

— И якобы по глубокому внутреннему побуждению многих! — и тут не сдержался Мерционов. — Хотя кого: этих закодированных и «наплевателей»? Это же им — всё стало просто и ясно! А у остальных — изодраны в клочья и память о прошлом, и надежды на будущее! И попробуй собери их заново, уже не очень помня, что к нему… Вот и пытаемся исправить, что можем: закладываем кристаллы, извлекаем и перевозим рукописи, книги! Сами, правда, не всегда зная: что, где, как скажется? Это знает вагон… А закодированные, и сами коды — тоже часть меняющейся реальности, что нельзя забывать! И тайные организации — могут поступать с людьми и того хуже…

— Ну, давай прямо: это как? — не выдержал Кременецкий.

— Тоже подключаются, входят в доверие, ищут в тебе сокровенное, поручают какую-то миссию, даже проходят с тобой часть пути — и вдруг всё меняется! Начинают уже насмехаться над этой же верой и целью, обвинять в чём-то, угрожать карой будто бы за измену, слабость, отступничество! И ты сперва — в шоке, не можешь понять, что происходит! Ты же верил им, как себе, если не больше — и готов был вложить в это дело всё лучшее, что можешь…

— Это… как с Иваном Лесных? Но зачем…

— Чтобы переворошить, изнасиловать и изгадить в тебе всё! Чтобы для тебя — не осталось ничего чистого и сокровенного! Причём, возможно, как-то заставляют страдать и других людей — чтобы отдавалось на тебе, и ты был виноват ещё перед ними! А цель — довести до последней стадии озверения, подготовить очередного Ли Харви Освальда! Ты — то сразу веришь, что исходная миссия — добрая, а им нужен убийца, который пойдёт на всё! Не пожалев и себя — так как во всём изверился… И в общем — в ничтожных целях, но это мы тут понимаем, что в ничтожных! И эти «магнаты», способные на такое — дрянь, быдло, не более, а какое-то впечатление производят лишь потому, что служит им ещё большее быдло! Зато — кого так отнимают у человечества… И вот тут бы знать мнение «высших сил» — но в памяти вагона такой информации нет! По крайней мере, нам не встречалась…

— Но… Ли Харви Освальд действительно стрелял в Кеннеди?

— Скорее всего, нет, — ответил Мерционов. — Хотя нашему вагону доступен только один регион планеты. А Освальд… Я же говорю: человека доведут до того, что и верить больше не во что, и. терять нечего! Чтобы и за свою жизнь и честь боролся не очень, и чужую вину брал на себя, а свою — валил на других без зазрения совести! Чтобы было всё равно, чтобы чувствовал: добра и правды нигде не найти…

— Так… я и по поводу опытов с мозгом, с психикой человека, беспокоился не зря, — прошептал Кременецкий. — И цели в общем ничтожны, верно. Но как ужасно…

— А даже если тобой интересуются, чтобы привлечь в тайную научную организацию, — продолжал Мерционов, — тоже: кем там будешь? Фактически — младшим сотрудником с таким-то уровнем допуска, и пока без права знать больше? Хотя право на пулю в затылок при любом подозрении — всегда с тобой? Я же говорю: из таких организаций — и при самых хороших и чистых целях редко какая не вырождается! По крайней мере, на Земле…

— Вот тебе и секретные города… Подземные лаборатории, революционное подполье…

— Но может быть и просто игра от скуки, — продолжал Мерционов. — Или даже в виде какого-то испытания: что станешь делать, если свои вдруг обернутся врагами? А ты думаешь: вправду есть великая миссия, кого-то с тобой связывает глубокое и серьёзное! А те — включат в игру ещё кого-то, создадут уже целую сеть таких обманутых людей — которых бросят, когда надоест, и до них дойдёт: реально не было — никакого плана, миссии! А они — годы своей жизни ждали, готовились к чему-то! У них что-то не состоялось, не сделано, не высказано! Или… ещё варианты, даже не знаю какие… Во всяком случае, подобного рода «высшие силы» связываются с людьми, играют с ними, заводят в тупик — и бросают! И сравни: у тебя — речь о глобальных проблемам, межпланетных контактах — а тебе туда ввернули примитивную аллегорию сталинизма, поданную как социализм вообще…

— Но всё-таки: как с этими репрессиями? Они вообще были?

— Увы… И вопрос только — что от ветви к ветви число жертв колеблется в пределах миллионов! Вот и дай власть «выходцам из низов»…

— Но… почему? — в отчаянии прошептал Кременецкий. — Цель же была поставлена не такая!

— Хотелось построить лучшую жизнь для всех, — печально согласился Мерционов. — Не ждали, что этот «человек из народа», получив всё даром, сам начнёт драть с тебя последнее, или продастся силам зла! Идеализировали их… И вот опять — общество, где надрывайся для одного себя! А зачем мне это: богатеть лично, обобрав кого-то, обидев, сделав своим врагом? Почему я должен, как какой-то дикарь, примитивно гоняться за прибылью? Или как это: учиться в вузе «для одного себя»? Я, что — не нужен обществу как специалист, это моя личная блажь? Сперва — лезь вон из кожи, чтобы оплатить учёбу, и потом — работай где попало, чтобы отдать рэкетирам долги, иначе и тут — пуля в затылок? Преподавателям, видите ли, хочется жить богато, как на Западе… Ну так, казалось бы, скатертью дорога: с чемоданом и загранпаспортом, а там — в хвост очереди на бирже труда! Авось повезёт… Но нет, надо сперва нагадить здесь, а уж потом сбежать! И пусть студент либо связывается с полууголовными банкирами, либо… Вот же, естественным образом, идея: самим уйти в подполье! — даже удивился Мерционов. — Мирное, научное! А эти пусть перегрызут один другому глотки за свои «Мерседесы», и потом уборщица, не боящаяся вида крови, подберёт, что осталось… Да — так, наверно, и начинаются эти тайные общины, подземные города! Но потом…

— Ну, так что делать? — повторил Кременецкий. — Неужели… просто мириться с этим? Если и подполье — не выход… И не вести же дело к массовому истреблению! Тем более: по какому признаку, как отличать?

— Да, страшно, — согласился Вин Барг. — Но у нас они сами производили химическое оружие… Как, впрочем — и у вас. И определённые расовые типы отличались… скажем так, особой энергией размножения. Места в своих странах не хватало — при массовом вырождении от наркотиков и тяжёлых металлов; и всех обеспечить работой, пропитанием — на примитивном уровне, в ущерб и цивилизации, и природе… А поднять вопрос как есть — кощунство! И политики — только искали новых мифов, оправданий инстинктам… Представляешь ситуацию?

— Представляю… И совсем нельзя было найти иной выход?

— А тут ещё минус-разум, — продолжал Вин Барг. — Сущность вовсе загадочного происхождения, не предвиденного ни в какой жреческой традиции. И низший астрал с его иерархами природного происхождения — не очень понимающими людей, но привыкшими, что им поклоняются…

— И тоже могли отождествить человеческую цивилизацию с развратом и разрушением, не понимая её сути, — добавил Ареев. — Мы уже думали…

— Нет, вернее всего, конечно — напрямую обратиться к обществу, — повторил Вин Барг. — А им предпочитают управлять через мифы, даже не думая о возможной первооснове. Вот и результат…

— Но что теперь… конкретно на Земле? — с тревогой переспросил Кременецкий. — Чтобы не довести до такого?

— Если бы мы точно знали! — тяжело вздохнул Вин Барг. — А то и тут, видишь: человечество перегружено тайными организациями — с одной стороны, и голодными малограмотными толпами — с другой! А мы, чхаино-каймирцы, от всех отличаемся — и у себя, и здесь. В нас нет кое-каких животных программ… И к тoму же, наверно — отчётливее чувствуем сами кармические пути, состояние друг друга в итоге наших поступков… Потому для нас дико — заработать на чужой беде, переступить через поверженного конкурента! А для других — ничего особенного. И сам смысл жизни — в противостоянии кому-то… Но чего тут больше: животных инстинктов, комплекса неполноценности — или просто эмоционально-энергетической тупости, непонимания чувств других? — задумался Вин Барг. — Даже не знаю…

— Ну, эта злобная тяга пропустить кого-то через свои трудности — скорее всего, от неполноценности и идёт, — ответил Мерционов. — И особенно как раз — молодого, кто только вступает в жизнь! На самом взлёте, подъёме — опрокинуть все радостные ожидания в помойку! И наплевать — каким он уже оттуда выберется… Тут — и армии, нужные больше, чтобы загнать в формальные рамки чью-то агрессивность; и «распределение» после вуза… Никто же будто не рассчитывает на тех, чьё призвание — наука! Готовят узких практиков на определённое число мест — а какое «место» может быть для тех, кто уникален, пытаться планировать их число — абсурд! Их может с одного выпуска быть целых пять — и составить собой ядро научной школы; а за пять лет до и после — ни одного! Но планирует — опять же быдло, которому наплевать: обязан отработать три года «по распределению», куда пошлют, и всё! И там, на месте, ещё поселят в какoм-то бывшем курятнике, откуда не выветрился запах навоза: они-то «из низов», к такому привычны, а о здоровье какого-то горожанина что беспокоиться? Всё равно больше чем на три года им не нужен…

«Это уже… вместо того разговора? — вдруг понял Кламонтов. — В Киеве, в больничном дворе?»

— Значит, бывают правы и те, кто не едет по распределению, — уже как-то механически, упавшим голосом, констатировал Кременецкий.

— Очень даже бывают! — подтвердил Мерционов. — И вполне могут сказать: вы же первичны, вы — основа, так чего хотите от города? У вас пылесосы и радиоприёмники в огороде расти должны! Может, тогда бы задумались… А то только и слышим: они, мол, «не хуже» кого-то, «тоже имеют право», и всё такое! Хотя позвольте: «право» на что? Перехватить чью-то судьбу? Просто — чтобы не в фуфайке с кайлом или лопатой, а в пиджаке за письменным столом? И потому — я должен не стать тем, кем хочу и могу? Есть «более достойные»? Вот эти, что сейчас, уверовав — кликушествуют и ждут, чтобы кто-то явился с чрезвычайной мощью гаркнуть на всех и «призвать к порядку»? Всех равно — и правых, и виноватых? А тут уже о достоинстве разумного существа говорить трудно! Тем более, у кого есть — и не пойдут на заработки в публичный дом, или при боях гладиаторов — а эти могут! Скажут: иначе «жрать было нечего»! Вот и вся простонародная праведность…

— И я раньше… как-то не думал, — признался Кременецкий, снова отвернувшись к окну с несколькими далёкими огоньками у горизонта. («Интересно, какой там сейчас год?»— вдруг подумал Кламонтов.) — Привык, что коммунизм — идеология большинства. И мои… наши с вами цели — цели большинства…

— А это — цель и идеология тех, кто не приемлет дикости в человеческом обществе, — ответил Мерционов. — И проблема — не в существовании денег, собственности, не в том, кто и чего не имел, или пережил войну, голод — чем просто подло оправдывать инстинкты хищника и мapодёpа! А армия — «школа мужества»? Они же потом с дебильной тупостью смотрели, как разваливался Союз, разворовывали их же склады! А теперь, к 94-му — то ли расшиблись в лепёшку о ту же Ичкерию, то ли полубандитски сосуществуют с ней! Да, вот бы им бы эту ублюдочную агрессивность вместе с пьяным матом вогнало в глотку по самый срам — и тоже валялись с «полными штанами животной природы»… В мирное время своё оружие от воровства защитить не могут! Ну, что делать с такими — чтобы хоть не были угрозой стране, не гадили, не вредили? Как и те же энкаведисты, и современные судьи, что дают беспризорнику пять лет за кражу куска колбасы — а Ельцин с Солженицыным, кстати, молчат! Не при Сталине же — значит, можно?.. И вот — меняется история, многие в шоке, ищут новых ориентиров… А этим — удовольствие от самого насилия, от издевательства над теми, кто не может достойно ответить — и называют «борьбой с врагами народа», «возрождением казачества», или как-то eщё! А кто-то — ждёт, чтобы всё рухнуло из-за его личных проблем; кто-то — нагромождает горы оружия, способные погубить планету, а против кого, сам не знает — так, на всякий случай; кто-то — отравляет генофонд потомства, спиваясь, как последняя сволочь… И на всё оправдание: воевали, голодали, трудная работа, нелюбимая жена! А истина — в том, что просто не умеют и не хотят быть людьми!

И тут у Кламонтова мелькнула тревожная догадка…

— А… на нас самих перепад не повлиял? Как думаете? А то слышу, куда заходит разговор…

— Нет, почему? Всё по делу! А это… вспоминается всякое, — уже спокойнее признался Мерционов. — Мы же тут насмотрелись за три условных года! Не всегда снаружи — мирная реальность, наша, советская, которую мы знали! Бывало — полная раздробленность страны: у каждой деревни — своё ополчение, в городах — патрули на каждом шагу, проверки документов… Или — взбесившийся митинг не поймёшь по какому поводу, и туда врывается это самое «казачество», и рубит всех подряд шашками, не разбирая… Или — им самим отрубают руки и сажают на кол… Или тоже было: университет, превращённый в какой-то храм безумия, все занимаются в общем полной чушью, но узнай ненароком лишнее, и за это — смерть! И там надо побывать — что-то увидеть, запомнить, откуда-то забрать, заложить кристалл… И всё — наша планета, наша страна! Так — во что эти выродки способны её превратить? И уверены, что правы… Им что-то недодали, их чем-то обошли, а тут — шанс поквитаться! Или наоборот: особые права над другими — значит, всё можно! И там тоже было… Представляешь: десять боеголовок со страшнейшими бактериями — дурак из военного командования тайно хранил у себя на даче? Но их хоть чудом нашли… А в другой раз — под поездом рухнул ветхий мост, и три цистерны с ядом упали во дворы жилых домов! И то — с небольшой высоты, в начале моста, вытекло совсем немного; но — пришлось вызывать аварийные службы, чтобы срочно замораживать или спекать отравленный грунт! А потом — массовая эвакуации, толпы в больнице, шок по всему городу — как в Чернобыле… Хотя в твоё время его ещё не было, — спохватился Мерционов.

— Но я понял, что там… было в 86-м, — прошептал Кременецкий. — Из памяти вагона… Вот только почему?

— Загадка, — ответил Мерционов. — Бывают такие страшные загадки в истории. Или даже — парадокс при попытке изменить ещё что-то. А то и над Чернобылем, говорят, видели НЛО…

— А как… там? Чем кончилось… с цистернами?

— Целый окраинный квартал — мёртвая зона на многие годы! От малой утечки… Представляешь? Если и там не удастся что-то изменить… Но и то: куда энергия переживаний пойдёт в этом случае? Такое можно предотвращать, если знаешь заранее — но изменить потом…

— И тут… уже сложилось по 94-й, — в отчаянии прошептал Кременецкий. — А… с тем «концом света» как было?

— Да тоже… И до чего надо довести людей, чтобы в семьях совещались, как каяться — в смысле, что куда воткнуть, какую часть тела рижечь? Это и рассказывать страшно! Например: двое детей слышат эту трансляцию, а старших рядом нет — и думают, что делать! И вот один берёт доску с торчащими гвоздями — и говорит другому, младшему: вcё равно ходить в этом мире больше не придётся, давай — по бёдрам! И вгоняет ему cпepвa в одно бедро, затем в другое! Представь глубину раны… А потом говорит: больше и делать руками ничего не придётся, давай — мне по руке! Прямо с кровью, как было… И тот ему, наверно, задел кость: он только вскрикнул и потерял сознание… А в других семьях — уже родители… Кому — втыкают что-то длинное и тонкое через обе руки, ноги, ягодицы; кому — мелкие гвозди, так, будто прибивают деталь обуви, но это — просто в ногу! А он говорит: может, хватит, а то больше не выдержу? А ему в ответ: ничего не поделаешь, надо — и ещё гвоздь! А рядом тоже младший смотрит — и ему страшно, и спрашивает: а что больнее — пятьдесят ударов холодным прутом, или десять — нагретым на огне?.. И это мы, разгоняя с дисколёта сборища злых духов, слуг минус-разума — видели попутно такие образы, даже не всегда зная, реальные или виртуальные! А потом будто забыли, — признался Мерционов. — Сейчас только прорвалось из памяти…

(И правда! А то с ума сойти недолго — всё время помня такое!)

— И на Земле где-то, я читал… есть такие обряды со спицами, — прошептал Кременецкий.

— Да, тоже через это надеются войти в рай своей веры, — подтвердил Мерционов. — Хотя там — я даже не понял, что за рай в их представлении…

— А я в своё время понял, что там и рая никакого нет, — глухо от волнения уточнил Вин Барг. — И в чём справедливость воздаяния — неясно…

— Но им через эти подсознательные радиовставки внушалось: обратитесь к святой истине веры! — продолжал Мерционов. — Вот и обращались! Так, что теперь — хорошо, если только виртуально, a потом yдалоcь изменить… Но и то, говорю же: куда в этом случае пошла энергия изменений? И потом — человек всё равно может интуитивно помнить своё виртуальное, оно как-то сопровождает, преследует его! И каково — с такой памятью о том, что было бы, или чувством, что могло быть? И хоть бы уж — не с реальными увечьями, не следами на теле, нанесёнными в этом шоке! А что ещё творилось раньше — под видом «борьбы с детской преступностью»! На публику — стыд голого тела, а в зале суда — свистела розга, в полиции — шланг от крана с водой в задний проход, колодки, зажимы для задержки мочи… Потому что, опять же, радиовставки: если с молодёжью церемониться — она объест планету, и вообще ресурсы кончаются, мир катится в пропасть — чего стесняться, срывайтесь c тopмозов, дайте выход порокам!.. Вот такое реальное и виртуальное, с чем приходится иметь дело! А вопрос о биологической деградации — видите ли, поднять нельзя: валят всё на социализм, молодёжь, идейные течения! И, кто просто мало похож на человека — считается обделённым, а то и получает право решать судьбы других!.. И вот так подумаешь: кто берётся судить человеческие дела, наводить в них порядок — и кто имеет право? Если какой-то внешний беспристрастный судья — сразу вопрос: а что внешний и беспристрастный делает среди людей, что ему до нас, что тут понимает? А если человек, прошедший человеческие трудности — тоже, сам видишь… Вернее всего — просто защита своих интересов при уважении чужих, безо всех этих органов доносительства и надзора…

— Но… этот минус-разум действительно думал, что сотворил весь мир?

— В том-то и ужас, — подтвердил Мерционов. — И кого могут призвать на свою голову массы примитивных людей, озлобленных элементарными проблемами, не видя их решения! Тем более — если уже другие, параллельные миры не выдерживают — как и говорится в контактах…

— Так что, остаётся — совершенствовать самого человека? Изучать его генетическую, психологическую природу, и совершенствовать её — а не какие-то социальные и юридические механизмы, институты? Не ублажать их «материальной заинтересованностью» — то есть, по сути, подачками из государственного кармана, не содержать это множество судов, тюрем, спецслужб — а сделать лучше самих людей, в самой их конструкции?..

(Кламонтов вздохнул с облегчением… Складывалось! Кажется, удалось!)

— Вот именно, — голос Тубанова дрогнул. — И не слушать этих моральных трусов! От них все беды…

— Они от одного страха доводят любую проблему до крайности, — добавил Ареев. — А потом кому-то приходится и решать крайними методами, и он запомнится как изверг — а с них какой спрос? Они благочестиво дрожали, как все — только одёргивая других! Но нам нельзя бояться того, кто мы есть. Мы видим проблему, и ищем выход — а те пусть дрожат. Всё равно в истории только дрожью и отметятся…

— А спивающаяся деревня — пустыми бутылками, — добавил и Мерционов. — И те, кто кричат о ней — только самим этим криком. Хотя тоже правда: так верят, так чувствуют — худшую ветвь! А мы — хотим выбрать лучшую…

— И всё-таки… — уже голос Кременецкого дрогнул. — Как потом бывает… с отвергнутыми ветвями? Куда они деваются? И… те, кто верили, что так было?..

И — разговор вмиг умолк. Лишь слышался медленный перестук колёс — и несколько далёких огоньков тревожно мерцали снаружи. (Неизвестно в каком году, и даже веке…)

Ведь — за все три условных года не узнали с достоверностью! А Захар ждал ответа…

— Ну, сами… как личности никуда не деваются, — неуверенно начал Мерционов. — Могут смещаться даты и обстоятельства рождения; дела и мысли одних людей — переходить к другим. В чём ты сам убедился… А обычно — просто чувствуют, что обмануты, остались в дураках. Хотя проблема сложная: меняется местами — великое и малое, достойное и недостойное, допустимое и недопустимое… Ну вот, кто-то говорит: в 33-м году на Украине был устроен искусственный голод — но что же только в 87-м «прозрел», что искусственный? И что говорил все годы детям и внукам до того?.. Или что особенного — в нашей версии, как мы её понимаем — прийти в школу в джинсах, увидеть на небе странное световое явление, иметь родственников за границей?.. А за такое — страдают при перепадах истории! Из-за мелочной и тупой жесткости законов, ограниченности понятий…

(«Как мы её понимаем! — мысленно повторил Кламонтов. — Но в чём сомневаемся? Что чувствуем не так, как прежде?»

— …Нет, чтобы понять: время было другое, люди знали меньше, верили не в то! — продолжал Мерционов. — Невинный поступок — уже «троцкизм», или ещё какой-то «уклон»; случайное знакомство — предательство; оговорка в беседе — кощунство или разглашение государственной тайны; факт биографии родственника — клеймо на потомков!.. А, с другой стороны — можно запросто ограбить то же государство на миллионы рублей; принять «веру», за которой тянется вековой кровавый след; создавать банды для бессудных расправ, вводить в вузе порядки спецслужб, а в школе — почти концлагеря… и ничего особенного? А — личные переживания, прошлое конкретных людей, смысл воспоминаний? Как к ним относиться, если они вдруг — часть совсем иной истории? То всякий бизнес — кощунство; то — целый класс секут розгами на спортплощадке за непроверенную вину одного; то — опять же кто-то голодал в 33-м, но как понять: он пережил великую трагедию, или… Ведь — чего-то уже как бы не было; зато — возникло другое, о чём никто не помнил! Будто — кто-то режет, кромсает тупыми ножницами огромный толстый кабель со множеством переплетенных жил, и каждая — чья-то судьба! И вокруг летят их обрезки, болтаются концы оборванных ветвей, свищут в воздухе, как тот же «лифт Земля — Луна»… И страшно угодить под них — и что, с чем, как сомкнётся? А всякие исторические мародёры тут же пользуются: кто-то — уже ведёт род от «высшей расы», заседает в шариатском суде, добился льгот как «афганец», или националист времён второй мировой… Хотя — реален ли «тот, кто режет»? Есть тут в самом деле чья-то сознательная воля, или это — некий природный фактор, которому бессмысленно предъявлять счёты, как разумному существу? А люди — так ли виноваты… Я имею в виду: хорошие сами по себе? Им же вправду начинает казаться: всё было иначе! И вдруг — тысячи жертв вопиют о мщении; недавние лидеры — в растерянности, их уже не слушают; у целых народов — чувство, что их повели по ложному пути… И — кто повёл, кто взялся прокладывать путь остальному человечеству, отбросив всё плохое, что было в прошлом? Мы — единый советский народ, строитель коммунизма?..

— Вот я и хочу понять: что случилось? — ещё тише прошептал Кременецкий. — И почему так?

— А то, что ещё недавно единый великий народ — вдруг согласился признать себя вороватым быдлом! И старшие поколения — разрушили легенду о себе: захотелось «сказать правду»! Такую, что сразу вопрос — а кто же вы сами, терпевшие всё это? Особистов, стукачей, заградотряды, а в мирное время — дефицит, очереди? Как, за что вас теперь уважать, как вам верить?.. А из-под нас, младших — будто вырвали всякую основу надежд, искромсали чувство истории! А как случилось… Ну, 25-й кадр, гипнотическое кодирование — понятно, но это средства, механизм, но не причина! А — цель, первооснова? Есть тут чья-то воля — и на что конкретно она направлена? И если какие-то «вершители судеб» — сами лишь орудия, то чьи? Страшно, если тоже — свой минус-разум, и такие организации у него в услужении…

— И я даже не понял, как возникает этот минус-разум, — признался Кременецкий.

— Так не вполне поняли и горные жрецы, и звездолётчики, что доставили нас туда, — напомнил Мерционов. — Предположили: как бы зарождается из информационного мусора…

— А знаете, что я подумал? — вдруг сказал Ареев. — Есть же и легенды — как кто-то, стремясь к добру, отделяет от себя зло в виде некой конкретной сущности! Так вот, неужели…

И вновь все умолкли…

Хотя — да, знали как легенды…

— Нет, к такому вопросу мы не готовы, — начал Мерционов. — А тут… Представь ceбe поход, экспедицию — за золотым руном, жар-птицей… За чем-то — что символизирует всеобщее счастье, открывает пути, разрешает вековые проблемы! И вдруг — caмый старший и мудрый участник похода, которого все без сомнений признавали руководителем — садится на скальный выступ, пещерный сталагмит или болотную кочку, и начинает истерически рыдать! — Мерционов едва сдержал ярость. — А остальные, конечно, в шоке: ему же верили, думали, знал, куда ведёт! И теперь что осталось: возвращаться обратно под насмешки скептиков? А его завернуть в палатку и тащить с собой — не бросать же на полдороге…

— И до чего дошло, — добавил Apeeв. — Я уже читал: наших специалистов в Африке — из банка посылали за долларами к уличным менялам!

(«Сходится! — подумал Кламонтов. — Помню!»)

— И чего, с точки зрения сложившейся реальности, достойна такая страна? — возмутился Мерционов. — Как раз… уровня уличного менялы, а не советского специалиста? Не стоят, чтобы помогать — наоборот, вкатить скандал через международную прессу, чтобы со стыда сгорели? Но это — естественная реакция для обычных людей, а не для нас! Мы же помним, как было: нечернозёмная деревня — и так в развитой стране, а там бывшая колония! Вот и ехали туда, где надо помочь! И вдруг — Нечерноземье взвыло уже о собственной первобытности! Каково?

— А там… Наши специалисты рассказывали об устройстве Вселенной — но отрицали существование природных духов, — добавил Ареев. — А западные миссионеры — сразу со своей верой, с покорностью! Как непросто…

— Отрицали, по сути, не это, — уточнил Мерционов. — Сам подход к человеку как чему-то второсортному, игрушке, помехе на чьём-то пути! Ты, мол — скот и ничтожество, все твои помыслы греховны! Пусть даже помыслы о безотходных технологиях, бескорыстном познании мира, устройстве жизни для общего блага — всё равно тебя надо перетряхнуть, вырвать из тебя что-то, чтоб стал угоден «высшим силам»! Будто человек зависит от кого-то, кто на любую мысль и действие — ответит как враг, требуя насилия над собой! Хотя и тут — просто непонимание особенностей людей, народов, условий природных зон! Но странно: в эзотерических традициях такое — всюду, во все времена…

— Местное и временное — кодифицировано как «высшая истина», — добавил Ареев. — А потом вокруг этого — своя иерархия на плотном и тонком плане. И цепляются за привычное изо всех сил — дезориентируя тех, кто может понять больше…

— Зло от нежелания понять, — уточнил Мерционов. — Под видом великой тайной мудрости. И люди сами ищут такое на свою голову… Но что, если действительно — некий могущественный дух воспринимает всю массу людей в целом, не различая добрых и злых? И уверен, что здесь — его дом, а люди «в целом» ему мешают…

— А они, такие как есть, вправду несовершенны, — ответил Кременецкий. — И если в самом деле… кто-то решит, что лучше бы их не было? И тоже может менять прошлое…

— И тогда… кому или чему мы противостоим? — тревожно задумался Мерционов. — Кто и как, возможно, использует использующих мифы — и зачем? И есть ли о ком так говорить…

— Да, это вопрос, — уже как-то по-новому начал Кременецкий. — А тут ещё… Откуда в моих текстах эти совпадения? И… где сами тексты? Я имею в виду — остальные…

— Не знаем пока, — признался Мерционов. — Кто-то не всё скопировал, для чего-то не пришло время… Да, но я тоже хотел спросить: что ты тогда подумал сразу на остановке? Кого и в ком узнал?

— Так в том и дело: я же как-то представлял вас себе, работая над текстом! И вдруг… встречаю «наяву»! Даже испугался сперва… Потому и не вышел сразу, а ехал до конца! Не знал, что подумать…

— Значит, правда? — переспросил Тубанов. — Мы тебе прямо такими и виделись?

— И что это: замыкание парадоксов, телепатия, или нечто больше? — добавил Ареев. — Не забудь: сперва был текст Ивана Лесных…

«А виртуальная пресс-конференция — на основе текстов Якименко и Жильцовой? — лишь мысленно добавил Кламонтов. — Да, сложно и непонятно!»

— Но я имею в виду даже не это, — объяснил Кременецкий. — А имена и названия с Фархелема… Как туда попали — если вообще значат не то, и речь о другом…

— Тоже загадка, — согласился Мерционов. — Как и сходство реальных событий там, и виртуальных — здесь…

— Так я и думаю: сколько же миров это объемлет? Все эти связи, перепады? И сам минус-разум куда-то изгнан — а куда?..

Легла совсем глухая тишина — но лишь на миг…

— Нет, такого не должно быть, — неуверенно начал Мерционов. — А то, в самом деле…

«…Леонид… Макарович? Что же вы поспешили отделиться от остальных? Не заметили, что в банке… сберегательном — лежит «пас»? Вот вам и итог выборов. Вы — самое слабое звено, прощайте…»

(Опять это «звено»… Почему? Откуда это?)

— Taк как действует этот «канал крайнего случая»? — прошептал Кременецкий, оглядываясь в темноте на идущих сзади. — Нас — перевёл во временнýю фазу, соответствующую наружной реальности, а вы — просто в материализованных обликах? Потому что мы улетаем — а вы возвращаетесь? Или как?

— Возможно, — ответил Кламонтов. — Хотя и мы прошли через него лишь второй раз. Первый — когда забирали тебя из Ровно…

— Да, 14-го для меня, и 17-го для вас, — вспомнил Кременецкий. — А сейчас для меня 15-е, для вас 18-е. Трудно привыкнуть…

— И мы привыкли не сразу, — Кламонтов тоже оглянулся (хотя шёл последним, замыкающим).

А вокруг — раскинулась ночная лесостепь, без единого огонька до горизонта. Лишь сзади, над едва белеющей во тьме тропинкой, тускло светился расплывчатый овал прохода. Но странно: откуда-то издалека (вероятно, за много километров) доносились такие звуки, будто там сгребали гравий… А в южной стороне ещё догорали последние отблески зари под Фомальгаутом — но предрассветный туман, едва различимый, уже накапливался в ложбинах. Впереди же, слева вниз по склону — смутно темнели полуразрушенные постройки. И среди них, вероятно — ангар с вездеходом, которому изобретатель дал имя туркменской возвышенности: «Карабиль»…

(«…Пространство медленно пополнялось сельской местностью, которая текла с поверхности культурного слоя, как вязкая вата…», — вспомнилось вдруг. Неужели… к этому моменту?

Но… да, был у Кламонтова в давних видениях похожий образ! Ночная пустынная местность с остатками полуразрушенных деревянных изб — и далёкими, будто в предрассветном бреду, звуками! И всё это — растворялось в тумане, как в кислоте! Хотя… вот бы жутко выглядело — и дурно пахло!

«Или… о чём это я? Какая кислота? Разве не политэкономию я тогда сдавал?»

Кламонтов встряхнул головой — тоже как тогда!

Или… в самом деле — замыкался некий цикл? Но нет: четверо из них — ещё отправлялись в другой мир, и это не могло быть замыканием!)

— Но вас вагон вернёт в точку, откуда взял? — переспросил Кременецкий. — А меня — почему-то в 5-е января?

— Сами не понимаем, — ответил Кламонтов. — Раньше так не бывало. Годичный цикл соблюдался всегда. Но так выходит по той справке…

— Или… я должен провести где-то там соответствующее время? — задумался Кременецкий. — Хотя как же тогда — вы…

— И это непонятно, — согласился Тубанов. — Мы всё-таки должны быть вместе…

— А мои… как поймут? Мы же только и рискнули — короткую связь во сне! Как будто приснившееся пророчество: к концу января я вернусь! Чтобы успокоить на время, дать надежду — но ни к чему не обязывало…

— И Ромбову тоже, — подтвердил Тубанов. — Обоим приснился этот сон — и Марии Павловне, и ему. А как ещё дать знать такое — у вас, в 83-м?

— А вообще как бывает? Вы сами потом мало что помните? Ну… из того, как могло быть?

— Обычно — мало, — признался Мерционов. — Только следы… А то с ума можно сойти, помня всё это! И дело даже не в расхождении линий событий — а в содержании! Ведь чем полна земная история: войны, пытки, казни…

— И вот хотели сделать что-то — на благо тех, кто потом будет пытать и казнить, — горестно согласился Кременецкий. — Нет, но… конкретно наша ветвь? Мы же знали её не такой!

— Верно… Трудные, трагические пути — но хоть ничем не опозоренные с нашей стороны! И вдруг будто ворвался этот истошный визг про Гулаг, штрафбаты — изрыгая на всё, во что мы верили, тонны помоев! Такое впечатление… А многие — верят! И непонятно: что и когда случилось, где узел, есть ли вообще?

— Так… не в другом ли мире и есть? Вдруг что-то может прорываться… вот как в моих текстах! А вы ищете здесь!

— Уже думали, — ответил Кламонтов. — И страшно: если зло, зародившееся в каком-то мире, из его проблем — может породить такие последствия в другом, где о подобном не подозревали! Нo что пока скажешь конкретно? Не знали же ничего подобного! И вагон не знает…

— И где это так сгребают гравий… — обеспокоенно прошептал Вин Барг. — Мы думали, все вокруг будут спать…

— А так, если что — ещё одно наблюдение НЛО, — ответил Тубанов. — Правда, не знаю, как увидят со стороны: будет реально «фторогидразинная струя», или что там за технология…

— НЛО и без того будет, — сказал Аpeeв, имея в виду звездолёт — и поднял взгляд к светлому летнему небу над головами. — Нет, пока не видно. Но скоро будут здесь…

— А вагон откуда знает про вездеход? — спросил Кременецкий.

— И это загадка для нас, — ответил Вин Барг. — Ведь тот изобретатель — долгие годы собирал его один, в тайне! Нo кажется — и испытывал раза три или четыре, в коротких рейсах над этой местностью…

— А мог пригодиться на Земле, — с горечью добавил Кременецкий. — Если бы не армии, спецслужбы… Вот учёные и работают в тайне! И мы не знаем, что стоит у кого в сарае…

Спускаясь по тропинке, они уже шли мимо остатков построек — а рядом в ложбине курился туман. И стало казаться: они здесь не одни… Будто — кто-то мог выскочить наперерез из-за этих смутно чернеющих полуразобранных стен, или просто наблюдал оттуда… И всё странно притихло: даже далёкого скрeжeта лопаты по гравию — стало не слышно. А туман за обочиной — вправду чем-то напоминал кислотные пары…

— И это сюда он ездил откуда-то? — тревожно спросил Кременецкий. — Из какого-то города, что ли?

— Да, и специально работал в месте, которого все вокруг боялись, — подтвердил Вин Барг (шёпотом, прислушиваясь). — Хотя сам не верил, что тут могут быть какие-то духи. А я чувствую…

— И мне… уже кажется, — признался Кламонтов. — А что, тут и правда было кладбище?

— Там, слева, за домами, — Вин Барг едва заметно указал направление. — А справа… Видишь: осока по берегу сходится, бyдтo клювом?.. (Кламонтов, однако, не разглядел.)…Только железной дороги никогда не было, а то вагон довёз бы! Зато — вижу и человеко-журавля, и старовера, и какую-то женщину…

— Как… прямо видишь? — остановился от неожиданности Кламонтов. — И значит, они нас… тоже?

— Да не пойму! Некоторые — похоже, заметили, наблюдают!

— Но… хоть не помешают нам? — забеспокоился Кламонтов (сам по-прежнему не видя ничего необычного).

— Говорю же: просто наблюдают, — забеспокоился, однако, и Вин Барг. — А женщина… занята вообще странным делом: у неё в руках вроде кактус, опунция — и она вытирает опунцией придорожные кусты! Что были тут раньше — а образ их есть в каком-то слoe астрала…

— Но мы-то не имеем права «показаться друг другу журавлями и сойти с ума»! — ещё более встревожился Кламонтов.

— А вот и ангар, — Вин Барг невозмутимо свернул влево, где проступала большая тень у самой обочины — в первый миг показавшаяся Кламонтову зарослями кустов. Или ангар и был скрыт поднявшейся порослью?

И тут стала закрадываться тревога: сумеют ли вскрыть ангар? И — в каком состоянии вездеход?..

Однако Вин Барг, судя по металлическому звону — уже раскручивал проволоку на запоре…

— Надо было материализовать фонарик, — прошептал Ареев. — Хотя излишний расход энергии…

— Зачем? — возразил Вин Барг. — Я и так вижу. Уже отвязал проволоку. Сейчас открою…

Медленно, со ржавым скрежетом и глухим металлическим гулом — тёмный силуэт двери стал поворачиваться, перекрывая тропинку. Но странно: из ангара — не донеслось никаких новых запахов. И полная темнота внутри: ни единого слабого отблеска, как ожидал Кламонтов…

— А там ты что увидишь? — с тревогой спросил кто-то (Кламонтов не узнал голоса).

— А там — на ощупь… На тренажёре всё это было, — напомнил Вин Барг, не очень уверенно входя внутрь (но вскоре что-то глухо завибрировало). — А вот и вездеход! Сейчас открою кабину…

«А я только кабину и помню, — подумал Кламонтов. — Какая она внутри, когда всё включено. А открывать и включать — ему. Но сумеет ли?»

— Но хоть какого-то подвоха нет? — прошептал Ареев. — Охранных устройств, ловушек? Мы не подумали! Хотя и вагон не предупредил…

— Снова доверились ему, — откликнулся Тубанов. — Хотя однажды уже ошибся…

…А тут и позади Кламонтова будто пронеслась тень — он даже не понял, каким чувством уловил это! Однако, испуганно обернувшись, он никого и ничего не увидел в окружающем мраке — лишь беззвучно послышалось что-то похожее на «анафема»…

— Какая анафема? — прошептал Вин Барг (и в глубине ангара наконец едва заметно мелькнул огонёк!). — Всё, кажется, подключил! И работает, точно как на тренажёре! Вездеход всё это время стоял в полной готовности! Нo только подождите: фары…

— А… что за «анафема»? — переспросил Кременецкий. — Кто это сказал?

— Да кажется, этот, что жевал валенок… И вот опять: «Анафема… Фолклендской операции»? — удивлённо повторил Вин Барг. — Интересно, как там представляют нашу реальность…

— А у вас там, в 94-м — чьи Фолкленды?

— Английские, как и были, — ответил Вин Барг. — Но и нет уже того противопоставления: «капитализм — социализм», «метрополия — колония». И вообще-то мы — из 93-го…

— Ах, да: соотношение древних и новых программ психики, — вспомнил Кременецкий. — Четыре группы потребностей… Вот грань — а не бедность и богатство! И как земляне не додумались…

— Так было в одном из журналов что-то подобное! — вспомнил и Кламонтов. — Очень похожая концепция, но групп — почему-то три! И выводов таких не сделали! Как и из всех последующих данных — о генетической предрасположенности к алкоголизму, наркомании! «Морально неприемлемые» вопросы…

— А журавли и староверы нас слышат! Правда, вряд ли поймут… Но хоть скоро поедем?

— Всё работает, а фары — нет, — снова донёсся голос Вин Барга. — Будем спускаться в темноте — мы, вдвоём с Хельмутом. А вы сойдите по тропинке — и ждите на шоссе. Только там сразу, на обочине, осока — а за ней Клюв-болото…

— Так… уже заходить? — Кламонтов шагнул на ощупь, в темноту.

— Сюда, — рука Вин Барга коснулась его руки. — Крылья пока не выпущены, мы их раскроем там… Вот, здесь кабина. Только пригнись…

Кламонтов осторожно забрался в невидимую кабину, сел в кресло — и лишь тут увидел светящиеся на пульте индикаторы. Точно как на тренажёре… А каково будет Тубанову и Арееву — в воздухе?..

Но пока — за лобовым стеклом лишь тускло-мертвенно серел прямоугольник дверного проёма. И надо было, сразу свернув, начать спуск по тропинке… А если и там лёг туман? И не увидят, где свернуть…

А руки — уже будто сами находили рычаги, тумблеры на пульте… (Кстати — что Моисей сказал в том мнимом опыте с мышами: «запахло битым стеклом»?.. Нет, не отвлекаться…)