Незадолго до своего шестидесятилетия король Франции Людовик VII с тревогой обнаружил у себя первые симптомы прогрессирующего паралича. Поэтому весной 1179 года он решил поспешить с коронацией своего единственного сына Филиппа, которому было четырнадцать с половиной лет. В этом Людовик VII следовал примеру своих предшественников: короли-Капетинги не могли забыть, что их династия пришла к власти благодаря избранию, и не желали рисковать, опасаясь, что феодальная знать может резко вернуться к той практике выборов, которая позволила Гуго Капету взять верх над потомком Карла Великого в 987 году. Капетинги как нельзя лучше приспособили для своих интересов эту обязательную предварительную процедуру, приняв, в частности, серьезные меры предосторожности: избрание и коронацию преемника теперь проводили еще при жизни правящего короля. Разве Людовик VII не располагал, таким образом, самыми надежными средствами для того, чтобы возвести своего сына на престол? Однако требовалось еще выбрать удачный момент. Слишком поспешные, преждевременные действия могли привести к тому, что сын стал бы соперником отца в делах управления — и, напротив, слишком долгое промедление грозило осложнениями в случае внезапной смерти правящего государя. На протяжении двух столетий, за исключением лишь периода несовершеннолетия Филиппа I, каждому королю-Капетингу выпадала необычайная удача: иметь сына, годного по возрасту к управлению, обеспечить его избрание и коронацию в подходящее время, то есть незадолго до своей кончины, но при этом быть еще достаточно здоровым, чтобы не сталкиваться с противодействием на выборах, которые в итоге сводились к единодушному согласию прелатов и великих светских вассалов. Следует ли тут говорить лишь о счастливом стечении обстоятельств, которое будет повторяться еще не раз? Разве нельзя, в самом деле, предполагать наличие замечательной интуиции у лекарей той эпохи относительно неотвратимой участи своих пациентов?

Эпизод с избранием Филиппа хорошо высвечивает слабость короля Франции и, вместе с тем, его стремление не дать феодальным магнатам возможность выбирать из разных кандидатов. У Людовика VII не было даже достаточно просторного дворца, чтобы хорошо принять «выборщиков». Поэтому Морис де Сюлли, епископ Парижский, предоставил в распоряжение короля свою новую епископскую резиденцию. Там присутствовало мало прелатов, ибо третий Латеранский собор завершился совсем недавно, и возвращение соборных отцов растянулось на несколько месяцев. Тем не менее в собрании участвовали Гуго, настоятель аббатства Сен-Жермен-де-Пре, Этьен, настоятель аббатства Сент-Женевьев, а также некоторые другие церковнослужители высокого ранга. Информация о великих светских вассалах большей частью отсутствует. Известно, однако, что там находился Робер де Дрё, королевский брат.

Людовик VII сначала удалился в епископскую часовню, чтобы помолиться. Вернувшись в большой зал, он сказал, что просит у присутствующих совета и согласия, ибо намеревается назначить королем Франции своего сына Филиппа и короновать его в ближайший праздник Вознесения всеблаженной Девы Марии, то есть 15 августа 1179 года. Тогда все воскликнули, что они согласны, и хронист Ригор заключает: «На этом собрание закончилось». Очевидно, что это была лишь видимость выборов, но король мог теперь утверждать, что он спросил и получил согласие у своих главных вассалов[2].

В последующие дни Людовик VII разослал прелатам, герцогам, графам и даже баронам королевства приглашения присутствовать на коронации в кафедральном Реймсском соборе. Король Англии, Генрих II, который недавно высадился в Виссане и находился во Фландрии в пору Пятидесятницы, тоже был извещен должным образом[3].

В начале августа король Франции, его сын и придворное окружение, включавшее в себя ближайших советников Людовика VII, видных администраторов, ответственных за дворцовое хозяйство, их слуг, а также прелатов и великих светских вассалов, находившихся тогда подле короля, выступили в путь в сторону Реймса.

Кортеж остановился на несколько дней в Компьени, и юный Филипп получил у своего отца разрешение охотиться в соседнем лесу, который тогда назывался «Киз». Королевские ловчие и товарищи-сверстники сопровождали принца, и вот он заметил одного «удивительного вепря». Объявив его своей добычей, он устремился в погоню. Зверь-«искуситель» убежал в лесную чащу и там пропал. Никто не мог поспеть за пылким наследником престола, который вскоре заблудился среди больших деревьев и стал искать других охотников, но безуспешно. Два дня и одну ночь блуждал он в лесу, не имея иных товарищей, кроме своего коня. Все это время принц не спал, и лишь под вечер второго дня, после многократных обращений с мольбами к Богу, Деве Марии и Святому Дионисию, он заметил одного лесного обитателя, который, с лицом, почерневшим от дыма, ворошил угли в большом костре. Этот человек мог быть углежогом или одним из кузнецов, нередко проживавших тогда в лесных массивах. При виде него Филипп испугался, но затем взял себя в руки, приблизился, приветствовал незнакомца и открыл ему свое звание, а также и место, откуда прибыл. Хорошо знавший лесные тропы, собеседник Филиппа срочно отвел его в Компьень. Все, кто разыскивал принца, встретили его с великим облегчением[4].

Для юного «избранного» короля это приключение не прошло даром. Страх, голод, бессонная ночь и лесная прохлада так сильно сказались на его здоровье, что даже пришлось перенести коронацию на более поздний срок. Каково было точное название серьезной болезни, которая угрожала жизни юного принца? Неизвестно. Однако выздоровление проходило медленно. Поскольку возле гробницы Томаса Бекета, бывшего архиепископа Кентерберийского, убитого английскими рыцарями, происходили чудеса, Людовик VII решил безотлагательно, уже 19 августа, отправиться туда, дабы вымолить у «мученика» исцеление для своего наследника. Сопровождаемый канцлером Гуго дю Пюизе, графом Фландрским Филиппом Эльзасским, Бодуэном Гинским и Генрихом Лувенским, король Франции проследовал через Домар, отчалил из Виссана и высадился на другом берегу Ла-Манша 22 августа. На следующий день он прибыл в Кентербери и провел там два дня, постясь и молясь в соборе. По возвращении в свое королевство он узнал о выздоровлении сына.

Английские источники сообщают нам об этом паломничестве, но Ригор не говорит о нем ни слова, а Вильгельм Бретонец, который стал его продолжателем, чтобы описывать великие деяния монарха, ограничивается замечанием о том, что Людовик VII обращался с молитвой к Томасу, дабы добиться покровительства для Филиппа. Хронист, впрочем, спешит добавить, что король Франции принимал у себя архиепископа Кентерберийского в пору его изгнания из Англии в 1169 году[5]. Считали ли французские историографы неподобающим и унизительным приписывать какому-то английскому святому исцеление наследника королевства Французского? Похоже, что «информационные посредники» той эпохи уже умели пользоваться оружием дезинформации, полностью умалчивая или умышленно «забывая» определенные сведения. Желая возвеличить юного принца, не затеняли ли они некоторые факты? Возникновение таких вопросов свидетельствует о том, что необходимо сверяться с зарубежными хрониками, которые часто предлагают точку зрения, отличную от той, которой придерживались сторонники короля Франции.

Никто не указывает на природу болезни Филиппа, но Вильгельм Бретонец, долго живший подле короля, утверждает, что это испытание изменило его в лучшую сторону, сделало его «более внимательным к делам королевства». Эти замечания позволяют лучше понять психологический склад короля. Принять под свою власть королевство — это важное событие; между тем наследник еще более стал ценить этот дар после того, как едва не потерял его. Пережив страх возможного отстранения от власти, он еще сильнее полюбил эту «великую должность» и связанный с ней выдающийся почет. Отныне он дорожил королевским званием, за которое так дорого заплатил. Королевский капеллан продолжает свои рассуждения и тонко анализирует перелом, произошедший в мировоззрении юноши. Он замечает, что власть, доставшаяся слишком легко, становится скучным бременем. Его господин избежал этой опасности, ибо ценил по самой высокой мерке то, что сохранил за собой с таким великим трудом. Вильгельм Бретонец сначала сравнивает кабана с дьяволом, который хотел похитить «его сеньора, его шевтена (главу) у французов, у отца и у королевства»[6]. Затем он уточняет, что дьявол, враг и обманщик, портит то, что не в силах похитить. Таким образом, Филипп избежал сразу двух опасностей: с одной стороны, он не потерял ни жизни, ни королевского звания, а с другой, его миновал стороной риск сделать из своей власти вредную привычку и стать пустым, суетным и тщеславным королем, который расценивал бы как должное королевскую власть, доставшуюся ему в силу рождения и формального избрания.

Итак, юный Филипп, будучи еще только «избранным» королем, под влиянием внезапных и драматичных событий осознал цену власти, которую ему доверили отец и магнаты королевства. Потрясение было сильным, и лишь несколько дней отделяли его от принятия на себя обязательств, не подлежащих отмене, от миропомазания, которое сделает из него избранника Божьего. Головокружение, охватившее юношу, ясно увидевшего свою будущую ответственность, не должно удивлять. Безудержная скачка в лесу, очевидно, свидетельствует о его смелости и порывистости. Но не была ли она также и безоглядным бегством от предложенной ему власти, неудачным отказом в некотором роде? Не стоит забывать, что Вильгельм Бретонец был доверенным лицом Филиппа Августа. Взрослый человек, он с изумлением смотрел на этого выдающегося короля. Разве хронист не раскрывает изначальную причину этого поведения, которое является одной из характерных черт великих исторических гениев, причину, побуждающую их избегать пустого тщеславия и заставляющую постоянно соответствовать своей высокой должности? Воля, постоянная, неослабевающая, становится критерием настоящего политика. Дважды упоминая в своем рассказе о дьявольском вмешательстве, королевский капеллан указывает на два искушения юного принца: стать королем вялым и самодовольным или же вовсе отказаться от власти. Он их, впрочем, меняет местами, поскольку жестокое испытание, связанное с более или менее осознанным желанием бежать от власти, не позволило развиться первому искушению. Юный Филипп постиг, таким образом, что это значит — быть настоящим королем.

Означает ли страх, охвативший принца, когда он вгляделся в свое будущее, что он был робким и малодушным? Такой вывод был бы ошибочным. Наш образ мыслей слишком часто заставляет нас переносить в прошлое современные представления. В наших демократиях власть приобретают лишь те персоналии, которые, стремясь к ней с упорным рвением, оттесняют своих соперников и наконец получают голоса многочисленных избирателей. Они никогда не станут утверждать, что не желали власти. Вместо этого в любой монархии, стремящейся быть наследственной, власть переходит от предыдущего короля к его старшему сыну. Она дается ему без всякого учета его мнения. Ребенок, испорченный и избалованный лестью, но при этом также и вдумчивый, Филипп совершенно внезапно, на пороге взрослой жизни, обнаруживает тяжелое бремя государственных дел, которое его ожидает. Осознание своей ответственности сопровождается внутренним кризисом, глубочайшим разломом личности между тем, кем он был, и тем, кем ему надлежит стать. Это суровое испытание, которое началось с неудачной попытки бегства в лес, продолжалось несколько недель. Разумеется, усталость и холод сыграли свою роль в ослаблении организма, но завеса молчания, окружающая его болезнь, позволяет предполагать присутствие в нем глубокой тревоги. Впрочем, Вильгельм Бретонец ясно говорит: кризис преобразил юного принца и сделал из него короля, достойного своего звания.

Рассмотрим же первые годы жизни Филиппа, который вот-вот будет коронован и расстанется с детством.

Рождение Филиппа заставило долго себя ждать клан Капетингов и жителей королевства, которые отпраздновали его появление на свет в субботу 21 августа 1165 года, в начале ночи. Он был поистине «а Deo datus», то есть «подаренный Богом», или «Богоданный» (Dieudonne), как это столь мило напишет Ригор[7]. Его отец, Людовик VII, уже имел двух дочерей, Марию и Алису, рожденных первой супругой короля, Алиенорой Аквитанской, которая вышла за него замуж в 1137 году и развелась в 1151 году. Вторая жена, Констанция Кастильская, с которой он заключил брак в 1154 году, тоже родила ему две дочери, Маргариту и Аделаиду, прежде чем умереть в 1160 году. В том же году король женился на Адели Шампанской, Прошло несколько лет, и уже начали испуганно поговаривать о бесплодии новой королевы[8]. Когда же она все-таки забеременела, король и его окружение стали надеяться — не слишком, правда, в это веря — на исполнение своего самого заветного желания: на рождение сына. Людовик VII велел молиться своим клирикам и народу, увеличил раздачи милостыни и попросил Бога послать ему наследника, которому суждено будет править французами.

Любитель романов о рыцарях Круглого Стола и особенно легенды о Святом Граале, смешанной с легендами артурова цикла, Людовик VII увидел во сне одного мальчика, который держал в руке кубок и показывал его магнатам королевства. Король доверительно описал свой сон кардиналу Альбано, взяв с него обещание никому не рассказывать об этом до тех пор, пока он не умрет[9].

Король и обитатели королевства были преисполнены радости, когда королева Адель произвела на свет мальчика. Это случилось 21 августа 1165 года, однако место его рождения точно неизвестно. Было ли это в замке Гонесс или, что более вероятно, во дворце Ситэ? Конечно, принца в период его юности называли «Филипп де Гонесс», но первые годы своей жизни он довольно часто находился в этой сеньории, которую пожаловал ему отец, откуда и могло появиться это прозвание. Кроме того, новость о его появлении на свет распространилась по улицам Парижа столь быстро, что можно справедливо полагать: Филипп родился в парижских пределах. В спешке сержант Ожье доставил эту весть Людовику VII, путешествовавшему по землям своего домена, несомненно, в сторону Этампа. Счастливый отец, которого переполняла радость от рождения столь долгожданного сына, пожаловал вестнику ежегодную ренту в три мюида муки (примерно 12 квинталей) и освободил нескольких сервов. В то время как гонец мчался с вестью к королю, парижан уже охватило всеобщее ликование. Монахи аббатства Сен-Жермен-де-Пре, которых один королевский капеллан срочно уведомил о случившемся, сразу грянули Benedicts. Возбуждение ликующего народа было велико. Колокола громко трезвонили, площади озарялись огнями, люди толпами высыпали на улицы, другие радостно кричали из своих окон. Ночной шум заставил внезапно проснуться юного английского студента Жиро де Барри (именуемого также Гиральд Камбрийский или Герольд Гэлльский). Распахнув окно, он заметил факелы и, еще не совсем очнувшись ото сна, вообразил, что столицу опустошает большой пожар. Он выбежал на улицу. Соседи узнали студента и объяснили ему, что Бог дал королевству принца-наследника, который однажды одержит верх над королем Англии[10].

Новость распространилась по королевству и за его пределами. Во Франции, вне королевского домена, епископ Лизьё и совет городской общины Тулузы выразили свое удовлетворение. Один правитель в империи, который был также и хронистом, Бодуэн Авенский, и зарубежный поэт Рига не преминули отметить в своих сочинениях рождение королевского наследника. Это рождение решительно положило конец затянувшейся политической интриге как во Франции, так и в соседних землях по поводу возможной кандидатуры будущего короля и устранило угрозу возникновения династического кризиса, который не замедлил бы возбудить в среде феодальной знати яростные амбиции, чреватые тяжелыми конфликтами[11].

На следующий день после своего рождения, в воскресенье 22 августа, младенец был крещен в часовне Сен-Мишель де ла Плас, расположенной за пределами ограды королевского дворца, который, будучи еще весьма скромным, включал в себя лишь донжон, королевскую резиденцию, построенную в период правления Людовика VI (1108—1137), а также две замковые часовни. Первая часовня относилась к донжону, а вторую Людовик VII велел возвести в 1154 году в честь Богоматери возле королевских апартаментов.

Итак, епископ Парижский, Морис де Сюлли, крестил юного принца в часовне Сен-Мишель, также построенной по приказу Людовика VII. Согласно обычаю, Филипп получил сразу несколько крестных отцов и матерей. Крестных матерей было три: Констанция, сестра короля, жена графа Тулузского, отвергнутая им, и две вдовы-парижанки, чьих имен история не сохранила. Крестными отцами были настоятели аббатств Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Виктор и Сент-Женевьев, а также Филипп Эльзасский, граф Фландрский, относящийся к кровным родственникам короля. В тот момент все полагали, что королевский сын получает имя в честь своего крестного отца Филиппа, и хронист-поэт Муске еще напишет в начале XIII столетия: «Граф Филипп, лев Фландрии, дал ему свое имя и обещал ему великий почет». Между тем после ссоры, возникшей в 1184 году между графом Фландрским и его крестным сыном, ближе к 1186 году стали утверждать, что имя Филипп было дано в память о старшем брате Людовика VII, умершем в 1131 году, или же в память об одном из предков-Капетингов, Филиппе I, который был королем Франции в 1060—1108 годах. Хотя Ригор и Вильгельм Бретонец благоразумно хранят молчание по этому поводу, нельзя не заметить, что противники графа Фландрского, желая подорвать его престиж, не упускали из виду ни одной сколько-нибудь существенной детали[12].

Согласно обычаю и стандартным формулировкам писателей той эпохи, Филипп получил надлежащее образование и был воспитан в страхе Божьем. Однако мы не знаем, где именно юный принц проходил свое обучение, тогда как относительно Людовика VI и Людовика VII известно, что они брали уроки в монастырской школе Сен-Дени, одного из крупнейших парижских аббатств. Эта неопределенность не должна удивлять. Действительно, по мере того как в городах получали распространение школы каноников, монастыри сворачивали свои образовательные программы, начиная с тех своих школ, которые прежде были открыты для детей, не предуготованнных к монастырской жизни. Можно поэтому предположить, что с Филиппа берет начало обычай воспитывать наследных принцев с помощью особых наставников, которые обучали их письму, чтению и счету, а затем давали им основные элементы общей культуры, следуя образовательному стандарту литературного тривиума (грамматика, риторика, или искусство сочинять речи и письма, диалектика, или искусство умозаключений) и научного квадривиума (арифметика, геометрия, музыка и астрономия). Выходит, будущий король не изучал географии своего королевства и разных других земель, известных в то время? Он не знал истории своей страны и истории христианства? Не стоит тревожиться по этому поводу, ибо программа семи свободных искусств подразумевала активный метод обучения. Овладение навыками грамматики, риторики и диалектики зависело от непосредственного знакомства с текстами писателей античности, первых веков христианства и Вульгаты (латинского перевода Библии). Профессора не ограничивались простым чтением, но заостряли внимание на фрагментах, где описывались разные страны, области, история того или иного народа, дабы их объяснять, комментировать и тем самым сообщать некоторое количество полезных сведений будущему королю.

Какую пользу извлек из такого обучения юный король? Его хулители, не колеблясь, называли его невежественным, тогда как сторонники отзывались о нем как о человеке, который предпочитал лишь серьезное чтение. Эти оценки противоречат друг другу только на первый взгляд. Филипп никогда не увлекался модными веяниями времени, рискуя, согласно критериями аристократического общества, попасть в разряд необразованных людей. Куртуазная литература не увлекала его: он не читал даже рыцарских романов, которые были одним из самых заметных ее украшений. Тем не менее король разбирался во многих делах. Того, кто защитил и официально признал Парижский университет, никак нельзя обвинить в невежественности и противодействии наукам. Он имел к ним склонность. Те, кто обучал Филиппа или советовал ему, наверняка предупредили его, сколь опасно для короля пренебрегать силой, которую научные специалисты и писатели представляли в этом молодом, полном кипения мире, где демографический всплеск сопровождался расцветом школ. Его наставники могли при случае внушить ему, что добрые отношения между политиками и учеными никогда не бывают лишними. Разве семейный клан одного из канцлеров Людовика VI, Этьена де Гарланда, не прибавил себе почета благодаря покровительству, оказанному великому мыслителю Абеляру, который доказал преимущество логических умозаключений перед традиционными воззрениями, зыбкими и противоречивыми[13]? Короче говоря, никто не хотел сделать из Филиппа какого-то интеллектуала — он им никогда и не стал, что, впрочем, не было его жизненной задачей. Однако его живой ум позволил ему в подходящее время извлечь пользу из полученного обучения.

Нам неизвестны имена наставников, которые следили за его обучением, но зато мы знаем имя человека, ответственного за постижение им науки властного управления: Робер Клеман, воин, представитель небольшого феодально-рыцарского рода из Мез-ан-Гатинэ. Этот человек, сдержанный и осмотрительный, с умением участвовал в королевских делах. Согласно хронисту Роберу Осерскому, «он воспитывал и обучал» Филиппа с самого раннего возраста. По меньшей мере он заботливо следил за тем, чтобы его воспитанник обучился верховой езде. В возрасте четырнадцати лет Филипп уже мог гнать свою лошадь галопом и в то же время действовать копьем, как показала охота в Компьенском лесу. Кроме того, Робер Клеман отметился и в другой области обучения принца. Он объяснил ему некоторые из секретов управления, в частности, показал, как проходят эти скучные заседания курии, на которых даются отчеты, обсуждаются дела королевства, а иногда и вершится суд. Он приводил Филиппа и на импровизированные собрания, где король принимал совет от некоторых советников, если считал его полезным. Однако, чтобы научить юного принца королевскому ремеслу, недостаточно было лишь приводить его на эти собрания и совещания, — нужно было еще втолковать ему, какова их цель, показать, какими способами можно руководить людьми, извлекая пользу из их советов, способностей и соперничества. Робер Клеман на диво преуспел в этом, потратив много труда, чтобы сделать из Филиппа государственного мужа. Если Филипп, едва став королем, сразу показал себя способным политиком, не было ли в этом большой заслуги его воспитателя? Он, впрочем, всегда испытывал к Роберу Клеману глубокую признательность, которую распространил и на его линьяж[14].

Вместе с тем был риск, что сын Людовика VII не использует во благо ни свои способности, ни полученное образование. Избалованный в детстве, он мог вырасти безнадежно испорченным человеком. Его детские высказывания быстро подмечались и получали известность: в те времена это было большой редкостью, даже для будущего короля. Эти высказывания — удача для нас, ибо они обнаруживают в принце живой и рано созревший ум. Об одном из них сообщается в письме Томаса Бекета. Изгнанный из Англии, Бекет нашел прибежище подле Людовика VII, который в 1169 году устроил для него встречу с Генрихом II, королем Англии. Последний выразил желание повидать наследника французского престола. Людовик VII ответил согласием. Когда король Англии дал поцелуй мира Филиппу, тот, с высоты своих четырех лет и нескольких месяцев, обратился к нему с речью и напомнил, что он должен «любить его отца, королевство Французское и его самого, если желает снискать милость Божью и расположение людей». В ходе другой встречи, на этот раз в Жизоре, в 1174 году, два короля побеседовали снова. Тем временем их окружение любовалось замком, который Людовик VII завоевал в 1146 году, а затем отдал в приданое за своей дочерью Маргаритой по случаю ее бракосочетания в 1160 году с юным Генрихом, сыном и наследником Генриха II. Филипп, которому тогда уже исполнилось 9 лет, тоже внимательно оглядывал внушительную твердыню. Совершенно неожиданно он заявил, что разочарован, ибо камни замка не содержат ни серебра, ни золота, ни алмазов. Его спросили о мотивах, побудивших его сделать столь странное заявление. На это он ответил, что помышляет о выгоде, которую получит, когда завоюет замок[15].

Самоуверенный ребенок, он имел для этого основания. Мирские властители очень быстро обратили свои взоры к наследнику французского престола. «Король испанских сарацин», то есть эмир Кордовы, отправил посланника, нагруженного подарками для Филиппа, когда тот еще лежал в колыбели. Хотел ли эмир уже тогда подготовить какой-нибудь альянс в расчете на отдаленное будущее? Очень скоро имя Филиппа стало указываться рядом с именем его отца в большинстве актов и других записей, где шла речь о Французском королевстве. Разве это не было лучшим способом закрепить в общественном сознании мысль о том, что сын должен наследовать отцу? В 1171 году Гийом, архиепископ Сансский и брат королевы Адели, положил начало этой практике, упомянув короля вместе с его сыном в одной из своих грамот. В 1172 году Жерар де Макон и Эмбер де Божё присягнули на верность Людовику VII и Филиппу[16]. Это ли не было самой надежной гарантией успешного будущего этих сеньоров, а равно и их потомства? Высокое покровительство, продвижение по службе, обретение новых преимуществ — всё это зависело от сохранения преемственности в рамках правящей королевской династии.

Инициативы, имевшие целью заблаговременно обеспечить Филиппу королевский престол, получили продолжение, ибо 3 августа 1172 года брат короля, Робер де Дрё, и его шурин, Гийом, архиепископ Реймсский, стали убеждать Людовика VII, что больше ждать нельзя: необходимо срочно короновать его сына и призвать вассалов принести ему оммаж. При этом они ссылались на пример Генриха II, который велел короновать своего старшего сына Генриха еще в 1170 году, а также на пример императора Фридриха Барбароссы, который отдал венец короля римлян своему сыну Генриху. Однако Людовик VII остался глух ко всем уговорам, не желая к ним прислушиваться. По прошествии трех лет он принял компромиссное решение. Он сделал Филиппа своим прямым соучастником при дарении денег аббатству Клерво, затем при пожаловании привилегий обитателям Дён-ле-Руа (ныне — Дён-сюр-Арон в департаменте Ньевр), при освобождении от подорожных и мостовых пошлин аббатства Воклер и при пожаловании коммерческих льгот иностранным купцам.

Международная политика тоже очень скоро включила юного Филиппа в свои списки. Брачная стратегия, наряду с войной, была одним из главных видов взаимоотношений между королевскими династиями и линьяжами великих феодальных владык. Между тем было бы ошибкой усматривать в этих фамильных хитросплетениях лишь изощренную и суетную игру. Решить, что эти хитросплетения были первоочередной целью политиков того времени, значило бы совершить еще одну ошибку. Разумеется, любая власть может опираться лишь на общественные и родственные связи. Сеть внешних союзов в данном случае является одной из главных и принимает разные формы в зависимости от эпохи. В ту эпоху, которая видела новое появление королей, герцогов и графов, старающихся восстановить публичную власть, столь долго узурпированную их подчиненными, браки между наследниками и наследницами были одной из самых эффективных мер, позволяющих упрочить или видоизменить на более или менее долгий срок набор союзов, необходимых для удержания территорий и власти. Тем не менее эти браки, проектируемые или реализованные, не должны заслонять от нас подспудные силы, которые, оставаясь существенными, знали также другие формы соглашений (договоры и т.д.) и без колебаний пренебрегали брачными союзами, уже заключенными или только планируемыми. Войны, которые непрестанно вспыхивали в конце XII столетия между Францией и Англией, несмотря на браки и проекты союзов между дочерьми Людовика VII и сыновьями Генриха II, достаточно хорошо показывают, что народы и их правители спешили разорвать эти связи, как только они начинали противоречить их интересам. Поэтому нельзя сводить всю внешнюю политику к королевским брачным союзам, но невозможно также и игнорировать их.

Филипп был принцем, с которым хотели породниться многие государи. Для него это не было тайной, и, если мы хотим понять склад его личности, необходимо учитывать, что он очень рано осознал, какую важную фигуру в политической игре из себя представляет. Если верить хронисту Вильгельму Бретонскому, это обстоятельство льстило наследнику французского престола и тешило его самолюбие, как, впрочем, и все другие знаки почета и уважения, которыми он был осыпан начиная с самого нежного возраста. Первое предложение брачного союза поступило от императора Фридриха Гогенштауфена (Барбароссы). В борьбе против папы Александра III, которого Людовик VII признал в пику императорскому антипапе Виктору IV, Фридрих крайне нуждался в союзниках. Уже в 1169 году он предложил заключить договор королю Франции. Между тем Людовик VII тоже столкнулся с необходимостью иметь союзников в его участившихся столкновениях с Генрихом Плантагенетом. В 1152 году Генрих сочетался браком с его разведенной супругой Алиенорой Аквитанской, после чего стал королем Англии в 1154 году.

Таким образом, Генрих II, который уже был герцогом Нормандии, графом Анжу, Мэна и Турени, присоединил к своим территориям владения Алиеноры, то есть весь юго-запад Франции, включая Пуату. Кроме того, он стремился распространить свой сюзеренитет на Бретань. Хотя он и был вассалом короля Франции за Нормандию, области средней Луары, Пуату и сопредельные земли, его фьефы и другие владения представляли серьезную угрозу для французской короны. Заключенный в 1160 году брак Маргариты, дочери Людовика VII, и старшего сына Генриха II, а затем помолвка Аделаиды, четвертой дочери короля Франции, и Ричарда Львиное Сердце, второго сына английского короля, были лишь короткими паузами в беспощадной борьбе. В этих условиях король Франции стал искать сближения с императором и отправил к нему посольство в 1169 году. Это подтверждает, что он не возлагал больших надежд на брачные союзы своих дочерей с юными английскими принцами. В июне 1169 году Людовик VII был вынужден заключить договор, по условиям которого Генрих II признавался верховным сеньором Бретани и становился опасным посредником между королем Франции и его бретонскими вассалами. Ситуация стала еще более напряженной, когда в 1170 году король Англии стал угрожать Буржу[17].

Приняв французских послов в Италии, Фридрих Барбаросса направился в сторону Лионской области, относившейся к Империи. Там он принял Раймунда де Сен-Жиля, графа Тулузского, и Эмбера де Божё, которые от имени короля Франции начали переговоры. Аббат Клерво и епископ Клермонский продолжили их. В воскресенье 14 февраля 1170 года два государя встретились близ Туля. Они составили тогда проект женитьбы Филиппа на одной из дочерей Фридриха. В их намерения входило и восстановление церковного единства: император был готов признать Александра III истинным папой. Однако понтифика напугала возможность установления длительного согласия между Людовиком VII и Фридрихом именно по причине планировавшегося брачного союза. Папа написал архиепископу Реймсскому, Генриху, брату короля Франции, чтобы помолвка была расстроена[18]. При этом он, однако, понимал, что должен дать некоторую почетную компенсацию Людовику VII, хотевшему женить своего сына на императорской принцессе, и устроил так, чтобы Агнесса, младшая сестра Филиппа, вышла замуж за Алексея, сына и наследника императора Византии. Брак был заключен в 1180 году, когда принцессе исполнилось 14 лет. Зато переговоры относительно брака Филиппа с дочерью Фридриха Барбароссы завершились ничем, и наследник французского престола так и не женился на принцессе из рода Гогенштауфенов.

Кроме того, Людовик VII уже не нуждался в поддержке Священной Римской империи. Убийство Томаса Бекета 24 декабря 1170 года вызвало живое возмущение против Генриха II, особенно среди церковнослужителей. Королева Алиенора, разгневанная на своего супруга, который ее покинул и завел любовницу, удалилась в свои аквитанские земли. Там она поддержала мятеж четырех своих сыновей против отца, тяжелая опека которого стала для них невыносима. Еще ранее, в 1169 году, Генрих II выделил Англию, Анжу и Нормандию в удел старшему сыну, Генриху, Аквитанию — младшему, Ричарду, но при этом не предоставил им никаких полномочий и ничего не обещал самым юным сыновьям — Жоффруа и Иоанну. В 1173 году четверо принцев вместе с матерью восстали против него. Людовик VII ловко разжигал эту ссору, но не вступал при этом в какие-либо официальные коалиции с английскими принцами. Генрих II победил, добившись сначала покорности от старшего сына, а затем и от Ричарда. В 1177 году он уже в свой черед стал угрожать Капетингу. Папский легат вмешался на стороне последнего, и король Англии прекратил наступательные действия.

Было очевидно, что это лишь временная отсрочка, и Людовик VII стал искать союзников. Он не мог опять обратиться с просьбой к императору, поскольку не желал лишиться поддержки папского престола, который недавно помог ему выйти из очень тяжелой ситуации. Поэтому король Франции бросил взор в сторону богатого графства Фландрского, сеньором которого был Филипп Эльзасский. Разве брачный союз не был бы лучшим средством для закрепления соглашения? Но у графа Фландрского не было детей в его браке с Елизаветой де Вермандуа, и он предложил дать в жены Филиппу Французскому самую старшую из своих племянниц, Иду, дочь его брата Матьё, чья супруга, Мария, была наследницей графства Булонь.

Осмотрительный человек, граф Фландрский не желал, однако, вызывать неудовольствие у короля Англии. Он дал знать о брачном проекте Генриху II, который направил к нему посольство. Филипп Эльзасский прибегал к уловкам, не желая сердить ни короля Франции, ни короля Англии, и в итоге не принял никакого решения. На этом дело и встало[19].

Можно ли было привести юному принцу более наглядный пример международных отношений, чем этот торг, объектом которого он стал? Робер Клеман, который, по всей вероятности, советовал королю по этому поводу, не упустил случая ввести своего воспитанника в курс дела. Ведь политическое образование будущего государя в те времена больше зависело от анализа конкретных случаев и решений, которые принимались по насущным вопросам, встававшим изо дня в день, нежели от какого-нибудь теоретического, книжного собрания знаний. По меньшей мере Филипп знал определенный набор данностей, с которыми постоянно приходилось иметь дело королю Франции: империя, папство, Англия и великие территориальные владения в королевстве, в особенности французские фьефы короля Англии, графство Шампань с его графской фамилией, имевшей такое большое влияние при королевском дворе, и графство Фландрское, чей правитель с замечательным мастерством проводил политику лавирования между Францией и Англией ради наибольшего удовлетворения своих собственных амбиций.

Несомненно, что Филипп получил превосходную подготовку. Это позволяет лучше понять его испуг, когда он осознал, сколь трудную задачу предстоит решать будущему королю Франции. Предложенный «дар» мог показаться ему отравленным. Королевство было разделено между несколькими могучими силами, и он должен был это учитывать, одновременно не упуская из виду отношений с другими государствами. Свое собственное расколотое королевство вызывало в нем куда больше тревоги, чем зарубежные страны с их правителями. Он был на пороге очень ответственной и жестокой игры, из которой ему надлежало выйти с честью, к наибольшему благу для своего государства, королевской власти и династии Капетингов.

Быть в курсе запутанных интриг, опасностей и секретов власти — это одно, а сознавать, что тебе предстоит нести бремя правителя и в одиночку держать ответ перед Богом — это, по своей сути, уже совсем другое дело. Зрелые по возрасту люди, страстно желавшие власти, откровенно описывали чувство головокружения, которое охватывало их при мысли о своей ответственности, как только они достигали заветной цели. Вполне естественно предположить, что, когда перспектива коронации стала неизбежной, подросток, живой, вдумчивый и чувствительный, был взволнован до самой глубины своего существа и поддался искушению, быть может, неосознанному, отказаться от уготованной ему участи. Это испытание сопровождалось психологическим кризисом, который изменил его поведение и мировоззрение. Избалованный, рано поумневший, дерзкий и самоуверенный ребенок открыл для себя, со страданием и болью, кем ему надлежит быть: королем, достойным своего звания. Когда он взял себя в руки, то принял решение, от которого уже не отступится: если и быть королем, то в самой полной мере, ведя себя как политик, как государственный муж. Бесполезно задаваться вопросом, желал ли Филипп быть королем? У него просто не было выбора. Он должен был им стать, но от него зависело, принять ли власть обдуманно и пользоваться ли ею в полной мере. Пугающая гонка в Компьенском лесу и ее болезненные последствия внесли свой вклад в глубокое телесное и умственное потрясение, испытанное принцем. Этот кризис личности преобразил подростка и сделал из него властителя. Как и все великие исторические деятели, он проникся острым осознанием — и пронес его через всю свою жизнь — несовпадения между тем, кем он был, и своей должностью, между тем, кем он был, и той ролью, которую он взял на себя: одновременно быть человеком, как другие, и королем; быть исключительным в том звании, которое он собирался принять. Это постижение произошло стремительно, при деликатных обстоятельствах, и некоторые охотно сравнили бы его с нарушением внутреннего равновесия, которое должно было оставить свои следы в душе Филиппа на всю оставшуюся жизнь. Но насколько это верно?

Когда при исследовании психологического облика какого-нибудь видного государственного деятеля выявляется его глубокое раздвоение на лицо частное и лицо публичное, это непременно вызывает ряд вопросов. Что касается Филиппа, это опасное раздвоение было в нем столь явным, столь постоянным, что он от этого испытывал определенное беспокойство. Если Филиппа порою трудно «расшифровать», построив с неопровержимой уверенностью цепочку аналитических выводов, если он иногда неуловим и даже непостижим, к тому обязательно должны быть причины. Власть меняет человека: таково распространенное мнение. Когда же власть доверена юному принцу, упрямому, эмоциональному, импульсивному, который в ходе очень глубокого подросткового кризиса со всей остротой начинает ощущать возложенный на него груз ответственности, не возникает ли при этом риск слишком большого внутреннего напряжения? Только воля, холодная, несгибаемая, постоянная, смогла провести глубокую разделительную черту между его собственной личностью и королем Франции, которым ему надлежало стать. Разве этой твердой позиции, которая вела к жертвованию своими вкусами, личной жизнью и даже репутацией, не было достаточно для того, чтобы вызвать опустошения во внутреннем мире принца и сделать из него незаурядного человека?

Когда Филипп выздоровел, как морально, так и физически, были разосланы новые приглашения прелатам и главным светским вассалам короны, чтобы они прибыли в Реймс к 1 ноября 1179 года для присутствия на миропомазании и коронации. В этот день Всех Святых, в ходе торжественной церемонии, наследник Людовика VII прошел обряд посвящения, который, согласно символизму того времени[20], сделал из Филиппа священную особу, отличную от него прежнего. Однако он уже осознал тот рубеж, который отделял его личность от человека-властителя, которым ему надлежало стать. Посвящение играло и другую роль. Оно делало ясным для всех смысл миропомазания, превращавшего Филиппа в человека особого, неприкосновенного, убить или ранить которого значило совершить святотатство. Тайна, которая окружает любую власть, и глубокая вера людей того времени, соединяясь вместе, позволяли видеть в новом короле хозяина судьбы королевства Французского, назначенного и осененного свыше. Избрание по праву наследования лишь указывало на будущего короля; посвящение превращало уже избранного наследника в короля и облекало его королевской властью. Смысл последующей коронации сводился только к тому, чтобы дать королю символ его власти: корону[21].

Атмосфера, в которой проходила коронация, оставляла желать лучшего. Память о драме, которую пережил принц, была не единственной тому причиной. В ходе задержки, продолжавшейся с 15 августа до 1 ноября, паралич Людовика VII принял такую тяжелую форму, что он не смог участвовать в долгой церемонии. Королева использовала как предлог болезнь короля, чтобы остаться подле него. Кроме того, отсутствие на коронации двух ее братьев не предвещало ничего хорошего: Генрих, граф Шампанский, и Этьен, граф Сансерский, отказались участвовать в церемонии, поскольку не желали видеть триумф графа Фландрского. После паломничества в Кентербери крестный Филиппа стал всесильной фигурой в окружении Людовика VII. На коронации он собирался вручить юному Филиппу королевский меч, несмотря на то что эта честь по праву принадлежала Тибо, графу Шартра и Блуа, еще одному брату королевы.

Среди присутствующих отметились Генрих Младший, коронованный король Англии, а также его братья, Ричард и Джеффри. Причина их приезда понятна: это было только из-за фьефов, которые держала от короля Франции королевская династия Англии. Напротив, присутствие Бодуэна V, графа Эно, князя Империи, удивляло. Подозревали, что он прибыл на церемонию коронации, чтобы еще больше повысить престиж своего шурина, графа Фландрского. Конечно, некоторая часть его графства Остревантского располагалась к западу от Шельды, но о ее принадлежности к Франции уже давно не вспоминали, и графы Эно не приносили за нее оммаж французскому королю. Впрочем, хронист из Эно, Жильбер де Моне, уточняет, что Бодуэн, приехавший в Реймс с восьмьюдесятью рыцарями, не был обязан присутствовать на коронации ни в силу оммажа, ни по причине какого-либо союза[22].

Архиепископы Сансский, Буржский и Турский, а также многочисленные епископы окружали дядю короля по материнской линии, Гийома Белорукого, архиепископа Реймсского с 1176 года, кардинала и папского легата, который должен был отслужить торжественную мессу после миропомазания и коронации[23]. Из королевского аббатства Сен-Дени тамошний настоятель привез корону, меч, золотые шпоры, обувь, шелковую тунику, а также литургическое одеяние: далматику иподьякона, в которую облачали короля во время службы. Итак, Филипп последовал обычаю и начал с того, что принес присягу, которая обязывала его беречь права Церкви, защищать и блюсти справедливость, а также проявлять милосердие во всех судебных постановлениях. Настал момент, и архиепископ Реймсский миропомазал короля елеем из священной ампулы, которая хранилась в аббатстве Святого Ремигия Реймсского и которая, согласно легенде, использовалась при крещении Хлодвига. По правде говоря, с помощью золотой иголки архиепископ вынул из ампулы лишь несколько кусочков елея, ибо за столетия он затвердел. Затем архиепископ смешал извлеченные частицы с новым освященным елеем. Он последовательно нанес несколько мазков по голове, груди и плечам Филиппа. Отныне король стал священной особой. Иногда королевское посвящение ошибочно приравнивали к посвящению в сан епископа. Разумеется, король получал один мазок елеем по голове подобно епископу при его посвящении в сан, тогда как обряд поставления в обычные священники предусматривал лишь помазание груди и плеч. Однако в ходе церемонии король был облачен только в далматику иподьякона, чтобы присутствовать на мессе, которая следовала за этим.

Прежде чем началось месса, архиепископ взял с алтаря королевскую корону и возложил на голову короля, а великие вассалы стали ее поддерживать[24]. Ригор настаивает, что Генрих Младший, король Англии, поддерживал эту корону на голове Филиппа вместе с другими магнатами, — жест, символизирующий готовность помогать и подчиняться королю Франции во исполнение вассального долга. Все присутствующие приветствовали нового короля и запели Vivat Rex[25]. Желая увековечить эту коронацию в людской памяти, Людовик VII даровал свободу всем своим сервам в районе пяти миль вокруг Орлеана.

Каким же было королевство, вверенное Филиппу II, королю Франции?

Какой другой более щедрый дар мог получить четырнадцатилетний подросток, нежели королевство Французское? Разве не было оно самым обширным и густонаселенным на Западе? Хотя реки Шельда, Маас, Сона и Рона ограничивали его в общих чертах[26], рубежи к югу от Пиренеев были намного более неопределенными. Каталония, в принципе, все еще входила в состав королевства, несмотря на то что совет Таррагоны в 1180 году постановил больше не упоминать имя короля Франции в своих официальных актах[27]. На исходе XII столетия во Франции проживало примерно 10 миллионов человек, тогда как численность населения королевства Английского не достигала и двух миллионов.

Между тем король Франции был далек от того, чтобы располагать реальной властью над всеми обитателями своего королевства. Формально он правил везде, но распоряжался по-настоящему только в своих графствах Орлеанском и Парижском, которые принадлежали династии Капетингов, а также в областях Лана и Санлиса, составлявших каролингское наследие. Там он был одновременно и графом, и королем, что ставило его в явно двусмысленное положение. Поэтому одна из важнейших реформ Филиппа II будет направлена именно на то, чтобы положить этому конец. Впрочем, даже в своем домене королю приходилось иметь дело с богатыми городами, которые уже получили коммунальные привилегии и пользовались правом самоуправления (Нуайон, Санлис, Суассон, Компьень и т.д.), и в особенности с влиятельными церковными землевладельцами, такими как капитул собора Парижской Богоматери и великие парижские аббатства (Сен-Жермен-де-Пре, Сент-Женевьев, Сен-Виктор), которые ревниво оберегали свою финансовую, административную и юридическую автономию. Однако всюду в пределах домена король мог мобилизовать людей, как из простонародья, так и из своих вассалов, когда имел в них нужду, чтобы совершить какой-нибудь поход.

В большей части его королевства дело обстояло иначе. Конечно, уже миновали те времена, когда владельцы замков стремились самоуправно хозяйничать на малых территориях, включавших в себя каких-нибудь двадцать деревень. В самом деле, уже твердо оформились такие могущественные региональные владения, как герцогство Бургундское, графства Тулузское, Бретонское, Шампанское, Фландрское, Шартрское, Блуаское, Неверское, не говоря уже о герцогствах Нормандском, Аквитанском и графстве Анжу, которыми король Англии владел как вассал французской короны[28]. В пределах своих земель герцоги и графы желали распоряжаться как им вздумается: вершить суд, вводить налоги, издавать законы, собирать войска и вести войну. Они заключали между собой союзы против короля, а когда тот требовал от них военной помощи, торговались с ним по поводу численности своих отрядов.

Хотя нельзя сказать, что страна была раздроблена на мелкие кусочки, юный Филипп все же унаследовал королевство, поделенное между несколькими силами. Однако он не был обделенным королем. Он был самым богатым и могущественным среди магнатов своего королевства. Он владел самым населенным на Западе городом, Парижем, и мог собрать больше рыцарей и пехотинцев, чем его противники[29]. Кроме того, его предки сохранили контроль над многими сеньориями королевства благодаря прево, которых они долгое время назначали по своему усмотрению и которые все больше и больше становились арендаторами у них на службе на короткий промежуток времени (три года)[30]. Филипп располагал верным союзником, Церковью. Доброе согласие с церковнослужителями облегчало использование необходимых для власти социальных категорий, тех, кого можно квалифицировать как интеллектуалов и содержателей госпиталей. Его предшественники, Людовик VI и Людовик VII, показали ему, насколько это важно — извлекать выгоду из демографического подъема и динамичного развития экономики того времени, даруя привилегии переселенцам, распахивавшим целину[31], подавая примеры освобождения от серважа, предоставляя деловым людям возможность распоряжаться в своих городах благодаря коммунальному праву[32]. Наконец, великие феодалы, которые часто смотрели на короля как на свою ровню, все же не могли не признавать за ним определенный престиж, связанный с миропомазанием и коронацией.

Итак, дар, полученный юным королем Филиппом, не был отравленным. Король Франции и те, кто помогал ему править, имели в запасе большие козыри, но лишь от их ума и способностей зависело, смогут ли они наилучшим образом использовать их в интересах королевской власти, королевства и, если возможно, его обитателей. С главами могущественных феодальных кланов, стремившихся подмять под себя королевскую власть, соперничество обещало быть жестоким. Но вокруг Филиппа уже сплачивались верные сторонники династии Капетингов. Рыцари, епископы и аббаты из пределов домена, то есть из Иль-де-Франса, Орлеана и южных областей Пикардии, образовали прочный блок вокруг юного короля.

Подле него постоянно находился шамбеллан Готье, поступивший на службу к Людовику VII еще в 1151 году. Он открыл Филиппу важные тонкости и секреты государственного управления. Опытный воин и политик, маршал Робер Клеман, который прежде руководил обучением Филиппа, находился при нем и на самом раннем, трудном и рискованном этапе его правления. После смерти маршала, наступившей 10 мая 1181 года, его брат Жиль занял освободившееся место в королевском совете и постепенно приобрел там большое влияние. Ответственный за регалии, то есть за распоряжение к выгоде для короля мирскими доходами аббатств и епископств, временно оставшихся без своих церковных глав, Жиль использовал эту возможность, чтобы в январе 1182 года обеспечить избрание на пост епископа Осерского своему брату Гармунду, аббату Понтиви. Однако уже в августе 1182 года избранный епископ скончался, находясь с миссией в Риме по поручению королевского правительства. Немного времени спустя Жиль был избран настоятелем аббатства Сент-Женевьев. Это первое повышение позволило ему остаться при короле. Второе повышение — избрание епископом Турне — обеспечило ему почетную должность наблюдателя за Фландрией и ее графом. Однако это могло означать и некоторую утрату королевского благоволения, поскольку теперь Жиль находился вдали от двора[33].

Шамбеллан Готье и маршал Робер Клеман были своеобразным наследием Людовика VII, который подготовил окружение для своего преемника, сделав хороший выбор из людей скромного происхождения. Теперь наступала очередь Филиппа II усвоить урок и доказать, что он способен назначать компетентных и верных советников, оказывать им доверие и хорошо их награждать согласно заслугам. Однако он был еще слишком молод, чтобы самостоятельно выбирать и назначать советников.

Среди тех, кто помогал юному королю отстаивать его власть и зачатки государственного единства, нельзя забывать о представителях рода Капетингов. Это значило бы пойти против исторической правды. В самые критические моменты рядом с королем были представители фамилии Дрё: брат Людовика VII, граф Робер де Дрё, и его сыновья — Робер, наследник, Филипп, епископ Бове с 1175 по 1217 год, и Генрих, который стал епископом Орлеанским в 1186 году. Они внушали юному королю, чтобы он не позволял верховодить собой ни графу Фландрскому, ни представителям шампанского клана, которые имели покровительницу и самого эффективного агента влияния в лице собственной матери Филиппа, королевы Адели.

Итак, миропомазание 1 ноября 1179 года дало Франции второго короля, в котором у нее была большая нужда. Разбитый односторонним параличом, Людовик VII всё больше и больше отстранялся от дел. Будучи уже не в силах держать бразды правления, он ожидал смерти, которая наступила 18 сентября 1180 года. Английский хронист Рауль де Дицето явно позволил себе злословить, когда написал, что юный король выкрал у своего отца королевскую печать — ту самую, большую государственную печать, на лицевой стороне которой был изображен король с короной на голове, восседающий на троне, с одним цветком лилии и скипетром в руках, тогда как другая сторона была усеяна цветками лилии. Но разве прежде Людовик VII не дал понять со всей очевидностью, что он желает короновать своего сына и назначает графа Фландрского ему в помощники для управления королевством? Кроме того, печать не являлась личной собственностью короля. Ответственность за нее нес канцлер или, в его отсутствие, хранитель печати. Это разделение функций между королем и сановником, отвечавшим за подлинность официальных актов, было мудрой предосторожностью. Слишком боялись произвольных решений монарха, который мог впасть в безумие или стать жестоким и кровожадным в приступе гнева.

Что же по этому поводу сообщают документальные источники? После смерти канцлера Гуго де Шанфлёри в 1172 году эта должность оставалась вакантной долгое время. Только в 1179 году на нее был назначен Гуго де Пюизе. Когда Филипп был коронован, новый канцлер остался подле него с согласия его отца. Следовательно, юный принц не мог украсть королевскую печать, которая была доверена канцлеру. Не следует также усматривать в присутствии хранителя королевской печати подле Филиппа какой-нибудь знак серьезного недоверия. Таково было общее правило, и новый король должен был ему следовать.

Проверка королевских актов подтверждает спокойный переход власти от отца к сыну. С ноября 1179 года по сентябрь 1180 года несколько документов было составлено от имени двух королей, и корреспонденция, поступавшая из провинции, была адресована, как правило, Людовику VII и его сыну. Между тем, начиная с апреля 1180 года, большая часть официальных актов содержит только имя Филиппа, однако юный король часто ограничивался тем, что подтверждал прежние дарения и постановления своего отца, например, по поводу освобождения королевских сервов в округе Орлеана[34].

Впрочем, миропомазание Филиппа и присутствие подле него канцлера с королевской печатью не были достаточными условиями для того, чтобы обеспечить ему реальную власть. Все источники сходятся в одном: крестный отец короля, граф Фландрский, Филипп Эльзасский, верховодил в правительстве. Людовик VII назначил графа Фландрского опекуном при своем сыне по согласованию с представителями фамилии Дрё и Робером Клеманом, которые больше не желали терпеть удушающего влияния шампанцев. Они придумали это средство, чтобы оттеснить от власти шампанский клан. В связи с этим раздосадованные англичане высказывали опасения, как бы французы не пострадали слишком сильно от тирании графа Фландрского. Адель и ее братья были еще более недовольны.

Королева и некоторые из ее братьев не присутствовали на коронации. Однако после дня Всех Святых 1179 года и в течение нескольких последующих месяцев супруга Людовика VII и Генрих Щедрый, граф Шампанский, время от времени наведывались ко двору. Поэт Конон Бетюнский позволяет почувствовать царившую там ядовитую атмосферу. Этот стихотворец из славного рода, кузен графа Бодуэна де Эно, сопровождал Филиппа Эльзасского в Париже. Но его пикардийский выговор и стихи не нравились королеве и уж тем более жене графа Шампанского, которая, как дочь Алиеноры Аквитанской, отстаивала традиции великой куртуазной поэзии. Королева даже порицала и отчитывала Конона в некоторых случаях[35]. Эти литературные ссоры, которые обрекали на молчание певца-поэта из Артуа, униженного слишком частыми насмешками[36], не мешали тем не менее графу Фландрскому править твердой рукой.

Превосходный администратор, Филипп Эльзасский пользовался солидной репутацией организатора. Приведя к покорности свою знать[37], он предложил фламандским судовладельцам и купцам необходимые порты, осушенные равнины и болота. По возвращении из Святой земли он мог свободно заниматься другими делами. Разве королевская власть не была заинтересована в том, чтобы дать простор для его амбиций? С одной стороны, это позволило бы сдерживать властные притязания шампанцев, а с другой, у графа стало бы меньше поводов к тому, чтобы завязать союзы, опасные для власти Капетингов, и сколотить еще более обширные владения на севере королевства. Правда, граф Фландрский не был настолько самонадеян, чтобы заявиться в Париж с собственной правящей командой или же прибрать к рукам всю королевскую администрацию; поэтому его деятельность не производит впечатления смены правительственного курса.

Появление в правительстве Филиппа Эльзасского не отразилось на методах руководства королевской власти даже после отъезда со двора сенешаля Тибо, графа Шартра и Блуа, который удалился в свои земли в марте 1180 года. Королева Адель присоединилась к нему в том же месяце. Шампанцы наконец поняли, что их присутствие рядом с молодым королем нежелательно. Это стало тем более очевидно к концу 1179 года, когда Этьен де Сансер, брат королевы, составил заговор и поднял вооруженный мятеж против короля Филиппа[38]. Граф Фландрский помог своему крестному сыну победить и доказал свою эффективность в еще одном случае. Ему потребовалось совершить лишь небольшую экспедицию, чтобы прекратить набеги некоторых феодалов, которые разграбили имущество церковных обителей в Берри, долине Соны и окрестных землях[39].

Таким образом, юный король увеличил число «своих друзей» среди церковнослужителей. Одно постановление также способствовало этому результату. Филипп II запретил клясться, поминая всуе имя Божье, будь то в тавернах или при дворе. Если король слышал, что какой-нибудь рыцарь или иной человек богохульствует, то заставлял его выплатить штраф: 10 су в пользу бедных. Виновный отказывался платить или не мог? В этом случае новый король приказывал бросить его в костер или в озеро. Так, по крайней мере, сообщают хронисты, которые хвалят короля за эти жестокие действия[40].

В 1179 году, то есть уже в первый год своего правления, Филипп II принял меры против евреев. Поступил ли он так, чтобы дополнительно угодить Церкви? Ригор дает это понять, но сразу же добавляет, что король желал завладеть золотом, серебром, недвижимым имуществом и землями евреев. Циничное пояснение. Однако эти дополнительные мотивы нисколько не оправдывают несправедливые действия, запятнавшие правление Филиппа И. Хотя Ригор утверждает, что евреи владели половиной Парижа[41], это является большим преувеличением. Когда король в 1183 году принял меры по изгнанию евреев и конфискации их полей, домов, а также синагог, которые он преобразовал в церкви, документы позволяют насчитать лишь 50 конфискованных жилищ[42]. Эти меры сопровождались перенесением коммерческого центра Парижа с острова Ситэ на Крытый рынок (Halles). Тем самым был положен конец монополии евреев на торговлю зерном на рыночной площади, находившейся до этого момента поблизости от собора Парижской Богоматери. Короче, король извлек выгоду из преследования евреев. Он обустроил Париж, обеспечив наилучшие условия для его дальнейшей экспансии, и не заплатил возмещения прежним торговцам, чье имущество он конфисковал. В ходе этой операции он присвоил даже деньги[43].

Не его ли крестный отец, граф Фландрский, правитель очень активного региона, открыл ему глаза на новые богатства, которые приносит торговля? Это было бы слишком просто: обелить память о Филиппе II, сославшись на худой совет, якобы данный ему крестным отцом. На самом деле люди короля уже примерно в 1180 году бросали весьма завистливые взоры на городские богатства, как свидетельствует Вильгельм Бретонец в своем описании сказочных богатств городов Фландрии и Артуа[44]. Нельзя возлагать ответственность на графа Фландрского за все проявления алчности короля, который рано или поздно должен был открыть для себя, как много денег требует деятельность правителя, и испытать искушение взять их там, где их было больше всего, а именно в городах. Однако к концу своей жизни король Филипп стал понимать, что королевство иногда нуждается в деловых людях. Он даже стал оказывать покровительство некоторым евреям: по крайней мере один из них, Дьёдонне де Бре, носил завидный титул «еврей короля» и заведывал в Париже сбором ввозной пошлины на хлеб[45]. Таким образом, Филипп II в некоторой степени возобновил политическое покровительство, которое его отец оказывал евреям. И все же этого недостаточно, чтобы изгладить из исторической памяти те преследования, которым евреи подверглись в первые годы его правления.

Филипп Эльзасский сыграл решающую роль в заключении брака между юным королем и своей племянницей, Изабеллой де Эно. Это бесспорно. Однако не он один желал этого союза. Его горячими сторонниками были и представители клана Капетингов — в первую очередь Робер де Дрё с сыновьями. Кроме того, придворные Робер Клеман и шамбеллан Готье видели интерес королевской династии в том, чтобы положить конец опасным планам о создании большого союза между Эно и Шампанью, в который вошли бы земли от берегов Северного моря до самой Шампани включительно.

В 1177 году граф Фландрский назначил наследником своих владений во Фландрии и Артуа графа Эно, Бодуэна V, супруга своей сестры Маргариты, и заставил присягнуть ему на верность баронов и представителей Фландрии, собравшихся в Лилле. Итак, на горизонте стало вырисовываться великое княжество, расположенное одновременно в землях империи и Франции, по обе стороны от реки Шельды. Но граф Эно не удовольствовался лишь надеждами на фламандское наследство. Он и граф Шампанский, Генрих Щедрый, замыслили заключить важные брачные союзы между своими детьми. 13 марта 1179 года Бодуэн встретился с Генрихом в Труа и обязался выдать свою дочь Изабеллу (некоторые хронисты называют ее Елизаветой) замуж за Генриха, наследника графа Шампанского, а своего собственного сына и наследника сочетать браком с Марией, дочерью графа Генриха. Оба отца дали в том клятву.

Разумеется, могло пройти много лет, прежде чем эти планы удалось бы осуществить. Юному Генриху было тринадцать лет, Марии — только три года, Изабелле — девять, а Бодуэну Младшему — восемь. Однако это не мешало созданию опасной коалиции против короля Франции, чей домен в результате мог оказаться почти полностью окруженным владениями шампанского линьяжа (в них входили графства Шампань, Сансер, Блуа и Шартр), владениями графа Фландрского, его супруги и его зятя Бодуэна (Валуа, графства Амьен, Артуа, Фландрия, Эно). Капетинги не пожалели сил, чтобы устранить эту опасность.

Как уже было показано, Людовик VII предложил бразды правления и роль опекуна над своим юным сыном Филиппу Эльзасскому, прежде всего для того, чтобы не дать королевской власти пасть под натиском шампанцев, обуреваемых честолюбивыми амбициями и озабоченных лишь своими собственными интересами. Есть и второе объяснение тому, почему в овчарню пустили еще одного волка: оказавшись между двух угроз, Людовик VII и его советники предпочли ту, которая в качестве побочного положительного эффекта способствовала бы возбуждению ссоры между сторонниками опасного альянса. Кроме того, пока граф Фландрский возглавлял правительство, представители фамилии Дрё и придворные более скромного происхождения могли хранить надежду на то, что им будет позволено остаться подле юного короля, тогда как королева Адель и ее братья обязательно удалили бы от двора тех, кто противился их политическому влиянию. Защитники королевской власти не строили никаких иллюзий. Они принимали как данность то, что магнаты официально доминируют в правительстве, поскольку юный король нуждается в могущественных покровителях, но они оставались подле него, зорко следя и выискивая возможность сыграть на противоречиях между фламандским и шампанским кланами. Королевская женитьба позволила им ввести в эту жестокую и сложную партию новую фигуру — Бодуэна де Эно.

Дабы устранить угрозу заключения брачного союза между Шампанью и Эно, клан Капетингов принял в итоге решение, предложенное графом Фландрским: устроить брак его крестника с его собственной племянницей, Изабеллой де Эно. Для Филиппа Эльзасского забрезжил час триумфа. Разве королева Франции, обязанная ему своей блестящей участью, не послужила бы для него дополнительным козырем при управлении делами королевства, которые стали целью его жизни? Тем не менее существовало серьезное препятствие. Согласится ли Бодуэн де Эно с крушением своих первоначальных замыслов? Ведь ему надлежало отречься от клятвы, связывавшей его с графом Шампанским, в результате чего прекрасное будущее, которое он готовил для своего сына, оказалось бы под угрозой. Бодуэн затягивал переговоры, чтобы извлечь максимум выгод из своего положения отца, у которого домогаются руки его дочери. В пору Рождества 1179 года он встретился в Париже с Людовиком VII, но все еще не принял окончательного решения[46].

Примерно в конце Великого поста 1180 года граф Фландрский и Рауль, граф Клермонский, коннетабль Франции, направились в Моне с делегацией королевских советников, чтобы преодолеть последнее отцовское сопротивление и составить брачный контракт в надежной и должной форме. Как и другие вассалы короля, Рауль де Клермон считал тогда необходимым этот союз, который должен был покончить с политическим преобладанием шампанского клана и предотвратить окружение королевского домена. Переговоры длились три дня и завершились подписанием соглашения.

С большим сожалением граф Эно согласился на то, чтобы Артуа, которое должно было отойти к нему вместе с остальными владениями Филиппа Эльзасского, стало приданым его дочери. Он обещал уступить ей город Аррас, то есть, собственно говоря, всё Артуа, а кроме того, города Сент-Омер и Эден[47]. В условиях соглашения предусматривалась дальнейшая судьба этих владений. Если бы Изабелла родила сына, приданое отошло бы к нему, но если бы этот наследник умер бездетным, Артуа должно было бы вернуться к Бодуэну де Эно. Таким образом, Бодуэн вытребовал гарантию того, что земля, уступленная его дочери, не будет включена в состав королевского домена немедленно. Однако при этом он все равно сильно сокрушался, видя, что богатая провинция уплывает из его рук.

Опасаясь, как бы его шурин не передумал, граф Фландрский поторопил события. Без промедления он увез с собой юную принцессу. Однако понадобились некоторые дополнительные переговоры, и молодому королю пришлось сидеть в одном из залов Амьена, в то время как советники дискутировали по поводу условий его женитьбы. В нетерпении он спрашивал себя, «когда же будет дано ему самому или иному королю Франции воссоздать королевство Французское таким, каким оно было во времена Карла Великого, — во всей его протяженности и могуществе»[48]. Вполне возможно, что подросток, уже весьма озабоченный хорошим исполнением своих королевских обязанностей, действительно произнес эти речи. Он показал бы тем самым, что усвоил данные ему уроки и, желая подражать славному примеру Карла Великого, не собирается ограничиваться только женитьбой на принцессе, в жилах которой текло больше каролингской крови, чем у кого бы то ни было во всей Европе. Сторонники этого союза спешили со свадьбой. Филипп Эльзасский доставил свою племянницу в крепость Бапом. Юный король прибыл туда и женился на Изабелле 29 апреля 1180 года. Это был день триумфа для графа Фландрского.

Его успех, который был также и успехом клана Капетингов, вызвал гневное раздражение у шампанцев. Угрозы с их стороны представлялись опасными. По обычаю следовало короновать королеву вскоре после свадьбы, но не было и речи о том, чтобы провести эту церемонию в Реймсском соборе, поскольку местный архиепископ доводился братом королеве Адели. Поэтому сначала королевское окружение остановило свой выбор на Сансе и объявило днем коронации 18 июня. Однако затем советники осознали опасность такого путешествия, ибо королевский кортеж легко мог стать объектом нападения со стороны графа Сансерского и его братьев. Между тем время поджимало. Разногласия между матерью и сыном не предвещали ничего хорошего. Ее отъезд со двора весной 1180 года совпал с началом решающих переговоров о предстоящем браке. Это еще более обострило ссору между Филиппом и его матерью. Поэтому в спешке было решено провести коронацию 29 мая в пределах знаменитого аббатства Сен-Дени, построенного Сугерием.

В этот день граф Фландрский снова держал королевский меч, тогда как архиепископу Сансскому выпала честь короновать совсем юную королеву, девочку, которой едва исполнилось 10 лет. Ее жених короновался сам вслед за ней. Повторная коронация не была чем-то необычным, но, как правило, ее совершали после смерти прежнего короля, который уже успел один раз короновать сына при своей жизни. Юный Филипп II его советники не стали дожидаться кончины Людовика VII. Они, несомненно, хотели похвалиться коронацией, которая была бы проведена без участия одного из столпов шампанской партии, королевского дяди, архиепископа Гийома Реймсского, и в то же время решительно пресекла бы любые новые споры. Ибо в противниках этого брака недостатка не было, и можно задаться вопросом: сумятица, возникшая в аббатстве в конце церемонии, была вызвана только радостным возбуждением народа, которого спешно созвали из пригородов и деревень, расположенных по соседству с Сен-Дени? Переполох разросся до такой степени, что один рыцарь из королевской охраны решил положить конец крикам и толчее. Давая знак толпе успокоиться, он широко взмахнул своим жезлом и случайно задел три лампады, освещавшие алтарь, возле которого стояли новобрачные. Это было печальным предзнаменованием грядущих событий, однако Ригор пишет, что в пролившемся масле следует видеть обещание славы и почета для короля Филиппа[49].

Этот брак, один из самых оспариваемых за всю историю французских королей, привел к появлению идеологии Капетингов, которая должна была помочь династии утвердиться на троне. Время для этого пришло, ибо пророчество Святого Валерия, в окончательной форме записанное примерно в 1040 году в аббатстве Кап-Орню, доминировавшем над бухтой Соммы (ныне — Сен-Валери-сюр-Сомм), обещало королевскую власть до седьмого колена потомкам Гуго Капета, который в 980 году велел вернуть туда останки вышеназванного святого. Итак, указанный срок теперь заканчивался, и становилось необходимым найти новое обоснование легитимности Капетингов. Случай представился вместе с действиями оппозиции, которая возникла против юного короля и еще более против его супруги.

Озлобленные представители шампанского клана и некоторое количество баронов старались до крайности принизить достоинства юной королевы. Разве не обвиняли они графа Фландрского в том, что он дал своему крестнику жену скромного происхождения и ввел ее во власть? Это верно, что графство Эно было «маленькой страной», как позднее высказался о нем самый знаменитый его хронист Фруассар, и что его площадь существенно уступала площади Шампани. Верно также и то, что граф Эно приносил оммаж епископу Льежскому, и, следовательно, не был прямым вассалом императора, что ставило его на более низкую ступень в феодальной иерархии, но давало ему значительное преимущество — широкую автономию. Шампанцы, уязвленные тем, что Бодуэн без всякого к ним уважения отказался от взятых на себя обязательств, и разгневанные своим отстранением от управления королевством, воспользовались этой сомнительной ситуацией в соответствии с нравами той эпохи. Они направили яростную агрессию против королевы-ребенка, которая, согласно их утверждениям, могла навеки заставить потускнеть династию Капетингов. При этом шампанцы словно забыли, что всего год назад они всячески добивались, чтобы Изабелла была обещана в жены их будущему графу.

Все заинтересованные лица, чьи судьбы были связаны с супругой короля Филиппа, не могли оставить без ответа эти злобные нападки. Однако их доводы были иного свойства. Приближенные Бодуэна, графа Эно, твердо указывали на его независимое положение и богатство[50], но не использовали как аргумент каролингское происхождение Изабеллы. А ведь среди ее предков был Карл Лотарингский — неудачливый соперник Гуго Капета и дядя последнего короля из династии Каролингов, а также Юдифь — правнучка самого Карла Великого и супруга Бодуэна I Фландрского. В конце XII века славное происхождение юной королевы будет бесспорно доказано монастырскими писателями графства Эно[51]. Однако королевское окружение, убежденное в более низком генеалогическом статусе Капетингов, не утверждало, что каролингская кровь Изабеллы должна обеспечить легитимность Капетингов, которые пойдут от короля Филиппа. Такой довод начнет использоваться лишь в правление Людовика VIII и Людовика Святого[52]. А пока сторонники Людовика VII и Филиппа II, стараясь достойно ответить на вызов, брошенный юному королю, его супруге и их потомкам, не использовали генеалогический арсенал и представляли Филиппа как нового Карла Великого и как точку отсчета новой династии. Они умышленно настаивали на разрыве генеалогических звеньев. Карл Великий не был потомком Хлодвига и тем не менее стал основателем новой династии. В свой черед, Гуго Капет, который не был потомком Карла Великого, стал королем и положил начало новому роду правителей. Филипп II собирается поступить так же. Разве не было это правильным ответом на провокационное валерийское пророчество и на нападки против супруги Филиппа? Вовсе не пытаясь заполнять разрывы в генеалогии, сторонники короля, наоборот, акцентировали на них внимание. Предоставив фламандцам и шампанцам спорить насчет более или менее престижного происхождения их графов[53], они предпочитали смотреть в будущее и подчеркивали, что это «гордость — быть Капетингом», согласно формулировке Бернара Гене[54].

Итак, брак Филиппа II стал отправным событием для возвеличивания королевской власти Капетингов, которое будет продолжаться в ходе всего его правления. В пророчестве, которое придумают для него незадолго до его выступления в крестовый поход в 1190 году, он назван «львёнком, который должен возвысить свою династию, победить все королевства на свете, воздвигнуть новые укрепления Иерусалима и восстановить мир». «Львёнок» — подходило ли это имя тому, кого поочередно называли Филиппом Богоданным, Филиппом де Гонессом и даже Филиппом Непричёсанным, — такой лохматой была его шевелюра? В истории не прижилось ни одно из этих наименований, и лишь тому, которое дал Ригор в предисловии к «Деяниям», завершенным в 1206 году, суждено было остаться в веках. Он именует своего короля Августом и дает короткое этимологическое пояснение. Его выбор не был обусловлен только лишь влиянием античной традиции. «Август» происходит в действительности от глагола «augere», что значит «увеличивать», «присоединять». Кроме того, разве Филипп не родился в августе, в пору наполнения зернохранилищ и виноградных давилен? Разве не хотел король вернуть своему государству былую обширность и могущество[55]? Не заявлял он разве об этом намерении, когда ожидал в Амьене свою невесту Изабеллу, которая должна была привнести свою красоту и утонченность в грубый род Капетингов[56]?

Но шампанцы не любили эту юную королеву, благодаря которой граф Фландрский упрочил свое влияние на Филиппа II.

Без английских сообщений мы не знали бы ничего или почти ничего о яростном противостоянии, которое возникло между королевой Аделью и ее сыном. Королевские источники — французские, эннюерские и фламандские — благоразумно хранят об этом молчание, но англичанам эта ссора была слишком выгодна, чтобы они ее замалчивали[57]. Разве она не предоставляла им возможность для вмешательства в дела королевства?

Слабое проявление английского влияния в начале правления Филиппа легко объяснимо. Генрих II опасался нового мятежа со стороны своей супруги и сыновей. Кроме того, если бы он занял позицию, враждебную Изабелле и ее отцу, графу Эно, это могло вызвать неудовольствие у Фридриха Барбароссы и помешать новому примирению между императором и зятем Генриха II, Генрихом Львом, герцогом Баварским, супругом его старшей дочери Матильды, который отстаивал свою независимость[58]. Более того, английский король не мог портить своих отношений с графом Фландрским, ибо считал его союзником и должен был ему покровительствовать, поскольку Филипп Эльзасский был вассалом английского короля за «денежный фьеф» (то есть за денежные выплаты), пожалованный одному из его предков в начале XII столетия. Наконец, брачные проекты, в частности брак его сына Ричарда и Аделаиды, дочери Людовика VII и Констанции Кастильской, побуждали его к некоторой осмотрительности. По правде говоря, Плантагенеты могли, не слишком тревожась, занять выжидательную позицию, поскольку Гуго дю Пюизе, канцлер королевства Французского и сын епископа Даремского, до сих пор поддерживал с ними переписку и не преминул бы уведомить их о моменте, благоприятном для вмешательства. Исходя из этого, Генрих II позволил королю Франции беспрепятственно ссориться со своей матушкой.

Королева Адель неосторожно поддерживала добрые отношения со своими братьями, даже с графом Сансерским, который поднял мятеж в конце 1179 года[59]. По подсказке графа Фландрского и королевских советников, которые больше не могли терпеть такое поведение, юный Филипп в марте 1180 года отдал приказ своим солдатам завладеть замком, где его мать нашла убежище, и выбить оттуда гарнизон. Перед лицом этой угрозы Адель Шампанская бежала и отдалась под покровительство своего брата Тибо, графа Шартра и Блуа. Она не могла уже терпеливо смотреть на то, как ее вместе с братьями отстраняют от власти к выгоде графа Фландрского. Когда сын запретил ей любые контакты, даже письменные, с ее кланом, она предпочла примкнуть к своей шампанской родне и подготовить вместе с ней широкое восстание, первые признаки которого появились уже через некоторое время. В этих условиях решительное вмешательство юного короля становится более понятным.

В начале весны 1180 году шампанцы отправили посольство к Генриху II, дабы просить о помощи. Тщетно. Король Англии упорно сохранял нейтралитет, несмотря на то что его сын, Генрих Младший, настаивал на вооруженном вмешательстве, целью которого было бы восстановление порядка и мира во Франции. Генрих II решил высадиться в своих французских фьефах, но до сих пор не принимал ничью сторону. Впрочем, Филипп II оказывал на него давление, планируя поход в Овернь, один из континентальных фьефов английского короля. Он начал собирать отряды, и к нему присоединились три тысячи пехотинцев, посланных графом Эно, который недавно стал его тестем. Однако поход не состоялся, ибо графы Фландрии и Эно, горячие сторонники мира, организовали встречу между двумя королями и таким образом внесли свой вклад в улаживание ссоры.

Уверившись наконец в благополучной участи своего зятя, герцога Баварского, который уже помирился с императором в июне, король Англии решил вмешаться во французские дела. В начале лета он лично встретился с королем Франции. Будучи его вассалом, Генрих II опустился перед ним на одно колено, а затем успешно унял его гнев против шампанцев и помирил его с матерью. Двадцать восьмого июня он возобновил с юным Филиппом союзный договор, заключенный в 1168 году с Людовиком VII[60]. Выступив в качестве посредника между кланами, которые боролись за власть, Генрих II, таким образом, обеспечил несколько мирных месяцев.

Между тем Людовик VII заканчивал свою жизнь и готовился к смерти — быть может, в одном парижском монастыре. Однако Ригор указывает, что его смерть наступила в королевском дворце на острове Ситэ 19 сентября 1180 года. Его тело доставили в основанное им цистерцианское аббатство Барбо. Королева Адель велела возвести там роскошную гробницу, отделанную золотом, серебром и драгоценными камнями. Текст высеченной на ней эпитафии был обращен к Филиппу II и содержал довольно резкие выражения: «Здесь покоится тот, кого ты пережил, ты наследник его достоинства, ты выкажешь пренебрежение своему роду, если не поддержишь его славного имени».

Восхваляемый за свое благочестие, обвиняемый одним монахом за слишком большое потворствование евреям и оставшийся в памяти по крайней мере как ответственный за потерю Аквитании, Людовик VII скончался, окруженный всеобщим равнодушием. С трудом отыскалось лишь одно уведомление, посланное епископом Орлеанским своему клиру по поводу смерти этого короля[61].

Итак, юный Филипп стал единственным королем. Слабым королем, если говорить правду. В течение трех лет феодальные магнаты делали его заложником своих междоусобиц и честолюбивых притязаний. Однако при нем находилась малая группа верных придворных: Робер Клеман (до мая 1181 года), затем его брат Жиль; коннетабль Рауль де Клермон — советник, к которому король больше всего прислушивался после смерти Робера Клемана; канцлер Гуго дю Пюизе и представители клана Дрё. Благодаря их поддержке Филипп II сопротивлялся, избегая наиболее опасных ловушек и лавируя среди многочисленных интриг, которые непрестанно следовали одна за другой. Ситуация становилась все более запутанной, сложной и напряженной. Отныне сразу четверо магнатов желали оказывать преобладающее влияние на королевскую власть. Женитьба короля сделала важной фигурой при королевском дворе отца Изабеллы, Бодуэна, графа Эно. Третейское посредничество Генриха II вернуло ко двору графа Шампанского, что не замедлило вызвать неудовольствие Филиппа Эльзасского, привыкшего за минувший год быть там хозяином. Наконец, король Англии и сам претендовал на то, чтобы при случае диктовать свою волю. Однако он столкнулся с другим мастером политических интриг, графом Эно, который иногда держал в своих руках ключи от ситуации[62]. Зажатый в клещи между своим шурином, Филиппом Эльзасским, и своим зятем, королем Франции, Бодуэн вел очень тонкую игру. Он не мог сердить графа Фландрского, который обещал оставить ему в наследство свои родовые владения, но при этом ему невозможно было забыть, что его дочь является королевой Франции. Ситуация стала еще более сложной, когда он попытался сблизиться с шампанцами, но, как обычно, граф мастерски вышел из своего двусмысленного положения. Он даже ухитрился погасить начало ссоры между Филиппом Эльзасским и Раулем де Куси, которого граф Фландрский, уязвленный утратой прежнего влияния на Филиппа II, обвинил в подстрекательстве против себя.

Ситуация быстро накалялась, ибо граф Фландрский готовился отыграться на короле Франции, виновном, с его точки зрения, в сближении с шампанцами. Используя случай, чтобы отомстить своему крестнику, он помог своему зятю Бодуэну, графу Эно, заключить соглашение с кланом королевы-матери. С этой целью он сопровождал его в ходе поездки в Провен. Четырнадцатого мая 1181 года Бодуэн возобновил договор от 1179 года с Марией Шампанской, недавно овдовевшей супругой графа Генриха. Стороны вновь дали обещание заключить брак между старшим сыном графа Эно, Бодуэном, и Марией, дочерью графини Шампанской. Планировали также обручить Генриха Молодого, нового графа Шампанского, с одной из дочерей графа Эно, Иоландой, которая, таким образом, заменила свою сестру Изабеллу, ставшую королевой Франции[63].

Король Филипп не мог оставить без ответа союз, который вот-вот мог возникнуть. Уже в июле 1181 года он атаковал графа Этьена де Сансера и завладел крепостью Шатийон. Но в том же месяце Филипп Эльзасский затеял поход против Рауля де Куси и призвал к себе на помощь графа Эно, который, однако, сумел успешно погасить ссору между королем и графом Фландрским.

Как бы то ни было, конфликт между крестным и крестником вскоре разгорелся снова. Филипп Эльзасский на этот раз не поладил с Раулем де Клермоном, коннетаблем Франции. Тогда король Франции решил вторгнуться в Валуа, принадлежавшее графу Фландрскому. Последний в ответ совершил нападение на королевский домен и с грабежами дошел до городка Даммартен-ан-Гоэль, находившегося в каких-то двадцати километрах от Парижа, где по этому поводу был великий страх. Граф Фландрский призвал к себе на помощь Генриха Лувенского, яростного врага графа Эно, который, ссылаясь на холод и дождь, вернулся в свое графство в январе 1182 года. В действительности граф Эно не хотел способствовать поражению своего зятя.

Впрочем, в рамках этой хрупкой коалиции шампанцы не предпринимали широких наступательных действий, так как мятежники были согласны между собой лишь в одном пункте: короля Франции нужно ослабить. Опасность для юного короля миновала тем более быстро, что юный Генрих Лувенский, сын герцога Лувенского, которого вскоре станут именовать герцогом Брабантским, напал на графство Эно. В 1184 году граф Эно апеллировал по этому поводу к императору[64], однако тот старался не слишком вмешиваться в это дело. Между тем король Англии тоже предпочитал сохранять нейтралитет, хотя и слал подарки королю Филиппу. В 1183 году он послал ему оленей, ланей и косуль, «которые на судах были доставлены на берег Сены». Эти животные предназначались для большого Венсеннского леса, который король Филипп недавно велел обнести стеной[65]. Следует ли говорить о согласии между венценосными особами? По правде говоря, король Франции намного больше рассчитывал на свою собственную активность и на поддержку своих верных сторонников, нежели на какой-либо союз с другими монархами. Но он не собирался забывать ни печального опыта первых лет своего правления, ни злополучной сложности вассальных связей, переплетенных нерасторжимым образом с родственными узами. Разве его кузены из рода Куси не были родственниками Бодуэна де Эно? И разве не были они также вассалами Филиппа Эльзасского с тех пор, как тот стал графом Вермандуа[66]? Горестные события, которые едва не сделали из юного короля безвластную политическую марионетку, затерянную среди свар крупных феодальных сеньоров, показали ему опасность, которую те представляли для королевской власти. Этот, однако, не помешает ему в дальнейшем использовать против них средства, предоставляемые все теми же феодальными структурами.

Но время для этого еще не пришло, и на тот момент первоочередной задачей Филиппа II было контролировать и сокращать могущественное влияние графа Фландрского. Вопрос о наследовании Вермандуа послужил для этого хорошим предлогом. После кончины Елизаветы, графини Вермандуа, наступившей 26 марта 1183 года, ее муж Филипп Эльзасский оккупировал долину Уазы от Сен-Кантена до Шони, то есть самое сердце Вермандуа. По предложению Бодуэна де Эно и архиепископа Реймсского, Генрих II Плантагенет и его сын Генрих Младший согласились стать мирными посредниками. Примерно на Пасху король Франции и его крестный встретились в местечке Ла-Гранж-Сент-Арнуль, расположенном между Санлисом и Крепи-ан-Валуа. В результате переговоров граф Фландрский сохранил контроль над всеми землями Вермандуа вместе с Сен-Кантеном, Перонном, графством Амьен, Туроттом и Бокеном, а также сюзеренитет над землями Гиз и Валуа в виде залога за тем суммы, которые он уже потратил ради приобретения этих владений.

Однако никто не был по-настоящему удовлетворен. Поскольку Филипп Эльзасский получил наследство своей жены лишь в форме залога, он уже очень скоро был вынужден уступить Валуа своей свояченице, графине де Бомон. С другой стороны, шампанцы жаловались на то, что не получили вообще ничего, а клан Капетингов удивлялся тому, что фламандский властитель сохранил контроль над такими завидными территориями[67].

Не разжигал ли Генрих II эти многочисленные конфликты умышленно, чтобы оставить за собой роль третейского судьи? Возможно, но в любом случае он эту роль вскоре утратил. В окружении французского короля коннетабль Рауль де Клермон повел наступление против графа Фландрского. Он победил, добившись решительного сближения между Филиппом II и шампанцами, которые вместе с королевой Аделью восстановили свое влияние при дворе. Филипп Эльзасский удалился в свои владения. Генрих II, не предвидевший такого поворота событий, ничего не мог ему противопоставить, поскольку был занят подавлением нового мятежа, поднятого его сыном Генрихом, который, однако, умер немного времени спустя, 13 июня 1183 года.

Между тем в 1183 году войско короля Франции вторглось в Берри, чтобы обеспечить местным жителям защиту от грабежей и резни со стороны так называемых коттеро (cottereaux), солдат, оставшихся без дела после отмены похода в Овернь. Филипп II воспользовался этим случаем, чтобы установить мир со своими вассалами. Ведь в том же 1183 году народное движение в области Пюи показало, насколько население южных областей королевства измучено войнами феодальных магнатов, в частности борьбой между королем Арагона и графом Тулузским. Под предводительством одного набожного бедного плотника по имени Дюран, выделявшегося своим истовым почитанием культа Девы Марии, народ и клирики требовали мира. Они его добились и «превратили убийц и воров в честных людей», в особенности благодаря длинным процессиям, в которых миряне, священники и монахи шествовали бок о бок и несли покров Девы Марии, имевший вид белого монашеского одеяния. Это выступление народа против профессиональных воинов и феодальных усобиц было своеобразным призывом к силе, способной обеспечить мир[68]. У юного короля Франции, который вырвался из-под опеки одного крупного вассала лишь для того, чтобы попасть под влияние другой «партии», пока не хватало на это возможностей. Однако уже вскоре король Филипп покажет, что намерен крепко взять власть в свои руки.

Шампанцы снова доминировали. Гийом Белорукий, королевский дядя, архиепископ и кардинал, был теперь самой значительной фигурой при дворе. Его присутствие на заседаниях королевского совета стало настолько необходимым, «что в нем нуждались как в каком-нибудь недремлющем оке». Именно такая формулировка содержалась в письме, которое было отправлено к папе «Луцию III в период между мартом и августом 1184 года. Гийом не смог отправиться в Рим лично, как того требовал папа, и потому Этьен, аббат Сен-Жермен-де-Пре, поехал вместо него. Разумеется, объяснение в деловом послании было написано от имени короля, но легко догадаться, кто продиктовал его на самом деле. Став отныне главой шампанского клана, прелат считал, что ему нельзя покидать королевский двор. Разве в его отсутствие риск утраты влияния не стал бы слишком велик? Угроза не была иллюзорной, ибо граф Фландрский до сих пор не сложил оружия. Примирение короля с шампанцами возбудило в нем гневное негодование. Он готовился взять реванш и при этом очень сильно рассчитывал на графа Эно, отца королевы.

Нисколько больше не медля, шампанцы, которые упрекали Бодуэна за постоянное содействие своему зятю, графу Фландрскому, решили уничтожить саму основу его влияния и крепко взялись за его дочь, королеву Изабеллу. Весной 1184 года их жажда власти вызвала драму в жизни королевской четы. Даже не известив графов Эно и Фландрии, эти «злокозненные советники» решили собрать в Санлисе некий собор, подразумевая под этим собрание, которое должно было выносить решения по религиозным делам и, в данном случае, по вопросам брака. К великому удивлению юной Изабеллы, участники собора вознамерились принять постановление о том, чтобы разлучить ее с мужем, королем Франции. Кто же был сторонником развода? Архиепископ Реймсский, его братья Тибо и Этьен, Генрих Бургундский и Рауль де Клермон. К ним также примкнули некоторые из главных советников короля.

Итак, шампанцы преуспели в том, чтобы объединить вокруг себя союзников самого разного происхождения. Вся их затея имела большое значение, поскольку с устранением юной королевы перед всесильным шампанским кланом исчезло бы последнее препятствие на пути к власти. Кроме того, королева Адель наконец избавилась бы от своего главного кошмара — присутствия подле короля жены, которую она на дух не переносила.

К счастью для Изабеллы, клан Капетингов, вместе Робером де Дрё и его сыновьями, не одобрял идею развода королевской четы, который открыл бы широкое поле деятельности для опасных шампанцев и лишил бы Филиппа 11 всякой возможности маневрировать между интересами магнатов. Король решил последовать их совету и отверг совет «злых»[69]. Это также была и победа Изабеллы, которая не собиралась сдаваться: в свои четырнадцать лет она умело отстаивала свое право на корону и семейное счастье. В день предстоящей разлуки, перед тем как уехать в родные края, она пришла проститься со своим супругом. Тогда Филипп, вероятно из лучших побуждений, предложил ей выбрать нового мужа из его вассалов: «Сударыня, знайте, что вы покидаете меня не по причине вашего злонравия, но лишь потому, что я не могу получить от вас наследника. Если вы хотите себе в супруги какого-нибудь барона из моего королевства, то скажите, и он будет ваш, чего бы мне это ни стоило».

Шокированная его предложением, Изабелла отвергла такую сделку: «Избави Боже, чтобы какой-нибудь смертный возлег на супружеское ложе, которое прежде было вашим».

Не выдержав этих слов и вида заплаканной супруги, король Филипп заверил ее, что она не покинет его никогда[70].

Теперь Изабелле оставалось только сломить своих противников. Решение мужа придало ей силы. В тот самый день, когда должны были объявить о расторжении брака, она сняла с себя красивые наряды, оделась в скромное одеяние и пошла молиться в церкви Санлиса. Просители милостыни и прокаженные толпами стекались к жилищу королевы. При этом они молили Бога поразить ее врагов и испускали такие пронзительные крики, что шампанский клан испугался и отказался от своего замысла[71].

Филипп II Изабелла немного повременили, прежде чем опять воссоединиться, но «в дальнейшем король очень любил свою супругу», которая подарила ему одного сына, Людовика. Не стоит слишком задерживаться на том факте, что Филипп еще помедлил некоторое время, прежде чем исполнить свой супружеский долг после примирения в Санлисе. Вряд ли причиной этого были запреты, препоны или какие-то иные скрытые трудности, связанные с ненавистью королевы Адели к Изабелле. В конце концов, Филиппу было всего 17 лет, а Изабелле — четырнадцать. Разумеется, два подростка уже вступали в близость до Санлиса — в противном случае было бы достаточно постановления об аннуляции брака, и не возникло бы необходимости говорить о разводе. Однако общество той эпохи знало, что слишком ранняя беременность может быть опасной для роженицы и ребенка. Изабелла была еще слишком юной, чтобы ее половые контакты с супругом могли быть частыми[72].

На одной чаше весов качались аргументы, подобранные в пользу развода (отсутствие детей, необходимость решительно отстранить от власти дядю королевы), а на другой — в пользу сохранения брака (взаимное чувство супругов, нежелание допустить к управлению королевством клан королевы-матери). Король Филипп понимал, что противоборствующие придворные группировки все еще рассматривают его как игрушку в своих руках. И вот в этом деле, которое касалось его в первую очередь, он вдруг увидел, что решающее слово — за ним. Не слишком важно, последовал ли Филипп подсказке «добрых советников» или же принял решение спонтанно. Впервые со всей очевидностью он осознал силу своего личного выбора. Все склонились перед его волей. Он защитил свою супругу. Король и королева стали после этого жить как муж и жена. Пятого сентября 1187 года Изабелла подарила ему сына, принца Людовика, что позволило его династии окончательно закрепить за собой престол.

Итак, в 1184 году открылась брешь в безраздельном господстве магнатов при французском дворе. Отныне король знал, что он способен принимать решения, нисколько не обязанный следовать указаниям самого могущественного придворного клана или же советников второго порядка. Разумеется, для восстановления королевской власти во всей ее полноте требовалось много времени. Еще в течение многих лет архиепископ Реймсский, дядя короля, будет находиться при нем и твердо удерживать главенствующее положение в его совете. Однако Филипп уже не заблуждался относительно важности своих собственных решений. Это не означает, что он больше не собирался спрашивать чужого совета. Но теперь он был убежден, что в том случае, когда мнения советников расходятся, окончательный выбор за ним. Более того, уже в 1185 году он задумал овладеть «инструментами власти» и не стал назначать нового канцлера вместо умершего Гуго дю Пюизе. Короче, жестокое испытание, которое он пережил вместе со своей супругой весной 1184 года, показало ему, что он способен на самостоятельные решения и может заставить других, включая магнатов, соглашаться с собой, если четко выразит свою волю.

Обстоятельства помогли королю Филиппу при первом утверждении его личной власти. По правде говоря, чтобы развить этого успех, требовалось еще много времени, терпения и искусных маневров. В следующем году король не раз подтвердит свою политическую квалификацию. Исходя из этого, можно ли усмотреть в его угрозе отослать Изабеллу на родину некий шантаж по отношению к Бодуэну де Эно, шантаж, имевший целью вынудить графа решительным образом встать в ряды королевских сторонников? Не обнаруживает ли это в юном Филиппе рано появившуюся способность вести безжалостную, жестокую двойную игру, подобно тому, как какой-нибудь великий талант может проигрывать в уме сложные комбинации? Нет, этого еще не было в 1184 году, и Филиппу придется пройти через несколько печальных опытов, прежде чем он сможет выработать очень сложную политическую стратегию.

С другой стороны, не позволяет ли столь быстрая перемена в поведении увидеть в Филиппе человека непостоянного, боязливого, подверженного чужому влиянию? Нет, это значило бы пренебречь его конечным решением, которое он уже не будет пересматривать и последствия которого были велики. Однако в этом деле, как и во многих других, он показал себя человеком беспокойным. Он оставался таковым всю свою жизнь. Тем не менее благодаря твердой воле и решительности он преодолевал это беспокойство, которое таким образом становилось дополнительным козырем в делах управления людьми и государством, ибо оно позволяло ему предвидеть различные последствия тех решений, которые ему надлежало принять. Взвесив все «за» и «против», он мог решать с полным знанием дела. Короче, его тревожная настороженность удачно сочеталась с другой стороной его характера — импульсивностью, которая, в противном случае, могла бы иметь опасные и мрачные последствия. Властное руководство, которое он отныне желал взять на себя, должно было сопровождаться более твердым самообладанием и упорной целеустремленностью. Нетрудно догадаться, какие неудобства были с этим связаны. Силой сдерживая свою порывистость, король Филипп собирался затвориться в себе, укрыться за настоящим панцирем и воздвигнуть между собой и другими людьми непреодолимый барьер. Он часто старался прятать свой внутренний мир от других, превращаясь тем самым в загадочного короля, мотивы поведения которого иногда очень трудно ухватить и понять.

Еще юный, находясь на пороге своего двадцатилетия, король Филипп понял, что его личная власть зависит от мастерского владения аппаратом управления, то есть от распоряжения определенным количеством «колесиков» и людей, заставляющих их функционировать. Однако мало того, что к 1185 году органы власти еще не вполне сформировались, — само политическое пространство, оставленное для королевской инициативы, было очень узким. Филипп не сам выбирал себе советников, и среди них лишь представители семейства Дрё и шамбеллан Готье оставались верными сторонниками власти Капетингов. Например, коннетабль Рауль де Клермон со всей очевидностью продемонстрировал опасный оппортунизм своими колебаниями между фламандским и шампанским кланами. Должен ли был Филипп II смириться с тем, что знатные вассалы заправляют в политической жизни, а возможности, оставленные ему для сохранения некоторого влияния, сводятся лишь к лавированию между этими могущественными хозяевами крупных региональных владений?

Филипп II не желал этого терпеть, даже несмотря то что материнская родня вновь вошла в силу при его дворе. Поскольку он еще не мог исключить магнатов из своего совета и тем более избрать в советники людей скромного происхождения, он воспользовался смертью Гуго дю Пюизе и сенешаля Тибо, скончавшихся соответственно в 1185 и 1191 годах, чтобы не назначать им преемников. Он больше не допустит, чтобы преграда между ним и властью создавалась самыми видными служащими короны, канцлером и сенешалем. Из главного придворного интенданта сенешаль постепенно превратился в управляющего королевской администрацией и финансами: в отсутствие короля он председательствовал на торжественных заседаниях курии, где вершилось правосудие, проверялись отчеты королевских чиновников, а иногда даже обсуждались важные решения, которые надлежало принять королю.

Однако король Филипп сохранил три другие видные должности. Во-первых, должность коннетабля, поскольку королевской армии нужен был предводитель. Во-вторых, должность камерария, который к этому времени уже оставил шамбелланам заботу о повседневной жизни короля. С 1180 года камерарием был Матье де Бомон. Этот персонаж не представлял никакой опасности. В силу прав своей жены он мог претендовать на Вермандуа, но спасовал в борьбе со своим свояком, Филиппом Эльзасским. В-третьих, была сохранена должность кравчего, которую исполнял член семейства де Санлис. Однако с кравчего была снята ответственность за королевские виноградники, и его роль при дворе была чисто протокольной: так, например, он наблюдал за виночерпиями во время великих пиршеств.

Кроме того, король нуждался в трех названных сановниках, чтобы утверждать и заверять официальные акты. Действительно, с начала XII столетия, чтобы ограничить власть канцлера, который ставил на документы королевскую печать, был заведен обычай прибегать к «signum» (вероятно, простому прикосновению пером к пергаменту) других видных сановников. В отсутствие канцлера и сенешаля Филипп II довольствовался этими персонажами, чтобы более солидно заверять свои постановления, записанные на пергаменте. Там же ставился оттиск королевской печати, отданной в руки одного писца канцелярии, иногда именуемого хранителем печати[73]. Конечно, король Филипп хотел бы упразднить и эту процедуру. Разве не напоминала она ему о тех временах, когда феодальные магнаты делегировали кого-нибудь из своей среды в круг влиятельных придворных чиновников? Однако он не мог обойтись без этой процедуры в случаях с важными ордонансами, договорами и т.д. Лишь использование большой королевской печати или «державной печати» придавало этим актам законную силу в течение всего его правления. В остальных же случаях Филипп — упорный, но также и осторожный, поскольку резко нарушать обычаи было слишком опасно — начал с 1190 года всё больше использовать открытые грамоты, а немного позднее — закрытые письма, заверять которые он мог своей личной печатью. Итак, он лишь скрепя сердце соглашался на утверждение своих постановлений третьими лицами, поскольку эта процедура самым недвусмысленным образом показывала, кто располагает реальной властью[74].

Короче, в своей курии, или, в более широком смысле, при своем дворе, юный король показал, что уже постиг кое-какие секреты государственного управления. Открытый для всех, его двор был средоточием политической жизни. Там заседал совет и находились главные органы власти. Там присутствовали представители королевской фамилии, их слуги, светские и церковные магнаты, бароны и рыцари домена, а также клирики и парижские горожане — особенно те, что были настоящими специалистами в области финансов и денежного учета. Подумывал ли Филипп уже тогда, как бы исключить из своего окружения крупных светских вассалов? Возможно. Однако он придет к этому намного позднее. Напротив, епископы домена или настоятели больших королевских аббатств, парижских или провинциальных, вовсе не были нежелательны. Некоторые с давнего времени были королевскими клириками, другие — сыновьями верных сторонников, но большинство, благодаря королевскому благоволению, становились кандидатами, а затем избирались на церковную должность канониками или монахами[75]. Однако в том случае, если ты не был угоден королю, прелатом становиться не стоило. Так, один аббат Сен-Дени понял, что ему следует уйти с должности после того, как он отказался дать большую сумму денег, которую от него требовал король Филипп. Монахи снова избрали своего прежнего приора, который пользовался благоволением короля и выступал как его кандидат.

Филипп очень скоро проникся идеей величия королевской власти и стал считать обеспечение ее суверенитета настоятельной необходимостью. Он желал освободиться от ошейника феодальных обычаев. Так, в 1185 году король решил, что не должен приносить оммаж никому в том случае, когда приобретает какой-нибудь фьеф. Заняв эту принципиальную позицию, он уже никогда с нее не сходил, и папская власть была вынуждена признать за ним эту привилегию.

На протяжении столетий короля Филиппа крайне восхваляли. В нем видели политика высокого полета, и это справедливо. Однако не будет ли преувеличением расценивать его как первого государственного деятеля среди Капетингов? Чтобы не ходить далеко — разве Людовик VI (1108—1137) не был великим королем? Действительно, Филипп подражал своему деду, но при этом дерзновенно превзошел его размахом своих достижений. Филипп II был знаком с идеями Сугерия, аббата Сен-Дени, привилегированного советника Людовика VI, автора сочинений «Жизнь Людовика VI» и «Об управлении». Кроме того, король вел беседы с шамбелланом Готье, который, находясь на службе у Людовика VII с 1151 года, хорошо знал Сугерия и оставался при дворе до самой своей смерти, наступившей в 1205 году. Благодаря этому Филипп был осведомлен о деятельности Людовика VI, которая почти во всем была предвестницей его собственной, включая борьбу против вассалов, королевскую поддержку Церкви, сельских и городских коммун, а также войну против короля Англии, прерываемую перемириями и кратковременными союзами.

Однако у Филиппа всё это было в ином масштабе. При Людовике VI ссоры с феодалами ограничивались пределами королевского домена. Напротив, Филиппу II пришлось противостоять владельцам великих фьефов королевства. Людовик VI давал привилегии церквям, городам и крестьянам только в своих графствах. В жизнь остальных частей королевства он вмешивался лишь эпизодически, тогда как его внук делал это часто, оказывая покровительство городам, епископствам и аббатствам, численность которых постоянно росла по всей стране. Наконец, во времена Людовика VI борьба против короля Англии имела в качестве театра военных действий лишь фьефы, ближайшие к домену, а при Филиппе II французско-английское соперничество сотрясало уже весь Запад.

Филипп видоизменил некоторые перспективные идеи Сугерия, который, конечно же, хотел обеспечить возрождение сильной королевской власти, но при этом оставался в плену феодальных представлений. Так, например, Сугерий признавал, что король Франции в некоторых случаях может приносить оммаж другим сеньорам[76], чего Филипп никогда даже в мыслях не допускал. Короче, Сугерий был хорошим учителем, но его ученик во многом его превзошел, хотя и не писал политических трактатов. Вместо этого Филипп предпочитал на практике постигать искусство управления, не теряя времени в пустых дискуссиях о «добром», идеальном государе, который был бы должен подражать вымышленному образу Карла Великого, нарисованному писателями-моралистами в соответствии нравственными идеалами той эпохи. В XII столетии новые идеи в действительности были редкими. Едва ли можно назвать канонистов (знатоков церковного права), которые, размышляя о происхождении и авторитете закона, допускали, что великие вассалы могут законодательствовать в своих фьефах и вместе с королем обладают привилегией издавать законы для всего королевства[77].

По правде говоря, король Филипп, который поневоле должен был признавать такие принципы всю свою жизнь, желал восстановить суверенитет королевской власти. Понятно, что он не мог открыто заявить о своем намерении. Он действовал постепенно, шаг за шагом добиваясь от вассалов принесения оммажа и выплаты рельефа, то есть выкупа за фьеф при его наследовании или продаже (чаще всего, сумма равнялась годовому доходу с владения). Разумеется, он восхищался Карлом Великим, который продемонстрировал свое могущество во многих случаях, но он также имел к нему и претензии, поскольку этот великий император подал пагубный пример, уступая земли и права частным бенефициариям, так как в противном случае не смог бы управлять своей огромной державой. Филипп желал именно восстановить права, которые королевская власть растеряла в течение нескольких веков, и в этом смысле он тоже был основателем новой королевской династии. С твердой решимостью он ставил перед собой цель возродить королевскую власть. Он создавал основу для государственного объединения, тогда как прославленный император посеял в своей державе семена распада. Несколько печальных опытов вскоре укажут Филиппу, какие трудности ожидают его на пути к цели.

В 1184 году родственники Филиппа II со стороны его матери снова вошли в силу при дворе. Но они больше не претендовали на то, чтобы управлять королевством от его имени, ибо уже убедились на собственном опыте, что чрезмерная заносчивость легко может вызвать раздражение у недоверчивого юного принца, который испытывал жажду власти. Тем не менее, несмотря на всё это, Филипп остро нуждался в их поддержке. Поэтому королева Адель и ее братья с готовностью помогли Филиппу II, когда он пожелал поставить на место их противника, графа Фландрского, ибо это полностью отвечало их интересам. Однако они проявили намного меньше энтузиазма относительно другой части его политической программы, то есть борьбы против Плантагенетов.

Настоящий государственный муж, Филипп II без промедления реагировал на непредвиденные события. Но, подавляя мятежи и очаги сопротивления, постоянно возникавшие на протяжении долгого времени, он, тем не менее, не оставлял своих великих замыслов относительно расширения домена и ослабления главных феодальных семейств.

Чтобы создать основу для своего могущества, Филиппу был необходим большой и богатый домен, откуда он мог бы черпать ресурсы в виде денег и солдат. Но встает вопрос: было ли у короля и его советников точное представление о том, в каком направлении следует расширять земли домена? Короче, имела ли тут какое-нибудь значение «геополитика»? Да, ибо король Филипп предпочел вести экспансию на тех территориях, где он уже осуществлял административный контроль через своих представителей, и присоединять доходные, выгодно расположенные владения — особенно те, через которые проходили большие, оживленные торговые пути.

Уже в 1184 году Филипп II положил начало своей матримониальной политике: он стал выдавать богатых наследниц замуж за своих верных рыцарей, которые, в благодарность, были рады уступить ему большой фьеф, неважно какой. Так, в 1184 году Пьер де Куртенэ, обедневший кузен юного короля, женился с его помощью на графине Агнессе Неверской и тотчас передал ему кастелянство Монтаржи, которое дополнило королевские владения в Гатинэ и было преобразовано в превотство. Точно такая же операция была проведена ив 1190 году, когда Эрве де Дузи женился на Маго, дочери и наследнице Агнессы Неверской. При этом он уступил королю Жьен, что способствовало консолидации и расширению владений Капетингов на Луаре и позволило использовать более легкие пути сообщения с домениальными землями, расположенными в Берри[78].

Впрочем, Филипп II не слишком отвлекался на эту обширную область, сильно удаленную от старинных земель домена. Чтобы распоряжаться в Берри, ему было достаточно нескольких прево и верных вассалов, таких как Сюлли во Вьерзоне или Куртенэ. Он добавил к ним своего верного «служащего из Оверни», Ги де Дампьера, которому дал в жены Матильду де Бурбон[79].

Во времена, когда теистические приспособления для использования горных ресурсов были очень примитивны, королевская власть мало интересовалась высокогорными областями, оставляя их заботам вассалов. Разве возможность распоряжаться какой-нибудь горной местностью не зависела прежде всего от владения главными долинами? В этом отношении управление, осуществлявшееся Капетингами над Овернью, является показательным. Когда Филипп распространил свою власть на этот регион, он ограничился тем, что стал управлять землею Овернь вместе с ее главным городом Рьомом, то есть самой доходной зоной, и предоставил остальную часть прежнего графства Овернь своим вассалам.

Поиск удобного выхода к морю был постоянной заботой короля Франции. В течение двух столетий Монтрей-сюр-Мер был единственным морским портом Капетингов, но устье реки Канш все более заносилось песком, и сообщение Монтрея с центральными землями королевского домена было затруднено. Присоединение к королевскому домену Артуа в 1191 году оказалась недостаточной мерой для того, чтобы разблокировать этот порт. Впрочем, Филипп II искал и другие выходы, особенно стараясь закрепиться в устье Соммы, где под охраной верного кастеляна находилось королевское аббатство Сен-Валери — важное для Капетингов место, известное необычным пророчеством. Королевская власть также старалась привязать Сен-Валери к Монтрей-сюр-Мер, и хотя один королевский пункт взимания транзитных пошлин бесперебойно функционировал в Нанпоне, в 1190 году Филипп II даровал нормандским и английским купцам право не платить пошлину в пункте, расположенном в Виллер-сюр-Оти. В 1199 году он дополнил это постановление, подтвердив свободу сообщения по Сомме на отрезке между Корби и морем. Но все равно меры, направленные на разблокирование домена в приморских землях Пикардии, не дали блестящих результатов, и потому стал намечаться другой план действий, а именно завоевание Нормандии и овладение великой водной артерией, Сеной[80].

Королевская власть добивалась контроля над еще двумя великими осями товарообмена — долиной Соны и Роны, а также долиной Уазы. Сначала установление контроля над первой шло медленно, но уже в 1180 году, продолжая политику своего отца Людовика VII в этом регионе, Филипп II совершил стремительный поход против графов Маконского и Шалонского и против сира де Божё. Главные вассалы вновь признали королевскую власть, и отныне Филипп располагал там внушительными крепостями: Турню, Маконом и другими. Он также содержал там несколько постоянных агентов, которыми с 1166 года руководили кастеляны Сен-Жангу[81].

Напротив, установить контроль над долиной Уазы удалось лишь после тяжелой борьбы с Филиппом Эльзасским.

Эта битва крестника с крестным является показательной во многих отношениях. С великой ловкостью юный король воспользовался соперничеством между своими влиятельными вассалами. Кроме того, театр военных действий был отмечен походами большого масштаба в регионе Вермандуа и к северу от него, между Шельдой и Маасом. При этом противники старательно избегали решающего сражения. Они опустошали открытую местность, сжигая деревни и бурги, где были плохие укрепления или недостаточно сильные гарнизоны. Их цель была ясна: выждать момент, чтобы заключить мир на самых выгодных условиях, с наименьшими потерями для себя. Филипп, на удивление, хорошо преуспел в этом деле. Он защитил свой домен, присоединив к нему территории, которые могли закрыть врагу доступ в долину Уазы, слишком открытую для вторжений. Он отодвинул опасность, но цена этого успеха была тяжелой: королю пришлось признать новое могущественное владение, которое сложилось на севере, по обе стороны от реки Шельды.

Весной 1184 Филипп II настаивал на том, что всё Вермандуа должно принадлежать ему. Граф Фландрский, напротив, утверждал, что именно он является законным наследником. Король Франции собрал своих магнатов и баронов в красивом Компьенском замке и решил созвать войско, чтобы завладеть Амьеном. В июне 1184 года Филипп Эльзасский стал стягивать к себе свои отряды и отряды Бодуэна де Эно. Однако граф Эно встретился в Понтуазе со своей дочерью, королевой Франции. Тронутый ее слезами, он пообещал вмешаться, чтобы восстановить мир, при условии, что его верность по отношению к графу Фландрскому не будет принесена в жертву.

Тогда Филипп II поспешил показать графу Фландрскому, что у него есть союзники. Он открыл ему двойную игру Бодуэна и соглашение, которым тот связал себя благодаря вмешательству Изабеллы[83]. Возмущенный до глубины души, Филипп Эльзасский вступил в брак, второй по счету, с Матильдой, дочерью короля Португалии, даже не спрашивая разрешения у короля. В качестве вдовьей доли он назначил своей новой супруге юг графства Фландрского вместе с Лиллем, Дуэ и другими владениями, которые прежде были обещаны графу Эно и его наследнику. К этому он еще прибавил Эр и Сент-Омер, которые относились к приданому королевы Франции. Это было самое настоящее объявление войны, и военные действия начались[84].

По правде говоря, королевская армия не встретила слишком больших трудностей, ибо одна часть отрядов графа Фландрского атаковала графство Эно, которое уже подверглось с востока нашествию отрядов архиепископа Кёльнского и Генриха Лувенского. Фламандская армия вторглась с запада, опустошила открытую местность, на два дня укрылась в лесу Гэ поблизости от Кенуа, пересекла области Бавэ и Мобёжа, а затем соединилась со своими союзниками, разрезав графство на две части. Но города и крепости — такие как Валансьенн, Моне, Сор-ле-Шато, Монсо-Сен-Ва и другие — выстояли. Нападавшие вернулись к себе, не дав решающей битвы, и Бодуэн опустошил тогда земли восставшего против него Жака Авенского. Четырнадцатого декабря 1184 года было заключено перемирие сроком до 2 февраля 1185 года.

Борьба возобновилась уже весной 1185 года — на этот раз в пределах королевства Французского. Двадцать первого апреля кастелян Перонны сдал королю замок Брэ-сюр-Сомм, который он держал от Филиппа Эльзасского. Затем Филипп II со своим войском прибыл под город Бов и завладел им. Граф Фландрский оказался в тяжелом положении, ибо ему пришлось оставить сильные гарнизоны в крепостях Вермандуа, таких как Сен-Кантен, Шони и других, а также в укрепленных местах на границе с Эно: в Като-Камбрези, Дуэ, Ауденарде и т.д. Король Франции попросил, чтобы его тесть присоединился к нему со своим войском. Бодуэн колебался, юлил, но наконец решился и прибыл на берег Соммы. Понимая, что соотношение сил сложилось не в его пользу, Филипп Эльзасский пошел на мировую[85].

По условиям договора, заключенного в городе Бов в июле 1185 года, граф Фландрский обязался незамедлительно вернуть своей свояченице Элеоноре, графине Бомонской, Шони, Рессон и ренту в две сотни ливров, которая должна была обеспечиваться за счет транзитных пошлин, взимаемых в Руа. В то же время Филипп II получал графство Амьен, Мондидье, Шуази-ан-Бак, Пуа, а также оммаж от сеньора де Пикиньи. Граф Эно заключил мир с Жаком Авенским и графом Фландрским. Последнему он принес тесный оммаж в обмен на денежный фьеф в пятьсот ливров, который обеспечивался за счет транзитных пошлин, взимаемых в Бапоме. Однако при этом граф Эно отказался от прав на Дуэ.

Преисполненный благодарности к своему тестю, графу Эно, король Франции был бы рад встать перед ним на колени. Разве не был он обязан ему очень многим? Впрочем, он извлек и другие плоды из своей победоносной кампании. Он потребовал у графа Фландрского полностью уступить ему Нуайон, Сен-Рикье и все кастелянство Монтрей-сюр-Мер. Он также воспользовался случаем, чтобы сделать своим вассалом Жака Авенского, пожаловав ему сто ливров дохода с земель, расположенных вокруг Крепи-ан-Валуа. Более того, его ближайшим вассалом стал сеньор де Бов.

В общем, король Франции сильно преуспел. Граф Эно признавал в нем будущего владельца графства Артуа, а пока королевский домен уже получил приращение в виде графства и города Амьен, графства Мондидье или Ба-Сантер, а также кастелянств Руа и Туротт — в виде компенсации за рельеф с фьефов, то есть выкуп, который граф Фландрский до сих пор не выплатил, несмотря на свое обещание, данное в 1183 году. Элеонора де Вермандуа, графиня Бомонская, сохранила в качестве своего фьефа Нижнее Валуа и часть графства Вермандуа вместе с кастелянствами Сен-Кантен, Ам и Перон, которыми Филипп Эльзасский владел пожизненно. Наконец, в этих областях, как и Нижнем Валуа, король обеспечил свои интересы на будущее, поскольку ни Элеонора, ни Филипп Эльзасский не имели потомства.

Упорствуя, граф Фландрский попытался заключить новый союз с императором в сентябре 1185 года, чтобы вновь совершить двойное вторжение, однако всё дело ограничилось лишь несколькими малыми атаками Генриха, юного герцога Лувенского, против намюрцев. Когда король Франции пожелал укрепить Бокен, возникла угроза возобновления войны. Граф Фландрский протестовал, утверждая, что это местечко зависит от Артуа, а не от графства Амьен. Тогда крестник призвал Филиппа Эльзасского в Компьень, но тот не спешил туда явиться. Быть может, он все еще надеялся на помощь из империи? Меж тем граф Эно вновь повел двойную игру, всячески мешая военным действиям. Храня «сыновнюю любовь» короля Франции, он, однако, уже в который раз помирился с графом Фландрским, который опять пообещал завещать свое графство детям Бодуэна[86].

Консолидировав свой домен и усмирив графа Фландрского, Филипп II в 1186 году поставил на место и герцога Бургундского, который осаждал Верзи, утверждая, что эта мощная крепость должна принадлежать ему. Король снял осаду с крепости и присоединил ее к своему домену. Поскольку герцог Бургундский после этого стал притеснять церковные обители своего герцогства, король вернулся туда с войском и после трехнедельной осады завладел Шатийоном-на-Сене. Герцог покорился, уступил Филиппу три крепости и отныне стал вести себя как верный вассал.

Итак, король Франции взял верх над магнатами и установил контроль над значительной частью долины Соммы, включая графство Амьен. Однако немалая часть долины Уазы и Верхней Соммы все еще оставалась вне его домениальных владений. Разумеется, он надеялся однажды присоединить Вермандуа и Валуа целиком, но срок ожидания казался ему слишком долгим. Смерть Филиппа Эльзасского, наступившая в 1191 году, ускорила присоединение к домену лишь земель Верхней Соммы, которыми граф Фландрский владел пожизненно[87]. 21 декабря 1191 года графиня Элеонора де Бомон уступила Перонн Филиппу II. Она снова признала его владельцем Амьенуа и сохранила за собой только Валуа, а также кастелянства Шони, Лассиньи, Ориньи, Рессон и Сен-Кантен в Вермандуа. Когда графиня умерла 12 июня 1213 года, король наконец получил эти кастелянства, равно как и земли, находящиеся в ленной зависимости от сеньории Гиз и Валуа, вместе с кастелянствами Крепи-ан-Валуа, Ла-Ферте-Мийон, Пьерфон, Виллер-Котре и Вивьер. Теперь создание надежных рубежей на подступах к долине Уазы было полностью завершено, хотя и с большой задержкой, на взгляд Филиппа[88].

Впрочем, король достиг этой цели, столь им желанной, лишь ценой признания фламандского наследства за линьяжем графов Эно. Хотя смерть Филиппа Эльзасского автоматически обеспечивала владение Артуа за Капетингами, она же и отдавала графство Фландрское эннюерцам. Со смертью Бодуэна V в 1194 году его сын стал графом Эно под именем Бодуэна VI и графом Фландрским под именем Бодуэна Девятого. В тринадцатилетнем возрасте, 9 февраля 1186 года, он женился на Марии Шампанской, которой было двенадцать лет. Проект брака между юным Генрихом II, графом Шампанским, и Иоландой, дочерью Бодуэна V, был утвержден еще раньше, в декабре 1186 года. К моменту восшествия на престол юного графа Эно, то есть к 1194 году, его престиж был уже велик. Однако он возрос еще больше после того, как Бодуэн стал императором Константинопольским в 1204 году, в ходе Четвертого крестового похода.

Следует ли считать Филиппа II ответственным за сложившуюся ситуацию? Мог ли он помешать созданию этого опасного княжества на Шельде, одновременно французского и имперского? В его оправдание можно сказать, что он решил самую неотложную задачу: обеспечил безопасность домена, отведя от него наибольшую угрозу. Разве не лучше было отдать противнику обширное, но более удаленное от границ королевского домена владение, вместо Вермандуа, слишком тесно связанного с Фландрией? Для Филиппа было более важно установить контроль над долиной Уазы, нежели над долиной Шельды. Впрочем, он несколько снизил опасность в 1187 году, присоединив к своему домену Турне, одно из епископств, расположенных в долине Шельды. Однако он не смог продвинуться дальше на север, ибо другая угроза встала перед ним во весь рост и потребовала незамедлительных действий.

Генрих II слишком понадеялся на неопытность молодого короля Франции и на соперничество между шампанским и фламандским кланами, думая, что всегда сможет своевременно вмешаться. Филипп превосходно сыграл на противоречиях между магнатами, взял в власть в свои руки и не имел никакой нужды советоваться с королем Англии, поскольку ему было достаточно его собственных верных советников.

Скрытое противостояние между двумя королями стало явным сразу после того, как Филиппу II подчинился граф Фландрский. В причинах для соперничества недостатка не было. Новые поводы для ссоры еще больше запутали и без того сложные феодальные отношения, в силу которых король Англии считался вассалом короля Франции за свои континентальные владения. Филипп II желал присоединить обратно к домену Жизор и французский Вексен, то есть приданое своей сестры Маргариты, вдовы старшего сына Генриха II, Генриха Молодого, умершего в 1183 году. Поэтому он потребовал эти земли, находившиеся под охраной тамплиеров, тем более что к овдовевшей принцессе уже сватался Бела, король Венгрии, Паннонии и Далмации. Собрав своих главных вассалов, король Филипп дал согласие на этот брак, и Маргарита стала королевой Венгерской. Дело осложнялось еще и тем, что другая сестра Филиппа, Аделаида, была помолвлена с Ричардом Львиное Сердце. Несмотря на настойчивые требования французской стороны, заключение брака постоянно откладывалось. Поскольку при этом Генрих II отказывался отослать Аделаиду во Францию, злые языки разнесли странную, позорную сплетню: старый король Англии якобы сделал французскую принцессу своей любовницей... Стала Аделаида английской заложницей или ее задержка на острове и впрямь была вызвана причинами деликатного свойства — в любом случае, честь короля Франции оказалась поставлена на карту.

Филиппу пришлось вмешаться. Ничто уже не препятствовало этому, поскольку после заключения мирного договора в Бове в июле 1185 года у короля освободились руки на севере. Он не тревожился больше по поводу Филиппа Эльзасского, которому пришлось подчиниться и уступить сначала Валуа, а затем графства Амьен и Вермандуа, ставшие защитным рубежом для старинных земель домена. Филипп II мог поэтому действовать на западе и сразу взялся за дело примечательным способом. По примеру Людовика VII он стал побуждать английских принцев к тому, чтобы они выступили против своего отца. Сначала он подбил к этому Жоффруа, графа Бретонского, очень завидовавшего своему брату Ричарду. Но во время своего пребывания в Париже Жоффруа был серьезно ранен на турнире. Король Франции велел позаботиться о нем лучшим парижским врачевателям, но все было напрасно: принц умер в декабре 1186 года. Король Филипп распорядился о торжественных похоронах и велел упокоить принца в кафедральном соборе Парижской Богоматери, перед главным алтарем. Он основал две часовни: одну — ради душевного спасения своего отца, короля Людовика VII, и Жоффруа, а другую — ради своего собственного. От себя лично и от имени своих преемников Филипп II дал обязательство содержать там двух священников во все времена[89].

Ссора вскоре разгорелась с новой силой. Филипп II требовал оммаж от Ричарда Львиное Сердце, графа Пуатье, который носил также титул герцога Аквитанского. Король Франции желал, чтобы наследник английского престола принес ему оммаж за обширный конгломерат земель, составлявших герцогство Аквитанское, и в частности за графство Пуату, графство Овернь и далекую Гасконь, в которой некоторые сеньоры уже успели позабыть о своей зависимости от французских королей или, быть может, никогда ее не признавали.

Недовольный тем, что юный король Франции отвергает его советы, Генрих II с горечью был вынужден признать, что его почтительная позиция не вызывает со стороны Филиппа II ни уважения, ни внимания. Поэтому он посоветовал своему сыну Ричарду не подчиняться. Граф Пуатье сначала хитрил, а затем и вовсе уклонился от принесения оммажа. Тогда Филипп с еще большей настойчивостью потребовал приданое своей сестры Маргариты и несколько раз вызывал Генриха II к себе на судебное разбирательство, но безуспешно. В конце 1186 года он решил начать военные действия. В 1187 году он собрал армию в Берри, вторгся в земли короля Англии, завладел Иссудёном и Грасе, а затем продвинулся до Шатору и осадил его, опустошив и разграбив округу[90].

Генрих II, желая снять осаду с Шатору, постарался набрать отряды, но коттеро, наемные воины, которых он призвал на помощь, вскоре его покинули. Французы приписывали это дезертирство наемников вмешательству Девы Марии. Король Англии рассудил, что не сможет одолеть противника и прибег к помощи церковнослужителей, в частности папских легатов. Однако те взяли с Генриха II и его сына Ричарда обязательство, что они отдадут свое дело на рассмотрение придворного суда короля Франции и подчинятся его решению. Поскольку легаты поручились перед Филиппом II за выполнение этого условия, 23 июня 1187 года было заключено перемирие, и две враждебные армии разошлись в разные стороны.

Легаты с большим с усердием старались помирить стороны, ибо папа желал организовать новый крестовый поход, чтобы отстоять Святую Землю от Саладина, который несколькими месяцами позднее, 2 октября 1187 года, завладел Иерусалимом. Тринадцатого января 1188 года поблизости от Жизора два короля, французский и английский, встретились, чтобы положить конец своему конфликту. Окруженные своими рыцарями — «французскими», аквитанскими и нормандскими, в присутствии папского легата кардинала Альбано короли приняли крест и, такими образом, обязались отправиться за море. Более того, они решили, что два королевства выделят десятую часть своих доходов на организацию похода. Этот взнос получил название «саладинова десятина»[91].

Всё это не помешало королю Филиппу с новым упорством требовать возвращения французского Вексена и заключения брака между Аделаидой и Ричардом. Вильгельм Маршал, верный сторонник короля Англии, сообщает нам, что король Франции даже предложил устроить битву между четырьмя французскими рыцарями и четырьмя английскими. Посоветовавшись со своими баронами, Генрих II ответил отказом. Между рыцарями и солдатами из двух лагерей вспыхивали драки. Один французский рыцарь даже был ранен стрелой. Наконец короли разъехались, уведя свои армии.

В июне 1188 года Ричард Львиное Сердце, нарушив перемирие, захватил Керси, продвинулся в сторону Тулузы и вторгся в земли, которые Раймунд V, граф Тулузский, держал от короля Франции. Граф послал к королю делегацию с просьбой о помощи. Разгневанный, Филипп II спешно собрал большую армию, направился на юг, захватил Шатору, Бюзансе, Аржантон-сюр-Крёз, а затем осадил город Левру, который сдался после того, как на провинцию обрушилась великая засуха. Король уступил город Людовику, сыну Тибо, графа Блуа и Шартра. Таким образом, он поставил там своего вассала, отняв у Генриха II право прямого вассалитета, Затем он захватил Монришар, предварительно осадив его с помощью «машин», которые бросали камни и зажигательные снаряды. Пожар опустошил город, а труд саперов вызвал обрушение одной башни, которую обороняли 50 человек. После этого король Франции подчинил Паллюо, Монтрезор, Шатийон-сюр-Шер и другие крепости. При этом он присвоил все сеньориальные и судебные права, которыми король Англии располагал в Оверни. Также и юг Берри, до сих пор находившийся под управлением Генриха II, теперь полностью перешел в руки короля Франции.

Тем временем Генрих II из герцогства Нормандского вторгся в земли королевского домена, расположенные поблизости от Жизора. Король Франции оставил Берри и ускоренным маршем двинулся в сторону области, которая подверглась нападению. Попутно он взял Вандом, а также изгнал Генриха II и его сына Ричарда из одного замка в долине Луары, где они укрепились с некоторой частью своего войска в расчете на то, что смогут остановить продвижение противника. Убегая, король Англии опустошал всё на своем пути и сжег город Дрё[92].

После этой новой кампании два короля провели встречу с 16 по 18 августа, в местности между Жизором и Три-ла-Виль, чтобы обсудить возможные условиях мирного соглашения. Уже в первый день переговоров один довольно комичный инцидент ясно показал, насколько сильно воины из враждебных лагерей настроены друг против друга. Расположившись в тени одного огромного вяза, англичане насмехались над французами, которые сопровождали своего короля и страдали от палящего летнего солнца. Выведенные из себя, французы набросились на англичан и срубили дерево, на котором их противники перед этим вырезали оскорбительную надпись. Источник сообщает, что солдаты короля Франции потратили столько же сил на то, чтобы повалить дерево, сколько и на победу, одержанную над английским войском. Король Филипп, с которым забыли посоветоваться, дал выход своему гневу в таких выражениях: «Позор на мою корону! Я что, прибыл сюда, чтобы действовать, как лесоруб?!»

С наступлением вечера Генрих II, оплакивавший потерю дерева, снова встретился с королем Франции в Шомон-ан-Вексен. Затем он расстался с ним, проехал через Вернон, не рискнув там ночевать, и достиг городка Паси-сюр-Эр, где к нему присоединились бежавшие с поля боя бароны. Стяжав победу, Филипп не имел больше оснований для того, чтобы удерживать своих вассалов подле себя. Графы Фландрский и Шампанский, герцог Бургундский и множество баронов разъехались по своим владениям. Король Англии немедленно этим воспользовался. Выступив из Паси, он совершил набег, в результате которого была опустошена вся местность до самого Манта. Уже 30 августа он угрожал этому городу. Филипп II, при котором находился лишь маленький отряд воинов, был вынужден отступить[93].

На юге Ричард Львиное Сердце направился к Шатору. Из соображений благоразумия король Франции предложил мир Генриху II. Однако, прежде чем завязать переговоры, он принял меры предосторожности и заключил тайное соглашение с Ричардом, который подозревал своего отца в намерении поднять против него феодальный мятеж в его герцогстве Аквитанском. Филипп обязался поддержать притязания Ричарда и помочь ему овладеть Анжу, Мэном и Туренью. Два короля встретились 18 ноября 1188 года в Бонмулене, в Нормандии. В ходе переговоров Ричард потребовал, чтобы отец наконец позволил ему жениться на принцессе Аделаиде и дал формальное обещание сделать его наследником престола. Но Генрих II никак не высказался по этому поводу. Тогда Ричард его покинул, признал себя вассалом короля Франции и под присягой обещал быть его союзником[94].

Зима прервала движение войск. Филипп дождался весны, прежде чем воспользовался поддержкой Ричарда, который предоставил в его распоряжение половину английских фьефов. В мае 1189 года он привел свою армию в Ножан-ле-Ротру, захватил Ла-Ферте-Бернар с некоторыми другими местечками, а затем осадил и взял Ле-Ман, заставив бежать оттуда Генриха II. Отец и сын даже оказались лицом к лицу в одной стычке. Позднее Вильгельм Маршал утверждал, что он убил боевого скакуна Ричарда и помешал ему взять в плен собственного отца, короля Англии. Генрих II укрылся в Шиноне, тогда как войска короля Франции и Ричарда, к которым еще примкнули сторонники Иоанна Безземельного, завладели Туром 23 июня 1189 года. Король Филипп призвал Генриха II явиться в Коломбьер, расположенный поблизости от Азэ-ле-Ридо.

Больной, терзаемый лихорадкой и гангреной, которая, по утверждению Вильгельма Маршала, все больше и больше заставляла чернеть его тело, старый король Англии умолял своего противника не принуждать его к этой поездке. Однако Филипп, подозревая какую-то хитрость, стоял на своем. Когда же 4 июля 1189 года Генрих II явился в Коломбьер, король Франции, видя его плачевное состояние, проникся к нему жалостью и немедленно предложил ему сесть. Генрих II отказался. Тогда Филипп перечислил свои условия[95]. Король Англии был вынужден подчиниться его воле, признать себя его вассалом, отказаться от прав на владение Иссудёном и Грасе, назначить своим единственным наследником Ричарда, который стал его старшим сыном после кончины Генриха Молодого и Жоффруа Бретонского. Поскольку Ричард уже был графом Пуатье и занял английские фьефы к югу от Луары, у Генриха II осталась на континенте только Нормандия. И разве Филипп мог бы поставить под вопрос территориальные приобретения своего союзника Ричарда?

В одной секретной статье мирного договора два короля обещали выдать друг другу списки тех, кто их предал. Обманутый, униженный и ослабленный, Генрих II испытывал жестокие страдания. Гангрена, начавшаяся в пятке, уже охватила обе ноги. Поэтому король Англии тотчас уехал назад в Шинон. Однако, желая без промедления узнать имена предателей, он послал своего канцлера к Филиппу, и тот выдал ему требуемый список. Король Англии ознакомился с ним сразу же по возвращении канцлера. Среди прочих имен Генрих увидел имя своего любимого сына, Иоанна Безземельного. Это было для него слишком. В последнем приступе гнева он завещал все свое добро своему внебрачному сыну Жоффруа. Приняв причастие, он умер 6 июля 1189 года.

Слуги короля кинулись делить его одежды, а также находившиеся при нем драгоценности и деньги. По словам Вильгельма Маршала, на короле оставили только его рубашку и брэ. Тогда Вильгельм накрыл тело усопшего своим плащом и поискал деньги, чтобы, согласно обычаю, раздать их нищим, но, не найдя ничего, отослал просителей милостыни с пустыми руками. Затем прибыл Ричард Львиное Сердце. Невозмутимый, он не выказал ни радости, ни скорби, даровал прощение Вильгельму Маршалу, а на другой день, 7 июля, велел погрести своего отца в монастырском аббатстве Фонтевро[96].

Смерть Генриха II, таким образом, поставила под вопрос триумф короля Франции. Хотя договор, заключенный в Азе-ле-Ридо, разделил владения английского короля, его смерть вновь объединила их вместе, на этот раз к выгоде Ричарда. Застигнутый врасплох, король Филипп не мог тут же отречься от своих обещаний и оспорить наследство своего союзника, который, в силу принятых на себя обязательств, предал своего отца и помог королю Франции одержать победу.

Уже 20 июля 1189 года Ричард заставил признать себя герцогом Нормандским. И снова король Филипп принял некоторые меры предосторожности. Двадцать второго июля 1189 года он наделил Ричарда фьефами, которые тот держал от короны, принял у него оммаж и заново утвердил с ним договор от 4 июля 1189 года, за явным исключением лишь тех статей, которые касались взаимоотношений между Генрихом II и его сыном[97]. Четвертого сентября того же года новый герцог Нормандский короновался в короли Англии. Он даровал прощение всем, кто оставался верен его отцу, кроме канцлера Этьена де Марсэ, который использовал свою должность для беззастенчивого личного обогащения. Ричард также постарался умерить гнев своего брата Иоанна, наделив его несколькими английскими графствами.

Мог ли король Франции укорять себя за то, что он невольно способствовал успеху Ричарда Львиное Сердце, подобно тому, как он уже прежде действовал в пользу линьяжа своего тестя, Бодуэна де Эно? В этом случае, как и предыдущем, у него было несколько оправданий. Смерть Генриха II застала его врасплох, в самый разгар его политических маневров и интриг. Она разрушила его первоначальный замысел по дроблению континентальных владений короля Англии как раз тогда, когда он уже почти достиг своей цели.

И в первом, и во втором случае он очень быстро осознал новые опасности, которые возникли для него на горизонте, а также серьезные преимущества, которые он обеспечил своим временным союзникам. Предварительно встретившись с императором, он присоединил к своему домену город Турне — превосходный наблюдательный пункт, расположенный на реке Шельде, рядом с великим княжеством, формирующимся на севере. В случае с Ричардом он действовал иначе. Чтобы отнять у него средства для консолидации наследственных владений, он напомнил ему о необходимости как можно скорее выполнить свое обязательство, письменно заверенное в октябре 1189 года, а именно: отправиться за море на войну с неверными[98].

Таким образом, Филипп II постарался срочно исправить свои промахи, которые в первом случае могли выглядеть как ошибки молодости, а во втором — как следствие случайных, непредвиденных событий, нарушивших очень серьезно продуманные планы и породивших не менее серьезные проблемы. Филипп, не увиливая, решил смело встретить новую преграду, возникшую перед ним, и соответствовать, таким образом, одному из самых главных критериев властного правителя. Однако принятые им меры не принесли решительного успеха.

Мог ли Филипп выйти из этого дела с меньшими потерями? До конца своих дней он не забудет тяжелых уроков и опытов, через которые ему пришлось пройти в ранние годы его самостоятельного правления. Отныне Филипп II будет стараться как можно лучше предвидеть отдаленные последствия своих инициатив. По мере продвижения вперед он станет королем осмотрительным, до крайности расчетливым, способным предугадывать в долгосрочной перспективе длинную цепь событий, которую могло породить то или иное его решение. Он станет действовать так, как если бы не желал передать по наследству своим преемникам сложную и трудную ситуацию, которую он сам же невольно и создал в бассейне реки Шельды. А пока что, после партии, сыгранной вничью с Плантагенетами, он очень быстро возобновил свои действия против них и не стал использовать крестовый поход как предлог для слишком долгого промедления.

Крестовый поход, который в те времена называли «путешествие за море», был актом глубокой веры. Забвение этого очевидного обстоятельства не позволило бы правильно понять смысл столь экстраординарного предприятия, неоднократно повторявшегося в XII и XIII столетиях. Это путешествие, которое до конца XI века было лишь паломничеством, теперь все чаще принимало характер военной экспедиции с целью оказания помощи латинским государствам, основанным вследствие Первого крестового похода (1096—1099): королевству Иерусалимскому, графствам Эдесскому и Триполийскому, княжеству Антиохийскому.

Поистине западные рыцари, не колеблясь, придавали этому «паломничеству» новое качество[99]. Разве оно не предоставляло им возможность заметно проявить свое мастерство конного воина и выказать доблесть, совершая ратные подвиги? Крестовый поход стал даже неким видом инициационного испытания, и рыцарь был весьма заинтересован в том, чтобы ему подвергнуться. Таким образом он мог снискать большую известность, к выгоде для своих потомков. А уж какому-нибудь государю было тем более выгодно явить доказательство своей отваги и засвидетельствовать перед всеми свое благочестие.

Этот побудительный мотив приобрел особую силу в конце XII века. Странные пророчества возвещали о наступлении новых времен, когда миру явится король, который станет монархом греков и римлян. Действительно, с конца XI столетия получил распространение трактат Адсона об антихристе и одна выдержка из прорицаний тибуртинской сивиллы, в которых возвещалось о таких событиях. Новое королевство, следовательно, должно было возникнуть в границах Древней Римской империи, и понятно, что его создание началось бы в землях средиземноморского региона. Разве не было это дополнительным стимулом, чтобы решительно ввязаться в дело? Мог ли Филипп позволить в одиночку пытать счастья Ричарду Львиное Сердце, а также императору, Фридриху Барбароссе, чьи советники всеми силами старались использовать эти пророчества к выгоде для своего государя?

Филипп Август был верующим, и христианский долг побуждал его принять участие в крестоносной авантюре, но он не забывал ни о своей собственной славе, ни об интересах своего королевства. Умудренный тяжелыми испытаниями первых лет своего правления, он знал, что никакое королевское действие не является нейтральным и что этот заморский поход может привести к непредсказуемым осложнениям. Поэтому он принял меры, призванные сгладить негативные последствия его отсутствия. Задумал ли он уже тогда воспользоваться крестовым походом, чтобы завладеть французскими фьефами своего вассала, короля Англии? Этот вопрос-обвинение омрачает память о Филиппе, а изучение событий в их развитии позволяет дать на него лишь частичные ответы. Ясно одно: грандиозное и завораживающее противостояние между Ричардом Львиное Сердце и Филиппом Августом началось.

Латинские государства были в опасности. Участники Второго крестового похода не смогли отвоевать графство Эдесское. Салах аль Дин (Саладин), племянник правителя Алеппо, в 1171 году сверг династию Фатимидов в Египте, а затем 4 июля 1187 года одержал победу при Хаттине над Ги де Лузиньяном, мужем Сибиллы, королевы Иерусалимской. Это была ужасная катастрофа. В битве погибло большинство латинских рыцарей, равно как и множество защитников крепостей, неосмотрительно принявших участие в военной кампании. С великой легкостью Саладин завладел большим количеством «франкских» замков и городов: 10 июля пала Акра, затем Яффа и Бейрут. Наконец 2 октября капитулировал Иерусалим, и Саладин распорядился об эвакуации христиан.

От королевства Иерусалимского остался только Тир, защиту которого обеспечил пьемонтец Конрад Монферратский, прибывший туда в июле 1187 года. Княжество Антиохийское практически сжалось до пределов самой Антиохии, а графство Триполи — до пределов Триполи, Тортозы и замка Крак-де-Шевалье. Латинские государства, таким образом, превратились в узкую полоску прибрежных земель, и только очень большое подкрепление могло их спасти. Архиепископ Тирский прибыл на Запад возвестить о беде[100]. Только что избранный на должность понтифика, папа Климент III сразу отдал приоритет в своих действиях подготовке нового крестового похода. Он заключил мир с императором, обещав короновать его сына. Тогда Фридрих Барбаросса дал крестовый обет во время сейма, проходившего в Майнце весной 1188 года, и велел нашить на свое парадное одеяние белый крест — символ обязательства отправиться за море. Вместе со многими рыцарями и прелатами он, не мешкая, собрал большое войско, которое двинулось в путь уже в мае 1189 года.

Убедить королей Франции и Англии было намного трудней. Не доверяя друг другу, Филипп II и Генрих II медлили с выступлением, несмотря на то что дали крестовый обет 13 января 1188 года. Это случилось в ходе их встречи в Жизоре, под влиянием легата Генриха, кардинала Альбано, эмиссаров, прибывших из Святой Земли и энтузиазма церковнослужителей и рыцарей, которые дали обет выступить в крестовый поход в большом числе. Сторонники двух королей уже начали уставать от их непрестанной борьбы, и вассалы Филиппа II не замедлили покинуть его лагерь в августе 1189 года[101]. Вероятно, к тому времени уже истек формальный срок их военной службы, равнявшийся сорока дням в году. А кроме того, не пытались ли они таким образом указать королям, что их распри уже приобретают скандальный характер на фоне столь тяжелого положения латинских государств?

Однако начало похода все равно откладывалось, и король Филипп не преминул даже использовать к своей выгоде деньги, собранные в качестве «саладиновой десятины». Смерть Генриха II и восшествие на престол Ричарда Львиное Сердце в июле 1189 года еще менее способствовали скорому выступлению. Вчерашние союзники быстро стали антагонистами. Они не доверяли друг другу: каждый опасался, как бы противник не использовал с выгодой для себя его отсутствие. Более того, разве вассалы двух королей не могли попытаться за их счет улучшить свои позиции и расширить свои владения? В любом случае, Филипп II не собирался отправиться за море в одиночку, предоставив полную свободу для честолюбивых устремлений нового короля Англии.

Общественное мнение все хуже и хуже истолковывало эту задержку. Ведь еще в марте 1188 года Вильгельм II, король Сицилии, прекратил войну, которую он вел против византийского императора, и послал свой флот на помощь Тиру и Триполи. Малые группы французских, фламандских и английских рыцарей, а также отряды фризов, датчан и саксонцев отчаливали один за другим, чтобы пополнить войско франков, осаждавшее Акру начиная с лета 1189 года. Этой осадой командовал Ги де Лузиньян, который вместе со своими рыцарями был отпущен мусульманами из плена за тяжелые выкупы или сданные замки.

Но вот среди государей подал пример Фридрих Барбаросса. Одержав верх над своими противниками-гвельфами и установив мир в Италии и Германии, он отдал приказ большой армии выступить на восток. Фридрих избрал сухопутный маршрут и проследовал через Византийскую империю, с которой у него не обошлось без обмена ударами. Принудив константинопольского императора Исаака Ангела заключить договор о мире и свободном проходе через Малую Азию, он разбил турок при Иконии в марте 1190 года, но уже вскоре после этого утонул в Киликии при переправе через речку Салеф. Охваченные смятением, его отряды рассеялись и бежали назад в свои земли, понеся при этом очень большие потери. Только несколько сотен имперских рыцарей под командованием Фридриха Швабского продолжили свой путь и приняли участие в осаде Акры. Именно тогда, в 1191 году, короли Филипп II Ричард наконец двинулись в путь.

Перед тем как выступить в поход, им пришлось заключить соглашение, которое предусматривало полное прекращение их распрей во Франции. В ходе своих встреч 30 декабря 1189 года и 13 января 1190 года они вновь дали крестовые обеты, утвердили мир и обещали выступить в поход по весне. Кроме того, они приняли меры, призванные запретить любое возобновление враждебных действий в королевстве Французском во время их отсутствия. Им также надлежало должным образом подготовить свою экспедицию.

Почти за целое столетие, прошедшее после Первого «великого похода», подготовка к таким предприятиям приобрела ритуальный и строго формализованный характер. Крестовый поход требовал очень тщательной организации и принятия четких постановлений относительно статуса крестоносцев и их семей. Филипп II не пренебрег этой задачей и в марте 1189 решил, что надлежит сохранить status quo для фьефов и держаний крестоносцев на время их отсутствия. Он наложил мораторий на их долги: крестоносцы получали трехлетнюю отсрочку для погашения задолженностей и не должны были платить никаких процентов по заемным договорам, заключенным с иудеями или христианами, если они дали под них залоги или нашли поручителей. Нельзя было менять продажную стоимость продовольственных товаров в пору плодоношения земли, и все торговые сделки, заключенные до 15 августа 1189 года, были подтверждены, но человеку надлежало принять крест до 15 августа, если он желал воспользоваться льготами, дарованными для погашения займов.

Постановления, принятые по случаю крестового похода, позволяли королю издавать законы для всего королевства. Он властно воспользовался этой возможностью, чтобы обойтись без сеньориального посредничества при сборе «саладиновой десятины», которую могли взимать только носители публичной власти (король, графы и герцоги)[102].

Филипп организовал свой поход с большой тщательностью. Несчастье, постигшее императора Фридриха Барбароссу при переходе через Малую Азию, побудило его выбрать морской путь. Однако, в отличие от короля Ричарда, он не имел флота и должен был заранее позаботиться о кораблях. В ходе зимы 1189/90 года он дал широкие полномочия Гуго III, герцогу Бургундскому, чтобы вести переговоры с Генуей о транспортировке 650 рыцарей, 1300 оруженосцев и 1360 лошадей. Эти контингенты не включали в себя всех крестоносцев королевства, но только лишь воинов королевского домена. В августе 1190 года король Филипп обязался расплатиться с генуэзцами и разрешил им учреждать свои конторы и торговые монополии на территориях, которые будут завоеваны или отвоеваны у мусульман. Впрочем, Генуя была не единственным портом Западного Средиземноморья, который выиграл от Третьего крестового похода. Марсель тоже получил сильный толчок к развитию. Так, Ги де Лузиньян, король Иерусалимский, уступил этому большому провансальскому городу право свободной торговли с Акрой.

Король Франции издал и другие особые указы, в частности в пользу семейства своего шамбеллана Готье и каноников собора Парижской Богоматери, а также по поводу возможной вакансии престола епископа Парижского. Но прежде всего он позаботился о том, как будет осуществляться властное и административное управление королевством в его отсутствие.

Филипп не бежал от ответственности и старался предусмотреть все случайности, которые могли произойти во время его пребывания за морем. Заботясь о положении дел в своем королевстве, он предусмотрел даже возможность своей гибели. Разве не было величия в этом молодом человеке, который так ясно сознавал долг правителя, тревожась о судьбе своего королевства и последствиях своей смерти? Принимая постановления во имя будущего королевской власти, не показал ли он тем самым, что является истинным главой государства, достойным своего звания?

Недавняя смерть его супруги, королевы Изабеллы, к которой он уже успел проникнуться самыми нежными чувствами, напомнила ему о бренности человеческого существования. По случаю ее кончины, наступившей на двадцатом году жизни, 15 марта 1190 года, Филипп дал последнее подтверждение своей любви, устроив торжественные похороны и погребение в соборе Парижской Богоматери. Епископ Морис де Сюлли велел возвести алтарь в честь усопшей, а король, ради упокоения души королевы и своих предшественников, основал две новых часовни и обеспечил каждому из двух священников, получивших там должность, доход в 15 ливров на все времена. Не было ли это знаком великой признательности к той, которая обеспечила продолжение его династии и подарила ему сына, принца Людовика, рожденного в августе 1187 года?

Постановления, которые Филипп принял в июне 1190 года по поводу административного и властного управления королевством, получили название «завещания». Ясно указав, что надлежит делать в случае его смерти, он хладнокровно рассмотрел ситуацию, которая могла возникнуть, если бы его юный и некрепкий здоровьем сын Людовик, к несчастью, тоже сошел в могилу. Однако завещательный аспект документа не должен заслонять его главную суть: разрыв с обычаями первых Капетингов и зарождение королевской власти нового типа. Этот текст является одним из существенных ее оснований и даже, если можно так сказать, фундаментальной учредительной базой, обеспечившей первоначальное удаление магнатов из узкого круга полномочных представителей власти. В известном смысле, можно усмотреть рождение настоящего государства в этом желании Филиппа II заботливо отличать и отделять королевскую власть от неясной коллегиальности, осуществляемой королем и его главными вассалами.

Разумеется, магнаты продолжали существовать, но управление королевством уже им не принадлежало. Король оставил его за собой и делегировал его тем, кого он выбрал. В двух жизненно важных вопросах, а именно в вопросах финансового и административного руководства доменом, Филипп провел преобразования и заложил основы для обновления королевских органов власти, в которых он дал лишь временное и ограниченное представительство своей матери, королеве Адели, и своему дяде, Гийому Белорукому, архиепископу Реймсскому и кардиналу.

Последовав совету некоторых советников и друзей, король уточнил, что его долг состоит в том, чтобы заботится о своих подданных, ставя общественное благо выше своих личных интересов. Он решил, что в его отсутствие мать, королева Адель, и дядя, архиепископ Гийом, должны каждые четыре месяца выделять один день, чтобы выслушивать жалобы населения и вершить правосудие, если потребуется. Кроме того, он приказал им трижды в год посылать к нему донесения о делах королевства и запретил им смещать с должностей бальи, если только это не будет сделано по причине убийства, похищения людей или измены, совершенных этими служащими.

После смерти какого-нибудь епископа или аббата королева и ее брат должны были распоряжаться «регалиями», то есть мирскими доходами с епископств и аббатств, а затем передавать их новому епископу или аббату, избранному канониками или монахами. Но Филипп II запретил им назначать новых владельцев для бенефициев, прежде подаренных королем каноникатам и монастырям, если этого нельзя было сделать «достойным образом» («honnetement»). В остальном королева-мать и архиепископ Гийом не могли принимать никаких важных решений, например, взимать какие бы то ни было налоги с церквей или с королевских подданных. Увезя с собой государственную печать, которой скреплялись жизненно важные для нации акты, Филипп позволил своим заместителям осуществлять лишь повседневное управление в его отсутствие.

Он не дал им даже контроля над своими финансами, отняв его также и у магнатов, собравшихся на заседание курии. Действительно, он решил, что шесть именитых горожан Парижа: Тибо ле Риш, Атон де ла Грев, Эвруэн ле Шанжёр [или его сын Рамбо], Робер де Шартр, Николя Босель и Бодуэн Брюно — деловые люди, банкиры и купцы, весьма опытные в ведении счетов, — а также юрист Пьер ле Марешаль, должны три раза в год проводить слушания ответственных администраторов, которые будут давать отчет о своем управлении. Эти шестеро лиц получили каждый по ключу от сундуков, в которые была помещена запасная казна, отданная под контроль королевского клерка Адама. Затем сундуки были доставлены в Тампль. Именно с тех пор тамплиеры стали хранителями королевской казны.

Прево не подлежали контролю сенешаля, магнатов, собранных в курии, и даже королевы-матери и ее брата. Бальи — новые чиновники, которых король раньше только на время выделял из своей курии, поручая им принимать оммажи или вершить правосудие в том или ином случае, — отныне наблюдали за прево в определенных областях домена и, таким образом, имели чисто административные функции. Кроме того, им надлежало смещать с должностей прево, повинных в преступлениях.

На случай своей смерти Филипп II проявил также большую заботу о своей казне. Королева Адель, архиепископ Реймсский, епископ Парижский и настоятели аббатств Сен-Виктор и Во-де-Сернэ должны были тогда разделить королевскую казну на две равные части. Первая часть предназначалась для того, чтобы возместить Церкви ущерб, понесенный вследствие королевских войн, а также для того, чтобы распределить помощь среди тех, кто обеднел из-за налогового бремени. Вторую часть надлежало доверить хранителям королевской казны — и всем парижанам, — чтобы они отдали ее принцу Людовику, как только он достигнет совершеннолетия и сможет управлять королевством. Если же королю и его сыну случится умереть, казна, где бы она ни находилась — в Тампле или в королевском дворце, — должна быть доставлена в дом епископа Парижского и оставаться там до тех пор, пока вопрос о престолонаследии не будет полностью урегулирован. Такие детальные распоряжения показывают, что король не вполне доверял своему окружению и постоянно принимал меры предосторожности, чтобы избежать растраты казенных денег или их несправедливого присвоения[103]. Выходит, молодой король демонстрировал болезненную подозрительность? Скорее следует видеть в нем государя, который хорошо учитывал слабости человеческой натуры.

Он с большой находчивостью использовал представившийся случай, чтобы заложить необходимые основы для восстановления настоящей королевской власти, даже если эти нововведения и были лишь черновым наброском, которому еще предстояло претерпеть множество корректировок. Приняв эти постановления[104], Филипп II больше не мог медлить с выступлением в поход.

История не забыла тот поразительный спектакль, который разыграли между собой короли Франции и Англии: каждый старался выступить в поход последним, а вернуться из него первым.

Двадцать четвертого июня 1190 года, на праздник Святого Иоанна Крестителя, король Франции прибыл в аббатство Сен-Дени и, как это делали по обычаю короли-Капетинги, отбывавшие на войну, взял орифламму, которая висела над главным алтарем, а затем пал на колени и, помолясь, препоручил себя Богу, Деве Марии и святым мученикам. Встав на ноги со слезами, он принял посох и суму паломника из рук своего дяди, архиепископа Гийома, папского легата. Затем он направился в Везеле, где у него была назначена встреча с королем Англии. Он прибыл туда 4 июля. Два государя еще раз поклялись в дружбе и обязались поровну делить между собой всю добычу, которую им удастся захватить. Вместе они спустились в долину Роны, а затем достигли портов, из которых собирались отчалить. Ричард прибыл в Марсель, где его ожидал его собственный флот, а Филипп направился в сторону Генуи, чтобы погрузиться со своей армией на генуэзские корабли.

Два флота должны были соединиться в Мессине. Задержанный каким-то недугом в Генуе, Филипп, тем не менее, первым прибыл в сицилийский порт 16 сентября 1190 года. Двадцать первого сентября ему пришлось наблюдать, как причаливает Ричард: с вызывающей пышностью и флотом более внушительным, чем его собственный. После двух недель попутного ветра настала плохая погода, прервавшая навигацию. Началась зимняя стоянка судов, но она продлилась больше ожидаемого срока по причине трений между двумя королями, которые постоянно создавали новые поводы для задержки.

Смерть Вильгельма II, нормандского короля Сицилии, в ноябре 1190 года еще более осложнила ситуацию. О правах на престол заявили два соперника: Генрих VI, сын покойного императора, Фридриха Барбароссы, и Танкред, незаконнорожденный кузен Вильгельма И. Первый пользовался благоволением у знати Неаполитанского региона, а второй — у знати городов Сицилии. Танкред одержал верх, но все равно должен был принять меры предосторожности против своего соперника. Решив не сопровождать королей Франции и Англии, он отказался предоставить им корабли, что нарушило их изначальные планы и порядок движения.

Несмотря на все это, Филипп желал продолжить поход. Долгое пребывание на Сицилии было пагубным. Рыцари, тщетно ожидавшие погрузки на корабли, изнывали от безделья, играли в кости, теряя свои деньги и драгоценности, влезали в долги, чтобы выплатить жалованье своим сержантам и наемным морякам. Филипп II Ричард сообща взяли на себя бремя этих новых непредвиденных расходов. Драки между французами и англичанами становились все более частыми. Ричард постоянно занимал сторону своих людей, даже тогда, когда их вина была очевидной. Это вызывало недовольство короля Франции, который тем временем издавал дополнительные указы для своего королевства. Он уточнил, что обычаи должны оставаться в том виде, в каком они были после смерти Людовика VII, за исключением только тех новшеств, которые он ввел позднее, оставляя для себя возможность начать большую реформу, если потребуется. Он позаботился о своем окружении и в феврале 1191 года подтвердил своему шамбеллану Готье ренту в 25 ливров, которую графиня де Бомон прежде пожаловала ему с превотства Парижского.

Несмотря на свое стремление как можно скорее отправиться в латинские государства и завершить поход, король Филипп, однако, не желал оставить короля Ричарда позади и дать ему свободно плести интриги. Король Англии непрестанно придумывал новые предлоги для задержки. Так, он потребовал, чтобы ему вернули приданое его сестры Иоанны, вдовы Вильгельма II. Танкред в конце концов выплатил ему четыре тысячи марок золотом в счет приданого, а также в качестве возмещения за свое неучастие в походе. Филипп II, которому, согласно уговору, причиталась половина этой суммы, получил лишь треть. Однако он не протестовал, опасаясь дать Ричарду дополнительный предлог для задержки. Он смолчал даже тогда, когда Танкред обручил одну из своих дочерей с племянником короля Англии, Артуром, наследником Жоффруа, графа Бретонского.

Не беря в расчет добрую волю короля Франции, Ричард Львиное Сердце все еще юлил и говорил о своем желании повременить с отплытием до августа 1191 года. Потеряв терпение, король Филипп предложил ему сделку. Поскольку Ричард снова отказывался жениться на Аделаиде, своей суженой, и заявлял, что предпочитает сочетаться браком с Беренгарией Наваррской, которую привезла на Сицилию Алиенора Аквитанская, король Франции на это согласился, но выдвинул свои условия. Договор, заключенный в марте 1191 года, предусматривал, что Ричард должен вернуть Аделаиду в течение месяца после своего возвращения из похода. Он также обязался выплатить Филиппу 10 тысяч туаских марок и признать себя его ближайшим вассалом, что предполагало его отбытие в Святую Землю вместе со своим сеньором, королем Франции. Договор включал в себя несколько статей о спорных территориях: Филипп сохранял за собой фьефы Иссудён и Грасэ, а также аббатства Фижак и Суйяк, но возвращал Ричарду Кагор и Керси. Кроме того, король Англии допускал, что граф Тулузский станет прямым вассалом короля Франции и будет подсуден его курии. Наконец, если у Ричарда не будет наследника, Жизор, Нофль, новый замок Сен-Дени в Лионском лесу, а также французский Вексен должны отойти к Филиппу и его потомкам. Тем не менее, если король Франции умрет, не оставив наследника мужского пола, это имущество должно снова быть присоединено к герцогству Нормандскому[105].

Урегулировав эти вопросы, Филипп II пожелал незамедлительно отчалить, тем более что в Сицилии он рисковал попасть в новую «ловушку»: Танкреду пришло на ум выдать одну из своих дочерей за Людовика, наследника французского престола. Филипп, которого Танкред принял с большой пышностью, сослался на необходимость спросить мнение императора, ибо как раз в то время шли переговоры о брачном союзе Людовика с одной из императорских принцесс. Король Франции, таким образом, выкрутился на время, но он опасался неблагоприятного ответа императора, из-за которого он оказался бы в затруднительном положении без большой надежды из него выйти.

Итак, в его интересах было отчалить как можно скорее. События, происходившие в Святой Земле, тоже побуждали его к этому. Он считал, что военное руководство там должно принадлежать Конраду Монферратскому, тогда как Ричард поддерживал сторону короля Иерусалимского, Ги де Лузиньяна.

Устав ждать, Филипп взошел на корабль 30 марта 1191 года и уже на другой день отчалил из порта Мессины. Благодаря попутному ветру 20 апреля того же года он пристал к берегу поблизости от Акры. Франкская армия, осаждавшая город, встретила его с радостью. Ричард покинул Сицилию лишь месяцем позже, после того как женился на Беренгарии. По пути он свернул к Кипру и захватил этот остров у его правителя, Исаака Комнина. Наконец 7 июня 1191 года Ричард причалил к берегу возле Акры.

К этому времени король Франции уже сумел придать некоторую сплоченность весьма разрозненным силам, которые он нашел под Акрой. В «Филиппидах» Вильгельм Бретонец слегка преувеличивает, когда заявляет, что в осадном лагере короля ждал Жак Авенский с горсткой людей. В действительности там находились не только крестоносцы, прибывшие из Фландрии и Эно. Начиная с 1189 года разные подкрепления высаживались в Палестине, включая контингенты бургундцев, шампанцев, фризов, датчан, бретонцев, германцев, а также тех крестоносцев, которые сопровождали двух представителей рода Капетингов: Робера де Дрё и его брата, епископа Бове. В июле 1190 года светские предводители Шампанского дома — Тибо де Шартр-Блуа, Этьен де Сансер и граф Генрих Шампанский — прибыли под Акру, чтобы участвовать в ее осаде. Прибавим ко всем западным рыцарям тех, что еще оставались в латинских государствах: мирян и членов ордена тамплиеров, уцелевших при Хаттине. Хронист Имад ад-Дин, биограф Саладина, дает более точный взгляд на вещи, когда отмечает, что король Франции уберег от рассеяния эти отряды, изначально такие разнородные, и привел их в состояние некоторого общего единства.

Однако мусульманский хронист добавляет, что воины из армии Саладина и защитники Акры были удивлены, когда увидели, что с Филиппом прибыло так мало людей: всего шесть кораблей хватило для их транспортировки. Между тем мусульмане еще хранили воспоминания о прибытии в 1146 году Людовика VII, которого сопровождали графы и герцоги королевства, окруженные многочисленными вассалами. В 1191 году ситуация была иной: многие знатные господа прибыли в Палестину раньше Филиппа. В его свите находились графы Фландрский и Неверский, но с малым числом вассалов, поскольку значительные контингенты из их земель уже прибыли в латинские государства.

Король Филипп придал новый порыв тем, кто осаждал Акру — этот порт, который христиане обнесли мощными укреплениями, перед тем как его потерять. Он приказал соорудить внушительные осадные машины, баллисты или манжоно и одну башню в четыре этажа, три из которых были покрыты металлом. Несмотря на эту защиту, греческий огонь, применявшийся осажденными, не позволил использовать башню.

Тогда выкопали подземный ход, который вызвал обрушение некоторой части стены и открыл в ней одну брешь. Однако Филипп II не отдавал приказа о решающем штурме. Желал ли он дождаться Ричарда, чтобы разделить с ним славу завоевателя города? Это было бы весьма странно. Вероятно, он опасался атаки Саладина, чьи отряды, расположенные на соседних возвышенностях, угрожали крестоносцам. Поскольку предводитель мусульман надеялся на прибытие подкреплений, которых он затребовал, благоразумие велело королю Франции дождаться прибытия англичан.

Едва Ричард высадился на берег 7 июня, как между двумя королями сгустились тучи. И снова инициатором конфликта стал король Англии, тогда как Филипп поначалу демонстрировал большую уступчивость. Ричард, который уже позабыл о договоренности делить поровну все завоеванное в ходе крестового похода, отказался отдать королю Франции половину королевства Кипр. Впрочем, Филипп не слишком протестовал по этому поводу, ибо Ричард в ответ потребовал у него половину богатой добычи, которую кастелян Сент-Омера захватил, напав на мусульманский караван, везший припасы в осажденную Акру. Ссора между королями быстро обострялась. Тщеславный Ричард пожелал увеличить свою армию за счет войска своего соперника и других предводителей крестоносцев: он предложил их рыцарям и сержантам более значительное жалованье. Некоторые солдаты короля Франции согласились перейти к нему. Ссора между Конрадом Монферратским, которого поддерживал Филипп, и Ги де Лузиньяном, который, из опасения потерять свое королевство Иерусалимское, еще более сблизился с Ричардом, не добавила порядка в дела. Атмосфера становилась тревожной и нездоровой. Внутренние распри грозили полностью сорвать поход.

Король Франции желал устроить штурм любой ценой и немедленно. Однако Ричард отказался в нем участвовать и запретил пизанцам помогать Филиппу, который нуждался в их кораблях. Тогда два короля решили, что каждый из них выберет по одному военному эксперту и подчинится их общему суждению.

Выбранные лица постановили, что нужно соорудить осадные машины. Король Франции с удивлением заметил, что над ним смеются, поскольку он уже делал это. По его приказу 3 июля французы бросились штурмовать Акру. Осажденные отбили приступ. Страдая от голода, они послали к Саладину почтовых голубей с уведомлением, что не смогут долго продержаться. Пятого июля Саладин атаковал армию крестоносцев, но потерпел неудачу, ибо Филипп II приказал своему войску сделать стремительный разворот, благодаря чему натиск мусульман был остановлен. Защищенные таким образом с тыла, солдаты Ричарда устремились к укреплениям Акры. Хотя этот штурм тоже был неудачным, изнуренный гарнизон сдался 12 июля. Он мог себя выкупить в обмен на 150 тысяч золотых, возвращение Святого Креста и освобождение двух тысяч шестисот христиан. Крестоносцы вошли в Акру, и Саладину с вершины одного холма пришлось воочию видеть свое поражение.

Успех крестоносцев не помешал возникнуть ссоре по поводу королевства Иерусалимского. С трудом был достигнут следующий компромисс: Ги де Лузиньян останется королем Иерусалимским пожизненно, но после его смерти Конрад Монферратский должен рассматриваться как его наследник, ибо он женился на Изабелле, младшей сестре Сибиллы, которая недавно скончалась. Для того чтобы этот брак стал возможным, христианские бароны Сирии и Палестины принудили Изабеллу расстаться со своим мужем Онфруа де Тороном, которого они считали неспособным управлять королевством.

Король Франции не испытывал никакого доверия к своему союзнику, который, желая противодействовать его замыслам, использовал для этого любые случайные возможности, а иногда и создавал их специально. Плантагенет даже завязал переговоры с Саладином, планируя выдать свою собственную сестру Анну замуж за брата султана. Внезапно ужасная эпидемия обрушилась на крестоносцев. Она не обошла стороной обоих королей, но больнее ударила по Капетингу. Вероятно, следует отнести к разновидности тифа эту «потливую хворь», характерную именно для военных лагерей, где солдаты часто пили загрязненную воду. Однако в ней можно усмотреть и признаки цинги, которая сопровождалась потерей некоторой части кожных покровов. В любом случае, известно, что королю Франции пришлось всю жизнь остерегаться последствий этой крайне изнурительной болезни. Приступы сильной горячки заставляли опасаться за его жизнь. Филипп потерял свои волосы, ногти и часть кожи на руках и ногах. Огромное бельмо уничтожило один его глаз. «Кривой король» — таково было новое прозвище, данное ему некоторыми. Болезнь сильно измучила Филиппа и, обострив его тревогу, вызвала в нем жестокий страх смерти. А ведь он и без того боялся стать жертвой наемных убийц, подосланных либо мусульманами, либо Ричардом. Разве граф Фландрский, Филипп Эльзасский, лежа на смертном одре под осажденной Акрой, не советовал своему крестному сыну остерегаться короля Англии?

Смерть графа Фландрского лишь подстегнула стремление короля Франции отбыть назад в свое королевство, ибо на кону была значительная ставка — графское наследство. Уже в конце июня король Филипп написал знатным людям Пероннской области, чтобы сообщить о кончине их графа, а также о вхождении кастелянства Перонн в состав королевского домена. Не теряя времени, он назначил нескольких представителей, которые должны были принимать там оммажи от его имени и от имени его сына. В июле его коннетабль, граф де Клермон, скончался тоже. Великая скорбь охватила короля Филиппа, а Ричард лишь увеличил его терзания ложной вестью о смерти принца Людовика, наследника французского престола. Лекари Филиппа дали ему совет как можно скорее покинуть эту землю, столь пагубную для его здоровья.

Каковы были причины его отъезда? Король Франции заявил, что опасается погибнуть от рук убийц, подосланных Ричардом[106]. Но не следует ли при этом учитывать его зависть к английскому королю, более блестящему, чем он сам[107]? Добавим к этому болезнь, разногласия, желание вмешаться в дело о наследстве графа Фландрского. Недостатка в мотивах не было. Между тем крестоносцы, которые сомневались в уважительности приведенных причин, были многочисленны, и видное место среди них занимал сам король Ричард. Когда епископ Бовеский, герцог Бургундский, Дрё де Мель и Дрё д’Амьен со стыдом и слезами пришли сообщить ему о решении своего государя, Плантагенет ответил им, что это позор для королевства и бесчестье для короля. Он отказался подыграть ему и не дал совета отправиться назад. Однако он добавил, что если Филипп вынужден выбирать «между смертью и возвращением в свою страну, то пусть поступает по своей воле»[108]. Взяла ли Ричарда жалость? Это было бы очень странно. Впрочем, хотя король Англии морально осудил стремительное возвращение Филиппа II, он ему, однако, и не препятствовал. Вероятно, он усматривал в этом возможность стать единственным предводителем крестоносцев.

По правде говоря, король Филипп не вполне утратил интерес к латинским государствам и, покидая их, принял некоторые меры. Он решил, что прежние обитатели Акры должны получить назад свои дома и иное имущество и что крестоносцы не имеют никакого права на эту добычу. Суд высшей знати утвердил компромиссное решение спора о королевстве Иерусалимском между Ги де Лузиньяном и Конрадом Монферратским: Тир был отдан в пожизненное владение последнему. Наконец, и это самое важное, Филипп II оставил в Святой Земле большую часть своей армии, доверив командование герцогу Бургундскому.

Однако эти акты доброй воли не стерли позорного пятна, до крайности омрачившего память о Филиппе II. Многие современники расценили его отъезд как свидетельство малодушия, а история не стала предавать это забвению. Общественное мнение не было мягким. Обвинительные стихи, которые некогда приписывали труверу Юону д’Уази, отличались особой резкостью: Филипп назван в них «королем-дезертиром» («roi failli»). Уже позабыли, что именно благодаря его упорной настойчивости был продолжен крестовый поход, крепко увязший в интригах, которые король Ричард плел на Сицилии. Позабыли о его бесспорных заслугах в деле осады Акры, отдав всю славу Плантагенету, столь медлившему показаться в Святой Земле. И вот, внеся столь большой вклад в завоевание сирийского порта, Филипп потерял самообладание, стал боязлив, тревожен, до крайности осторожен и предпочел покинуть поле битвы к выгоде Ричарда, который использовал этот прекрасный случай для совершения ратных подвигов и стяжал свое прозвище «Львиное Сердце». Короче, Филипп сделал ему поистине королевский подарок. До конца жизни его будут мучить угрызения совести из-за этого внезапного отъезда, навлекшего на него столько порицаний. Позднее Людовик Святой, обычно столь гордившийся своим дедом, опасался, что его собственный отъезд может иметь столь же неприглядный вид.

Как бы то ни было, Филиппа не обвиняли в том, что он заранее спланировал свой отъезд, чтобы захватить континентальные владения Ричарда и нарушить таким образом клятвы и кутюмы, защищавшие имущество крестоносцев. На тот момент и в последующие годы никто не выдвигал такого предположения. Например, Амбруаз, один из хронистов, наиболее суровых по отношению к Филиппу, утверждает, что пошатнувшееся здоровье короля не выглядело в глазах многих уважительной причиной для отъезда, однако даже он не осмеливается обвинять его в вынашивании столь хитроумных замыслов[109]. Правда состоит в том, что король Франции дождался вести о возвращении из Святой Земли своего противника, прежде чем начать завоевание его фьефов.

В то время как покинутые им солдаты жаловались на то, что не получили обещанных денег, Филипп отбыл из латинских государств 2 августа 1191 года и поплыл с тремя кораблями в сторону Апулии. Затем он проследовал через Рим, получив там благословение у папы Целестина III, и прибыл в Париж ближе к Рождеству.

Став главным предводителем похода, король Ричард демонстрировал великую отвагу, а иногда и неслыханную жестокость. Разве не приказал он однажды перебить несколько тысяч пленников, несмотря на то что Саладин выразил желание их выкупить? Завладев Хайфой, Плантагенет доказал свой талант стратега, когда окружил Саладина в пальмовой роще Арсуфа и одержал победу 7 сентября 1191 года. Он взял затем Яффу и велел восстановить ее укрепления. В конце сентября воины Запада вновь овладели всей прибрежной зоной Сирии-Палестины, и Ричард отдал приказ своей армии направиться к Иерусалиму. Она не дошла до него каких-то два десятка километров. Затем Ричард велел отступать и вернулся на побережье.

Теперь уже настал черед короля Англии выдерживать упреки со стороны других крестоносцев, жадных до славы и обманувшихся в своих надеждах на освобождение Иерусалима. В дополнение к этому, Ричарду приходилось терпеть постоянные раздоры между сирийскими баронами и духовно-рыцарскими орденами тамплиеров и госпитальеров, которые предпочитали надежную охрану побережья опасным завоеваниям в глубине суши. Тактика выжженной земли, применявшаяся Саладином, затрудняла любое значительное вторжение, но Ричарда обвиняли в излишней медлительности. Кроме того, так называемые пулены (западноевропейцы, обосновавшиеся в латинских государствах), которые поддерживали французов, не признавали больше своим королем Ги де Лузиньяна и угрожали осадить Акру. Король Англии, узнав о союзном договоре, заключенном между Филиппом II и его братом Иоанном Безземельным, стремился как можно скорее вернуться в Европу. В апреле 1192 года он собрал предводителей крестоносцев на общий совет в Аскалоне. Все его участники высказались за кандидата Филиппа, Конрада Монферратского. Однако накануне своей коронации Конрад был убит ассасинами-исмаилитами. Пятого мая Ричард Львиное Сердце вынужден был согласиться на брак вдовы Конрада, Изабеллы, с графом Генрихом Шампанским, который стал управлять королевством Иерусалимским от ее имени. Хотя король Англии уже успел продать Кипр тамплиерам, в 1192 году он подарил этот остров своему протеже, Ги де Лузиньяну, под предлогом того, что рыцари-монахи оказались неспособны подавить одно местное восстание.

Прежде чем отчалить, Плантагенет предпринял последнюю попытку наступления на мусульман. Однако после нескольких успешных операций наступление быстро захлебнулось, и Саладин даже сумел захватить город Яффу. Как бы то ни было, он не смог завладеть цитаделью. Франкская армия под командованием Ричарда разбила отряды Саладина и успешно сняла осаду. По условиям трехгодичного перемирия, заключенного 2 сентября, за европейцами признавалось побережье от Тира до Яффы вместе с портовыми городами Акрой, Тиром, Триполи и Антиохией, а также равнина вокруг Рамлы и Лидды. Иерусалим остался под властью Саладина, который обязался обеспечить христианским паломникам свободный и безопасный доступ в святой город.

Девятого октября 1192 года король Англии взошел на корабль. Хотя Третий крестовый поход не достиг своей главной цели — освобождения Иерусалима, его итог не был совершенно плачевным. Он предотвратил падение франкской Сирии и позволил выстоять латинскому королевству, сократившемуся до прибрежной зоны и редких областей, вдававшихся в сушу.

После своего возвращения во Францию в декабре 1191 года король Филипп, находясь в резиденции Фонтенбло или в других замках парижской области, был занят самыми неотложными делами. Он улаживал нерешенные вопросы, касавшиеся уступки фьефов, признания прав епископств или монастырей, и уделял особое внимание фламандскому наследству. Впрочем, еще находясь в Акре, он отдал приказ занять Артуа, которое должно было отойти к его сыну Людовику как наследство его матери, Изабеллы де Эно. А уже 21 декабря 1191 года он заключил договор с графиней де Бомон относительно Вермандуа и Валуа[110].

Уладив эти вопросы, король Франции снова проявил интерес к своему противнику, о котором приходили странные донесения. Согласно Ригору, в течение 1192 года Филипп узнал, что Ричард снова готовит на него покушение: якобы исмаилиты, по наущению Ричарда, намереваются его убить, когда он будет находиться в замке Понтуаз. «Душа короля пребывала в смятении и тревоге». Страх заставил его спешно покинуть свою резиденцию и набрать внушительную стражу, которая охраняла его день и ночь. Этот психоз, вызванный донесениями об ассасинах, обострил его прежнюю тревогу. Желая избежать покушения, он отправил посланцев к главе исмаилитов, но тот ответил ему, что у него никогда не было намерения совершать такое преступление.

Именно при этих обстоятельствах Филипп узнал в 1193 году, что император удерживает в плену Ричарда Львиное Сердце. Злоключения короля Англии начались с одной бури, которая прибила его к берегам Далмации и заставил продолжить свой путь по суше. Он путешествовал инкогнито с несколькими рыцарями — настолько опасался, как бы его не взяли в плен и не потребовали с него огромный выкуп. Наконец он достиг герцогства Австрийского и уже считал себя в безопасности. Но герцог Австрийский, которого Ричард глубоко оскорбил, когда в пору пребывания за морем бросил его штандарт в грязь, взял короля под стражу в декабре 1192 года, а затем выдал императору Генриху VI[111].

В изложении французского хрониста Ригора рассказ о тернистом пути назад и пленении Ричарда грешит краткостью, слишком упрощающей факты, а также некоторыми упущениями. Разумеется, Филипп Август не нес ответственности за первые злоключения Ричарда, но этого нельзя сказать о той выгоде, которую он постарался из них извлечь, а также о долгой задержке, которая за этим последовала[112]. Едва узнав, что король Англии стал пленником императора, Филипп отбросил всякую нерешительность. Уже находясь в союзе с Иоанном Безземельным, он поддерживал его желание завладеть французскими фьефами Ричарда. В то же время Капетинг аннексировал французский Вексен и Жизор, несмотря на свое обещание, данное в 1191 году[113]. Таким образом, он воспользовался тяжелым положением своего противника, однако при этом он дождался, когда Ричард покинет Святую Землю, и даже мог утверждать, что дал ему приличную отсрочку для возвращения в свои владения. Тем не менее соблюл ли он обычай, формально запрещавший покушаться на имущество крестоносца в его отсутствие? Утверждать это означало бы проявить крайнюю снисходительность, и Ригор не вдается в столь опасные рассуждения. Более того, искусный дезинформатор, он обходит молчанием невероятные инициативы двух сообщников, короля Филиппа и Иоанна Безземельного, которые предложили императору значительные суммы за то, чтобы он удерживал в своей темнице короля Ричарда.

Желая отсрочить его освобождение, они предложили Генриху VI 80 000 марок серебра в том случае, если король Англии не вернется до 29 сентября 1194 года. Король Филипп обязался выплатить 50 000 марок, а Иоанн — 30 000. Они считали эту отсрочку необходимой для завоевания континентальных владений главы дома Плантагенетов. В январе 1194 года они заключили пакт о разделе своей добычи. Иоанн должен был держать от короля Франции Аквитанию, Нормандию, Анжу, Мэн и Турень, за исключением Тура, некоторых других городов Турени и части Нормандии, расположенной к востоку от реки Итон. Графы Блуа и Перша также получали некоторые фьефы и крепости. Очевидно, это соглашение было лишь одним из звеньев прекрасного плана, который закрепил бы явный успех Филиппа; даже не дожидаясь его выполнения, Иоанн Безземельный пообещал стать верным вассалом Филиппа, подчиниться суду его курии за каждый из фьефов, который он держал от короля Франции, и не заключать мира со своим братом без его согласия.

Уже в феврале 1194 года Филипп II вторгся в Нормандию, захватил Эврё, Нёбур, Бодрей и даже начал осаду Руана. Хорошо защищенный, город сопротивлялся, поэтому король Франции отступил, и уже вскоре его отвлекли другие заботы. Действительно, в феврале император собрал сейм, чтобы обсудить условия освобождения своего венценосного пленника. Тогда король Франции предложил 100 000 марок, а Иоанн Безземельный — 50 000, чтобы Генрих VI выдал им Ричарда, который лично присутствовал на сейме и мог наблюдать за торгом, развернувшимся вокруг его особы. Опасаясь быстрого роста могущества Капетинга, император не собирался слишком долго стеречь своего неудобного пленника. Однако, постоянно нуждаясь в деньгах, он хотел использовать случай для получения хорошего выкупа.

На сейм прибыла и мать Ричарда, Алиенора Аквитанская. Развернув кампанию за освобождение своего любимого сына, она особенно ходатайствовала перед папой. Это позволило императору принять оптимальное решение. Королева-мать предложила ему выкуп, равноценный сумме, обещанной Филиппом II и Иоанном Безземельным, то есть 150000 серебряных марок кёльнского веса с их немедленной выплатой. Алиенора сумела собрать эти средства[114].

После некоторых колебаний Генрих VI наконец даровал свободу Ричарду, который вернулся в Англию морем, ибо опасался, как бы король Филипп не взял его в плен в том случае, если он проследует через его королевство. Ригор сам это отмечает. Двенадцатого марта 1194 года Ричард высадился в Англии, где его ждала триумфальная встреча. «Дьявол на свободе», — предупредил король Франции Иоанна Безземельного, чтобы тот был настороже[115].

Вместе с этим запоздалым возвращением завершился и Третий крестовый поход, который позволил выстоять латинским государствам. Хотя они были сильно урезаны, им предстояло пройти через период процветания. Теперь в их удобных морских портах генуэзцы и пизанцы владели конторами более значительными, чем прежде, и даже оставили одно место марсельцам. Благодаря этому латинские владения принадлежали теперь к жизненно важной оси новой экономики, которая связывала Западную Европу с Азией. Товарообмен здесь стал более интенсивным, принося большую прибыль и богатство. Но крестоносцы отказались от освобождения Иерусалима, и энтузиазм военных походов в Святую Землю начал спадать. Это был похоронный звон по настоящему крестоносному духу.

В этом отношении ответственность Филиппа Августа не вызывает никаких сомнений. Но он был не единственным виновным. Великая несправедливость — доводить до крайности контрастное сравнение между двумя королями: с одной стороны, Филипп, прежде всего политик, предпочитавший хитрость и дипломатию битвам, алчный до денег, презиравший рыцарскую мораль, а с другой — Ричард, воитель с львиным сердцем, отважный, расточительный, ищущий лишь рыцарской славы. Преувеличения в двух створках этого диптиха очевидны. Во-первых, король Франции не пренебрег своим обетом. Не считаясь с ценой, он отправился в плавание и по пути к месту назначения продемонстрировал более твердую приверженность целям крестового похода, чем Ричард. Очевидно, можно подозревать его в желании закончить поход как можно скорее. Но это не мешало ему непрестанно подстегивать Ричарда, который, однако, не прекращал выдумывать предлоги для того, чтобы остаться на Сицилии и не дать своему флоту отплыть на Восток. Филипп отчалил оттуда на несколько месяцев раньше своего соперника, хотя ему и не хотелось, чтобы тот совершенно свободно плел свои интриги у него за спиной. Что касается другой створки диптиха, посвященной Плантагенету, нужно признать, что там слишком часто забывают отобразить некоторые мрачные подробности. Из его поведения явствует, что, заботясь о своих собственных интересах, он старался продлить свое пребывание на Сицилии. Разумеется, в Святой Земле он показал себя отважным воином, одержал ряд побед и оставался там дольше, чем его партнёр, но при этом он не забывал о своем королевстве и стал планировать возвращение, так и не достигнув главной цели, стоявшей перед крестоносцами, — освобождения Иерусалима. Он, не колеблясь, участвовал в странных переговорах с противником, к возмущению других рыцарей, которые предпочли бы сражаться до победного конца. Однако история, столь часто предвзятая, прежде всего сохранила память о стремительном отбытии Капетинга, о его стараниях извлечь выгоду из медленного и трудного возвращения Плантагенета, которое он еще более отсрочил своими происками, и забыла, что забота о величии его королевства требовала от Филиппа отбросить в сторону последние остатки щепетильности.

В этих условиях стал ли заморский поход причиной настоящего безвластия в королевстве? Очевидно, что за шестнадцать месяцев отсутствия короля Франции королева Адель и ее брат, архиепископ Гийом, отложили много дел на потом. Мотивы этого понятны. Филипп не оставил им возможности принимать долгосрочные решения большой важности. Он старался даже сохранять за собой общий контроль, требуя донесений от них и своих бальи, что повлекло серьезные и тяжелые задержки.

Тем не менее королевство избежало самых опасных подводных камней и наиболее тяжелого ущерба, который мог бы случиться. Бальи, шесть парижских горожан и другие люди, которых король назначил перед своим отбытием, обеспечили функционирование судебной, административной и финансовой систем на территории домена. Компетентные люди незнатного происхождения доказали, что присутствие в органах власти великих вассалов более не обязательно. В этом смысле крестовый поход позволил сделать попытку полезных нововведений в королевском правительстве. После своего возвращения король остерегался того, чтобы вернуть магнатам контроль над своей администрацией и финансами. Он не прекратил своих реформ и все больше и больше замещал советников-феодалов людьми, которых выбрал сам. Он создал мало-помалу новую и эффективную правительственную команду.

Проблемы, связанные с присутствием при дворе слишком многочисленных и часто враждующих между собой советников — прелатов, крупных светских вассалов, клириков и рыцарей, выводили из себя молодого короля. В годы, которые последовали за его возвращением из крестового похода, он составил узкую эффективную группу советников, приблизив к себе мало-помалу некоторых личностей, чьи имена сохранила история: Бартелеми де Руа, Готье Младшего, Анри Клемана, брата Эмара из ордена тамплиеров и брата Герена из ордена госпитальеров. Филипп II понял, что сможет упрочить свою власть, лишь отказавшись от большого числа советников, и впредь уже не менял выбранной линии поведения: исключать из королевского правительства магнатов — недисциплинированных и часто более заботящихся о своих собственных интересах, нежели об общественном благе.

Пустоты, образовавшиеся в рядах «естественных советников короны» вследствие крестового похода, облегчили королю выполнение его задачи. Из великих вассалов исчезли: граф Фландрский, герцог Бургундский, графы Пертский, Вандомский, Жьенский и Сансерский.

Но прежде всего королю развязала руки смерть двух видных сановников — сенешаля Тибо Шампанского и коннетабля Рауля де Клермона[116]. Филипп II не назначил никакой замены первому из них. С 1185 года у него больше не было канцлера, ас 1191 года — сенешаля. Тем не менее коннетабль был ему необходим. Однако Филипп назначил на этот пост не какого-нибудь представителя высшей знати, а Дрё де Мелло, даже не барона, а всего лишь кастеляна, который всегда довольствовался выполнением своих непосредственных должностных обязанностей, то есть организацией армии. Избавившись от неудобных персонажей, в частности от двух наиболее видных придворных сановников, канцлера и сенешаля, король Филипп освободился и от присутствия столь же неудобного тестя, Бодуэна де Эно, который был вынужден покинуть двор уже в 1190 году вследствие смерти королевы Изабеллы[117].

Однако при короле до сих пор оставался его дядя Гийом Белорукий, архиепископ Реймсский. Его влияние стало заметно еще в 1184 году, когда Филипп II отказался отпустить в Рим архиепископа Реймсско-го, приглашенного или вызванного папой[118]. Каково же было его влияние после крестового прохода? Можно точно утверждать лишь одно: племянник не всегда пренебрегал его советами, поскольку примерно в 1200 году он жестоко укорял архиепископа за то, что тот завел его тупик, советуя развестись с его второй супругой, королевой Ингеборгой[119]. По меньшей мере присутствие Гийома Белорукого при дворе успокаивало прелатов и крупных вассалов, ибо линьяж архиепископа пользовался большим престижем.

Впрочем, Филипп II продвигался вперед с осмотрительностью. Он не исключил магнатов из своей курии и держал с ними совет по поводу походов, военных операций, объявления войны, переговоров о мире, а также великих ордонансов, касавшихся всего королевства. Однако он часто принимал внезапные решения о созыве своей курии (или какой-нибудь ее части), чтобы провести обсуждение и принять постановление по менее важному поводу, чем война. Магнаты получали извещения слишком поздно и постепенно теряли привычку являться в Париж ради дел, которые они считали второстепенными. Тем не менее они сохранили за собой видное место в важных церемониях Капетингов. И хотя магнаты уже не часто приезжали на традиционные ассамблеи, которые все более принимали технический характер, поскольку имели целью проверку отчетов королевских чиновников, винить в этом они могли лишь себя самих. Со своей стороны, король вел свои дела мудро, без лишней спешки, и с великой осторожностью вводил во власть только тех людей, на которых пал его собственный выбор.

Действительно, следовало дождаться 1200 года, чтобы услышать первый общественный отклик на перемену, которая уже стала вполне заметна. Поэт Эгидий Парижский жалуется на привычку, заведенную королем Филиппом: спрашивать совета лишь у некоторых придворных, которых он держит подле себя[120]. Впрочем, только в 1207 году один хронист укажет Бартелеми де Руа и Герена как наиболее влиятельных особ в королевском совете[121], и придется подождать до 1213 года, чтобы обнаружить среди настоящих руководителей королевства, наряду с Руа и Гереном, Анри Клемана и шамбеллана Готье Младшего[122]. Однако к этому времени король уже в течение десятилетия доверял разнообразные поручения и важные миссии этим людям, которые затмили магнатов, светских и церковных.

Эти сильные личности приобрели известность лишь после нескольких лет участия в административном и властном управлении. Из карьера строилась медленно, и королевский выбор стал ясен лишь после долгих задержек. По правде говоря, способных людей хватало: финансовые счета и разные акты открывают довольно широкий выбор[123]. Но Филипп не принимал решений под влиянием сиюминутного настроения. Он выбирал лишь по зрелом размышлении, испытав многих служащих и доверив весьма ответственные дела только некоторым из них. Определенное количество подлежало отсеву. Так, среди парижских горожан, которым Филипп доверил свои финансы на период крестового похода, только один остался у него на службе: Никола Бруссель. В 1202—1203 годах он будет одним из королевских военных казначеев[124]. Эта должность не была ничтожной, но она не позволяла находиться в узком кругу носителей власти. Король награждал своих клерков-писцов должностями эшевенов или богатыми пребендами, в частности в Туре, Орлеане и Сен-Кантене. Бальи, новые люди, служили превосходно, но никто из них не был введен в узкий круг ближайших советников[125]. Более того, Филипп не приблизил к себе ни одного из прелатов-Капетингов, чья верность была бесспорна, а Герен стал епископом лишь благодаря королевской протекции.

Можно насчитать примерно сотню рыцарей, которые жили при королевском дворе. Поскольку они были из мелкой или средней знати, все, по крайне мере изначально, имели такие же шансы на карьерный рост, как и Бартелеми де Руа. Однако только он достиг вершины. Между тем среди них числились и верные друзья короля: виконт Мелёнский, юный Гийом де Бар, Пьер де Мениль, кастелян Сен-Валери-сюр-Сомм, Жан де Вайи, не слишком знатный шампанец, Ле-Пуасси, Жан де Нель и т.д.

Исследователь должен ставить и более острые вопросы. Были ли у короля фавориты? Ответ отрицательный. Подарки, которые он жаловал своим сокольничим, обеспечивавшим необходимый престиж королевским выездам на охоту, были скромными. Остается странный случай Жана де Неля, высокого и статного рыцаря, чья отвага, однако, сильно уступала физическим достоинствам. Филипп прощал ему всё: даже его нехватку смелости при Бувине и стремление перехватить у других плоды победы. Он продолжал благоволить к нему, несмотря на возражения Герена и его сторонников. И все же не стоит забывать, что король Филипп никогда не продвигал на высокие должности этого Жана де Неля, чей брат женился на дочери Бартелеми де Руа. А кроме того, после постепенного вытеснения магнатов из королевского окружения, знатные люди средней руки должны были жить при дворе, чтобы он сохранял хотя бы некоторый блеск[126].

В действительности Филипп не делал никаких резких и неоправданных назначений. Он присматривался к тем, кто трудился вместе с ним, проверял их эффективность и оказывал доверие только некоторым редким персонажам. То, что он назначал людей талантливых — факт неоспоримый. Более того, все служили ему хорошо и верно. Никто его не предал, а те, кто пережил Филиппа II, со знанием дела служили его преемникам. Можно выявить лишь один фактор, в силу которого он мог с ходу отсеять кандидата: слишком высокое происхождение. Те, кого он выбирал, были обязаны ему всей своей карьерой и никто из них не мог опереться ни на влиятельную родню, ни на значительное имущество. Долгое время Филипп не делал им больших пожалований. Слишком быстро обзаведясь богатыми сеньориями, не могли они разве забыть, что всё их дальнейшее социальное продвижение зависит только от королевского благоволения?

Наряду с заслугами, успехами и компетентностью, другой критерий, а именно невысокое происхождение, ясно свидетельствует, что король Филипп не желал ни под каким предлогом иметь советника, который мог бы с гордостью указать на своих знатных предков. В условиях начавшегося государственного становления он считал опасной саму возможность того, чтобы потомок какого-нибудь видного линьяжа однажды почувствовал искушение напомнить ему о достоинствах феодального строя. Если Филипп II желал внедрить монархическую модель правления, ему надлежало выбирать людей, не имевших глубоких и крепких корней в модели враждебной. Он не мог пойти ни на какие уступки, если дорожил своим властным авторитетом и суверенитетом.

Однако встает вопрос: не оказывал ли король Филипп доверие прежде всего военным? На пять членов его правительственной команды приходится лишь один гражданский чиновник в строгом смысле этого слова — шамбеллан Готье Младший. Все остальные начинали свою карьеру или прошли ее часть, служа в военных структурах: Руа и Клеман были светскими рыцарями, а два монаха, Эмар и Герен, принадлежали к духовно-рыцарским орденам. Не дала ли история ошибочное толкование правлению Филиппа II? Нет. Поскольку походы и войны поглощали далеко не всё внимание короля, он не выбирал членов правительственной команды, исходя только из их военных способностей. Впрочем, Анри Клеман, в силу своей наследственной должности маршала, был единственным, кого можно рассматривать как военнослужащего на протяжении всей его карьеры, хотя иногда король доверял ему и гражданские поручения. В свою очередь, Бартелеми де Руа никогда не блистал в битвах и выступал прежде всего в качестве чиновника правительственной администрации. Что же касается монахов-рыцарей, то брат Эмар проявил себя лишь как эксперт в области финансов, а брат Герен, кажется, вспоминал о своей военной подготовке лишь в редких случаях. Остается добавить, что король Филипп высоко оценил их таланты в ходе завоевания Нормандии, но большинство из них выполняло тогда в армии лишь организационные и казначейские функции. Они служили в интендантстве, как сказали бы мы, а король к тому времени уже имел много других случаев оценить их по достоинству.

Добросовестное выполнение чиновниками своих функций вовсе не было залогом обязательного попадания на высшие посты. Шамбеллан Урс и такие блестящие бальи, как Бетизи или Невелон Маршал, познали это на собственном опыте. Филипп внимательно наблюдал за работой своих видных чиновников, но даже среди тех, кто лучше других справлялся с поставленными задачами, он продвигал по службе лишь некоторых.

Однако, фокусируя столь пристальное внимание на Филиппе Августе, ревниво относившемуся к своей власти, не придем ли мы к тому, что станем рассматривать его как единственного актера на политической сцене? Не рискуем ли мы предать забвению тех людей, которых он привлекал к участию в управлении? Филипп II их назначил, уполномочил, пусть так. Однако следует ли сбрасывать со счетов их личные амбиции? У короля не было интереса приближать к себе людей, которые не испытывали стремления с твердым постоянством, решимостью, не щадя своих сил, обладать хотя бы частицей власти, ибо только такие персонажи были способны всецело посвятить себя государственному служению.

Двое из них — Герен и Руа — продемонстрировали ненасытные амбиции. Они дали этому бесспорное подтверждение, когда, после смерти Анри Клемана в 1214 году и Готье Младшего в 1218 году, застолбили для себя место председателя палаты Шахматной доски в Нормандии. Уже с 1207 года этот пост был самым точным показателем прямого участия в управлении и обладания полномочиями, которые в другие времена будут квалифицироваться как министерские. Однако разве не король так решил? Да, конечно, но в конце своего правления он держался несколько отстраненно и дал очень большие полномочия двум выжившим из его великой правительственной команды, Герену и Руа. Поэтому трудно представить, что он не проконсультировался с ними насчет поста председателя палаты Шахматной доски и не последовал их рекомендациям. Однако не стоит делать вывод, что Филипп привлекал к управлению королевством лишь тех, кто сам себя предлагал, и что он был равнодушен к власти. Сначала он выбрал себе в советники кого хотел, а впоследствии разделил свои милости между Гереном и Руа, лишний раз показав, таким образом, что бережет власть как зеницу ока.

Тем не менее следует задержать внимательный взгляд на пяти выдающихся персонажах, которые больше всех остальных помогали королю управлять королевством с конца XII века до самой его смерти. В противном случае риск не понять сути действий Филиппа и даже некоторых сторон его жизни будет слишком велик.

Первым следует назвать брата Эмара, члена ордена тамплиеров. Он стал одним из лучших финансистов среди этих воинов-монахов, которые прибавили к своим военным задачам денежные операции между Востоком и Западом, чтобы помочь крестоносцам, и стали впоследствии самыми известными западными банкирами. Сначала Филипп II пользовался услугами брата Эмара для распоряжения денежными средствами. Этот тамплиер, который очень скоро отличился как превосходный финансовый администратор, никак не проявил себя в сфере политики в строгом смысле слова, хотя на протяжении десятка лет он был одним из самых заметных членов новой правительственной команды, и его эффективность была очевидна.

В последнее десятилетие XII-го и в начале следующего века он, в общих чертах, выстроил финансовую организацию королевского домена на несколько столетий вперед и дал королевской власти средства для упрочения ее позиций. Разве деятельность Эмара не позволила королю располагать денежными доходами, необходимыми для его предприятий? Счета королевского правительства за 1202—1203 годы были результатом распоряжений и советов, исходивших именно от Эмара[128]. Отныне монархическая модель могла существовать и функционировать в долгосрочной перспективе. Убедившись в этом, король уже не имел прежней необходимости в Эмаре. Поэтому, став казначеем Тампля, Эмар ограничился своими орденскими функциями, которые были значительными и тоже касались королевской казны.

Филипп Август вряд ли мог без опаски держать на высоких правительственных постах финансового чиновника Тампля, который уже и так был хранителем его казны и контролировал отчеты бальи и прево. Этого мотива было вполне достаточно для политической отставки Эмара. Ни один текст не позволяет даже подозревать его в каких-нибудь личных амбициях, которые могли бы не нравиться королю и другим его советникам. Очень ценный счетовод и управляющий, Эмар выполнил свою задачу именно так, как от него ожидали: привел в порядок финансовую администрацию королевской власти. Он всегда оставался в рамках своей специализации и не домогался полномочий ни в какой иной сфере, кроме той, где он уже был признанным мастером. Разве только иногда, под давлением срочной необходимости, ему приходилось принимать такие решения относительно финансов, которые в обычное время зависели от курии. Но он никогда не давал повода для обвинений после своей отставки. Испытывая к Эмару признательность и доверие, король до конца жизни не забывал этого верного товарища, который был с ним рядом в трудные времена. В своем завещании 1222 года Филипп II назначил его одним из своих душеприказчиков наряду с Гереном и Руа.

Эмар, Герен и Руа были при дворе новыми людьми в полном смысле слова, поскольку не имели прямых предков на королевской службе. Иначе дело обстояло с Готье Младшим и Анри Клеманом. Но стоит ли рассматривать их прежде всего как отцовских наследников? Быть может, Филипп II давал им высокие должности в знак благодарности за заслуги их отцов? Признать это значило бы приписать королю чрезмерную чувствительность, которая почему-то проявилась только в этом единственном случае. Кроме того, он остановил свой выбор именно на Готье Младшем и Анри Клемане, а не на шести других братьях Готье и не на брате Анри Клемана. Король и впрямь продвигал по службе наследников своих сановников, но не всё равно каких. Родственный критерий не был решающим, когда король делегировал им важные полномочия. Более того, следует учитывать, что он видел их еще в детском и юношеском возрасте, при выполнении первых заданий. Благодаря этому он смог оценить их скорее и, быть может, лучше, чем других видных служащих.

Готье Старший, который был носителем традиции Капетингов и обеспечивал идейную преемственность между Сугерием и королем Филиппом, никогда не выступал на первых ролях. Этот шамбеллан был эффективным служащим королевского покоя, но он никогда не носил титула камерария и не числился среди видных сановников короны. Став ближайшим доверенным лицом короля после смерти маршала Робера Клемана, он делился с Филиппом своими воспоминаниями и, таким образом, давал ему важные уроки королевской истории за пол предыдущих столетия. Он не пренебрегал, однако, своей выгодой и тем более карьерой своих сыновей. Брак с наследницей рода Немуров поставил его в ряд богатых кастелянов. Благодаря королевскому расположению три его сына стали епископами: Гильом — епископом Мо, Этьен — епископом Нуайона, а Пьер, королевский секретарь, казначей Святого Мартина Турского (эта должность была бенефицием, выделяемым для лучших администраторов курии, прежде всего счетоводов и финансистов), был избран епископом Парижским в 1208 году. Два других сына — Филипп, ставший королевским шамбелланом, и Ги — оставили мало следов, в отличие от своих братьев Готье и Урса, которые также были шамбелланами и часто упоминаются в актах, изданных в правление Филиппа II. Тем не менее только самый старший из братьев, Готье, получил доступ в высшее руководство страны, возглавляемое Филиппом Августом, хотя король и поручал некоторые миссии особой важности его младшему брату Урсу. Готье проявил недюжинный организаторский талант, когда Филипп доверил ему восстановить архивы, уничтоженные во Фретевале в 1194 году. Успешно справившись с этой задачей, Готье стал, таким образом, основателем богатейших архивов французской короны. В дальнейшем, в 1202—1203 годах, он вместе с другими был ответственным за денежные выплаты в армии, которая завоевывала Нормандию. В 1202 году Готье вместе с Бартелеми де Руа вынес судебное постановление по поводу «регалий» Шалона-на-Марне, а затем председательствовал в коллегии палаты Шахматной доски Нормандии с 1207 года до самой своей смерти, наступившей в 1218 году. Как и другие главные советники, он получал от короля красивые одежды, денежные дарения, драгоценности, а также фьефы, конфискованные в Нормандии после ее завоевания. Он приобретал и другие владения. Например, в 1214 году Филипп Август утвердил покупку им ста сорока арпанов земли (примерно 60 гектаров)[129]. Однако он не передал ему титула камерария после смерти его носителя, Матье де Бомона, в 1208 году. Поставив на эту должность Бартелеми де Руа, король тем самым дал дополнительное подтверждение свободы своего выбора. Он прежде всего не желал создавать у своих советников иллюзию, что продвижение по службе полагается им как нечто само собой разумеющееся. И все же Готье Младший, несомненно, испытал тогда жестокое разочарование.

В 1218 году этот видный гражданский чиновник принял участие в военном походе на Юг против альбигойского и тулузенского восстания и тогда же нашел свою смерть. Его брат Урс не сменил его в кругу главных советников Филиппа II. Однако он трудился на королевской службе по меньшей мере с 1194 года вместе с Руа, Клеманом и своим братом Готье. Филипп готовил его для задач, не связанных с организацией повседневной жизни королевского двора; он уже начал практиковать это и в отношении других членов штата своего покоя, который стал, таким образом, питомником талантов. У нас есть доказательство того, что Урс не оплошал при выполнении своих административных поручений, поскольку Филипп счел его достойным получить место советника при его сыне Людовике. Однако не тогда ли он вызовет неудовольствие у государя и еще больше у Герена, чьим советам Филипп так часто следовал? Это возможно, поскольку, облеченный королевским доверием и помещенный подле наследника престола, Урс не смог удержать последнего от ссоры с отцом и Гереном по поводу военной экспедиции в Англию, состоявшейся в 1216—1217 годах. Несомненно, что Герен убедил короля в 1218 году не забывать этот промах Урса и не продвигать его по службе в качестве члена правительственной команды.

Наследственный маршал Анри Клеман был сыном Робера Клемана, который готовил Филиппа к жизни рыцаря и короля. Его брат маршал Обри геройски погиб в Святой Земле. В ходе одного из штурмов Акры он бесстрашно ринулся к вражеским укреплениям, но пущенный оттуда греческий огонь превратил его в живой факел и сделал из него мученика. Его младший брат Анри унаследовал от него должность маршала. Эд, еще один брат, получил в качестве бенефиция место каноника в аббатстве Святого Мартина Турского. Юный Анри начал свою большую карьеру в 1195 году вместе с Готье, Урсом и Руа. Он участвовал в кампаниях в Нормандии и Пуату, получал деньги, драгоценности и земли. Вильгельм Бретонец аттестует его как храброго и отважного маршала, который повел армию принца Людовика на Запад и одержал победу при Ла-Рош-о-Муане 2 июля 1214 года. Жестокая горячка унесла его жизнь несколькими днями позже, из-за чего вся Франция погрузилась в траур, если верить рассказу Бретонца, содержащемуся в «Филиппидах». Он воспевает и прославляет его ратный путь в хвалебных стихах, вспоминая, что из любви к королю Франции маршал воодушевил солдат на бой в ходе экспедиции по землям Пуату в 1207 году. Хронист-поэт так описывает его: «Мал телом, но велик сердцем, достойный чести и прежде всего права быть маршалом», «рыцарь Бога и короля...», «никто не был более благоразумным человеком и более рыцарственным, чем он, и не пользовался большим почетом; никто не почитал больше него Церковь и ее служителей..., никто не служил королю лучше, чем он...»[130].

Умерев, Анри Клеман перестал быть опасным соперником в борьбе за власть, и Вильгельм Бретонец мог отметить его заслуги, не боясь вызвать неудовольствие у своего хозяина, Герена, или нанести ему хотя бы малейший вред этим прославлением другого члена правительственной команды. Согласно Бретонцу, Анри Клеман мог бы соперничать в рыцарственности с Вильгельмом Маршалом, верным вассалом королей Англии. Действительно, сходство между этими персонажами заключалось в их ратной доблести и маршальских функциях, однако этапы их карьеры различались довольно явным образом. Преимущество Анри Клемана состояло в том, что он находился в королевском окружении с самого юного возраста. Не таков был случай Вильгельма Маршала, этого прославленного английского рыцаря без начального состояния, который затем вошел в круг виднейших магнатов Англии.

Его вероятным соперником мог бы стать Бартелеми де Руа, неимущий младший сын из пикардийской фамилии, рыцарь, которому нужно было завоевать свое место под солнцем. Однако Бартелеми не имел никакого желания состязаться с Вильгельмом Маршалом на полях сражений или на турнирах: он почти совсем не воевал и даже в ходе битвы при Бувине держался преимущественно позади. Этот рыцарь трудился прежде всего на административном и политическом поприщах. Его способности, ум, сообразительность позволили ему пройти достичь властных высот. Кто же из них сумел подняться выше в этом соперничестве — Вильгельм Маршал или Бартелеми де Руа? Для исследователя Дж.-В. Болдвина нет никаких сомнений[131]: в отличие от Вильгельма Маршала, Бартелеми де Руа не получил даже баронского титула. Вдумаемся. Болдвин полагает, что титул барона был пропуском в ряды высшей аристократии. Такая версия часто встречается и в литературных текстах рассматриваемого периода, однако в описи знатной иерархии королевства, составленной в начале XIII века, барон находится ниже собственников крупных феодальных владений. Значительно уступая по статусу графам и герцогам, барон помещен над кастелянами, владея обычно несколькими кастелянствами или, по меньшей мере, очень богатыми сеньориями. С этой точки зрения, Бартелеми был видным бароном, владевшим землями, которые получил от короля или приобрел сам. Правда, в отличие от Вильгельма Маршала, женатого на наследнице графа Стригила и Пемброка, Бартелеми составил более скромную брачную партию. Его супруга Петронилла не унаследовала никакого графства, хотя и была дочерью Симона ле Шовена, графа Эврё и сира де Монфор-л’Амори, а также сестрой Симона де Монфора, который стал графом Тулузским. Кроме того, одна из дочерей Вильгельма Маршала вышла замуж за Ричарда, герцога Корнуэльского, брата короля Генриха III Английского, тогда как дочь Бартелеми де Руа, имея больше возможностей, довольствовалась в 1205 году браком с потомком Каролингов Жаном Алансонским, который был сыном и наследником Робера д’Алансон-Понтьё и умер уже в 1212 году[132].

В том, что касается конца карьеры, Вильгельм Маршал в определенном смысле превзошел Бартелеми де Руа, но не сильно. Каждому из них довелось управлять королевством. Однако Вильгельм с 1216 по 1219 год официально носил титул регента, управляя Англией от имени Генриха III, сына покойного Иоанна Безземельного. Между тем Бартелеми де Руа, являясь фактическим хозяином Франции в пору несовершеннолетия Людовика IX — сначала вместе с Гереном в 1226—1227 годах, а затем и в одиночку почти до самой своей смерти, наступившей в 1237 году, — не имел при этом титула регента, поскольку Бланка Кастильская была официальной хранительницей королевства Французского. Став в свой черед носителем капетингской традиции, он в этом смысле принял эстафету от Готье Старшего, и оба они обеспечили, таким образом, почти вековую преемственность между временем Сугерия и временем совершеннолетия Людовика Святого.

Этот персонаж, терпеливо двигавшийся к вершинам власти, не слишком нравился Вильгельму Бретонцу, который говорит о нем мало и упоминает его всего два раза в своих «Филиппидах». Это не удивительно, поскольку покровитель писателя, Герен, был большим соперником Бартелеми де Руа в борьбе за власть. Но сведения, которые сообщает королевский капеллан, проясняют некоторые стороны деятельности того, кто стал камерарием короля. В день Пятидесятницы 1213 года, находясь со своей армией во Фландрии, король Филипп позвал к себе на обед Герена, Готье и Руа, чтобы спросить их мнения о проекте высадки в Англии. По свидетельству Вильгельма Бретонца, в следующем году, за несколько часов до Бувинской битвы, король, взвешивая шансы на победу, потребовал совета у Готье, Руа, Гийома де Гарланда и виконта де Мелёна, «ибо они участвовали с королем в войнах и битвах как его домочадцы и придворные. Без них он не ходил воевать никуда. Они находились при нем больше, чем все остальные, и помогали ему советами и рыцарской отвагой изо всех своих сил»[133].

Почему при этом Вильгельм Бретонец не называет своего покровителя? Это объясняется просто. Герен, к тому времени уже избранный епископом Санлиса, и так занимал особое место при короле: он стал самым видным его советником. Вильгельм Бретонец, который не мог полностью исключить из своего рассказа Бартелеми де Руа, главу клана, противостоявшего клану Герена, свел его роль к функциям военного советника, подчеркивая его постоянное присутствие подле короля в ходе кампаний. При этом Бретонец представляет Бартелеми де Руа, а также людей его партии профессиональными военными, относящимися к знати средней руки. Однако не стоит забывать, что Руа, будучи камерарием, находился в повседневном окружении короля даже в мирное время. Те, кто его не любил, старались не помещать его на авансцену. Они испытывали искушение представить его как немного скрытного персонажа и в то же время достаточно близкого советника, чье мнение король спрашивал прежде всего по поводу армии и войны. Это отчасти верно, особенно в том, что касается организации армии, но следует помнить, что компетенция Руа была значительно шире. Если кто и делал королю больше всего докладов, то это, конечно, он. Король Филипп доверил ему роль докладчика чуть ли не официально, когда назначил его своим камерарием, поскольку эта должность подразумевала постоянное присутствие ее исполнителя подле своего государя. Руа был ловким придворным и сохранял свой пост, несмотря на несколько тревожную игру, которую он вел между Филиппом, его сыном, принцем Людовиком, и супругой последнего, Бланкой Кастильской.

Не пользуясь особой любовью при дворе, Бартелеми де Руа возбуждал недоверие у многих. Другие источники, в отличие от «Филиппид», проливают куда больше света на этого персонажа. Он один из тех, чье имя наиболее часто фигурирует в официальных актах правления Филиппа Августа. Его семейные дела, кажется, даже стали делами государственными, поскольку он не преминул поместить в королевский архив документы, относящиеся к его собственному имуществу и имуществу своей семьи. Герен, Готье и Клеман тоже помещали некоторые из своих частных документов в то, что потом стало «памятью государства», но Руа делал это намного чаще, чем все они вместе взятые. Такие выходки, скандальные с нашей точки зрения, были в XIII веке одним из самых очевидных показателей принадлежности к высшим правительственным кругам. Вот несколько примеров. В 1214 году один парижанин, Эллюэн, продал Бартелеми де Руа дом, стоявший па улице Святой Женевьевы[134]. Два брачных контракта указывают нам на судьбу двух его младших дочерей. Одна из них, Алида, вышла замуж за Рауля, графа Суассонского, брата Жана де Неля, кастеляна Брюгге, заклятого врага Герена, и тем самым еще больше привязала Бартелеми к средней знати, делегатом которой он в некотором роде стал при короле. Еще один брачный контракт подготовил союз его дочери Амисии с богатым нормандским сеньором Гийомом Креспеном[135]. Бартелеми де Руа не оставлял без внимания и других членов своей семьи. Один из его племянников, Робер, стал епископом Нуайонским, а немного позднее, в 1228 году, его кузен Николя стал епископом Ланским и оставался в этом сане до 1240 года.

Восхождение к власти Бартелеми де Руа, «светского человека, самого активного из окружения Филиппа Августа», по выражению Дж.-В. Болдвина, заняло некоторое количество лет. Среди юных рыцарей, находившихся при дворе, Филипп II стал отличать этого амбициозного пикардийца не позднее, чем с 1194 года: именно в этом году Бартелеми де Руа послужил ему посредником в отношениях с Иоанном Безземельным. Новый человек, который мог рассчитывать лишь на королевское благоволение и на свои способности, он присутствовал рядом с Готье Младшим, Урсом и Анри Клеманом на переговорах с мэром Руана в 1195 году. Затем он участвовал в завоевании Нормандии, и ему были поручено провести несколько денежных выплат в ходе кампании. Он выносил судебные решения по поводу «регалий» в 1202 и 1207 годах. Как раз последней датой помечена запись о нем в «Руанской хронике»: Бартелеми назван там одним из главных советников короля, который поручил ему вместе с Гереном участвовать в переговорах между мэром и коммуной Руана. В 1208 году Филипп II назначил Бартелеми де Руа своим камерарием, а в 1218 году уполномочил его председательствовать вместе с Гереном в палате Шахматной доски Нормандии, что было знаком высшего доверия. Скорее советник, дипломат и бюрократ, нежели человек действия, Руа продвигался к самым высоким постам с терпением и умением, но слегка скрытно и, чаще всего, не слишком выставляясь на показ.

Этого нельзя сказать о Герене, монахе-рыцаре из ордена госпитальеров, персонаже в высшей степени колоритном, ярком, блестящем — как на поле боя, так и в политической жизни. Укрепляя свои позиции, он без колебаний, энергично, иногда довольно резко, осаживал тех, кто препятствовал осуществлению его замыслов. Его происхождение было неясным. Противники Герена, как и многие хронисты, порицали его за «худородность», а сторонники молчали, не защищая его в данном случае и даже не подсказывая никакой другой версии. Итак, можно быть уверенным в простонародном происхождении Герена, хотя нам ничего не известно о его родителях, и первые сорок лет его жизни тоже покрыты плотной завесой тайны. Он родился не позднее 1157 года, а первые бесспорные упоминания о его присутствии в королевском окружении датируются 1197 годом. Эти упоминания были связаны с тем, что Филипп II послал «брата Герена, своего советника», к Рено де Даммартену, графу Булонскому, чтобы завязать переговоры с этим неугомонным персонажем, который, вспылив, покинул королевский двор. Следовательно, Герен уже тогда занимал видное положение, и король нашел его не вчера. Но когда и как это случилось? В предположениях нет недостатка, и одно из них заслуживает особого внимания.

Упоминания в источниках разных церковнослужителей по имени Гаринус (Garinus) стали причиной споров между исследователями-эрудитами. Прежде всего встает вопрос, можно ли отождествлять Герена, брата-монаха из ордена госпитальеров, видного советника короля, с неким Гереном, священником, секретарем короля в 1180 году, который иногда фигурирует в разных сохранившихся актах и получает королевские денежные пожалования. Следует ли здесь усматривать первое и мимолетное появление великого Герена, который в дальнейшем проявит себя лишь в 1197 году? Есть большое искушение принять это допущение и сделать, таким образом, из Герена придворного клирика, служителя королевской часовни за много лет до того, как ему будут доверены важные поручения[136]. Почему бы не представить, что он был доверенным лицом короля Филиппа с первых лет его правления, одной из главных его опор после кончины Робера Клемана, подателем благих советов в пору интриг между фламанцами и шампанцами? В результате перед нами предстала бы фигура некоего Герена, который, оказывая постоянное влияние на Филиппа II, был «deus ex machina» его решений и действий в течение всего правления — от начала и до конца. Однако это предположение наталкивается на многие факты, которые кажутся непреодолимыми. Начнем с того, что о нем не говорится ни в одном акте за период с 1181 по 1194 год, поскольку большая часть официальных документов пропала, однако ни в одной хронике и ни в одной королевской грамоте за период с 1194 по 1196 год он тоже не упоминается, в отличие от других членов правительственной команды, уже находившейся в стадии формирования.

Кроме того, возникает вопрос: как Герен из актов 1180 года (а ему тогда было от силы 23 года, если отождествлять его с великим Гереном) мог успеть пройти солидное обучение, стать священником, даже клириком, ценившимся в курии, и в то же время настоящим рыцарем? Ибо Герен, государственный деятель, был также и монахом-рыцарем, который умел обращаться с оружием и в целом хорошо знал военное искусство своего времени, включая стратегию и тактику. Допустим до некоторой степени, что его ум и интуиция помогли ему определить наиболее подходящую позицию для королевской конницы на поле боя при Бувине, но невозможно прибегнуть к этому объяснению в том, что касается деталей битвы и личного участия в ней Герена. Он не мог «случайно» сражаться как конный воин: примерно десять лет требовалось, чтобы сделать из человека настоящего рыцаря — опытного наездника и бойца. По правде говоря, Герен является одним из наших великих политических гениев, но считать его настолько одаренным, чтобы он мог пройти через два столь разных вида подготовки к активной жизни — это слишком.

Воображение еще подсказывает, что у какого-нибудь гипотетического королевского кастеляна могло возникнуть запоздалое желание вступить в духовно-рыцарский орден. Герен мог сопровождать короля в крестовом походе 1190—1191 годов, затем остаться в Святой Земле и вернуться во Францию несколькими годами позднее, уже пройдя посвящение в монахи-рыцари. Но как можно стать полноценным рыцарем, уже перешагнув тридцатилетний рубеж? Ведь подготовку следовало начинать еще в юном возрасте, поскольку для овладения необходимыми навыками требовались телесная гибкость и по меньшей мере десять лет упражнений.

Итак, предположения, связанные с обманчивой схожестью имен и возможностью совмещения двух карьер, кажется, должны быть отброшены, но при этом приходится констатировать, что Герен остается некой загадкой. Современники, которые настаивают на том, что он был незнатного происхождения, увидели его в королевском окружении словно бы возникшим из ниоткуда. По всей вероятности, брат Герен был членом духовно-рыцарского ордена госпитальеров и прошел в нем обычные этапы: сначала обучение конному бою, а затем поставление в священники, поскольку ордену были нужны священнослужители, а он как раз подходил для этого по своим умственным способностям.

Когда же король Филипп встретил его в первый раз? Этого мы не знаем.

К счастью, после 1197 года мы можем проследить его поразительную и блестящую карьеру. Филипп довольно скоро определил своего советника в канцелярию, и в 1201 году брат Герен стал ответственным за редактирование королевских актов. С этого времени судьба госпитальера оказалась неразрывно связана с судьбой королевского правления. Достаточно поэтому выделить некоторые этапы, способные прояснить его место в правительственной команде — причем место видное. Его карьерный рост шел в быстром темпе. Так, в 1202—1203 годах он уже был одним из главных финансовых чиновников. Филипп II превосходно умел «разделять и властвовать», как он это показал, разжигая ссоры в недрах королевской семьи Англии. Уж не назначил ли он Герена на новую должность, чтобы несколько уравновесить весьма значительные полномочия брата Эмара? Последний уже играл такую важную роль в финансовой и административной реформах, что возник риск подчинения королевских финансов ордену тамплиеров. Король нашел противовес в том, чтобы доверить представителю от конкурирующего ордена госпитальеров управление огромными денежными потоками, которые требовались для завоевания Нормандии.

Денежные выплаты, которые Филипп поручал проводить Герену, по общему количеству равнялись примерно пятидесяти, и одна из них доходила до внушительной суммы в 1760 ливров, тогда как Руа и Готье довольствовались, соответственно, четырьмя и шестью финансовыми операциями значительно меньшей стоимости[137]. Итак, Герен стал многопрофильным специалистом с различными функциями: советник, редактор королевских хартий, финансовый чиновник королевской власти, уполномоченный собирать налоги и распределять королевские деньги в старинных землях домена и, особенно, в нормандских областях, уже присоединенных к домену или находившихся на пути к этому.

Его карьерный рост продолжался. Когда в 1201 году король Филипп лишил доверия своего дядю, архиепископа Реймсского, Герену представился случай выдвинуться. Мало-помалу он стал настоящим представителем французской Церкви в королевском совете. Исключение из совета последнего «естественного советника», навязанного королю, а вместе с тем и последнего магната, позволило Филиппу II учредить настоящую правительственную команду. Разумеется, он и прежде, уже в течение нескольких лет, доверял важные поручения Эмару, Герену, Руа, Готье и Клеману, но только начиная с 1201 года эти новые люди могут рассматриваться как управляющие королевством вместе с королем.

Став хранителем королевской печати в 1205 году, Герен, наряду с другими, председательствовал с 1207 года в палате Шахматной доски Нормандии. После этого его влияние возросло еще больше. Если в 1207 году один нормандский хронист ставит его вровень с Бартелеми де Руа, то в 1213 году Вильгельм Бретонец характеризует его как «особого советника» короля, «с которым тот заботился о делах королевства». Выделяясь среди всех остальных советников, Герен в то же время возвышался над ними. Хронист объясняет, что это было «по причине его мудрости и несравненной ценности его советов», и добавляет: «в силу этого он занимался делами королевства и нуждами церквей». Герен действовал как второй по степени влияния после короля[138]. Если бы у нас были только эти утверждения Вильгельма Бретонца, который принадлежал к клану Герена, можно было бы испытывать некоторые сомнения на этот счет. Однако существуют документальные подтверждения всей деятельности Герена, а также свидетельство со стороны анонимного хрониста из Бетюна, который не любил Герена и, тем не менее, утверждал, что он «был главным в совете короля Филиппа».

Король осыпал своими милостями этого персонажа, который провел расследования по делу еретиков в 1209 году и, вместе с Руа, по делу о «регалиях» Буржа в 1218 году. Уже хорошо обеспеченный деньгами, драгоценностями, фьефами, конфискованными в Нормандии, Герен владел домами в Орлеане, Лоррисе, Сен-Леже-ан-Ивелин и других местах. Клирики помогали ему исполнять его должностные обязанности, а в 1213 году, благодаря королевской протекции, Герена избрали епископом Санлиса. После Бувина его авторитет возрос еще больше, но Филипп не дал ему почетного титула канцлера, а после того как в 1218 году умер Готье Младший, епископ Герен сложил с себя должность хранителя печати. Теперь подле короля оставались только два последних представителя великой правительственной команды, но Герен по-прежнему был сильнейшим из них. Клирики, администраторы и финансовые служащие, которые зависели от него, а также многочисленные прелаты, благоволившие ему, еще более упрочили его влияние.

Не открывается ли перед нами, таким образом, одна из потаенных сторон правления Филиппа Августа? Не отойдет ли король в тень, предоставив действовать своему привилегированному советнику? Дальнейшие события покажут. Пока же ясно, что король поддерживал определенное соперничество между Гереном и Руа, которые, в некотором роде и с учетом всех пропорций, были его Кольбером и Лувуа.

Оценки современников относительно привилегированных советников Филиппа Августа были богаты на детали. Вильгельм Бретонец, будучи верным сторонником Герена, тем не менее наделяет такими характеристиками, как «достойный муж, добрый и любезный», Анри Клемана и других членов королевского окружения — Гийома де Бара, виконта де Мелёна и т.д. При этом он, по понятной причине, никогда не удостаивает таких отзывов Бартелеми де Руа, но, что более странно, также и епископа Санлиса, Герена уважали и боялись еще более, чем Руа, но при этом не любили.

Другие свидетельства, нейтральные, благожелательные или враждебные, доносят до нас некоторые отголоски общественного мнения по поводу достоинств и недостатков членов правительственной команды. Аноним из Бетюна дает несколько колоритных оценок. Согласно ему, Бартелеми де Руа был «тучным рыцарем», что, по правде говоря, не было верным в начале его карьеры, но соответствовало действительности к 1213 году. Напротив, маршал Анри Клеман нравится хронисту больше: он видит в нем простого рыцаря, который хорошо послужил королю и получил в качестве вполне законной, справедливой награды большие и богатые сеньории, главным образом в Нормандии. Хуже всего выглядит Герен, в ту пору епископ Санлиса: «глава совета» короля Филиппа, «вышедший из низов», «слишком самоуверен, ибо он рассудителен и красноречив». Однако, не любя Герена, хронист тем не менее признает, что он хорошо анализирует ситуацию, а затем лучше всех излагает итог своих размышлений и побеждает в момент принятия решений в келейной атмосфере маленькой правительственной команды, столь крепко спаянной со своим королем[139].

Английские хронисты иногда изумляются этому тихому и тайному «двору Франции», где принятые решения не предаются огласке уже на следующий день. Они предпочитают его двору Англии, где столько людей дают свои советы вкривь и вкось, среди невероятной разноголосицы, что в итоге ведет к гибели королевства. Так думают Готье Мэп и его друг Гиральд Камбрийский[140]. По правде говоря, этот последний, закоренелый франкофил, был одним из сторонников высадки принца Людовика в Англии в 1216 году. Эта измена английским интересам могла бы несколько обесценить его свидетельство, но вот что явствует из другого, близкого по смыслу свидетельства, которое на этот раз исходит от сторонника английской политики. В донесении 1227 года некий житель Кана сообщает полезные сведения английскому двору. Шпион-предатель по отношению к королю Франции, он пересказывает подслушанную им беседу, которая состоялась в конце правления Филиппа Августа между кастеляном Кана и одним из доверенных секретарей Герена, мэтром Николя. Эти два персонажа считали, что король Англии, желая начать войну, совещается со слишком многими людьми, так что враги узнают о принятом решении еще до его официального объявления. Филипп Август действует совсем иначе и обычно зовет к себе на совет лишь Герена и Руа, что позволяет соблюдать секретность[141].

Король Филипп сформировал настоящую правительственную команду, сплоченную, работоспособную, эффективную. Он не действовал в своем выборе необдуманно, и ему не приходилось пересматривать свои решения, поскольку он обладал умением, необходимым государственному мужу, чтобы выявлять таланты, наиболее полезные для королевства. Он отдалил от себя магнатов, назначил на важные должности людей менее высокого происхождения и даже одного выходца из простолюдинов — как раз того, кто достигнет наибольших высот в правительстве: Герена. Но не затмит ли Герен самого Филиппа Августа? Этот вопрос станет уместен лишь к концу правления. Прежде этого — особенно за десятилетие, которое пройдет после возвращения короля из крестового похода, завершив XII столетие и открыв следующее, — король учредит свою собственную команду и проверит качества тех, кого он решит удержать при себе. При этом он сохранит свой пыл, упоение властью и заявит о себе как великий мастер глубоких преобразований, которые придадут новый облик его королевству.

В то самое время, когда Филипп II наблюдал за работой своих высокопоставленных чиновников и вел упорную борьбу против Англии, он приступил к необычной реформе, которой, в некоторых отношениях, суждено было обогнать свое время на несколько столетий. В порывистости своих тридцати лет, он не сомневался, что во всем действует правильно. Формируя свой домен, финансовую систему и ведя борьбу с Плантагенетами, он достиг таких успехов, что стал крайне самоуверен и упивался своей властью. Новые люди, становившиеся его привилегированными советниками в деле реформ, были скорее исполнителями и преградой против вторжения магнатов в тесный круг власти, нежели полноценными помощниками, с которыми он консультировался бы по общеполитическим вопросам. Хотя Филипп оставил широкое пространство для маневра специалистам, в частности брату Эмару, он при этом властно распоряжался, заставляя склоняться перед своей волей многих людей и даже прелатов. Честолюбивый в самом благородном смысле этого слова, он не искал суетной славы, но желал упрочить свою власть, имея в виду благо своего королевства. Перед лицом опасности, которую представляли собой влиятельные феодалы, он вполне сознательно действовал к выгоде своих подданных. Настоящий государственный муж, он вынашивал великий замысел: восстановить королевскую власть, способную поддерживать мир, обеспечивать защиту и процветание подвластной территории, соответствовать ожиданиям купцов и потребителей, мечтавших о более благоприятных условиях для торговли и снабжения городов товарами.

Столкнувшись с противодействием крупных сеньоров королевства, которые очень мало ему помогали, но зато часто мешали, король Франции должен был прежде всего рассчитывать на ресурсы своего собственного домена, то есть тех земель, где он распоряжался через своих чиновников. С 1190 по 1203 год, в десятилетие, которое Дж.-В. Болдвин справедливо характеризует как решающее, король Филипп положил начало великим преобразованиям[142]. После упразднения должности сенешаля бальи стали главными региональными администраторами, наблюдающими за прево. Даже если эти бальи еще не постоянно пребывали в своих бальяжах, которые тем не менее стали настоящими административными округами, и даже если еще долгое время функционировали коллегии бальи, король старался систематически перекладывать на них прерогативы королевской власти — старинные, забиравшиеся у прево, или новые. Бальи все чаще наделялись полномочиями принимать оммажи, выносить судебные решения от имени короля, собирать налоги, которые не были связаны с его личными владениями, и даже заведовать в качестве государственных служащих всеми домениальными секторами (лесами, виноградниками и королевскими мельницами), ибо не пристало прево, деловым людям, арендующим свои должности, хозяйничать в вотчине короля, которую тот держал под своим прямым управлением. Вопрос деталей? Быть может, но высокопоставленные чиновники Филиппа II считали, что королевский суверенитет не подлежит делению и что прерогативы государства следует восстановить до крайних границ.

Обычаи иногда оказывались сильнее реформ. Так, например, создание трех административных уровней — центральной администрации курии, бальяжей и превотств — не смогло помешать прево из старинных земель домена ездить «отчитываться» в Париж и нести прямую ответственность за свои действия перед курией. Тем не менее превотства сумели вобрать в себя большое количество базовых административных ячеек (сеньории, мэрии и т.д.) и даже изъять гражданские дела из ведения королевских кастелянств, которые теперь чаще всего ограничивались рамками какой-нибудь крепости с небольшим гарнизоном и кастеляном. Правда, было несколько лесов и замков, которые оставались под прямым надзором центральной администрации, но это становилось редкостью, и наиболее показательный пример — «консьержерия» Сен-Жермен, крупная королевская резиденция — легко объясняется[143].

Для того чтобы аренда превотств могла получить широкое распространение, требовалось провести серьезные опросы: нужно было выяснить размер доходов превотств и назначить разумную базовую цену для их продажи с торгов каждые три года. Вот один пример. После присоединения к королевскому домену французского Вексена и сопредельных земель представители курии примерно в 1200 году встретились с местными нотаблями и дискутировали, в частности, о том, что должно отойти к прево и бальи, которые отныне возглавляли настоящую региональную администрацию и нуждались в четко обозначенных источниках дохода. В Эврё требования королевских представителей были велики, и никто не появился на первом сеансе торгов — настолько завышенной кандидаты посчитали назначенную цену. Затем пришли к более разумной базовой цене, и превотство нашло своего арендатора[144]. Таким образом, королевская администрация была способна к компромиссам. Она продемонстрировала это также и при создании временных администраций в приграничных областях («марках»), которые заведовали сразу и армией, воевавшей в Нормандии, и службами, действовавшими на оккупированных территориях.

Административная и финансово-учетная реформа была отмечена очень большими достижениями. Они нашли замечательное итоговое выражение в королевских отчетных списках 1202—1203 годов. Из них явствует, что выбор был сделан в пользу ежегодной трехразовой отчетности, в соответствии с фламандским обычаем и в ущерб нормандской практике двухразовой отчетности. Высокопоставленные королевские чиновники назначили сдачу отчетов на день Всех Святых (1 ноября), Сретение (2 февраля) и Вознесение. В каждом из этих сроков различаются отчеты прево, отчеты бальи и отчеты администрации «марок». Наряду с вальяжной отчетностью как таковой, имела место отчетная деятельность центральных служб под началом персонажей, часто называемых бальи. Указание расходов, связанных с королевским двором, были уже редкими в этих великих отчетностях домена. Это говорит о том, что хозяйственная деятельность королевского двора была уже преимущественно автономной и впоследствии стала таковой полностью, ибо высшие чиновники уже осознали запросы настоящего государства, отчетность которого должна была четко отделяться от отчетности, касавшейся повседневной жизни его руководителя, короля. Порядок ведения отчетности быстро улучшался даже в пределах отдельных областей, ибо, подчиненные контролю брата Эмара, бальи и прево должны были представлять отчеты все более ясные и точные[145].

Эта финансово-учетная реформа заявила о себе с такой настойчивостью, что выглядит первостепенной по важности. Действительно, разве король Филипп не имел острейшей необходимости в деньгах, когда боролся с Ричардом Львиное Сердце и когда начинал завоевание Нормандии? В отличие от короля Ричарда, чья расточительность была широко известна, король Франции крепко держался за свои деньги и проявлял большую бережливость. Некоторые не преминули упрекнуть его за это. Следует ли присоединиться к их мнению? Наверняка, с точки зрения Филиппа, склонность к тратам — качество рыцарское, быть может, — не пристала королю, достойному своего звания. Его демарши в финансовой сфере свидетельствуют, что он хорошо постиг некоторые условия обладания подлинной властью: владение деньгами и контроль над ними.

Результаты были убедительными. В ходе правления Филиппа Августа королевские денежные доходы удвоились. Конон, прево Лозаннской церкви, администратор и в некотором роде швейцарский финансист, узнал от королевских чиновников во время похорон Филиппа в 1223 году, что его доходы выросли с 228 000 парижских ливров в 1180 году до 438 000 в 1223 году[146]. Конечно, эти результаты, прежде всего 1223 года, включали в себя и другие источники поступлений, помимо домениальных. Достаточно назвать «регалии» (примерный годовой доход с мирского имущества церкви после смерти какого-нибудь епископа или аббата монастыря), рельефы или выкупы фьефов, доходы, обеспечиваемые монетными мастерскими. Однако поступления с домена преобладали даже в 1223 году благодаря большим земельным приобретениям. С 1180 года по начало XIII столетия Артуа, Амьенуа и Вермандуа, будучи присоединены к домену, увеличили его доходы примерно на 46%. С 1203 по 1221 год завоевание фьефов Плантагенетов на западе (Нормандия, Турень, Анжу, Мэн и часть Пуату) позволило увеличить доходы казны на 48%[147]. Король действительно был намного более богат, чем его великие вассалы. С начала XIII столетия его домен ежегодно приносил ему одному 130 000 ливров, тогда как доходы графа Фландрского или герцога Бургундского редко превышали 30 000 ливров в год. Таким образом, Филипп II имел средства для ведения собственной политики. Он мог бы оказаться в опасном положении только в том случае, если бы хозяева крупных региональных владений в его королевстве заключили между собой общий союз. Однако, к счастью для Филиппа II, этого никогда не случилось.

Между тем административно-финансовая реформа принесла и определенные неудобства. Одно из них было быстро устранено. Работа, выполненная Эмаром и его помощниками-тамплиерами, имела своим следствием бесспорное самоуправство с их стороны. Брат »мар даже дошел до того, что в случае крайней необходимости, не докладывая курии, стал с ходу принимать решения о распределении огромных сумм денег, в частности для армии, которая приступила к завоеванию Нормандии[148]. Королевская власть не могла долго мириться с такой серьезной опасностью. В последующие годы она оставила за Тамплем лишь хранение и учет королевской казны, прежде всего и виде составления отчетности и перевода средств. Впрочем, этот денежный резерв короля часто был следствием превышения доходов над расходами у бальи и прево. Однако первичный контроль и прежде всего ассигнование расходов осуществлялись в рамках курии. Разве, отняв в 1190 году у магнатов контроль над своими финансами, король вернет его им? Нет, ибо на смену шестерым парижским горожанам, которых король назначил в качестве контролеров в 1190—1191 годах, пришли три ежегодных собрания курии по поводу представления отчетов. Эти собрания становятся уделом специалистов, и магнаты теряют к ним интерес.

Другое неудобство нельзя было исправить немедленно. Желание королевской власти добыть деньги любой ценой порождало многочисленные злоупотребления, которые бросали густую тень на правление Филиппа Августа и на деятельность его региональных и локальных служащих — бальи, прево и сержантов. Долгое время получавшие жалованье нерегулярным образом, бальи частично компенсировали его задержки за счет взимания штрафов. Можно догадываться, насколько сильно это обстоятельство побуждало их назначать предельно большие штрафы, создавая им репутацию людей свирепых и безжалостных[149].

Однако король Филипп II имел нужду в деньгах в то время, как его армия претерпевала трансформацию. Видоизменяясь, доспехи становились более дорогими, прежде всего из-за железных пластин, которыми теперь усиливали кольчуги. После 1150 года вошли в употребление кольчужные чулки, тогда как кольчужные рукавицы и полностью закрытые шлемы появились после 1180 года. Известно даже, что в 1187 году граф Эно привел королю Франции в качестве подкрепления лошадей, защищенных железными пластинами. Королевская кавалерия переняла этот вид защитного снаряжения, ив 1198 году армия Ричарда Львиное Сердце захватила две сотни боевых коней, из которых примерно две трети были экипированы подобным образом[150].

Требовалось также много денег, чтобы починить старые оборонительные сооружения городов и крепостей или чтобы построить новые. Король Франции и его советники разработали настоящий общий план, в соответствии с которым следовало следить за состоянием крепостных стен и башен и, в случае необходимости, размещать там более внушительные гарнизоны. Решив начать строительные работы, они позволили действовать по своему усмотрению военным архитекторам, из которых тринадцать получили известность и стали называться мэтрами. В итоге Париж, Мелён, Компьень, Булонь-сюр-Мер, Амьен, Монтрей-сюр-Мер и другие города были обнесены надежными стенами, и король повсюду окаймил Нормандию сетью укрепленных городов. Например, Вернон и Жизор были защищены стенами в 1195 году, а Эврё — в 1199 году[151].

Король не пренебрегал своей феодальной армией и следил за тем, как в нее идет набор рыцарей. Тщательно составлявшиеся опросные списки позволяли вести их учет. К концу своего правления Филипп мог требовать выполнения воинской и походной службы от 3167 рыцарей, располагавших по меньшей мере 60 ливрами годового дохода и проживавших в самой большой части его домена: в парижской области, Вермандуа, Нормандии и т.д. К ним следует добавить 451 рыцаря из областей Жьена и Орлеана, где также числились бедные рыцари, не имевшие 60 ливров дохода. Статистика кастелянства Монлери, впрочем, показывает, что король предпочитал бедным рыцарям зажиточных крестьян, которые располагали достаточными средствами, чтобы приобрести необходимое вооружение и хорошего боевого коня.

Иногда он призывал на сбор великих феодалов с их восемью тысячами рыцарей, но до самого Бувина их благонадежность была под очень большим вопросом. Кроме того, феодальный долг личной воинской службы ограничивался сорока днями в году, что, очевидно, не годилось для долгой кампании, такой, например, какая потребовалась для завоевания Нормандии. Поэтому король без колебаний стал платить жалованье рыцарям (двумстам шестидесяти в 1202 году) и наемникам, возглавляемым авантюристами, такими как Кадок, которого король сначала назначил бальи, а затем посадил в темницу за его вымогательства. Кроме того, требовались разные специалисты, например арбалетчики и мастера, способные управлять усовершенствованной осадной техникой: большими камнеметами или шаблями («chaables»), метавшими сразу три камня, а также требюше или крупными машинами, которые устанавливались возле укреплений, чтобы пробить в них брешь[152].

Все это стоило дорого, и потому королевская власть замечательным образом использовала взамен военной службы специальные поборы, которые стали одной из самых надежных предпосылок для введения постоянного налога. Король велел точно подсчитать, сколько пехотинцев, конных сержантов и повозок должны поставлять ему города домена. Его чиновники периодически проверяли списки подлежавших призыву: сначала в 1194 году, а затем в 1202—1203 годах. Собираясь воевать против Ричарда Львиное Сердце в 1199 году и против большой и грозной вражеской коалиции в 1214 году, Филипп II потребовал пронести полноценную мобилизацию, однако в 1202—1203 годах он предпочел деньги.

Богатых городов было достаточно. Известно, что один именитый горожанин Арраса, взятый в заложники в 1212—1213 годах, выплатил королю выкуп в 10 000 ливров, что составляло примерно 50% арендной платы со всех превотств домена и в два раза превышало арендную плату с превотства Парижского[153]. В этой области бассейна Шельды и в сопредельных районах, где деловые люди, развивавшие рыночную экономику, начали извлекать выгоду из фазы экономического подъема, прибыли были неслыханными. Тридцать нотаблей из Арраса, Ланса, Эдена, Лилля и Дуэ выплатили королю 100 000 ливров выкупа, что превышало доход со всех бальяжей домена, подсчитанный за десять предыдущих лет[154].

Понятно, что король, нуждавшийся в поддержке горожан для борьбы, которую он вел против феодалов, не рисковал распространять все свои реформы на города — даже на те, которые находились в пределах его домена. Королевские чиновники пытались ввести бальяжное правосудие в некоторых больших городах Артуа, но, столкнувшись с сопротивлением, были вынуждены в ущерб себе восстановить юридическую автономию эшевенств. Следует ли сделать вывод о почти несуществующем прогрессе, учитывая, что крупные вассалы сохраняли полную юридическую автономию и вершили суд по всем важным уголовным делам, таким как убийство, изнасилование, похищение и вооруженное нападение? На самом деле нельзя говорить о полной неудаче, однако относительный успех был достигнут почти исключительно в землях домена, где бальи, благодаря своим судебным заседаниям, освободили курию от рассмотрения некоторого количества дел, которые стекались туда во все возрастающем числе. Бальяжное правосудие без особых трудностей вводилось в малых городах на большей части домена (с трудом в крупных городах), и судебный трибунал под председательством бальи выносил решения даже по серьезным преступлениям, совершенным в средних и малых вассальных владениях, и обычно обеспечивал там право судебной апелляции.

В королевской курии стало правилом присутствие более-менее профессиональных судей вместе несколькими «законоведами» («jurisprudentes») или «мудрыми людьми». Они разрешали тяжбы между вассалами, среди которых порой были великие особы. Письменным доказательствам и устным свидетельствам теперь придавалось намного больше значения, нежели ордалиям и, в частности, судебным поединкам. Писаное, или римское, право, которое получает распространение примерно с 1130 года, начиная с южных областей, достигло сердца королевства в пору правления Филиппа II. Известно даже, что в 1202 году два мудрых королевских мужа, называемых мэтрами, использовали один довод из писаного права при вынесении приговора в пользу короля по поводу «регалий» Шалона[155]. Один известный пример — этого мало. Однако не был ли он главным новшеством в капетингской Франции, столь привязанной к обычаям?

Столкнувшись с феодальной системой, которая в противостоянии с королевской властью часто действовала наперекор здравому смыслу, Филипп Август не шел на попятную. Он использовал арсенал, который предлагали ему феодальные обычаи: оммаж, налоги с наследства и т.д.[156] Он неустанно напоминал вассалам о долге военной службы, даже если порой это были только благие пожелания. До самой битвы при Бувине он добивался от магнатов военной помощи лишь ценой тяжелых переговоров. Он велел воспитать при своем дворе детей-сирот своих главных вассалов: Жанну и Маргариту Фландрских, а также юного графа Тибо IV Шампанского, сына графа Тибо III, умершего в 1201 году. Вдову последнего, Бланку Наваррскую, он принудил отсрочить признание сына совершеннолетним до тех пор, пока ему не исполнится 21 год.

Филипп пошел еще дальше и порвал с феодальным обычаем. В то время как его советники чертили таблицу вассальных зависимостей для всего королевства, король без колебаний разбил эти цепи, отказавшись приносить оммаж кому бы то ни было. Он записывал в свои прямые вассалы подвассалов крупных феодалов и, самое главное, требовал по отношению к себе строгого соблюдения вассальной верности от всех подвассалов в тех случаях, когда их сюзерены поднимали мятеж против королевской власти. И горе было тому, кто не понимал этого коренного переворота в вассальных отношениях, принося оммаж и клятву верности своему непосредственному сеньору!

Итак, возрождение суверенной королевской власти позволило Филиппу изменить к своей выгоде феодальные обычаи. Но этого было мало, чтобы одолеть упорствующих феодалов, в которых не было недостатка. Далеко не все последовали примеру нового герцога Бургундского Эда IV (1193—1218), который соблюдал образцовую верность, несмотря на то что до него герцогство Бургундское демонстрировало некоторые робкие попытки к мятежу. Что касается остальных, и прежде всего наиболее могущественного вассала, короля Англии, который держал столько фьефов от французской короны, Филипп II и его советники быстро поняли, что у них нет другого выхода, кроме войны.

Филипп Август — самый неприкосновенный король в нашей истории. Разве не он укрепил королевскую власть, вновь сплотил королевство и увеличил свой домен? Между тем часто в нем видят государя, который в ходе своей борьбы против Англии терпел только неудачи, пока ему приходилось иметь дело с Ричардом Львиное Сердце, и который стал идти от успеха к успеху, когда началось его противостояние с новым английским королем, оставившим по себе худую память, — Иоанном Безземельным.

Надо ли и дальше иди на поводу у этих обманчивых представлений, которые делают из Филиппа некую игрушку судьбы и политика, чьи достоинства можно оценивать только в сравнении с его противниками? В своей борьбе против Плантагенетов он терпел неудачи до тех пор, пока оставался двоеженцем, и начал одерживать победы сразу, как только развелся с Агнессой Меранской. Конечно, способности противника и отношения с Церковью имели немаловажное значение, но нельзя упускать из виду и другие аспекты — в особенности такие необходимые предварительные мероприятия, как финансовая реформа, улучшение системы военного набора, создание в старинных землях домена укрепленных баз для наступательных действий, пробные завоевания в Вексене.

Двенадцатого марта 1194 года Ричард Львиное Сердце высадился и Англии. Предусмотрительная мать, Алиенора Аквитанская, велела короновать его снова. Тогда Филипп предал гласности договор, которым он связал себя с Иоанном Безземельным, и, таким образом, легко настроил двух братьев друг против друга. Не теряя времени, король Франции собрал свою армию, призвал «ополченцев коммун», то есть пеших и конных сержантов, которых ему должны были поставлять города, а затем вторгся в Нормандию и подверг трехнедельной осаде город Верней. Он уже почти завладел им, когда узнал, что нормандцы захватили Эврё и, недолго думая, обезглавили нескольких пленных рыцарей. Филипп не мог оставить безнаказанной эту жестокость и приказал своей армии сделать крутой поворот, чтобы изгнать из Эврё отряды нормандцев.

В июле Ричард Львиное Сердце высадился на континенте, вторгся в долину Луары, взял Лош, Тур и завладел имуществом каноников, которых он изгнал из аббатства Святого Мартина. В ответ на это король Франции захватил некоторое количество монастырей, епископств и церквей, которые считались фьефами короля Англии. Изгнав монахов и каноников, Филипп II разграбил местные сокровищницы[157].

Две армии сближались, но избегали решающей битвы. Остерегаясь атаковать рыцарей, король Англии устроил засаду во Фретевале и напал «на бедных безоружных людей», извозчиков и слуг из обоза противника. Он завладел королевской печатью, книгами со счетами фиска, то есть отчетностью домена с перечислением рыцарей и всякого рода повинностей. Он захватил даже деньги, предназначенные для финансирования похода[158]. Между тем Филипп II освободил Бодрей, который держали в осадном кольце руанцы[159].

Настала зима с ее неизбежным перемирием, которое затем было продлено до июля 1195 года. В сентябре король Франции покинул Бодрей. Вражда, кажется, стала непримиримой, когда Ричард выслал из Англии Аделаиду, столь долго считавшуюся его невестой. Филипп II поспешил выдать эту свою сестру замуж за Гийома, графа Понтьё. Англичане осадили Арк. Филипп примчался на помощь и завладел Дьеппом.

Находясь в четырехстах километрах южнее, в Берри, Меркадье, «герцог коттеро», то есть предводитель наемников английского короля, открыл второй театр военных действий. Однако король Франции стремительно прибыл туда, и с наступлением зимы Ричард сложил оружие. На встрече с Филиппом, состоявшейся 25 декабря 1195 года, он клятвенно обязался соблюдать мир и принес ему оммаж за свои фьефы в Нормандии и Анжу.

Обнаружив у противника способность к сопротивлению, Ричард, кажется, убедился в тщетности своих усилий и оставил надежду на победу. Однако война возобновилась в 1196 году, когда Бодуэн VI стал графом Фландрии-Эно и принес оммаж королю Франции, ибо Ричард утверждал, что Бодуэн является его вассалом за один давний денежный фьеф. Затем в 1197 году Бодуэн VI встал на сторону Ричарда[160], и его примеру последовал Рено де Даммартен, которому Филипп только что отдал в жены графиню Булонскую. Несмотря на это предательство, положение короля Франции не было безнадежным, ибо он располагал поддержкой Филиппа Швабского, который, будучи соперником Оттона Брауншвейгского в борьбе за императорскою корону, мешал последнему оказывать помощь его дяде, королю Англии.

Между тем Филипп II испытал тяжелую неудачу. В 1198 году Ричард захватил Вексен и Бовези, пленив при этом коннетабля Дрё де Мелло и епископа Бове. Тогда вмешался папа, который хотел организовать новый крестовый поход и оторвать короля Франции от Филиппа Швабского[161]. Он послал на переговоры своего легата Петра Капуанского. Англичане посчитали, что он слишком благоволит королю Франции, и Ричард велел ему покинуть свой лагерь. Петр Капуанский бежал оттуда, заявив, что Ричард «более свиреп, чем какой-нибудь лев». Несмотря на все это, перемирие было заключено. Филипп обещал женить своего сына и наследника на Бланке Кастильской, племяннице Ричарда, и сохранил за собой на тот момент крепости Жизор, Иври-сюр-Сен, Паси-сюр-Эр и Вернон, которые преграждали доступ в королевский домен и вместе с тем могли служить опорными базами для завоевания Нормандии. Филипп также подбивал аквитанцев поднять мятеж против короля Англии[162].

В 1199 году Ричард взялся за виконта Лиможского, который отказался соблюдать верность в отношении него. Восьмого мая в ходе осады замка Шалю Бертран де Гурдон, один арбалетчик, тяжело ранил короля Ричарда, который умер спустя несколько дней в возрасте сорока одного года. Его тело погребли в аббатстве Фонтевро, рядом с гробницей его отца, Генриха II[163].

«Бог посетил королевство Французское»[164], — напишет Вильгельм Бретонец, вспоминая о смерти Ричарда, короля Англии, герцога Аквитании, Нормандии, графа Анжу и т.д. Эта смерть поразила воображение поэта. Он описывает ее в эпических выражениях, примешивая к ним мифологические понятия, почерпнутые из античной литературы. Указывая на закономерность кары, постигшей Ричарда, Вильгельм утверждает, что он стал жертвой дьявольского оружия, арбалета, с которым сам же и познакомил французов. Это, однако, нисколько не соответствует действительности[165].

Вильгельм Бретонец констатирует, что, ведя тяжелую борьбу против Ричарда, Филипп II топтался на месте, но после восшествия на английский престол Иоанна Безземельного он стал захватывать вражеские земли одну за другой, в ускоренном темпе. Разумеется, одиозность личности короля Иоанна, постоянные нарушения им собственных клятв, его явная нечестивость и несправедливость по отношению к вассалам облегчили задачу короля Франции. Однако ради поэтического стремления изобразить два контрастирующих портрета нельзя оставлять в тени все предварительные необходимые усилия Филиппа II, которые сделали возможными его последующие завоевания. Конечно, Ричард Львиное Сердце был отважным воителем, в некоторых случаях — хорошим стратегом, часто — превосходным тактиком, как он это показал своими дипломатическими маневрами, внезапными ошеломительными атаками и засадами. Однако он имел и свои недостатки. Неосторожный и не слишком дальновидный, он не урегулировал вопрос о престолонаследии и, позабыв об изменах своего брата, не отнял у него никаких владений.

Иоанн Безземельный, чей портрет в глазах потомков выглядит совсем не лестно, короновался в Кентербери 27 мая 1199 года. Пугливый персонаж, более рассчитывавший на свою хитрость, нежели на твердость, он старался удержать власть и сохранить единство земель, унаследованных им от брата. Он подчинил этим целям всю свою деятельность и никогда не колебался, перед тем как использовать для их достижения самые безнравственные средства. Едва закончилась коронационная церемония, он переправился через Ла-Манш, высадился во Франции и немедленно столкнулся с главной трудностью.

После смерти Ричарда Львиное Сердце его племянник, Артур Бретонский, заявил о своих притязаниях на Анжу, Мэн и Турень. Это требование было оправданным. Сын Жоффруа, младшего брата Ричарда Львиное Сердце, но старшего брата по отношению к Иоанну Безземельному, он был вправе оспаривать эти фьефы. Анжуйские кутюмы, в отличие от английских, действительно допускали наследование по праву представительства, то есть позволяли наследнику по прямой линии получить долю своего отца, уже умершего. Филипп Август воспользовался этим случаем, чтобы раздробить фьефы Плантагенетов. Поддержав юного графа, он, таким образом, сделал его соперником нового короля Англии.

Заручившись поддержкой короля Франции, юный Артур, которому было 12 лет, вместе со своими сторонниками вторгся в графство Анжу и завладел им к концу мая 1199 года. Затем в городе Ле-Мане он принес оммаж королю Филиппу за Анжу и Мэн. Желая защитить интересы своего сына Иоанна на континенте, Алиенора Аквитанская поспешила в свой черед принести оммаж королю Франции за графство Пуату, которое, согласно старинному обычаю, включало в себя также большую часть Аквитании, как мы ее теперь понимаем, — по меньшей мере до самого Бордо. Тем не менее Филипп II продолжал поддерживать графа Бретонского. Двадцать восьмого июля 1199 года он утвердил сделанное Артуром назначение Гийома де Роша на пост сенешаля Анжу и Мэна. Артур прибыл в аббатство Сен-Дени, чтобы засвидетельствовать свое благочестие, а затем провел некоторое время в Париже при своем покровителе.

Большое объединение фьефов, принадлежавшее королю Англии на западе королевства, вот-вот должно было распасться? Филипп, который очень на это надеялся, старался ускорить ход событий, разоряя английские фьефы до самого Ле-Мана. Его отряды начали наступательные операции на севере. Однако уже вскоре король Франции согласился приостановить военные действия, поскольку хотел избежать сурового приговора, которым папа Иннокентий III грозил ему за его брачный союз с Агнессой Меранской. Тем не менее 14 января 1200 года на королевский домен все равно был наложен церковный интердикт. Филипп II постарался укрепить свои позиции: уже 2 января 1200 года он уступил город Сент-Омер с округой графу Бодуэну Фландрскому, отказываясь, таким образом, от некоторой части приданого своей жены Изабеллы[166].

По условиям мира, заключенного в Гуле 22 мая 1200 года, Иоанн Безземельный уступил Филиппу II замок Эвресен, принеся ему при этом оммаж[167]. Кроме того, король Англии согласился на то, чтобы граф Фландрский тоже принес оммаж королю Франции, и обещал не поддерживать своего племянника Оттона без согласия Филиппа II. Своей племяннице Бланке Кастильской, чья свадьба с принцем Людовиком была отпразднована уже 23 мая, король Иоанн уступил фьефы Иссудён и Грасе, а также беррийские фьефы, которые держал от него Андре де I Повиньи. В дополнение ко всему, два короля обязались соблюдать нейтралитет в той борьбе, которую вели за императорскую корону Филипп Швабский и Оттон Брауншвейгский.

В апреле 1201 года Филипп Август дал обязательство развестись с Агнессой Меранской, что позволило ему помириться с Иннокентием III, который, впрочем, отменил свой интердикт еще в сентябре 1200 года. Кроме того, в 1202 году в Святую Землю отбыли видные вассалы: граф Перша и, прежде всего, граф Фландрии и Эно, который в 1204 году стал императором Константинополя и, таким образом, избавил короля от многих тревожных сомнений по поводу своей благонадежности.

Итак, перед королем Франции открылся широкий путь к окончательному завоеванию Нормандии. Филипп принял необходимые для этого постановления и сильно умерил свою гордыню. Кто же дал ему тогда самые рассудительные советы, сказавшиеся на его действиях? По этому поводу нет никаких сомнений. В 1201 году Филипп прогнал со своего двора и из своей курии последнего магната, чьим советам он до сих пор еще следовал: «дорогого» дядю Гийома, архиепископа Реймсского. Король яростно порицал дядю за то, что он завел его в тупик, ибо прелат долгое время поддерживал в нем уверенность, что развод с его законной супругой Ингеборгой не помешает ему сохранять превосходные отношения с папством. После изгнания архиепископа Реймсского члены правительственной команды, постепенно сформированной Филиппом, оказались на авансцене. Поработав сначала в качестве исполнителей, затем советников второго плана, можно сказать, за кулисами власти, Эмар, Руа, Готье Младший, Клеман и Герен стали официальными советниками, и король всё чаще следовал их рекомендациям.

Совершенно открыто Филипп II стал опираться на этих людей, не принадлежавших к тем влиятельным фамилиям, которых он хотел подчинить своей власти. Преобладание этих советников нового типа стало неоспоримым. Оно ясно проявилось уже в июне 1201 года в связи со смертью графа Тибо III Шампанского, почившего в возрасте двадцати пяти лет. Теперь при Филиппе уже никто не защищал интересы шампанского клана. Поэтому графская вдова обязалась отдать королю двух своих детей в заложники, уступить ему замки Брэ и Монтеро, ежегодно выплачивать 500 ливров ренты в счет расходов на опеку и охрану и не выходить замуж снова без королевского согласия.

Теперь, когда графство Шампанское оказалось под королевской опекой, а графство Фландрское вместе со своим графом Бодуэном было полностью занято приготовлениями к крестовому походу, король Филипп взялся за Иоанна Безземельного. Он призвал его на службу как своего вассала, используя в качестве предлога план военной кампании против графа Ретеля и Роже де Розуа: целью этого похода было упрочение королевского влияния на севере. Однако Иоанн Безземельный оставил призыв без внимания. В силу феодального обычая король Франции был вправе покарать строптивого вассала. Поэтому он вторгся в Нормандию и продвинулся до самого Турне, где к нему вместе со всей своей армией присоединился Артур, граф Бретани. Филипп посвятил его в рыцари и пожаловал ему Бретань в качестве фьефа, несмотря на договор, заключенный в Гуле, по условиям которого признавалось, что юный граф держит этот фьеф непосредственно от своего дяди, Иоанна Безземельного. Король Франции также наделил Артура графствами Анжу и Пуату. Как всегда неустрашимая, Алиенора Аквитанская снова вступила в борьбу с Филиппом II. Она побудила своего сына Иоанна вернуться во Францию и захватить Тур.

Неожиданно случилось из ряда вон выходящее, неприглядное и запутанное событие, в котором пересеклись феодальные отношения, интриги крупных феодалов и матримониальные вопросы. Внезапное и неосмотрительное влечение Иоанна Безземельного к невесте одного из его вассалов предоставило королю Франции юридическую возможность завладеть фьефами Плантагенетов, тем более что общественное мнение было возмущено поведением короля Англии. Иоанн действительно совершил то, что, с точки зрения морали эпохи, считалось похищением и попранием справедливости: он воспользовался отсутствием Гуго ле Брёна, сеньора де Лузиньяна, графа де Ла-Марша, чтобы выкрасть его невесту, Изабеллу Ангулемскую. Он женился на ней 30 августа 1199 года и велел короновать ее как королеву Англии 20 августа 1200 года.

Нельзя отрицать определенной расчетливости в действиях английского короля. Он остерегался, что в результате женитьбы графа де Ла-Марша на наследнице графа Ангулема возникнет слишком значительное владение, которое будет опасно расположено между графством Анжу и аквитанскими фьефами. Впрочем, Гуго ле Брён выжидал, прежде чем заявить протест против похищения своей невесты. Он получил графство Ла-Марш от Алиеноры Аквитанской в ущерб графу Ангулема, поддержанному королем Франции, и теперь рассчитывал на территориальные компенсации, которые помогли бы ему легче расстаться с надеждами на графство Ангулем. Однако король Иоанн медлил с этим. Рауль д’Эксудён, граф Э, брат графа де Ла-Марша, совершил карательные набеги на земли короля Англии, а тот в ответ конфисковал его фьефы. Потеряв терпение, Гуго ле Брён, его брат Жоффруа де Лузиньян и виконт де Туар подали апелляцию королю Франции. В своей грамоте Филипп предписал, чтобы Иоанн срочно удовлетворил требования жалобщиков. Иоанн отмолчался, и тогда Филипп Август назвал имя своего противника перед всем французским двором, повелевая ему явиться на судебное заседание 28 апреля 1202 года. Король Иоанн оставил этот судебный вызов без ответа. Собравшись к назначенной дате, курия засвидетельствовала его отсутствие, а уже на следующий день, 29 апреля, провозгласила конфискованными все фьефы, которые он держал от короля Франции. Артур, граф Бретонский, принес Филиппу II оммаж за Бретань, Анжу и Турень, тогда как Нормандию король Франции приберег для себя.

Началось долгое военное противостояние. Первого июля 1202 года Филипп II взял Лион-ла-Форе, затем Гурне и уже в ходе осады Арка узнал, что Иоанн Безземельный пленил в Мирбо юного Артура Бретонского. Король Филипп спешно направился в сторону Луары и вновь захватил у Иоанна Безземельного город Тур. В апреле следующего, 1203 года он с легкостью завладел большим количеством городов: Лудёном, Сомюром, Анжером и другими. Затем, вернувшись в пределы Нормандии, король Франции захватил Птит-Андели в июне 1203 года и Водрёй — 5 июля. Король Иоанн попытался было осадить Алансон, но вскоре бежал оттуда.

Папа Иннокентий III опасался возможного поражения короля Англии. Он послал своего легата, цистерцианского аббата Казамари, чтобы восстановить мир. Но Филипп отказался прервать военные действия, ибо считал, что речь идет лишь о взаимоотношениях между сеньором и его вассалом и что он не обязан повиноваться папе в таких делах. Можно было бы удивиться тому, что папа не порицал короля Иоанна за то, что он нарушил строгие правила церковной помолвки, выкрав невесту у одного из своих вассалов. Однако в действительности сама Изабелла не видела ничего затруднительного в том, чтобы выйти замуж за своего похитителя, и предпочла лучше стать королевой Англии, нежели графиней де Ла-Марш.

Разве мог король Франции согласиться прервать свою победную кампанию, в то время как его противник поставил себя в такое тяжелое положение? Напав на Бретань, король Иоанн опустошил Фужер, Доль и другие города, а затем заточил Артура Бретонского в Фалезском замке. Уже в ноябре 1203 года поползла молва о смерти юноши. Однако эта новость была преждевременной. Иоанн Безземельный велел перевезти графа Бретонского в большую башню Руана, где тот и умер в период между декабрем 1203 и мартом 1204 года. По этому поводу распространились самые скандальные слухи. Общественное мнение единодушно рассудило, что Иоанн отдал приказ об убийстве своего племянника. Поговаривали даже, что он не нашел ни вассалов, ни слуг для совершения такого преступления и потому умертвил Артура своими собственными руками. Это вызвало ошеломление и ужас. В Англии многие вассалы теперь отказывались воевать за своего короля, потерявшего уважение в глазах всего Запада. Например, Гуго де Гурне незамедлительно покинул короля Иоанна и примкнул к Филиппу II[168].

Окончательное завоевание герцогства обещало быть легким. Однако перед этим было необходимо завладеть крепостью, которая преграждала вход в долину Сены, то есть знаменитым Шато-Гайяром. Он был основан по приказу Ричарда Львиное Сердце. Без всякого зазрения совести и уважения к данному слову, английский король использовал с выгодой для себя время, последовавшее после мира, заключенного в 1196 году, чтобы возвести эту внушительную твердыню прямо напротив Андели. Три пояса крепостных стен защищали Шато-Гайяр. При его строительстве наилучшим образом были использованы естественные утесы и соблюдены новые правила военной архитектуры, позволявшие, в частности, лучше вести стрельбу лучникам.

И вот армия Филиппа Августа подступила к мощному замку. В первую очередь, после трехнедельной осады, французы захватили Рад-понт — малую крепостицу, возведенную на левом берегу Сены. Затем они воздвигли на этом же берегу осадные машины и начали с их помощью метать камни в Шато-Гайяр. Тщетно. Хорошо защищенные, воины гарнизона слали в ответ стрелы, камни и пылающие головни, от которых загорелся мост, обеспечивавший доступ в крепость. Тогда король Филипп велел пригнать из разных портов множество плоскодонных лодок, которые, будучи связаны между собой, соединили два берега и перегородили течение Сены. Он приказал, чтобы часть его армии перешла на другой берег, и распорядился построить две деревянные башни на четырех судах. Однажды ночью Иоанн Безземельный и его наемники-коттеро попытались внезапно захватить лодочный мост, но отважные рыцари во главе с Гийомом де Баром и Рено де Даммартеном обратили их в бегство. Раздосадованный, король Англии укрылся на полуострове Котантен в ноябре 1203 года, а затем 6 декабря отплыл в Англию.

Молодые французы, опытные пловцы, сумели разрушить палисад, который преграждал путь к крепости. Теперь король Филипп мог отдать приказ о высадке на остров и подумать о настоящей осаде. Дабы обезопасить своих солдат на случай внезапного возвращения английской армии, он приказал выкопать на левом берегу круговой ров и возвести вдоль него двойной земляной вал, защищенный деревянным частоколом и фланкированный несколькими башнями. Надежно оградив себя от внезапного удара в тыл, он надеялся, что блокада вызовет голод среди осажденных. Желая отсрочить это событие, Жан де Ласи, кастелян, служивший Иоанну Безземельному, выставил из замка в начале зимы женщин, детей и стариков, которые сбежались туда после взятия французами Птит-Андели. Теперь им пришлось зимовать между крепостью и осадным лагерем. Проезжая однажды по мосту из лодок, король Филипп увидел это скорбное зрелище. Он отдал распоряжение принять и накормить выживших, однако большинство из них умерло, отведав пищу после продолжительного голодания.

Король Франции горячо желал скорее покончить с этой затянувшейся осадой. В начале марта 1204 года он вызвал подкрепления и приказал соорудить навес, чтобы защитить минёров или сапёров, которые рыли подземные галереи и подкапывались под основание замковых укреплений с целью их обрушения. Из одной осадной башни, передвигавшейся на колесах и защищенной железными пластинами, атакующие осыпали осажденных стрелами, прежде всего метя в лучиков, поскольку те наносили тяжелые потери отрядам короля Франции. Наконец одна из башен Шато-Гайяра рухнула. Несмотря на пожар, устроенный по приказу Роже де Ласи на укреплениях первой линии, Пьер де Божи, рыцарь, забрался на спину одного из своих товарищей, подтянулся на руках до окошка отхожего места, расположенного рядом с часовней, и свесил веревку своим товарищам по оружию, которые благодаря этому смогли к нему присоединиться. Осажденные подожгли часовню и отступили за последнюю линию укреплений. Но и там одна из башен тоже рухнула от энергичных действий саперов. Французы стремительно ворвались в образовавшуюся брешь, а уцелевшие английские воины, примерно сотня, не успели укрыться в донжоне: 6 марта над ним уже развевался штандарт короля Франции[169].

Взятие Шато-Гайяра открыло путь к завоеванию остальной части герцогства Нормандского. Пока король Иоанн отсиживался в Англии» его мать Алиенора Аквитанская скончалась 22 марта 1204 года. Тем временем король Филипп молниеносным ударом захватил Фалез, Донфрон, Кан, Се и другие крепости. Население и гарнизоны Кутанса, Байё, Лизьё и Авранша без сопротивления признали власть короля Франции, который поспешил перекупить немногочисленных наемников, посланных туда его противником в последней попытке спасти ситуацию.

Ги де Туар, женившись на Констанции Бретонской, вдове Жоффруа Плантагенета, стал управлять от ее имени графством Бретань. Осенью 1203 года он отмежевался от короля Англии, а весной 1204 года осадил Мон-Сен-Мишель, имея в своем отряде четыре сотни рыцарей и много простых воинов. Остров, хорошо защищенный морем, считался неприступным. По приказу короля Англии местная крепость была окружена стенами и разными оборонительными сооружениями, благодаря чему защитники были уверены в своей безопасности. Однако люди Ги де Туара воспользовались редким случаем, когда морской отлив на несколько часов оставляет пустым песчаное дно побережья, открывая доступ к восточной части Горы. Зная, что в их распоряжении совсем немного времени, они ринулись на штурм, с ходу сломали главные ворота и подожгли соседние дома. Огонь перекинулся на крепость, монастырские постройки и церковь. Захватив этот знаменитый архитектурный ансамбль, Ги де Туар взял Понторсон и Мортэн в мае 1204 года. Затем он продвинулся до Авранша и Кана, где его поджидал король Филипп, который уступил ему в качестве фьефа Понторсон и Мортэн. Тогда же Гийом де Бар присоединился к войску покорителя Мон-Сен-Мишеля и вместе с ним завершил завоевание северной Нормандии.

Вскоре у Иоанна Безземельного не осталось в Нормандии ничего, кроме Руана, Арка и Вернёя. Филипп II начал осаду Руана, но сразу даровал местным обитателям перемирие, ибо 1 июня 1204 года мэр Руана, Пьер де Пре, рыцари, члены магистрата и городская община заключили с ним соглашение, по условиям которого они должны были сдать город в конце месяца, если король Англии не заключит мир с королем Франции или не пришлет к ним на помощь армию, способную принудить французов к отступлению. В доказательство своей доброй воли они выдали Филиппу 60 заложников, уступили ему барбакан, защищавший маленький подъемный мост (pontet), обязались не разрушать четыре арки этого моста и в дальнейшем следовать королевским желаниям. Милостивый и великодушный, король Франции обещал оставить прежние вольности руанцам, а также привилегии рыцарям и сержантам, которые находились в городе с первых дней осады, но лишь с тем условием, что они принесут ему оммаж и обязуются выполнять для него службы, которые полагаются за их владения.

Филипп II занял точно такую же позицию в отношении рыцарей и сержантов графа Э и графа Алансона. Руанские купцы получили право доставлять свои товары по суше и по воде во владения короля Франции, но без возможности вывозить оттуда хлеб и вино и при условии выплаты ими транзитных пошлин. Руанцы влючили в это соглашение также Вернёй и Арк. Однако жителям Вернёя было позволено повременить со сдачей своего города до дня, следующего за днем Святого Иоанна (24 июня), а жителям Арка — до следующего за этим днем воскресенья. Этот договор заверили своими именами верные сторонники Филиппа II: графы Неверский, Дрё, Отёнский, коннетабль Дрё де Мелло, маршал Анри Клеман, Ги де Дампьер, Бартелеми де Руа, Гийом де Гарланд, Жан де Рувр, Альбер де Анже, Готье Старший и Готье Младший и другие. С началом войны некоторые магнаты снова появились в королевском окружении и в текстах официальных актов, но представители средней знати и высокопоставленные чиновники по-прежнему там доминировали.

Руанцам даже не пришлось ждать месяца, чтобы получить ответ Иоанна Безземельного. Когда к нему прибыли руанские представители, он как раз играл в шахматы. Лишь слегка отвлекшись от своей партии, он ответил им, что не может подготовиться к военной кампании за столь малое время. В итоге 24 июня Руан открыл свои ворота королю Франции. Вернёй и Арк последовали его примеру. Так завершилось завоевание герцогства Нормандского. Чтобы удовлетворить Иннокентия III, который желал помочь Иоанну Безземельному, легат, аббат Казамари, собрал ассамблею в городе Мо в конце июня 1204 года, но не добился никакого решения[170].

Среди наиболее важных последствий завоевания герцогства Нормандского в первую очередь выделяются новые присоединения к королевскому домену. Иоанн Безземельный возлагал большие надежды на переговоры. Разве в прошлом они обычно не закачивались тем, что королям Англии возвращали их континентальные фьефы? Однако на этот раз ничего подобного не произошло. Король Филипп II изменил правила игры и сохранил Нормандию за собой. Словно хищная птица, он без промедления стал завоевывать другие территории, которые еще удерживал его противник. Кадок, главный предводитель его наемников, захватил сначала Анжу. Уже 10 августа 1204 года Филипп Август со спешно набранной армией выступил в сторону земель, расположенных вдоль Луары, и принял изъявление покорности от города Пуатье. Пуатевинские бароны поспешили присягнуть ему на верность и принесли тесный оммаж. Он достиг этого результата без битвы. Однако всё это было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго.

Ла-Рошель, Лош и Шинон закрыли свои ворота перед завоевателем и оказали сопротивление. Наступила зима, и Филипп вернулся во Францию, то есть в старинные земли своего домена, после того как доверил небольшому отряду продолжать осаду Лоша. Весной 1205 года он созвал магнатов королевства, рыцарей, пехотинцев, а кроме того, собрал «всадников, мечущих стрелы»: конных лучиков и арбалетчиков. С этим большим войском он прибыл в осадный лагерь под Лош. Приказав соорудить тяжелые осадные машины, он захватил город и уступил местный замок своему коннетаблю Дрё де Мелло, известному своей верностью. Осада Шинона была более короткой. Взяв город, король приказал заново отстроить и укрепить замок. Он оставил там некоторых защитников, послал в Компьень захваченных в плен солдат, а сам вернулся в парижскую область к концу июня. Перед отъездом он поручил сенешалю Турени, Гийому де Рошу, Эмери де Туару и Лузиньяну довести до конца завоевание Турени, подчинить Пуату и соседние земли, а затем вторгнуться в Сентонж. Города Ньор, Лимож и Перигё сдались без боя. Только Ла-Рошель еще сопротивлялась.

Иоанн Безземельный расценил как предательство поведение своих недавних вассалов и заявил, что не разрешал им принести оммаж противнику. Весной 1206 года он высадился в Ла-Рошели. Извещенный об этом, король Франции созвал свои отряды, прибыл в Пуату в июне 1206 года, укрепил Пуатье, оставил сильные гарнизоны в Лудёне и Мирбо, а затем вернулся в Париж. Король Иоанн воспользовался его отъездом, чтобы захватить Анжер, а Эмери де Туар, отступившись от короля Филиппа, снова стал вассалом короля Англии и примкнул к его войску. Разгневанный король Франции спешно примчался в Пуату и опустошил земли предателя. Оказавшись под угрозой окружения, Иоанн Безземельный отступил в сторону Ла-Рошели и попросил у своего противника о мирной передышке. Филипп согласился на перемирие, которое было заключено 26 октября 1206 года и вступило в силу 13 декабря. По его условиям король Иоанн отказывался от прав на Нормандию, Бретань, Анжу и часть города Анжера, расположенную к северу от Луары. Признание поражения с его стороны было полным.

Филипп Август очень сильно колебался, прежде чем согласиться на перемирие. Почему он прекратил свои завоевания как раз в тот момент, когда имел столько козырей на руках? Быть может, непостоянство баронов Пуату, которые без всяких угрызений совести переходили из одного лагеря в другой и продавали себя тому, кто больше предложит, заставляло его опасаться за надежность некоторых приобретений? Желание крепко удерживать уже захваченные земли, конечно, присутствовало, и исконная осмотрительность Капетингов повелевала ему не расширять свой домен чрезмерно. Кроме того, невозможно сомневаться в наличии у короля Филиппа настоящей геополитической стратегии, коль скоро он сам изложил ее с предельной ясностью. В 1206 году он предложил Раулю д’Эксудену, графу Э, должность распорядителя королевскими делами в землях Пуату и доверил ему все земли домена, которыми там владел. Черным по белому он указывает причины этого:

«Действительно, земля Пуату столь сильно удалена, что он [король] не сможет своевременно отправиться туда сам или послать кого-нибудь вместо себя, когда это будет полезно для оной земли».

Яснее не скажешь. Поскольку Пуату является слишком удаленной областью, король отказывается доверить управлений над ней одному из своих чиновников и предпочитает старинный способ наделения феодом. Стремление надежно упрочить возрождающийся суверенитет королевской власти побуждало правящую команду к большой осмотрительности. В случае необходимости она без колебаний использовала для этого феодальный обычай. Королевская власть применила такое же решение и в Бретани. Филипп стал ее настоящим хозяином в том же 1206 году, когда совершил торжественный въезд в Нант. Он доверил должность сенешаля графства Ги де Туару, который был супругом наследницы Бретани, вдовы Жоффруа Плантагенета.

В 1207 году Филипп вернулся в Пуату. Его военная кампания была стремительной. Он снова опустошил земли Эмери де Туара и покинул тот регион, поручив своему верному маршалу Анри Клеману и Гийому де Рошу защищать замки и города, которые были им уже завоеваны или подчинились добровольно. В 1208 году два этих персонажа при помощи виконта Мелёнского отбросили назад Савари де Молеона и Эмери де Туара, которые попытались совершить новые набеги «на земли короля Франции». Таким образом, Филипп не оставлял без внимания ни эти территории, ни тех, кто был ему верен[171].

Вместе со своими советниками он испытывал большое недоверие к Иоанну Безземельному, который не скрывал своей враждебности и не собирался мириться с понесенным поражением. Стараясь снова привлечь на свою сторону прежних вассалов, он предлагал им деньги. Впрочем, в этом он не отличался от своего противника: оба короля прибегали к подкупам, посулам и угрозам, не испытывая по этому поводу никакой неловкости или угрызений совести.

К счастью, король Франции располагал такой широкой сетью вассалов и агентов всякого рода, что быстро узнавал о малейших поползновениях к измене. Он реагировал немедленно и часто успевал противодействовать тайным проискам английского короля, особенно в Оверни. Еще в 1189 году король Филипп установил над ней свой сюзеренитет в ущерб королю Англии. Затем он раздробил графство Овернское и присоединил к своему домену город Рьом с округой.

Смерть Филиппа Швабского в 1208 году обеспокоила короля Франции, ибо Оттон Брауншвейгский, племянник Иоанна Безземельного, остался без соперника в борьбе за императорский престол. Уже в следующем году папа короновал его в императоры, но скоро об этом пожалел, ибо его подопечный стал ему угрожать. Тогда Иннокентий III решил поддержать нового кандидата, предложенного королем Франции: Фридриха Гогенштауфена, сына императора Генриха VI и внука Фридриха Барбароссы.

Лучший континентальный фьеф короля Англии, наделенный солидной администрацией, Нормандия стала самым важным земельным приобретением, когда-либо сделанным Капетингами. Королевский домен стремительно разросся. Будучи источником богатства и могущества, Нормандия, однако, ставила серьезные проблемы перед королем Филиппом, который избегал принимать титул герцога Нормандского. Он — король, и этого достаточно. Начиная примерно с 1200 года, король Франции уже не вел себя как какой-нибудь граф в своих графствах и не считал себя таковым, поскольку относил к этой категории своих вассалов наряду с другими феодалами. Он не менял решений. Он не поддавался феодальным предрассудкам и, таким образом, наносил удар по их самым глубоким основаниям — по межличностным, вассально-сеньориальным связям, которые плотно опутывали королевскую власть.

Нормандия стала земельным присоединением нового типа. Если после присоединения к домену графств Артуа, Амьен и Вермандуа нее местные вассалы сохранили за собой свои фьефы, то Нормандия, напротив, претерпела многочисленные земельные конфискации. О размахе этих конфискаций свидетельствуют горестные жалобы, поданные потомками тех, кто потерял там свои фьефы, в ответ на опросы, проведенные по приказу Людовика IX в 1247 году. Конечно, Филипп Август помиловал некоторых из тех, кто какое-то время оставался верен своему герцогу, но те, кто раскаялся слишком поздно, были навсегда лишены своих фьефов. Король произвел важное перераспределение фьефов — более, впрочем, в долине Сены и прибрежных областях (особенно на Котантене и на севере земли Ог), нежели во внутренних лесных районах или в пределах Перша. Нормандская аристократия была обезглавлена, ибо многие бароны, вынужденные выбирать между верностью Иоанну Безземельному и покорностью Филиппу Августу, предпочли своего прежнего герцога. Несколько семейств ловко и умело маневрировали. Например, старший из Аркуров остался во Франции, а младший переправился в Англию. Однако многие линьяжи, из которых далеко не все были средними, признали власть Филиппа Августа и благодаря этому сохранили за собой свои нормандские фьефы. Пример тому — род Танкарвилей или семейство Курси, чьи земли в Англии отошли к графу Арунделу[172].

Однако самое важное новшество было следующим: ассимиляция остановилась на полпути, и Нормандия послужила образцом для дальнейших присоединений, увеличивших домен. В то время как королевские прево обосновались в Артуа и Вексене, Нормандия сохранила свое внутреннее административное деление на виконтства и бэли (bayles), и также два ежегодных собрания — судебных и финансовых (Великой Шахматной доски), председательствовать на которых король доверил Герену и Готье в 1207 году, а затем Герену и Руа в 1218 году. Но король назначал туда лишь французских бальи. Полностью сохранив в Нормандии ее финансовые обычаи, король поместил в свою казну то, что осталось после необходимых расходов на функционирование местной администрации. Таким образом, самое существенное было сохранено. Присоединив к своему домену земли в долине Луары, король также оставил там их сенешальства.

Несмотря на великую осмотрительность королевской администрации, несмотря на существование в Нормандии настоящей профранцузской партии и центров пропаганды, несмотря на учреждение в Руане и Кане новой влиятельной и богатой олигархии, там всё равно не обходилось без протестов и попыток сопротивления нововведениям. Действительно, нормандцы сильно страдали от нарушения экономических связей с Англией, и новая власть пожаловала им несколько охранных грамот для ведения торговли с королевством, расположенным за Ла-Маншем[173].

Вместе с Нормандией Капетинги получили широкий выход к морю. Филипп Август считал себя удовлетворенным. Теперь он потерял интерес к прибрежным землям Пикардии. Правда, несколько позднее, в северной части Пикардии, он укрепил Булонь, конфискованную у местного графа, но и то лишь потому, что из этого порта, в соответствии с его планами, было легче совершить военную высадку в Англии. После завоевания половины континентального побережья Ла-Манша и таких превосходных портов, как Руан и Дьепп, Филипп Август отказался от присоединения каких-либо портов вспомогательного значения. Так, он уступил Жуэлю, знатному бретонцу, замок Гарблик, доминировавший над широкой акваторией возле северного побережья Бретани. Незадолго до этого небольшое королевское войско под предводительством графа де Сен-Поля и Жуэля захватило Гарблик у его давних владельцев, державших английскую сторону[174]. Когда Филипп II снова задумался о завоевании Ла-Рошели, он обратился к Савари де Молеону, знаменитому рыцарю и пирату, столь же опытному в сухопутных набегах, как и в стремительных, внезапных атаках на вражеские суда. Желая надежно обеспечить его верность, король пообещал уступить ему в случае успеха порты Ла-Рошели и Коньяка.

Невозможно сразу стать морским властелином. Не имея флота, Филипп был вынужден прибегать к услугам пиратов, которые умели организовать как морские рейды, так и защиту побережья. Королевская власть быстро поняла, что нуждается в моряках. В ходе первых лет завоевания Нормандии она ничего не сделала для того, чтобы привлечь их на службу, и позволила Англии обойти себя в этом отношении. Однако после 1206 года Филипп даровал прощение жителям Дьеппа, которые помогали Иоанну Безземельному, и предоставил широкую автономию сеньорам прибрежных земель[175].

Завоевание Нормандии свидетельствует также о коренных сдвигах в характере той войны, к которой привыкло феодальное общество, и о больших изменениях в рыцарском мировоззрении. Филипп II не посмел сослаться на феодальный обычай, когда напал на земли Ричарда Львиное Сердце в 1194 году. Вместо этого он представил Ричарда как узурпатора, ибо он, Филипп, стал предъявлять свои права на корону Англии после того, как вступил в брак с Ингеборгой Датской. Возмущенный тем, что французский сюзерен стремится захватить его фьефы вместо того, чтобы обеспечить им должную защиту, Ричард стал протестовать еще больше, когда узнал, что Филипп начал агрессию, не дожидаясь окончания сорокадневной отсрочки мосле его возвращения из Святой Земли, — отсрочки, которую он сам ему обещал.

Когда король Франции, пренебрегая феодальным обычаем, подорвал основы межличностных отношений и обесценил смысл вассальной присяги, в чем могли рыцари снова найти идейные основы своего существования? Конечно, среди них существовали группы видных бойцов, которые постоянно участвовали в турнирах, чтобы стяжать славу и богатство, но при этом были мало расположены сражаться на настоящей войне. Другие же, напротив, ценили рыцарскую честь не только на словах и соблюдали свою вассальную клятву, чего бы это ни стоило. Некоторые даже приходили к подлинному представлению О человеческом достоинстве, которое запрещало повиноваться своему сеньору, если тот велел исполнить злое дело. Ведь поговаривали же, что Иоанн Безземельный не смог найти ни одного вассала, который согласился бы убить его племянника Артура. В этом случае, и только лишь в этом, не являлся ли отказ слепо следовать присяге единственным средством для того, чтобы сохранить верность истинным рыцарским идеалам?

Столкнувшись с усилением королевской власти, ниспровергавшей традиционные ценности, многие рыцари без колебаний извлекали выгоду из ситуации. Назовем двух, чья известность пережила столетия. Первое место принадлежит Вильгельму Маршалу, англичанину, который наряду с другими принес оммаж королю Франции за французские фьефы, державшиеся от Иоанна Безземельного. Став сеньором Лонгвиля и других нормандских земель благодаря женитьбе на Изабелле де Стригиль, он не желал терять свои фьефы. Помог случай. В мае 1204 года король Иоанн отправил Вильгельма как посла к Филиппу II и компании с Робером д’Эстутвилем, который был сеньором Паси-сюр-Эр и графом Лестерским[176]. Пользуясь удобной возможностью, два посланника переговорили с королем Филиппом о своих нормандских землях. При этом они сразу выплатили ему по 500 марок серебра, которые он требовал со всех нормандских сеньоров, переходивших к нему на службу. Они обещали принести ему оммаж и принять от него свои фьефы, если король Англии не отвоюет герцогство в течение ближайшего года и одного дня. Спустя одиннадцать месяцев Иоанн Безземельный отправил Вильгельма с новым посольством, и тот обещал королю Франции стать его вассалом, за что король Иоанн и его бароны не преминули вскоре его укорить. В ответ на обвинения он утверждал, что действовал с согласия самого короля Англии, но тот с резкостью уличил его во лжи. Тогда Вильгельм покинул английский двор и на некоторое время нашел убежище в своих ирландских владениях.

Поистине, Вильгельм Маршал без колебаний стал вассалом противника своего господина, Иоанна Безземельного, который еще не отрекся от своего герцогства Нормандского. Тем удивительнее будет узнать, что Вильгельм при встрече с Филиппом II спрашивал, почему ныне считаются сеньорами и господами предатели, которых в другие времена ждала бы позорная участь и даже костер. С великой прямотой и изрядным цинизмом король Франции объяснил, что верность теперь стала предметом торга и что правитель должен без колебаний бросать в отхожее место тех, кто уже сослужил свою службу и больше ему не нужен. Этот жестокий ответ не оставляет никаких сомнений насчет его взглядов. Клятва верности, раз и навсегда принесенная своему сеньору, — это уже архаизм. Она должна уступить место покорности французскому суверену, который без колебаний покупает верность вассалов короля Англии, но при этом считает себя вправе отвергнуть и уже не беречь вассала, старого или нового, если он стал бесполезен. Действительно, король Филипп рассматривал торг лишь в одном-единственном смысле. Он привлекал к себе вассалов короля Англии, герцога Нормандского, но затем, став хозяином положения, мог в одностороннем порядке разорвать то, что имело лишь видимость контракта. В его глазах тут не было равенства сторон.

Король Англии тоже не упускал случая привлечь на свою сторону вассалов своего противника, и в частности Рено де Даммартена. Трудно полностью перечислить все случаи ренегатства этого персонажа, алчного до земель, власти и денег. Для короля Филиппа стала настоящей психологической драмой измена того, кто был его другом детства и товарищем по играм, того, кто лишь благодаря его поддержке стал одним из видных феодалов королевства. Он простил Рено де Даммартена на первый раз, когда тот, едва приняв от короля рыцарское посвящение, примкнул к своему отцу, который занял сторону Генриха II против Ричарда, хотя король Франции поддерживал именно последнего. Некоторое время спустя Филипп дал Рено де Даммартену в жены одну из своих кузин, Марию де Шатийон. Однако затем, несомненно, по совету королевы, Изабеллы де Эно, тети Рено, король передумал и счел более полезным женить его на Иде, наследнице графа Булонского, помолвленной с Арнулем Ардрским, сыном графа Гинского. Без малейших колебаний Рено развелся с Марией де Шатийон и женился на Иде с ее согласия. Так мелкий кастелян из Иль-де-Франса стал графом Булонским ив 1192 году принес оммаж за свое графство королю Франции. Но несколькими годами позднее Филипп стал сомневаться в верности Рено де Даммартена и удержал его при своем дворе.

Униженный тем, что на него смотрели как на выскочку, Рено затеял ссору с графом де Сен-Полем, и тот нанес ему тяжелый удар кулаком. Вне себя от ярости граф Булонский выхватил кинжал, но король встал между двумя противниками. Тогда Рено покинул двор, несмотря на старания Герена, который хотел убедить его остаться. Вскоре граф Тулонский вступил в союз с королем Ричардом Львиное Сердце и напал на королевский домен во главе банды наемников. Филипп снова его простил, что не помешало Рено некоторое время служить Иоанну безземельному. После первых поражений, понесенных Иоанном, Рено вернулся к королю Франции и хранил ему верность на протяжении пяти лет. Он участвовал в завоевании Нормандии и сыграл решающую роль в захвате Шато-Гайяра, разгромив английское войско, пришедшее на помощь осажденным. Филипп уступил Рено несколько фьефов, конфискованных в Нормандии, поскольку тот потерял свои английские владения. И вот в 1209 году король Франции и его советники снова стали подозревать графа Булонского в предательских намерениях, поскольку он укрепил свои нормандские замки, прежде всего Мортэн. В 1211 году Рено де Даммартен завязал переговоры с Иоанном Безземельным и Оттоном Брауншвейгским. Филипп велел ему предстать перед собой, но Рено отказался. Собрание курии вынесло приговор о конфискации его имущества. Тогда Рено переправился в Англию и 3 мая 1212 года принес тесный оммаж Иоанну Безземельному, который вернул ему его английские фьефы и назначил ежегодную ренту в 1000 фунтов стерлингов[177].

Завоевание Нормандии сделало из королевства Капетингов морскую державу, сильно увеличило домен и упрочило властный суверенитет короля Франции. Однако этих достижений было далеко не достаточно, чтобы снять политическую напряженность и дать Филиппу власть над всеми вассалами. Кроме того, в годы, последовавшие за присоединением Нормандии, он все более тушевался перед своими советниками. Каковы же были трудности, с которыми пришлось столкнуться великому завоевателю?

В то время как отряды Филиппа все дальше вторгались в Нормандию, сам он увяз в сложных матримониальных проблемах, которые, хотя и не задержали ход завоевания, все же повлияли на порядок управления королевством.

Королевские брачные союзы и их расторжения, которые иногда приобретали драматичный характер и порождали многочисленные взаимоисключающие версии в среде историков, ставили проблемы уже перед современниками событий. Одно из самых примечательных свидетельств — сообщение Пэйяна Гатинеля, каноника Святого Мартина Турского, который дал живой и красочный портрет государя. Поскольку он написал его либо ближе к концу жизни Филиппа Августа, либо после его смерти, не стоит приводить здесь все его части, но будет полезно ознакомиться с указаниями автора на отношения Филиппа с женщинами, — отношения, которые с резкостью проявились начиная с 1190 года, когда он овдовел: «Красивый, статный жизнелюб, король испытывал тягу к женщинам», — вот что нам сообщает Гатинель[178].

Короче, Филипп любил женщин и не мог провести остаток жизни безутешным вдовцом. В этом смысле туренский хронист выражает верную точку зрения, но нарисованный им портрет вызывает некоторые критические размышления. Как мог он так польстить королевской внешности? Разве Филипп не вернулся из крестового похода в 1191 году не только лысым, как это отмечает сам Гатинель, но также и без ногтей, с огромным бельмом на глазу, которое делало его практически кривым? Кажется, следует рассматривать Гатинеля как придворного хрониста, который не осмеливался слишком очернять своего короля, даже умершего, но эта снисходительность не заметна в тех оценках, которые он выносит по поводу взаимоотношений короля Филиппа с его женами. Он не стремится придать своему государю идеальный образ в этой сфере. Впрочем, было бы слишком трудно игнорировать его семейные ссоры.

Тем не менее ничто не указывает на то, что король Филипп постоянно ходил от одной женщины к другой, что он держал при себе какое-то подобие гарема, или хотя бы имел нескольких любовниц. Документы не сообщают ничего точного в этом отношении, а ведь злые языки, во Франции или за границей, не преминули бы предать это гласности тем или иным способом. Напротив, король выразил желание иметь двор, достойный своего названия, когда не стал больше держать там шутов и скоморохов, которые, по собственному утверждению Филиппа, делали его посмешищем. Истина более проста. Королю нужно было иметь подле себя женщину, но нет никаких подтверждений того, что он поддерживал в тот или иной период своей жизни отношения сразу с несколькими женщинами. В действительности можно с уверенностью назвать лишь одну его любовницу, девицу из Арраса[179], родившую от него сына, Пьера Шарло, вероятно в 1208 или 1209 году, определенно между 1201 и 1213 годами, то есть в период между смертью Агнессы Меранской, его третьей «супруги», и возвращением ко двору второй, Ингеборги.

Присутствие в жизни короля трех жен и одной более или менее официальной любовницы побуждало многих людей, и в частности церковнослужителя Гатинеля, рассматривать Филиппа как неисправимого любителя плотских удовольствий, особенно в то время, когда Церковь усиленно призывала к евангельской моногамии. Как бы то ни было, современники дали столько противоречивых описаний и столько несхожих толкований относительно ситуации с королевскими браками, что приходится разматывать нити крайне запутанного клубка, где почти неразрывным образом переплелись личная жизнь, физиология, соображения общественного блага, а также расположение советников и придворных кланов в пользу той или иной супруги.

При попытке понять историю брака Филиппа и Ингеборги сразу вступают в борьбу две версии — романтическая и политическая. С великим удивлением приходится наблюдать, что официальные королевские хронисты придерживаются первой из них, тогда как зарубежные историографы выдвигают вторую. Путаница достигает наивысшей точки, когда супруг утверждает, что причиной его разрыва с Ингеборгой стала половая несовместимость, тогда как сама королева, несмотря на свое положение пленницы, сопряженное с моральными пытками, всевозможными притеснениями и давлением, включая шантаж, неустанно утверждала, что она является супругой Филиппа и что он вовсе не был бессилен в первую брачную ночь. Однако не будет ли унижением для истории копаться в этих альковных тайнах? Политические персонажи той эпохи — церковные деятели, епископы, участники соборов и папы — так не думали. Фиктивный или нет, этот брак отражался на политической жизни Франции в течение многих лет.

Официальные писатели королевства Французского проявляли стеснительную сдержанность по этому поводу. Достаточно вспомнить Вильгельма Бретонца, который воспел короля в «Филиппидах», упомянув при этом лишь его первую супругу — королеву Изабеллу де Эно. Он считал, что рассказ о злополучном браке с датчанкой никак не может прибавить славы Филиппу Августу. Разумеется, в «Деяниях», то есть в официальной хронике правления Филиппа, Бретонец, как и Ригор, не мог об этом умолчать. Однако Ригор более словоохотлив, что в данном случае естественно, поскольку его продолжатель, Вильгельм Бретонец, дает лишь краткий пересказ событий, случившихся до 1206 года.

Что же нам сообщает Ригор? В 1193 году король Филипп направил к королю Кнуту, правившему Данией с 1182 года, посольство во главе с Этьеном, епископом Нуайонским, который был сыном Готье, старого и верного королевского шамбеллана. Послы должны были просить у датского короля одну из его сестер в законные жены для Филиппа II. Кнут с радостью откликнулся на эту просьбу, заявив, что она делает ему честь, и выбрал «самую красивую из своих сестер, Ингеборгу», рожденную в 1174 году, «юную девушку, украшенную всеми достоинствами». Он передал невесту послам короля Филиппа, которые по морю доставили ее во Францию. Окруженный прелатами и великими светскими вассалами королевства, Филипп с пышностью принял датскую принцессу в Амьене, немедленно на ней женился и велел подготовить ее коронацию. «Но странное дело: став бессильным из-за ворожбы и козней дьявола, он в тот же день начал проникаться ненавистью к той, которую так сильно желал уже долгое время». Вскоре епископы и бароны стали спорить по поводу существования родственных уз между новобрачными «через Карла, графа Фландрского» (Карл Добрый был графом Фландрским с 1119 по 1127 год)[180]. Ригор не вдается в подробности, но тогда стоял вопрос о родственной связи между Ингеборгой и Изабеллой де Эно: ее наличие позволило бы признать брак недействительным, поскольку Филипп, овдовев, заключил новый брак с родственницей своей первой жены без предварительного церковного разрешения. Прелаты и бароны точно признали факт родственной связи и вынесли постановление об аннуляции брака. Однако королева не признала это решение: «Ингеборга не пожелала вернуться в Данию, но осталась во Франции и решила жить в монастырях». Так началось дело Ингеборги с неисчислимыми последствиями для короля, его власти и королевства.

Вильгельм Бретонец изображает события в ином освещении: его версия — очень упрощенная и в некотором отношении слегка смягченная. «Филипп Великодушный» женился на принцессе Ингеборге в Амьене. «В тот же день, когда она была освящена и коронована, под влиянием злых чар, которые называли колдовскими, король стал всё меньше ее любить, захотел лишить ее права на престол и на супружеское ложе и, наконец, расстался с ней по причине одной родственной связи. Однако Ингеборга осталась во Франции и получила из фиска (то есть из доходов королевского домена) средства к существованию». Таким образом, королевский капеллан смягчает условия пребывания королевы во Франции между 1193 и 1213 годами и не упоминает, что она жила в монастырях или замках на положении настоящей пленницы, тогда как Ригор, по крайней мере, говорит о монастырских резиденциях.

Но принципиальное различие между двумя авторами «Деяний» состоит в следующем: Ригор утверждает, что ненависть охватила короля с первого дня, что позволяет предполагать неприятие немедленное и решительное; позиция второго хрониста менее категорична, ибо Вильгельм Бретонец ограничивается указанием на то, что Филипп стал меньше любить Ингеборгу со дня ее свадебного благословения и коронации. Хронист-капеллан, таким образом, указывает на постепенный разрыв. Однако в целом историки сохранили версию Ригора: нередко прибегая к драматических выражениям, они повествуют об изгнании Ингеборги с супружеского ложа уже в первую брачную ночь и тем самым возводят в разряд истины то, о чем высказывания хрониста, вовсе не столь категоричные, позволяют лишь строить предположения[181].

Хронисты, которых можно характеризовать как нейтральных, идут по пути Вильгельма Бретонца и удлиняют, иногда весьма очевидным образом, фазы разрыва. В анналах Аншенского аббатства, расположенного в Эно, отмечено, что свадьба была отпразднована с великой торжественностью в Амьене 14 августа 1193 года и что королева была коронована на следующий день, 15 августа. Следовательно, как это и дает понять капеллан, король не отослал от себя Ингеборгу уже на исходе первой брачной ночи. Хронист Бодуэн из Нинове замечает, что Филипп подождал восемь дней, прежде чем разойтись с ней[182], но даже без этого свидетельства можно констатировать вместе с Бодуэном Лвенским, что король Франции «начал ненавидеть ее на следующий день после женитьбы»[183]. Не подтверждает ли эта информация сообщение королевского капеллана о том, что король стал меньше ее любить уже со дня свадьбы, без каких-либо намеков на немедленный разрыв отношений?

Короче, в целом хронисты были далеки от того чтобы утверждать, будто король и королева провели вместе лишь одну ночь. Такая согласованность позволяет смотреть с большим сомнением на стремительный разрыв, описанный Ригором. Конечно, этот хронист никогда не утверждал, что новобрачные провели вместе лишь одну ночь. Но, указывая, что их радикальная несовместимость проявилась уже в день свадьбы, он создает впечатление искусственного нагнетания драматизма путем ускорения хода событий. Между тем расстановка событий во времени не является малосущественной, ибо она позволяет лучше учитывать политическое окружение и настоящую личность короля Филиппа, которого слишком часто представляют как неспособного контролировать свои чувства сексуального влечения или, наоборот, отвращения. Очевидно, в данном случае речь не может идти о том, чтобы любой ценой защищать память Филиппа, который хотя и был королем, тем не менее оставался человеком со своими слабостями. Нельзя, конечно, пренебрегать его субъективными чувствами антипатии, стойкими личными пристрастиями и предпочтениями, но событийный контекст позволяет лучше их понять.

Ригор и Вильгельм Бретонец не видели необходимости описывать политическую подоплеку брака, ибо они следовали примеру большинства авторов той эпохи, которые обычно не подчеркивали детали такого рода. Будучи еще к тому же представителями духовного сословия, разве не испытывали они некоторую неловкость в связи с такими альянсами, которые ограничивали свободу личного выбора, необходимую, по церковным понятиям, при заключении брака между мужчиной и женщиной? Не в оправдание ли себе они заверяли, что люди их среды всегда принимали во внимание соображения международной политики при заключении этих королевских свадеб? К счастью, английский хронист дал очень точное указание на политические соглашения, лежавшие в основе брачного проекта. Согласно Вильгельму Ньюбургскому, Филипп II выдвинул следующие требования насчет приданого: король Дании должен уступить ему старинные права на корону Англии и поддержать его своим флотом в войне против Ричарда Львиное Сердце. Как же англичане проведали об этих тайных переговорах? Им достаточно было быть в курсе далеко идущих замыслов, обсуждавшихся при дворе короля Франции. Итак, королевские советники надеялись получить законный предлог для захвата владений Ричарда, который в этом случае рассматривался бы как незаконный владелец королевства Английского по отношению к Филиппу, приобретателю прав у древней датской династии.

Король Франции и его советники испытали огромное разочарование, когда узнали о решениях Кнута, короля Дании. Последний согласился отправить во Францию свою восемнадцатилетнюю сестру Ингеборгу, чья старшая сестра София совсем недавно вышла замуж за графа Орламюнде. Однако король выделил Ингеборге в приданое только определенную сумму денег и отказался уступить Филиппу права на английскую корону, которые он унаследовал от своих предков, отстраненных от наследования Вильгельмом Завоевателем. Вопрос о настоящем военном союзе с Францией он даже не стал рассматривать, несмотря на настойчивые просьбы профранцузского клана, который, находясь при датском дворе, хотел избавить его от сильного германского влияния. Партия, благожелательная к Франции, была действительно сформирована прежде всего под влиянием Эксиля, архиепископа Лундского, родившегося примерно в 1100 году и умершего в 1181 году. Желая ослабить влияние Германии, куда будущие главы датской Церкви ездили завершать свое образование, он послал учиться в парижское аббатство Святой Женевьевы юных датчан, среди которых был и его племянник Петр, будущий епископ Роскильде. Петр убедил одного молодого француза, Гийома, монаха, учившегося в большой монастырской школе Латинского квартала, сопровождать его в ходе поездки в Данию в 1165 году. Избранный затем аббатом Эбельхота, Гийом обратился с письмом к Кнуту, дабы просить его о заключении настоящего союза с Францией. Однако датский король, желавший сохранить свободу рук в Германии, ответил отказом[184].

Можно догадываться, что члены «профранцузской партии» в целом, и в частности датчане, которые вместе с Петром, епископом Роскильле, сопровождали Ингеборгу, не были рады объявить об отказе своего короля. Посланники Филиппа Августа ничуть не больше стремились сообщить ему о частичном провале их миссии. Таким образом, Филипп II его советники узнали о печальном результате переговоров только после прибытия кортежа, когда приготовления к свадьбе уже завершились.

Когда именно король Франции узнал досадную новость? Было бы поистине слишком смело предполагать, что это случилось как раз между свадебной церемонией и уходом новобрачных в спальню, что позволило бы объяснить сексуальную неудачу жестоким психологическим ударом, испытанным Филиппом от осознания сокрушительного провала его политических замыслов. Впрочем, никакой текст не позволяет сделать столь простой вывод, который несколько пренебрегает развитием событий и не проливает свет на жестокие противоречия в объяснениях, данных венценосными супругами насчет своих интимных отношений. Если верить Филиппу, неудача была полной, но Ингеборга всегда утверждала, что брак состоялся, и непрестанно заявляла об этом папе, королевству и всему христианскому миру. Эта ссора королевской четы, которая выдала общественному мнению самые тайные стороны ее интимной жизни, быстро обросла грязными домыслами и на протяжении столетий порождала противоречивые версии и гипотезы.

Каковы бы ни были разочарование и досада, охватившие короля и его тогдашних советников, в первую очередь его дядю, архиепископа Гийома, общий вывод очевиден. Узнав о провале плана союза с Данией, Филипп II испытал чувство боли и ошеломления, поскольку после того, как Ричард получил свободу в феврале 1194 года, он жил в постоянном страхе и срочно искал другого союзника вместо оказавшегося ненадежным германского императора. Как указывает Бодуэн Авенский, король Франции надеялся извлечь из предстоящей женитьбы большие политические преимущества, и вот ожидаемая помощь оказалась миражом: Кнут подвел его, что, впрочем, не помешало ему выдать свою дочь за Филиппа, ибо он хотел оставить себе политический задел на будущее.

Обязательное предварительное сопоставление различных источников позволяет как можно точнее определить ход событий. В Амьене 14 августа король Франции получил наличными большое денежное приданое, что, однако, не могло служить компенсацией за отказ от военно-морского союза, на который он так надеялся. Тем не менее он подавил свое разочарование и немедленно женился на этой хорошенькой светловолосой скандинавской принцессе, быть может, немного холодной, усталой от долгого путешествия и, вне всякого сомнения, изумленной, удивленной. У нее, в любом случае, были некоторые основания для страха и скованности — хотя бы даже ее незнание французского. Принцесса изучала латынь, но не имела времени выучить язык страны, королевой которой она вот-вот должна была стать, — незначительное препятствие, по правде говоря, преодолеваемое со временем.

Филипп определил ее вдовью долю и предложил ей превотства Орлеана, Шатонёф-сюр-Луар и Нёвиль-о-Лож[185] прямо перед свадебной церемонией, прошедшей в старинном кафедральном соборе Амьена в присутствии местного епископа, а также епископов Камбре, Турне, Арраса, Теруана и многих других прелатов. По сути, вся церемония состояла только в церковном благословении, которое следовало за принятием врачующимися взаимных обязательств и предшествовало торжественной мессе. В действительности христианские супруги становились мужем и женой перед Богом и людьми лишь после плотского соития. Соединились ли король и королева Франции душой и телом, как это утверждала Ингеборга? Все свидетельства сходятся: новобрачные вдвоем уединялись в спальне. Сколько ночей? Никакой документальный источник не утверждает бесспорным образом, что они провели вместе лишь одну ночь, и известно также, что коронация Ингеборги состоялась лишь на следующий день после свадьбы, как, впрочем, и предписывал обычай. Следовательно, была и вторая совместная ночь, и, если верить Филиппу, а также французским источникам, была и вторая попытка соития, поскольку первая не удалась. Была ли затем третья ночь, четвертая или даже шестая и седьмая, как это дает понять Бодуэн де Нинове? Это не слишком важно, ибо настоящая супружеская жизнь не сложилась, по крайней мере согласно утверждениям короля.

Филипп Август признался, что был неспособен к совокуплению в первую ночь, и настаивал на этом утверждении. Чтобы объяснить это удивительное поведение короля, которого все знали как энергичного мужчину, Ригор и Бретонец смогли сослаться лишь на козни дьявола и злые чары. Однако Ингеборга, быть может, наивная, и уж точно невинная, нисколько не была согласна с этой странной гипотезой и королевскими заявлениями. Она настаивала, что Филипп вступил с ней в телесную близость. После долгих опросов папа Иннокентий III признал справедливыми доводы королевы Франции и не отступился от своего решения, несмотря на неудобства, которые неизбежно должны были в связи с этим возникнуть и на долгое время осложнить и без того непростые отношения между папством и Францией. Итак, Рим предпочел поверить словам Ингеборги, а не Филиппа.

Однако король Франции пошел на большой риск, отстаивая свою точку зрения, ибо это был не пустяк — противостоять папе. На самом деле может быть, что венценосные супруги, которые столь быстро стали врагами и оставались ими на протяжении многих лет, оба по-своему были правы. Для моралистов-теологов свершение брака состояло в духовном благословении двух супругов, а не в передаче семени жизни. Однако, по традиционным церковным воззрениям, только физическое единение означало священное таинство, которое образует законную основу брака, ставшего, таким образом, нерасторжимым. С этой точки зрения, Филипп якобы оказался беспомощен на втором этапе, а «дело склеилось» бы только после эрекции. Королевский брак, следовательно, сводился лишь к «сдержанным объятиям», правда, с той существенной разницей, что в данном случае они не были бы добровольными.

Это объяснение, учитывающее ход событий, позволяет не ставить под сомнение ни слова короля, ни слова королевы, и понять их непримиримое упорство. Однако при этом одна сторона вопроса всё еще остается неясной. С точки зрения Ингеборги, драма состояла в ее пугающем, позорном изгнании с супружеского сложа. Что же касается позиции Филиппа, она носила более сложный характер и связана с некоторыми загадками его личности. Действительно, невозможно забыть, что уже была некоторая несовместимость между юной королевой Изабеллой и королем. Разве супруги не спали часто порознь, даже после того как Филипп отказался от своего замысла развестись? Таким образом, можно задаться вопросом о причинах полового бессилия короля. Следует ли видеть их в некоторой слабости нервов, природной порывистости Филиппа, или, напротив, всё дело в том, что принцесса оказалась слишком боязливой, слишком фригидной или даже с каким-нибудь скрытым дефектом? С другой стороны, не сыграла ли здесь свою роль досада, которую Филипп II испытал, увидев крушение политических планов, связанных с этим браком, хотя у него и было несколько часов, чтобы принять это как данность? Была ли это чувственная неудача, случай чисто сексуальный, или же причина таилась в глубоком раздражении, связанным с провалом широко спланированной международной стратегий? Не смешались ли тут разные виды недовольства, чтобы вызвать разрыв — источник стольких осложнений, тревог и огорчений? Никто до сих пор не смог разрешить эту загадку и дать удовлетворительные объяснения. Был ли король Филипп действительно готов к соитию с Ингеборгой? Определенного ответа нет.

Король и вправду был импульсивным. Он неоднократно давал подтверждения этой характерной черты своей психики. Нетерпеливый, раздражительный, он иногда принимал решения спонтанно, без учета обстоятельств. Так, разгневанный сопротивлением Руана в 1193 году, Филипп приказал сломать осадные машины. Скрытный в некоторых случаях, он еще не стал рассудительным и мудрым королем, который ничего не решал без обсуждения со своими советниками. Впрочем, именно трагические последствия дела Ингеборги заставили его приобрести эти качества. Его окружение очень быстро ему указало, что вовсе не достаточно изгнать со своего ложа супругу, чтобы брак был признан недействительным. Прелаты королевства во главе с дядей Филиппа, архиепископом Гийомом, искали юридический повод для этого. Возмущенная до крайности, датская делегация покинула Францию, но не увезла с собой Ингеборгу, поскольку та пожелала остаться в королевстве, которое считала теперь своим. Согласно хронисту Бодуэну Авенскому, королева, проводив своих земляков до самой Фландрии, обосновалась сначала в Сизуэнском аббатстве, близ Лилля. Немного времени спустя Филипп Август назначил ей в качестве резиденции монастырь Сен-Мор-де-Фоссе, а затем другие обители, и королевское окружение больше не видело ее на протяжении семи долгих лет.

Проявив изрядное усердие, епископы Франции не замедлили обнаружить предполагаемую родственную близость между Ингеборгой и первой женой короля, Изабеллой де Эно. Теперь прелаты и бароны могли в полном душевном спокойствии приступить к аннулированию брака на собрании, которое открылось 5 ноября 1193 года в Компьени. Желание магнатов уладить матримониальные затруднения короля вызывает несколько предварительных вопросов. Когда позднее Ингеборга жаловалась, что страдает от плохого обращения, находясь на положении пленницы, она обвиняла в этом короля и его советников. Быть может, в данном случае советники оказывали на короля более значительное влияние, чем сообщается в источниках? Возможно, они были настолько разочарованы этим браком, который не принес ожидаемых военно-политических выгод, что охотно воспользовались неудачей первой брачной ночи, чтобы подтолкнуть короля к разводу? Короче говоря, строили они козни против второй супруги Филиппа Августа подобно тому, как уже это делали против первой? Поднимать такой вопрос — не прихоть автора: Филипп II Ингеборга сами ответили на него утвердительно.

Действительно, очень скоро королева возложила ответственность за свою печальную участь на советников в той же степени, что и на короля. С запозданием Филипп высказался в том же смысле. Когда в 1201 году ему пришлось отказаться от надежды получить у папы разрешение на расторжение брака, он прогнал со своего двора архиепископа Реймсского, Гийома Белорукого. При этом Филипп с горячностью упрекал дядю за то, что ранее он твердо ручался в надежности его положения. Разве не архиепископ Реймсский первым предложил аннулировать королевский брак на собрании в Компьени? Король даже дал понять, что он никогда не расстался бы с Ингеборгой, если бы его точно не убедили, что расторжение брака ему обеспечено. Разгневанный на прелата, Филипп признался, что совершил ошибку, последовав его совету.

Следует ли обвинить Филиппа Августа в очевидной неискренности, когда он распекал самого видного церковнослужителя Франции и своего официального советника за то, что он внес такой большой вклад в разрушение его брака: сорвал все новые попытки физического союза с Ингеборгой, не дал ему необходимого времени упокоиться, чтобы половая несовместимость исчезла? Ошеломленные сокрушительным провалом замыслов о союзе с Данией, Гийом и другие советники могли подстрекать короля к тому, чтобы он как можно скорее оставил все попытки сближения со своей женой, гарантируя ему аннуляцию брака.

Поистине, Филипп лишь добавил новую темную зону в дело и без того изрядно запутанное. Впрочем, он бросил это серьезное обвинение только в 1201 году, когда окончательно понял, что увяз в семейных проблемах и единственный оставшийся у него выход — это возвращение на исходную позицию, то есть примирение с Ингеборгой. Гийом, другие французские епископы и бароны могли бы ему ответить, что они просто хотели помочь своему королю, разочарованному, униженному после его злосчастных опытов. Тем не менее этот запоздалый упрек ставит вопрос о государственных соображениях, напоминая о политическом закулисье и о том, что королевские советники испытали облегчение оттого, что брак так быстро распался. Обрадованные случаем, который позволял исправить их дипломатический промах, они, конечно, ничего не предприняли для того, чтобы избежать разрыва, родившегося из супружеского недовольства.

Капетингские епископы стали тогда искать причину для аннуляции брака. Сначала они не рассматривали в качестве таковой отсутствие плотской супружеской связи, что, кажется, показывает, что они более доверяли утверждениям королевы, нежели короля. Они выдвинули довод, который сочли наиболее надежным: существование родственной связи между первой супругой Филиппа, Изабеллой де Эно, и второй, Ингеборгой Датской. По утверждению прелатов, обе королевы происходили от Карла Доброго, отца их прапрадеда, графа Фландрского, убитого в 1127 году. Однако в действительности дело обстояло иначе. Первая ошибка прелатов состояла в том, что Карл Добрый не был основателем какой-либо династии. Отметим и вторую: епископы считали, что предком Ингеборги был Кнут Святой, тогда как на самом деле речь должна была идти о его брате, Эрике Мудром.

Такое вольное обращение с генеалогическими данными удивляет. Однако, основываясь на этих выкладках, несколько фантастических и, несомненно, выдуманных услужливыми генеалогистами, участники собрания, проходившего 5 ноября 1193 года, поспешили вынести постановление о существовании родственной связи в четвертом колене между двумя королевами и, в силу этого, объявили брак недействительным, поскольку он был заключен без соответствующего церковного разрешения[186]. На этом заседании присутствовали: архиепископ Реймса, епископы Бове, Шалона-на-Марне, Орлеана, Арраса и Нуайона, а также графы Дрё, Блуа, Шампани, Невера, кастелян Лилля и королевские шамбелланы, среди которых был Готье Старший.

Однако папство, располагавшее более точными сведениями об истории династии короля Кнута, было уверено в отсутствии родственной связи, которая могла бы препятствовать заключению брака. Папа Целестин III тщательно проверил королевские и княжеские родословные. По просьбе датчан, он постановил, что французские епископы несправедливо расторгли королевский брак и послал двух кардиналов во Францию. Эти легаты собрали в Париже архиепископов, епископов и аббатов, чтобы провести беседу на тему улучшений, которые требовалось внести в супружескую жизнь Филиппа и его жены Ингеборги. Ригор, который ошибочно относит это собрание к концу 1193 года (согласно другим источникам, оно состоялось в пору Пасхи 1194 года или даже в 1196 году), клеймит в жестоких выражениях поведение архиепископов Реймсского, Сансского, Буржского и других прелатов, которые осторожно помалкивали перед легатами, хотя прежде так спешили расторгнуть брак: «Собаки, став немыми, не имели больше силы лаять и не смогли завершить это дело наилучшим образом»[187].

Можно понять французских епископов. Вмешательство папы ставило их в очень щекотливое положение. Зажатые между папой и королем, они предпочитали молчать, и Ригор обвиняет их в том, что они не помогли королю в его трудностях, за которые несли частичную ответственность. Он их порицает сразу за то, что они не защитили Филиппа, и за то, что не воспользовались случаем для заключения полюбовного соглашения, которое им предлагали легаты. По правде говоря, сделать это было бы нелегко, ибо посланники папы требовали от Филиппа признать Ингеборгу своей супругой.

Однако архиепископ Гийом и другие советники уже держали в голове новую брачную партию для своего государя: союз с германской принцессой, Агнессой Меранской. Прежде чем рассмотреть политическую составляющую этого замысла, отметим, что в одном письме, написанном в 1196 году, Ингеборга напоминала папе, что король женился на ней три года назад, но вот «по дьявольскому побуждению и по внушению некоторых магнатов, полных злобы, он недавно взял в жены дочь герцога Меранского, а ее [Ингеборгу] велел заточить в темницу, где она теперь живет на положении ссыльной». В очередной раз королева говорит о причастности к делу королевского окружения[188]. Поскольку она всегда любила своего неверного супруга, не пыталась ли она его оправдать, перекладывая на других ответственность за свои невзгоды и за его новый брак? Нет, сейчас это станет ясно. Ингеборга не была уже столь наивной, как в пору своего прибытия в королевство Французское. Теперь она знала, что за любым королевским браком или разводом стоят политические мотивы.

Поскольку на родственную связь теперь было уже не сослаться, начались поиски другого аргумента, призванного оправдать разрыв между супругами, произошедший в 1193 году. Начиная с 1196 года в качестве причины стали указывать на отсутствие плотской связи в браке Филиппа и Ингеборги. Только этот единственный довод будет отныне использоваться. И вновь против этого выступила королева, которая стояла на своем, утверждая, что Филипп познал ее как женщину. В 1198 году папа Иннокентий III, едва будучи избран, поддержал Ингеборгу вопреки королю Франции[189]. Этот понтифик считал одной из главных своих задач борьбу за соблюдение чистоты моногамных браков в соответствии с евангельской заповедью. Если бы он продемонстрировал хотя бы малейшую слабость в этом вопросе, его планы рухнули бы. Таким образом, Филипп Август загнал себя в тупик, когда в 1196 году взял в качестве третьей жены Агнессу Меранскую. Положение быстро стало безвыходным.

В этом третьем браке с самого начала и до конца ясно просматривалась политическая подоплека. Однако из него сделали какую-то историю роковой любви и до сих пор продолжают рассказывать о безумной страсти короля Филиппа к Агнессе Меранской. При этом Агнессу обычно представляют как даму несомненно благородную, но из довольно захудалой фамилии, в каком-то смысле королевскую любовницу второго или третьего сорта, превосходившую по значению только девицу из Арраса. Такой взгляд на вещи в корне неверен.

Невозможно поставить под сомнение политические причины этого брака. Вопрос о союзе с Данией уже не рассматривался: он оказался мертворожденным, и не было никаких надежд на его воскрешение. Однако борьба против Ричарда Львиное Сердце становилась все более ожесточенной, все более тяжелой, и король Франции испытывал настоятельную необходимость в союзниках. Он хотел найти их в Священной Римской империи, хотя бы с той целью, чтобы доставить трудности Ричарду Львиное Сердце, племянник которого, Оттон Брауншвейгский, выступал как один из претендентов на императорскую корону после смерти Генриха VI, наступившей в 1196 году. Король Филипп сначала искал руки какой-нибудь принцессы из рода Гогенштауфенов. Тщетно, ибо потомки Фридриха Барбароссы, хорошо зная о супружеских ссорах короля Франции, не собирались создавать дополнительный повод для разногласий с папством.

Тогда Филипп умерил свои притязания и остановил выбор на Агнессе, которую Ригор представляет как дочь герцога Меранского и Богемского, маркграфа Истрийского[190]. Заботясь о славе своего государя, хронист приводит эту впечатляющую титулатуру, которая отчасти является вымышленной. В ту пору Богемию делили между собой два герцога, Фридрих и его кузен Конрад-Оттон. Тем не менее род герцогов Меранских не был совсем незначительным. Агнесса и Филипп даже имели одного общего предка в лице Энгельберта Испанского, умершего в 1095 году, родственника по восходящей линии Адели Шампанской. Бертольд IV, граф Андехский и герцог Меранский, принадлежал к баварскому роду Веймаров — не самому влиятельному, но и не захудалому.

После смерти своего отца в 1204 году старший брат Агнессы наследовал ему как герцог Меранский и впоследствии стал пфальцграфом Бургундским.

Несмотря на предостережения Иннокентия III, который в 1198 году заявил, что не может оставить без помощи гонимых жен и что следует наставлять на праведный путь всякого грешника, будь то даже король, Филипп Август не повиновался и оставил при себе Агнессу, которая уже подарила ему двух детей, Филиппа Лохматого и Марию. Кроме того, он не мог отказаться от поддержки в зарейнских землях Империи после того, как в 1197 году король Кнут Датский открыто принял сторону императора Оттона, союзника Ричарда Львиное Сердце. С 1198 года Оттона стал поддерживать и Иннокентий III. Желая решительно противостоять этому, король Франции стал поддерживать соперника Оттона, Филиппа Швабского, и противников папы, гибеллинов. Если бы Филипп отослал от себя Агнессу, это могло лишить Филиппа Швабского поддержки со стороны герцога Меранского и, таким образом, пойти на пользу императору Оттону. В политическом плане упрямство короля Франции было само собой разумеющимся. Оно становится еще более понятным, если учесть, что Филипп очень хотел узаконить сына, которого подарила ему Агнесса, поскольку здоровье его наследника Людовика было слабым. Наконец, разве мог Филипп терпеливо сносить столь решительное вмешательство папы в жизнь Французского королевства, тем более что это вмешательство грозило лишить его важного союзника в Германии?

Конец супружеской жизни Филиппа и Агнессы полностью раскрывает политическую основу, которая с самого начала присутствовала в этом деле. Историю их отношений очень часто представляют под романтическим углом зрения, как безоглядную взаимную любовь, но не слишком ли легко при этом забывают черные годы страданий Ингеборги, равно как и жестокий разрыв Филиппа с Агнессой? Согласно официальной версии, Филипп покинул ее сразу, как только убедился в своем двоеженстве. Однако не преследовал ли он прежде всего государственные интересы?

Его промедление с принятием решения стало причиной большого ущерба для Франции и христианства. Не желая молчать по поводу королевских брачных связей, Иннокентий отказался от привлечения короля Франции к участию в крестовом походе, который он планировал. Долгие задержки, создававшиеся Филиппом при урегулировании матримониальной ситуации, бросили первую тень недоверия на короля, чьи подданные страдали от санкций, наложенных папой. В 1199 году

Иннокентий III повелел своим легатам опубликовать приговор, который отменял состояние развода между Ингеборгой и Филиппом, принуждал последнего изгнать Агнессу, «дополнительную супругу», то есть наложницу, карал епископов, повинных в потворстве королю, и угрожал ему отлучением. В октябре 1199 года легат Петр Капуанский объявил о возможном наказании: интердикте, который должен был постигнуть королевство Французское в случае упорства его суверена. Он повторил угрозу на совете в Дижоне 6 декабря 1199 года, но приговор не был тогда обнародован и вступил в силу только 14 января 1200 года и только на территории королевского домена[191].

Закрытие церквей повергло в остолбенение подданных короля Франции. Теперь храмы можно было открывать только по случаю крещения младенцев и одной мессы, которую служили каждую пятницу на рассвете. По воскресеньям священники читали проповеди на папертях. Тела умерших нельзя было хоронить на церковных кладбищах. Только больные получали причастие, и священники должны были выслушивать исповеди за пределами храма в хорошую погоду или на церковном пороге, если стояло ненастье.

Волнение в христианском люде нарастало, и церковные иерархи столкнулись с жестокой дилеммой. Столь часто получавшие должность за личную верность династии Капетингов или за услуги, оказанные их родней, епископы и аббаты королевского домена были поставлены перед выбором: поддержать своего короля Филиппа или повиноваться папе Иннокентию III. Тринадцать прелатов отказались признавать интердикт, тогда как шестеро последовали папскому повелению, а позиция еще шести нам неизвестна. Настоятели аббатств Сент-Женевьев и Сен-Дени остались при короле. Короче, есть точная уверенность, что в оппозиции к королю оказались капитул Санса и пять епископов: Парижский, Аррасский, Санлисский, Суассонский и Амьенский. Они не побоялись королевского гнева, который только возрос, когда папа потребовал от архиепископа Руанского и епископа Пуатье объявить интердикт в своих диоцезах, находившихся за пределами домена[192]. Уже все королевство в целом рисковало пострадать из-за упрямства своего государя. Филипп II искал способ ответить на эти инициативы папы, который старался поднять против него широкую оппозицию. Король наложил руку на церковные доходы.

Теперь даже Ригор, до сей поры ревностный защитник королевских интересов, меняет свою позицию и становится весьма суровым по отношению к Филиппу Августу, который, по его словам, держит в тревоге свое королевство, угнетает поборами своих рыцарей, горожан и велел поместить Ингеборгу под надежную стражу. Ритор утверждает даже, что король велел изгнать всех кюре из их приходов и завладел их имуществом. Это явное преувеличение, пусть так, но ситуация стала настолько напряженной, что даже епископ Парижский, представитель рода Сюлли, который был важной опорой династии Капетингов, встал в оппозицию к Филиппу, и тот изгнал его[193]. Кроме того, король без колебаний поместил законную королеву в более суровое заточение.

Ситуация становилась неприемлемой для Иннокентия III и Филиппа: два противника наконец осознали необходимость срочных переговоров. В конце марта 1200 года папа приостановил действие интердикта. Двадцать второго мая 1200 года договор, подписанный в Гуле, избавил короля Франции от угрозы союза между Англией и императором, поскольку Иоанн Безземельный обязался не помогать Оттону Брауншвейгскому. Надеясь на примирение со Святым Престолом, Филипп Август благожелательно принял нового легата, кардинала Октавиана, которому папа поручил выступить с требованиями по поводу ущерба, понесенного епископскими и монастырскими владениями.

Семейное положение короля также стало предметом обсуждения. Филипп утверждал, что он не имел плотской связи с Ингеборгой и требовал возбуждения процесса с целью признания брака недействительным. В ожидании решения суда он обещал вновь принять к себе супругу, которую папа называл законной, а также порвать всякие отношения с Агнессой Меранской и даже не жить с ней в одном замке. Именно в этот момент он поссорился со своим дядей Гийомом и укорил его за признание недействительным его второго брака в 1193 году. Удовлетворенный, папа уполномочил своего легата отменить интердикт в сентябре. В одном письме, датированном 31 октября, он сообщил королю Кнуту, что можно надеяться на скорое окончание невзгод его сестры.

Это движение в сторону примирения быстро застопорилось, так как король Франции заявил, что легат использовал принуждение, чтобы добиться его покорности. Филипп освободил Ингеборгу из заточения, но не принял ее к себе и ограничился тем, что назначил ей в качестве резиденции королевский замок Сен-Леже-ан-Ивелин. Он больше не жил и с Агнессой, но держал ее поблизости от себя. Папа потребовал от него вновь попытаться телесно сблизиться с Ингеборгой. Король отказался. Не уступая ему в твердости и упорстве, Иннокентий III не пересматривал свое решение считать законным брак, заключенный в 1193 году. Продолжая противостоять Филиппу

Августу в империи, он заявил о своей поддержке Оттона 5 января 1201 года в ущерб его соперникам, Филиппу Швабскому и Фридриху, сыну императора Генриха VI. Вместе с тем Оттон отказался от любого вмешательства в дела Италии.

Собор, собранный весной в Суассоне, начался с тяжелых угроз для Филиппа II, который рисковал подвергнуться отлучению. На первой сессии, прошедшей в марте, адвокаты короля Дании отвергли председательство Петра Капуанского. Его сменил кардинал Октавиан. На второй сессий, в апреле, один простой священник вызвался выступить в защиту Ингеборги, которая продолжала настаивать на том, что ее брак был полноценным, тогда как ее супруг упорно это отрицал. В итоге Филипп, предвидевший, что не сможет выиграть процесс, принял предупредительные меры и совершил неслыханный поступок, который поверг в изумление участников собора.

В этом поступке короля Филиппа проявилась не только его импульсивность, но и великая находчивость. Несомненно, послушав «добрых» советников, он в том же месяце апреле 1201 года совершил крайне дерзкое похищение Ингеборги, которая ожидала решения прелатов в соборе Суассонской Богоматери. Увезя ее на своем коне, король в спешке покинул Суассон и поручил одному посланнику передать письмо легату. В этом послании он признавал Ингеборгу своей законной супругой и объявлял, что не намерен больше с ней расставаться. Таким образом, он избежал приговора, который был бы для него особенно болезненным из-за того, что прежде он сам поклялся подчиниться решению собора. Продолжение собора стало бессмысленным, и его участники разъехались, пораженные этой смелой и гениальной выходкой[194].

Начался новый этап трагедии. Король Филипп назначил замок Этамп в качестве резиденции для Ингеборги и снова стал рассматривать ее как пленницу. Еще на предварительных заседаниях в Суассоне легаты потребовали от него изгнать Агнессу Меранскую. Филипп согласился, но добился при этом отсрочки, ибо «дополнительная жена» была беременна. В ожидании родов ей позволили оставаться в Пуасси. Агнесса испытала жестокое душевное потрясение, когда узнала, что Филипп ее покинул, отверг и при этом похитил Ингеборгу, которую теперь считает законной женой. Охваченная отчаянием, Агнесса скончалась при родах 18 или 19 июля 1201 года. Сын Тристан, которого она произвела на свет, пережил ее лишь на несколько часов.

Король Франции приказал с почетом погрести Агнессу Меранскую в маленьком женском монастыре в Сен-Корантене. В память об усопшей он велел возвести там большое аббатство для сотни монахинь, которые находились бы под руководством одной аббатисы. Второго ноября 1201 года папа, опечаленный смертью Агнессы и новорожденного, узаконил двоих ее оставшихся детей, Филиппа и Марию, как и обещал прежде[195].

Итак, государственные интересы возобладали. Несмотря на свою любовь к Агнессе и не считаясь со страстной привязанностью, которую она к нему испытывала, Филипп Август отверг ее.

Узаконивая детей Агнессы Меранской, Иннокентий III надеялся перетянуть короля Франции на сторону императора Оттона. Уже в конце весны 1201 года папа дал ему знать о намерении императора договориться с ним. Но Филипп II отныне желал соблюдать нейтралитет в делах империи. Кроме того, несмотря на несколько бесплодных попыток, папа не смог добиться его активного участия в новом крестовом походе. Этот поход, четвертый по официальной нумерации, начался в 1202 году и быстро отклонился от своей главной цели — защиты латинских государств и освобождения Иерусалима. Вылившись в борьбу между христианами, он завершился захватом Константинополя и большей части Византийской империи. В 1204 году ее императором стал Бодуэн, граф Фландрии и Эно, шурин Филиппа Августа.

Очевидно, что в этом странном предприятии прямая ответственность короля Франции не просматривается; инициатива завоевания Византии исходила от венецианцев, которые таким образом заставили крестоносцев расплатиться за свою транспортировку и впоследствии обеспечили себе главенствующее положение в константинопольской торговле. Однако этот неожиданный итог крестового похода, на который Иннокентий III возлагал большие надежды, никак не способствовал тому, чтобы папа стал меньше гневаться на короля Филиппа, до сих пор не сдержавшего своих обещаний относительно Ингеборги. Поэтому ссора между Иннокентием III и Филиппом Августом возобновилась с новой силой. Вскоре она приобрела опасный масштаб в королевстве Французском и кулуарах власти.

Несмотря на королевские обещания, мытарства королевы продолжались. Замок Этамп стал для нее всего лишь почетным узилищем. Если раньше еще были сомнения относительно растущего отвращения Филиппа к его супруге, то теперь линия поведения, которую он избрал, даже несмотря на опасность потерять власть, должна была внести полную ясность. Несчастная жертва, Ингеборга не понимала, что происходит. Не надеялась она разве на окончание своих злоключений, когда супруг похитил ее? После этого короткого периода надежды кошмар вернулся. По всей вероятности, король Филипп рассчитывал, что Ингеборга отречется от своей клятвы по поводу состоявшейся супружеской близости. Однако ему пришлось разочароваться, и его раздражение еще больше возросло после смерти Агнессы Меранской. Он ее, конечно, любил, как, впрочем, любил и Изабеллу де Эно, но когда пришло время испытаний, он оставил при себе юную королеву, расставшись при этом с Агнессой. Короче, отвергая ее, Филипп подчинялся государственным интересам, но он считал, что этот поступок, который так дорого стоил его возлюбленной, принес ему мало пользы. Он возлагал ответственность за столь ничтожные результаты на папу и Ингеборгу.

Итак, королева продолжала свою жизнь затворницы. В первую пору после развода один епископ описывал ее как молодую женщину, которая посвятила себя молитвам, чтению, ковроткачеству и не знала ни смеха, ни игр. Ее несчастья и слезы не мешали ей, однако, молить Бога о здоровье и благополучии Филиппа.

В начале 1203 года она так сильно страдала от притеснений, что написала одно мрачное письмо папе. Она жаловалась на своего супруга, который не приходит к ней и старается отбить у нее вкус к жизни. Он велел мучить ее с помощью лицемерных посланников, которые ее оскорбляют, говорят о ней плохо, заставляют ее подтвердить, что она не состояла с мужем в плотском союзе. У нее нет ни малейшего утешения. Под страхом королевского гнева никто не осмеливается ее навестить, чтобы дружелюбно с ней побеседовать. К ней не допускают никаких посланников из родной страны, и никакие письма от датского семейства не доходят до нее. Ее ограничивают в питании, ей отказывают во врачебном уходе, не позволяют мыться в бане. При ней нет никого, кто мог бы сделать ей необходимое кровопускание, поэтому она опасается за свою жизнь и боится вскоре заболеть тяжелым недугом. Хуже того, она не может ни исповедаться, ни выслушать проповедь какого-нибудь священника. Она бывает только на редких мессах и никогда на других службах. Это описание Ингеборга заканчивает ужасными, душераздирающими подробностями.

Сварливые женщины, которых король поместил в ее окружение, насмехаются над ней и разговаривают с ней, как если бы она была презренной особой. Потеряв вкус к жизни, она помышляет о смерти. Она боится, что ради того, чтобы избежать продолжения своих пыток, она может принести ложную клятву и сделать заявления, противные супружеским законам, иначе говоря, солгать, чтобы брак был аннулирован. Если она проявит слабость в этом отношении, дабы покончить с травлей, которой ее подвергают, она умоляет папу рассматривать как недостоверные все признания, которые могут быть вырваны из нее под принуждением. Она принимает, таким образом, меры предосторожности против того, кого называет «мой сеньор Филипп, могущественный король Франции». Она знает об ответственности своего супруга за ее страдания, поскольку проведала, что приставленные к ней злые женщины действуют по королевскому приказу и жалеют ее, как только ее покидают и заканчивают свою печальную службу. И тем не менее она его извиняет, ибо хитрые советники своими уловками ввели короля в обман и заблуждение. В конце своего письма она взывает к папе по причине своих ужасных страданий.

Между 1203 и 1207 годами Иннокентий III писал королю несколько раз. Он указывал ему, что вмешивается лишь по поводу частного дела и нисколько не претендует на то, чтобы заниматься делами королевства. Он разъяснял ему его ответственность перед Богом. В ответных письмах Филипп приводил свои доводы, утверждая, что любые плотские контакты с Ингеборгой для него невозможны. Не уступающие друг другу в упрямстве, папа и король непрестанно спорили до тех пор, пока Филипп не велел вернуть королеву ко двору в 1213 году.

Однако уже в 1207 году он облегчил ей условия жизни: сменил ее окружение и положил конец дурному обращению с ней. Тем не менее Ингеборга оставалась в замке Этамп до самого возвращения к королю. Почему же он тогда сделал некоторые послабления своей супруге? Было бы иллюзорным искать причину этого в смерти королевы-матери Адели, скончавшейся в 1206 году. Прошло уже много времени с тех пор, как сын удалил ее от двора и перестал слушать ее советы. Он велел погрести королеву в цистерцианском аббатстве Понтьон, рядом с ее отцом, Тибо, графом-палатином Труа. С тех пор как король прогнал от себя в 1201 году своего дядю, архиепископа Гийома, голос этого представителя шампанского клана больше не звучал в королевском совете.

После отъезда Гийома Белорукого король решительно ввел в дело свою правительственную команду и стал предоставлять все больше инициативы Герену, Руа, Готье Младшему и Анри Клеману, которые под его присмотром распоряжались текущими делами королевства. Какое же влияние они оказывали на запутанные семейные дела своего государя начиная с 1201 года? Эти советники, кажется, не поддерживали Филиппа в его упрямстве. Известно только, что брат Герен старался исправить ситуацию, насколько это было в его силах, и желал примирить короля с Церковью. Ему понадобилось несколько лет, чтобы достичь этой цели, и ответственным за промедление в этом случае был именно король Филипп, который упрямился до абсурдного, продолжая притеснять королеву Ингеборгу. Первые семейные трудности заставили короля немного поступиться властью в пользу своей правительственной команды. Однако он сумел найти козла отпущения в лице архиепископа Реймсского и таким образом ограничить ущерб, нанесенный его авторитету. В дальнейшем он уже не мог повторить подобную операцию, и плохое обращение, которому он подвергал королеву с 1201 по 1207 год, стоило ему намного дороже[196].

В нашем распоряжении есть один убедительный текст. Его обычно не цитируют, как если бы хотели хранить в тайне, чтобы пощадить память о Филиппе Августе. Автор текста — член королевского окружения, и не самый заурядный. Речь идет о Ригоре. При жизни своего хозяина первый биограф Филиппа II, умерший в 1208 году, вставил этот текст в последнюю версию «Деяний», которую он довел до 1206 года. Он, не колеблясь, с живостью порицает короля за несчастья, которые он навлек на королевство, и проводит разительное сравнение между Филиппом и Ингеборгой. Своим упрямством и гневливостью король нарушил покой королевства, накликал беду на французскую Церковь, клир и народ. В противоположность Филиппу, который не остановился перед тем, чтобы лишить свободы свою законную жену, Ригор изображает Ингеборгу как святую королеву, украшенную всеми достоинствам и добродетелями[197].

Как хронист отважился написать такие вещи? Его смелость поразительна. Она может быть истолкована только в том смысле, что Ригор передает не только лишь чувства и мнения «города», клира и, разумеется, «ученых», но также и то, что думало королевское окружение. Можно с уверенностью утверждать, что при дворе существовала оппозиция Филиппу, поскольку известно, что после 1201 года сформировалась особая группировка вокруг наследника престола, юного принца Людовика, и парижского преподавателя Амори де Бена. Эта группировка сильно волновалась в 1206 году, когда Людовику исполнилось двадцать лет, и тогда же Филипп ясно понял, что ему следует поладить с папой и общественным мнением. Начиная с 1207 года он больше не позволит себе третировать свою супругу.

Брат Герен защищал короля и воспользовался этим случаем, чтобы усилить свое влияние. В 1209 году он велел приговорить к сожжению на костре членов самого твердого ядра оппозиции, учеников Амори де Бена, обвиненных в ереси[198]. Именно с 1207 года он начал затмевать остальных членов правящей команды и стал «особым советником», «вторым по влиянию в королевстве», «главой королевского совета».

Брачный союз с Агнессой Меранской имел своим следствием уменьшение личной власти короля, что могло послужить для него тревожным предостережением. Впрочем, Филипп II довольно легко прошел через это и даже извлек выгоду из ситуации, чтобы исключить последнего магната из своего совета. Однако абсурдное упрямство, которое он, несмотря на самые настойчивые советы, демонстрировал в период между 1201 и 1207 годами, а также грубое обращение с королевой имели более тяжелые последствия.

Не совершил ли он худшую из ошибок, когда забыл обязанности своего положения и обычай, заставлявший королей подчинять свою личную жизнь интересам государства? Филипп Август отдал приоритет своим чувствам перед королевским долгом: он не смог преодолеть своей неприязни, отвращения и ненависти к Ингеборге. Точные мотивы этого не слишком важны: плохие воспоминания о начале брака или сожаление о том, что пришлось отвергнуть Агнессу Меранскую, угрызения совести по поводу ее печальной участи. Впрочем, возможно, что все эти побудительные мотивы сплелись воедино и усилили свой эффект. Однако в глазах советников, Церкви и общественного мнения всё это не должно было влиять на Филиппа II при исполнении им своих королевских обязанностей. Непостижимое для всех упорство короля подорвало его престиж и пагубно сказалось на королевстве. В конце концов он осознал, какому риску подвергает свою страну. Когда он перестал изводить Ингеборгу в 1207 году, то извлек уроки из своих ошибок и промахов. Он знал теперь, что его импульсивность таит в себе угрозу, и обнаружил, насколько его упрямство может быть опасным и затмевать ему разум. Он понял, что должен поделиться властью с советниками — особенно с тем из них, кто показал себя наиболее компетентным, то есть с братом Гереном — и доверить им большую часть управления королевством.

В некотором смысле каприз вынудил его обуздать и ограничить свою великую жажду власти.

Однако Филипп Август был властным правителем: он уже дал этому множество подтверждений, в частности, когда выбрал компетентных людей, а также в пору завоевания Нормандии. И он до конца остался верен себе. Желая быть единственным королем, он отказался сделать соправителем своего сына Людовика, несмотря на политические интриги и кампании, затевавшиеся сторонниками принца. Он так любил власть, что принял необходимые меры, даже самые болезненные, чтобы ее сохранить, как мужчина, который соглашается на тяжелый компромисс, позволяющий ему удержать при себе любимую женщину. После стольких огорчений не потеряет ли он уверенность в своих способностях решать всё самостоятельно, и не появится ли у него комплекс неполноценности? Он, кажется, понял опасность и стал все более следовать советам Герена, которого он считал политиком очень высокого уровня.

Наконец в 1213 году Филипп II пошел на крайнее унижение, санкционировав возвращение Ингеборги ко двору. Государственные интересы возобладали в очередной раз, и политическая подоплека, присутствовавшая от начала и до конца в этой необычной и печальной истории, проявилась со всей очевидностью в заключение.

Планируя высадку в Англии, Филипп Август искал поддержки у папства и военного союза с морской страной, которая заменила бы ему Португалию, ибо граф Ферран Фландрский, правитель португальского происхождения, восстал против него. Загоревшись мечтой о завоевании Англии, Филипп снова стал нуждаться в датском флоте. Поэтому в апреле 1213 года он призвал к себе Ингеборгу, с которой жил раздельно уже почти двадцать лет. Он принял ее как королеву, к великой радости народа.

Вильгельм Бретонец, капеллан и хронист Филиппа Августа, замечает, что в дальнейшем порицать короля было бы не за что, если бы только он не отказывал своей супруге в праве на плотскую близость[199]. Поскольку Вильгельм Бретонец завершил свои «Деяния» после смерти Филиппа Августа, можно предположить, что он доносит разговоры, которые велись при дворе, и тем самым отражает реальные отношения, сложившиеся между супругами. Выходит, Филипп II Ингеборга общались «как брат и сестра» все десять лет своей совместной жизни? Кажется, это действительно было так.

Остается лишь одно легкое сомнение по этому поводу. Впрочем, оно основано только на обращении «дражайшая супруга», которое Филипп использовал в сентябре 1218 года, когда письменно обещал Ингеборге, что в случае ее смерти раздаст 10 тысяч ливров милостыни и назначит ежегодную ренту в сто ливров, чтобы священники исправно творили молитвы за упокой ее души. Однако королева отдала королевству всё, что принесла в качестве приданого при вступлении в брак, и можно видеть простую формальность в обращении, которое Филипп вновь повторит при составлении своего завещания в 1222 году[200].

Более странными могут показаться восхищенные воспоминания Людовика IX о том, что его дед демонстрировал глубокую христианскую веру, благочестие и покорность Церкви. В 1223 году, когда умер Филипп II, Людовику было уже девять лет[201]. Следовательно, он превосходно помнил своего деда. Разве стал бы Людовик Святой хвалить Филиппа Августа в таких выражениях, если бы под конец жизни тот не воздал все должное своей супруге? При королевском дворе знатные семейства ухитрялись хранить в секрете некоторые стороны своей личной и интимной жизни. Был ли Людовик IX в курсе ревностно скрываемой фамильной тайны? Заключим, что годы совместной жизни Филиппа Августа и его супруги окружены загадочным ореолом.

После смерти Филиппа в 1223 году Ингеборга станет вдовствующей королевой, очень достойной, благочестивой и внимательной к своим родным. В своем молитвеннике она отметила даты смерти своих родителей, а также день битвы при Бувине. Однако она не вписала туда дату смерти своего супруга. Вот еще дополнительная загадка. Считала ли королева, что память об этом дне столь глубоко запечатлелась в ее сознании, что она не рискует его забыть? Сдержанная и скромная, она удалилась со двора после 1223 года и возвращалась туда лишь по случаю очень больших церемоний, одновременно семейных и королевских. Ей выделили во вдовий удел Орлеан, который, согласно обычаю, был еще раз занесен в список домениальных земель перед смертью ее супруга. Обосновавшись на некоторое время в Корбее, она затем провела остаток жизни в своих орлеанских владениях. В документах эпохи правления Людовика IX Ингеборгу иногда называют «королева Орлеанская», чтобы отличать ее от двух других королев, которые жили тогда во Франции: Бланки Кастильской, вдовы Людовика VIII, и Маргариты Провансской, супруги правящего короля. Помогала ли Ингеборга жене Людовика Святого, страдавшей от нападок своей свекрови Бланки и ее сторонников? В этом нет ничего невозможного, ибо один из слуг Маргариты точно находился в контакте с «королевой Орлеанской»[202].

Государственные интересы возобладали на каждом этапе этих странных взаимоотношений между Филиппом и Ингеборгой. Но, слишком медля положить конец мучениям своей жены, король утратил былой престиж в глазах собственных приближенных, в глазах Церкви и общественного мнения. Король Франции сделал из этого выводы: первый раз в 1201 году, когда позволил проявлять больше инициативы своей правительственной команде, и еще больше к 1207 году, когда начал все дальше отходить в тень, уступая место Герену. Не есть ли это характерная черта государственного мужа, достойного своего звания: позволить проявиться талантам того человека, чью деятельность считаешь наиболее полезной для страны?

Поскольку Филипп Август в итоге отошел в тень по причине своих семейных проблем, можно ли ограничиться утверждением, что женщины, которых он так любил, оказали огромное влияние на его правление и власть? По правде говоря, это влияние носило прежде всего негативный характер, поскольку оно привело к тому, что Филипп не мог больше доверять своему собственному суждению и править самостоятельно, не боясь опасных последствий. Осталась последняя загадка, которая присоединяется к другим: почему, в самом деле, до сих пор не стало предметом обсуждения это самоустранение короля Филиппа от власти, несмотря на бесспорные свидетельства документальных источников? Должен ли победитель при Бувине избежать любой критики? Оставаться ли ему неприкасаемым в данном случае?

Без брата Герена Филипп Август, слишком ясно осознавший в зрелом возрасте свою импульсивность, свое упрямство, можно сказать, «слабость своих нервов», подвергся бы риску застыть в осторожном бездействии и пагубной нерешительности. Присутствие во главе Церкви одного из величайших понтификов за всю ее историю тоже способствовало росту славы короля Франции. Иннокентий III понял, что пришло время безотлагательно дать Церкви надежные институциональные основы, которые упрочили бы ее положение как раз тогда, когда рационализм, подготовленный веками неоплатонизма и августинизма, вызвал опасность смешения мирского с духовным. Этот папа иногда был очень большой помехой для планов Филиппа и его советников. Но разве без него они придали новую форму отношениям Церкви и королевской власти? Они увидели, как перед ними встал во весь рост этот служитель Церкви — иногда противник, иногда союзник, иногда нейтральный посредник, но при этом всегда озабоченный достижением ясности, позиций новых и точно определенных. Фактически «прижав к стенке» короля Филиппа и брата Герена с помощниками, Иннокентий III вынудил их уточнить то, что они пока лишь смутно предвидели.

В свой черед, король и его служащие оказали большую услугу Иннокентию III и папству, когда заставили их осознать изменения, глубоко затронувшие старинные структуры. Иногда заметно, что папа и король были «братьями-близнецами» в том, что похоже на определенное лицемерие. Приведем пример. Неужели Иннокентий III действительно ничего не понимал в феодально-вассальных отношениях, когда «забыл», что поводом для войны между королем Франции и Иоанном Безземельным послужило нарушение вассального долга со стороны последнего? А когда Филипп Август оправдывал войну против своего вассала тем, что тот пренебрегает вассальным долгом, не использовал ли он циничным образом архаичные ценности, в которые сам уже больше не верил и которые отбрасывал в других случаях?

В действительности папа и король подбирали аргументы, наиболее удобные для них в тот момент, и очень искусно играли свои роли. Иннокентий III провозглашал, что во времена, когда феодальные обычаи теряют прежнюю силу, ссоры, унаследованные от других эпох, не должны больше нарушать мир. Филипп Август и его советники понимали, что возрождающийся суверенитет французской монархии не имеет еще достаточно прочных оснований, чтобы можно было оправдывать войну «государственными интересами» или соображениями законности, связанными с жизнью королевства. Им приходилось поэтому прибегать к доводам, унаследованным от того прошлого, которое они намеревались разрушить в своих более широких планах.

Королевская власть и папство поняли, что упрочение их руководящих центров, в каком-то роде их «правительств», ведет к расширению их поля деятельности. Можно угадать последствия этого[203]. Внутреннее укрепление двух этих властных сил могло вызвать только многочисленные столкновения интересов, поскольку «сети общественных связей», на которых строилось могущество королевской власти и Церкви в королевстве Французском, часто взаимно перекрывались. Разве королевские подданные не были в своем подавляющем большинстве христианами, преданными папе? Связанные с папством своей духовной властью и вероучением, королевские епископы и аббаты не были разве вассалами Филиппа II по причине своего земельного имущества? Другие обстоятельства делали ситуацию еще более сложной. В ходе столетий смешение власти духовной и власти светской было частым, но к 1200 году Церковь и королевская власть поддались искушению расширить ненадлежащим образом свои сферы деятельности, когда каждая из этих властных сил создала более солидные структуры управления. Одним из камней преткновения было избрание епископов на территории королевского домена. Конечно, уже более одного столетия королевство Французское знало в этом отношении modus vivendi, придуманный Ивом Шартрским: каноники кафедрального капитула избирают епископа диоцеза, а монахи — своего аббата. Инвеститура церковная, таким образом, оставалась за духовенством, тогда как король располагал инвеститурой светской, то есть он уступал фьефы церковным избранникам, которые клятвенно присягали ему на верность, но не приносили оммаж[204].

Лучше, чем прежде, организованная, лучше осведомленная о ситуации в местных церквях, папская власть теперь более часто проявляла интерес к избранию епископов и в большем количестве выдвигала кандидатов, которые конкурировали с кандидатами короля Франции. Филипп Август не всегда одерживал верх в этом соперничестве. Он потерпел две примечательные неудачи. В 1199 году он не сумел обеспечить Гуго, епископу Осерскому, пост архиепископа Сансского и согласился с назначением на него бывшего наставника папы, епископа Камбрейского, Пьера де Корбея. А между тем ставка в игре была значительной. Разве епископ Парижский не зависел от митрополии Санса, викарным епископом которой он был? В 1202 году Ги Паре, цистерцианский монах, которого поддерживал папа, одержал верх над королевским кандидатом и кузеном, епископом Бове, и был избран архиепископом Реймсским.

В ходе своего долгого правления Филипп Август сумел протолкнуть только шесть своих клириков на епископские должности: Готье Корню — в Сансе, его брата Альберика — в Шартре, Ансельма — в Мо, Герена — в Санлисе, Этьена — в Турне, Гийома де Сен-Лазара — в Невере. Можно добавить к этому перечню одного из троих сыновей Готье, ставших епископами: Пьера, в прошлом казначея Святого Мартина Турского (этот пост-бенефиций обычно придерживали для королевских финансовых чиновников). Верные Капетингам знатные линьяжи служили Филиппу еще одним источником для пополнения рядов его сторонников среди церковных иерархов. В период между 1191 и 1201 годами на епископских престолах, расположенных преимущественно в пределах королевского домена, утвердилось восемь таких прелатов, притом что общее количество избранных тогда епископов равнялось восемнадцати. Вероятно, король старался отблагодарить своих верных вассалов, продвигая их младших сыновей на церковные должности[205].

Что касается «регалий», то вопрос о них не создавал непреодолимых трудностей в отношениях между папой и королем[206]. Король располагал правом на «регалии» в большинстве земель, присоединенных к его домену. Папство и епископат не противились этому, но Филипп Август иногда сам отказывался от права на «регалии», например в Аррасе. Он наложил узду на аппетиты своих бальи, уполномоченных распоряжаться мирским имуществом какого-нибудь епископства в период вакансии епископского престола, и выносил судебные постановления по этому поводу только в случае необходимости. Разве не следовало лучше определить право на наследство, когда в 1202 году, после кончины епископа Шалон-сюр-Марн, бедняки и богачи ворвались в его жилище, чтобы завладеть движимым имуществом? Разграбление прекратилось только с прибытием чиновника короля, который затем решил, что движимое имущество из дерева и железа должно отойти к преемнику почившего[207].

Королевская власть желала увеличить число епископств, мирские владения которых зависели бы от короля, в диоцезах, расположенных за пределами домена и даже королевства. Примерно в 1204 году редакторы «Описания королевства» заявляли, что имперские архиепископства Лион и Экс, а также архиепископство Бордо должны считаться вассальными по отношению к королю Франции. Но когда людям короля посоветовали проявить умеренность, они быстро дали задний ход и отказались от своих планов на Экс и Бордо.

Хотя Церковь королевства Французского обладала многими элементами светской власти, приобретенными в ходе столетий, она никогда не имела политической силы, сопоставимой с королевской. Будучи феодальными держателями и вассалами, прелаты из старинных и новых земель домена не образовывали какого-либо объединения, способного восстать против Филиппа Августа. Напротив, многие были ему весьма верны и поддерживали его даже против папства в его брачных авантюрах; только когда дело зашло слишком далеко, большинство из них скрепя сердце подчинилось Иннокентию III.

Самую заметную оппозицию представляли братья Сеньелэ, которые были избраны против воли Филиппа II: один — в епископы Орлеана, а другой — Осера. В 1210 году они отказались участвовать в сборе королевского войска, созванного для того, чтобы захватить один бретонский замок, который удерживали сторонники Иоанна Безземельного. Оба епископа ссылались в качестве предлога на то, что король лично не участвует в этом походе, и утверждали, что феодальный долг не обязывает их служить в этом случае: король, который передает командование другим лицам, действует уже не как «верховный сеньор» (сюзерен), но как суверен, и его армия набирается не по феодальному, а по вербовочному принципу. Однако Филипп думал иначе и конфисковал на некоторое время мирские доходы обоих епископов[208].

В отношениях с епископами королевства Французского, не державшими от него своих фьефов, Филипп II встретил даже меньше трудностей, чем в случае с братьями Сеньелэ. Главное исключение составили архиепископ Бордо и его викарные епископы, однако епископ Лиможа принес оммаж королю Франции, чего не делали даже епископы королевского домена.

Королевская власть оберегала церковных сеньоров от нападений со стороны светских сеньоров и не вмешивалась в процесс выполнения ими религиозных обязанностей. Но она требовала от прелатов выполнения их феодального долга (участия в советах и военных сборах) и старалась отобрать назад узурпированные ими судебные права. Разногласия, возникшие между двумя группами привилегированных союзников королевской власти — служителями Церкви и городскими коммунами, вызвали некоторую обеспокоенность у короля, который изящно вышел из положения, попросив горожан ограничить свои претензии. Разве он сам не показал им пример, отказавшись посягать на епископские судебные полномочия, которые оспаривались городскими эшевенами[209]? Он не желал извлекать выгоду из этих ссор.

В целом, королевская курия уделяла Церкви очень большое внимание. В королевских архивах известные нам письменные акты относительно церковных дел явно преобладают по численности над всеми остальными: например, за 1180 год они составляют целых 90%. Это связано с тем, что восстановление королевских архивов, уничтоженных во Фретевале в 1194 году, произошло благодаря королевским актам, хранившимся в других канцеляриях, и церковные архивы сохранились лучше, нежели светские. После 1194 года сопоставление оригиналов не позволяет больше говорить об искаженных статистических данных. Несмотря на это, в актах относительно аббатств, епископств и капитулов нет недостатка: они составили половину всей документации королевской курии с ноября 1213 года по ноябрь 1214 года и еще 40% с ноября 1221 года по декабрь 1222 года.

Королевская власть не могла пренебрегать Церковью, которая оказывала ей столько услуг, в частности в делах образования и госпитальных работах, и которая уже дала доказательство своей большой жизнеспособности. Экспансия цистерцианского ордена и филиалов орденов белого духовенства (премонстрантов и т.д.) уже была заметна, однако новый этап истории Церкви начался с деятельности нищенствующих орденов ближе к концу правления Филиппа II. Обосновавшись примерно в 1207 году в области Тулузы, брат Доминик, испанец, объединил вокруг себя проповедников против альбигойской ереси и привел в порядок устав братьев-доминиканцев к 1217 году.

Король Франции не стремился завладеть земельными богатствами Церкви. В «Филиппидах» Вильгельм Бретонец превозносит Филиппа Августа за то, что он оказывал защиту, поддержку и покровительство клирикам и монахам, тогда как император, согласно «Жизни Одилы» («Vita Odiliae»), написанной одним льежским каноником, желал отнять у священнослужителей их имущество, дабы помочь им жить в точном соответствии с заветами Евангелия. Король Филипп не подражал ему в этом отношении. Разумеется, его капеллан, который дал ему хвалебное описание, не может заставить нас забыть о некоторых трениях и ссорах по поводу судебных прав и университетских дел. Но, как правило, Филипп твердо выступал как защитник французской Церкви, хотя и позволял себе нередко использовать ее циничным образом для достижения своих политических целей. Однако, даже несмотря на это, французские прелаты, в общем, демонстрировали очень большую покорность и никогда не оказывали организованного противодействия королевской власти.

С папством ситуация была более сложной и вместе с тем более деликатной. Иннокентий III, избранный папой 8 января 1198 года и умерший 16 июля 1216 года, на столетия вперед определил облик Церкви. При нем она стала настоящей властной силой, с которой светские государи должны были считаться намного больше, чем прежде. Тем не менее было бы ошибкой думать, что политическая деятельность была главной целью папы. Автор высокодуховных трактатов, он сумел также утвердить в обществе моногамный брак, который обеспечил наконец эффективную защиту замужним женщинам и их детям. Кроме того, он без колебаний пошел навстречу простым верующим, когда велел определить на Латеранском соборе в 1215 году минимальные правила христианской жизни, включавшие в себя ежегодную исповедь, причащение в пору Пасхи и присутствие на воскресной мессе.

Однако история сохранила прежде всего память о его деятельности, направленной на централизацию римской курии. При нем папское государство начало свой взлет. Иннокентий III обеспечил ему наилучшее управление и хорошее финансирование. Он считал своим долгом действовать так, ибо, с его точки зрения, это было единственным средством сохранить независимость папства от императора и его союзников-гибеллинов. Кроме того, разве не были такие реформы в духе времени, коль скоро король Франции тоже желал возродить суверенитет королевской власти и занялся глубокой реорганизацией своих дел? Нужно, впрочем, иногда признавать некоторое первенство за Иннокентием III хотя бы потому, что при нем в папской канцелярии были составлены реестры наиболее важных актов и писем; это обеспечивало документам долгую сохранность и облегчало их поиск. Примечательно, что два этих великих исторических персонажа, король Филипп II и папа Иннокентий III, почти одновременно внесли новые, очень похожие решения в мир, где загнивающие феодальные структуры грозили в любой момент уничтожить то, что еще оставалось от единства королевства Французского и католической Церкви.

Короче, Иннокентий III, который так горячо желал единства христианского люда, считал, что можно надежно обеспечить его путем построения настоящего папского государства. Христианский мир допускал, чтобы папа принимал адекватные меры, дабы защищать свои земли от угрожающих действий Гогенштауфенов. Однако не испытывал ли Иннокентий III искушение использовать свою духовную власть в политических целях, вмешиваясь по любому поводу в управление королевствами? Папа-ортодокс, рьяный поборник христианского вероучения, канонист сверх того, Иннокентий III никогда не впадал в несовместимую с Евангелием теократию, которая нарушила бы в данном случае недвусмысленное указание Христа: «Царство мое — не от мира сего». Если он притязал на царское священство (sacerdoce royal), сравнивая власть понтифика с солнцем, а власть короля — с луной, это было сказано не в отношении всех христианских стран, но единственно лишь по поводу его папских владений и, если уж совсем точно, в одном письме к его тосканским подданным.

Однако разве не было у него королей-вассалов, а именно Педро Арагонского и Иоанна Безземельного? Действительно, Иннокентий III с удовольствием смотрел на то, как короли становятся вассалами Святого Престола. Однако, с их собственной точки зрения, это странное отклонение от феодальных обычаев всегда было лишь добровольным актом, а сам папа никогда не принуждал государей становиться своими вассалами. Иннокентий III избегал рассматривать государей христианских королевств как своих подчиненных и первым признал, что король Франции не должен приносить оммаж никому, никакому епископу и даже римскому первосвященнику.

Он не прибегал к аргументу духовного превосходства над королями с целью осуществления своих политических проектов. Глава папского государства, он считал себя королем в его пределах, ибо таково было средство сохранить свою свободу, но, хотя он твердо взял на себя роль духовного главы христианского мира, он никогда не считал себя его светским правителем.

Конечно, этот великий папа вмешивался в жизнь королевств. Но это всегда было либо ради организации крестового похода (известны его неудачи, что доказывает, насколько мало ему повиновались государи), либо ради того, чтобы в очередной раз напомнить о необходимости поддерживать мир, либо, наконец, чтобы потребовать соблюдения нравственных норм всеми, даже королями. В том, что касалось соблюдения правил христианского брака, его непоколебимое желание рассматривать Филиппа Августа как обычного верующего, наравне с остальными, приводило в некоторое замешательство французских прелатов и создало много трудностей для королевства и Церкви. Вместо того чтобы поступиться принципом, папа предпочел отложить крестовый поход, для организации которого он так много сделал.

Поистине, папа действовал только ex ratione peccati, чтобы положить предел преступлениям против нравственности, даже если их виновником был король. Лишь один раз, в 1205 году, он проявил большую снисходительность к Иоанну Безземельному, человеку нечестивому и очень грешному. Людям короля Франции, которые поставили ему это в упрек, папа ответил, что его плохо информировали о нравах и поступках английского государя[210].

Кроме того, на папе лежал долг поддержания или восстановления мира. Именно на этом основании он вмешивался в межгосударственные отношения чаще всего. Епископы и аббаты больших монастырей уже не могли останавливать вооруженные конфликты, как они это делали раньше, провозглашая Божий мир или перемирие[211]. Война больше не ограничивалась стычками локальных и региональных сеньоров. Формирование очень больших суверенных владений, приходивших на смену прежней феодальной раздробленности, требовало вмешательства папы. Франция и Англия поочередно обвиняли Иннокентия III в том, что он благоволит противнику. Не было ли это подтверждением того, что папа желал сделать как лучше?

Однако возникла одна проблема. Сталкиваясь с большими изменениями в политической жизни, мыслители того времени не имели времени определить, какая война между возрождающимися государствами является справедливой. Папа довольствовался тем, что напоминал о долге поддержания мира королям Франции и Англии, которые вели затяжные войны и отстаивали свою точку зрения, используя к своей выгоде устаревшие феодальные обычаи. Так папа, который потерял всякий повод для вмешательства во французские дела после возвращения Ингеборги ко двору, нашел его снова, когда возобновилась война. В 1213—1214 годах Иннокентий III сурово ее осудил[212]. В 1216 году его преемник, Гонорий III, настойчиво призвал стороны к миру. Вмешательство понтификов спасло Англию. Филипп Август был вынужден уступить[213].

Было ли это главной причиной, которая позднее побудила Людовика IX представлять своего деда как образец христианского государя и восхищаться его уважительным отношением к Церкви? Это значило бы пренебречь годами открытого противостояния Филиппа с папством, а затем еще более продолжительным периодом показного подчинения и глухого раздражения. Но в конце своей жизни Филипп Август, которого увещевал и наставлял брат Герен, ответственный за церковные дела в королевском совете после изгнания архиепископа Гийома, не совершал больше резких выходок в отношении папства и Церкви. Он знал по опыту, как дорого это может стоить его королевству. Добавим, что в конце своего правления он действовал как союзник Святого Престола. Филипп стал защитником папы от двух государей, отлученных от Церкви: Оттона и Иоанна Безземельного. Кроме того, он намного меньше, чем Людовик Святой, вмешивался в выборы епископов. Не позволяет ли это лучше понять, почему внук вынес такие прямолинейные, идеализированные суждения о своем деде, которого он знал лишь в пору детства?

Жители земель, расположенных между Пиренеями, северными границами графства Тулузского и Гаронной, помнили о своей принадлежности к королевству Французскому[214]. Мог ли Филипп Август игнорировать эти удаленные земли? Очевидно, их междоусобные конфликты не слишком интересовали его, но опасность их полного или частичного захвата королем Англии, герцогом Аквитании, или каталонским домом, в частности его главой, королем Арагона, заставляла Филиппа проявлять бдительность.

Однако его реакции долгое время носили эпизодический характер. Король Филипп позволил королевству Арагонскому, герцогству Аквитанскому и графству Тулузскому отчаянно воевать между собой в 1179—1190 годах. Он вмешался только в 1188 году, совершив поход в Берри, чтобы выручить Раймунда V Тулузского, которому приходилось непрестанно отражать нападения со стороны Ричарда Львиное Сердце. Таким образом, Филипп II поддерживал определенное равновесие и избегал решительного столкновения с одним из трех великих хозяев Юга. Он также продолжал политику Людовика VII, который покровительствовал южным аббатствам, и заново подтвердил в 1208 году привилегии епископства Маргелонского, расположенного близ Монпелье. Однако при этом он ввел новшество, требуя, чтобы местный епископ принес ему оммаж. Его толкала к этому острая необходимость. Граф Тулузский и король Англии копировали северные феодальные обычаи и не довольствовались более лишь одной клятвой верности. Начиная с 1170 года они все чаще требовали принести им оммаж за тот или иной фьеф, чтобы ограничить автономию сеньоров, владевших замками. Король Франции решился потребовать в 1192 году оммаж у Раймунда V, графа Тулузского, а затем в 1196 году у его сына Раймунда VI. При этом он уступил им «в приращение их фьефов» замки Покьер и Нажак в Руэрге, а также право охранять аббатство Фижак. Хотя он называл Раймунда V «наш верный» граф Тулузский, тот стал его непосредственным вассалом лишь в обмен на уступку этих новых фьефов, тогда как прежде он находился в косвенной зависимости от Капетингов через свою прямую зависимость от герцога Аквитанского, вассала короля Франции.

Королевская власть начала, таким образом, посматривать на Юг — одним оком, но очень пристально. Филипп, который уже привык извлекать выгоду из конфликтов на Юге, с некоторым неудовольствием видел, что там устанавливается мир. В 1190 году был достигнут компромисс между Альфонсом II, королем Арагона, и Раймундом V, графом Тулузским. Последний наконец признал графство Прованс за каталонско-арагонским домом, но сохранил за собой графство Венессен и графство Мельгей, которое ему оставил его противник, король Арагона, граф Барселоны и Прованса. Великий спор между Арагоном и Тулузой, таким образом, разрешился.

Мир оказался заразительным. Несколькими годами позже Ричард Львиное Сердце, как потомок графов Пуатье, отказался от претензий на графство Тулузское и выдал свою сестру Жанну за Раймунда VI, нового графа Тулузского. Приданое английской принцессы состояло из Аженэ, которое наследники Раймунда и Жанны должны были держать в качестве фьефа от герцогов Аквитанских. Договор между Арагоном и Тулузой был подтвержден после восшествия на престол нового короля Арагонского Педро II, который встретился с Раймундом VI в Монпелье в 1197 году и в Перпиньяне в следующем году. Согласие между двумя домами еще более упрочилось, когда овдовевший Раймунд VI женился на Алиеноре, сестре Педро II.

Соперников толкал к примирению мощный стимул: страх перед внешним вмешательством. Действительно, бежал слух о том, что готовится крестовый поход против «альбигойских еретиков», и три властные силы, которые разделили между собой земли Юга, решили составить единый фронт против завоевателей.

Присутствие многочисленных катаров в Тулузе и крепостях, принадлежавших вассалам графа Тулузского, беспокоило епископов и папство[215]. Известные на юге королевства Французского с конца XI века, катары были адептами манихейского дуализма с его противопоставлением бога добра и бога зла. Они уже долгое время участвовали в движениях, целью которых было воплощение в жизнь евангельской бедности. В своих диспутах с католическими епископами катарские проповедники проявляли большую сдержанность и не излагали свое вероучение четко. Однако на конференции, проходившей в Ломбере в 1165 году, они вызвали изумление по меньшей мере тем, что не признавали ни авторитета Ветхого Завета, ни законности браков, в которых они видели лишь сладострастие. Уже одного отрицания браков было достаточно, чтобы отнести катаров к разряду еретиков, а демонстрируемое ими пренебрежение к большей части Библии полностью скомпрометировало их в глазах католиков. Кроме того, они не признавали священные таинства и допускали лишь одно «утешение» (соnsolamentum), которое, по их мнению, обеспечивало прощение грехов и которое можно было получить лишь один раз в жизни. К 1167 году существование у катаров церковной организации уже не подлежало сомнению, и тогда же они сделали выбор в пользу самого радикального манихейского дуализма. На юге королевства первое епископство катаров было учреждено в городе Альби, отчего и произошло название «альбигойская ересь».

В Лангедоке ересь охватила представителей всех социальных групп и даже нашла поддержку у рыцарей, которые владели крепостями (castra) и часто противостояли католическим епископам по поводу взимания десятины, отправления правосудия или споров о земельном имуществе. Миссии, предпринятые святым Бернаром в 1145 году и Генрихом де Марси, аббатом Клерво, двадцатью годами позднее, провалились. Тогда еретики еще не преобладали среди общей массы населения, но к концу XII столетия ситуация стала тревожной[216].

Избранный папой в восьмидесятипятилетнем возрасте, Целестин III (1195—1198) интересовался преимущественно Святой Землей и Империей. Однако он послал двух легатов в Лангедок и побудил архиепископа Арля принять суровые меры против «рутьеров». Мир между тремя великими правителями Юга оставил без работы коттеро, рутьеров и бывалых арагонских солдат. Солдатская чернь, потерявшая средства к существованию, сновала по стране, грабила население и всюду сеяла беду. Едва избранный в 1198 году, новый папа, Иннокентий III, взялся за реформу Церкви. Обеспокоенный плачевной ситуацией на французском Юге, который всё более захлестывала ересь, он послал туда двух легатов-цистерцианцев, Ренье и Ги. Информируя папу о состоянии дел в Лангедоке, легаты обвинили в чрезмерной снисходительности некоторых местных прелатов, особенно Беранже, архиепископа Нарбоннского, который, по их мнению, больше заботился о своем каталонском аббатстве, нежели о вверенном ему архидиоцезе. В 1203 году папа потребовал, чтобы Беранже оставил свое аббатство.

Иннокентий III решил назначить двух новых легатов, монахов из цистерцианского аббатства Фонфруад, расположенного близ Нарбонна: Пьера де Кастельно, в прошлом архидьякона Магелонского, и Рауля. В 1204 году в Нарбонне эти легаты провели неудачный диспут с катарами и вальденсцами в присутствии Педро II, короля Арагона. После этого Иннокентий III назначил третьим легатом Арно Амальрика, аббата Сито, который вскоре поссорился с южными прелатами, и особенно с архиепископом Беранже из-за того, что тот слишком пренебрегал своими обязанностями. Папа уполномочил легатов смещать епископов, которые противятся их решениям. Однако Пьер де Кастельно уже пал духом, не видя никакого прогресса в борьбе против альбигойцев. Наконец 26 января 1205 года папа потребовал от короля Франции выступить «против тех врагов святого учения..., что не боятся духовного меча, который Петр держит в своих руках».

Слабые проблески слегка осветляли горизонт. В мае 1206 года епископом Тулузы избрали Фулька — прелата, весьма твердого в христианском вероучении (ранее он был трубадуром при провансальском дворе, а затем стал монахом цистерцинского аббатства Тороне). В том же 1206 году в Лангедок прибыли Дидаций (или Диего), епископ испанского города Осма, и Доминик де Гусман, младший приор тамошнего кафедрального капитула. Эти двое объединили вокруг себя проповедников, подражавших в бедности Христу. Они могли таким образом противостоять проповедникам-катарам, которые ходили босые и довольствовались только той пищей, что им предлагали в качестве подаяния. Архиепископ Беранже умер на своем посту 23 октября 1208 года, и хотя многие из его родственников были катарами, его преемник Бернар де Рошфор показал себя твердым противником ереси.

Весьма недовольный Раймундом VI, графом Тулузским, Иннокентий III утвердил отлучение, которое огласили легаты в 1207 году. Молодой граф не слишком помогал папским легатам. Его обвиняли даже в том, что он покровительствовал еретикам, препятствовал установлению мира и разорял церковные земли. Граф действительно поддерживал близкие отношения с рыцарями, владельцами крепостей (castra), которые нередко были готовы противостоять церковнослужителям, но, в отличие от многих из них, его нельзя было обвинить в прямом участии в ереси. После смерти своей первой супруги, графини Мельгейской, Раймунд VI женился на Беатриссе, сестре Роже II Транкавеля, графа Безье. Затем последовал развод, после которого Беатрисса стала катаркой, но этого нельзя было поставить в упрек ее бывшему мужу. Человек, очень распущенный в моральном плане, он, однако, был слишком осмотрителен для того, чтобы полностью примкнуть к тому или иному враждебному лагерю. Раймунд VI воображал, что сможет извлечь выгоду из игры, не принимая в ней настоящего участия.

Столкнувшись с таким лицемерием, Церковь стала искать поддержку в других местах. В то время как Пьер де Кастельно пытался договориться о военной помощи с графом Прованса, папа снова написал королю Франции. В 1207 году он уточнил, что речь идет не о том, чтобы сражаться с ересью по всему королевству, но только лишь в тулузской области, где находится ее главный очаг. В конце концов, король дал обязательство организовать экспедицию против еретиков. Всем ее участникам Иннокентий III обещал такие же льготы, какие получали крестоносцы, отправлявшиеся воевать в Святую Землю. Кроме того, папа брал королевство Французское под свое покровительство на весь срок, пока будет продолжаться этот крестовый поход нового типа.

Раймунда VI охватил страх. Очень желая, чтобы с него сняли церковное отлучение, граф попросил личной встречи с двумя легатами: Наваррой, епископом Кузеранским, и Пьером де Кастельно. При этом он заранее обещал выполнить все их требования. Тем не менее уже в ходе встречи с легатами в Сен-Жиле он вернулся к своей обычной манере поведения: едва обязавшись исполнить всё, что от него требовали его собеседники, он тут же отказал им в самом существенном. Возмущенные легаты объявили о своем намерении покинуть Сен-Жиль. Граф стал им угрожать. Наварра и Кастельно уехали, прибыли к берегу Роны и провели ночь на одном постоялом дворе. На рассвете следующего дня, 14 января 1208 года, легаты отслужили мессу и приготовились отчалить от берега. Тогда один оруженосец графа Тулузского, желая угодить своему господину, пронзил копьем Пьера де Кастельно. Перед тем как умереть, легат успел простить нападавшего, однако это убийство столкнуло Юг Франции в пучину беспощадной войны[217].

Менее чем через два месяца Иннокентий III обратился с новым призывом к Филиппу Августу. В письме от 10 марта 1208 года он в деталях сообщил ему об убийстве своего легата и попросил короля вмешаться: «Без колебаний применяйте к графу Тулузскому всю силу королевского принуждения, преследуйте графа вместе с его сторонниками... отнимайте у них земли, которыми они владеют, изгоняйте еретиков... дабы поселить там католиков...»

Получив это необычное и неожиданное предложение столь обширных земель, которые он мог бы присоединить к своему домену или доверить надежным людям, король счел, что вероятная добыча слишком хороша и, вместе с тем, слишком опасна. Поскольку духовная власть не имела военной силы и нуждалась в мирской помощи, чтобы покарать еретиков, она предлагала Филиппу юридическое основание сделать это. Но династия Капетингов не любила участвовать в слишком далеких авантюрах и не стремилась управлять землями, сильно удаленными от центральных владений домена. Осторожный и осмотрительный, король сознавал возможные границы своей деятельности. Геополитическая обстановка была тем более тяжелой, что император Оттон и король Англии Иоанн Безземельный только того и ждали, как бы наброситься на владения короля Франции, чтобы разорвать их на куски.

Столкнувшись с ситуацией, которая могла показаться безвыходной, королевское правительство с тонким мастерством стало разыгрывать свою политическую партию. Словно в гигантском балете, смешались дипломатические фазы, война, религиозные воззрения, ближние и дальние расчеты, желание сохранить приобретенное.

Не заходить слишком далеко, кажется, было главной заботой короля и его правящей команды. Они должны были взять на себя достаточно весомые обязательства, чтобы удовлетворить папским требованиям, и в то же время оберегать королевскую власть, домен, интересы королевства. Король Филипп до сих пор держал Ингеборгу вдали от двора, поэтому он не мог в очередной раз ответить отказом папе, в поддержке которого он нуждался для того, чтобы противостоять Оттону и Иоанну Безземельному. Кроме того, малые очаги ереси уже начали распространяться по королевству. В 1199 году архиепископ Санса, не вдаваясь в детали, уведомил Иннокентия III о присутствии еретиков в Нивернэ, в частности в Ла-Щарите-сюр-Луар. Не страх ли перед еретической заразой, в самом деле, побуждал короля Франции к тому, чтобы следить одним глазом более внимательно за тем, что творится на Юге? Конечно, нет.

Он должен был ответить на призыв папы, и в этом смысле вмешательство Иннокентия III было решающим. Но было бы ошибкой заключить, что именно папские письма побудили королевскую власть, в конце концов, оккупировать южные земли королевства[218]. Людовик VII и его сын и раньше вмешивались в дела Юга в некоторых случаях[219]. Не следует также думать, что папа сумел втянуть короля в сомнительную авантюру. Филипп не принял участия в карательной экспедиции и отказался от необычных завоеваний. Но, хотя король и его советники проявляли сдержанность, они, тем не менее, не могли сердить папу и держаться совершенно в стороне от этой важной политической игры, ставкой в которой были земли на Юге. Филипп II учитывал угрозу возникновения большой каталонского державы, и, если бы он полностью отказал Церкви в помощи, она попросила бы о ней другого поборника католицизма, Педро II, короля Арагона, к которому она уже взывала раньше в некоторых обстоятельствах.

Итак, папа обратился в первую очередь к королю Франции, поскольку проблемный регион находился в его королевстве, и Филипп не мог слишком пренебрегать своим долгом защитника Церкви. Давний его противник Иннокентий III теперь искал союза с ним. Однако папа не действовал под влиянием импульса, внезапного и необдуманного. Множество мотивов толкали его к этому. Выше уже приводились некоторые из них, но не следует упускать из вида и следующее: Париж становился великим интеллектуальным центром Запада. Там расцветали теологические исследования и трудились самые прославленные профессора. Например, четыре трактата против еретиков, сочиненные Пьером ле Шантром и Алэном де Лиллем, предоставили священнослужителям новые аргументы в пользу христианского вероучения. Наконец, разве мог папа забыть, что после святого Бернара Цистерцианский орден, основанный во Франции и столь прочно там утвердившийся, находился на переднем крае борьбы против ереси?

Прежде чем ввязаться в это дело, король Франции и его советники сильно колебались. Они консультировались со знающими людьми, чтобы выяснить: сложились ли необходимые условия, позволяющие ограбить великого южного вассала? Разумеется, граф Тулузский продемонстрировал некоторую снисходительность к убийце легата Пьера де Кастельно, позволив ему укрыться в одном из своих владений, в графстве Венессен. Но папа все еще не отлучил от Церкви Раймунда VI. Это сделали только его легаты. И вот в январе 1209 года король Филипп II изгнал из Франции кардинала Гвала, папского легата, поскольку Иннокентий III освободил от присяги вассалов графа Тулузского, не отлучив предварительно его самого от Церкви[220]. В июне 1209 года король Филипп потребовал, чтобы папа все-таки совершил эту предварительную процедуру, которая дала бы ему основание конфисковать в свою пользу имущество своего вассала. Это требование позволило ему выиграть время, но папа, который не отлучил графа Тулузского и удовлетворился его публичным покаянием, потребовал от Филиппа II большего. Допуская, что король может не участвовать в походе на Юг лично, он высказал пожелание, чтобы его заменил принц Людовик. Это было слишком. Филипп сильно себя скомпрометировал бы, согласившись исполнить такое требование, ибо в этом случае ему, вероятно, пришлось бы привлечь к делу свои собственные военные силы. Хронист Пьер де Во-де-Сернэ напоминает, что король слишком опасался «двух больших львов, карауливших его с двух сторон» (то есть Оттона и Иоанна Безземельного), чтобы совершить такой опрометчивый шаг.

Тем не менее король Франции не мог увильнуть в сторону. Одно решение позволило ему сделать приятное папе, не обязательно лишая себя слишком больших военных сил: он разрешил своим баронам выступить по призыву папы, чтобы сражаться с врагами Церкви. Таким образом, он думал вмешаться через посредников. Разве не было этого достаточно, коль скоро папа воображал, что один простой поход может положить конец ереси? В своей хронике Гийом Тудельский выразительно показывает, сколь много людей откликнулось на призыв, как во Франции (старинных землях домена), так и по всему королевству, за исключением лишь герцога Бургундского и графа Неверского: «Никогда, — пишет он, — еще не видели такого большого собрания рыцарей»[221]. Эта оценка содержит некоторое преувеличение, но успех, полный и быстрый, был очевиден. Поскольку Филипп Август не претендовал на то, чтобы встать во главе экспедиции, Иннокентий III доверил эту должность Арно Амальрику, аббату Сито и папскому легату.

Напуганный известием о прибытии «крестоносцев», граф Тулузский пожелал помириться с Церковью. Ему удалось вымолить прощение: 18 июня 1209 года он, обнаженный по пояс, предстал перед порталом церкви в Сен-Жиле и пообещал одному из легатов, мэтру Милону, что будет повиноваться папе и его представителям. Получив затем отпущение грехов, он даже попросил принять его в крестоносцы. Хронист Пьер де Во-де-Сернэ замечает по этому поводу: «Враг Христа примкнул к воинству Христову».

Раймунд-Роже Транкавель, виконт Безье, Каркассона, Альби и Разе, не сопровождал своего дядю Раймунда VI, графа Тулузского, во время поездки в Сен-Жиль. Узнав о состоявшемся примирении, он тоже решил попросить прощения, но легат ему отказал. «Армия паломников» пожелала войти в Безье. Поскольку горожане не согласились выдать еретиков, начался штурм. После взятия города солдатня его разграбила и устроила страшную резню: были перебиты даже те местные обитатели, которые укрылись в церквах. Бароны, участвовавшие в крестовом походе, не смогли помешать этим грабежам и убийствам. Впрочем, они быстро нашли себе оправдание, ибо рассчитывали, что эти ужасы должны вызвать панику в других городах. Однако они просчитались, поскольку Раймунд-Роже Транкавель затворился в Каркассоне и стал сопротивляться. Отважный рыцарь двадцати четырех лет, был ли виконт добрым католиком? Не пришлось ли ему поневоле следовать за своими вассалами, которые были более склонны к восприятию ереси, или, по меньшей мере, решили противостоять завоевателям, согласно Гийому Тудельскому? Это точно неизвестно, но многие считали Раймунда-Роже ответственным за стремительное распространение ереси в его землях, тогда как в землях графа Тулузского она представляла собой лишь отдельные островки. Отказ в прощении юному виконту все сочли справедливым.

В ходе осады Каркассона король Арагона предложил свое посредничество. Виконт ответил ему жалобами по поводу потери Безье и устроенной в нем резни. Тогда Педро II укорил его за то, что он не изгнал еретиков, как обещал прежде. Транкавель твердо заявил, что он не может изменить позицию своих вассалов, и король Арагона уехал обратно. Пятнадцатого августа 1209 года крестоносцы захватили Каркассон, но позволили уйти из города еретикам, которые избегли резни и вымогательств. Молодой виконт потерял все свои владения и был удержан в плену в своем собственном дворце. Там он и скончался 10 ноября 1209 года, вероятно, вследствие острой дизентерии, что не помешало распространиться слухам об убийстве. Раймунд-Роже умер как католик, и ему устроили похороны, достойные его звания.

Уже 16 августа бароны решили вверить владения Транкавеля под управление Симона де Монфор-л’Амори, одного барона из Иль-де-Франса. Полагая, что главное дело сделано, многие воины вернулись в свои края сразу, как только истекли сорок дней военной кампании. Лишь некоторые рыцари из парижской области и соседних земель, а также герцог Бургундский, остались при Симоне де Монфоре. Видя это дезертирство, южная знать воспрянула духом. Большинство владельцев замков остались верны своему «естественному сеньору», и только некоторые проявляли нерешительность.

Теперь Монфор должен был продолжить завоевание самой большой части тех территорий, которые он получил под свое управление благодаря избранию 16 августа: Каркассе, Битерруа, восточный Лорагэ, Минервуа, Разе и часть Альбижуа. Он захватил Фанжо и вошел в Кастр, обитатели которого открыли ему ворота. Раздраженный тем, что Монфор не последовал его советам, чтобы захватить укрепленное место Кабаре, герцог Бургундский вернулся на север в сопровождении своих рыцарей. «Они совсем не хотели быть убитыми», — сказано в «Песне о альбигойском крестовом походе». «Одинокий и покинутый», предводитель похода не растерялся. Он направился в Альбижуа и был впущен в город Альби. Он хотел принести оммаж Педро II, но тот отказался принять его. Последствия этого отказа были тяжелыми: многие южные рыцари, которые прежде подчинились Симону де Монфору, теперь покинули его. Примерно сорок замков было потеряно, но военное подкрепление, приведенное графиней де Монфор в марте 1210 года, позволило отвоевать большую часть укрепленных мест, за исключением Терма, Кабаре, Лавора и Пюилорана, которые в конце концов тоже пали в период с 23 ноября 1210 года по май 1211 года. К этой дате крестоносцы господствовали уже во всех владениях Транкавелей.

Этот конфликт, прежде сохранявший некоторые черты религиозной войны, теперь изменил свой характер и принял вид светского завоевания, ибо амбиции де Монфора и уклончивое поведение Раймунда VI вызвали распространение войны на земли Тулузена. После своего примирения с Церковью, состоявшегося 18 июня 1209 года, граф Тулузский, внук Людовика VI, сопровождал армию северных баронов до самого Каркассона. Когда этот город был взят, граф рассудил, что сделал уже достаточно, и покинул крестоносцев. Однако, несмотря на прежние обещания, он не изгнал еретиков из своих владений. Легаты сообщили об этом в Рим. Раймунд VI очень хотел встретиться там с папой, чтобы лично представить свои оправдания. Но сначала он наведался в Париж, где Филипп Август, его кузен, оказал ему почетный прием. В январе 1210 года Раймунд VI повидал Иннокентия III в Риме. На обратном пути он нанес визит императору Оттону, находившемуся в Италии, и снова сделал крюк через Париж, где его опять радушно принял король Франции.

Папа назначил нового легата, мэтра Тедиза, и поручил ему сделать всё возможное и даже невозможное для того, чтобы граф Тулузский примирился с Церковью. Но Раймунд VI отказался изгнать еретиков под предлогом того, что местная знать восприняла бы это как свидетельство его слабости. В итоге 6 февраля 1211 года легаты провозгласили его отлучение, которое было утверждено папой 15 апреля.

Монфор тогда находился у границ Тулузена. Искушение напасть на графские земли было слишком сильным, чтобы ему не поддаться. Предлог для этого скоро нашелся: когда Симон де Монфор осаждал Лавор, тулузенцы устроили засаду на один отряд, шедший к нему на помощь. Уже в мае 1211 года Симон вторгся в Тулузен. Однако подданные и знатные вассалы графа Тулузского, католики в своем подавляющем большинстве, а также король Педро II Арагонский, твердый защитник Церкви, непреклонный в вопросах веры, считали, что теперь речь идет не о крестовом походе, но о борьбе за владение графством Тулузским, а значит и Югом. Педро II поддержал Раймунда VI против этого «проклятого воинства» («gent maudite»), которое желало лишить его наследственных земель. Даже сам Гийом Тудельский, автор первой части «Песни об альбигойском крестовом походе» и верный сторонник римской церкви, на этот раз высказывается против Симона де Монфора и его крестоносцев[222].

Между тем Филипп Август по-прежнему не вмешивался в дела Юга, ибо на Севере против него сложилась коалиция, грозившая уничтожить все его успехи, достигнутые за двадцать лет тяжелых усилий в северных областях королевства Французского. Кроме того, разве мог он не быть довольным, видя, что у короля Арагона и графа Тулузского возникли большие трудности на Юге, хозяевами которого они раньше были?

Таким образом, в интересах королевской власти было дать событиям идти своим чередом. На возможные упреки король мог бы ответить, что он вовсе не назначал Симона де Монфора главой экспедиции. Этот последний воспользовался ситуацией и 16 июня 1211 года начал осаду Тулузы. Однако 29 июня из-за нехватки отрядов, необходимых для полной блокады города, ему пришлось отказался намерения завладеть им. Тогда он расширил область своих завоеваний. Уже 20 июня епископ Кагорский принес ему оммаж за графство Кагор, и вскоре французы полностью завладели областью Керси. Граф Фуа, Гастон Беарнский, и «гасконцы» оказали помощь графу Тулузскому, но, несмотря на это, французы, получившие значительные подкрепления, захватили много крепостей. Однако они отказались от замысла осадить Монтобан и Тулузу.

Монфор уже вел себя как хозяин страны. Он созвал в Памье собрание нотаблей, которое издало ряд постановлений 1 декабря 1212 года. Церковь отныне имела привилегированное положение. Легаты и вдохновители похода получили свою награду. Тедиз стал епископом Агда, а Арно Амальрик, новый архиепископ Нарбоннский, принял титул герцога Нарбоннского, который прежде принадлежал графу Тулузскому. Папа получил графство Могио и присоединил его к епископству Магелоннскому, папскому фьефу с 1085 года.

Новые постановления закрепили тот факт, что Симон де Монфор и его рыцари заменили собой местную знать. Имущество и земли еретиков отошли к ним. Однако ответы на опросы, проведенные по распоряжению Святого Людовика в 1247 году, показывают, что не только победители, пришедшие из серверных краев, получили выгоду от ограбления поставленных вне закона сеньоров, среди которых числились все их противники — неважно, еретики или нет. Родственники часто накладывали руку на владения членов своего линьяжа, которые имели несчастье бежать или даже просто отсутствовать в пору прибытия крестоносцев. Эти местные захватчики-южане ревностнее всех утверждали, что именно ересь, а не страх перед армией Симона вызвала такой исход населения в места, считавшиеся наиболее безопасными[223]. За всеми этими событиями просматривается очень тревожный задний план. На Юге определенно существовала «профранцузская партия». Так лучше объясняются успехи Симона де Монфора и скромные военные силы, которые остались при нем через несколько месяцев после его прибытия в Лангедок.

Граф Тулузский не собирался мириться с тем, что его ограбили[224]. Он обратился с призывом к графам Фуа и Комменжа, которые были его вассалами за некоторую часть своих земель[225], а также к Педро II, королю Арагона, окруженному ореолом воинской славы: недавно, 16 июля 1212 года, благодаря его решительному участию король Кастилии одержал победу над мусульманами в битве при Лас-Навас-де-Толоса.

Папа Иннокентий III некоторое время принимал оправдания графа Тулузского, но легаты снова взяли дела в свои руки и призвали Раймунда VI к ответственности. На соборе в Лаворе, открывшемся 16 января 1213 года, Симон де Монфор согласился на семидневное перемирие, но Раймунд VI, опасаясь, что его удержат в плену, отказался туда явиться. Педро II предложил собравшимся легатам и епископам передать графство Тулузское юному сыну Раймунда VI. Тщетно. Прелаты отказали в прощении графу Тулузскому и его союзникам. По настоятельной просьбе легатов 1 июня 1213 года Иннокентий III послал королю Арагона письмо с требованием не поддерживать графов Тулузы, Фуа и Комменжа, виновных в предоставлении убежища еретикам. Вместе с тем папа принял две меры для улаживания ситуации: оставил Каркассон в зависимом положении от Педро II и послал туда нового легата, Петра Беневентского.

Несмотря на некоторые уступки со стороны папы, его крутой политический разворот крайне рассердил короля Арагона. Расценив ответ Иннокентия III как отказ дать делу законный ход[226], Педро II решил поддержать графа Тулузского и его сына, который уже 28 января 1213 года присягнул ему на верность и отдался под его покровительство. Двадцать восьмого июля Симон де Монфор послал к королю Арагона своих представителей, которые напомнили ему о необходимости повиноваться папе. Педро II ответил, что он так и намерен поступить, но при этом воздержится отзывать из Тулузы своих рыцарей. Однако уже вскоре он отказался от этой двойной игры и, перейдя через Пиренеи, направился к Мюре — крепости, расположенной в двадцати пяти километрах к югу от Тулузы. Восьмого сентября он уже был под этим сильно укрепленным местом, занятым французами[227]. Извещенный об этом, граф Тулузский не скрывал своей бурной радости. Между тем Симон де Монфор, находившийся в Фанжо, поспешил к своим людям на помощь, взяв с собой рыцарей из Каркассе и группу крестоносцев, прибывших из «Франции» с целью исполнить свои обеты. Их также сопровождали семь епископов и три аббата.

Эти прелаты, во главе с Фульком, надеялись достичь соглашения с Педро II. Они не могли понять, почему один из самых прославленных защитников христианства, победитель мусульман при Лас-Навас-де-Толосе, помогает покровителю еретиков. У них были претензии только к графам Тулузы, Фуа и Комменжа: именно против них они провозгласили или возобновили церковное отлучение 11 сентября, после мессы, торжественно отслуженной в Савердёне. В тот же день они вступили в Мюре и немедленно послали двух монахов к королю Арагона в надежде на соглашение. Педро II с пренебрежением отослал их назад. В четверг поутру прелаты испробовали последнее средство и объявили, что готовы явиться к нему пешком и босые. Новая неудача. Тогда прелаты предоставили говорить оружию и дали действовать Монфору и его рыцарям, которым не терпелось вступить в бой и расквитаться с врагами за потери, понесенные в недавних стычках.

В своих «Филиппидах» Вильгельм Бретонец дает живое и красочное описание битвы при Мюре, состоявшейся в тот же четверг, 12 сентября 1213 года. Король Арагона и его люди поклялись не уходить из тулузской области, пока не захватят Мюре. Хотя королевский капеллан преувеличивает, утверждая, что прелаты отлучили от Церкви Педро II, он также рассказывает, как они поднимали боевой дух воинов. Прелаты предрекали смерть защитникам Мюре, если враги проникнут в крепость, и призывали их не прекращать битву до полной победы. Алэн де Руси, Гийом де Бар, Симон де Монфор, бароны и рыцари отслушали мессу и вооружились. Монфор построил свои силы тремя полками, и каждый из них, один за другим, вышел за ворота крепости. Рыцари, поборники Божьи, устремились в бой. Неожиданно обнаружив, что осажденные идут в наступление, арагонцы ринулись навстречу своей гибели. Вместе с тулузенцами и другими своими союзниками они были намного более многочисленны, чем их враги, даже если не принимать во внимание несуразную диспропорцию, выдуманную Вильгельмом Бретонцем. По правде говоря, эпический жанр терпит такие крайности, которые служат возвеличиванию героев[228].

Монфор уже имел репутацию превосходного стратега. Теперь он показал себя хорошим тактиком и настоящим полководцем[229]. Это позволяет лучше понять, почему соратники избрали его предводителем похода в 1209 году. Решив устроить неожиданную вылазку, он застал врасплох своих противников, которые тем временем готовились к планомерной осаде. Кроме того, он обеспечил тесное взаимодействие пехотинцев и рыцарей: первые вспарывали животы коням, а вторые выбивали из седел вражеских всадников[230]. Король Арагона пришел в ярость, видя, сколь много его рыцарей погибло вместе с их прекрасными боевыми скакунами. Бросив вызов Симону, он пришпорил своего коня и галопом помчался к противнику.

Согласно честным рыцарским правилам, схватка между предводителями двух войск должна была решить исход всей битвы. В ходе стремительной атаки Педро II направил на врага удар своего копья, которое он держал в правой руке. Симон уклонился в сторону и вырвал у него из руки это копье, украшенное королевским флажком. Тогда король ударил его своим мечом, но Симон отбил удар со свирепой яростью, а затем ухватился за королевский шлем, сорвал его, мощным рывком выдернул короля из седла и усадил его на Мореля, своего горячего скакуна[231]. Он хотел увезти Педро II в крепость, ибо считал себя не вправе убить человека королевского звания. Но король, сопротивляясь, вырвался от него и упал в траву. Арагонцы ринулись туда и попытались убить главу крестоносцев, который сражался как лев, чтобы пробиться сквозь смертельное кольцо врагов. Оруженосец Симона, Пьер, потерявший в битве своего коня «после того, как убил сотню воинов» (все согласно Вильгельму Бретонцу), решил спасти хозяина любой ценой. Он грозно занес свой нож над королем Арагонским, и тот стал молить о пощаде. Оруженосец возразил, что ему не следовало пытаться убить Монфора и что спасение последнего зависит от его собственной смерти. Тут он вонзил нож в горло Педро II, а затем выдернул его обагренным королевской кровью.

Увидев, что их предводитель мертв, арагонцы бросились бежать по полям и долинам. Графы Тулузы и Фуа обратились спиной к битве и думали только о спасении своих жизней. Устыдившись своего малодушия, тулузенцы на мгновение прекратили отступление, бросили взгляд в сторону крепости и обнаружили, что «французы» входят туда со всей поспешностью. Люди графа Тулузского вынуждены были отказаться от своего плана взять Мюре внезапным наскоком и вернулись в свой город. Несколько тысяч из них было убито или утонуло при переправе через Гаронну[232].

Раймунд VI прибыл в Тулузу со своим сыном. Встретившись с членами местного капитула, он поручил им начать переговоры с противником о каком-нибудь соглашении и объявил, что намерен съездить в Рим и пожаловаться на «мессира де Монфора, который захватил его землю». Однако Симон де Монфор, не теряя времени, повел стремительное наступление и продвинулся до самых ворот Фуа. Затем он направился в сторону Прованса, расширил свои завоевания в Керси и Аженэ, снова взял Марманд и проник в Перигор. Восстановитель веры и мира, он, однако, не смог взять Тулузу. Фульк и другие епископы попытались примирить тулузенцев с Церковью, но соглашение увязло в спорах о числе заложников, которых должен был бы предоставить город.

В январе 1214 года папа предписал своему легату, кардиналу Петру Беневентскому, отпустить грехи тулузенцам. По прибытии в Нарбонн легат принял изъявление покорности от графа Тулузского и присягу от графов Фуа и Комменжа. 25 апреля он объявил прощение тулузенцам от имени папы и принудил Симона де Монфора выдать ему сына короля Арагона, которого он держал в заложниках.

Немного времени спустя Симон де Монфор взял реванш. Он воспользовался отъездом в Испанию кардинала Петра Беневентского и заручился поддержкой другого легата, Робера де Курсона, для того чтобы собрать собор в Монпелье 8 января 1215 года. Извещенный об этом, Петр Беневентский со всей возможной поспешностью вернулся назад и занял пост председателя на ассамблее, в которой участвовало пять архиепископов и двадцать восемь епископов. Он спросил у прелатов их мнения. Они единодушно ответили, что Монфор должен быть правителем и «единственным главой» всей страны. Они послали архиепископа Амбрёна к папе, чтобы просить его о делегации, которая наделила бы Монфора властными полномочиями.

Победа, одержанная Филиппом II при Бувине в июле 1214 года, ослабила сплоченность между союзниками — Иоанном Безземельным и императором Оттоном. Филипп Август мог теперь, не рискуя, позволить себе заняться южными делами. Если границы христианского мира приобрели стабильность благодаря победе при Лас-Навас-де-Толоса, то границы королевства Французского упрочились в ходе двух последующих лет в результате побед при Мюре (1213) и при Бувине (1214). Тем не менее король Франции соблюдал определенную осмотрительность и ограничился тем, что послал на юг своего сына и наследника, принца Людовика, который смог, таким образом, выполнить свой обет об участии в крестовом походе. Девятнадцатого апреля 1215 года юный принц прибыл в Лион, а на следующий день — во Вьенн. Ожидавший его там Симон де Монфор оказал ему почетный прием. Затем в городе Балансе Людовик встретился с Петром Беневентским. Он пообещал уважать волю легатов и не пользоваться своим положением сына короля Франции, чтобы распространить свою власть на земли Юга, которые относились к королевству Французскому. Хронист Пьер де Во-де-Сернэ замечает, что король Филипп не сражался с еретиками и не изгонял их, хотя таков был его долг. Поэтому он снискал бы худую славу, если бы стал распоряжаться — хотя бы даже через своего наследника — землями, которые он не завоевывал. По правде говоря, перед этим король и его советники сделали хороший выговор горячему принцу и не имели никакого намерения вверять под его управление настоящее княжество. Они не желали также присоединять к домену столь удаленные области и вызывать неудовольствие у папы или местных епископов.

В Сен-Жиле Людовик присоединился к возвращавшимся из Рима посланникам, которые ездили к папе по постановлению собора, прошедшего в Монпелье. Эти посланники доставили буллы с папскими решениями, датированные 2 апреля 1215 года. Иннокентий III вверял под управление Симона де Монфора недавно захваченные территории, будь то в землях графа Тулузского (Тулузен, Аженэ, Керси и графский Альбижуа) или же во владениях графов Комменжа и Фуа. Но папа оставил последнее решение за собором, который должен был пройти в Риме. В Каркассоне принц Людовик передал Симону де Монфору полномочие распоряжаться всеми оккупированными владениями до тех пор, пока собор не вынесет окончательное решение. Затем он проследовал через Фанжо, вступил в Тулузу и отбыл назад в Париж, исполнив свое обязательство о сорокадневном участии в крестовом походе. Ги, брат Симона, уже отдал приказ снести укрепления Тулузы и принял присягу у жителей города за несколько дней до прибытия наследника престола. Униженные, тулузенцы подчинились лишь стиснув зубы[233].

Графы Тулузы и Фуа тем временем оправдывались в Риме. Напрасно. В ноябре 1215 года Латеранский собор осудил Раймунда Шестого. Папа утвердил приговор и вверил под управление Симона де Монфора земли, завоеванные крестоносцами. Граф Тулузский должен был покинуть свою страну, но ему полагалось ежегодно получать четыреста марок серебром. Его супруга, верная католичка, сохранила за собой свое имущество. Надлежало также выделить для их сына земли, которые не были отняты крестоносцами у еретиков и их союзников. О каких же территориях стоял вопрос? Хотя папа этого не уточняет, по всей вероятности, речь шла о севере Прованса, в частности о графстве Венессен, имперской земле, а также о соседних участках левого берега Роны вместе с Бокером и землей Аржанс, расположенных в королевстве Французском. Но 30 января 1215 года архиепископ Арля наделил ими Симона де Монфора, и тот немедленно ввел туда гарнизон. Это была уже не еретическая земля, и знать по обоим берегам Роны не поняла, почему юного Раймунда лишили ее. К прежним спорным вопросам добавился новый, и стали сгущаться грозовые тучи[234].

Итог был немаловажным для короля Франции. Несмотря на его сдержанность, он выглядел как защитник католиков в этих областях. Наконец, и это самое главное, Симон де Монфор устранил угрозу возникновения Каталонской империи. Следует ли, однако, заключить, что победа при Мюре позволила Филиппу II одержать победу при Бувине? Не подлежит сомнению, что гибель и поражение короля Арагона разрушила его внушающий тревогу союз с графом Тулузским и другими южными правителями. Победа при Мюре позволила королю Франции полностью посвятить себя борьбе против двух других беспощадных противников,

Вместе со своим правительством Филипп II старался упрочить позиции королевской власти, по меньшей мере в том, что касалось системы союзов, набора кадров и войны. Это вызывало тревогу в Европе, которая уже несколько столетий была раздроблена на мелкие владения феодалов, вдохновителей сил распада. Широко раздвинув границы своего домена, Филипп Август увеличил свои ресурсы, людские и денежные. Его могущество теперь нарушало политическое равновесие Западной Европы, пугало великих французских вассалов, равно как и большую часть иностранных князей. Острая необходимость побуждала к согласию короля Англии, непокорных крупных феодалов королевства Французского и императора Оттона, видевшего для себя угрозу в той помощи, которую Филипп оказывал его сопернику, юному Фридриху Гогенштауфену. Смерть короля Арагонского, погибшего в битве при Мюре в сентябре 1213 года, поставила крест на гигантском, но гипотетическом союзе между правителями Юга, Севера и Империи. На первый взгляд, произошло возвращение к ситуации 1124 года, когда Людовик VI оказался перед необходимостью одновременно сражаться как против короля Англии, Генриха I Боклерка, так и против императора Генриха V. Но на этом сходство и кончается, ибо, поддержанный своими вассалами, Людовик VI избежал опасной военной диверсии со стороны императора, который так и не вошел в пределы королевства Французского.

Противники Филиппа Августа были намного более опасными. Его главным антагонистом был Иоанн Безземельный. Разочарованный, униженный, мстительный, он посвящал большую часть своей деятельности подготовке реванша. Он искал союзников. Достичь согласия с Оттоном, его племянником, оказалось легко. Иоанн постарался найти других союзников среди вассалов Филиппа II. И вот в 1212 году Рено де Даммартен принес ему тесный оммаж[235].

Этот беспокойный персонаж много перемещался, подбивал колеблющихся встать в ряды оппозиции, сеял подозрения в отношении короля Франции. Его организаторские способности, решительность и ловкость помогали ему привлекать как можно больше знатных родов к формированию большого союза. Он зашел так далеко в ненависти к своему детскому товарищу, королю Филиппу, что достиг точки невозврата и уничтожил саму возможность получить какое-либо помилование в будущем. Однако сам по себе он не добился бы многого: все знали, что он — посланник короля Англии и действует от его имени. Впрочем, Иоанн Безземельный иногда брал дела в свои руки. Так, он вошел в прямые сношения с Оттоном и графом Фландрским, Ферраном, который долго проявлял нерешительность. Король Иоанн также наладил связи с епископом Льежским и другими имперскими князьями: графами Намюра, Гельдерна и Юлиха. Он подбивал виконта Туарского снова поднять мятеж в Пуату. Разрабатывалась новая стратегия большого масштаба. Пуатевинцы должны были вторгнуться в королевский домен через Нант, Ферран обязался повести наступление в Вермандуа, а Оттон планировал продвинуться в сторону Реймса. Надеялись также на атаку герцога Бургундского в сторону Санса и Гатине. Поистине, Рено де Даммартен не мог поставить себе одному в заслугу создание столь широкого союза. Да, впрочем, он этого и не делал[236].

Лучший способ защиты — перейти в нападение прежде, чем вражеские клещи сомкнутся. Не выжидая, король Франции решил атаковать ключевое звено коалиции, Иоанна Безземельного, и на этот раз — прямо на его острове. Вместе с тем разве не представлялся ему давно желанный случай покарать Рено де Даммартена путем конфискации его фьефа, графства Булонского, которое стало бы удобной базой для подготовки высадки в Англии? В пикантном рассказе о зарождении этого плана сообщается, что, очнувшись ото сна, Филипп II резко поднялся в постели и объявил своим шамбелланам: «Чего я жду, чтобы завоевать Англию?»

Шамбелланы, несомненно, были в изумленном восхищении от своего господина, но не сказали об этом никому. Тогда король приказал позвать брата Герена, главу своего совета, а также Бартелеми де Руа и Анри Маршала. Он повелел им собрать как можно больше нефов[237].

В воскресенье, 7 апреля 1213 года, Филипп собрал магнатов своего королевства в Суассоне. Там присутствовал и Генрих Лувенский, которому король отдал в жены свою дочь Марию, вдову Филиппа Намюрского. По правде сказать, герцог Лувенский, отныне всё больше известный под именем герцога Брабантского, обманулся в своих надеждах на помощь Оттона после того, как потерпел поражение в конфликте с епископом Льежским. Теперь он искал нового покровителя и, по всей вероятности, вел двойную игру. Король Филипп хотел привлечь его на свою сторону с помощью женитьбы и, таким образом, обзавестись союзником в империи.

Перед собранием великих светских и церковных вассалов король Франции сначала объяснил, сколь сильно Оттон и Иоанн притесняли Церковь, за что, в итоге, и были отлучены от нее. Король Англии, который порой вел себя как безбожник и при случае похвалялся таким поведением, не довольствовался ограблением только своих баронов и предъявлял непомерные требования к прелатам. Желая как можно дольше пользоваться доходами архиепископства Кентерберийского, он отказался признать нового архиепископа, Стефана Лангтона, посвященного в сан папой в итальянском городе Сполето в 1207 году. Епископы пожаловались в Рим, но Иннокентий III, опасаясь создания прочного и должным образом оформленного союза между императором и Иоанном Безземельным, медлил вынести осуждающий приговор против последнего. Однако, столкнувшись с его злой волей, все более очевидной, папа решил наложить интердикт на королевство Английское 24 марта 1208 года. Затем он объявил о его продлении 22 августа того же года.

Отлученный от Церкви в конце 1209 года, король Англии бросил в темницу прелатов, которые продолжали протестовать против его поведения. Однако за этим последовали переговоры, ибо Иннокентий III хотел избежать решительного разрыва. В конце 1212 года король Иоанн, чьи подданные были уже освобождены от данной ему присяги верности, отправил в Рим послов, чтобы спросить об возможных условиях примирения. Папа не отказался ни от одного из своих требований: признать архиепископа Кентерберийского, вернуть всё имущество, конфискованное у аббатств...

Поскольку Иоанн Безземельный ничего не ответил, папа объявил его низложенным в начале 1213 года и доверил Филиппу Августу задачу завоевания Англии. Он, тем не менее, дал Иоанну одну отсрочку — до 1 июня, — чтобы тот мог подчиниться, пока экспедиция не началась.

Новый защитник Церкви, король Филипп без колебаний стал действовать против Англии, хотя прежде весьма упорно уклонялся от участия в крестовом походе против альбигойцев. Чувствуя свою силу благодаря папской поддержке, он приказал начать приготовления к морской экспедиции, которая столь хорошо соответствовала его интересам. И вот по весне он сообщил об этом замысле всем собравшимся на совет в Суассоне[238]. Он заявил, что Франции надлежит восстановить Божью службу в той Англии, которая некогда имела обычай воевать против еретиков и неверных. Он даже был не против принять в этом личное участие и завладеть землей, которую ему предложил папа, ибо ему выпал великолепный случай быстро пресечь создание коалиции, представлявшей для него серьезную угрозу.

Все магнаты королевства, присутствовавшие на совете в Суассоне, обещали королю свою помощь, за исключением Феррана, который потребовал предварительно вернуть ему Сент-Омер и Эр-сюр-ла-Лис. Очевидно, Филипп не желал расставаться с частью приданого своей супруги. Он предложил графу Фландрскому равноценную замену, но тот отверг ее и вскоре пополнил ряды явных врагов короля Франции. Он сделал это с тем большей легкостью, что главы коалиции предложили ему деньги. Впрочем, Рено де Даммартен, граф Булони, в Суассоне не появлялся, и было неизвестно, не граф ли Эрве Неверский убедил Феррана перейти на другую сторону.

Несмотря на отдельных предателей и колеблющихся, король Филипп заручился согласием большинства членов своей фамилии и своих прямых вассалов. Его сын Людовик и его зять Генрих, герцог Брабантский, поклялись участвовать в затеваемой экспедиции, равно как и герцог Эд Бургундский, графиня Шампанская, Пьер и Робер де Дрё, граф Вандомский, Ги де Дампьер, епископ Бове и т.д. Филипп назначил место встречи для своих верных вассалов на 10 мая в Булони, где должны были быть собраны корабли. Уже в конце апреля там насчитывалось примерно 1500 судов. Савари де Молеон привел много кораблей, и король привлек на службу пирата Эсташа Монаха, который перешел от англичан, чтобы помочь французам при высадке, а также в наблюдении за побережьем и морем.

Поводов для опасения было достаточно. Граф Фландрский мог воспользоваться десантными операциями французов, чтобы захватить Артуа или повести наступление в сторону Булони. Кроме того, у Иоанна Безземельного сохранялась возможность подчиниться папе в любой момент. Поэтому французы решили ускорить последние приготовления.

Между тем папский легат, кардинал Пандульф, уточнил новую позицию Церкви: если король Англии не изменит своего поведения, его королевство достанется тому, кто будет готов захватить его по велению папы. Иоанн понял наконец серьезность угрозы и покорился. Восемнадцатого мая он уполномочил четверых баронов принести присягу от его имени легату Пандульфу и отдал свое королевство под покровительство Бога, Церкви и папы. Королевство Английское стало, таким образом, фьефом Святого Престола, и отныне папа был обязан защищать короля Англии как своего вассала[239].

В то время как проходило это примирение, французский флот, следуя вдоль берега, сделал первую остановку в Кале, а вторую — в Гравлине или поблизости от него. Там к 22 мая 1213 года была проведена окончательная концентрация судов перед выступлением в поход. Однако отплывший из Дувра легат Пандульф высадился в Гравлине и возвестил королю Франции о том, что его противник наконец покорился папе. Ввиду столь резкой перемены обстоятельств, Филипп собрал на совет своих баронов из Франции, Бургундии, Нормандии и Аквитании. Проведя консультации, он решил оставить план завоевания Англии. Он указал причину этого: король Иоанн обещал повиноваться приказам папы. Однако король Филипп намеревался использовать собранные силы для того, чтобы покарать Феррана, который в очередной раз отказался явиться к нему и молить о прощении.

Французский флот направился в сторону Северной Фландрии, чтобы пристать в порту Дамме — аванпоста города Брюгге. Однако вместимость гавани была ограничена, и семьсот кораблей, которые не смогли там причалить, остались стоять в открытом море. В то же время король вместе со своей сухопутной армией покинул Гравлин, вторгся вглубь фламандских земель и взял Кассель и Ипр. Затем он двинулся на север и захватил все территории до самого Брюгге. В северной части Фландрии он встретил яростное сопротивление антифранцузской партии, а именно блавотенов (Blavotins). До этого завоевание графства было быстрым и легким. Нескольких дней оказалось достаточно, ибо уже 26 мая, в праздник Пятидесятницы, король Филипп подступил к воротам Гента. За обедом он подозвал к себе своих обычных советников: Герена, избранного епископа Санлиса, Готье Шамбеллана и Бартелеми де Руа. Он напомнил им, что оставил свой план высадки в Англии не по причине какого-нибудь каприза. Разве законное основание для завоевания не исчезло после того, как королевство Английское было передано своим королем в руки папы? Филипп пожелал также уточнить, что он не понес одни лишь убытки в этом предприятии, поскольку взял в заложники шестьдесят именитых горожан в Ипре, столько же в Брюгге и потребует с каждого города много денег за освобождение своих пленников.

Итак, пошла в ход сомнительная практика взятия горожан в заложники ради получения с них выкупа. Вскоре Филипп захочет применить ее в городах, расположенных в северной части бассейна реки Шельды и соседних землях: в Турне, Лилле, Аррасе, Лансе, Эдене и Дуэ. Потомки заложников из перечисленных городов этого не забудут и спустя сорок лет обвинят Филиппа Августа в замашках разбойника с большой дороги. А вот Вильгельм Бретонец нам сообщает, что король ставил это себе в заслугу. Ради своей выгоды и для того, чтобы обеспечить верность и покорность этих городов, столь горделивых, богатых и непостоянных, Филипп Август без колебаний вел себя как какой-нибудь главарь гангстеров, если выражаться анахронизмами.

Когда королевская армия подступила к воротам Гента, ситуация ухудшилась. Ферран потребовал помощи из Англии при посредничестве Бодуэна де Ньивпорта и нескольких своих товарищей, которых он послал к королю Иоанну. В своем совете король Англии решил помочь графу Фландрскому. 28 мая Вильгельм Длинный Меч, граф Солсбери и внебрачный сын Генриха II, а также Рено де Даммартен отчалили из Дувра с флотилией, на которой находился военный отряд. Корабли поплыли на парусах в сторону Цвина. Ферран быстро выступил им навстречу вместе со своими вассалами и многими блавотенами — жителями Брюгге, Фюрна и других городов. Вильгельм Длинный Меч и граф Булони высадились на берег, присоединились к Феррану и призвали его решительно порвать с королем Франции, перейдя на сторону Иоанна Безземельного. Находясь в нерешительности, Ферран провел совещание со своими баронами и наконец поклялся на Евангелии всеми силами помогать королю Иоанну и не заключать сепаратного мира с королем Филиппом. Судьба графа Фландрского отныне была предрешена.

Первого июня англичане покинули свои нефы и, пересев на малые суда, захватили некоторое количество французских кораблей, в частности те, которые остались стоять в открытом море из-за нехватки места в порту Дамме. Предприятие было легким, поскольку французские рыцари и их люди пировали на берегу, забыв оставить надежную охрану на кораблях. Враги даже отважились наведаться в порт и застали на одном из кораблей финансового чиновника экспедиции, Гийома Пулена, который находился там почти один с запасной походной казной. Англичане завладели казной и некоторой частью грузов, но не смогли увести корабли по причине морского отлива.

Встревоженный Филипп Август прекратил осаду Гента, спешно направился к Дамме и захватил его. Опасаясь внезапного возвращения англичан, он приказал выгрузить из нефов все, что осталось от продовольствия и других вещей, и сжечь Дамме вместе со всеми кораблями, стоявшими в порту[241]. Затем король и его армия вернулись под Гент, возобновили осаду, и город сдался. Всюду чиня грабежы, пожары и разрушения, французы двинулись по внутренним областям Фландрии. Они вошли в Ауденарде, после трехдневной осады захватили Куртре, а затем, наконец, и Лилль, который оказал сопротивление лишь для виду. Филипп Август сделал форт из сеньориального поместья Дереньо, находившегося возле одних из ворот города.

Между тем Ферран, откликнувшись на призыв своих фламандских вассалов и эннюерцев, вновь вернул себе Брюгге и Ипр. В действительности эшевены этих городов осмотрительно вели двойную игру и спешили уступить перед более сильным. В свою очередь, Лилль тоже открыл ворота графу Фландрскому, но король Филипп не замедлил вернуться. Он прибыл на помощь к малому гарнизону, который был оставлен им в форте Дереньо. Ферран, поддавшись страху, бежал, а король Франции вновь захватил Лилль и частично спалил его[242].

Теперь Филипп Август отослал своих вассалов, исполнивших обещания, данные под присягой в Суассоне. Он оставил при себе лишь малое войско, которое повело с войском Феррана игру в пятнашки, опустошительную для сельских областей Южной Фландрии и Турнези. Брат Герен, который двигался в авангарде этой экспедиции, развлекался жестокой игрой в слова, глядя на сожженный им город Стенворде: «Теперь у вас есть эстанфор алого цвета?»[243] («Эстанфор» — грубая некрашеная ткань, производившаяся именно в Стенворде, название которого французы произносили как «Эстанфор»). По всей стране об этом тревожном времени сохранились горькие воспоминания. Следуя своему переменчивому настроению, Филипп обошелся с городом Дуэ, хранившим ему верность, еще хуже, чем с его соперником и соседом, городом Лиллем. Король взял в Дуэ шестьдесят заложников и назначил за них тяжелый выкуп — шестьдесят тысяч ливров. Получив эти деньги, он потребовал дополнительную гарантию перед тем, как отпустить горожан: пусть ему выдадут их сыновей, которые смогут обрести свободу лишь после выплаты двух тысяч ливров.

Зима прервала активные военные действия. В декабре 1213 года Ферран отбыл в Англию и снова принес оммаж королю Иоанну, который оказал ему пышный прием. В 1214 году, ближе к концу ненастной поры, военные операции возобновились. Рено де Даммартен не сумел завладеть Кале, но при этом опустошил земли графа Гина, своего давнего соперника на любовном фронте. Отряды короля Франции, в свой черед, разграбили и сожгли Кассель, Ипр и другие города.

Тогда Рено де Даммартен возобновил свои дипломатические поездки. Непрестанно ведя переговоры, он раздавал субсидии от имени короля Англии. Забыв о своих обязательствах в отношении папы, Иоанн Безземельный изъял из доходов английской Церкви сорок тысяч марок серебра и мог теперь авансировать своих партнеров огромными денежными суммами[244].

Коалиция приобрела теперь великий масштаб. В марте 1214 года имперские отряды сконцентрировались в Аахене. Герцог Брабантский снова перешел в лагерь противников своего тестя, Филиппа Августа. Его контингенты примкнули к отрядам герцога Лотарингского и англичанина Вильгельма Длинный Меч, которые сильно увеличили армию Оттона. Дабы открыть второй фронт, король Англии обязался высадиться в Пуату и выступить с войском на Париж, тогда как Оттон и его союзники должны были вторгнуться в Вермандуа, а затем идти на Шампань. Император и его северные князья назначили военный сбор в Брабанте на июль 1214 года.

Уже в начале марта 1214 года Иоанн Безземельный покинул Англию и высадился в Ла-Рошели. Верность пуатевинских сеньоров всегда была шаткой и непостоянной. Без особого труда король Иоанн помирился с некоторыми из своих давних вассалов, в частности с Лузиньянами. Желая закрепить это новое согласие, он выдал свою дочь Марию, наследницу графства Ангулем, замуж за Гуго де Лузиньяна, сына Гуго ле Брёна, графа де Ла-Марша. Он также пообещал графам де Ла-Марш и д’Э обеспечить сохранность всех их имуществ. Последнему из названных он возвратил два замка. По примеру виконта Лиможского, бароны, кастеляны и города открывали перед королем Иоанном свои ворота. Лишь один или почти один Савари де Молеон остался верен французскому королю. Видя этот разрыв вассальных связей, король Филипп был тем более обеспокоен, что граф Гуго де Невер, которому он прежде так благоволил, объявил себя его противником. Реакция короля была сильной и решительной. Он выдал дочь Ги де Туара, наследную графиню Бретани, сводную сестру несчастного Артура, замуж за своего собственного кузена, Пьера, сына Робера де Дрё. Представитель рода Капетингов стал хозяином Бретани. Вассалы графини Бретонской, созванные на военный сбор, присоединились к армии принца Людовика.

Уже давно было пора вмешаться. Король Англии был хозяином Аквитании, Сентонжа, Лимузена и большей части Пуату. Филипп Август и его советники отдавали себе отчет, сколь опасно воевать сразу на два фронта, и знали о враждебных приготовлениях участников коалиции в районе Мааса. Они решили без промедления нанести удар на западе. Разместив внушительные гарнизоны в крепостях Вермандуа и Булоннэ, король Франции, окруженный своими лучшими рыцарями, быстро промчался верхом на коне более четырехсот километров и присоединился к своему сыну в районе Луары. Иоанн Безземельный, испуганный, отступил в сторону Бордо, чтобы спрятаться за рекой Гаронной и ее широким устьем. Но Филипп не мог задерживаться, ибо члены коалиции уже закончили концентрацию своих сил на севере. В очередной раз опустошив земли виконта Туарского, он спешно выехал назад, в сторону северных областей. Однако он оставил своему сыну две тысячи превосходных рыцарей, а также семь тысяч пехотинцев и отважного маршала Анри Клемана, который имел репутацию замечательного полководца. Армия принца Людовика расположилась в Шиноне, чтобы перерезать путь на Париж Иоанну Безземельному, который воспрянул духом, как только узнал об отъезде короля Франции.

Король Англии сначала двинулся в сторону Нанта. Однако, узнав о враждебной позиции бретонцев, он спустился в долину Луары, снова взял Анжер и переправился через реку быстрее, чем это ожидали от него французы. Теперь Иоанн Безземельный намеревался направиться к Ле-Ману, но мощная крепость Ла-Рош-о-Муан, стоявшая на обрывистых утесах, преграждала ему проход. Гийом де Рош, сенешаль Анжу, построил ее с целью обеспечения безопасности путей. Вместо того чтобы обойти крепость, король Иоанн осадил ее, ибо он не желал рисковать, оставив Ла-Рош-о-Муан в руках французов, которые могли, таким образом, легко перерезать его коммуникации с Аквитанией. Девятнадцатого июня были установлены осадные машины. Гарнизон сопротивлялся с великой отвагой. Принц Людовик и Анри Клеман, которые едва ли располагали одной третью от того количества сил, что были у противника, колебались, прежде чем покинуть свой лагерь и выступить на врага. Наследник престола послал гонцов к своему отцу, чтобы спросить у него совета. Филипп, который спешил навстречу Оттону, отдал сыну приказ ехать к Ла-Рош-о-Муану и заставить врага снять осаду.

Второго июля 1214 года, едва подступив к крепости, юный принц Людовик послал вызов королю Англии. Иоанн Безземельный ограничился таким ответом: «Ты пожалеешь, что пришел».

И тут вдруг пуатевинские бароны отказались сражаться против сына короля Франции. Вместе со своей армией, теперь сводившейся к английским контингентам и нескольким отрядам аквитанских вассалов, король Иоанн бросил осадные машины и бежал, не дав сражения. Во время отступления многие из его солдат утонули в реке. Средств для переправы не хватало, и в общей суматохе беглецы старались любой ценой погрузиться на лодки, которые тонули от перегрузки. Пятнадцатого июля король Англии укрылся в Ла-Рошели. Он бросил призыв английским баронам, но те отказались прийти к нему на помощь. Как бы то ни было, Иоанн Безземельный надеялся на победу Оттона и ждал радостной вести о ней, чтобы возобновить свое наступление[246]. Тем временем принц Людовик захватил несколько замков, но 18 июля умер его наставник, или, вернее было бы сказать, фактический предводитель войска, маршал Клеман[247].

Свободный от тяжелой необходимости сражаться на два фронта, король Филипп мог наконец вступить в противоборство с Оттоном и его союзниками, не опасаясь молниеносного выпада со стороны короля Англии. Осмотрительный, он не отозвал к себе отряды, которые дал своему сыну. Оставив подле него многочисленное рыцарство, он был теперь вынужден мобилизовать многих людей из сельских и городских коммун и применять новшества на поле боя при Бувине.

Когда обитатели областей, расположенных в южной части бассейна Шельды, требовали возмещения военного ущерба от ревизоров-дознавателей, назначенных Людовиком Святым в 1247 году, они ограничивались тем, что датировали «годом Бувина» свои беды, случившиеся в 1214 году, а все прочие даты обозначали цифрами[249]. Очевидно, что это событие оставило глубокий отпечаток в коллективной памяти. В разных областях королевства многие считали эту победу короля Филиппа его главным свершением. Королевские и другие хронисты внесли в это свою лепту. В своих «Деяниях» Гийом Бретонец посвятил всего один лист битве при Мюре и целых двенадцать — битве при Бувине. Еще более многословный в своей эпопее «Филиппиды», он выделил для «года Бувина» целых три книги из двенадцати[250]. Это много для битвы, которая длилась всего лишь несколько часов. Точнее говоря, она состоялась в послеполуденное время, во второй половине летнего дня, но поздняя ночь положила конец лишь преследованию беглецов, тогда как настоящие схватки прекратились еще раньше.

В этом рыцарском обществе, которое предпочитало турниры военным сражениям, слишком опасным, безжалостным и непредсказуемым по своим результатам, полдня битвы при Бувине казались ошеломительными. Наконец битва, настоящая битва! Это была не какая-нибудь внезапная атака на арьергард и обозные фуры, как во Фретевале в 1194 году, или вылазка, несвоевременная, неожиданная и стремительная, завершившаяся в итоге битвой, как при Мюре. Нет, при Бувине была битва в сомкнутых боевых порядках, с предварительным стычками, разведывательными рейдами и выбором боевой позиции. Это была гигантская шахматная партия, главный репортер которой, Вильгельм Бретонец, вел наблюдение, находясь на центральном посту, за королем, в то же самое время молясь и распевая псалмы вместе с другим священником, как это превосходно описал Ж. Дюби.

Впрочем, Вильгельм Бретонец по очереди дал две разные версии, в которых освещается ход битвы, а также довольно тревожный задний план борьбы придворных кланов за влияние на короля. В своих «Деяниях» королевский капеллан старается последовательно описать схватки на правом крыле королевской армии, затем в центре и, наконец, на левом крыле. В «Филиппидах» он без остановки освещает поле боя в хронологическом развитии событий, что позволяет видеть, насколько решающей была роль правого крыла. Конечно, в этих описания есть некоторые различия. В «Деяниях» Вильгельм превозносит роль Герена, «второго по влиянию в королевстве», тогда как в «Филиппидах» он поет славу тому герою, который стал победителем в глазах истории, то есть королю Филиппу. Как бы то ни было, во второй версии королевский капеллан все равно отводит решающую роль избранному епископу Санлиса, Герену, который убедил Филиппа Августа в необходимости немедленно дать настоящее сражение, несмотря на королевское отвращение к битвам. «Хроника Реймса» и «Аноним из Бетюна» также с очевидностью указывают на важную роль Герена.

Каковы же хроники с противной стороны, которые, тем не менее, содержат многословный рассказ о Бувине и относят все победные заслуги на счет Филиппа? Разумеется, это хроники тех земель, откуда были родом участники коалиции: хроника аббатства Маршьен, расположенного в Эно, и хроника, написанная англичанином Роджером из Уэндовера. В них содержатся утверждения о первостепенной роли Филиппа, что вполне естественно, поскольку это придает не такой бесславный характер проигранной битве. Быть побежденным могущественным королем менее унизительно, нежели его советником.

Бувин, настоящая битва, где все решилось за короткое время, сильно контрастирует с долгими походами, столь характерными для войн той эпохи. Бувин разрубил целый узел противоречий, которые возникли и становились все более жестокими в королевстве Французском и Западной Европе. Вот место встречи, назначенное историей, где страстные амбиции народов и их предводителей столкнулись в свирепой схватке, которая принесла успокоение после последней и крайней вспышки ярости! В этом безжалостном противостоянии, в котором решалась судьба народа, короля, зарождающегося государства и властных сановников, простые люди из коммун приняли прямое участие. Конечно, рыцари, сначала не слишком желавшие, как и их король, ввязываться в битву, затем показали себя отважными воителями. Однако они не затмили подвиг простонародья, в частности ста пятидесяти конных сержантов из Суассона, которые в начале битвы клином врезались в гущу вражеских рыцарей и расстроили их ряды. Историки романтической школы во главе с Огюстеном Тьерри превозносили героизм ополченцев из городских коммун, но историки позитивистской школы ссылались на то, что в «Филиппидах» о них вообще ничего не говорится. При этом позитивисты забывали, что «Филиппиды» — это эпопея и что в «Деяниях» Вильгельм Бретонец настаивает на боевой эффективности простых воинов. Разве сам король не доверил городским и сельским ополченцам орифламму из Сен-Дени?

«Менестрель из Реймса» приводит уникальные, порой даже смачные сведения. Например, он изображает, как Оттон и Филипп спорят через посредников: какой день для битвы следует выбрать в соответствии с добрыми рыцарскими правилами? В этом случае «Менестрелю из Реймса» нельзя доверять. Уточним также, что воскресным утром 27 июля епископ Турне отслужил мессу не на поле битвы, а в кафедральном соборе Турне. Но какую ценность следует придавать речам, якобы произнесенным королем Филиппом перед началом битвы: «Сеньоры, вы — мои люди, а я — ваш государь, каким бы я ни был... Так охраняйте же сегодня мою особу, мою и вашу честь... И если вы сочтете, что корона была бы лучше использована одним из вас, я охотно ее уступлю». Последняя фраза — это уже слишком. Даже если разочарованный Филипп позволял Герену принимать многие решения, на поле битвы, равно как и в делах государственного управления, он оставался королем. Его уход в тень, хотя и бесспорный, вовсе не означает, что он желал отказаться от короны.

Несмотря на преувеличения, содержащиеся в «Филиппидах», неравенство сил противников было не слишком очевидным. Можно считать, что Филипп располагал 1200 рыцарями, быть может, таким же числом конных сержантов и от 4500 до 5000 пехотинцев, тогда как Оттон привел на битву 1500 рыцарей, среди которых 600 фламандцев соперничали с 500 эннюерцев и со многими ополченцами Лилля, Валансьенна, Дуэ, Брюгге, Гента, Ипра, а также с брабантскими и английскими наемниками. Однако ясно, что там не было 9000 английских наемников, как это утверждается в «Филиппидах»[251].

Перейдем к битве, перед которой было разыграно множество всевозможных комбинаций и которую королевская армия выиграла, поставив противнику решительный шах и мат. Еще в самом начале партии король Франции завладел инициативой. Его стремительный поход в Шинон создал у участников коалиции иллюзию, что у них появилось дополнительное время для приготовлений. Поэтому их застало врасплох скорое возвращение короля во Фландрию (он совершил марш-бросок на север длиной в четыреста километров). Французская армия повела наступление до того, как вражеские отряды завершили свою концентрацию, местом которой был назначен город Нивелль. Видя, что нужно спешить, Оттон решил устроить второе собрание в начале июля в Валансьенне. В этом городе графства Эно, построенном в долине Шельды, вокруг императора собрались графы Фландрии-Эно, Булони, Гуго де Бов, Вильгельм Длинный Меч, граф Солсбери, с его наемниками, герцоги Лотарингский и Брабантский, Вильгельм, граф Голландии, графы Дортмунда, Текленбурга, Намюра и т.д. В зале замка графов Эно члены коалиции утвердили свой план завоевания королевства. Они заранее разделили добычу: Запад был признан «естественной долей» Иоанна Безземельного, тогда как Оттон довольствовался Орлеаном, Шартром и Этампом; граф Фландрский желал получить Париж, Рено Булонский — часть Нормандии, Гуго де Бов — Амьен.

Король Филипп заново сгруппировал свои отряды в Перонне. Ему не хватало времени, чтобы провести общий сбор своих вассалов. Впрочем, из восьми тысяч рыцарей, которые теоретически должны были ему служить, две тысячи сопровождали принца Людовика в его походе на запад, а другие воевали на юге. Дабы восполнить тревожную нехватку всадников, король объявил широкий призыв в городских коммунах, расположенных в северной части королевского домена: в Компьени, Бове, Суассоне, Нуайоне, Руа, Амьене, Корбее. Кроме того, известно, что ополченцев выставили сельские коммуны и их союзы (federations): Брюйер, Грандлэн, Вели и Крепи-ан-Ланнуа. Ополченцы не были только лишь пехотинцами. Среди них были конные сержанты, а также именитые горожане или их сыновья, способные приобрести боевого коня и латы.

Вокруг короля Франции теснились многие господа территориальных владений: Эд, герцог Бургундский, Генрих, граф Барский, Гийом, граф Понтьё, Робер, граф Дрё, Рауль, граф Суассона, графы Осера, Гина и Сен-Поля, Пьер де Куртене, бароны, такие как Ангерран де Куси и два его брата, Тома и Робер, кастеляны и рыцари, такие как Жан де Нель, Матьё де Монморанси, сир де Сен-Валери, Пуасси и т.д. К королю прибыл и его кузен, Филипп де Дрё, епископ Бове, который собирался сражаться булавой, а не мечом, поскольку, как служитель Церкви, он не имел права проливать кровь.

Филипп также держал при себе трех своих ближайших советников: Герена, Бартелеми де Руа и шамбеллана Готье. Герен выступал как главный сторонник широкого использования ополченцев, в частности конных сержантов, которых он собирался поставить на поле боя впереди всех, отдавая им предпочтение перед гордыми рыцарями. Скоро события покажут правоту этого сторонника союза между коммунами и королем. Кроме того, Герен желал настоящей битвы. Но, прежде чем настоять на своей точке зрения, он должен был одержать верх над группой традиционных военных советников королевской власти — над графами, баронами и некоторыми кастелянами или даже рыцарями, представителями родов де Бар и де Нель. Имея влияние на короля в таких вопросах, эти советники предпочитали придерживаться тактики конных набегов, менее рискованной и способной, по их мнению, принудить врага к отступлению. На первом этапе кампании их точка зрения господствовала в королевском совете.

Двадцать третьего июля королевская армия покинула Перонн и, войдя во Фландрию, проследовала в сторону Турне. Король и его видные вассалы действительно предполагали перейти через Шельду по мосту в городе Турне, который относился к королевскому домену. Таким образом, они вторглись бы в имперские земли Эно, с тем чтобы зайти в тыл отрядам коалиции, собранным в Валансьенне, в двадцати километрах южнее. Они планировали не настоящую битву, а один из тех обходных маневров, на которых строилась стратегия того времени.

Члены коалиции узнали от своих разведчиков о пути следования королевской армии, которая использовала проход Буленрьё между реками Дёль и Скарп: узкий коридор твердой земли, тянувшийся среди болот и позволявший выйти к Шельде. Когда стало известно, что королевские отряды расположились в Турне, Оттон, желая обезопасить свой тыл, покинул Валансьенн, продвинулся вперед на несколько километров и остановился в Мортане. Этот город, стоявший при слиянии Шельды и Скарпа, был хорошо защищен болотами. Оттон расквартировал в Мортане свои отряды, но там не хватало места для всех воинов, и некоторая их часть расположилась в округе.

Советники Филиппа Августа отговорили его немедленно идти в наступление, поскольку позиции Оттона, защищенные руслом Шельды, болотами речной долины и лесом Рем-Виконь, были слишком сильны. Если бы армия короля Франции неосмотрительно углубилась в графство Эно, она, в свою очередь, тоже рисковала быть обойденной с тыла. «Менестрель из Реймса» приводит несколько необычных подробностей о приготовлениях, проходивших 26 июля. Согласно ему, были соблюдены правила битвы, открытой и честной: был послан вызов с предложением дня и даже места сражения. Герен якобы прибыл в императорский лагерь в Мортань, чтобы предложить устроить битву в понедельник. С его стороны не было и речи о том, чтобы сражаться в воскресенье, день Господа, хотя перед этим так предлагал сделать Ферран, граф Фландрский. Этот последний отверг понедельник и настаивал на воскресенье. Епископ Санлиса вернулся в Турне, и Рено де Даммартен сопровождал его некоторую часть пути.

Что следует думать обо всем этом? Герен точно не ездил в Мортань на переговоры такого рода. Но нельзя считать невозможными закулисные контакты, в которых мог быть замешан Рено де Даммартен и о которых «Менестрель из Реймса» мог иметь какие-то сведения. Впрочем, другие источники утверждают, что Оттон тоже колебался по поводу того, следует ли сражаться в воскресенье, однако Гуго де Бов развеял его сомнения.

Мы, по крайней мере, четко знаем, что король Франции покинул Турне воскресным утром 27 июля. Пехота, затем повозки и, наконец, рыцари, построенные в знаменные отряды и рати, тронулись в путь. Участники коалиции вообразили тогда, что неприятель и вправду отступает. А что же было на самом деле? Вильгельм Бретонец дает две противоречивые версии. В «Деяниях» он ограничивается указанием, что король последовал советам своих баронов отступить, а затем спланировать вторжение в Эно по какому-нибудь другому пути. Филипп покинул Турне, чтобы направиться к Лиллю, где он предполагал провести ночь со своей армией. В своем более позднем описании, то есть в «Филиппидах», Вильгельм уточняет, что Филипп намеревался без промедления продолжить свой большой поход в земли Империи, но на этот раз зайдя с юга. Он вторгся бы в Эно через Камбре, не останавливаясь предварительно в Лилле. Поскольку королевская армия не могла обогнуть вражеские отряды с севера, она нагрянула бы к ним с юга.

Этот масштабный замысел был осуществим, ибо воины того времени были экспертами по части дальних марш-бросков, которые они проводили резвым аллюром. Они имели обыкновение совершать стремительные наступления и столь же резкие отходы, чтобы сбить с толку противника. Почему же тогда Вильгельм Бретонец не упомянул об этом плане немедленного наступления в своем рассказе, содержащемся в «Деяниях»? Уж не придумали ли бароны этот план задним числом, разгневанные оттого, что их первоначальный отказ сражаться получил слишком широкую огласку? Вероятно, капеллан-хронист, который столь мало щадит баронов в других местах своего рассказа, не пожелал их сердить в этом случае. Кроме того, Вильгельм Бретонец, не присутствовавший на совете 26 июля, мог быть не в курсе его решений или не счел нужным их пересказывать в своей первой версии. Наконец, весьма вероятно, что Оттон и его люди действительно приняли уход противника за отступление, ибо, согласно «Хронике Маршьенна», местные жители были очень враждебно настроены к королю Филиппу, который, «будучи встревожен, решил, по одному благоразумному совету, не проливать ни свою собственную кровь, ни кровь своих людей».

Какова бы ни была истинная причина ухода, осуществлялся он в добром порядке. Покинув Турне, армия, вероятно, направилась по древнеримской дороге Турне—Кассель. Эта дорога проходила между малым меловым плато, покрытым грязевыми отложениями, и перелесками и болотами Певеля. Она позволяла перейти реку Марк по мосту в Бувине, который Филипп велел спешно расширить, чтобы по нему могли пройти шеренгой четырнадцать человек и проехать большие повозки, запряженные четверкой лошадей[252]. Эти работы ясно свидетельствуют о том, что королевская армия не использовала Бувинский мост во время марша от Перонна к Турне, так как следовала по пути, проходившему через Дуэ и Орши.

Оттон, Ферран и другие участники коалиции вообразили, что королевская армия находится в плачевном состоянии, и решили внезапно напасть на нее. Их отряды покинули Мортань и двинулись по древнеримской дороге, которая вела от Бавэ к Турне. Когда они вышли на дорогу Турне—Лилль, то резко свернули на запад.

Чтобы вести наблюдение за врагом, Герен и виконт Мелёнский с несколькими арбалетчиками и легковооруженными рыцарями — то есть с разведчиками — покинули королевскую армию, которая с развернутыми знаменами направлялась к Лиллю. Они взобрались на один холм и остолбенели, увидев отряды коалиции, готовые к битве. Пешие и конные сержанты были уже в доспехах, а боевые кони были покрыты железными пластинами — знак неизбежного сражения. Избранный епископ Санлиса сразу понял опасность и поспешил известить о ней короля Франции, который отдыхал в тени одного ясеня в нескольких сотнях метров от Бувинского моста, в то время как значительная часть его армии уже перешла на другой берег. Филипп снял с себя свои тяжелые латы — так сильно его одолевал летний зной. Близился полдень, поэтому, немного отдохнув, король решил подкрепиться похлебкой из хлеба, залитого вином. Он отдал приказ своим отрядам прервать движение и стал совещаться со своими «главами» (великими вассалами и баронами). Лишь немногие советовали дать битву, большинство, напротив, желало, чтобы отряды продолжили свое движение в сторону Лилля, до которого оставалось пройти еще дюжину километров.

Один разведчик прибыл доложить Герену, что враги медленно и с некоторыми трудностями переправляются через малый ручей в том месте, где дорога, по которой они двигались из Мортаня, соединяется с дорогой, идущей от Лилля к Турне. Поэтому, все просчитав, Герен задался вопросом, нет ли у противника намерения направиться в сторону Турне? Но это был только ложный маневр, а епископ Санлиса не был глупцом. Он утверждал, что необходимо дать битву без промедления, а иначе король создаст у других впечатление, что он позорно бежит подгоняемый страхом. Впрочем, очень скоро армия Оттона свернула на запад. Виконт Мелёнский и его соратники, покинувшие свой пост наблюдения и собиравшиеся примкнуть к королевскому арьергарду, подверглись атаке со стороны противников, которые настигли их на пути к Бувину и «напали на них, как бешенные собаки». Король послал на помощь шампанцев, но этого подкрепления оказалось недостаточно, чтобы сдержать вражеский натиск.

Итак, Филиппу Августу нужно было срочно решать: какому совету последовать? Его естественные военные советники больше не могли отказаться от битвы, уже начавшейся, но они предпочли бы лучше дать ее на другом берегу Марка. Поэтому знатные сеньоры желали, чтобы король приказал возобновить движение, а сам бы покинул пределы деревушки Бувин и перешел по мосту на другой берег вместе со своей армией. Поступит ли он так, вопреки совету Герена, или же изменит в самый разгар боевых действий планы своего штаба? На этот раз две модели управления столкнулись на военном уровне. Феодалы имели свою точку зрения, но главный политический советник, который прежде всего специализировался на гражданских задачах восстановления королевского суверенитета и на отношениях с Церковью, дал здесь свой тактический совет. Он это мог. Монах-рыцарь из ордена госпитальеров — разве не был он обучен военному делу?

Епископ Санлиса рассудил верно, ибо часть отрядов Оттона резко свернула на северо-запад и взошла на пологий склон малого, покрытого жатвой плато, которое протянулось между Сизуэном и Грюзоном. В некотором роде оно было продолжением плато Мелантуа, находившегося по другую сторону реки Марк с ее топями, но при этом представляло больше возможностей для конного боя, чем болотистая западная сторона. Совершавшийся врагами маневр был легок для понимания. Рено де Даммартен и англичане, которые выдвинулись вперед во главе отрядов коалиции, собирались спуститься к Бувинскому мосту, чтобы таким образом перерезать путь на Лилль остатку королевской армии.

Филипп Август вошел в часовню Святого Петра, стоявшую вблизи того места, где он завтракал. После короткой молитвы он вышел наружу и заявил, что принимает совет Герена. Призвав назад отряды, уже перешедшие реку Марк, король приказал своей армии построиться к бою. Он отринул, таким образом, советы военной знати и решил сражаться на позиции, предложенной епископом Санлиса.

По правде говоря, Герену не пришлось специально выманивать врагов на плато. Никакой документ не приписывает ему эту заслугу. Участники коалиции стали занимать высокие полевые склоны, чтобы обойти с флангов французские контингенты, которые еще не перешли реку, и перекрыть им доступ к мосту. Однако Герен усмотрел преимущество в создавшейся ситуации. Он воспользовался представившимся случаем, когда увидел, что враг поднялся на склоны. Он сразу счел позицию превосходной и решил сделать из нее поле боя. Он хотел немедленной битвы. Малое меловое плато было удобно для концентрации отрядов и ведения битвы в сомкнутых боевых порядках, тогда как в случае слишком долгого промедления враг угрожал отбросить королевских солдат в леса и болота, которые находились к югу от селения Бувин. Что касается того, чтобы дать битву на левом берегу реки Марк, об этом больше не могло быть и речи, поскольку враги собирались вскоре разрезать надвое французскую армию. Кроме того, Герен понимал, что враги хотя и заняли выгодную позицию на вершине плато, испытывали большое неудобство, поскольку им приходилось выдерживать самый жар июльского солнца, бившего им прямо в глаза.

В силу всего этого Филипп последовал советам Герена. Согласно хронисту из Турне, Филиппу Муске, король имел на своей стороне одного лилльского рыцаря, Жирара ли Трюи, который также дал ему превосходные советы. Вероятно, этот рыцарь был очень хорошо знаком с местностью.

Без дальнейших выжиданий, действуя с большой скоростью, королевские отряды устремились на указанную позицию и, в свой черед, застали неприятеля врасплох в самый разгар его маневров. Епископ Санлиса присоединился к арьергарду, который уже вступил в контакт с врагом, и как можно скорее встал на плато. Там были прежде всего контингенты из Бургундии, которыми руководил их герцог, и отряды из Шампани. Но там же находились и городские ополченцы, в частности сто пятьдесят конных сержантов из Суассона. Все эти соединения сделали разворот лицом к противнику, сформировали один общий полк из своих бойцов и, таким образом, образовали правое крыло французской армии. Затем знамена или группы вассалов под командованием какого-нибудь барона, а также коммунальные ополченцы сошли с дороги, поднялись наверх по тянувшемуся вдоль нее склону и выдвинулись в поля. Не желая больше подвергаться атакам с тыла, они приготовились наступать на широкий фронт рыцарей и городских ополчений из Фландрии и Эно, которыми командовал граф Ферран.

Воины графа Феррана были немало удивлены, когда обнаружили, что французы, которых они считали в полном расстройстве, приготовились к битве после за столь короткое время. Застигнутые, в свой черед, врасплох в разгар своих маневров, они едва успели прервать свой марш, сделать полуоборот и стать лицом к неприятелю.

Герен применил новшество. Без промедления он бросил в атаку тех, кого враг совсем не ждал: сто пятьдесят конных сержантов из Суассона. Хотя настоятель суассонского аббатства Сен-Медар, кажется, сыграл определенную роль в их наборе, в бою ими командовал сир де Сен-Валери. Вассалы Феррана и некоторые германские рыцари восприняли как оскорбление эту атаку неблагородных всадников и отказались ехать им навстречу. Конные сержанты налетели и начали теснить их без особого труда. В то время как эта неожиданная атака посеяла смятение в рядах противника, епископ Санлиса продолжал расставлять другие контингенты правого крыла, которое он растянул как можно шире, чтобы его нельзя было обойти с флангов. Когда епископ решил, что вражеские порядки уже достаточно сильно потрепаны, замена знатных шампанцев устремились вперед и взяли в плен двух рыцарей, первых за этот день: Готье де Гистеля и Бюридана де Фюрна. Граф де Сен-Поль и его рыцари сумели устроить прорыв, тем самым окончательно приведя противника в расстройство, и начали кромсать его боевые ряды. Тогда вперед двинулись контингенты герцога Бургундского, графа де Бомона, Матьё де Монморанси и виконта Мелёнского. Линия столкновения распалась на группы сражающихся рыцарей и пехотинцев. Французы снова сгруппировались в знаменные отряды, но Ферран и все левое крыло коалиции не могли сохранять такую диспозицию. Множество рыцарей падало на землю, часто после того, как ополченцы из королевской армии убивали их коней, вспоров им животы. Ферран, граф Фландрский, тоже лишился коня и, оказавшись среди врагов, сдался Гуго и Жану де Марей.

Сколько времени понадобилось правому крылу короля Франции, чтобы одержать верх? Сроки, указанные в источниках, варьируют от одного до трех часов. Эти разночтения не должны удивлять. Внезапная атака, мастерски подготовленная Гереном, вне всякого сомнения, очень быстро расстроила боевые порядки противника, но полная победа в этой части поля боя была одержана за несколько часов. Она ознаменовалась пленением графа Фландрского и появлением возможности для многих французских воинов перейти с правого крыла в центр, а затем на левое крыло, нуждавшееся в помощи. Впрочем, в какой-то момент Ферран и Рено де Даммартен, находившиеся в авангарде отрядов коалиции, помчались в центр, чтобы сразиться со своим сеньором, королем Франции. Это нарушение дисциплины внесло дополнительный беспорядок в императорские полки и лишило их времени, необходимого для того, чтобы перестроиться.

В то время как Герен громил левое крыло противника, пехотинцы и часть знамен армии Филиппа, которые уже успели занять место на левом берегу реки Марк, переходили по мосту обратно. Рыцари там были малочисленны, но их возглавляли превосходные воители: Гийом, граф Понтьё, и братья Дрё — граф и епископ. Их сил хватило для того, чтобы перекрыть доступ к мосту вражескому авангарду, знамена которого, сгруппированные вокруг герцогов Брабанта и Лимбурга, Рено де Даммартена и Гуго де Бова, уже начали с трудом располагаться на полях плато, наиболее близких к реке Марк.

В центре боевого построения король Франции находился напротив Оттона. Перед своими рыцарями он выставил отряды коммунальных ополчений, в частности из Бове, Компьени, Амьена, Корби и Арраса. Впрочем, он скоро отозвал их назад, ибо ополченцы слишком выдвинулись вперед с орифламмой Сен-Дени, которую несли во главе их строя. Находясь рядом с Филиппом Августом, рыцарь Талон де Монтиньи удостоился чести держать королевское знамя: полотнище красного шелкового экарлата с лазоревым полем, усеянным цветками лилии. Оттон поднял над своей императорской повозкой изображение орла с позолоченными крыльями, который попирал вытканного дракона, реявшего на ветру. Его всадники, немногочисленные (от силы три сотни рыцарей и оруженосцев), но известные своей храбростью, врезались в строй французских ополченцев. Затем имперские рыцари, сплотившиеся вокруг Конрада Дортмундского, Оттона Текленбургского, Герхарда Рандерорде и некоторых других баронов, дали пойти вперед трем тысячам пятистам пехотинцам, которые атаковали коней французских рыцарей с помощью копий и железных крючьев.

Имперские рыцари вместе с Оттоном налетели снова и устремились прямо к королю Франции. Увидев опасность, его вассалы и союзники — Генрих, граф Барский, Гийом де Бар, Жерар ли Трюи, Ги Мовуазен, Этьен де Лоншан, Гийом де Гарланд — выдвинулись вперед, чтобы встретить вражеских рыцарей и защитить Филиппа. В то время как они сражались с Оттоном и его людьми, вражеские пехотинцы внезапно подступили к королю Франции и сбросили его с лошади. Вильгельм Бретонец, который пел псалмы и в то же время старался примечать наиболее важные события, видел Филиппа на земле и уточняет, что король был бы убит, если бы не его надежные доспехи. Тем временам Талон де Монтиньи во все стороны размахивал королевским стягом, чтобы призвать на помощь, ибо при Филиппе II находилось всего несколько рыцарей. Один из них, Пьер Тристан, сошел с коня и, встав под удары, закрыл государя своим телом, словно щитом. Тут подоспели другие рыцари из королевской охраны. Они изрубили на куски и перебили вражеских пеших сержантов, которые напали на короля Франции и грозили его жизни. Филипп II снова сел на своего боевого коня «с большей легкостью, чем от него можно было бы ожидать, и придал всем воодушевления». Знамена его вассалов, противостоявшие имперским знаменам, принялись их теснить. «Тогда началась удивительная давка». Военное счастье переменилось.

Несмотря на то что на виду у короля погиб Этьен де Лоншан — отважный и доблестный рыцарь был убит ударом кинжала, вонзившегося в смотровую щель его шлема, — французские рыцари рассекли вражеские отряды, заставили их попятиться и, пробившись к Оттону, стали угрожать его жизни. Пьер Мовуазен вцепился в императора, а Гийом де Бар дважды хватал его за шею, но они не смогли стащить его с коня, ибо им помешали германские рыцари. Жирар ли Трюи нанес императору один удар кинжалом, но не смог пробить надежных доспехов. Когда же он нанес второй удар, Оттон отклонился в сторону, и его конь получил ранение в глаз. Взвившись на дыбы, конь умчался, а император, сброшенный наземь, охваченный страхом и вопящий от злобы, «показал спину противникам». Оттону подвели другого скакуна, и он, едва усевшись в седло, покинул со всей поспешностью поле битвы, вернулся в Валансьенн и нашел там убежище. Его бароны и рыцари продолжали сражаться и едва не убили Гийома де Бара. Однако в последний момент его спас Тома де Сен-Валери, который, исполнив свою задачу на правом крыле, прибыл сражаться в центре. «Рассудительные люди», такие как Готье Младший, Бартелеми де Руа и Гийом Гарланд, решили, что нельзя позволить Филиппу Августу снова броситься в гущу боя. Они удерживали его в стороне от сражения, в то время как другие его всадники победили и взяли в плен графов Текленбурга и Дортмунда, а также многих рыцарей. Они захватили императорскую повозку и сожгли ее после того, как забрали из нее сломанное изображение дракона и позолоченного орла, которых они отнесли к своему королю.

На левом крыле сражение началось с некоторым запозданием, длилось дольше, и его исход оставался неясным до самого вечера. Рено де Даммартен и Вильгельм Длинный Меч сражались с великой отвагой. Граф Булони сильно озадачил своих противников. Он построил пеших сержантов в плотное двойное кольцо, ощетинившееся пиками. Боевые кони французов не могли прорваться сквозь эту колючую преграду — настоящий круг ада. В этот «парк», имевший только один вход, Рено де Даммартен возвращался, чтобы перевести дыхание и освежиться. Немного передохнув, он снова с яростным пылом выезжал на бой. Он желал сразиться с представителями семейства Дрё, которых считал ответственными за свои несчастья. По его словам, именно из-за них он утратил благоволение короля Филиппа, своего друга детства. Но с ним было мало рыцарей, и силы его иссякали.

Гуго де Бов, узнав о безоглядном бегстве Оттона, а затем герцогов Брабанта и Лимбурга, тоже покинул поле битвы. Тогда Рено бросил упрек в трусости де Бову, который перед битвой обвинил его в измене. Якобы накануне граф Булони побеседовал с Гереном, а затем посоветовал участникам коалиции не вступать в бой с французскими рыцарями, знаменитыми своей великой отвагой. Теперь он взял реванш, поскольку Гуго де Бов вышел из сражения.

Вильгельм Длинный Меч и его англичане устроили яростную контратаку, вклинились во вражеские порядки и, сея панику, пошли на прорыв к Бувинскому мосту. Но епископ Бове, Филипп де Дрё, оглушил своей булавой Вильгельма, графа Солсбери, сводного брата короля Англии. Вильгельм рухнул с коня, и его взяли в плен. Между тем граф Булони все еще сопротивлялся. Численность французских рыцарей была не столь велика, чтобы они могли окружить его «парк». Однако после каждой вылазки он не досчитывался кого-нибудь из своих немногих товарищей. И вот Рено в последний раз перевел дух в оборонительном круге, а затем вернулся в битву. Пьер де Турнель, конный сержант, который, будучи выбит из седла, сражался пешим, ранил и повалил коня Рено де Даммартена. Нога графа оказалась придавлена телом животного, и тем не менее он решил обороняться. Даже когда один сержант ранил его в лицо, он отказался сдаться и продолжил бой.

Последовала невероятная сцена, в которой кланы из королевского окружения продолжили свои ссоры на поле боя, в присутствии врага. Несколько рыцарей оспаривали друг у друга честь взять в плен Рено де Даммартена. К этому горячо стремились Гуго и Готье де Фонтен, а также Жан де Рувре. Но тут подоспел Жан де Нель, один из рыцарей-фаворитов короля Филиппа и к тому же брат зятя Бартелеми де Руа. Вильгельм Бретонец, выбравший сторону Герена, критикует этого Жана де Неля, которого он не любил. Разве не был этот рыцарь из числа сторонников Бартелеми де Руа, главного соперника епископа Санлиса в кулуарах власти? Кроме того, Нель был одним из самых заметных представителей средней знати, пользовавшейся покровительством короля и недолюбливавшей Герена, этого человека, вышедшего из ниоткуда, который так сильно желал восстановить королевскую власть и столь хорошо ладил с городами. Филипп Август изгнал со своего двора магнатов, пусть так, но вокруг него должны были оставаться знатные люди, которые, хотя и были менее высокого происхождения, чем герцоги или владетельные графы, тем не менее находились в оппозиции к Герену, этому простолюдину, столь стремившемуся ограничить возможности феодалов и все больше прибиравшего власть к рукам. Опять капеллан-хронист изображает в черных красках Жана де Неля, который, конечно, был красивым мужчиной, но не обладал отвагой, соответствующей его стати, и старался держаться подальше от битв с их опасностями. Однако теперь он посмел показаться и претендовать на то, чтобы собрать плоды победы. Он выступил вперед и пожелал взять в плен Рено де Даммартена. Тот скорее предпочел бы отдаться в руки Герена, который только что подошел. Но совершенно неожиданно появился Рауль д’Ауденарде со своим рыцарским отрядом при знамени. Рено на несколько мгновений зажегся надеждой на спасение. Напрасно: Ауденарде и его люди попали в плен. Тогда Герен приблизился к Рено де Даммартену, и тот, сдаваясь, вручил ему свой меч.

Семь сотен брабантских наемников-пехотинцев все еще топтались в растерянности на плато. Они больше не получали приказов от своего хозяина, зятя Филиппа Августа, герцога Лувен-Брабантского, который, продолжая вести двойную игру, покинул их. В итоге они дали себя перебить сиру де Сен-Валери, который, командуя пятьюдесятью рыцарями своей земли Понтьё и двумя тысячами пехотинцев, полностью очистил поле боя от сил противника.

Битва закончилась, опустилась ночь, поздняя в этой северной местности. Король Франции опасался, как бы рыцари, пустившиеся преследовать беглецов, не заехали слишком далеко, не заблудились в темноте и не попали в засаду. Дабы они избежали смерти или плена, трубы и горны заиграли сигнал вернуться в свои боевые порядки.

Филипп II его советники перешли через реку Марк, вернулись в лагерь, где были расставлены шатры и размещен багаж. Они могли это сделать без риска для себя, поскольку отстояли и защитили Бувинский мост, главную ставку битвы. Король велел, чтобы перед ним предстали самые знатные пленники: пять графов, двадцать пять баронов или рыцарей-баннеретов, сотня других рыцарей. Перед тем как лечь спать, королю оставалось выполнить лишь одну задачу: он продиктовал письма, чтобы известить о победе принца Людовика, город Париж и Фридриха II. Он велел срочно доставить к последнему из названных позолоченного орла и дракона, распорядившись предварительно их починить.

В этом походе — одном из многих, настолько похожем на другие, что, кажется, утомительно было бы его описывать, — тем не менее случилось событие: битва при Бувине. Счастливая случайность? Взвесив факты, не следует ли увидеть в этом скорее заслугу Герена, который с холодной волей, рассудительностью ухватился за представившуюся возможность и настоял на том, чтобы вступить в битву, вопреки мнению всех или почти всех, на позиции, которую он считал наиболее благоприятной? В любом случае победа короля Франции над императором Оттоном, над иноземными участниками коалиции, а также над его собственными мятежными вассалами была полной, решительной и сокрушительной. Отныне новая королевская власть крепко держала в своей деснице королевство и великих региональных феодалов. Это, конечно, не мешало их потомкам восставать в XIII и последующих столетиях, как только королевская власть проявляла некоторую слабость, особенно в периоды несовершеннолетия королей. Однако на тот момент зачатки государственности, заложенные королем, епископом Санлиса и их сторонниками, могли развиваться, ибо их защищал успех, достигнутый при Бувине, и память о нем. Король и его соратники действовали как можно лучше и быстрее, чтобы не растерять плодов победы.

В понедельник 28 июля королевская армия покинула Бувин и сразу направилась по дороге на Париж. Она провела ночь с понедельника на вторник в Дуэ, в двадцати километрах к северу от Бувина. Двадцать девятого июля она покрыла тридцать километров и прибыла в Бапом. Этот город стал сценой яркого события, отбившего у королевской власти охоту проявлять слишком большое милосердие по отношению к своим прямым великим вассалам: к графу Фландрии и уж тем более к графу Булони. Филипп II так считал их ответственными за большинство своих трудностей. Однако, даже будучи пленником, Рено де Даммартен попытался отправить одно послание из Бапома в Валансьенн, где находился Оттон. Советуя императору продолжать войну, он побуждал его направиться из Валансьенна в Гент. Там, проведя набор среди блавотенов и всех остальных, кто роптал против короля Франции, Оттон мог быстро восполнить свои военные потери и возобновить наступательные действия.

Когда это послание было перехвачено, Филипп Август впал в жестокий гнев. Он понял, что его товарищ детства мечтает лишь об измене и мести. Король отдал приказ доставить его в Перонн и держать там в цепях. Филипп так и не освободил его, и даже после королевской кончины Рено де Даммартен оставался в темнице, где и умер в 1227 году. Что касается Феррана, то ему пришлось ждать до 1226 года, чтобы наконец получить свободу.

Заключение под стражу этих двух великих персонажей, кажется, было внушительным свидетельством того, как дорого можно поплатиться за мятеж против короля Франции. Филипп мог себе позволить проявить больше милости к остальным. Он простил одного подвассала, а также Рауля д’Ауденарде, который не был его непосредственным вассалом и всего лишь следовал за своим сеньором, графом Фландрским. Даже в пору победы при Бувине королевская власть не могла еще систематически карать подвассалов, которые до сих пор не поняли, что верность по отношению королю должна главенствовать. Филипп помиловал даже одного мятежного прямого вассала, Эрве, графа Невера, и разных прямых вассалов из Пуату: он ограничился тем, что заставил их заново принести клятву верности.

Безжалостный по отношению к графу Фландрии, король велел заковать его в цепи и поместить в железную клетку, поставленную на повозку, которую тянули четверо ферранов, то есть коней серой масти (chevaux ferrants). Из-за этого получила хождение злая игра слов: «четверка ферранов, хорошо подкованных, тянет Феррана, хорошо закованного» («quatre ferrants bien ferres trainent Ferrand bien enferre»). Согласно одному из манускриптов «Деяний», король якобы довольствовался тем, что поместил закованного графа в носилки; их везли двое подкованных коней, что также позволяло играть со словами.

Возвращение в сторону Парижа имело вид триумфального марша, который далеко превзошел триумфы римских императоров. Так утверждает, без малейших колебаний, Вильгельм Бретонец, ибо некогда ликовал только один-единственный город, Рим, тогда как после Бувина целое королевство бурно выражало свое чувство гордости и облегчения. Обитатели городов и деревень, через которые следовали победители, толпились вокруг них, выкрикивали имя своего короля, танцевали и пели от радости. Жнецы оставляли свою работу, сбегались к краю дороги, положив грабли и серпы себе на плечи. В Париже ученые, клирики и весь народ выступил навстречу армии победителей. Праздник длился неделю, днем и ночью, ибо факелы и фонари озаряли город. Прикрепленные к окнам шелковые ковры украшали дома.

Добыча была внушительной. Во время своего бегства участники коалиции бросили войсковое снаряжение, провиант, бочки с вином и одежду, которые перевозились на огромных повозках. Хронисты не слишком останавливаются на этих трофеях. Впрочем, банды воров и грабителей, которые сопровождали любую средневековую армию, воспользовались темнотой в ночь с 27 на 28 июля, чтобы обобрать тела мертвых и раненых. Слишком усталые, солдаты короля не провели тщательного осмотра поля боя и планомерного сбора трофеев, а уже следующим утром Филипп Август отдал приказ выступить в сторону Дуэ. Поистине, самая ценная добыча заключалась в знатных пленниках, которые должны были выплатить тяжелый выкуп, прежде чем получить свободу. В этом отношении победа при Бувине была очень щедрой. Насчитали сто семьдесят семь видных пленников. Среди них, однако, указаны два простолюдина: один богатый горожанин из Валансьенна и «король мошенников» из коалиционной армии, который назвался сержантом. Можно удивиться, обнаружив таких персонажей среди пленников большой известности, но победители, вероятно, надеялись вытребовать за них внушительную сумму денег.

Какого размера достигали выкупы? Нам это неизвестно, поскольку королевские счета за 1214 год не сохранились. Лишь благодаря нескольким письменным ручательствам мы знаем, что выкупы были значительными. Так, двенадцать рыцарей (коннетабль Фландрии, граф де Сен-Поль и другие) поручились на две тысячи ливров в пользу рыцаря де Гримберга, одного из побежденных при Бувине, которого охраняла сельская коммуна Брюйер-ан-Ланнуа, а Арнуль д’Ауденарде, хотя и сам был пленником, дал ручательство на тысячу ливров по отношению к Даниэлю де Маскелену, «который находился в руках Невелона Маршала».

Странный, на первый взгляд, факт, но Филипп Август отказался взять выкуп с Рено де Даммартена, а также и с графа Фландрского, хотя за последнего предлагалась более значительная сумма, чем за других пленников: ко времени его освобождения, наступившего в 1226 году, то есть уже в правление Людовика VIII, эта сумма поднялась до пятидесяти тысяч ливров. Филипп Август предпочел, чтобы долгосрочное заключение двух непокорных вассалов послужило уроком для других строптивцев и удержало их от мятежа. Кроме того, разве не было это одним из средств давления на Фландрию? Жанна, графиня Фландрии-Эно, подчинилась немедленно и уже 1 ноября 1214 года обязалась выдать в обмен на Феррана сына герцога Лувенского, поскольку сама она была бездетной. Этот обмен не состоялся, но в остальном графиня, обещавшая снести укрепления Валансьенна, Ипра, Ауденарде, Касселя, а также вернуть все земли Жану де Нелю, кастеляну Брюгге, и другим верным сторонникам короля Франции, выполнила свои обязательства. Тем не менее скорого возвращения своего супруга она не увидела.

Поскольку король Филипп отдал большинство видных пленников под охрану коммун, некоторых представителей знати или же членов своего окружения, можно предположить, что он оставил им часть выплаченного выкупа. В любом случае те, кому он поручил это задание, извлекли определенную выгоду: например, получили денежную компенсацию за содержание пленников и, прежде всего, повысили свой престиж.

Кто именно был получателем выгод от охраны пленников? Исследование позволяет выявить богатые сведения. Из 176 видных пленников 101 был вверен под охрану сельских и городских коммун. Тем не менее остальные не достались полностью представителям знати. Обнаруживается определенное число тех, кто был заключен в Компьени (но не выдан при этом компьенской коммуне): два воина, плененных при Бувине, и 11 других персон, взятых в плен в городах (шесть — в Куртре, два — в Дуэ, один — в Сент-Омере и один рыцарь со своим оруженосцем — в Лилле), не были отданы под охрану какого-либо конкретного рыцаря или какой-либо коммуны. Кроме того, королевская власть поместила 38 пленных рыцарей в Великий Шатле Парижский без дополнительных уточнений. Неизвестно, пожелал ли король потом наградить этими пленниками членов своего окружения или доверил их городу Парижу, который не имел статуса коммуны.

Рассмотрим теперь пленников, чья принадлежность не вызывает сомнений. Два персонажа, которые, кажется, были администраторами, Жюда и Жан Пааль, держали 9 пленников под своей охраной, а тюремные сержанты должны были наблюдать за двумя рыцарями, а также за Даком Даррасом, горожанином Валансьенна. Помимо «короля мошенников» из вражеской армии знатные сеньоры получили под свою охрану только 13 рыцарей. Среди них были видные особы, которых, впрочем, рассматривали прежде всего как заложников. Как же они распределялись? Распределение было весьма поучительным. Хотя король давал епископу Санлиса всё больше властных полномочий и даже доверил ему общее командование армией в битве Бувине, он тем не менее не отдал под его охрану ни одного пленника. Следует ли видеть в этом волю самого Герена, который, по примеру короля, считал себя выше этой задачи? Нет, есть более простое объяснение: епископ не мог служить тюремщиком. Однако, по всей вероятности, Филипп Август воспользовался случаем, чтобы показать, что он остается хозяином положения и знает один из главных принципов делегирования властных полномочий: не наделять ими лишь одного-единственного персонажа. Если он был вынужден или считал полезным кого-нибудь возвысить, ему приходилось одновременно покровительствовать другому человеку или клану в своем окружении, чтобы, поддерживая соперничество, обезопасить будущее и придать благоразумия тому, кто был им продвинут по службе. Так, решая вопрос об охране пленников, король Филипп оказал милость придворным противникам Герена, то есть Бартелеми де Руа и его сторонникам. Он доверил Руа охранять графа Фландрии, а Жану де Нелю — графа Булони. В битве при Бувине Герен взял в плен Рено де Даммартена, лишив этой чести Жана де Неля, и вот теперь король выдал пленника именно де Нелю, которого сторонники епископа Санлиса так сильно презирали.

Под охрану своего кузена, Робера де Дрё, Филипп отдал графа Солсбери, надеясь таким образом обеспечить его обмен на сына графа Эврё, который был пленником англичан еще с весны 1214 года. Однако король Англии отверг это предложение, по крайне мере на тот момент. Другой представитель рода Капетингов, Робер де Куртене, граф Суассона, Невелон Маршал, Ангерран де Куси и его брат Робер получили каждый лишь по одному рыцарю из менее видных линьяжей, как, впрочем, и некоторые другие знатные феодалы. Хуже всего оказались наделены четверо рыцарей, которым пришлось охранять одного-единственного пленника.

Между тем в пленных рыцарях и даже в особах из очень знатных линьяжей не было недостатка. Но королевская власть стремилась как можно лучше выказать свое благоволение коммунам. В этом отношении чувствуется влияние Герена, и, без боязни ошибиться, можно предположить, что король был в полном согласии с ним, поскольку он без колебаний выражал ему свое неодобрение, когда считал это необходимым. Разве не доверил Филипп охранять Рено де Даммартена Жану де Нелю, забрав его у Герена? И вот теперь городские коммуны стали охранниками видных особ: коммуна Бове получила графа Текленбурга, коммуна Суассона — графа Дортмунда, а коммуна Компьени — Рауля Биго, еще одного внебрачного сына Генриха II. Распределение рыцарей прошло следующим образом: коммуна Бове, наделенная наиболее щедро, получила 12 из них; затем коммуны Суассона и Амьена — по 10, коммуна Корби — 9, коммуна Монтрей-сюр-Мер — восемь. Хотя коммуны Мондидье, Руа и Эдена получили по 6 рыцарей каждая, коммунам Нуайона и Комьени досталось лишь пять, то есть столько же, сколько некоторым сельским коммунам, и даже меньше, чем одной из них.

Король и Герен действительно выказали большое благоволение сельским коммунам, когда вверили под их охрану 24 рыцаря, то есть треть от того числа, которое получили городские коммуны. Точнее говоря, здесь идет речь о союзах сельских коммун, поскольку Брюйер-ан-Ланнуа с его шестью пленными рыцарями объединял вокруг себя три другие деревни, которые тоже пользовались правом коммуны. Вайи-сюр-Эн, объединявший в своем союзе еще пять населенных пунктов, оказался наделен пятью пленными рыцарями. Коммуна Грандлэна с шестью подчиненными деревнями получила лишь четырех рыцарей, так же как и коммуна Серни-ан-Ланнуа с ее шестью деревнями. В свою очередь, сельская коммуна Крепи-ан-Ланнуа также получила четырех рыцарей[253].

Несомненно, что королевская власть стремилась наградить сельских ополченцев, которые помогли ей в битве при Бувине, даже если некоторые хронисты и говорят об этом очень мало. Кроме того, не желали ли король и Герен показать знати, что она уже не столь необходима, как прежде, на войне и в сопутствующих делах? Это вполне возможно. Тем не менее приходится с тревогой констатировать: историки уделяют так мало внимания этим сельскими коммунам, что в некоторых трудах полностью смешивают их с городскими коммунами, тогда как города в своем мощном подъеме XII—XIII столетий все сильнее отличались от деревень. Но факты упрямы, а документы — и подавно. Селяне, прежде всего виноградари, помогли королю победить, и Филипп II их наградил — немного меньше, чем города, но больше, чем знать.

Обходя это обстоятельство молчанием, не стараются ли исследователи оставить в тени или даже вовсе игнорировать другое лицо Бувина и общества того времени, другое Средневековье — Средневековье коммуны? Не признававшая частной сеньории, эта коммуна несла ответственность за свой собственный военный набор, за свою административную автономию, и король рассматривал и учитывал ее наравне со своими другими «держателями», великими светскими и церковными вассалами. Современные исследователи еще могли бы в ограниченной степени допустить это в отношении городов, но вот теперь выходит скандал с этими сельскими коммунами и их автономными союзами, которые вносят сумятицу в наши слишком схематичные представления о Средневековье. То были главы (maitres) публичной власти, которые жаловали хартии крупным центрам (назовем Лоррис, Бомон-ан-Аргон, Приш), а нередко и их филиалам. Эти сельские привилегированные общины, которые иногда пользовались правом выносить смертные приговоры, признавали только власть сеньора-короля, сеньора-графа, сеньора-епископа и, более-менее долго, сеньора-кастеляна, пока тот сохранял за собой полное право собирать ополчение (droit de ban). Они отвергали, напротив, властные посягательства локальных сеньоров, которые желали бы нарушить обычай, восходящий по меньшей мере к эпохе великого освоения целинных земель.

Короче говоря, значение победы при Бувине состоит в том, что она помогла укрепить королевскую власть и спасти единство королевства, но она также предлагает непредвиденный случай лучше изучить социальную, политическую, административную жизнь Средневековья — жизнь, отличную от той, которую нам представляют множество справочников с крайне упрощенным изложением истории. В свете победы, одержанной при Бувине, и ее ближайших последствий король очевидно предстает в прямом контакте со своими подданными, городскими и сельскими ополченцами, свободными людьми, имевшими права автономии. На поле боя они точно так же обходились без сеньориального посредничества, как и в своих городах или деревнях. Разве не было это идеальной ситуацией, к которой должны были стремиться крепнущая королевская власть и зарождающееся государство? Признаем, что много столетий должно было пройти, прежде чем эти преимущества приобрели общий характер для всей страны, а частные посредники между центральной властью и народом были полностью упразднены. Однако это не повод, чтобы вообще не говорить об этом.

Как античная трагедия, битва при Бувине разрубила в пользу королевской власти узел межгосударственных и вассальносеньориальных противоречий, волновавших Запад. Эта победа имела удивительные последствия за границей. Она стала похоронным звоном для отлученного от Церкви императора Оттона, который несколькими днями позднее покинул Валансьенн и прибыл в Кёльн, наиболее активный центр партии гвельфов. Тем временем большинство других германских городов от него отвернулось и перешло на сторону его противника, Фридриха Гогенштауфена, который с энтузиазмом был принят в Майнце уже в начале июля 1214 года. Низложенный император Оттон не стал упорствовать и бежал в свои земли Брауншвейга. Там он бесславно умер в 1218 году. Папство и король Франции смогли утвердить на германском престоле своего общего кандидата.

Положение Иоанна Безземельного было немногим лучше. Его континентальные сторонники были повержены. Ферран и Рено попали в плен. Супруга Феррана, Жанна, графиня Фландрии-Эно, подчинилась Филиппу Августу, поскольку надеялась на освобождение своего мужа. Аэлиса, жена Рено де Даммартена, заняла такую же позицию. Прежде чем умереть в 1218 году, она тщетно умоляла короля Франции простить ее мужа. Ее дочь, наследница графства Булонь, вышла замуж за Филиппа Лохматого, сына короля Филиппа и Агнессы Меранской. Таким образом, находясь в темнице, Рено узнал, что ненавистные ему Капетинги унаследуют его владения. Гуго де Бов, который бежал с поля боя при Бувине, как можно скорее достиг морского берега, погрузился на один неф и отчалил в сторону Англии. Однако уже поблизости от Дувра неф перевернулся, и Гуго де Бов утонул.

Разброд среди вассалов короля Иоанна на Западе было полным. Вильгельм Бретонец в «Деяниях» пишет, что только Гийом де Рош, сенешаль Анжу, и Жоэль де Майенн хранили безусловную верность королю Франции. Все «высокие люди», владевшие землями в Мэне, Анжу и Пуату, снова потянулись к своему прежнему хозяину, королю Англии. После битвы при Ла-Рош-о-Муане они находились в ожидании. Известие о французской победе при Бувине побудило их как можно скорее изменить направление своего движения и выказать верность победителю. Конечно, наиболее ловкие, такие, например, как виконт де Сент-Сюзанн, лишь тайно договорились о своем переходе на сторону короля Англии и ожидали исхода конфликта, прежде чем объявить об этом официальным образом. Бувин всех лишил последних остатков щепетильности и нерешительности. «Испуганные известиями о столь великой победе», они постарались снова войти в милость к Филиппу Августу. Король Франции решил подвергнуть их каре. В конце лета он собрал новую армию, которая продвинулась до самого Лудёна. Виконт Туарский и главные вассалы со «всей Аквитании» прибыли к королю, моля «явить им милость и любовь». Филипп Август, который, «согласно своему обычаю, предпочитал побеждать врагов мирными способами, а не в битвах» (так, по крайней мере, смеет утверждать Вильгельм Бретонец), согласился на это и помиловал виконта Туарского. Он также даровал прощение остальным.

Почему он проявил милосердие к западным вассалам, в то же время отказав в этом графам Фландрии и Булони? Двое последних посмели сражаться с королем и лично атаковали его, тогда как бароны Запада отказались вступить в битву, в которой им предстояло встретиться лишь с его сыном. Кроме того, эти мятежники стали прямыми вассалами короля Франции лишь совсем недавно. К тому же они были столь многочисленны, что какое-нибудь общее наказание грозило полностью оставить без знатных сеньоров целые области или подтолкнуть их к новому союзу с Иоанном Безземельным, который все еще находился во Франции. Пьер Бретонский, кузен короля и муж племянницы виконта Туарского, также ходатайствовал за них.

Филипп Август не был заинтересован в том, чтобы слишком угнетать свою знать, у которой иногда были некоторые извиняющие обстоятельства. Линьяжи и сеньории перемешивались до такой степени, что можно было обнаружить родственников, разбросанных судьбой по разным враждующим лагерям. Вильгельм Бретонец отмечает, что при Бувине Пьер Осерский сражался на стороне короля Франции, тогда как его сын воевал вместе с Ферраном, который при этом был его кузеном.

Кроме того, объявив общее помилование, Филипп Август лишил короля Англии большинства его континентальных вассалов. Эта потеря, вместе с унизительными поражениями при Ла-Рош-о-Муане и Бувине, тоже способствовала движению английской монархии в сторону разделения властных полномочий между королем, его баронами, прелатами и городами, тогда как королевская власть во Франции двинулась в совсем ином направлении. Разумеется, победа при Бувине не уничтожила феодальную общественную модель, но она сильно способствовала тому, что эта модель замкнулась в административных рамках фьефов. В дополнение ко всему великие вассалы были вынуждены признать, что они не, могут больше вмешиваться в государственные дела, пока у них не спросят совета, и что они должны предоставить королю и его советникам править самостоятельно.

Неприятности, обрушившиеся на Иоанна Безземельного после Бувина, хорошо известны. В то время как его вассалы собирались просить помилования у его противника в Лудёне, он находился примерно в двадцати километрах от этого города, но так и не посмел вступить в битву. Покинутый, он попросил о перемирии при посредничестве папского легата, Робера де Курсона, и графа Честера. «Великодушный» король Филипп, который, располагая множеством рыцарей и пеших сержантов, был способен завоевать всю Аквитанию, заключил в воскресение 14 сентября 1214 года перемирие сроком до Пасхи 1215 года, с возможностью его продления на следующие пять лет. Каждый сохранял за собой своих пленников и земли, которые захватил ко дню заключения договора. Иоанн Безземельный, владевший теперь на континенте лишь частью Пуату, а также Сентонжем и Гасконью, немедленно вернулся в Англию, тогда как Филипп Август выступил в путь на Париж и принял решение о строительстве одного аббатства вблизи Санлиса.

После того как Иоанн Безземельный вернулся на свой остров, его неудачи не кончились. Он принял крест, обязавшись таким образом отправиться в крестовый поход, и потребовал большую сумму денег от своих подданных. Он постарался также урезать часть их вольностей и привилегий. Магнаты и «весь народ» подняли мятеж против короля, который нарушил свои обещания, данные в предыдущем году. Действительно, 26 августа 1213 года Стефан Лангтон, архиепископ Кентерберийский, собрал баронов и прелатов в лондонском соборе Святого Павла. Король Иоанн тогда поклялся соблюдать права и обычаи в сфере правосудия, охраны и наследования фьефов, церковного имущества и т.д. Эти обязательства не слишком улучшили его положение. В 1214 году английские бароны отказались участвовать в военной кампании во Франции. Новые требования короля, прежде всего финансовые, которые последовали за поражениями 1214 года, еще более ухудшили отношения между Иоанном и его подданными. 21 ноября 1214 года королю пришлось наконец признать свободу церковных выборов. В день Рождества бароны и прелаты потребовали, чтобы король в должной форме принес присягу по поводу обещанных прежде вольностей и гарантий. Он попросил отсрочку до Пасхи 1215 года. Когда пришло назначенное время, магнаты потребовали ответа. Иоанн Безземельный отказал им. Тогда 5 мая 1215 года бароны объявили, что слагают с себя клятву верности. Король попытался рассорить своих противников и приказал конфисковать имущество наиболее строптивых. Однако мятежники двинулись маршем на Лондон и вступили в него 17 мая. Переговоры, необходимые для того, чтобы согласовать точный текст королевской присяги, начались 15 июня в Виндзоре. Девятнадцатого июня король Иоанн заверил этот текст, вошедший в историю под названием «Великая Хартия Вольностей». Она состояла из сорока восьми статей, и уступки короля в ней были велики. Он признавал привилегии Церкви, феодальные обычаи, привилегии городов и купцов, свободу личности. Он признавал ограничение своих прав, а также прав своих чиновников. Помимо трех случаев денежных выплат, установленных обычаем (выкуп короля из плена, посвящение в рыцари его старшего сына, выданье замуж его старшей дочери), все субсидии должны были вотироваться общим советом королевства. Кроме того, это совет, составленный из прелатов, графов, баронов и всех прямых вассалов короля, признал арбитражный совет из двадцати пяти членов, избранных баронами.

Множество лет еще потребуется, чтобы с точностью определить права короля и его подданных. Но по крайней мере в том, что касалось налогов, теперь допускался принцип разделения властей, хотя формулировки были еще расплывчаты, и именитые горожане, которые не являлись вассалами, не принимали пока участия в обсуждениях.

Охваченный великой яростью, Иоанн Безземельный удалился на остров Уайт. Без промедления он отправил посланников в Рим. Иннокентий III счел, что нужно защитить того, кто стал его вассалом в 1213 году. Папская булла от 24 августа 1215 года упразднила «Великую Хартию Вольностей»[254].

Тогда большинство английских баронов предложило престол Англии принцу Людовику, старшему сыну короля Франции. Они надеялись, что благодаря этому Филипп Август поддержит их мятеж. Они также знали, что Людовик женился на Бланке Кастильской, внучке Генриха II и Алиеноры Аквитанской[255]. Поэтому они призвали к себе наследника французского престола и, когда он прислал им примерно полсотни рыцарей в декабре 1215 года, присягнули ему на верность. В январе 1216 года флотилия, состоявшая из двадцати одного корабля, привезла подкрепление. Уже несколько лет находившийся на службе у короля Франции пират Эсташ Монах обеспечил безопасность морским конвоям и стал совершать рейды от берегов острова Сарк.

Между тем папа не оставил без помощи Иоанна Безземельного, тем более что он вовсе не хотел, чтобы король Франции стал слишком могущественным на Западе. В ходе предварительных заседаний на четвертом Латранском соборе, официальное открытие которого состоялось 11 ноября 1215 года, Иннокентий III уже подержал ратификацию временного отстранения от должности Стефана Лангтона, архиепископа Кентерберийского, самого яростного противника короля Иоанна. Папская булла, датированная 4 ноября, утвердила это решение.

Противодействие, оказанное папой предприятию его сына, раздосадовало Филиппа Августа. Однако очень скоро он переложил на Людовика всю ответственность. Он собрал баронов и прелатов на заседания, проходившие в Мелёне 24 и 25 апреля 1216 года. Там присутствовал и папский легат, кардинал Гвала, который решительно выступил в защиту прав короля Иоанна. Филипп ему заметил, что Англия не является частью патримонии Святого Престола, и его сын Людовик может оправдать свою экспедицию, ссылаясь на приговор, вынесенный Иоанну Безземельному пэрами Франции после преступного убийства Артура Бретонского. Однако этот довод, который на самом деле не был точным, не возымел силы, и легат продолжал стоять на своем. Уступив, король Франции отказался официально поддерживать своего сына, хотя и оставил для себя возможность иногда помогать ему тайком. Разгневанный на отца, наследный принц заявил, что должен повиноваться ему за свой французский фьеф (Артуа), но в Англии он сражается за наследство своей супруги. Однако, желая избежать любого конфликта с Церковью, Филипп Август не изменил своей позиции и благодаря этому не попал под церковное отлучение, которому вскоре подвергся Людовик вместе со своей женой Бланкой Кастильской и другими сторонниками. Некоторое время спустя Бланка вступилась за своего супруга перед королем. Она с горячностью упрекнула его в том, что он не помог своему сыну в трудной ситуации в те месяцы, которые последовали после его высадки в Англии.

Завоевание Англии продолжалось, но с большим трудом, несмотря на прибытие огромной флотилии, отчалившей 20 мая 1216 года из Булони, Виссана, Кале и Гравлина. Двадцать девятого мая 1216 года епископ Пьер де Рош, при поддержке легата, объявил принца Людовика и его союзников отлученными от Церкви. Смерть Иннокентия III, наступившая 16 июля 1216 года, ничего не уладила, поскольку его преемник Гонорий III сразу после своего избрания стал защищать Иоанна Безземельного. Английский король скончался 19 октября 1216 года и освободил престол для своего сына Генриха III, которого поддерживали папский легат и старый Вильгельм Маршал. Двенадцатого ноября 1216 года была заново утверждена «Великая Хартия Вольностей». Мятеж выдохся, и на опустошенную Англию мало-помалу снизошло спокойствие. Между тем новые подкрепления прибывали к принцу Людовику в феврале, апреле и мае 1217 года, прежде всего благодаря деньгам, которые настойчивая Бланка Кастильская вытребовала у своего свекра[256].

Но Филипп д’Обинье, который командовал флотом Генриха III, сумел перехватить французский конвой, состоявший из восьмидесяти кораблей. Обескураженный тем, что всё больше и больше английских баронов переходило на вражескую сторону, принц Людовик не стал продолжать борьбу: И сентября 1217 года в Ламбете был заключен мир, и папский легат скрепил его печатью. Получив компенсацию слитками серебра общим весом в десять тысяч марок, а также отпущение грехов от понтифика, принц Людовик вместе со своими рыцарями вернулся во Францию. Он высадился в Булони 28 сентября 1217 года. Даже спустя тридцать лет купцы и судовладельцы Гравлина, Арраса и Дуэ будут требовать возмещения за корабли и грузы, потерянные в ходе экспедиции.

Осторожные Филипп Август и Герен ни в коем случае не желали противостоять папству и потому проявили сдержанность. Победа, одержанная при Бувине, не нарушила полностью политическое равновесие в Северо-Западной Европе и не сделала из короля Филиппа ее единовластного хозяина, но она подарила ему господство над его собственным королевством. Королевская власть отныне обрела реальную силу, а оставшиеся крупные территориальные владения так и не получили самостоятельного политического значения. В этом смысле поражение графов Фландрии и Булони было полным.

Высадка в Англии послужила поводом для жестокой ссоры между Филиппом и его сыном Людовиком. Это ссора была не первой, ибо еще несколькими годами ранее вокруг наследного принца сформировалась придворная группировка, противостоявшая королю и Герену.

Любая власть вынуждена считаться с общественным мнением, и даже тот, кто правит самым скромным округом, не свободен от этого. Он не может игнорировать суждения, подсказки, планы или критические замечания, исходящие от его окружения. Более, чем кто-либо, король Франции должен был прислушиваться к тому, что говорили в тесном кругу власти. Но как насчет остальных — тех, кто не входил в этот круг? Что видим мы в ходе правления Филиппа Августа там, где развивалась литературно-интеллектуальная жизнь? Сначала было почти полное отсутствие взаимоотношений между Капетингами и писателями — они двигались по разные стороны исторического пути. Однако затем эта обособленность внезапно сменилась интересом со стороны литературных кругов по отношению к королю и его власти. На первом этапе поэты и прозаики критиковали эту новую королевскую власть, которая меняла привычный ход вещей и которую они не любили. Эта ситуация сохранялась до того момента, пока король и его сановники не сочли, что она принимает угрожающий характер. Парижские писатели, профессора и студенты объединились в группировку вокруг наследного принца Людовика, чтобы сделать его по меньшей мере соправителем, если не сменщиком, короля, которого они считали слишком опасным. Герен тогда энергично отреагировал и послал на костер наиболее дерзких интеллектуалов. Обнаружив, сколь опасно отдавать общественное мнение на волю оппозиции, власть поняла, что необходимо держать на оплате образованных людей, способных влиять на умы.

Очевидно, власть действовала в русле одной общей, ясно обозначившейся тенденции, ибо уже с самого начала правления короля Филиппа цирулировали благоприятные для него пророчества и появились свидетельства королевского внимания по отношению к сторонникам французской партии в северных или нормандских областях. Их поддерживали, используя уже хорошо отработанные методы подкупа путем пожалования субсидий, рент, земель или заключения брачных союзов. Но эти шаги были направлены на достижение конкретных результатов, а не на формирование общественного мнения[257]. При этом двор Капетингов долгое время проявлял мало интереса к литературе, в отличие от дворов Аквитании, Англии, Шампани или Прованса. С трудом можно назвать два литературных труда, связанных с королевским двором Франции: «Жизнь Людовика VI», написанную Сугерием, и «Жизнь Людовика VII», написанную Одоном де Брёйлем. Еще в начале правления Филиппа Августа два больших центра литературного творчества на французском языке, существовавших в королевстве, не были ни капетингскими, ни даже парижскими. Первый развивался при шампанском дворе под влиянием графини Марии, дочери Алиеноры Аквитанской. Другой значительный литературный центр, а именно Аррас, богатый город ткачей и деловых людей, недавно включенный в состав королевского домена, явил поэзию нового типа, в которой воспевались личные чувства. Яркий пример — Жан Бодель с его «Прощанием» («Conge»).

Традиционная лирическая поэзия, рыцарские романы, рассказы о крестовых походах — такие как «История священной войны», сочиненная Амбруазом д’Эврё к 1195 году, «Завоевание Константинополя», написанное Робером де Клари в 1204 году, или одноименный труд Виллардуэна, созданный в 1205 году, — не приносили никакой славы королю Франции[258]. Как правило, сочинения на французском языке, бурный расцвет которых только начинался, были нейтральны[259]. Между тем серьезные исключения из правила тоже были. Некоторые тексты выражают вялый или яростный протест, смотря по тому, о чем идет речь: будь то приверженность к прошлому, которое деградирует, или же ненависть к королевскому могуществу, этому возмутительному новшеству, которое так мешает. Некоторые сочинения, созданные в среде знати, иллюстрируют первый случай. Рыцарские романы, такие как «Рыцарь со львом», «Ланселот» или «Персеваль», сочиненные Кретьеном де Труа, которому покровительствовала Мария Шампанская, или лирические песни Раса Брюле, поэта при шампанском дворе, фламандца Жака де Сизуэна, пикардийца Блонделя де Неля или Гио де Дижона, воздают почет рыцарству и рыцарям[260]. «Феодальная литература» — так иногда говорят про эти сочинения, в которых воспевается земельная и военная аристократия, чье превоходство уже начало оспариваться новыми силами — городами с их крупным купечеством и деловыми людьми.

Другие сочинители не скрывают своей ядовитой враждебности по отношению к королю Франции. В одной из своих поэм пикардиец Конон Бетюнский неприязненно отзывается о юном Филиппе и его матери, столь плохо расположенных к нему, а поэт-южанин Бертран де Борн четырнадцать раз упоминает «Филиппа, короля Франции», с живостью порицая его за вялость, проявленную в отношении Ричарда Львиное Сердце, вялость, не позволившую ему оправдать надежды стольких людей. Напомним также, что речи, приписываемые Вильгельму Маршалу, создают не слишком лицеприятный образ государя-торгаша. Те, кто писал на тему Третьего крестового похода, высказывают еще более резкие оценки, чем этот англичанин или труверы Севера и трубадуры Юга, столь мало льстившие королю. Пророчество, которое Ригор привел в предзнаменование успехов короля Филиппа, получило хлесткое опровержение. Рассказы об этом странном заморском походе прославляют Ричарда Львиное Сердце и не отмечают короля Франции как героя. Нужен наглядный пример? Провансалец Фульк Марсельский в очень живых выражениях упрекает Филиппа II за то, что он преждевременно покинул Святую Землю.

А как обстоит дело с народной литературой? В первом ряду теснятся фаблио. Их сочинители задерживаются на картинах нравов и утрируют до крайности человеческие характеры и жизненные ситуации ради достижения эффекта контраста[261]. Можно квалифицировать как нейтральные большинство из них, и случается, что некоторые помогают королевской власти, высмеивая иногда духовенство и знать. Но сочинения, вышедшие из самых народных недр, становятся откровенно враждебными в случае с «Романом о Лисе». В отличие от ранних редакций, которые восходят примерно к 1150 году, списки конца XII — начала XIII столетия эволюционизируют в сторону более ясно выраженного антропоморфизма. Животный символизм усиливается и скоро становится беспощадным по отношению к власть имущим. Мелкие персонажи (петух, синица, кот) дурачат Лиса, тогда как сам он торжествует над волком, медведем и львом[262]. Здесь имеются в виду прелаты и сеньоры. Тем не менее самый сильный среди крупных зверей, лев, почти точно означает короля Франции, столь гордого своей возросшей властью[263]. Очевидно, народ не любил некоторые стороны этой новой королевской власти, которая хотя и защищала его от локальных сеньоров, была при этом повинна во введении новых налогов. Беззащитные перед грозными королевскими служащими, бальи, прево и сержантами, жители домена начали с того, что подвергли их осмеянию. Это, однако, не помешало им долго хранить в своей памяти обиды и выразить их в язвительных ответах, данных королевским ревизорам-дознавателям в 1247 году.

В городе много говорили о короле и его окружении. Образованные парижане, ученые преподаватели и студенты вели беседы не только лишь о своих специальностях, торговле или отвлеченных умопостроениях. Они также обсуждали жизнь королевского двора, слухи о котором порождали так называемые exempla («примеры»). Эти анекдоты циркулировали по Парижу, который все больше и больше становился настоящей столицей. Жак Ле Гофф выявил среди них семнадцать, имеющих прямое отношение к Филиппу Августу. Именно в его правление этот жанр получил большое развитие, поскольку до него Людовик VI стал героем лишь одного анекдота, а Людовик VII — четырех. Подчеркнем, что их письменная фиксация началась не раньше 1220 года. Этот запоздалый отход от устной традиции — который, кажется, должен был предать забвению многие старые «примеры» — не ставит ли под сомнение их присутствие в более значительном количестве в конце правления? Скорее всего, нет, ибо многие были тогда сориентированы и дополнены слухами, исходящими от Двора и благоприятными королю. Они, конечно, дают образ хорошо знакомый, но более лестный, чем другие сочинения, говорящие столь плохо о Филиппе Августе до определенного этапа, довольно позднего, его правления[264].

Поскольку эти анекдоты часто имеют местом действия Париж, Филипп выглядит в них прежде всего как парижанин. В них также восхваляется его «простота» (simplicitas), то есть прямота и честность — противоложность двуличия. В нем видели, таким образом, короля справедливого, государя, который, взирая на чужую смерть, помнит о собственной бренности. Шесть анекдотов (exempla) представляют его как шутника и любителя острого словца. Вот пример: Филипп пообещал богатый церковный приход в Перонне одному из самых смиренных клириков своей часовни, который просил его об этом. Однако король уточнил, что он должен предварительно собрать других своих клириков на совет. Попрошайка заметил, что это маленькое собрание сразу откажет ему в его просьбе. Так оно и случилось, ибо совет заявил, что клирик недостоин бенефиция в пятьсот ливров. Развеселившись, король ответил: «Он имел основание не желать, чтобы я собрал совет, и тем не менее он получит этот приход».

Одному жонглёру, который попросил у него милостыню во имя общей родни (Адама и Евы), Филипп дал всего один обол, то есть полденье. Видя изумление просителя, король объяснил, что его родня столь многочисленна, что он не может предложить больше: в противном случае, от его королевства ничего не останется.

Но последнее слово не всегда оставалось за королем. Однажды он пригласил за свой стол нуждающихся клириков. Один из них, богослов, отложил в сторону каплуна, чтобы унести его с собой. Филипп напомнил ему евангельское поучение: каждому дню довольно его заботы, и не следует думать о завтрашнем дне. Клирик возразил, что он желает отложить «заботу» в сторону, чтобы иметь возможность не думать о завтрашнем дне.

В некоторых случаях король Филипп льстит общественному мнению. Когда он изгоняет со своего двора жонглеров и скоморохов, он упрекает их за то, что они уходят с одеждами, предназначавшимися в подарок для бедных. В другом случае король велит закопать живьем в землю одного прево, виновного в следующем: он приказал вскрыть гроб и вложить в руку усопшего кошель с деньгами как свидетельство его желания продать виноградник, с которым не соглашалась расстаться вдова.

Другой анекдот более тонкий по смыслу: Филипп велел воздавать должное Церкви и в то же время указывал на богатство некоторых монастырей, которое так возмущало мирян. Молодой монах-бенедиктинец, одетый в кожаные сапожки по последней моде (то есть очень облегающие), пришел жаловаться на вымогательства одного сеньора. Король насмешливо заметил, что, должно быть, монах говорит правду, коль скоро вымогатель оставил ему так мало кожи. Несмотря на эту шутку, Филипп поспешил положить конец несправедливостям сеньора.

Некоторые анекдоты позволяют подозревать в них определенную пропаганду. Некоторые также показывают короля, который любил шутить с людьми скромного положения. Вот еще одно свидетельство: некий гонец попросил короля о подарке, который ничего не будет ему стоить. Заинтригованный, Филипп обещал исполнить просьбу. Человек пояснил, что хочет лишь прочитать «Отче Наш» ему на ухо. Верный своему обещанию, король согласился, и придворные, приняв посланника за доверенное лицо короля, впоследствии осыпали его подарками и оказывали ему покровительство. Эта необычная форма использования «публичности» показывает силу королевского престижа и угодливость людей из придворного окружения.

Однако другие анекдоты открывают менее благоприятное мнение относительно короля. Филипп Август однажды заявил, что в его эпоху уже нет таких рыцарей, как Роланд и Оливье. Один жонглер осмелился ответить ему, что теперь уже не найти и такого короля, как Карл Великий. Другие анекдоты тоже не придают Филиппу величия: его лекарь посоветовал ему разбавлять вино водой; король добился от него согласия на то, чтобы сначала выпить вино, а затем воду, но воспользовался этим разрешением, чтобы отказаться от воды под предлогом того, что вина больше нет. Это не более чем фамильярное представление, однако во втором анекдоте король изображается пьяным, а в другом рассказывается, как он проявил снисходительность к сильно напившемуся настоятелю монастыря.

Еще одна небольшая история имеет то достоинство, что в ней показана едкая язвительность королевского собеседника и в то же время практический взгляд Филиппа Августа на свою власть. Этьен де Гайярдон, один из главных секретарей королевской канцелярии, описывает беседу Филиппа с Пьером ле Шантром, известным интеллектуалом и теологом, который изложил свое представление об идеальном государе и об искусстве управления, ограничиваясь, впрочем, традиционными темами королевской власти, заботящейся прежде всего о соблюдении справедливости и равновесия между различными составляющими королевства. Король шутливо ответил[265]: пока его ментор не сотворил государя в соответствии со своими желаниями, ему следует довольствоваться своим королем — таким, каков он есть. Король, конечно, ловко отшутился, но какой иной ответ мог он дать? Он был королем новой формации, который стремился восстановить могущество королевской власти, ее суверенитет, и боролся против феодальной раздробленности. Он не мог в одиночку создать идеологию, которая соответствовала бы всем этим новшествам. Более полстолетия минует, прежде чем ученые законоведы из Орлеана найдут решение, осуществив тонкий синтез между писаным правом и обычаями. Это позволит юридически поместить королевскую власть поверх и вне рамок феодальной модели, которая выжила в подчиненном положении. На тот момент самые способные советники Филиппа Августа только и могли, что сравнивать его с сеньором, который руководит своим имением (доменом) и раздает держания своим вассалам и коммунам. Это служит лишь дополнительным подтверждением тому, что сначала идут факты, а затем для них изобретается адекватное юридическое оправдание. Институты утверждаются раньше, чем получают признание идейные спекуляции, их обосновывающие. Филипп Август предстает поэтому как король, который не похож на своих предшественников-Капетингов и не соответствует идеальному образу Карла Великого, искаженному и идеализированному за столетия феодализма. Следует принимать его таким, какой он есть, и не нужно оправдывать его поведение, столь отличное от поведения патриархального короля, снисходительного по отношению ко всем своим подданным.

В свой черед, король атакует собеседника лукавым вопросом: как так вышло, что среди нынешних епископов столь мало святых, тогда как прежде их было значительно больше? Пьер ле Шантр парирует удар, отвечая, что «ныне церковные выборы скорее происходят по внушению дьявола, нежели Святого Духа». Если еще были какие-то сомнения насчет продвижения Филиппом Августом своих кандидатов на церковные должности, этот ответ достаточно хорошо показывает, что оно имело место быть. Тем не менее видный теолог преувеличивает, огульно характеризуя все церковные выборы как дьявольские. При Филиппе Августе были и хорошие епископы, а кроме того, король был весьма далек от того, чтобы повсюду продвигать своих ставленников. Короче, Пьер ле Шантр часто впадает в крайности. Быть может, он сожалел, что столь мало профессоров становится епископами?

Наконец, эта беседа содержит для исследователя еще одну важную информацию. Она может быть довольно точно датирована, ибо случилась незадолго до смерти Пьера ле Шантра, скончавшегося в 1197 году. Выходит, что в то время смели спорить непосредственно с королем, и это утверждение в еще большей степени относится к последующим годам, когда общественное мнение выглядит сильно настроенным против него. Следует ли датировать анекдоты, благоприятные для короля, последними годами его правления, а недоброжелательные относить к предшествующему периоду? Можно лишь высказывать предположения по этому поводу. Ограничимся констатацией, что королевская пропаганда плохо согласуется с теми слухами, которые дают о Филиппе столь нелестный образ, и что другие служат средствами для благоприятной презентации.

Но, начиная примерно с 1209 года, документация свидетельствует, что люди во власти наконец поняли, что они не должны больше пускать общественное мнение на самотек и следует интересоваться тем, о чем говорят в городе. Пристальное изучение «Деяний» Вильгельма Бретонца, человека Герена, вкупе с другими свидетельствами показывает, что власть желала располагать более надежным средством, чтобы воздействовать на общественное мнение. Государственные руководители наконец прониклись более ясным осознанием своей важности и сочли пагубным оставлять общественное мнение без жесткого контроля в руках оппонентов. Теперь осталось изучить то, что послужило причиной для этого осознанного изменения позиции.

Примерно в 1206 году против короля и Герена поднялось весьма разнородное, но опасное объединение интеллектуалов, церковнослужителей, знатных людей и различных пропагандистов, группировавшихся вокруг наследного принца Людовика. То, что, на первый взгляд, было лишь типичным примером соперничества, которое часто возникает между стареющим отцом и находящимся на пороге совершеннолетия сыном, особенно когда речь идет о борьбе за власть, в этих обстоятельства приобрело необычно жесткий и затяжной характер. В долгосрочной перспективе из-за этого противостояния оказался видоизменен сам процесс наследования престола в роду Капетингов.

Группировка, которая поддерживала Людовика, получила жестокий удар в 1209—1210 годах, но она выжила, хотя и была сильно ослаблена. Время от времени она давала о себе знать, например, в пору высадки в Англии в 1216 году, и даже получала поддержку от Бартелеми де Руа. Эту теневую сторону правления, которую изо всех сил старались скрыть сторонники Филиппа и официальные историографы, стоит попытаться выставить свет — хотя бы ради того, чтобы выявить главный мотив отказа Филиппа короновать сына еще при своей жизни. На протяжении столетий историки наперебой утверждали, что он счел династию Капетингов утвердившейся на престоле до такой степени, что эта мера предосторожности — коронование сына при жизни отца — уже перестала быть необходимой. Пусть так, но изначальная причина была более прозаичной и прагматичной: было бы слишком опасно короновать амбициозного, неугомонного сына, которого поддерживало столько влиятельных людей и такая решительная супруга, как Бланка Кастильская. Но хотя король и держал узду на шее молодого принца, он приберегал его в резерве и даже защищал некоторых его сторонников после того, как Герен послал на костер нескольких идеологов, принадлежавших к оппозиционной группировке. Таким образом Филипп Август желал напомнить об угрозе соперничества тому, кому он позволил править. В дальнейшем это стало одним из постоянных правил великих королей-Капетингов: «всегда держать в огне сразу два куска железа» и проводить политику замены. Когда видишь, что некоторые противники епископа Санлиса, такие как Бартелеми де Руа и Жан де Нель, заняли столь видное место при несовершеннолетнем Людовике IX в пору «регентства» Бланки Кастильской, возникает настоятельная необходимость объяснить, наконец, темное дело, разыгравшееся за кулисами власти.

Уже известен хитрый литературный прием, когда под видом прославления одного правителя ведется пропаганда в пользу совсем других персонажей. Пример тому — творчество Готье де Шатийона, сторонника шампанцев, выдающегося латинского поэта той эпохи. Он родился в Лилле до 1135 года, учился в Лане, а затем в Шатийон-сюр-Сен, прежде чем стать нотариусом и протеже Гийома Белорукого, архиепископа Реймсского. Готье сочинил великую эпопею «Александрии» (Alexandreis), а также лирические стихи, в одном из которых он воспевает коронацию короля Филиппа, состоявшуюся в 1180 году, но при этом славословит Гийома Белорукого еще больше, нежели его племянника.

Хотя в целом восхвалители принца Людовика соблюдали определенную осмотрительность, некоторые из них заходили очень далеко в критике короля Филиппа. С 1195 по 1200 год Эгидий Парижский написал поэму «Каролинус» (Carolinus), которую он посвятил юному принцу Людовику, дабы побудить его к продолжению трудов его предков. Он прославляет больше деяния Карла Великого, нежели короля Филиппа. Именно первого из них Эгидий указывает в качестве образца, и если он подчеркивает некоторые заслуги второго, чей гнет более легок, нежели тирана, правящего в Англии, то затем продолжает без всякой снисходительности перечислять его слабости. Разве король Филипп не потерпел неудачу в Святой земле? Не он ли позволил обыграть себя Ричарду Львиное Сердце, уступив ему города в тщетной надежде на мир? Окольным путем поэт проводит резкую критику короля, порицая Вильгельма Бретонца, который совершал частые поездки в Рим ради достижения худой цели: королевского развода. Поистине, в этой поэме, которая должна была служить инструкцией юному принцу, подспудно присутствует лишь одна тема: настоящий наследник Карла Великого — это принц Людовик.

Еще дальше идет Ригор, который родился в Лангедоке около 1150 года, а затем стал монахом Сен-Дени и официальным хронистом короля. В «Деяниях» Ригор, не колеблясь, резко критикует Филиппа Августа за то, что он долго, ожесточенно отвергал Ингеборгу и его упрямство стало причиной многих бед. Завершив первую редакцию «Деяний» в 1196 году, Ригор выполнил вторую и преподнес ее принцу Людовику, что может показаться удивительным, поскольку в ней шла речь о правлении его отца. Затем он составил еще и третью версию, которую завершил в 1206 году, за три года до своей смерти. Король не мог больше терпеть, чтобы собственный историограф столь откровенно порицал его и при этом делал ставку на его сына. По правде говоря, по меньшей мере один раз Ригор жалуется, что выполнению его задачи хрониста мешает нехватка денежных средств. Следует ли утверждать, что король таким образом наказал его за столь откровенное злословие о нем? Кажется более вероятным, что в ту пору королевская власть еще не осознала, какой опасности подвергает себя, и не уделяла должного внимания «медийной», чтобы не сказать рекламной, поддержке. Не слишком важны причины этого, главное, что урок был усвоен. После трудных лет (1206—1209 годы) Филипп II Герен стали более щедры по отношению к тем, кто поддерживал их деятельность, и подбирали верных и ревностных пропагандистов.

Это было весьма своевременно, ибо вокруг принца Людовика собирались все более и более многочисленные сторонники. Однако было бы слишком рано усматривать в этом влияние Бланки Кастильской, на которой наследник престола женился в 1200 году. Совсем юная, она достигла к 1207 году лишь двадцатилетнего возраста и только начала вводить куртуазные традиции в королевское окружение. Можно лишь предполагать, что юный Тибо Шампанский, родившийся в 1201 году и воспитывавшийся при французском дворе, именно там пристрастился к лирической поэзии.

На самом деле образование группировки вокруг принца Людовика зависело прежде всего от упрямства короля, который отказывался принять к себе назад Ингеборгу, навлекая на себя, таким образом, гнев папы и широкое общественное порицание. Тем не менее не следует строить иллюзий. Для определенного количества персонажей такое поведение, которое, бесспорно, вызывало проблемы, было лишь удобным предлогом для того, чтобы заявить о своей оппозиции к королевскому правительству, стремившемуся упрочить свою власть.

Момент для того, чтобы выдвинуть на передний план наследника престола, был выбран удачно. В 1206 году Людовик достиг двадцатилетнего возраста и, таким образом, стал совершеннолетним. Именно тогда ярко проявилась активность учеников Амори де Бена, парижского ученого профессора, скончавшегося к 1205 году. Принц Людовик знал и весьма почитал этого видного преподавателя, который сделал карьеру, обычную для интеллектуалов той эпохи. Знаток в области свободных искусств, Амори перешел затем к толкованию Святого Писания и богословским размышлениям. В ту эпоху анархического изобилия мысли он создал влиятельное интеллектуальное течение. Нам остались от него лишь крохи, поскольку собственные сочинения Амори де Бена и записи его учеников были уничтожены в 1210 году, и мы знаем о них лишь благодаря обвинению в ереси, которое было против них выдвинуто. Однако один современный хронист, Цезарий Гейстербахский, пересказал пророчество «аморикан», имевшее хождение в Париже. Из него явствует, что эти интеллектуалы сильно интересовались политикой, были сторонниками наследного принца Людовика и желали ускорить его восшествие на престол[266]. Очень осмотрительные, «аморикане» проявляли большую осторожность в отношении Филиппа Августа: они пророчествовали, что король должен победить все королевства мира, но при этом полагали, что будущее принадлежит его сыну. Находясь под бесспорным влиянием Иоахима Флорского, ученики Амори де Бена возвещали эру Святого Духа и уточняли, что тот, на кого он снизойдет, станет править, никогда не умирая, — и это не король Филипп, а его сын Людовик.

Это было уже слишком. Когда пророчество распространилось, примерно к 1209 году, брат Герен взял дело в свои руки. Смелые идеи мэтра и его учеников облегчали его задачу. Амори де Бен якобы высказывал предосудительные мысли, утверждая, что каждый христианин является членом тела Христова, и на этом основании стал группировать вокруг себя некую секту, то есть группу, отдельную, автономную, отличную от церковного сообщества. Об этом не преминули донести папе, который потребовал, чтобы Амори де Бен отрекся от своих взглядов. Прежде чем умереть, примерно в 1205 или 1206 году, мэтр «произнес отречение краями губ, но не от сердца». Благодаря этому, ему смогли устроить христианское погребение близ монастыря Сен-Мартен-де Шан.

После его смерти ученики стали высказывать мнения еще более опасные. Они утверждали, что больше не следует считаться с Ветхим Заветом и что следует отменить таинства, содержащиеся в Новом, поскольку близится сошествие Святого Духа, согласно тому, что возвестил Иоахим Флорский, пророчествавший тогда в Южной Италии. В области философии они также продвинулись еще дальше, чем Амори де Бен, и пришли к крайним выводам идеалистичного пантеизма: поскольку Бог присутствует во всяком существе, и всякое существо есть Бог, то нет больше настоящей свободы, а вместе с тем исчезает и греховность. Тогда секта якобы предалась разгулу, разврату и плотским наслаждениям. Стало легким делом приравнять ее членов к альбигойским еретикам и перейти к смешению их идейных представлений с альбигойской ересью, поскольку осуждение брака нашлось и у тех, и у других.

Повод для карательных действий был, таким образом, найден, и церковные авторитеты перестали проявлять терпимость к учению «аморикан». Возможно, что, как это часто бывает, обвинительные формулировки приговора жестко очертили и довели до крайности то, что было лишь научной гипотезой и результатом смелого отвлеченного размышления, но в очередной раз осуждение брака стало решающим доказательством ереси, краеугольным камнем, по поводу которого нельзя было прибегнуть к уверткам. Не лишним будет задаться вопросом: брат Герен, который ради уничтожения секты объединился с епископом Парижа и папским легатом, действовал так лишь для того, чтобы сохранить институт семьи как залог продолжения человеческого рода и выживания общества? Можно в этом усомниться, если учесть, что он вмешался как раз в то время, когда «аморикане» стали толковать пророчество Иоахима Флорского в пользу принца Людовика, «короля вечного», что создавало реальную угрозу для власти Филиппа Августа, а также его привилегированного, «особого советника».

Все в том же 1210 году Герен и епископ Парижа, Пьер де Немур, брат Готье Младшего, другого члена правительственной команды, поручили начать расследование одному клерку, Раулю де Немуру, тоже родственнику Готье Шамбеллана по нисходящей линии. Едва получив это задание, Рауль сразу послал двух эмиссаров для сбора сведений в диоцезы Парижа, Санса, Труа и Лангра. Вскоре епископ Парижа и Рауль де Немур уже допрашивали учеников Амори де Бена[267].

Власть церковная и власть королевская трудились совместно, и официальный следователь мог благодаря этому вести дело с примечательной быстротой. Он выявил настоящих еретиков в этой секте «аморикан», которых архиепископ Санса и его викарные епископы поспешили осудить. Затем церковнослужители выдали подсудимых королю Филиппу, и тот без промедления приказал сжечь некоторых из них возле ворот Парижа, в месте, называемом Кампель. Даже выкопали из могилы останки Амори де Бена, ибо нельзя было оставить его покоиться в освященной земле после того, как его ученикам вынесли столь суровый приговор.

Известны имена тех, кого приговорили к сожжению. На костре погибли пророк «аморикан» Вильдрик, мирянин, парижский золотых дел мастер, и восемь клириков. Среди них только иподьякон Бернар не изучал теологию, но мэтр Гийом, другой иподьякон, прошел курс этой дисциплины, равно как и Этьен, священник из Вьё-Корбея, Стефан, священник из Селя, и Жан, еще один священник. Также был сожжен Дюдо, который уже десять лет изучал теологию и был писцом при Амори де Бене, то есть его помощником. Кроме того, погибли в пламени диакон Одон и церковный служка Леандр. Избежали костра мэтр Гаринус (Герен), который сначала преподавал свободные искусства, но затем стал профессором теологии и был наставником Стефана Лангтона, архиепископа Кентерберийского, а также Ульрих, один священник, который с очень давних пор изучал теологию (хотя мотивы этого «вечного студента» нам неизвестны), и диакон Этьен, — все трое были приговорены к пожизненному заключению. Наконец, Пьер де Сен-Клу, другой шестидесятилетний священник, также изучавший теологию, очень вовремя решил стать монахом, что позволило ему избежать заключения и осуждения[268].

Женщины из секты были помилованы. Понятно, что движение было парижским, поскольку мы точно знаем лишь об одном провинциале, Гийоме, иподьяконе из Пуату, который к тому же был магистром искусств в Париже, где изучал теологию. Осужденное учение, таким образом, затронуло среду парижских ученых, знатоков семи свободных искусств и, в еще большей степени, теологии. Впрочем, в 1215 году, в первых статутах, изданных Парижским университетом, кардинал Робер де Курсон запретил книги Амори де Бена, а также книги Давида де Динана. Однако льежский клирик и папский капеллан, Давид де Динан, чей пантеизм был даже более радикален, чем пантеизм Амори де Бена, не проживал в Париже и потому не подвергся преследованиям. Конечно, произвольная смесь из трудов Аристотеля и Амори де Бена, содержащаяся всё в том же приговоре, не была случайной, однако была ли она обоснованной? Следует учитывать, что по части логики труды Аристотеля были известны прежде всего благодаря сочинениям мусульманского философа Аверроэса. Кроме того, Амори де Бен зашел еще дальше в своем пантеизме, чем сам Аверроэс, отталкивавшийся от учения Аристотеля. Наконец, неоплатонические тезисы, доведенные до крайности, тоже могли породить пантеизм. Разве Церковь не осудила вскоре после этого один из трудов Иоанна Скотта Эриугены? Дело остается тем более туманным и странным, что мы знаем об идеях Амори де Бена и его учеников только благодаря некоторым выдержкам, содержащимся в тексте приговора и сочинениях хулителей.

Политические связи придавали делу «аморикан» еще более тревожный характер. Власть брата Герена оказалась под угрозой, по меньшей мере в той же степени, что и власть короля. Не пожелал ли он найти козлов отпущения и таким образом послать некое предостережение тем, кому пророчества секты пришлись очень кстати для того, чтобы ослабить, в пользу наследника престола, позиции Филиппа Августа и его главного советника? Герен победил, поскольку принц Людовик не стал коронованным государем при жизни своего отца. С 1210 года влияние Герена еще более возросло: не считая военных дел, он в дальнейшем стал почти единственным советником короля.

Власть Капетингов хорошо запомнила, сколь это опасно — давать оппозиционерам слишком сильно влиять на общественное мнение, и прониклась более ясным осознанием необходимости заняться пропагандой. Первая мера, принятая Гереном в этом новом направлении, состояла в том, что он доверил редактировать «Деяния» надежному человеку, Вильгельму Бретонцу, который таким образом сменил Ритора. Последний, бросавший столько горячих упреков в адрес короля, перестал писать хронику его правления еще в 1206 году, за три года до своей смерти. Вильгельм Бретонец принял эстафету. Получив бенефиции и пожалования, он стал наставником внебрачного сына Филиппа Августа, Пьера Шарло. Королевская власть, наконец, поняла, что это в ее интересах — хорошо заботиться о тех, кто служит ее пропаганде, и Бретонец не жаловался на свою судьбу, в отличие от его предшественника. Разве Ригор, будучи монахом аббатства Сен-Дени, не был слишком склонен отображать церковную точку зрения и придавать меньше рельефности всему тому, что в нее не входило? Очень хорошо усвоивший урок, Вильгельм Бретонец раз за разом восхвалял Герена и Филиппа Августа, как уже было показано. Занимаясь на досуге поэзией, королевский капеллан сочинил «Филиппиды» в подражание «Александриям» Готье де Шатийона и воспел в них славу Филиппа, иногда очень экстравагантным образом. Он не забывал, что влияние его покровителя, епископа Санлиса, зависит от короля, который мог резко лишить его своего доверия.

Королевская власть училась манипулировать общественным мнением неявным образом. Следует ли датировать мрачными годами первого десятилетия XIII века появление антикаролингской литературы? В «Деяниях саксов», сочиненных в период между 1204 и 1210 годами великим аррасским поэтом Жаном Боделем, есть несколько эпизодов, где Карл Великий откровенно представлен как император нерешительный, боязливый, малодушный и порой даже вслух помышляющий о самоубийстве[269]. Не были ли эти эпизоды результатом исправлений и добавлений, внесенных уже после смерти Жана Боде-ля, наступившей в 1210 году? Это вполне возможно. Но несколькими годами позднее сомнения уже будут недопустимы. В королевском окружении представляли Филиппа II по меньшей мере как равного Карлу Великому, как государя, который положил начало новой династии и который в некоторых случаях его превзошел. Была ли еще нужда непрестанно ссылаться на далекого императора, когда его самый настоящий потомок, принц Людовик, представлял собой реальную угрозу для правящего короля и для Герена, человека, второго по влиянию в королевстве?

В своем желании как можно больше прославить Филиппа Августа, его сторонники не пренебрегали использованием пророчеств. В третьей редакции описания королевства, которое епископ Санлиса поручил составить в 1220 году Этьену де Гайярдону, писцу канцелярии, приведено пророчество тибуртинской сивиллы, позволяющее возвысить короля Филиппа над всеми другими государями[270]. Очень серьезный ученый Этьен де Гайярдон объясняет, что Филипп, как и другие короли Франции, правил более долго, чем большинство пап, императоров и других королей. Он просит Бога продлить земную жизнь Филиппа и дать ему жить в его наследниках. Использование таких аргументов и одного пророчества в качестве влиятельного «информационного средства» — не было ли это лучшим способом ответить на пророчество Святого Валерия, ограничивавшее во времени правление династии Капетингов, а также на пророчество «аморикан», предрекавшее Людовику больше величия, чем его отцу?

Филипп II Герен не довольствовались лишь тем, что отказали молодому принцу в ранней коронации и даже в соправительстве в какой бы то ни было форме. Они сумели максимально отсрочить его посвящение в рыцари. Король и его главный советник дождались, когда наследник престола достигнет двадцатидвухлетнего возраста, чтобы посвятить его в рыцари в Компьени 17 мая 1209 года, в день Пятидесятницы. Меры, принятые против принца Людовика по этому случаю, достаточно хорошо показывают, сколь неудобным и опасным считали его властные сановники. Ему пришлось принести присягу, что он не будет никого принуждать ссудить ему денег и не возьмет никакого займа без согласия своего отца. Когда он достиг совершеннолетия, король уступил ему превотство Гатине, но только ради удовлетворения его нужд в деньгах, и наследник не принимал оммажа от своих вассалов. Также в 1209 году, по случаю своего посвящения в рыцари, Людовик получил Артуа, которое должно было отойти к нему еще после смерти его матери в 1190 году. Но хотя он и принял там оммаж у своих вассалов и прошел административное обучение, король продолжал строго наблюдать за графством, находясь в прямом контакте с местными вассалами и отдавая распоряжения своему бальи Невелону Маршалу, с которым он поддерживал переписку. Филипп II вел себя как настоящий хозяин Артуа, по-прежнему рассматривая эту область как составную часть своего домена. Известно даже, что в 1210 году эшевены городских коммун Эра и Сент-Омера поклялись Филиппу Августу помогать ему против его наследника, если тот поднимет мятеж и пойдет на разрыв. За принцем наблюдали, его сдерживали и контролировали, и злые языки утверждали, что он находится под каблуком у своей жены. Его порывистость и амбициозность использовали во всех сомнительных предприятиях, когда его отец не желал или не мог брать ответственность на себя. Яркие примеры — военные экспедиции в земли катаров и высадка в Англии.

Между тем Людовик, оставаясь наследным принцем, сохранил вокруг себя сторонников и писателей, которые продолжали заранее его восхвалять. Так, в 1217 году Гиральд Камбрийский в своем сочинении «De principis instructione» («О воспитании государя») высказывает Филиппу Августу одну умеренную похвалу, да и то лишь из политической вежливости, но при этом чествует его сына, столь образованного, столь приверженного свободным искусствам, которому он предполагал посвятить свои ближайшие книги. Следовательно, в тот момент существовала литературная группа, тесно сплоченная вокруг молодого принца и Бланки Кастильской.

Желая ограничить претензии епископа Санлиса и напомнить ему о необходимости соблюдать некоторую умеренность в отношении средней знати, в которой он нуждался, Филипп II оставил определенную свободу маневра клану, сплотившемуся вокруг Людовика и его супруги, и подготовил политический задел на будущее. Не старался ли он таким образом сформировать резервную команду, готовую сменить Герена, если тот потерпит неудачу, умрет или слишком зарвется? Позднее, после смерти Филиппа Августа, Бартелеми де Руа станет надежной опорой Бланки Кастильской и настоящим хозяином королевства, тогда как Жан де Нель будет вести переговоры о браке Людовика IX и Маргариты Провансской. Учитывая эти факты, нельзя больше сомневаться в давних предпосылках этого политического расклада.

Группа, жадная до власти и противостоящая Герену, сформировалась вокруг принца Людовика в последние годы правления Филиппа Августа. Те, кто ее составлял, с нетерпением ждали восшествия на престол наследника или новых опрометчивых и упрямых шагов короля Филиппа, которые подорвали бы его престиж окончательно. Не надеялись ли они прежде всего на отставку епископа Санлиса? Это возможно, но они недооценивали очень большие политические способности Герена, который сумеет удержаться у власти, несмотря на смерть Филиппа II, и даже получит от Людовика VIII назначение, которого он так долго ждал: должность канцлера. По правде говоря, хороший политический вираж будет выполнен и другим придворным, Вильгельмом Бретонцем. Осмотрительный и заботящийся о своем собственном будущем, равно как и о будущем своего патрона Герена, он посвятит «Деяния» наследному принцу Людовику в последнюю пору правления Филиппа Августа.

Итак, оппозиционеры, опасные для Филиппа II и Герена, присутствовали за кулисами власти. В то же время публицисты и писатели, которые, как Гиральд Камбрийский еще в 1217 году, подчеркивали в большей степени достоинства сына, нежели отца, дополнительно обостряли эту угрозу.

Будучи в первую очередь человеком действия, Филипп Август при этом не гнушался беседовать с таким известным профессором-теологом, как Пьер ле Шантр. Конечно, он не слишком интересовался большими абстрактными религиозно-философскими построениями. Тем не менее научные школы не оставляли равнодушными правящие круги королевства. «Деяния» дают тому доказательства, как только за их написание берется Вильгельм Бретонец. Разумеется, он описывает факты, примечательные для правления Филиппа II, политические и военные события, а также дипломатические соглашения. Его внимание приковано к действиям короля и членов его правящей команды, прежде всего Герена. Он старательно подчеркивает что, власть удостаивает милостей тех, кого желает наградить за верную службу или привлечь в ряды своих сторонников. Он называет несколько дат, имеющих отношение к великим персонажам королевства, зарубежных земель (например, даты смерти герцога Бургундского, императора) или к крестовым походам. Большая забота, с которой он регистрирует смерть определенного количества епископов и аббатов из королевских монастырей, а также избрание их преемников, показывает важность этих событий для правящего круга, будь то даже только в связи с регалиями.

Короче, Вильгельм Бретонец отражает главные заботы правительственных верхов, и когда он заостряет внимание на затмениях и необычных климатических явлениях, он ориентируется на круг интересов, обычный для образованных людей той эпохи. Но он не игнорирует ни идейные движения, ни школы. В самой середине рассказа, преимущественно политического по содержанию, вдруг появляются указания на эволюцию мысли, новаторские размышления и передачу знаний.

Почему автор зарегистрировал эти факты, вводя, таким образом, новшество в свой рассказ? Была ли это просто фантазия капеллана-историографа, образованного и любопытного? Этого объяснения недостаточно. Не будем забывать, что иногда королевское окружение должно было напрямую заниматься школами и идеологией, пусть даже только ввиду их политических связей. Если учесть тайные контакты принца Людовика с Амори де Беном и его учениками, эти заботы власти не были второстепенными. Взаимодействие, которое установилось между общественной жизнью и научным миром, не могло больше оставлять королевскую власть безучастной. Парижские школы, переживая бурный расцвет, привлекали лучших преподавателей христианского мира и все более многочисленные толпы студентов, прибывавших со всех краев Запада. Столкнувшись с этой новой реальностью, королевская власть не могла позволить, чтобы преподавательские и студенческие круги прониклись к ней враждебностью и стали источниками беспорядков. Под давлением обстоятельств королевская власть осознала свою ответственность по отношению к парижским школам, хотя она и не старалась еще проводить там систематическую пропагандистскую работу и не действовала согласно продуманному, разработанному плану. Король и его советники, которые поняли, сколь высоки ставки в этой новой игре, больше не могли ее игнорировать: если бы они оставили ее без внимания, это было чревато для них очень большими проблемами.

Итак, культурные явления решительным образом вторглись в сферу власти, которая стремилась восстановить государство. Однако королевская власть не позволила слишком сильно вовлечь себя в эти дела, и предпринятые ею шаги носили чисто прагматический характер. Было бы неверно приписывать заслугу учреждения Парижского университета Филиппу Августу и его правительственной команде. Они ограничились тем, что официальным образом одобрили, утвердили и учредили сообщество, объединение, «университет» или собрание преподавателей и студентов из парижских школ, которые уже и прежде, пусть худо-бедно, но функционировали. Другие профессиональные объединения, сообщества или «университеты», состоявшие из мастеров-хозяев (пекарей, мясников, ткачей, ювелиров и т.д.), слуг и учеников, тоже существовали задолго до того, как получили официальные статусы, некоторые из которых были письменно оформлены в правление Филиппа Августа.

Серьезная необходимость в настоящей организации школ была очевидна. Наблюдался большой наплыв в Париж студентов и профессоров[272]. Со всего Запада молодые и не слишком молодые люди прибывали в великий город Капетингов, дабы изучать там свободные искусства (литературу и науки), декреты и законы, медицину и в еще большей степени теологию, равно как и ее «служанку», философию или диалектику, которая теоретически относилась к свободным искусствам, но постепенно выделилась в почти отдельную дисциплину[273]. Уже в 1190 году диалектики дискутировали на Малом Мосту, отделяя себя от школы, находившейся в клуатре собора Парижской Богоматери. Там можно было послушать лекции известных теологов: Пьера ле Шантра, Алэна де Лилля и Симона де Турне, а также, начиная с 1194 года, Жиля де Корбея, который, пройдя обучение в Салерно, а затем в Монпелье, стал преподавать медицину в Париже. В плане медицинского ухода репутация Сибиллы, дочери лекаря Лузардуса, была велика в Париже примерно в 1200 году[274].

Между тем успехи парижских школ в области диалектики и теологии были еще более очевидны, тогда как в большинстве традиционных школ, функционировавших при знаменитых кафедральных соборах, таких как Реймсский или Ланский, продолжали отдавать предпочтение толкованиям Священного Писания и глоссам, составленным святыми отцами прошлого. Некоторые из этих каноникатных школ имели определенную специализацию (право в Орлеане, медицину в Монпелье, пение и музыку в Камбре), но большинство закостенело и клонилось к упадку. Напротив, в Париже выковывалась новая цивилизация с использованием достижений античности, умозаключений, выводившихся по всё более точным правилам, и христианских источников. Хотя самые прославленные парижские мэтры эпохи Филиппа Августа остерегались в этом признаться, они были учениками Абеляра и продолжали его исследования в области религии. Не без труда, они постарались выработать необходимые основы для правильных логических умозаключений, ибо тогда очень плохо знали труд греческого философа, который был наиболее подходящим для этой цели, т.е. Аристотеля. Ошибочные переводы и толкования сильно исказили его мысли в ходе столетий. Между тем к 1200 году один парижский профессор, Алэн де Лилль, заложил основы научной теологии, внеся уточнения в богословское знание согласно модели других наук, которые предполагали наличие правил, принципов и конструировались на основе этих допущений. Оставалось только ввести в практику и обучение столь прекрасную программу...

Это было еще не всё. Дополнительное затруднение возникло вместе с анархией, которую порождало изобилие парижских школ. По мере того как лучшие ученые христианского мира обосновывались между островом Сите и аббатством Сент-Женевьев и привлекали все больше слушателей, с остротой вставал вопрос о licentia docendi, то есть о разрешении на преподавательскую деятельность. Это разрешение был полномочен выдавать кандидатам только канцлер епископа Парижского.

Это, впрочем, было далеко не единственной проблемой. Многочисленность студентов и непоседливость некоторых из них беспокоили парижан. Вспыхивали драки. Одна из них стала отправной точкой для вмешательства королевской власти в мир школ. В 1200 году слуга одного студента, родом из империи, поссорился с содержателем таверны, который надавал ему тумаков. Желая отомстить, имперские студенты разгромили таверну. Королевский прево и горожане пришли на помощь, постарались арестовать виновных, вступили в бой со студентами и убили пятерых из них. Преподаватели и ученики пожаловались королю, требуя покарать прево и угрожая покинуть город. Разве этот случай не был уже достаточным поводом для того, чтобы оправдать вмешательство короля? Слава королевского города, куда «перешла ученость Рима и Афин», согласно выражению того времени, а равно и собственная репутация Филиппа II — разве не были они поставлены под вопрос? Мог ли Филипп Август и дальше игнорировать этих студентов, столь скорых на ссоры, провоцирующих беспорядки и подвергшихся вследствие этого безжалостному преследованию со стороны полиции и парижан?

Нельзя, однако, не учитывать и другой аргумент, говоривший в пользу королевского вмешательства. Одним из убитых студентов был Анри де Жош, представитель влиятельного линьяжа, чьи земли располагались между Брабантом, Эно и епископством Льежским. Этот молодой человек, который уже был избран епископом Льежским, заканчивал свое обучение, чтобы более достойно и с большим престижем занять свой пост. Будучи избран 3 марта 1200 года на пост епископа Льежского, Анри де Жош, кандидат Филиппа Швабского, союзника короля Франции с 1198 года, одержал верх над Гуго де Пьерпоном, которого поддерживал Оттон Брауншвейгский[275]. Поэтому было бы заманчиво предположить, что Филипп II расценил последствия этой драки как личное дело, поскольку он потерял в ней одну из своих пешек на европейской шахматной доске и союзника, который стоял бы во главе большого имперского княжества на Маасе. По правде говоря, не слишком важно, что послужило решающим стимулом. Главное, что король Франции в итоге вмешался.

Он, однако, не воспользовался случаем, чтобы наложить руку на школы. Это было не духе эпохи, чтобы власть ввязывалась в такие дела, и король был достаточно осмотрителен, чтобы не лезть в такое осиное гнездо. Но он должен был обеспечить мир и порядок в своей столице. Он не мог оттолкнуть от себя преподавателей и студентов, из которых определенному количеству суждено было стать специалистами в его администрации, казначействе или занять руководящие посты в королевских аббатствах и епископствах. Поэтому он решил вывести преподавателей и учеников из-под юрисдикции прево и отдать их под юрисдикцию епископа.

Однако предложенное решение натолкнулось на открытое противодействие со стороны преподавателей и студентов, ибо епископ и его канцлер воспользовались им, чтобы сдерживать быстрое развитие школ, конкурирующих со школой капитула собора Парижской Богоматери. Тут уже вмешался встревоженный папа. Он не мог оставить без внимания самый большой центр религиозного обучения на Западе. Если бы парижский опыт оказался успешным, папство располагало бы учебной моделью, которую можно было бы предложить всему Западу. Поэтому уже в 1208—1209 годах Иннокентий III взял инициативу на себя, предложив парижским преподавателям и студентам разработать свои уставы. В 1213 году он признал лишь юрисдикцию епископа и упразднил чрезмерные полномочия его канцлера в распределении лицензий на преподавательскую деятельность. В будущем канцлер сможет выдавать лицензии только тем, кого профессора сочтут достойными этого. В 1219 году четыре факультета (искусств, юридический, медицинский и богословский) объединят в себе преподавателей и студентов одной и той же дисциплины.

Папство стало, таким образом, покровителем Парижского университета. Кардинал де Курсон, папский легат, утвердил в 1215 году его первые известные уставы. Университетский курс был долгим: шесть лет обучения и двадцатилетний возраст для факультета искусств, восемь лет обучения и тридцатичетырехлетний возраст для факультета богословия. Очень активные методы обучения включали в себя lectio, то есть комментированное чтение текстов, а таксе disputatio, то есть дискуссии и ученые споры на высоком уровне между профессорами и студентами.

Епископ и его канцлер противились принятым решениям и вскоре очень ясно выразили свое несогласие с ними. В 1219 году преподаватели и студенты, сгруппировавшиеся в своем «университете», или ремесленном объединении, предприняли ответные действия. Проведя стачку с перерывом в занятиях, они добились постоянного права апеллировать к папе. Поскольку канцлер все еще претендовал на то, чтобы выдавать лицензии по своему собственному усмотрению (по меньшей мере до 1222 года), было принято решение больше не подлаживаться под него: теперь, чтобы преподавать, надлежало предварительно получить разрешение от мэтров университета на чтение одного вступительного курса лекций, или inceptio. Таково было происхождение докторантуры. Между 1219 и 1221 годами Парижский университет обзавелся собственной печатью, и в одном тексте от 1222 года упоминается о распределении студентов в соответствии с их происхождением по четырем нациям: французской (вместе южанами, итальянцами и испанцами), пикардийской (вместе с фламандцами), нормандской и английской (вместе с выходцами из империи). Тем не менее к моменту смерти Филиппа Августа университетские структуры оставались весьма незавершенными и были далеки от удовлетворительного состояния.

Хотели ли Филипп Август, Герен и другие советники совершить социальный переворот в королевстве? Вовсе нет. Они желали только придать королевской власти максимум могущества и авторитета. Это, следовательно, был политический проект — не социальный. Более того, главные факторы социальных инноваций утверждались и укреплялись за пределами королевской деятельности. Демографический подъем и технический прогресс, начавшиеся по меньшей мере с XI столетия, продолжали способствовать росту населения в городах и сельской местности. К концу XII века мощный людской поток устремился в города, возрожденные или новые. Как было прокормить это население и дать ему средства к существованию? Во многих областях не знали или уже забыли античный обычай, в соответствии с которым городские главы брали на себя задачу продовольственного обеспечения горожан. Перед лицом равнодушия публичных властей, неспособных, впрочем, действовать с эффективностью, производители, торговцы и деловые люди, не принадлежавшие к средиземноморскому бассейну, находили решения, подходящие к новой ситуации. Поставляя продовольствие, сырьё и обеспечивая продажу ремесленных изделий, они отнимали у сеньоров экономическое господство в самых развитых регионах.

Король и крупные вассалы не слишком участвовали в этом подъеме городов. Большая торговля, возникновение очень подвижной экономической конъюнктуры, связанной с предложением и спросом, более четкая специализация функций превращали город в великое горнило социальных инноваций. Наблюдала ли королевская власть за этими новшествами как простой зритель? Очевидно, что нет ни малейшего признака какой-нибудь королевской экономической политики. Самое большое, что можно выявить, это некоторые, чисто практические меры королевской власти, которая нуждалась в союзе с городами и не могла игнорировать того факта, что купцы хотели иметь в своем распоряжении менее затратные и более надежные пути сообщения. Она защищала их от знатных господ, столь склонных взимать тяжелые налоги с коммерции, ив 1216 году установила для графа де Бомона определенный тариф, который он не мог превышать. В 1183 году король способствовал прибытию фламандских купцов в свой домен, а в 1209 году взял под свое покровительство купцов, которые приезжали из Фландрии и направлялись на ярмарки Шампани. Королевская власть колебалась между одобрением коммерческой монополии и сохранением определенной конкуренции. Так, Филипп Август несколько раз оказывал поддержку парижским судовщикам, но в определенный момент ограничил их привилегии в отношении западных земель королевства, чтобы обеспечить выживание руанского купечества[276].

Королевская власть не могла, однако, оставаться безучастной при виде значительных состояний горожан — быстро нажитых, иногда непрочных, но часто преждевременных. Особенно сильно тогда преуспевали предприимчивые жители городов Фландрии, процветавших благодаря ткачеству и, согласно выражению Филиппа Вольфа, «находившихся на острие городского подъема»[277]. Завидуя этим огромным богатствам, король и его люди весьма желали бы взять от них какую-то часть. Чтобы достичь своих целей, они не придумали ничего иного, кроме как брать выкупы с заложников и большие налоги с наследства. Они принуждали богатых горожан из земель бассейна Шельды выплачивать единовременно от десяти до пятнадцати тысяч ливров, что иногда составляло половину ежегодного дохода графа Фландрского. Но люди короля не могли использовать такие методы постоянно и не сумели наладить регулярный способ изъятия части этих богатств. Это не мешало им пытаться иногда извлечь выгоду для себя и своего линьяжа. Бальи и прево без колебаний присваивали часть штрафов, полагающихся королю. Известно, что нотабли Артуа были вынуждены одолжить деньги дяде одного важного королевского администратора, Адама де Мийи, и вскоре после смерти Филиппа Августа Герен вмешался, чтобы заимодавцы не требовали выплаты долга.

Эти пробные шаги старших королевских служащих не должны удивлять, поскольку в то время первые деловые люди в истории быстро меняли места торговли, если их интересы того требовали. Примерно к 1100 году итальянские купцы стали закупать шерстяные ткани на ярмарках Фландрии, затем, к 1160 году, северные суконщики стали торговать в Шампани, а к 1200 году уже доходили с караванами до самой Италии. Но обвал цен на ткани в Генуе, случившийся в 1214 году после очень быстрого роста 1210—1213 годов, заставил их довольствоваться регулярными поездками на ярмарки Шампани, где они встречались с купцами из Италии. Следует ли сделать вывод об одновременном возникновении первого ткацкого кризиса, отмеченного в источниках, и второго известного нам зернового кризиса, чтобы дать новую версию Бувина, связанную с экономическими трудностями северных регионов? Конечно, нет, ибо это значило бы забыть о росте могущества королевской власти во Франции, о воинственном пыле рыцарей и ополченцев, а также о гении Герена[278].

Кроме того, по правде говоря, едва ли даже десять из ста процентов населения королевства знали о рыночной экономике с ее циклическими скачками-перепадами и ее возможностях быстрого обогащения или краха. Подавляющее большинство населения оставалось в рамках традиционной экономики, намного больше нацеленной на простое выживание, нежели на производство прибавочного продукта. Но в областях домена, где уже появилась новая экономика, как и в тех областях, где ее не знали, бальи и прево повсеместно уточняли объемы повинностей, причитающихся королю. Конечно, король более быстро, чем другие, отказался от своих зерновых культур, но сохранил свои виноградники и леса. Способствовала ли краткосрочная (трехгодичная) аренда королевских превотств развитию аренды сельских хозяйств в наиболее богатых регионах к концу правления Филиппа Августа? Это точно не установлено.

Напротив, другие королевские решения не замедлили оказать влияние на общество. Отнимая у светских или церковных сеньоров узурпированные ими полномочия (особенно судебные), король желал компенсировать им сокращение доходов и сохранял за ними различные баналитеты, прежде всего право мельничного помола. Но эти уступки вели к еще большему углублению имущественного разрыва, который отделял богатую знать от тех, кто имел лишь средние доходы, ибо не у всех были мельницы или значительные средства, необходимые для их постройки.

Решение от 1 мая 1209 года положило конец «фреражу» («frerage», дословно «братовству». — Прим, пер.) и вынудило каждого наследника или покупателя части какого-нибудь фьефа приносить оммаж вышестоящему сеньору, а не старшему брату или тому, кто держал основную часть расчлененного фьефа. Это способствовало распылению фьефов в парижском регионе по примеру Нормандии, которая знала этот обычай уже с давних пор. Кроме того, Филипп Август защитил права женщин и их детей с помощью двух ордонансов, которые он издал для всего королевства. Ордонанс 1212 года определял, что вдовья доля, которую супруг обязан заранее назначить своей жене, должна составлять половину от его имущества. Ордонанс 1219 года позволял родственникам какой-нибудь умершей замужней женщины взять назад не более половины ее приданого.

Поистине, такие постановления, очень редкие, не могли произвести переворот в обществе. Более важной для социальных изменений выглядит легкость, с которой простолюдины покупали сеньории и ухитрялись интегрироваться в знатные линьяжи путем заключения браков и получения рыцарского звания для себя самих или своих детей. Понятие знатности из-за этого становилось более расплывчатым, и реакция благородного сословия вскоре проявилась в том, что наследственное рыцарство было сделано критерием знатности, тогда как изначально знатный человек и конный воин были двумя различными категориями[279].

Едва конфискованная, Нормандия стала служить резервным фондом фьефов, которые использовались в качестве вознаграждения или как средство, гарантирующее верность получателя. За этим важным исключением, королевская власть распределяла мало земель и редко жаловала денежные фьефы, будь то в виде единовременной крупной выплаты или ежегодной ренты. Какова бы ни была их природа или источник, большинство этих королевских пожалований шло на пользу тем, кто служил непосредственно Филиппу II. Однако не было какой-нибудь общей меры между тем, что получили члены правительственной команды или же их союзники и другие служащие. Уже известно, что король проявил в Нормандии большую щедрость по отношению к Клеманам, Готье-Немурам, Герену и Руа, которые уже и так были хорошо обеспеченны в старинных землях домена. Король жаловал им новые сеньории, а иногда и кастелянства. Знатные люди из королевского окружения получали меньше, но представители родов Нель, Алансон и Монфор, то есть союзники Бартелеми де Руа, были среди главных бенефициариев. Ведя соперничество с Гереном и его административной клиентеллой, клан Руа затаился в тени, обеспечил свои тылы и воспользовался королевским благоволением, чтобы собирать сеньорию за сеньорией. Таким образом, благодаря брачным союзам между дочерьми Бартелеми де Руа и сыновьями Неля и Алансона, складывались новые влиятельные линьяжи.

Как обстояло дело с бальи? Некоторые, такие как Невелон Маршал, получали земли и сеньории. Но, как правило, королевская власть баловала их намного меньше, чем привилегированных придворных советников. Правда, некоторые бальи не останавливались перед тем, чтобы щедро пользоваться королевскими штрафами.

Служащие низшего звена — рыцари, сержанты и королевская охрана, сокольничие, повара, валеты, виночерпии и комнатная прислуга — тоже получали свою долю подарков. Можно перечислить примерно сорок из них за последние восемь лет правления. Что жаловал им король Филипп? Каждому понемногу. Кому дом, кому малый земельный надел или незначительные права. Иногда пожалования были обусловлены каким-нибудь обменом. Так, в 1217 году король уступил своему сержанту Бодуэну де Лию и его наследнику мужского пола землю, которую прежде держали Жан и Робер Моди, но сначала сержант должен был вернуть королю землю, которую уже получил от него прежде. Поистине, прямые пожалования превалировали.

В 1212 году король пожаловал имущество в Бриссоле своему повару Жерару Дюбуа, а в 1214 году — ренту в четыре с половиной мюида овса с территории Жювизи другому повару, Николасу. С 1214 по 1222 год он подарил кроличий садок своему рыцарю Гийому Бастету; рыбный садок и земли своему шамбеллану Пьеру Тристану, блестящему и отважному рыцарю, который спас ему жизнь на поле боя при Бувине; уступил поля и полевые подати Жервэ Тристану, другому рыцарю, а также земли некоторым сержантам. К чему продолжать эти примеры? Король выказывал щедрость в отношении тех, кто хорошо ему служил, на каком бы уровне это ни было.

Однако особенно щедр он был к своим видным советникам и некоторым представителям знати. Таким образом, встает вопрос: не желал ли король с помощью всех этих пожалований, больших и малых, создать новый феодальный класс, который был бы ему всем обязан и полностью предан? Допустим, что обширные фьефы, пожалованные членам правительственной команды и их сторонникам, а также некоторым баронам и кастелянам из королевского окружения, положили начало этому процессу. Тем не менее тенденция быстро заглохла, поскольку мало кто от нее получил выгоду, но особенно потому, что нормандская локализация большинства подаренных земель не позволяла явлению распространиться в масштабах королевства. Французская знать, старая и новая, захватила лишь герцогство Нормандское и именно там получила многочисленные земли: Роберу де Куртенэ достались Конш, Кадок и Тони, Бартелеми де Руа — Акиньи, а Готье Младшему — Эквиль. Король пожаловал Анри Клеману Аржантан, тогда как представители фамилии Майи обосновались в округе Карантана, а семейство Леви — вокруг Труаго. Впрочем, даже фьефы, конфискованные в Нормандии и розданные людям короля, покрывали только часть герцогства, и в этом угадывается желание смешать французскую знать с нормандской. Робер де Вернон, например, оставил Вернон и еще один фьеф в обмен на французские фьефы. Поистине, в этом можно усмотреть лишь то, что королевская власть желала иметь верных вассалов, но нельзя заметить у нее ясного намерения создать новый феодальный порядок.

Это тем более невозможно, что далеко не все пожалования, в строгом смысле, являлись фьефами, и королевская власть иногда отказывалась от термина «фьеф», предпочитая использовать выражение «держать от короля» в описании королевства начала XIII века. Королевская канцелярия всеми способами старалась избегать существительного «фьеф», даже когда речь шла о землях, пожалованных рыцарям. Иногда создается впечатление, что это слово вызывало у писцов ужас, но они все равно были вынуждены его использовать, особенно, когда речь шла о больших фьефах. Впрочем, король быстро осознал опасность. Именно поэтому он пожаловал сыну своего коннетабля Мелло кастелянство Лош, ограничив возможность его перехода к наследникам мужского пола. Иногда он отдавал имущество в пожизненное пользование, например одну мельницу в 1190 году, однако не похоже на то, что он использовал этот метод, чтобы вернуть фьефу его временный характер. Вместо этого он прибегал к другим мерам предосторожности. Например, в 1219 году он потребовал от своего верного Гоше, графа де Сен-Поля, и от его дочери, вечную ренту за фьефы кастелянства Ториньи, которое он им пожаловал, и в том же году он установил символический чинш в двенадцать денье при пожаловании дворца в Термах (palais des Termes) консьержу королевского дворца шамбеллану Анри. На самом деле Филипп не желал создавать новый феодальный порядок, но он использовал старые методы, чтобы награждать тех, кто помогал ему выполнять его задачи.

Посмотрим еще на малые пожалования. Когда в 1219 году Филипп Август уступил поместье Буа-Арно Роберу де Лорри, пожаловал двадцать ливров ежегодного дохода с превотства Мелён своему виночерпию Матьё Керкю, а также один лес своему сержанту Рене де Ливрону, не желал ли он тем самым обеспечить безбедную старость своим добрым служащим? Однако отсутствие указаний на возраст бенефициариев, среди которых числилось много рыцарей и сержантов из королевской охраны, не позволяет еще утверждать, что речь идет о пенсионе по старости. Наконец, в отличие от больших земельных пожалований, расположенных преимущественно в Нормандии, крайняя разбросанность малых дарений побуждает задаться вопросом: не использовала ли королевская власть эти награды, чтобы поставить там и сям людей, способных осведомлять ее о том, что происходит во множестве областей[280]?

Взаимоотношения короля Филиппа с миром простонародья из городов и сельской местности затрагивали примерно 90% населения королевства. В самом деле, трудно оценивать численность знатных людей и членов их семей более чем в 120 000 или 130 000 человек, что составляло примерно 1% от всего населения. Всех представителей духовенства, как белого, так и черного, было не более 260 000, то есть примерно 2%, и это учитывая существование тридцати тысяч приходов и многочисленных общин каноников и монахов, мужских и женских.

Вот новое доказательство некоторого отхода знати на задний план: в 1206 году жители городов Фландрии приняли обязательство хранить верность в отношении короля. При этом они выступали в качестве гарантов соблюдения условий брачного соглашения между Филиппом Намюрским и Марией, дочерью Филиппа Августа, а также в качестве охранителей Жанны и Маргариты, дочерей и наследниц Бодуэна Константинопольского, которые прежде на некоторое время были отданы под охрану все того же Филиппа Намюрского. Какое лучшее доказательство можно найти возросшему влиянию городов, чем эту практику, уже применявшуюся прежде графами Фландрскими в их графстве, самом урбанизированном в Нидерландах, где горожане составляли 30% от всего населения? Короли Франции последовали примеру графов Фландрских и тем самым нашли дополнительный способ избавиться от посредничества крупных сеньоров и вассалов.

Кроме того, король Филипп продолжил практику своих предков, освобождая многочисленных сервов. Он одобрил две тысячи актов освобождения, и к концу его правления сервы стали составлять меньшинство в Иль-де-Франсе, тогда как в Бургундии, Нивернэ и Шампани их численность все еще была преобладающей над свободным населением. Впрочем, король не был единственным сеньором, освобождавшим сервов. В.-С. Джордан недавно показал, что монастырские обители в области Санса даровали свободу многим своим севрвам в ходе XIII столетия[281]. В других областях королевства освобождение от серважа проходило даже еще быстрее, чем в королевском домене. К 1200 году сервов практически нельзя было найти в Нормандии, Пикардии и Фландрии. Но даже в тех областях, где они еще остались, их положение далеко не всегда было плачевным. В области Шатодёна даже встречается категория сервов-министериалов, которых обычно можно было найти только в императорских землях. В 1207 году Филипп Август подарил старшине капитула Шартра право серважа, которым он располагал над Йодикусом, мэром Бюленвиля, его женой и детьми. Думал ли он, что делает каноникам никчемный подарок? Это маловероятно.

Королевская деятельность в пользу сельских и городских общин велась, в частности, путем выдачи хартий вольностей, содержавших некоторое количество привилегий. Король Филипп не пренебрегал этой практикой, и уже под конец своей жизни, в 1223 году, даровал одну хартию жителям Бомон-сюр-Уаз. Иногда он даровал особые милости: например, позволял членам какой-нибудь общины самим распределять между собой бремя королевских податей. Уже в 1181 году он разрешил именитым горожанам Шатонёф-ле-Тур избрать десять нотаблей, уполномоченных определять суммы налогообложения и осуществлять их взимание.

Дарование статуса «коммуны» обеспечивало самую полную автономию сельским и городским общинам — всегда в том, что касалось финансов, административного управления и, в принципе, в том, что касалось правосудия. Но Филипп II осознал опасность последней из названных вольностей и в 1207 году, жалуя коммунальную привилегию городу Перонну, позволил суду эшевенов выносить приговоры только по незначительным преступлениям, оставив серьезные случаи на рассмотрение суда королевского бальи.

Сохранились королевские акты, касающиеся и других коммун. В 1207 году Филипп Август подтвердил привилегии Руана и специально уточнил, что коммуна должна функционировать в соответствии с условиями, на которых ее статус был прежде пожалован королем Ричардом. В 1215 году король Франции даровал коммунальную хартию городу Крепи-ан-Валуа, а в 1220 году сдал в аренду этой коммуне свои мельницы, расположенные в Крепи. Л. Каролю-Барре насчитал пятьдесят коммун, которые король Франции учредил, признал или утвердил в старинных землях домена. К этому прибавились многие другие, благодаря присоединению Турнези, Артуа, Пикардии, Вермандуа (Турне, Ланс, Амьен, Бапом, Шони и т.д.), Нормандии (Руан, Вернёй, Кан, Фалез, Понт-Одемер), Пуату и Сентонжа (Пуатье, Ньор, Сен-Жан-д’Анжели). С 1221 по 1225 год, вместе с конфискованным графством Понтьё, прибавились коммуны Абвиля, Дуллана, Рю, Креси, Вабана, Сен-Жосс-сюр-Мер, Майок-Ле-Кротуа и т.д.

Во времена Филиппа Августа королевская власть была очень либеральной по отношению к сельским коммунам, особенно в Ланнуа и Суассоннэ, и допускала даже создание союзов коммун, таких как Брюйер-ан-Ланнуа с тремя другими деревнями, Серни-ан-Ланнуа — с четырьмя, Грандлен — с шестью. Король Филипп положил конец лишь одному союзу, самому большому, — Анизи-ле-Шато в Ланнуа, включившему в себя еще семнадцать деревень. В 1174—1175 годах Людовик VII даровал деревни Анизи-ле-Шато и ее союзу такую же хартию, какая была у Брюйерской коммуны. Однако от епископа Лана, Роже де Розуа, немедленно последовала яростная реакция: он собрал рыцарей из окрестных земель и разгромил коммунальных ополченцев 14 марта 1177 года. Людовик VII хотел было за них отомстить, но дело замяли. Став королем, Филипп взял на себя защиту крестьян Ланнуа, которые жаловались на чрезмерные поборы. В 1185 году он назначил дюжину эшевенов, уполномоченных ведать налоговой разверсткой, вернул статус коммуны деревне Анизи и ее союзу. Нов 1190 году он снова ее упразднил, ибо сельский союз зашел слишком далеко в своих действиях: местные жители скупали оружие и устраивали военные экспедиции, преследуя свои собственные цели.

Филипп II не был наивен. Прежде всего, исходя из финансовых соображений, он нуждался в сельских и городских коммунах в своей борьбе против феодалов, и в этом смысле коммуны выступали как раковая опухоль, разъедавшая феодальный строй. Но он не мог им позволить в свою очередь превратиться в автономную военную силу. Если же этой угрозы не было, он, не колеблясь, создавал новые сельские союзы: вокруг Серни-ан-Ланнуа в 1196 году, для жителей Краннеля, Борьё и других деревень в 1217 году.

Между тем Филипп II его советники все более и более осознавали опасность, которую представляли для королевской власти городские коммуны. Они так и не даровали статус коммуны Парижу и Орлеану, упразднили ее в Этампе в 1190 году, отменили несколько коммун, пожалованных Иоанном Безземельным городам Донфрону, Эврё и Алансону. Королевская власть становилась все более недоверчивой. В одном из своих последних актов, изданных в 1223 году, Филипп пожаловал горожанам Бомона такие же привилегии, которых прежде добились жители Шамбли, но уточнил при этом, что не дарует им ни статуса коммуны, ни права на пригород.

Считала ли королевская власть, что время коммун подходит к концу? По меньшей мере она желала лучше их контролировать, и королевские бальи чаще всего добивались в этом успеха. Но терпеливая и настойчивая попытка расшифровать эти послания, пришедшие из глубин Франции — свидетельства, которые нельзя отвергать, несмотря на слишком частое искушение их игнорировать, — показывает, что эти коммуны, городские или сельские, хорошо послужили королевской власти. Эта помощь проявилась не только лишь на поле боя при Бувине. Следует ли еще сомневаться в желании королевской власти использовать коммуны в борьбе против феодалов? Достаточно вспомнить, что Филипп Август вмешивался в пользу коммун, расположенных вне королевского домена или зависящих от других сеньоров, а не от него, в пределах старинных королевских графств и Нормандии.

Уже в 1183—1184 годах король утвердил и обещал поддерживать коммуну в Дижоне. В 1185 году он обязался не сажать в темницу людей из коммуны Э в связи с их долговыми сделками, заключенными в землях домена, а к 1208 году он взял под свое покровительство коммуну Пуа. Еще одного свидетельства достаточно, чтобы снять последние сомнения. В июне 1223 года мэр и коммуна Ама под присягой обязались отдать во власть короля Франции замок, стоявший в их городе, если местный сеньор Эд будет противостоять королевской власти. Это произошло за несколько дней до смерти Филиппа, который не создал новый мир городов, но вместе с Гереном постарался его понять, приручить и использовать[282].

Так выражается Вильгельм Бретонец в своих «Деяниях», когда сообщает о смерти Филиппа[283]. Вслед за ним история тоже отметила величие этого короля. Историки не перестают единодушно расточать похвалы победителю при Бувине, «этому человеку, столь способному, столь благоразумному, столь отважному, великолепному в своих действиях, знаменитому, победоносному в битвах, прославленному многими великими триумфами, удивительно увеличившему могущество королевства Французского и сильно расширившему земли королевского фиска (домена)». «Он также мужественно сражался и победил многих владетельных князей, знаменитых и могущественных... Защитник и покровитель церквей, в частности Сен-Дени, он доблестно воевал с сарацинами в свои молодые годы... а в пору своей старости он не стал беречь сына, дважды послав его в поход против альбигойских еретиков...»

Увеличить по меньшей мере втрое площадь королевского домена, превратиться из короля-Капетинга, зажатого в своих графствах, в хозяина стольких территорий, присоединенных к старинным землям королевского фиска, — разве это не значило совершить славный труд? Тот, кто преуспел в этом великом деле, вполне заслуживал прозвания «Август», характеристики, обычно присваиваемой прославленному персонажу, которой приумножил то, что ему доверили. Между тем Филипп Август не ограничился этой задачей, поскольку сумел полностью разгромить грозную коалицию и победить императора, которого он вследствие этого счел равным себе. Он заставил великих вассалов склониться перед своей волей и одержал верх над самым могущественным из них, герцогом Нормандским, который был королем Англии. Безжалостный по отношению к изменникам, он придал новый блеск королевской власти, поставив ее на путь неуклонного возрождения. Его правительство создало солидную региональную администрацию, инициировало необходимые финансовые реформы, заложило основы настоящего государства. Победы при Мюре, Ла-Рош-о-Муане и Бувине позволили сохранить королевство в его границах и упрочили тот первичный государственный фундамент, опираясь на который, королевская власть смогла наконец выбраться из феодальной скорлупы, ограничивавшей ее в течение предыдущих столетий.

Слава Филиппа Августа в коллективной памяти еще более возросла благодаря демографическому, городскому и экономическому подъему, который не зависел он него. Основание и возведение стольких новых церквей придало особенно яркий ореол его правлению. Будучи свидетельством народной веры, а также могущества городов и их коммун, этот «opus frangipanum» («французский труд»), творчество французское по преимуществу, которое мы столь несправедливо продолжаем называть готическим искусством, зародилось в королевском аббатстве Сен-Дени и украсило сначала города домена. Затем оно распространилось по всему королевству и за его пределами. Напомним несколько великих его образчиков. Возведение кафедральных соборов в Лане, Суассоне, Сансе и Нуайоне началось до 1180 года; величественный фасад украсил собор Парижской Богоматери между 1190 и 1200 годами; собор Шартрской Богоматери начал возводиться с 1194 года, тогда как реконструкция кафедрального Руанского собора, сгоревшего после 1200 года, ускорилась после 1204 года; строительные работы в Реймсе начались в 1211 году.

Сильно ли способствовал король Филипп этому престижному строительству? Мы знаем о его пожертвованиях (преимущественно денежных, а не земельных) в пользу аббатств, капитулов и особенно богаделен, но имеем мало указаний на суммы, которые он потратил на возведение новых церквей или соборов. Прослеживаются некоторые следы этого в том, что касается строительства соборов в Шартре и Руане, но Ж. Буссар признается, что не нашел ничего относительно собора Парижской Богоматери[284].

Выходит, что Филипп II и его правительственная команда не старались обеспечить поддержку своей власти за счет меценатства? Историки искусства не имеют единого мнения по этому вопросу. Одни не усматривают заметного влияния королевской власти на творения искусства, другие обнаруживают некий «стиль Филиппа Августа», «придворный стиль». Замечательный псалтирь королевы Ингеборги[285], а также свидетельства новаторской роли парижских ювелиров, крест и молельня, которые король предложил в дар аббатству Сен-Дени, были, несомненно, выполнены по его заказу. Некоторые исследователи даже говорят о дворцовом производстве, поскольку выявили в этих работах иконографические символы, связанные с прерогативами королевской власти.

Какие выводы можно сделать из этих противоположных точек зрения специалистов? Королевская власть не полностью игнорировала роль искусства в деле усиления своего могущества и начала отвечать на «германские и аквитанские вызовы», согласно формулировке М. М. Готье. Однако она признала значение меценатства в изобразительном искусстве гораздо позднее и более сдержанно, чем в области литературы. Короче, она заложила некоторые основы, предвосхищавшие новый способ влияния на общественное мнение, но не настолько, чтобы можно было в самом деле говорить об «искусстве Филиппа Августа». Выражение «стиль 1200» больше подходит в данном случае[286]. Наконец, в то время как численность готических построек возрастала, романское искусство «выдыхалось», несмотря на шедевры базилики Нотр-Дам-дю-Пор в Клермоне и на попытку обновления романской скульптуры в землях между Гаронной и Пиренеями. М. Дюрлиа хорошо это продемонстрировал[287].

В своих попытках приручить и использовать городской подъем, королевская власть намного больше интересовалась военным строительством и даже мусорными свалками. Хотя Филипп Август велел снести укрепления многих городов в крупных фьефах Шампани и Фландрии, он в то же время приказал обнести крепостной стеной Реймс и города домена, как старые, так и новые. Турне и Суассон обзавелись стенами еще до 1180 года, но меры были приняты, чтобы построить башни и стены вокруг Буржа, Иссудёна, Перонна и других городов. Король был заинтересован также в постройке странноприимных домов и крепостей внутри городов.

Королевская деятельность самым наглядным образом проявилась в Париже, который был охвачен «строительной лихорадкой». С тех пор как Людовик VI основал рынок Шанпо, а Людовик VII отдал торговцам Гревскую площадь, коммерческий центр переместился на север. Речной порт и путь, который вел в сторону Сен-Дени и Фландрии, благоприятствовали развитию правобережья. Уже в начале правления Филиппа II, после изгнания евреев, зерновой рынок покинул остров Сите, дабы расположиться на Шанпо[288]. В 1181 году ярмарка, проходившая возле Сен-Лазара, также была перемещена в другое место, а в 1183 году король велел построить два больших крытых рынка вместе с лавками, предназначенными для торговцев. Чтобы обезопасить городские кварталы от эпидемий, он приказал построить стену вокруг кладбища Невинноубиенных. Следует ли усматривать в этом настоящую заботу о гигиене? Напомним, что в предыдущем году Филипп II, едва не задохнувшись от смрада уличной грязи, взбаламученной конями и повозками, решил вымостить камнем главные улицы, которые вели к городским воротам.

К этим королевским инициативам, свидетельствующим об определенной заботе о повседневной общественной жизни, прибавились другие, имевшие целью обезопасить Париж. Короля побуждала к этому настоятельная необходимость. Наиболее защищенным местом Парижа оставался остров Сите с его римской стеной, которую на западе дополняла стена, окружавшая королевский замок. Несколько предместий-бургов, таких как Монсо-Сен-Жерве, были обнесены стенами, но городские кварталы, еще только возникающие или уже полностью сформировавшиеся, были настолько беззащитны, что в 1190 году, перед своим отбытием за море, король Филипп предписал парижанам возвести укрепления вокруг всего города. Они повиновались ему лишь отчасти, ограничившись тем, что обнесли стеной кварталы на правом берегу, то есть торговую часть города. Укрепления, в плане слегка напоминавшие трапецию, начинались на востоке с того участка речного берега, который находился напротив теперешнего острова Святого Людовика (в прошлом — острова Нотр-Дам), включали в себя правобережные предместья-бурги, за исключением Сен-Мартен-де-Шан, и достигали Сены возле замка Лувр, донжон которого был полностью построен в 1204 году.

Окруженный впечатляющими стенами и замковыми башнями, этот донжон высотой в тридцать метров был символом королевского могущества. Ощутимые знаки возрождающейся власти являли собой высокая зала, куда прямые вассалы короля — даже хозяева крупных региональных владений — являлись, чтобы принести ему оммаж, а также подземная темница, где некоторое время томился мятежный Ферран, граф Фландрский. Когда герцоги и графы клялись королю в своей верности, они с содроганием вспоминали об ужасной каре, которая постигла за нарушение данного слова знаменитого пленника, заключенного в одиночной камере прямо у них под ногами.

Осознавая свою ответственность, король по возвращении из крестового похода взял на себя обеспечение безопасности левобережья, где располагались школы и многочисленные новые земельные наделы. Сооружение этой стены было завершено в первые годы XIII столетия. Шириной в 2,30 метра, она была снабжена башнями через каждые шестьдесят метров, подобно стене, стоявшей на северном берегу. Начинаясь напротив Лувра, эти укрепления проходили через бург Сен-Жермен, охватывали бург Сент-Женевьев и упирались в берег Сены напротив острова Нотр-Дам, оставляя на востоке от себя бург Сен-Виктор.

Следуя примеру Роберта Благочестивого, Людовика VI, по приказу которого был возведен большой донжон, и Людовика VII, перестроившего замок Гуго Капета, Филипп Август существенно увеличил в размерах дворец на острове Сите. Сделав из него свою главную резиденцию, король разместил там постоянный штат чиновников и прислуги, а также свои архивы. Кроме того, он постановил именно там проводить заседания своей курии, чтобы придать старинной крепости более обжитый вид. Осмотрительный, он желал, тем не менее, располагать в Париже хорошо защищенным замком; в силу этого было принято решение о строительстве Лувра[289].

Филипп II наложил на Париж отпечаток своей личности. Он сделал из него настоящую столицу и снабдил его протяженными стенами. Парижские труды Филиппа Августа являются достаточным свидетельством того, что его правление не было посредственным. Между тем, прежде чем отразить в нескольких лапидарных фразах главные заслуги недавно умершего короля, Вильгельм Бретонец позволяет почувствовать глубокую неловкость за его последние годы.

Конечно, тени не могли не омрачать конец правления, которое включало в себя столько позитивных аспектов. Однако нельзя было предполагать, что они станут настолько густыми, по крайней мере если верить официальному хронисту. Столь красноречивый во многих случаях, особенно в своем рассказе про «год Бувина», капеллан-хронист затем почти совсем умолкает, причем весьма странным образом. В своих «Деяниях» он почти ничего не сообщает о событиях, которые случились между 1218 годом, отмеченным смертью Симона де Монфора (25 июня), и 1222 годом. Он лишь мельком упоминает о южной экспедиции принца Людовика, состоявшейся в 1219 году[290]. Рассказывая о событиях 1222 года, он приводит, главным образом, завещание короля Филиппа, а в следующем году ограничивается описанием его смерти и похорон, хотя при этом и сочиняет краткое проникновенное похвальное слово почившему королю, которое уже цитировалось выше.

Несколько более словоохотливый в «Филиппидах», королевский капеллан сообщает о том, что Амори де Монфор обратился к Филиппу Августу с настоятельным призывом, в ответ на который было решено послать ему помощь. Кроме того, Вильгельм Бретонец подробно описывает бретонские дела. Кузен короля, Пьер де Дрё, больше известный под именем Пьер Моклерк, стал «бальистром», то есть опекуном графа Бретонского, когда тот женился в 1213 году на Алисе Бретонской, наследнице старинного «графского» рода (в Бретани говорили «герцогский дом» и «герцогство»). Между 1216 и 1222 годами еще один представитель этого линьяжа, Анри, владел в качестве апанажей Пантьевром и Плоэрмелем. Его дядя и воспитатель, Конон, граф де Леон, встал во главе тех, кто не признал чужака, и заявил о правах своего воспитанника на все герцогство. Тогда Моклерк потребовал отдать ему на воспитание юного Анри в соответствии с капетингским обычаем, по которому вышестоящий сеньор становился опекуном сына усопшего нижестоящего сеньора. Поскольку Конон ответил отказом, Моклерк захватил большую часть земли Пантьевр и оставил юному Анри лишь несколько сеньорий вместе с главной крепостью Авогур[291].

Итак, события в Лангедоке и Бретани не оставили безучастным Вильгельма Бретонца. Но разве, помимо этого, ничего больше не происходило тогда в других частях королевства, и особенно в домене? Официальные акты Филиппа Августа дают ответ. Они свидетельствуют, что в последние годы его правления активность королевской власти значительно возросла: с 1219 года по июнь 1223 года было издано шестьдесят четыре акта, тогда как за весь предыдущий период правления — всего сорок три. Очевидно, некоторые из этих актов указывают на завершение жизненного пути Филиппа Августа, на исполнение королевского завещания и на еще более отчетливое стремление наградить тех, кто хорошо ему послужил. Король пожаловал земли Бартелеми де Руа, а также видным представителям его клана, коль скоро он уступил нормандские фьефы сестре графа Алансона, зятя своего камерария. Кроме того, он подтвердил дарение земель, виноградников и одного кастелянства Герену и не забыл отблагодарить свою верную знать средней руки, в частности Амори де Крана и Гоше, графа де Сен-Поля, получившего землю Ториньи в Нормандии. Король Филипп наградил в последний раз важную когорту своих служащих низшего ранга, в том числе рыцарей и лучников из своей охраны, виночерпиев, хлебодаров, а также своего кухмейстера, комнатного валета и брадобрея, которые тоже имели право рассчитывать на его благодарность. Король покровительствовал церквам и следил за сохранностью их имуществ. Арбитражные суды, на которых подтверждались их права, следовали один за другим.

В ходе зимы 1219/20 года Филипп признал, что ранее совершил ошибку, преследуя евреев. Отныне он желал покровительствовать их финансовым предприятиям, ибо они были полезны для королевства. Он отдал приказ своим бальи назначить по два человека в каждом городе домена, дабы хранить печать евреев, которая служила для того, чтобы скреплять договоры, заключенные между евреями и христианами. Стремясь воздать евреям по справедливости, он решил, что официальный ежегодный ссудный процент, который будут им выплачивать заемщики-христиане, не вернувшие долг, составит два денье с ливра, то есть 0,8%.

Королевская власть не впала в спячку, и первые приступы болезни, подкосившие здоровье короля в 1222 году, не прервали его разнообразной деятельности. Власть продолжала заниматься городами. Она следила за знатью, контролировала ее браки и порядок наследования ее владений. Нужны примеры? В 1222 году король утвердил мир, заключенный между Ги IV, графом Форезским, и Юмбером V, сеньором де Божё. Строго отстаивая свои права, Филипп Август заявил после расследования, что рыцари и оруженосцы Сепуа не должны иметь никакой доли с судебных штрафов, взимаемых на территории, относящейся к королевским владениям. Филипп II его люди, которые в июне 1223 года занимались также делами капитулов Нуайона и Шартра, а в начале июля — делами Юга, не считали, что жизнь королевства должна как-то замедлиться ввиду близящейся смерти короля[292].

Если королевская власть не погрязла в бездействии, то каковы же были мотивы глухого молчания Вильгельма Бретонца относительно последних лет правления Филиппа II? Отсутствие крупных конфликтов не может рассматриваться как единственная причина, поскольку перед этим хронист сообщает о важнейших постановлениях, касавшихся знати или клира. Испытывал ли он в связи с этим стыд за своего короля, находившегося на склоне жизни? Вот первый ответ, который приходит на ум. Дописывавший свой труд уже после смерти Филиппа И, Вильгельм Бретонец не старался, быть может, слишком напоминать о последних действиях короля-отца в то время, когда сын только начинал править. Вильгельм не мог забыть, что сам он занимал сторону Филиппа Августа в его конфликте с наследником.

Эта систематическая дезинформация со стороны одного из самых эффективных «информационных посредников» эпохи, в данном случае своеобразного официального историографа, — не была ли она лишь искусным маневром, имевшим целью обеспечить будущее себе и своему покровителю Герену? Увы, одно безжалостное замечание Вильгельма Бретонца полностью лишает такое толкование всякой убедительности: «В то время, когда Филипп, великодушный король Франции, начал страдать от приступов болезни, на западе появилась одна ужасная комета, которая явила, таким образом, знак смерти и ослабления королевства». Следует пояснить, что речь, несомненно, идет о комете Галлея, поскольку ее циклический период обращения вокруг Солнца (74,028 года), если считать от последнего появления в 1986 году, как раз совпадает с 1223 годом. Однако нас интересует прежде всего сообщение автора о том, что королевство Французское пребывало в плачевном состоянии[293].

Невозможно даже представить, чтобы капеллан, позволявший себе такие высказывания, действовал как настоящий придворный нового короля, которому он приготовился пропеть хвалу. Ведь в этом случае он был бы заинтересован подробно осветить трудности Филиппа Августа на закате его жизни, что позволило бы ему с большей легкостью прославить начало правления его преемника. Он поступил иным образом. Его стыд был таков, что он предпочел не останавливаться на несчастьях, которые обрушились на королевство и Филиппа накануне его смерти. Как объясняется этот контраст со славными деяниями более давних лет? Каковы были бедствия, неудачи, разочарования, оправдывающие завесу молчания, которую хронист накинул на последние годы Филиппа?

Вот основное объяснение: Филипп II не оправдал ожиданий Церкви и множества христиан. Речь идет не столько о неучастии Филиппа Августа в пятом и шестом крестовых походах, которые закончились неудачей, соответственно, в Сирии-Палестине в 1217 году и в Египте в 1221 году, сколько о событиях в Лангедоке. Гордый своим огромным успехом и удивительным возвышением, Симон де Монфор уже в 1215 году не смог совладать со своими амбициями. Сначала он вступил в конфликт по поводу титула герцога Нарбоннского с архиепископом города Нарбонна, и тот подверг его отлучению. Затем 7 марта 1215 года Симон захватил Тулузу, а 10 апреля встретился в Мелёне с королем Франции, который признал его своим непосредственным вассалом за герцогство Нарбоннское, графство Тулузское, виконтства Безьерское и Каркассонское, а также за «все фьефы, которые Раймунд, прежний граф Тулузский, держал от короля и которые были отняты у еретиков и врагов Церкви».

Между тем Раймунд VI и его сын не падали духом. Двадцать четвертого августа 1216 года Монфор не смог помешать им взять Бокер, а затем и Тулузу 13 апреля 1217 года. Симон де Монфор осадил город, но 25 июня 1218 года тулузские дамы и девицы, управлявшие одной военной машиной, метнули камень, который убил Симона.

Ему наследовал его сын Амори. Двадцать пятого июля он прекратил осаду и направился к Каркассону. Затем он отбыл на север, чтобы просить помощи у короля Франции. Его сопровождали Фульк, епископ Тулузы, два других прелата и его мать, сестра Бартелеми де Руа. 11 августа 1218 года папа написал епископам, чтобы они агитировали христианский люд, и посоветовал Филиппу Августу помочь Амори де Монфору. Король уполномочил своего сына Людовика подготовить новую экспедицию. Пятого сентября Гонорий III взял под свое покровительство королевство Французское, пожаловал на организацию похода пятипроцентный налог с доходов французского клира и закрепил за Амори де Монфором земли его отца. Пятнадцатого мая 1219 года папа вновь написал королю Франции, и тот несколькими днями позднее позволил армии крестоносцев выступить под началом принца Людовика, который вторично принял крест 20 ноября предыдущего года. Наследник французской короны проследовал через Лимож, завладел Мармандом, который был осажден Амори де Монфором, и позволил устроить там страшную резню. Шестнадцатого июня Людовик прибыл под Тулузу, однако вскоре покинул осадный лагерь и уже 1 августа отбыл в сторону Парижа. Яростное сопротивление тулузцев против «гордыни Франции» утомило его? Более вероятно, что его отец и Герен предписали ему не слишком задерживаться в стране, которой они не стремились владеть напрямую. Они считали, что Людовик уже добросовестно исполнил свой долг перед королевской властью.

Отныне Амори де Монфору приходилось самому защищать свои фьефы. Он с отвагой стал выполнять эту задачу: сначала взял несколько мятежных замков (Лавор, Пюилоран, Марманд), но потерпел неудачу под Кастельнодари. Продержав его в осаде с июля 1220 года по март 1221 года, он отступил к Монреалю, однако вскоре потерял и этот город. Тем не менее после смерти Раймунда VI, наступившей в августе 1222 года, новый граф, Раймунд VII, убедился в непрочности его побед. Разве за спиной Амори не стояла Церковь и даже сам король Франции? В начале 1222 года Амори предложил Филиппу права на земли, которыми он владел на Юге. Четырнадцатого марта папа снова обратился с призывом к королю Франции, моля его присоединить к своему домену все территории, которые Симон де Монфор оставил своему сыну. Папа желал организовать новый крестовый поход против Раймунда VII. Понимая серьезность этой угрозы, Раймунд написал королю Франции. Называя Филиппа своим господином и вышестоящим сеньором, он просил оказать ему покровительство, признать за ним титул графа Тулузского и не рассматривать его как врага Церкви. Эти мольбы нисколько не помешали Раймунду VII продолжать свои завоевания. Ему помогали со всех сторон. В мае 1223 года сеньоры де Мирпуа, поддерживавшие графа Тулузского, отвоевали свои замки. В ходе осады, которую Раймунд VII предпринял против Пенн-ан-Аженэ и Вердён-сюр-Гаронн, епископы послали 1 мая 1223 года королю Филиппу письмо с мольбой о помощи. Тогда Раймунд VII и граф де Фуа прибыли под Каркассон и осадили его. Не желая вмешиваться, Филипп Август сослался на угрозу со сторону Плантагенетов и ограничился тем, что послал Амори подкрепления: две сотни рыцарей и десять тысяч пехотинцев, если верить Вильгельму Бретонцу.

На самом деле Филипп Август все еще колебался. Чтобы склонить его к нужному решению, кардинал Конрад, папский легат, прибыл с Юга вместе с епископом Фульком и собрал ассамблею в Париже. На ней присутствовали двадцать шесть архиепископов и епископов, но смерть короля прервала их заседания. Между тем у Амори де Монфора не осталось больше ничего, кроме Каркассона. И хотя он заставил противников снять осаду, это был его последний успех. Вскоре юный Монфор был вынужден вступить в переговоры с графами Тулузы и Фуа. Четырнадцатого июля 1224 года было заключено соглашение, в соответствии с которым Амори сдал Каркассон и покинул Юг.

Заканчивая свою хронику, Вильгельм Бретонец уже знал о бесславном итоге лангедокских событий, которые и без того шли очень плохо на момент смерти Филиппа Августа, поскольку Каркассон был единственным владением, все еще остававшимся в руках «крестоносцев». Теперь, по мере того как граф Тулузский отвоевывал свои земли, катарские проповедники вновь стали приобретать большое влияние в Лангедоке. Поэтому Вильгельм Бретонец, как церковнослужитель, не был горд за короля Филиппа. После фиаско «крестоносцев» на Юге он также не мог гордиться и за епископа Санлиса, чью сторону он прежде принял и вражду разделил.

Если бы Герен пожелал, Филипп II вмешался бы с помощью военной силы. Но главный советник опасался слишком далеких экспедиций. Вероятно, Герен остерегался, что экспедиция, имевшая целью спасти Амори де Монфора, пойдет на пользу прежде всего его противнику, Бартелеми де Руа, а также его клану, поскольку Амори был племянником камерария. Не послужила ли эта бесславная закулисная борьба за власть дополнительным стимулом к тому, чтобы хронист молчал о печальном крахе трудов Симона де Монфора? Кроме того, в Пуату и соседних землях атлантического побережья верность знати по отношению к Филиппу II снова стала ослабевать, что ясно показывало непрочность завоеваний на западе.

Автор «Деяний» имел и другие основания для того, чтобы быстро проскочить в своем рассказе последние годы Филиппа Августа. Король, Герен и многие другие персонажи из королевского окружения не достигли всех своих целей, и их разочарование было велико. После успешных, быстрых и внушительных реформ периода 1190—1203 годов, которые позволили поставить на ноги серьезную финансовую и административную организацию, после Бувина, который заставил понять великих вассалов, что король — их верховный глава, поступательное движение, направленное на возрождение королевского могущества, забуксовало, особенно в области судопроизводства. Королевское правосудие сделало значительный шаг вперед, но большинство его побед было одержано в пределах домена благодаря насаждению вальяжных судов, которые намного успешней, чем суды прево, исключали самые серьезные преступления из ведения коммун, а также мелких и средних вассалов. Однако этому правилу, почти всеобщему, сопутствовали исключения. Хотя в старинных областях домена и некоторых недавно присоединенных землях тяжкие преступления (предумышленное убийство), в принципе, подлежали рассмотрению королевского бальи, в Артуа эшевены сильно противились этому. Неприятие бальяжных судов было очень стойким, и в связи с этим даже вспыхивали мятежи.

А как обстояло дело с крупными вассалами домена, такими как граф Суассона, епископы, кафедральные капитулы и аббаты крупных монастырей? Несмотря на некоторое ограничение судебных прав этих видных сеньоров, королевское правосудие терпело и жестокие неудачи. Разве в 1214 году король не приказал своему прево в Амьене впредь больше не посягать на судебные права аббатства Корби, всецело и полностью восстановить юрисдикцию аббата в принадлежащих ему сеньориях и отозвать своих сержантов из земель аббатства?

Даже в своей столице король не был единственным сеньором. Несмотря на свое упрямство, он был вынужден ладить с епископом Гийомом де Сеньелэ, который в 1220 году обошел на выборах королевского кандидата. Сеньелэ сразу же поспешил заявить о своем праве вершить правосудие, особенно над жителями бурга Сен-Жермен-л’Осерруа и огороженного селения Брюно. Вспыхнула злая ссора. Король не желал уступать. Чтобы уладить дело, принц Людовик и многие магнаты собрались на заседание в марте 1221 года. Однако епископ отказался туда явиться под предлогом того, что он подсуден только церковному суду. Соглашения удалось достичь только в ноябре 1222 года. Епископ сохранил сеньориальную власть над своими кузнецом, ювелиром, мясником, хлебопеком и другими мастерами, которые не должны были платить податей, требуемых с парижан. В своих владениях — даже на улицах и больших перекрестках — епископ сохранил за собой право суда, особенно над вооруженными грабителями и человекоубийцами (имелось в виду убийство случайное и непреднамеренное). Король добился лишь того, чтобы ему выдавали преступников, повинных в похищениях людей или убийствах, если те были схвачены на месте преступления в епископских владениях или же после своих самопроизвольных признаний[294]. Последняя оговорка смягчала болезненный и унизительный характер соглашения, достигнутого, впрочем, благодаря настойчивому давлению принца Людовика и его знатных сторонников, которые воспользовались слабостью короля, уже страдавшего от приступов болезни.

Однако не следует слишком драматизировать ситуацию. Судебные заседания, проводившиеся бальи с 1190 года, становились все более регулярными. Эти областные курии избавили от чрезмерной загруженности королевскую курию и дали подданным короля, живущим в его домене, средство избежать арбитражного суда местных сеньоров. Таким образом, бальи получили возможность расширить сферу королевского судопроизводства за счет судов сеньоров средней руки. Замечено также, что акты королевских судов утверждают предыдущие постановления, принятые локальными судами.

Несмотря на бальяжные заседания, рост числа судебных дел способствовал более частым сборам королевской курии, решения о которых нередко принимались внезапно. Эта практика ограничивала роль магнатов по причине слишком короткого срока, проходившим между созывом и собранием, и способствовала тому, что открывались более широкие возможности для специалистов в области права, которые вместе с другими чиновниками осуществляли следственные действия или отдавали о них распоряжения, а также подготавливали судебные заседания. Иногда даже случалось, что эти заседания сводились к простому утверждению их решений.

Король редко использовал свою прерогативу судить и выносить приговор без участия асессоров. Тем не менее он это сделал, чтобы приговорить к заключению Феррана Фландрского и Рено де Даммартена. Он стал всё чаще прибегать к такой судебной практике в конце своего правления. Иногда отсутствие в приговорах ссылок на курию позволяет предположить, что король вершил суд вне ее рамок. Однако это не отменяет того факта, что обычно он устраивал предварительные совещания, а иногда и велел провести расследование. Новые процедуры, таким образом, вводились втихомолку и без конфликтов.

Право апелляции к королю, напротив, существовало уже с давнего времени. Между тем пересмотр судебного решения, вынесенного в отношении какого-либо подвассала, часто застревал в суде герцога или графа. При Филиппе Августе апелляции к королевскому суду, в строгом смысле слова, оставались редкими, но король без особой щепетильности позволял проводить суд высшей инстанции в своей курии по делам, поступавшим из великих фьефов королевства. Некоторые южные церкви использовали эту процедуру, чтобы выйти из-под влияния региональных династий.

Магнаты, которые полностью сохранили за собой свою судебную власть, отказывались подчиняться судебным постановлениям, выносившимся на собраниях курии. Они желали, чтобы их судила только своя ровня, то есть пэры («равные»). Герцог Бургундский, Эд III, выдвинул это требование уже в 1153 году. Король Филипп сумел не склониться перед ним, и потому бароны заседали вместе с великими вассалами во время вынесения приговора против Иоанна Безземельного, а также на заключительном этапе судебного процесса о Шампанском наследстве. Впрочем, сохранила ли какое-нибудь значение эта группа из «двенадцати пэров», особенно если учесть, что даже после завоевания Нормандии ее герцог по-прежнему значился в списке пэров, куда были также внесены епископы Лангра, Лана, Парижа, Бове и Шалона-на-Марне, архиепископ Реймса, герцоги Бургундии и Аквитании, графы Фландрии, Шампани и Тулузы[295]?

Короче, в королевском судопроизводстве конца правления Филиппа Августа есть достаточно много загадочных, темных мест и контрастов. Восстановление судебной системы в пределах домена, столь хорошо начатое в самом конце XII столетия, затем застопорилось. Тем не менее оно предоставило в распоряжение королевской власти настоящий юридический арсенал, который позволит ей еще больше утвердиться в будущем.

Одновременно скованное и подающее большие надежды, судопроизводство Филиппа Августа было не единственной стороной его правления, в отношении которой возможна двоякая трактовка. Возьмем, например, авторитет королевской власти. Он вышел из Бувинской битвы заметно окрепшим. Король был главным руководителем людской мобилизации, сам выбирал союзников и противников, короче, был единственным ответственным за мир и войну. До самой его смерти никакой магнат не осмеливался поднять против него оружие. Конечно, вспыхивали еще феодальные усобицы, но и знатные бретонцы, восставшие против Пьера Моклерка, и граф Тулузский, сражавшийся против Амори де Монфора, заявляли о своей покорности королю. Как бы то ни было, королевская власть не искоренила феодальную модель, а, напротив, без всякого колебания или смущения использовала феодальные обычаи, позволяя себе иногда видоизменять их смысл. Хотя король держал в заточении Феррана, графа Фландрии, и Рено, графа Булони, он, тем не менее, не положил конец административной, финансовой и судебной автономии их графств. Отныне король требовал принесения оммажа и выплаты рельефа от всех хозяев больших региональных владений, но при этом он позволял им свободно распоряжаться в их графствах и герцогствах. Вильгельм Бретонец, чьи высказывания часто являются эхом настроений, царивших в правительственных кругах, передает чувство глубокого уныния, преобладавшее среди придворных сановников. Они не могли скрыть своего разочарования после всех задержек и промедлений, мешавших осуществлению их заветной мечты, которая заключалась в полной и окончательной победе сильного короля-Капетинга, настоящего хозяина всего королевства Французского.

Люди короля учитывали реальные факты и понимали, что невозможно сразу распространить действие королевской администрации и судопроизводства на всех обитателей королевства. Однако они старались извлечь максимальную выгоду из сложной и двойственной ситуации. Знаменитое описание королевства Французского, которое королевские советники составляли с начала XIII столетия, столь хорошо поддается двойному прочтению, что оказалось возможным дать искусственное определение его различным последовательным редакциям. «Описи феодов» («Scripta de feodis»[296]) — такого заголовка заслужил у издателей XIX столетия этот грандиозный труд, который слишком долгое время оставался без должного внимания. Однако не является ли он свидетельством того, что такой государственный деятель, как Герен, считал, что королевская власть и ее аппарат должны примеряться к обстоятельствам, испытывать новые административные методы и средства оценки земельных доходов? Примерно в 1220 году Герен доверил Этьену де Гайярдону выполнить новую редакцию описания, приказав ему оставить чистые листы по всему тексту, чтобы потом внести туда дополнения и свежие результаты, полученные прежде всего в привилегированных округах, которые — например, как округ Пуасси, одно из редких превотств, не сданных в аренду, — служили испытательным полигоном для новых методов оценки доходов.

Оставляя в тексте место для дальнейших уточнений, епископ Санлиса показывал, что не рассчитывает сразу достигнуть всех своих целей и рассматривает королевскую власть и королевство как живые организмы, которым надлежит пройти через новые этапы развития.

Этот реестр использовался до 1276 года. Как и три предыдущих версии, он дает ясное представление об общей концепции, которую королевские служащие имели относительно королевства, и показывает, какой искаженный смысл несет в себе заголовок, придуманный издателями XIX века. По мнению этих издателей, составители реестра рассматривали королевство прежде всего как феодальную монархию, а Филиппа Августа — как какого-то феодального короля. Ох! Конечно, видные чиновники не отрицали, что еще остались феодальные владения (фьефы), но при этом они тщательно указывали причитающиеся с них повинности. Впервые в истории капетингской Франции они дали полный перечень прямых вассалов короля и упомянули среди них даже определенное количество подвассалов в различных частях реестра. Однако они возвели эту совершенную иерархическую конструкцию лишь для того, чтобы изъять из нее самую существенную основу и успешно ее разрушить, поскольку в случае мятежа прямых вассалов подвассалы должны были хранить верность королю.

Поистине, феодальная система королевства приняла завершенный вид именно тогда, когда король впервые стал над ней доминировать. Поэтому теперь это была всего лишь подчиненная феодальная модель, над которой взяла верх модель королевская. Более того, король не был лишь королем феодалов, и именно поэтому выражение «феодальный король» приводит к путанице. Центральное, решающее описание королевства хорошо показывает, что вассалы со своими землями были далеки от того, чтобы представлять все королевство и его обитателей. Герен и его чиновники не только разбивали вассальные оковы, но и вырывали из них значительную часть Франции.

В составленном ими сводном описании королевства сановники Филиппа Августа остерегались использовать существительное «фьеф». Однако они обнаружили в своем распоряжении лишь одно средство, чтобы лучше разграничить, развести королевскую власть и феодальный строй и указать неопровержимым образом, что власть феодалов подчинена королевской и что они вовсе не единственные, кто может обладать властными полномочиями. Это средство заключалось в том, чтобы сравнивать королевство с какой-нибудь сеньорией. Превосходно подлаживаясь к привычным представлениям своих современников, авторы описания изображали короля как господина (dominus), сеньора, который разделил свою сеньорию на две части: первая — это его собственный домен, которым он распоряжается, извлекая доход с помощью своих служащих, а вторая сформирована из того, что держат его вассалы, светские, церковные, а также коммуны.

В градации тех владений, из которых король извлекал доход напрямую, последовательно называются «civitates» или области, названные по имени населявших их народов (например, область атребатов или Артуа), крепости, где король разместил свои собственные гарнизоны, и, наконец, некоторое количество округов, которые в целом соответствуют превотствам, кастелянствам, консьержериям и королевским лесам. Затем представлены держания. Их держатели должны были признавать короля своим сеньором, поставлять ему рыцарей или сержантов, исполнять различные службы (например, службу постоя) или выплачивать повинности. За вычетом всего этого держатель распоряжался своим держанием, как хотел. Классификация держателей строго соответствует трехсословному делению общества: во главе —- прелаты (архиепископы, епископы, аббаты), затем — прямые светские вассалы (графы, герцоги, бароны, кастеляны и подвассалы), и, наконец, коммуны, отряды которых должны были служить в простонародном ополчении и, следовательно, не принадлежали к феодальной модели. В действительности это касалось лишь некоторой части тех, кто держал от короля земли, имущество или права. Желание принизить знать здесь очевидно: ее указали в одном общем перечне вместе с коммунами.

Королевские служащие зашли еще дальше и, быть может, еще сильнее унизили гордость крупных феодальных держателей, включив в их перечень вассалов средней руки из старинных королевских графств. То, что, на первый взгляд, могло показаться опасным дроблением домена, свидетельствует о великом мастерстве и остром понимании политических реалий властными сановниками. Король рассматривал как составные части своего домена лишь те территории, на которых распоряжались его бальи, прево, консьержи, лесники, и отказывался отныне быть каким-то графом среди многих прочих. Среди своих прямых держателей фьефов он больше не различал вассалов из старинных королевских графств и хозяев больших территориальных владений, которые делили между собой остальную часть королевства. Таким образом, он мог более твердо требовать с них оммаж, рельеф, а также исполнения других вассальных обязанностей.

Наконец, уже проявилось желание короля рассматривать как своих прямых вассалов некоторых подвассалов магнатов[297].

Королевская власть принижала, ограничивала, контролировала хозяев крупных владений, насколько это было возможно. В теории и на практике она извлекала максимальную выгоду из ситуации, которую не могла изменить сразу коренным образом. Суверенная власть короля была возвеличена самым наилучшим образом, хотя это и было продиктовано чисто практическими соображениям.

Конечно, все это мало соответствовало традиционным рассуждениям моралистов об идеальном короле — поборнике справедливости, который, по их мнению, должен был стараться подражать своему далекому и славному предшественнику Карлу Великому. Их проповеди, к сожалению, были оторваны от реальности, ибо прекрасная, сильно идеализированная держава Карла Великого распалась, и большая часть ее могущества исчезла. Настало время возродить королевскую власть и взглянуть на ее суть новым взором. Используя красноречивое сравнение королевства с сеньорией, придворные советники рассматривали короля как хозяина всего королевства. Этот метод был простейшим. Пусть так. Но они не могли тогда использовать римское право, столь хорошо послужившее делу прославления императора, поскольку их познания в этой области были еще слишком скудны.

Неспособность перейти к рациональной юридической конструкции, которая решительным образом развела бы в разные стороны королевскую модель и феодальную модель, не позволяла продемонстрировать с помощью солидных аргументов, что королевская власть имеет совсем другую природу, чем власть феодальная, зависящая лишь от обычая и присяги[298]. Но уже при Филиппе Августе стало реальностью практическое различие двух моделей: король больше не должен был приносить оммаж никому и доминировал все больше и больше над великими сеньорами, хотя и не подавляя их полностью.

Этот половинчатый успех проявился в более широком распространении королевской монеты. Король ввел турское денье, монету Святого Мартина Турского, на Западе, включая Нормандию, а благодаря парижскому денье вытеснил фламандское денье из Пикардии, в частности из области Корби. Тем не менее за пределами домена преобладание королевской монеты над монетами сеньориальными было редким, и провенская монета, как и фламандское денье, по-прежнему была в широком ходу.

Это экстраординарное описание, помимо того что полностью подстраивает структуру королевства под интересы королевской власти, позволяет также обнаружить в короле носителя суверенитета, который выходит за рамки его особы и не является больше личным. Связи человека с человеком отныне больше не определяют существо жизни Франции. Еще больше, чем когда-либо, король должен был как можно лучше руководить вверенным ему королевством, чтобы передать его в превосходном состоянии своему преемнику. Филипп Август смог достичь этой цели только с помощью надежных и способных людей.

Перед советниками суверена, который заботился об эффективном управлении и своей славе, открывалась блестящая карьера. Еще в молодости Филипп II раскрыл и наилучшим образом использовал таланты Эмара, Герена, Готье Младшего, маршала Анри Клемана и Бартелеми де Руа. Герен быстро выдвинулся на первый план, особенно когда он сменил в королевском совете Гийома Белорукого, архиепископа Гийома, и сумел помирить короля с папой. Филипп, понимавший, что его собственные капризы, приступы гнева и упрямство вызывают проблемы, очень восхищался Гереном, политиком высокого уровня. Что еще оставалось делать Филиппу II, кроме как часто следовать советам Герена и доверять его решениям в делах управления?

Битва при Бувине и кончина двух других членов правительственной команды, Клемана и Готье, способствовали дальнейшему возвышению того, кто уже и так был «главой королевского совета». И вот Герен, поставленный в епископы Санлиса — что, впрочем, не помешало ему при Бувине носить свое одеяние брата-монаха из ордена Госпитальеров — стал «особым другом короля» и занялся делами королевства еще более плотно, чем прежде. Означает ли всё это, что теперь главным критерием лояльности вассалов и подданных стала верность королю и епископу Санлиса? Ведь именно в ту пору четверо эшевенов были назначены представлять короля и Герена в Бароне, одной деревне в Шароле. Следует ли понимать это в том смысле, что Герен уже стал фактическим соправителем Филиппа Августа? Для него это был бы верх возможного. Вместе с тем встают и другие трудные вопросы. До какой степени Герен оказывал влияние на короля Франции? Мог ли Филипп Август довольствоваться лишь показной ролью государя, предоставив епископу Санлиса управлять королевством и держать в своих руках исполнительную власть? Разве не записано в одной хронике Сен-Дени: «Герен удивительно управлял делами королевства»[299]?

Рассмотрим заново некоторые имеющиеся данные и подведем итог. Герен был сильной личностью и обладал замечательными способностями. Это бесспорно. Не подлежит сомнению также и то, что король наделил его большими властными полномочиями. С учетом этого обстоятельства можно было бы лучше объяснить тот факт, что умершим членам правящей команды не подбиралась замена. Холодная воля, жажда власти Герена исключила бы вхождение новых лиц в узкий правительственный круг, и не понадобилось бы даже ссылаться на стойкое нежелание короля менять свои привычки. Впрочем, последнее обстоятельство как раз было бы благоприятным для замыслов Герена.

Это, однако, не объясняет столь частый уход государя в тень. Нужен был очень серьезный мотив для того, чтобы Филипп, настоящий любитель власти, вдруг добровольно поступился ею. Иногда в нем видят психопата-неврастеника. Конечно, в определенных случаях он был эмоционален, раздражителен, импульсивен и упрям вне всякой меры, но эти недостатки не мешали ему прежде править. К тому же злые языки того времени непременно отметили бы, если бы король Филипп стал слишком болезненным, недееспособным или ленивым для того, чтобы заниматься делами королевства. Что касается популярных анекдотов, в которых король представлен пьяным или получающим запрет на употребление крепкого вина от своего лекаря, то для историка было бы слишком мелко ссылаться на них, чтобы объявить Филиппа неспособным управлять королевством. Впрочем, никакой из текстов не подтверждает этого предположения. Ограничимся тем, что констатируем вместе с каноником Гатинелем: Филипп любил вино.

В действительности все свидетельства согласуются между собой. Филипп Август не отрекался от власти ни морально, ни даже частичным образом. Он не стал короновать своего сына Людовика при своей жизни, и это решение, очевидно, полностью совпадало с позицией Герена, не склонного давать слишком много власти вспыльчивому, нетерпеливому и амбициозному наследнику престола, которого поддерживала решительная супруга. Филипп оставался настоящим королем, и его авторитет вновь стал неоспоримым после 1213 года, несмотря на редкие критические замечания, которые, в ущерб ему, обычно соседствовали с восхвалениями его сына, принца Людовика. Свидетельство его внука, Людовика IX, знавшего Филиппа только по детским воспоминаниям, категорично. Дед произвел глубокое впечатление на юного принца: уже в зрелом возрасте он характеризовал его как человека, который на удивление хорошо умел заставить людей повиноваться себе. Король Филипп наказывал слуг, допускавших оплошности при выполнении своих работ. Однажды, раздраженный треском сырых поленьев в камине, он прогнал со своего двора тех, кто нес за это ответственность[300]. Людовик Святой старался подражать ему в этом. Покидая замок Йер в пору своего возвращения из крестового похода, он отчитал старого королевского оруженосца Понса за то, что он слишком замешкался, подводя к нему коня. Жуанвиль попытался вступиться за старика, и тогда король сослался на воспоминание о Филиппе Августе, который утверждал, что надлежит воздавать своим слугам более-менее в соответствии с качеством их службы и что никто не сможет править, если он не способен так же хорошо изгонять, отвергать и наказывать, как и награждать[301]. Король Филипп обладал этой особенностью, которая отличает властных людей, способных проявлять как суровость, так и щедрость, согласно заслугам каждого[302].

Филипп был настоящим королем до самой своей смерти. Его страсть к власти была велика, и, подобно мужчине, который идет на огромные жертвы, чтобы удержать при себе любимую женщину, он предпочел лучше доверить большую часть управления королевством тому, кого считал в этой области более квалифицированным по сравнению с собой, нежели отдать корону своему сыну или разделить ее с ним. Осознавая свои недостатки и свой долг в отношении королевства, Филипп облек доверием Герена, выдающегося государственного мужа, настоящего орла как в построении замыслов так и в действиях, хладнокровного, безжалостного, мастерски владеющего собой, и в то же время способного при необходимости принимать быстрые и масштабные решения. Выбор оказался удачным, и критические высказывания современников в адрес епископа Санлиса состояли, главным образом, в намеках на его незнатное происхождение.

Между тем король никогда не унижался перед Гереном, который в силу своего интеллекта и проницательности понимал, что должен знать свое место и не требовать для себя исключительного положения. Кроме того, постоянно оказывая милости Бартелеми де Руа и его клану, Филипп показал, что он знает, как оставаться хозяином положения. В глазах многих Руа мог выглядеть незначительным соперником. Было ли это верно? Не увяз ли он в хлопотах о своей клиентеле и в родственных связях, стараясь продвинуть на епископские должности представителей своей фамилии и ходатайствуя за своего бедного племянника Амори де Монфора, чьи просьбы о помощи отравляли жизнь королевской власти? К счастью, у Бартелеми де Руа было достаточно козырей на руках. Должность великого камерария обеспечивала ему ежедневные личные контакты с королем. Будучи толковым администратором, он сумел хорошо зарекомендовать себя. Упорный и терпеливый, он плел свои нити ради будущего, и если у него не было ни таланта, ни ловкости, ни способности для того, чтобы поставить себя так, как это сделал Герен, он мог, по крайней мере, рассчитывать на время и еще больше на королевское благоволение. Это благоволение всегда было неизменным, даже несмотря на то что в день битвы при Бувине Бартелеми предпочел держаться в группе осторожных рыцарей, подальше от схватки, а также несмотря на поддержку, которую он оказывал клану наследного принца.

Филипп Август был надежным гарантом устойчивой позиции Бартелеми де Руа. Оберегая его и осыпая благодеяниями, он давал тем самым понять епископу Санлиса, что может в любой момент заменить его другим сановником, оставшимся от правительственной команды эпохи успехов, столь очевидных и многообещающих. Он располагал двумя великими чиновниками, двумя видными советниками, двумя великими «министериалами», которых лишь боязнь анахронизмов не позволяет назвать министрами, хотя это слово и является производным от латинского «minister», то есть слуга. Между тем было бы неверно и неосмотрительно утверждать, что Филипп II использовал противостояние Герена и Руа с той единственной целью, чтобы сохранить за собой королевскую власть, и что он получал удовольствие, разжигая соперничество между ними.

В действительности любая серьезная, солидная власть должна предусматривать и приберегать за кулисами запасной политический вариант, чтобы срочно сменить официально провозглашенный правительственный курс, если дела пойдут плохо и если в этом возникнет настоятельная необходимость. Филипп Август тем более осознавал это, что он не игнорировал трудности, возникающие в ходе попыток подчинить феодальный мир возрождающемуся суверенитету королевской власти. Он должен был предусматривать возможность сокрушительной неудачи Герена, который являлся главным проводником этой политики. При поддержке бальи, администраторов курии и большой части высшего духовенства Герен старался укоренить ее в реальности с настойчивой решимостью и часто с такой резкостью, что даже полвека спустя подданные королевства будут еще об этом помнить и сопровождать свои жалобы пугающими подробностями. Поэтому король Филипп продолжал поддерживать Бартелеми де Руа, который опирался на среднюю знать, противившуюся чрезмерному, с ее точки зрения, усилению королевской власти. Король закалил «второй кусок железа, держа его в огне», приберег вторую «козырную карту», чтобы использовать ее при случае, и облегчил, таким образом, задачу своему преемнику, у которого было столько друзей среди представителей клана Руа-Монфоров.

Доказательств соперничества между Руа и Гереном хватает. Достаточно подчеркнуть, что после смерти Филиппа Августа епископ Санлиса хотя и стал наконец канцлером, тем не менее отошел в тень, и число епископов, столь благожелательно к нему настроенных, поубавилось в королевских советах. Но не следует дожидаться следующего правления, чтобы удостовериться в том, что за кулисами готовился иной политический курс. Например, Жан де Нель, заклятый враг Герена, в то же время был другом принца Людовика и Бланки Кастильской, которая после смерти своего супруга доверила ему выполнение важных и деликатных миссий. Разве этот персонаж не удостаивался необычных милостей со стороны Филиппа Августа? И разве некоторые из этих милостей не выглядели как вызов Герену?

Следует помнить, что король Филипп был очень опытным политиком. Прежде, когда Гийом Белорукий, архиепископ Реймса, и магнаты еще доминировали в его совете, он с великим упорством в течение нескольких лет сумел подготовить свою собственную правительственную команду. Точно таким же образом в конце своего правления он берег и придерживал запасной политический курс и новую команду. Поэтому нельзя сказать, что Филипп Август пришел к концу своей жизни как глава одного придворного клана или одной придворной «партии». Он доминировал на политической сцене и оставался верховным арбитром с неоспоримой властью над всеми.

Итак, после всего этого следует ли говорить о конце правления, посредственном и убогом, о власти, зябко дрожащей, съежившейся в комок, терзаемой опасениями и несчастьями? Конечно, нет! Разумеется, не обходилось без разочарований и неудач, но, сколь бы мрачной ситуация ни казалась современникам, нельзя вести речь о полной катастрофе. Она была далека от этого, и последующая история Франции это подтвердит.

Горячий сторонник восстановления королевского величия, определенной формы государственной централизации и борьбы против хозяев крупных региональных владений, Герен оставался у власти до самой смерти короля. Тем не менее основание королевского могущества было еще непрочным, и Филипп не желал оставлять своим безусловно преданным вассалам мятеж как единственный выход в случае возможного провала политического курса, проводившегося под его руководством. Именно поэтому Филипп Август держал в запасе Бартелеми де Руа, который в конце его правления, равно как и в начале правления его преемника, предлагал королевской власти другой курс, другую стратегию. Филиппу было вовсе не безразлично, что случится после него. Не является ли это еще одним свидетельством его величия?

Прославленный государь не был бы настоящим властителем, если бы не подготовил себе смену. Он, впрочем, преуспел в этом последнем предприятии, поскольку власть его сына, которую должны были подпирать плечами Герен и Руа, никем не оспаривалась. Пройдя через суровые испытания, его правительство достигло больших успехов. Вместо того чтобы подводить их сухой итог, не лучше ли будет прежде всего принять во внимание, что король Филипп II его советники, особенно Герен, решительным образом посеяли семена будущего величия королевской власти и единства королевства — вопреки архаичным силам распада, которые представляли собой феодалы? Король и его видные чиновники были далеки от того, чтобы завершить свой труд, но их огромная заслуга состоит по крайней мере в том, что они заложили во Франции первичные основы государства.

Каким же был этот король, который любил власть и ценил ее до такой степени, что даже поступился некоторой ее частью, когда посчитал, что должен вверить ее в более надежные руки, чем свои собственные? Мы знаем уже, что Пайен Гатинель, туренский каноник, оставил нам живой и удивительный портрет короля Филиппа[303]. Он его написал, если не составил из разных свидетельств, вскоре после смерти короля. Можно поэтому использовать его, не рискуя навлечь на себя обвинение в злоупотреблении литературными приемами. Обойдем стороной физические особенности Филиппа и его любовь к женщинам, поскольку нам уже представлялся случай остановиться на этом. Вспомним только, что он был статным и жизнерадостным: «Он имел здоровый цвет лица, любил вино, хорошие трапезы... Щедрый к своим друзьям, он был алчен до имущества своих врагов». С помощью характеристик, последовательных, контрастных, иногда преувеличенных, а местами настолько льстивых, что они искажают истину, Гатинель продолжает набрасывать портрет, который подтверждает, по крайней мере в общих чертах, то, что нам уже известно из других источников.

«Человек католической веры, он твердо придерживался тех решений, которые принял, и выносил суждения быстро и очень хорошо. Хотя победа была к нему благосклонна, он, однако, опасался за свою жизнь и выходил из себя так же легко, как и успокаивался. Он карал магнатов королевства, повинных в злых деяниях или притеснениях, и успешно разжигал среди них ссоры». Эти характеристики, в общем, не вызывают возражений, за исключением тех, что касаются его суждений; однако те, что последуют дальше, намного более спорны.

В самом деле, Гатинель утверждает, что Филипп «не придавал смерти тех, кто находился в темнице», и забывает при этом «аморикан», погибших на костре. Хотя туренский каноник утверждает, что король «не испытывал ненависти ни к кому, разве только на очень короткое время», графы Фландрии и Булонии, столько лет просидевшие в заточений, были, конечно, иного мнения. Замечания о том, что король прибегал к советам людей скромного происхождения и брал на себя роль «усмирителя гордых, защитника церквей и кормильца бедняков», вызывают меньше вопросов. Однако они страдают странными умолчаниями, в частности насчет преследований, которым несправедливо подверглись евреи в начале правления Филиппа II, а также насчет его методов руководства, нередко безжалостных[304].

Показав, что накануне своего миропомазания юный Филипп осознал пугающую разницу между принцем-подростком, которым он был, и королем, которым ему надлежало стать, Вильгельм Бретонец, капеллан и доверенное лицо Филиппа, дал ключ, позволяющий лучше его понять. Всю свою жизнь Филипп Август помнил о долге, повелевавшем ему быть королем, достойным своего звания, ради величия королевства. Этот непрестанный внутренний поиск, признание своих ошибок и недостатков вызывали в его личности постоянное напряжение и даже заставляли воздерживаться от прямого участия в политической деятельности, когда того требовали интересы Франции и особенно королевской власти.

Человек отважный и верующий, король Филипп Август встретил смерть с ясным рассудком. Когда она дала знать о своем приближении, испытал ли он страх, как в 1191 году? Да, если верить Гатинелю и если вспомнить об ужасе, который внушали заговоры этому королю, окружавшему себя внушительной охраной из рыцарей и сержантов. Однако мы не имеем других указаний на то, что смерть вызывала у него испуг в конце его земного пути. Напротив, документы показывают, что Филипп, как ревностный христианин, не уклонялся от приготовлений к смерти и следовал методам, которые помогали с ней свыкнуться. Когда он почувствовал первые приступы болезни, то составил свое завещание в Сен-Жермен-ан-Лэ, в сентябре 1222 года. На самом деле оно было вторым по счету, поскольку король уже продиктовал одно в 1190 году, прежде чем отплыть за море. Вопреки тому, что иногда утверждают, средневековые завещания не были шаблонными, и последнее волеизъявление Филиппа Августа побуждает нас по-новому взглянуть на некоторые стороны его жизни.

Действительно, в этом тексте просматривается нечто похожее на угрызения совести, от которых Филипп желал бы избавиться. Так, он учредил один фонд в 50 000 парижских ливров (или 25 000 марок серебром, при цене одной марки в 40 парижских су), предназначенный для возмещения того, что он конфисковал, собрал в виде налога или несправедливо удержал за собой. Тем самым он признавал жестокость своих служащих. Впрочем, указанной суммы было совсем недостаточно, поскольку, отвечая на вопросы следователей в 1247 году, потерпевшие, их вдовы и потомки требовали вернуть им намного больше и описывали правление более суровое, чем это обычно представляется.

Филипп завещал 10 000 ливров своей «дражайшей супруге Ингеборге». В 1218 году он ей уже пообещал такую же сумму, предназначенную для оплаты заупокойных служб. В завещании 1222 года он признавал, что мог бы выделить королеве больше денег, но вместо этого предпочел употребить огромную сумму на то, чтобы загладить свои злоупотребления в отношении подданных.

Король хотел уменьшить свое чувство вины за тяжелое, беззащитное положение, в котором оказались заморские латинские государства, и смягчить последствия провала Пятого крестового похода, проходившего без его участия. Поэтому он выделил Иоанну де Бриенну, королю Иерусалимскому, госпитальерам и тамплиерам 150 000 марок серебра, чтобы они могли постоянно содержать 300 рыцарей с полной экипировкой.

Король также не забыл бедняков, сирот и прокаженных. Он завещал им 21 000 парижских ливров. Наконец, он в последний раз наградил своих служащих, выделив для этого 2000 ливров. Он дал 10 000 ливров своему второму сыну, Филиппу, рожденному Агнессой Меранской, и зарезервировал за старшим сыном, Людовиком, сумму денег, крайний размер которой он не установил с тем условием, что сын потратит ее на защиту королевства или на «дальнее паломничество», если захочет совершить его по внушению Божьему.

Теперь Филипп II мог подумать о себе и спасении своей души. Он решил возвести одно аббатство вблизи Шарантонского моста и пожертвовал 240 ливров ежегодной ренты из доходов Парижского превотства, чтобы двадцать священников ордена Святого Виктора могли там поселиться и каждый день торжественно отправлять божественную службу. Он не забыл и аббатство Сен-Дени. Именно его он избрал местом для своей гробницы и дал ему королевские короны, украшенные драгоценными камнями, чтобы монахи каждый день молились о его спасении.

Кого он назначил своими душеприказчиками, то есть исполнителями своего завещания? Тех, кто выжил из его верной команды. Находясь на краю могилы, он выказал доверие Герену, епископу Санлиса, Бартелеми де Руа, камерарию, и брату Эмару, казначею Тампля. Твердый в своем выборе и дружеских предпочтениях, он дал, таким образом, последнее свидетельство своего расположения и признательности к тем, кто помог ему созидать его королевство и укреплять его власть[305].

Филипп, «король французов» («rex Francorum»), мог теперь ожидать свою смерть. На самом деле он по-настоящему не оправился после сентября 1222 года, когда его трясло от начинавшейся четырехдневной малярии. Несмотря на повторяющиеся приступы болезни, он продолжал свои труды и поездки, но постепенно слабел. Одиннадцатого июля 1223 года, когда он находился в своем замке Паси-сюр-Эр, его состояние резко ухудшилось, и ему отворили кровь. Тем не менее он отказался следовать советам своих врачей, которые предписывали ему строгий режим с диетой и воздержание от вина. Он благочестиво исповедался и причастился, а своему сыну наказал жить в страхе Божьем, защищать Церковь, проявлять справедливость в отношении своего народа и покровительствовать бедным и слабым. В четверг 13 июля король почувствовал небольшое облегчение и решил направиться в сторону Парижа. Начиная с 6 июля, там проходил собор, на котором под председательством кардинала-легата Конрада рассматривался вопрос об альбигойцах. Однако новый и жестокий приступ горячки скрутил короля и заставил остановиться в Манте, где он и умер без особых мучений на следующий день, 14 июля 1223 года, в возрасте пятидесяти восьми лет.

Мастера «погребального искусства» умастили тело почившего короля душистым маслом, миррой, забальзамировали его и поместили в гроб. Затем оно было доставлено в Сен-Дени в сопровождении внушительного кортежа, участники которого, не скупясь, раздавали милостыню беднякам и проявляли большую щедрость в разных местах, через которые им пришлось проехать. Похороны, устроенные в аббатстве, были достойны короля. Папский легат и архиепископ Реймсский одновременно отслужили мессу на двух алтарях. При этом их окружали многочисленные прелаты, прибывшие на собор в Париж: английский епископ Норвича, архиепископ Санса, Готье Корню, архиепископы Тура и Руана, епископы Шалона-на-Марне, Нуайона, Санлиса, Бове, Арраса, Амьена, Орлеана, Мо, Невера, Байё, Кутанса, Авранша, Лизьё и Тулузы. Среди светских сеньоров, присутствовавших на похоронах, Вильгельм Бретонец упоминает лишь наследного принца Людовика, его единокровного брата Филиппа, а также Иоанна де Бриенна, короля Иерусалима[306].

Едва король скончался, как в его последнюю волю внесли изменения. Бедняки, например, получили 50 000 ливров, то есть больше, чем предусматривалось. Конечно, Филипп еще в 1222 году оставлял за собой возможность вносить некоторые уточнения в свое завещание, и Вильгельм Бретонец отмечает, что король «подправил» свои решения, прежде чем умереть. Однако трудно не усмотреть тут вмешательства членов королевского окружения, когда обнаруживается, что главная поправка касалась именно племянника королевского камерария, Амори де Монфора. Никак не упомянутый в сентябрьском завещании 1222 года, теперь он вдруг получил 20 000 парижских ливров[307]. По меньшей мере нельзя сомневаться, что это было согласовано между Бартелеми де Руа и принцем Людовиком. Кроме того, Герен принял это как должное и не протестовал. Впрочем, разве Вильгельм Бретонец с его обычной ловкостью не позволил Герену сохранить лицо, утверждая, что король Филипп II изменил свое завещание? В любом случае, если епископ Санлиса хотел удержать в своих руках хотя бы некоторую долю власти, он не мог противиться новому королю и Бартелеми де Руа. Вскоре он получил свою награду, став канцлером королевства.

Самое прекрасное свидетельство великого таланта Филиппа Августа состоит в выборе таких людей, которые помогли ему увеличить королевский домен и решительным образом заложить основы возрождения королевской власти и государства.

Среди источников первое место принадлежит 1824 официальным актам, в которых изо дня в день регистрировались практические шаги исполнительной власти. Они бесспорным образом проясняют методы и результаты правительственной деятельности. Упомянем для примера различные протоколы королевской канцелярии.

Л. Делиль в своем каталоге (L. Delisle, Cataloge des actes de Philippe Auguste, Paris, 1865) указал эти акты, издание которых стало одной из главных строительных площадок эрудиции XX века, с. Recueil des actes de Philippe Auguste, 4 vol., Paris, 1916-1979: N. Nortier, F.PA, p. 429-453; Ф. Гаспарри (F. Gasparri, I’fccriture des actes de Louis VI, Louis VII et Philippe Auguste, Paris, 1973) привел перечень до сих пор сохранившихся 421 оригинального акта времен правления Филиппа II (сf, р. 73 и далее); Е. PouIIIe, «La cursive gothique a la chancellerie de Philippe Auguste», A. PA, p. 429-453. В «Сокровищнице хартий» (Тresor des chartes, 1.1, Paris, 1863) и в Cartons des rois (Paris, 1866) также можно найти анализ и публикацию определенного количества актов.

Это описание, или, вернее, последовательные описания представляют собой три редакции: «Старый реестр» (  veterius, Bibl. vat., codex Ottoboni, № 2796), составленный в период между 1204 и 1211 годами, реестр Ad nudos... (AN, JJ 7), составленный между 1211 и 1220 годами, и Regisrum Guarini (AN JJ 26), редактирование которого началось в 1220 году. Н. де Вайи, Л. Делиль и Журдан опубликовали эти редакции в одном издании под общим названием «Описание феодов»: Scripta de feodis, ed. N. de WaIIIy, L. Delisle et Jourdan, RHF, t. XXIII, Paris, 1894, p. 560-728, cf. G. Sivery, Moyen Age, 1984, p. 65-85.

H. Брюссель (N. Brussel, Nouvel examen de L'usage des fiefs, Paris, 1750, t. II, p. CXXXIX-CCX) опубликовал королевские счета за период с 1200 по 1203 год. Ф. Лот и Р. Фавтье снова издали их под ошибочным названием: «Первый бюджет французской монархии. Общий отчет за 1202-1203 гг.» (F. Lot, R. Fawtier, le Premier Budget de la monarchie frangaise. Le Compte General de 1202-1203, Paris, 1932). T.-H. Биссон в свое работе «Счета королевского домена» (Th.-N. Bisson, «Les comptes du Domaine», F.PA, p. 521-538) провел тщательное сличение других обнаруженных счетов. Борелли де Серр (Borelli de Serres, Recherches sur divers services publics du XIIIе au XVIIе siecles, Paris, 2 vol., 1895-1909, cf. t. I, p. 13 и далее) выявил роль бальяжей в Сретение 1212, 1218 и май 1219, 1220 и 1222 годов. Р. Фавтье опубликовал фрагмент счета двора принца Людовика за 2 февраля 1213 года (R. Fawtier, le Moyen Age, 1933, p. 238-250). Другие счета: счет камерария Эда, в котором сказано о покупке драгоценностей для короля в 1206 году (Bibl. vat. ms. Ottoboni, № 2796, fol. 5, 12); один счет превотства (Borelli, op. cit., 1.1, p. 35); N. Nortier et J.-W. Baldwin, «Contributions a l’etude des finances de Philippe Auguste: le compte de 1221», ВЕС, 1981, № 1, p. 5-53. Л. Делиль (L. Delisle, le Cartulaire normand, Mem. societe antiquaires de Normandie, 2e ser., VI, 1852, p. 287 и далее) опубликовал ценную опись, составленную в связи с проведением ревизии новых превотств во французском Вексене примерно в 1220 году. Об оценке денежных ресурсов Филиппа Августа в 1180 и 1223 годах прево-швейцарцем Кононом см.: MGH, S, t. XXIV, Hanovre, 1879, р. 782-783.

О финансовых счетах графа Фландрского см.: Arch. Dep. Nord, (В 4315, 1187) A. Verhulst et М. Gysseling, le Compte general de 1187 connu sous le nom de gros brief, Bruxelles, 1962; о счетах герцогов Нормандских см.: Th. Stapleton, Magni rotuli scaccarii Normandiae sub regibus Angliae, London, 2 vol., 1840-1844.

Акты принца Людовика в Картулярии Артуа (XIIIе siecle, arch. dep. Nord, В 1593-1594).

Brune (R.), Recueil des actes des comtes de Ponthieu, Paris, 1930.

Chaplais (P.), Diplomatic Documents preserved in the Publics Records Office, London, 1964.

Delisle (L.), Recueils de jugements de Vechiquier de Normandie au XIIIе siecle (1207-1270), Paris, 1864.

Fossier (R.), Chartes de coutumes de Picardie (XI-XIIP s.), Paris, 1975.

Giry (A.), Documents sur les relations de la royaute avec les vIIIes de France de 1180 a 1314 (publ. parP. Lavisse), Paris, 1885.

Martene (E.) et Durand (U.), Veterum scriptorium et monumentorum, historicorum, moralium amplissima collection, Paris, 1.1, 1724.

Ordonnances des rois de France de la troisieme race, Paris, t. I, 1723.

Rymer (Th.), Foedera, conventions, littera, 1.1, London, 1916.

Thierry (A.), Recueil des monuments inedits de I’histoire du tiers etat, Paris, 4 vol., 1855-1870.

Многочисленные ответы на опросы, проведенные по приказу Людовика Святого в 1247 году, касаются ущерба, понесенного населением еще в правление Филиппа Августа, и содержат в себе очень резкие социальные и даже политические оценки (AN J 783, publ. par L. Delisle, RHF, t. XXIV, 1909, p. 1 и далее).

Документальные материалы, относящиеся к Парижскому университету см.: Н. Denifle et A. Chastelain, Chartularium Universitatis pariensis, 1.1, Paris, 1889.

Документальные материалы, относящиеся к Церкви и папству: Regesta pontificarum romanum: jusqu’en 1198, ed. Jaffe-Wattenbach; de 1198 a 1304, ed. A. Potthast, 1874-1875, 2 vol.

Документальные маериалы о правлении Инокентия III: Patrologie latine de Migne, t. CCXIV-CCXVII.

Документальные материалы о правлении Гонория III (1216-1227): Regesta Honorius papea III, ed. R. Pressuti, Rome, 1888-1895, 2 vol.

Корреспонденция Иннокентия III: RHF, t. XIX, p. 414 и далее (1202 и далее).

Два автора один за другим писали «Деяния Филиппа Августа, короля французов» («Gesta Philippi Augusti Francorum regis»): сначала Ригор, в прошлом лекарь, ставший монахом аббатства Сен-Дени, затем Вильгельм Бретонец, клирик, ставший королевским капелланом. Они дают «французскую» точку зрения, прежде всего правящих кругов. Это обстоятельство не исключает иногда живой критики с их стороны, особенно в части, написанной Ригором, но также и объясняет присутствие определенной дезинформации в отношении некоторых болезненных для истории Филиппа II моментов. Королевские акты и особенно иноземные хроники (главным образом английские) иногда позволяют заполнить наиболее кричащие пропуски, подкорректировать то, что было недосказано или переврано.

Кроме того, Вильгельм Бретонец написал «Филиппиды» (Philippide). Эта поэтическая поэма, пропагандистский труд, блестящая картинка с описанием всевозможных чудес — может ли она рассматриваться как подходящий источник по истории правления Филиппа Августа? Не стоит забывать, что ее автор был привилегированным свидетелем, однако то, что он нам сообщает, нельзя принимать на веру без предварительной критики: факты, отмеченные в «Филиппидах», следует сопоставлять с информацией, содержащейся в «Деяниях», других хрониках и официальных актах. Что до остального (происхождение жителей Труа от древних троянцев, описание всевозможных чудес и т.п.), не следует даже воображать, что Вильгельм Бретонец, отдававший столь большую дань литературной моде своего времени, люди из королевского окружения и их современники верили во все подряд, смешивая вымысел с реальностью. В противном случае будущие поколения тоже могли бы нас обвинить в слишком доверчивом отношении к нынешней рекламе, изображающей крылатых коней, а также мужчин и женщин, свободно парящих в пространстве без всяких крыльев...

Назовем основные издания «Деяний» и «Филиппид»: ed. R.-F. de Laborde, dans col. SHF, Paris, t. I, Gesta, 1882, t. II, Philippide, 1885. Р.-Ф. де Лаборд исправил ошибки, особенно в датах Ригора, в издании RHF, t. XVII (Rigord, Gesta, р. 1 —62; GuIIIaume Le Breton, Gesta, p. 62-116, Philippide, p. 117-187); К. Бюридан (C. Buridant) опубликовал манускрипт Vatican Regina, содержащий французский перевод «Филиппид», который можно датировать концом XIII века: la Traduction de la Philippide de GuIIIaume Le Breton, ed. C. Buridant, LIIIe, 1978, 2 vol. (dact.).

Breve chronique de Saint-Denis, RHF, t. XVI, p. 422-423.

Duchesne (A.), Historia Francorum scriptores, Paris, 5. Vol., 1636-1649.

Les Grandes Chroniques de France dites de Saint-Denis, ed. SHF, t. VI (Louis VII et Philippe II), Paris, 1930, RHF, t. XVII, p. 346-422.

Guiart GuIIIaume, Branche des royaux lignages, ed. J.-A. Buchon, «Chroniques nationales fransaises», t. VII, Paris, 1828.

Historium Regum Francorum... (до 1214 года), RHF, t. XVIII, p. 423 и далее.

Petit-DutaIIIis (Ch.), «Fragments de l’histoire de Philippe Auguste», ВЕС, 1826.

Suger, Vie de Louis VI le Gros, ed. Waquet, Paris, 1929.

Anonyme de Bethune, RHF, t. XXIV, p. 762 и далее.

Anciennes chroniques de Flandre, RHF, t. XXII, p. 329 и далее.

Balduini Ninovensis chronicron, MGH, ed. Holden-Egger, S, t. LXXV, p. 515-546.

Chronique des comtes d’Anjou,6d. Marchegay et Salmon, SHF, Paris, 2 vol., 1856, 1871.

Chronique de Limoges, RHF, t. XVIII, p. 211 -222.

Chronicon Sancti Martini Turonenses (attribut а Рean Gastineau ou Gastinel), ed. A. Salmon, Tours, 1854-1856; ?d. MGH, S, t. XXVI, p. 456-476; cf. Ex Chronico Turonensi auctore anonymo D. Martini Turonensis canonico, RHF, t. XVIII, p. 298-326.

Chronique de Tours, ibid., p. 327 и далее.

Chronicon Rotamengense, RHF, t. XVIII.

Desilve (J.), les Lettres datienne de Tournai, Valenciennes, 1893.

Genealogie des comtes de Flandre, RHF, t. XVIII, p. VIII, p. 534 и далее; cf. ed. Martenne et Durand, Thesaurus novus anecdotorum, Paris, t. III.

Histoire des dues de Normandie et des rois d’Angleterre, ed. F. Michel. SHF. Paris. 1840.

Istore et chroniques inedites de Flandre, ed. K. de Lettenhove, Bruxelles, 1879-1880, 3 vol.

Robert d’Auxerre, Chronique, MGHS, t. XXVI, p. 219-287.

Lambert d’Ardres, Historia comitum Ghisneium et Ardiensium dominicorum, MGHS, t. XXIV, p. 557-642; cf. Chroniques du monastere d’Ardres, RHF, t. XVIII, p. 568 и далее.

Jean belong, Chronicon Sancti Bertini, RHF, t. XXV, p. 736 и далее.

Menestrel de Reims, ed. N. de WaIIIy, SHF, 1876; ed. MGHS, t. XXVI; cf. Anonyme dite Chronique de Reims, RHF, t. XXII, p. 321-328.

Philippe Mousket, Chronique rimee, ed. Reiffenberg, Bruxelles, 1836-1838.

Robert de Torigny, Chronique, ed. L. Delisle, Rouen, 2 vol., 1872.

GuIIIaume de Puylaurens, Chronica, ed. Beyssier, Paris, 1904.

GuIIIaume de Tudele, la Chanson de la Croisade, ed. P. Meyer, SHF, 2 vol., 1875-1879; ed. E. Martin-Chabot, col. class, de Fhist. de France, Paris, 1913.

Pierre des Vaux de Cernay, Historia albigensis, ed. P. Guebin et Lyon, SHF, 3 vol., Paris, 1926-1939; ed. RHF, t. XIX, p. 1 и далее.

Gislebert de Mons, Chronicon Hanoniense, ed. Wardt, Hanovre, 1869; ed. L. Vanderkindere, Bruxelles, 1904. Этот хронист отстаивает лишь интересы своего хозяина, графа Эно.

Chronique de Baudouin d’Avesnes dans Istore de Flandre, t. II, p. 545-596; ed. MGH, S, t. XXV, p. 414-417. В этой хронике иногда приводятся сведения о королевской фамилии, поступившие непосредственно от представителей семейства графов Эно. Это издание основано прежде всего на манускрипте ms. f. 15460 (BN), тогда как манускрипт ms. fr. 17264 (NB) содержит в некоторых случаях другие версии, нередко более подробные.

Если Эно, лежащее к востоку от Шельды, было имперским владением, то его западная часть (или Остревант) уже с 843 года находилась в Западной Франции (Francia occidentalis). Правда, ближе к концу XII столетия короли Франции часто об этом забывали.

Хронисты-эннюерцы из Остреванта часто занимают умеренную позицию, описывая отношения между Эно, Империей и Францией.

Annales Acquicienses (Annales de l’abbaye d’Anchin), RHF, t. XVIII, p. 534-554.

Andre de Marchiennes (Andre Dubois, prieur de l’abbaye de Marchiennes), Chronique, MGHS, t. XXVI, p. 205-215 (сf. RHF, Lettre d’Andre Dubois, RHF, t. XVIII, p. 535-543 et Relation de Marchiennes, MGHS, t. XXVI, p. 390-391); Chronica de regibus Francorum d’Andre de Marchiennes RHF, t. XVIII, p. 419-422.

Bohmer (J.-F.), Acta imperii selecta, Innsbruck, 1870.

Chronica Alberici monachi Tri-Fontium, MGH, S, t. XXIII, p. 631 — 950, ed. RHF, t. XIX; cf. M. Schmidt-M. Chazan, «Alberic de Trois-Fon-taines ...», Annales de I’Est, 1984, p. 163-192.

Sigebert de Gembloux, Chronique, MGHS, t. V, p. 385-460.

Cesaire de Heisterbach, Dialogus miraculorum, ed. J.-S. Strange, Cologne, 1859.

Reineri Annales Sancti Jacobi Leodiensis, MGHS, t. XVI.

Sackur (F.), Sibyllinische Texte und Forschungen. Pseudomethodus Adson und Tchirtinische SybIIIe, Halle, 1898 (другая версия, менее имперская: AN, JJ 26, fol. 304).

Lambert de Wattrelos, Annales Cameracenses, MGHS, t. XVI, p. 509-554.

Giraud Le Cambrien (Giraldus Cambrensis, Giraud de Barri), Giraldi Cambrensis opera, ed. Brewer, Dimock, Warner, 8 vol., London, 1861-1891, cf. De principis instructione, t. VIII (ed. Warner) et RHF, t. XVIII, p. 121-163.

Gervais de Cantorbery, Chronica et Gesta, ed. W. Stubbs, London, 2 vol., 1879-1880.

Gesta Henrici et Ricardi I regum, ed. W. Stubbs, London, 2 vol., 1867.

Raoul de Coggeshal, Chronicon anglicorum, ed. Stephenson, 1875; RHF, t, XVIII, p. 60-121.

Raoul de Diceto, Ymagines historiarum, ed. W. Stabbs, London, 2 vol., 1870.

Ranulphus Higden, Polychronicron (texte lat. et trad, anglaise de J.  Trevisa), London, 1885-1886, 9 vol.

Roger Hoveden, Chronica, ed. W. Stabbs, 4 vol., London, 1868-1871; cf. extraits, MGH, S, t. XXVI et Annates..., RHG, t. XVII, p. 546-653 et t. XVIII, p. 60-121.

Gautier Map, De nugis curialum, ed. James, Anecdota oxoniensa, t.XIV, 1914.

GuIIIiaume de Newborough (GuIIIemus Neubrigensis), Historia anglicana, ed. Howlet, London, 1884-85, cf. extraits, De rebus anglicibus, RHF, t. XVIII, p. 1-58.

GuIIIiaume de Newburgh, Historia rerum anglicarum, Chronicles... of Henry II and Richard I, Rolls series, 1.1.

Mathieu Paris, Chronica majora, ed. R.-H. Luard, London, 7 vol., 1872-1873; ed. A. Hulliard-Breholles, Paris, 1890, 8 vol.

Historia Anglorum, ed. F. Madden, 3 vol., 1866-1869.

W. Stabbs, Chronicles and Memorials of the Reign of Richard the First; Itinerarium et Gesta Regis Ricardi, London, 2 vol., 1864, 1865.

Roger de Wendover, Chronica sive flores historiarum, ed. Coxe, London, 4 vol., 1841,1842.

По Третьему крестовому походу: Ambroise, Estore de la guerre sainte; ed. G. Paris, 1897; Chroniques d'Ernould et de Bernard le sorier dans le Livre d’Herakles, ed. L. de Mas-Latrie, SHF, 1871 et dans Rec. hist, des croisades, t. V.

По Четвертому крестовому походу: G. De VIIIehardouin, la de Constantinopole, RHF, t. XVIII, p. 431-493 et continuation par H. de Valenciennes, ibid., p. 494 et suiv.; J. Longnon, Un chevalier a la croisade, Paris, 1978; Robert de Clary, la Conquete de Constanopole, ed. La Pleiade; Paris, 1952, p. 7-81.

Jehan Bodel, la Chanson des Saisnes, ed. A. Brasseur, Gendve, 1989, 2 vol.

Ftienne de Bourbon, Anecdotes historiques, legends et apologies, ed.

A.  Lecoy de La Marche, Paris, 1877.

Adso Dervensis, De ortu et tempore Antechristi..., ed. D. Verhest, Turnhaut, 1976.

Gautier de ChStIIIon, ed. K. Strecker, t. Ier, Die lieder..., t. II,

Satirisch Gedicht..., Berlin, 1925, 1929.

Les Chansons de Conon de Bethune, ed. A. Walenskold, Paris, 1921.

Etienne de GaIIIardon, «Dialogue entre le roi Philippe et Pierre le Chantre», ВЕС, 1840-41, p. 398-401.

Alain de LIIIe, texts inedits publ. par М.-Th. D’Alverny, Paris, 1965.

Alain de LIIIe, Gautier de ChatIIIon, Jacquemart Giellee, texts publies par H. Roussel et F. Suard, LIIIe, 1980. 

Примечание: некоторые книги и статьи, не вошедшие в нижеследующий список, были указанны в комментариях; то же самое относится и к некоторым источникам.

Сначала следует упомянуть фундаментальное исследование А.  Картелльери (A. Cartellieri, Philipp II August, Konig von Frankreich, 5 vol., Leipzig, 1899-1922), труд, весьма насыщенный информацией, но также и очень спорный. Ж. Кальметт (J. Calmette) усмотрел в нем «меньше истории, нежели хронологии», а более недавно Дж.-В. Болдвин упрекнул А. Картелльери в том, что он недостаточно интересовался общественными институтами. Эта критика совершенно оправдана, поскольку труд Картелльери, который во многих отношениях является шедевром позитивистской школы и событийной историографии, смело пренебрегает актами, регистрами, документами относительно социальной экономики и институтов, которые проливают свет на жизнь и правление Филиппа II. Картелльери использовал прежде всего хроники, но не какие попало; в действительности он отдавал предпочтение хроникам, написанным в королевском окружении, и даже еще больше хроникам имперским и англо-нормандским. Короче, он в первую очередь приводит точку зрения имперских князей и англичан на правление Филиппа Августа и уделяет слишком мало внимания «расширению» королевства Французского, которое уже возвестило о себе. Действительно, он говорит о битве при Мюре лишь в одном примечании, словно бы с запозданием осознав, какое важное значение имела победа Симона де Монфора над Педро II, королем Арагона. Тем не менее не следует забывать, что Картелльери мастерски и с великой эрудицией использовал хроники, находившиеся в его поле зрения.

Историк Дж.-В. Болдвин (J.-W. Baldwin, Philippe August, Paris, 1991; перевод на фр. с англ.) избрал в качестве главного объекта исследования реформы и институты.

Также следует особо отметить публикацию материалов коллоквиума «Франция Филиппа Августа», прошедшего в Париже в 1980 году (La France de Philippe August. Le temps des mutations, ed. CNRS, 1982; publ. par R.-H. Bautier). Этот монумент современной эрудиции, в котором глубоко исследуются некоторые стороны правления Филиппа II, помимо всего прочего, внес порядок в библиографию по изучаемым вопросам: его библиографический указатель содержит 2500 наименований против 1000, насчитывающихся в книге Картелльери. Кроме того, необходимо отослать читателя к весьма полным указателям, которые содержатся в «La Bibliographie annuelle de l’histoire de France».

В вышеназванном сборнике «Франция Филиппа Августа» (далее — F.PA) Ф. Фоссье (F. Fossier) и С. Амальви (С. Amalvi) проследили присутствие Филиппа Августа в историографии и литературе до самого XIX века (р. 157-170; 171-213). Что касается трудов XX века, отметим следующие из них:

Bordonove (G.), Philippe August. Le conquerant, Ы. Pygmalion, Paris, 1983.

Levron (J.), Philippe Auguste ou la France rassemblee, Perrin, Paris, 1978.

Levis-Mirepoix (due de), Philippe August, nlle edit. 1986.

Филипп Август и его правление рассматриваются во всех трудах по истории Франции и больших энциклопедических собраниях. Среди них можно упомянуть следующие: A. Luchaire / Histoire de France de Lavisse, t. V; Ch. Petit-DutaIIIis, la Monarchie feodale en France et en Angleterre, Paris, 1923 et t. IV, col. Glotz, 1937. Среди недавних общих работ по истории Франции назовем книги П. Губера (Р. Goubert, Paris, 1984), Ж. Фавье (J. Favier, Paris, 1984), Ж. Дюби (J. Duby),

А.  Деко (A. Decaux), а также новую историю средневековой Франции, написанную М. Бурен-Деррюо (М. Bourin-Derruau, Temps d'equilibres, temps et ruptures, Paris, 1990).

Среди других биографий следует отметить:

Berger (Е.), Blanche de CastIIIe, Paris, 1895.

Comtesse de Paris. Blanche de CastIIIe, Paris, 1991.

Pacaut (М.), Louis VII et son royaume, Paris, 1964.

Pernoud (R.), Alienor d’Aquitaine, Paris, 1965 — la Reine Blanche, Paris, 1985.

Petit-DutaIIIis (Ch.), Etude sur le regne de Louis VIII, Paris, 1894.

Sivery (G.), Blanche de CastIIIe, Paris, 1990.

О социально-политических и государственных институтах см.: Lot et Fawtier (et coll.), Histoire des institutions  au Moyen Age, 3 vol., Paris, 1957-1962.

Об  идеологии династии Капетингов см.: Lewis, Beaune, Du Pange, op. cit. supra ch. 1; J. Le Goff et coll., Vitat et les pouvoirs, Paris, 1989; B.  Guenee, «La fierte d’etre capеtien», Annales ESC, 1978, p. 460-477.

Bautier (R.-H.), «La personnalite de Philippe August», F.PA, p. 33-57. Brachet (Dr.), Pathologie mentale des rois de France, Paris, 1903. Cartellieri (A.), «L’avdnement de Philippe Auguste», Rev. hist., t. LIV, 1894, 1 и далее.

Delaborde (H.-F.), «Philippe Auguste, le roi borgne», Melanges G. Schlumberger, 1924, p. 181-189.

ForevIIIe (R.), «L’image de Philippe Auguste dans les sources contemporaines», F. PA, p. 115-132.

Lefevre (Y.), «L’image de Philippe Auguste chez les poetes», ibid., p. 133-154.

Le Goff (J.), «Philippe Auguste dans les exempla», F.PA, p. 145-156 Richard (J.), Saint Louis, Paris, 1983.

Sivery (G.), Saint Louis et son siecle, Paris, 1983.

Библиография по этой теме приведена в примечаниях к главе 7.

Baldwin (S.-W.), «L’entourage de Philippe Auguste», F. PA, p. 59-73.

Bautier (R.-H.), «Philippe Auguste, le roi chanceux»,  1981, n0 38, p. 62-70.

Levron (J.), «Guerin», Historia, 1986.

Sivеry (G.), «L’equipe gouvernementale: Blanche de CastIIIe et la succession de Louis VIII en 1226», Information historique, 1979, p. 203-211.

Stein (H.), «Pierre Tristan, chambellan de Philippe Auguste et sa famIIIe», ВЕС, 1918.

О других книгах и статьях, где рассматривается королевское окружение, см. выше, примечания к главе 5.

Drouet d’Arcq, «Recherches...sur les comtes de Beaumont-sur-Oise», Soc. antique, de Picardie, doc. IV, 1985.

Newman (W.-M.), les Seigneurs de Nesle en Picardie (XIIе—XIIIе s.), Paris, 1972.

Alverny (М.-Т. d’), «Un fragment du proces des Amauriciens», Arch. Litt. de la France, 1950-1951, p. 329 и далее.

Capelle (G.-C.), Autourdu decret de 1210, Paris, 1932. Lehrne (R.-E.), «The uses of heterodoxy: the French Monarchy and unbelief in the XIIIth. century», French Historical Studies, 4, 1965, p. 190 и далее.

Et cf. Hoefer, Nouvelle biographie generate, Histoire litteraire de la France, t. XVI et op. cit. supra ch. 11.

Anselme (P.), Histoire genealogique et chronologique de la maison royale de France, Paris, 1.1, 1726.

Baldwin (J.-W.), The Government of Philipp August. Foundations of French Royal Powers in the Middle Ages, Berkeley, 1986. «La decennie decisive: les annees 1190-1203», Rev. hist., 1981, t. 640, p. 311-338. — Masters, Princes and Merchants... Peter the Chanter, Princeton, 1970.

Bautier (R.-H.), «Sacres et couronnements sous les Carolingiens et les premiers Capetiens», Annuaire-Bul. SHF, 1989, p. 7-56.

Bournazel (Е.), le Gouvernement capetien  (1108-1180), 1975.

Brown (E.-A.-R.), «La notion de legitimite et la prophetie a la cour feodale de Philippe Auguste», F.PA, p. 77-110.

Duby (G.), «Remarques sur la litterature gёnёalogique en France aux XIе et XIIе siecles», Compte rendu. AC. Inscriptions..., 1967, p. 335-345.

Guence (В.), «6tat et nation au Moyen Age», Rev. hist., 1967, p. 27-30 — Histoire et Culture dans l'Occident medieval, Paris, 1980.

Hollister (C.-W.) et Baldwin (J.-W.), «The rise of administrative Kingship», American Historical Review, 1978, p. 888 и далее.

Krynen (J.), «Genese de l’Etat et histoire des idёes politiques en France», Culture et ideologie dans la genese de I’Etat modern, Ecole frangaise de Rome, 1985, p. 1-10.

Magnou-Nortier (E.), «Fidёlitё et fёodalitё meridionales d’apres les serments de МёШё (Xe-but XIIе s.)», Annales du Midi, 1968, p. 469-494.

Shrery (G.), «La description du royaume de France par les conseIIIers de Philippe Auguste et ses successeurs», le Moyen Age, 1984, p. 65-85.

Werner (K.-F.), «Die Legimitat...», Die Welt als Geschichte, 1952, p.225 и далее.

Bedos-Pezak (Р.), «Les sceaux au temps de Philippe Auguste», F.PA, p. 721-736.

Contamine (Ph.), «L’oriflamme de Saint-Denis aux XIVе et XVе cieslis», ttudes de symbolique religieuse et royal, Nancy, 1975.

Le Goff (J.), L’lmaginaire medieval, Paris, 1985.

Pastoureau (M.), «La diffusion des armoiries et les dёbuts de l’hgralfique», F.PA, p. 737-759.

Boulet-Sautel (М.), «Le droit romain et Philippe Auguste», F.PA, p. 488-500.

Boutruche (R.), Seigneurie et feoda 2 vol., Paris, 1968, 1970.

Fossier (R.), Enfance de L'Europe, Paris, 1982.

Fourquin (G.), Seigneurie et feodalite au Moyen Age, Paris, 1970.

Gouron (A.), «Les etapes de la penetration du droit romain au XIIе cleslе dans l’ancienne Septimanie», Annales du Midi, 1957, p. 111 и далее.

Heers (J.), Les Partis et la vie politique dans I’Occident medieval, Paris, 1981.

—  Le Clan familial au Moyen Age, Paris, 1974.

Lemarigner (J.-F.), Recherches sur Vhommage en marche et les tiers  feodales,LIIIe, 1945.

Poly (J.-B.)-Bournazel (E.), la Mutation  Paris, 1980.

Yver (J.), «Le droit romain en Normandie avant 1500», Resultats des enquetes sur le renouveau du jus civile, Irmae, Milan, 1975-1978.

Benton (J.-M.), «The Revenues of Louis VII», Speculum, 1957, p. 84-91.

Bisson (Th.), «Les comptes des domains au temps de Philippe Auguste», F.PA, p. 521-538.

—  Fiscal accounts of Catalonia, Berkeley, 1984.

Borelli de Serres, Recherches sur divers services publics du XIIIе au XVIIе siecle, Paris, 1895-1919, 3 vol.

Delisle (L.), «Des revenus publics en Normandie au XIIе siecle», ВЕС, t.X-XII, 1842-1852.

—  Chronologie des baiIIis, RHF, t. XXIV, Intr., p. 1-388.

Gravier (H.), «Essai sur les prevots royaux», Rev. hist, droit fr. et etranger, Paris, 1903, p. 538-574, 648-672, 805-874.

Halphen (L.), «Prevots et voyers au XIе siecle», le Moyen Age, 1962, p. 297-325.

Lyon (B.) et Verhulst (A.-E.), Medieval Finances. A Comparison of Financial Institutions in Northwestern Europe, Providence, 1967.

Newman (W.-M.), le Domaine royal sous les premiers Capetiens (987-1180),Paris, 1937.

Pacaut (M.), «Conon de Lausanne et les revenues de Louis VII», Rev. hist., 1968, t. 239, p. 29-32.

Bisson (Th.), Conservation of the Coinage, Oxford, 1969.

Dumas (F.), «La monnaie dans le royaume de France au temps de Philippe Auguste», F. PA, p. 541-572.

Lafaurie (J.), les Monnaies des rois de France de Hugues Capet Louis XI, Paris, 1951.

Arduin (Е.), Essai  sur 1’агтёе royale temps de Philippe Auguste, Paris, 1913.

Contamine (Ph.), la Guerre au Moyen Age, Paris, 1980.

— «L’armee de Philippe Auguste», F. PA, p. 577-597.

Delpech (H.), la Tactique au XIIIе Montpellier, 1885.

Erlande-Brandenburg, «L’architecture militaire au temps de Philippe Auguste», F.PA, p. 595-603.

Mollat (M.), «Philippe Auguste et la mer», ibid., p. 615-623.

Ronciere (Ch. de la), Histoire de la marine  Paris, 1909.

Somme (M.), «Le Moyen Age» dans Grandes bataIIIes du Nord (d. A. Lotlin), Paris, 1984, p. 23-85.

Verbruggen (H.-F.), De Krigskunst in West-Europa in de Middeleuven, Bruxelles, 1964.

Arbois de JubainvIIIe (Н. d’), Histoire des dues et comtes de Champagne. Paris, 1859-1869, 8 vol.

Bur (M.), la Formation du comte de Champagne (v. 950-1160), Nancy, 1977.

Platelle (H.) et Clauzel (D.), les Provinces frangaises du Nord, Dunkerque, 1969.

Richard (J.), les Dues de Bourgogne et la formation du duche du XIе au XIVе siecle, Paris, 1954.

Calle (J.), «Les seigneurs de Narbonne dans le conflit Toulouse-Barcelone au XIIе siecle», Annales du Midi, 1985, p. 227-244.

Higounet (Ch.), le Comte de Comminges de ses origines a l’annexion a la Couronne, nlle 6dition, 1986.

Kapperer (A.-D.), «Eustache le Moine», Melanges Perroy, Paris, 1973, p. 220-240.

Musset (L.), «Queiques problеnes poses par l’annexion de la Normandie au domaine royal», F. PA, p. 291-307.

Powicke (M.), The Loss of Normandy (1198-1204), Manchester, 1913.

См. примем, к главам 2, 3

Brion (Р.), Frederic de Hohenstaufen, Paris, 1948.

Cartellieri (A.), «Das Deutsch franzosische Bundnis von 1187», Hist, tiierteljahrschrift..., Brandenbourg, 1932.

Fournier (P.), le Royaume d’Arles et de Vienne, Paris, 1891. Kantorowicz (E.), Kaiser Friedrich Berlin, 1927 (tr. fr., Paris, 1987).

Kienast (W.), Deutschland und Frankreich in der Kaiserzeit, 1943 — Die Deutschen Fursten im Dienste der Westmachten, 1.1, 1924.

GuiIIemain (В.), «Philippe Auguste et I’episcopat», F.PA, p. 363-393.

(О Третьем крестовом походе см. примем, к главе 3)

Balard (М.), la Croisade, Paris, 1988.

Brehier (L.), I’Eglise et T Orient au Moyen Age. Les Croisades, Paris, 1928.

Delort (R.), et col., les croisades, Paris, 1988.

Grousset (R.), Histoire generate des croisades, Paris, 1924-26, 3 vol.

Mohring (H.), Saladin un derdritte Keuzeung, Weisbaden, 1980. Rietzler,  Der KreuzzugKaisers Friedrich Gottingen, 1870.

Van Wervecke, «La contribution de la Flandre et du Hainaut avant la troisidme croisade», le Moyen Age,1972, p. 64-74.

Библиография этого раздела совпадает с перечнем, указанным в примечаниях к главе 9; к нему можно добавить книгу Le Roy-Ladurie (Е.), MontaiIIou, viIIage occitan, Paris, 1975.

Библиография соответствует книгам и тезисам, указанным в примечании 21 к главе 11.

Barthelemy (D.), les Deux. Ages de la seigneurie banale. Coucy (XI-XIIIе siecle), Paris, 1984.

Bourin-Derruau, VIIIages medieva en Bas-Languedoc, Paris, 1987.

Decaux (A.), Histoire des Frangaises, Paris, 1967.

Duby (G.), GuIIIaume le Marechal ou le meIIIeur chevalier du monde, Paris, 1984.

— «Transformations socials en milieu aristocratique», F. PA, p. 711 и далее.

Evergates (Th.), Feudal Society in the BaIIIage of Troyes 1284), Baltimore, 1975.

Fourquin (G.), les Soulevements populaires au Moyen Age, Paris, 1972.

Higounet (Ch.), Paysages et VIIIages neufs du Moyen Age, Bordeaux, 1975.

Jordan (W.-C.), From Servitude to Freedom. Manumission in the Senonais in the Thirteenth Century, Philadelphie, 1986.

Mollat (M.), la Pauvrete, Paris, 1978.

Sivery (G.), Terroirs et Communa rurales  Moyen Age, 1990, LIIIe.

Boussard (J.), Histoire de Paris  ,Paris, 1976.

CaIIIe (J.), Hopitaux et charite publique a Narbonne au Moyen Age. — «Narbonne au Moyen Age», Congr. Soc. Savantes, 1986, t. II, p. 57-96.

Desportes (P.), Reims et Rem aux XIIIе et XIVе  Paris, 1979.

Leguay (J.-P.), la Rue au Moyen Age, Rennes, 1984.

Wolff (Ph.), «Les vIIIes de France au temps de Philippe Auguste», F.PA, p. 645-674.

Bautier (R.-H.), The Economic Development of Modern Europe, London, 1971.

CurveIIIer (St.), Dunkerque... a la fin du Moyen Age, LIIIe, 1989. Dubois (H.), «Le commerce et les foires au temps de Philippe Auguste», F.PA, p. 689-705.

Fourquin (G.), Histoire economi de l'Occident medieval, 4e ed., Paris, 1990.

Perroy (E.), le Travail dans la region du Nord du XIе au debut du XIVе siecle, Paris, 1962.

Sivery (G.), I’economie du royaume de France au siecle de Saint Louis, LIIIe, 1984.

— «Les debuts de l’economie cyclique...», Rev. du Nord, 1982, p. 667-682.

Verhulst (A.-E.), «Initiatives comtales et dtveloppement economique dans la Flandre du XIIе siecle», Miscelleana...Niermeyer, 1967, p. 227-240.

См. библиографию в примечаниях 2-7 к главе 11.

Genicot (L.), les Lignes de faite du Moyen Age, Tournai, ed., 1975.

Le Goff (J.), les Intellectuels au Moyen Age, Paris, 1976.

—  la Civilisation de l'Occident medieval, Paris, 1964.

Verger (J.), les Universites au Moyen Age, Paris, 1973.

—  «Des ecoles a l’Universite», F. PA, p. 817-845.

Wolff (PhJ, I’Eveil intellectual de VEurope, Paris, 1971.

(Библиографию о науках см. в примечании 17 к главе 11.)

Male (Е.), l’Art religieux au XIIIе siecle, Paris, 1898; см. также книги и статьи, указанные в примечаниях 3-5 к главе 13; кроме того, стоит отметить статью: P.-D. Stirneman, «Les nouvelles pratiques en matiere d’enluminure au temps de Philippe Auguste», F.PA, p. 955-978; об актуальных исследованиях относительно молитвенников см.: R. Branner, «The Manerius Signatures», Art Bulletin, 1958, t. 50, p. 183 и далее, а также работу H. Stalle (Universite de Berkeley) об эволюции в искусстве, которая привела к появлению псалтири Людовика Святого (BN.ms la 10625).

О музыкальном творчестве см. J. Combarieu, Histoire de la musique, Paris, t. Ier, 1953, а также ChaIIIey, Histoire de la musique. Исследователь M. Югло (M. Huglo, «La musique religieuse au temps de Philippe Auguste», F. PA, p. 1001-1008) уточняет, что великая мутации конца Средневековья началась при Филиппе Августе, особенно в период сооружения собора Парижской Богоматери с 1163 по 1218 год (соборные хоры были закончены в 1183 году) с ответами в три и даже четыре голоса, но оставалось еще проделать большой путь, прежде чем привести в порядок полифонию.