Жнец явился холодным ноябрьским днем, уже ближе к вечеру. Ситра сидела за обеденным столом и сражалась с особенно трудной алгебраической задачкой, перетасовывая возможные переменные, не в силах найти значения ни для «икса», ни для «игрека». И именно в этот момент новая, фатальная переменная вошла в уравнение ее жизни.

Гости часто являлись в квартиру Терранова, а потому, когда прозвенел звонок, к нему отнеслись как к чему-то обычному – солнце не померкло, и ничто не предвещало появления смерти на пороге дома. Вероятно, вселенная должна все-таки располагать соответствующими средствами предупреждения, но в жнецах было не больше сверхъестественного, чем в сборщиках налогов, а потому в великой схеме бытия они занимали самое обыденное место. Появлялись, выполняли свои неприятные обязанности и исчезали.

Дверь открыла мать. Ситра не видела гостя – его фигура была закрыта отворенной дверью. Она увидела только, как мать застыла в неподвижности, словно жилы ее мгновенно затвердели. Казалось – толкни ее слегка, и она, упав на пол, разлетится на куски.

– Могу я войти, миссис Терранова?

Тон, которым гость произнес эти слова, выдал его. Звучный голос, таящий саму неизбежность; голос, подобный гулу колокола, убежденного в том, что звучание его настигнет всякого, кто обречен его услышать. Еще не видя вошедшего, Ситра поняла: это жнец. Боже! Жнец явился в наш дом!

– Конечно, проходите.

Мать Ситры сделала шаг в сторону, чтобы освободить проход, – словно гостем была она, а не наоборот.

Жнец миновал порог, неслышно ступая по паркетному полу обутыми в мягкие туфли ногами. Его складчатая мантия была сшита из льняной ткани цвета слоновой кости, и хотя она почти касалась пола, на ней не было видно ни пятнышка. Жнецы, как Ситре было известно, могли сами выбирать цвет своей мантии – любой цвет, кроме черного, который не вполне, как считалось, подходил их службе. Черный означал отсутствие цвета, и это противоречило сути жнеца. Сияющие и просветленные, жнецы считались цветом и светом человечества – именно поэтому они и выбирались для этой работы.

Некоторые мантии были яркого цвета, иные более приглушенного. Выглядели они как богатые, струящиеся по воздуху одеяния ангелов, слетевших с картин мастеров Ренессанса – тяжеловесные и одновременно невесомые. Оригинальный стиль мантий, вне зависимости от вида ткани и ее цвета, позволял легко замечать жнецов в любой толпе, а потому без труда избегать встречи с ними, – если вы этого хотели. Многие же не столько уклонялись от такого рода встреч, сколько стремились к ним.

Цвет мантии мог немало рассказать о личности жнеца. Слоновая кость – не столь яркий цвет, как белый, и не так сильно бьет в глаза. Но даже это обстоятельство не позволяло забыть о том, кем был пришедший и зачем он явился.

Жнец откинул капюшон, из-под которого показались аккуратно постриженные седые волосы, скорбное лицо, раскрасневшееся с мороза, и темные глаза, сами по себе казавшиеся оружием. Ситра встала – не из уважения, а от страха. Потрясение было слишком велико. Она старалась сдержать прерывающееся дыхание, не дать коленям подогнуться. Ноги ее дрожали, а потому Ситре пришлось призвать на помощь свою волю и напрячь мускулы. Зачем бы ни пришел жнец, она не выкажет слабости.

– Можете закрыть дверь, – предложил жнец матери, и та подчинилась, хотя Ситре было видно, насколько ей не по себе. Пока дверь оставалась открытой, страшный гость, стоящий в прихожей, мог еще вполне повернуть назад. Теперь же он был действительно в их доме.

Он осмотрелся и немедленно заметил Ситру. Улыбнулся ей:

– Привет, Ситра!

То, что жнец знал ее имя, привело ее в такой же ступор, в какой впала ее мать, увидевшая жнеца на пороге своего дома.

– Будь вежливой, – сказала мать, с чрезмерной торопливостью. – Поприветствуй нашего гостя.

– Добрый день, Ваша честь.

– Привет! – сказал и младший брат Ситры, Бен, только что появившийся из спальни, привлеченный глубоким голосом гостя. Бен едва смог выдавить из себя это двусложное слово – в его голове трепетала та же мысль, что и у его матери и сестры: «За кем он пришел? Не за мной ли? Или я останусь, чтобы переживать потерю?».

– Я уловил в коридоре запах чего-то аппетитного, – проговорил жнец, вдыхая аромат. – Теперь я вижу, что не ошибся: это здесь.

– Только что испекла зити, Ваша честь. Ничего особенного.

До этого момента Ситра и не подозревала, что мать может быть такой робкой.

– Это хорошо, – кивнул головой жнец, – потому что я неприхотлив.

Затем он сел на диван и принялся терпеливо ожидать обеда.

Кто бы мог подумать, что этот человек явился сюда только для того, чтобы пообедать, и более ни за чем? В конце концов, должны же жнецы где-то есть! Обычно рестораны не требуют с них платы, но могут же они захотеть чего-нибудь домашнего! Ходили слухи, будто некоторые жнецы заставляли свою жертву сперва приготовить им поесть, а потом уже занимались своим делом, «жатвой». Может быть, и здесь будет так?

Каковы бы ни были намерения жнеца, он держал их при себе, и у семьи не оставалось иного выбора, кроме как дать ему все, что он хотел. Пощадит ли он жизнь одного из них, если еда придется ему по вкусу, спросила себя Ситра. Неудивительно, что люди иногда бывали готовы переломиться пополам, только бы угодить жнецу. Надежда, выросшая в тени страха, – самый мощный из существующих мотивов.

По просьбе жнеца мать принесла какой-то напиток, а потом принялась делать все от нее зависящее, чтобы этот обед оказался лучшим из тех, которые она когда-либо подавала гостям. Стряпня вовсе не была ее коньком. Обычно она возвращалась с работы такой усталой, что ее хватало только на то, чтобы на скорую руку приготовить для детей что-нибудь немудрящее. Сегодня же сами их жизни зависят от ее сомнительных кулинарных навыков. А как же отец? Придет ли он домой вовремя, или же «урожай» в его семье будет собран в его отсутствие?

Как ни была Ситра напугана, ей не хотелось оставлять жнеца наедине с его мыслями, а потому она проследовала за ним в гостиную. Бен, испытывавший страх пополам с восхищением, присел с ней рядом.

Наконец гость представился. Его именовали Досточтимый жнец Фарадей.

– Мм… Я как-то делал в школе доклад о Фарадее, – сказал Бен, и его голос дрогнул лишь единожды. – Вы назвали себя в честь реально крутого ученого.

Жнец Фарадей улыбнулся.

– Мне радостно думать, что я выбрал достойного Отца-покровителя. Как и многие ученые, Майкл Фарадей при жизни был недооценен, хотя наш мир без него не стал бы тем, чем он стал сейчас.

– Мне кажется, вы у меня есть в коллекции жнецов, – продолжал Бен. – На карточках. У меня есть почти все Мидмериканские жнецы. Только на карточке вы моложе.

Гостю было, очевидно, около шестидесяти, и хотя его волосы поседели, бородка все еще отдавала солью с перцем. Редко кто из людей доводил себя до такого возраста. Обычно возврат в более юную физическую оболочку происходил гораздо раньше. Ситре было интересно – а какой же у гостя действительный возраст? Сколько лет он уже занимается «жатвой»?

– Это ваши реальные годы, или вы нарочно выбрали внешность конца периода? – спросила она.

– Ситра! – охнула мать, едва не выронив только что снятую с плиты кастрюлю. – Что за бестактность, дочь?

– Я люблю прямые вопросы, – сказал жнец. – Это честные вопросы, а потому я дам честный ответ. Признаюсь, я сделал уже четыре полных разворота. Мой истинный возраст – где-то около ста восьмидесяти лет, хотя точную цифру я забыл. Недавно я выбрал эту почтенную внешность, поскольку те, к кому я прихожу в таком виде, чувствуют себя более комфортно.

Он рассмеялся.

– Они видят во мне мудреца, – закончил он.

– Вы к нам пришли, чтобы заняться «жатвой»? – выпалил вдруг Бен.

По лицу жнеца Фарадея скользнула едва различимая улыбка.

– Я пришел на обед, – ответил он.

Отец Ситры появился перед самым обедом. Мать, вероятно, успела рассказать ему о госте, и эмоционально отец был гораздо более подготовлен, чем прочие члены семьи. Войдя, он сразу направился к жнецу, пожал ему руку, попытался изобразить радушие, выказать гостеприимство – хотя такая степень притворства ему явно претила.

Ели в неловком молчании, которое время от времени прерывалось словами жнеца:

– У вас милый дом!

– Какой душистый лимонад!

– Это, вероятно, самая вкусная зити из тех, что запекают в Мидмерике.

И хотя он говорил лестные для хозяев вещи, его голос сейсмическим ударом отдавался в спинах сидевших за столом.

– Я раньше не видел вас в наших краях, – наконец сказал отец Ситры.

– В этом нет ничего странного, – ответил жнец. – Я не отношусь к публичным фигурам, каковыми предпочитают выставлять себя многие другие жнецы. Им приятны огни рампы; я же считаю, чтобы правильно выполнять нашу работу, нужна некая анонимность.

– Правильно? – сама мысль заставила Ситру ощетиниться. – Разве может быть правильный способ «жатвы»?

– Как тебе сказать? – начал жнец. – Во всяком случае есть неправильные способы.

И больше не стал ничего говорить, продолжая с удовольствием поглощать зити.

Наконец, когда обед уже подходил к концу, жнец сказал:

– Расскажите мне о себе.

Это не являлось просьбой или простым вопросом. Истолковать слова жнеца можно было только одним способом: это приказ. Ситра не знала, является ли этот вопрос частью того танца смерти, который он исполняет, или жнец действительно заинтересован. Но ведь он знал их всех по имени, когда явился к ним в квартиру; конечно же он заранее узнал про них и все остальное. Зачем тогда спрашивать?

– Я занимаюсь историческими исследованиями, – сказал отец.

– Я инженер по производству синтетической еды, – проговорила мать.

– И тем не менее вы приготовили все это из простых ингредиентов, – произнес жнец, удивленно подняв брови.

Мать положила вилку.

– Это синтетические ингредиенты, – пояснила она.

– Да, но если мы можем синтезировать что угодно, – сказал жнец, – зачем нам нужны инженеры по производству синтетической пищи?

Ситра увидела, как кровь буквально отхлынула от лица матери. Но на ее защиту тут же встал отец, решивший бороться за жизнь своей жены:

– Всегда есть возможность совершенствовать процессы!

– Да, – вставил словечко Бен. – И у папы работа очень важная.

– Что? Исторические исследования? – жнец пренебрежительно тряхнул вилкой. – Прошлое никогда не меняется. И, насколько я это вижу, будущее тоже.

Родителям и брату было явно не по себе от замечаний жнеца. Ситра же понимала, что тот имеет в виду. Развитие цивилизации было завершено. Все это знали. В том, что касалось человеческой расы, все было известно, и узнать нечто новое не представлялось возможным. А это означало, что ни один человек не мог быть более значимым, чем другой или другие. По сути, если исходить из общего плана бытия, все были в равной степени бесполезны. Именно это имел в виду жнец, и это приводило Ситру в ярость, поскольку – на определенном уровне понимания проблемы – она знала, что он абсолютно прав.

Ситра легко выходила из себя, и это знали все. Она взрывалась, не дожидаясь повода, и остывала уже после того, как наломает дров. Сегодняшний день не был исключением.

– Зачем вы это делаете? – выпалила она. – Вы ведь пришли, чтобы лишить кого-то из нас жизни, верно? Забирайте того, кто вам нужен, и перестаньте нас мучать.

– Ситра! Что ты делаешь? – голос матери дрожал. – Нужно уважать людей!

– Нет! Он пришел к нам исполнить свою работу. Пусть и занимается ею. Он давно решил, кто ему нужен. Жнецы всегда заранее знают, что им делать – еще до того, как переступят порог дома!

Но жнеца, казалось, совсем не смутили слова Ситры.

– Некоторые из нас действительно знают, – сказал он спокойно, – а другие нет. У каждого свои правила.

Бен плакал. Отец обнял его за плечи, но мальчик был безутешен.

– Да, жнецы вынуждены заниматься «жатвой», – покачал головой Фарадей. – Но нам нужно также есть, спать, вести с кем-то простые разговоры.

Ситра схватила его пустую тарелку и отставила в сторону.

– Обед закончен, и вам пора уходить, – почти прокричала она.

Отец приблизился к жнецу. Встал на колени. Ее отец встал на колени перед мужчиной! Это было невыносимо!

– Ваша честь, прошу вас, простите ее. Я беру ответственность за ее поведение на себя.

Жнец неспешно поднялся.

– Не нужно извинений, – проговорил он. – Такого рода выпады здорово освежают. Вы не представляете, как устаешь от одного и того же. От сводников, от подобострастия, от лести, от этой бесконечной чреды подхалимов! Удар по физиономии способен взбодрить. Это напоминает тебе о том, что ты человек.

Потом он отправился на кухню и выбрал самый большой и самый острый нож из тех, что там были. Несколько раз взмахнул им, словно хотел почувствовать, насколько хорошо он рассекает воздух.

Плач Бена становился все громче, а отец все крепче обнимал его. Жнец приблизился к матери. Ситра была готова броситься вперед, чтобы защитить ее от лезвия, но, вместо того чтобы взмахнуть ножом, жнец протянул вперед другую руку.

– Целуйте кольцо, – произнес он.

Никто не ожидал такого поворота событий, и меньше всех – Ситра.

Мать во все глаза смотрела на жнеца, качала головой, словно не хотела верить в происходящее.

– Вы… вы наделяете меня иммунитетом? – произнесла она.

– Да. За вашу доброту и за отличный обед, которым вы меня угостили, я наделяю вас иммунитетом. Сроком на год, во время которого ни один из жнецов не имеет права тронуть вас.

Мать колебалась.

– Пусть лучше иммунитет будет у моих детей, – пробормотала она.

Но жнец по-прежнему протягивал руку матери. Кольцо украшал алмаз величиной с костяшку пальца, с темной сердцевиной. Такие кольца носили все жнецы.

– Я предлагаю иммунитет вам, а не им, – сказал жнец.

– Но…

– Дженни, не отказывайся, – вступил в разговор отец.

Мать подчинилась. Встав на колени, она поцеловала кольцо. И сейчас же данные о ее ДНК были сканированы и переданы в базу данных иммунного центра, который контролировало сообщество жнецов. В одно мгновение весь мир узнал, что Дженни Терранова может не бояться жнецов все последующие двенадцать месяцев. Жнец посмотрел на кольцо, которое теперь слегка светилось красным, что означало: стоящий перед ним человек имеет иммунитет. Удовлетворенный, он хмыкнул.

И наконец сообщил им правду.

– Я пришел к вашей соседке, Бриджет Чадуэлл, – сказал он. – Но она еще не вернулась, а я был голоден.

Он мягко тронул голову Бена, словно благословлял его. Прикосновение жнеца успокоило мальчика. Затем жнец направился к двери, по-прежнему сжимая нож в руке, не оставляя никаких сомнений по поводу того, каким способом он будет проводить «жатву». Но перед тем как выйти, он повернулся к Ситре.

– Твой взгляд проникает по ту сторону оболочки вещей, в самую их суть, – сказал он. – Из тебя выйдет хороший жнец, Ситра Терранова.

Ситра отшатнулась.

– Я никогда не хотела быть жнецом, – сказала она.

– Это – первое требование к кандидату, – отозвался жнец.

И отправился убивать их соседку.

Этот вечер они провели почти в полном молчании. «Жатва» даже не упоминалась – словно неосторожное слово могло вызвать немедленное действие.

Из-за стены, отделявшей соседнюю квартиру, не доносилось никаких звуков – ни криков, ни мольбы о пощаде. А может быть, они просто слишком громко включили свой телевизор? Именно это сделал отец, как только жнец ушел, – врубил звук на полную мощность, чтобы ничего не слышать. Но необходимости в этом не было – жнец сделал свое дело тихо и без лишних звуков. Ситра вдруг заметила, что напряженно и не без интереса прислушивается, и то же, как оказалось, делает Бен. И оба они втайне устыдились того болезненного любопытства, что овладело ими.

Часом позже Досточтимый жнец Фарадей вернулся. Дверь отворила Ситра. На мантии цвета слоновой кости – ни пятнышка крови. Может быть, он надел запасную? Или после того как сделал свое дело у соседки в квартире, воспользовался ее стиральной машиной? Нож был тоже чист, и он протянул его Ситре.

– Нам он не нужен, – сказала она, вполне уверенная, что говорит и от имени родителей. – Мы уже не сможем им пользоваться.

– Вы обязаны пользоваться им, – отозвался жнец, – в качестве напоминания.

– Напоминания о чем?

– Жнец – просто орудие смерти, но это орудие – в ваших руках. Ты, твои родители, все люди мира управляют жнецами.

Он осторожно вложил нож в руки Ситры.

– Все мы соучастники, – проговорил он. – И ты должна нести свою долю ответственности.

Наверное, жнец был прав, но после его ухода Ситра выбросила нож в мусорный бак.

Тигр Салазар выбросился из окна тридцать девятого этажа и некоторое время лежал на мраморной плаза бесформенной грудой костей и окровавленного рваного мяса. Его родители так расстроились, что даже не захотели прийти посмотреть. Зато Роуэн пошел. Роуэн Дэмиш Тигру был кем-то вроде друга.

Теперь Роуэн сидел возле постели Тигра в восстановительном центре и ждал, когда тот придет в себя после процедуры темп-излечения. Настроение – отличное. В центре было тихо. Мирно. Хороший отдых от шума и суеты, царивших дома, – ведь дом за последнее время наполнился таким количеством родственников, какое не вынесет ни одно человеческое существо. Двоюродные сестры, троюродные сестры, кровные родственники, полукровные… А теперь еще и бабушка вернулась домой, сделав третий разворот; явилась, да еще и с новым мужем, и, в довершение всего, беременная.

– У тебя будет еще одна тетя, Роуэн! – провозгласила она. – Ну разве это не мило?

Все это порядком достало мать Роуэна, поскольку на этот раз бабуля выбрала себе двадцатипятилетний возраст и стала на десять лет моложе собственной дочери. Мать всерьез подумывала тоже сделать разворот – хотя бы для того, чтобы стать ровесницей бабушки. Дедушка вел себя более разумно. Он был в отъезде, в Евроскандии, и ухаживал там за дамами, с честью неся на плечах свои достойные уважения тридцать восемь лет.

Роуэн, которому было всего шестнадцать, твердо решил, что сделает первый разворот только после того, как вдоволь налюбуется своими седыми волосами. Да и не станет слишком омолаживаться, чтобы не приводить никого в смущение. Некоторые люди выбирают двадцать один год – минимум, на который способна генетическая терапия. Правда, ходили слухи, что теперь они усиленно работают над тем, чтобы желающие смогли вернуться в подростковый возраст, – нелепость, с точки зрения Роуэна. Вряд ли человек в здравом уме и твердой памяти захочет снова стать тинейджером.

Роуэн взглянул на приятеля и увидел, что тот открыл глаза и изучающе смотрит на него.

– Привет, – сказал Роуэн.

– Сколько? – спросил Тигр.

– Четыре дня.

Тигр победно взметнул вверх сжатые кулаки:

– Есть! Новый рекорд!

Он посмотрел на свои руки, словно оценивал повреждения. Конечно, никаких повреждений не было. Человека после темп-излечения не возвращают в сознание, пока есть хоть что-то, что еще нужно лечить.

– Ты думаешь, это из-за этажа или же из-за того, что там был мрамор? – спросил Тигр.

– Скорее всего, из-за мрамора, – проговорил Роуэн. – Как только ты достигаешь максимальной скорости, высота уже не играет роли.

– Я его разбил? Они заменяли плитки?

– Не знаю, Тигр. Это было здорово, но хватит об этом.

Тигр откинулся на подушку, чрезвычайно довольный собой.

– Самый крутой удар! Круче не бывало, – сказал он удовлетворенно.

Роуэн понял: ему хватило терпения, чтобы дождаться пробуждения приятеля, но теперь, когда тот пришел в сознание, терпение иссякло.

– На кой черт ты это делаешь? – спросил он. – Я имею в виду, что это же время – коту под хвост.

Тигр пожал плечами.

– Мне нравится лететь вниз. Классное чувство. Кроме того, я должен постоянно напоминать предкам, что их салат все еще здесь.

Роуэн усмехнулся. Именно он придумал словосочетание «ребенок-салат», которое отлично описывало место, которое мальчишки занимали в своих семьях. Оба они – и Тигр, и Роуэн, – родились где-то посередине чреды своих сестер и братьев, были стиснуты ими со всех сторон и отнюдь не являлись любимцами родителей.

– Наша семейка – это сэндвич, – говорил Роуэн. – Парочка моих братьев – это мясо; сестры – сыр и помидоры, а я, как мне кажется – листик салата.

Шутка прижилась, и Роуэн основал в школе клуб «Кочаны Айсберга», который теперь насчитывал две дюжины членов, хотя Тигр постоянно над ними подтрунивал и заявлял, что отколется и начнет «Революцию Латука».

Тигр принялся сигать из окон несколько месяцев назад. Роуэн тоже разок попробовал, и нашел боль от падения ни с чем не сравнимой. Но из-за этого он отстал в школе, и родители пригрозили ему самыми страшными карами, осуществление которых не состоялось – одно из преимуществ того, что в семье ты салат. В общем, удовольствие от падения не уравновешивало тех сложностей, которые у Роуэна возникли. Тигр же, напротив, стал настоящим фанатом падений. Даже зависимость возникла, как у наркомана.

– Ты бы подыскал себе другое хобби, приятель, – говорил Роуэн. – Первое восстановление ведь бесплатное, а остальные влетают твоим предкам в копеечку.

– Это точно! Но у них нет выбора; они ведь должны тратить на меня свои деньги.

– Может быть, они предпочли бы купить тебе машину?

Тигр покачал головой:

– Восстановление – обязаловка, машина – по желанию. Если их не заставить тратиться, они и не будут.

С этим Роуэн поспорить не мог. У него самого не было машины, и он сомневался, что предки когда-нибудь ему ее купят. Все те же дешевые отмазки: посмотри на авто-такси – и чисто, и эффективно, и работает без водителя. Какой смысл тратиться на то, что тебе совершенно не нужно? А сами так и швыряли деньгами, только не в его направлении.

– Салат – грубая жратва, – сказал Тигр. – Если время от времени не вызывать у них расстройства желудка, никто на нас и внимания обращать не станет.

На следующее утро Роуэн лицом к лицу столкнулся со жнецом. Кое-кто говаривал, что время от времени видели его на районе. Но чтобы тот заявился прямо в школу!

Роуэн был сам виноват. Пунктуальность никогда не являлась его сильной стороной, а сейчас к тому же он обязан был по утрам эскортировать в школу всех своих многочисленных братишек и сестренок, и только потом, прыгнув в авто-такси, мчаться на уроки. Вот и сейчас: только приехал и направился к окну регистрации, когда из-за угла вышел жнец в развевающейся на ходу мантии цвета слоновой кости.

Однажды, путешествуя с семьей, Роуэн откололся от группы и встретился лицом к лицу с пумой. Примерно то же самое он чувствовал и сейчас: сердце подпрыгнуло и замерло, а низ спины и промежность налились тяжелой слабостью. Либо дерись, либо беги – так отреагировало тело. Но Роуэн не сделал ни того, ни другого. Он победил голос плоти и спокойно поднял вверх руки (он читал, что именно так нужно поступать в таких случаях), чтобы казаться выше ростом. Его уловка сработала, зверь отпрыгнул в сторону, а Роуэн, таким образом, избавил себя от визита в местный восстановительный центр.

Сейчас, столкнувшись со жнецом, Роуэн испытал то же желание – поднять руки вверх и отпугнуть жнеца. Мысль показалась столь забавной, что он неожиданно для себя засмеялся – вот уж точно, как не следует поступать лицом к лицу со жнецом.

– Покажи мне дорогу в главный офис, – попросил его жнец.

Роуэн поначалу решил объяснить жнецу, как тому добраться до места, а самому улизнуть в обратном направлении, но потом счел, что так поступают лишь трусы.

– Я как раз туда иду, – сказал он. – Могу вас проводить.

Жнец оценит его готовность помочь, а заручиться симпатией жнеца не повредит.

Роуэн вел жнеца, сталкиваясь в коридоре с другими школьниками – кто-то из них, как и Роуэн, опаздывал, кто-то несся во весь дух выполнять поручение преподавателя. Когда жнец приближался к ним, они глупо таращились и готовы были слиться со стеной. Теперь, когда вокруг в коридоре было столько напуганных глаз, сам Роуэн боялся значительно меньше, к тому же не мог не замечать, как уважительно смотрели на него его однокашники, ведь он был провожатым самого жнеца! Только когда они достигли главного офиса, стала ясной причина прихода жнеца в школу. Он явился на «жатву», и жертвой должен был стать один из соучеников Роуэна.

Как только жнец вошел, все в офисе повскакивали с мест, и он не стал терять времени.

– Прошу немедленно вызвать в офис Кола Уитлока, – сказал он.

– Кола Уитлока? – переспросила секретарша.

Жнец не стал повторять своих слов, потому что был уверен, что секретарша расслышала все – она просто не хотела верить.

– Да, Ваша честь, немедленно вызываю.

Роуэн знал Кола. Черт побери, да в школе все знали Кола! Он учился в предпоследнем классе и поднялся до куотербека школьной команды. С ним они запросто впервые за все время существования школы станут чемпионами лиги.

Когда секретарша делала объявление по внутренней связи, голос ее явственно дрожал. Произнося имя Кола, она закашлялась и едва не задохнулась.

Жнец терпеливо ждал прибытия Кола.

Последнее, что Роун хотел бы сделать, так это восстановить против себя жнеца. Вообще-то ему давно пора было рвануть к окну регистрации, забрать свой пропуск и бежать в класс. Но, как и в случае с пумой, он решил не отступать. И это был момент, который изменил всю его жизнь.

– Вы собираетесь забрать нашего куотербека, нашу звезду, – проговорил Роуэн. – Надеюсь, вы понимаете, что это значит.

Лицо жнеца, столь дружелюбное мгновение назад, превратилось в надгробный камень.

– Не понимаю, почему ты должен вмешиваться, – сказал жнец.

– Вы пришли в мою школу, потому я и вмешиваюсь, – сказал Роуэн.

Затем чувство самосохранения в нем возобладало, и он засеменил к окну регистрации, где жнец его уже не увидит. Протянул записку от родителей, повторяя про себя вполголоса: «дурак, дурак, дурак». Ему очень повезло, что он не родился тогда, когда смерть была обычным, естественным делом – вряд ли он дожил бы до зрелых лет.

Выходя из главного офиса, Роуэн увидел, как жнец ведет Кола Уитлока в кабинет директора. Кол бросал по сторонам унылые взгляды. Директор сам, по своей воле, выскочил из кабинета, стал всматриваться в лица собравшихся учителей, словно ожидал прочитать в их наполненных слезами глазах объяснение тому, что происходит, но они только качали головами.

Роуэна, похоже, никто и не замечал. Кто обратит внимание на салат, когда тут собираются проглотить кусок говядины?

Он скользнул мимо директора, который успел лишь тронуть его за плечо.

– Сынок, ты ведь не хочешь туда идти, верно? – спросил он.

Конечно не хочет. Но он все-таки пошел и прикрыл за собой дверь.

Рабочий стол директора являл собой образец порядка и чистоты. Перед ним стояли два кресла; в одном сидел жнец, в другом, сгорбившись и всхлипывая, Кол. Жнец буквально прожег Роуэна взглядом. Настоящая пума, подумал Роуэн. Только эта действительно могла прервать твое существование навсегда.

– Его родителей здесь нет, – сказал Роуэн жнецу, объясняя свое присутствие. – А с ним обязательно кто-нибудь должен быть.

– Ты имеешь какое-то отношение к его семье?

– А это важно?

Кол поднял голову.

– Пожалуйста, пусть Рональд останется, – попросил он.

– Это Роуэн, – поправил его жнец.

Ужас на лице Кола стократ усилился, словно своей ошибкой он скрепил решенное дело.

– Я знал это! Знал! Я все знал!

Несмотря на свой рост и напускную храбрость, Кол был всего-навсего испуганным маленьким ребенком. Неужели мы все такими становимся в самом конце? Наверное, об этом знает только жнец, подумал Роуэн.

Вместо того чтобы отослать Роуэна, жнец сказал:

– Возьми стул, устраивайся поудобнее.

Пока Роуэн обходил стол директора, вытаскивал кресло из-за стола и усаживался перед жнецом, его мучили вопросы: иронизирует ли жнец, воспринимать ли его слова как сарказм, или же он просто не знает, что устроиться поудобнее перед ним в принципе невозможно?

– Вы не можете лишить меня жизни, – умолял Кол. – Мои родители умрут. Просто умрут!

– Не умрут, – поправил его жнец. – Они будут жить, как жили.

– Вы что, не дадите ему несколько минут, чтобы приготовиться? – спросил Роуэн.

– Ты учишь меня исполнять мои обязанности? – ответил жнец вопросом на вопрос.

– Я просто взываю к вашему милосердию!

Жнец внимательно посмотрел на него, но теперь его взгляд был совершенно иным. Он не просто старался подавить взглядом любое сопротивление собственной воле – он словно пытался что-то вытащить из Роуэна. Взгляд его был изучающим.

– Я занимаюсь этим долгие годы, – проговорил жнец. – Если исходить из моего опыта, то быстрота и безболезненность во время «жатвы» и есть то самое милосердие, о котором ты говоришь.

– Тогда, по крайней мере, объясните ему, почему вы выбрали именно его! В чем причина?

– Да нет тут никакой причины, Роуэн! – сказал Кол. – Все это чисто случайно. Никакой долбаной причины!

Но в глазах жнеца мелькнуло нечто, что дало Роуэну понять, что выбор Кола в качестве жертвы случайным не был. Поэтому Роуэн и продолжал настаивать:

– Ведь есть какое-то основание для вашего выбора, не так ли?

Жнец вздохнул. Он не был обязан что-либо объяснять. В конце концов он был жнецом и во всех отношениях находился над законом, а потому ничего не должен был говорить о своих мотивах. Ничего и никому. Но все-таки решил сделать это.

– Если исходить из статистики Века Смертных и вывести за пределы уравнения людей преклонного возраста, то 7 процентов смертей обычно были сопряжены с использованием автомобиля. Из них 31 процент был вызван алкоголем, а из этих тридцати одного процента 14 процентов приходилось на тинейджеров.

Жнец взял со стола директора калькулятор и протянул Роуэну:

– Посчитай сам.

Набирая цифры, Роуэн старался не торопиться, зная, что для Кола сейчас каждая секунда – целая жизнь.

– 0,303 тысячных процента, – наконец произнес Роуэн.

– А это означает, – сказал жнец, – что этому профилю соответствуют трое из каждой тысячи душ, и их я забираю. Твой друг только что получил от родителей новую машину, за рулем он употребляет алкоголь. Я действительно делаю произвольный выбор – но лишь из подростков с подобным профилем.

Кол спрятал лицо в ладонях, сквозь пальцы струились слезы.

– Я ИДИОТ!

Он так сильно прижимал ладони к глазам, словно пытался вдавить их глубоко в голову.

Роуэн сжался в своем кресле.

– Довольно, – произнес жнец. – Пора.

Из складок мантии он извлек небольшую пластину, которая удобно укладывалась на его ладони. Тыльная сторона пластины была покрыта чем-то вроде ткани, лицевая сияла металлическим блеском.

– Кол, я приготовил для тебя это: удар, который вызовет остановку сердца. Смерть мгновенная и безболезненная. Гораздо лучше, чем тот кошмар и страдания, которые ты пережил бы, если бы умер в автокатастрофе в Век Смертных.

Неожиданно Кол протянул руку, схватил Роуэна за ладонь и крепко сжал. Роуэн не противился. Он не принадлежал к семье Кола, и до сегодняшнего дня они даже не были друзьями. Но как там говорится в пословице? «Перед лицом смерти все мы братья». А интересно, если бы в мире совсем никто не умирал, мы что, стали бы совсем одинокими? Роуэн тоже сжал руку Кола – молчаливое обещание не оставить того в последнее мгновение.

– Хочешь что-нибудь передать людям? – спросил Роуэн.

– Миллион всего, – ответил Кол. – Только никак не могу сообразить.

Роуэн решил, что сам за Кола поговорит с теми, кто его любил и кого любил он. Это будут нужные слова. Слова утешения. Роуэн сможет придать смысл бессмысленному.

– Боюсь, что тебе придется отпустить его руку, – сказал, обращаясь к нему, жнец.

– Нет, – покачал головой Роуэн.

– Тогда удар остановит и твое сердце, – предупредил жнец.

– Ну и что? – сказал Роуэн. – Меня же восстановят.

И добавил:

– Если, конечно, вы не собираетесь покончить и со мной.

Роуэн понимал, что провоцирует жнеца, и тот вполне может лишить жизни и его. Но несмотря на риск, он был рад, что сделал так, как хотел.

– Хорошо, – сказал жнец и, ни секунды не раздумывая, прижал пластину к груди Кола.

В глазах Роуэна побелело, потом почернело. Его тело содрогнулось в конвульсии, он вылетел из кресла и ударился о стену. Для Кола все, вероятно, прошло безболезненно, но не для Роуэна. Боль была немилосердна, много сильнее, чем то, что способен вынести человек. Но постепенно содержащиеся в крови Роуэна микроскопические наночастицы стали выделять успокаивающие опиаты, боль начала ослабевать, зрение прояснилось, и Роуэн увидел, как жнец, склонившись над лежащим в кресле телом Кола, прикрывает его невидящие глаза. Кол Уитлок был мертв.

Наконец жнец встал и протянул Роуэну руку, но тот не взял ее. Поднявшись с пола, Роуэн, хотя не испытывал никакой благодарности по отношению к жнецу, сказал:

– Благодарю вас за то, что позволили остаться с Колом.

Некоторое время жнец изучающе смотрел на него, а потом сказал:

– Ты рисковал собой ради юноши, которого едва знал. Ты пытался успокоить его в его смертный час, подвергнув себя боли удара. Ты вызвался стать свидетелем, хотя никто тебя об этом не просил.

Роуэн пожал плечами:

– Я сделал то, что сделал бы каждый.

– А что, были еще желающие? – спросил жнец, придвинувшись к нему. – Твой директор? Его подчиненные? Или кто-то из той дюжины учеников, что проходили мимо?

– Нет, – вынужден был признать Роуэн. – Но что из того, что я сделал это? Он же все равно мертв! И вы лучше меня знаете, что люди говорят о благих намерениях.

Жнец кивнул и взглянул на свое кольцо – такое увесистое, такое авторитетное!

– Я полагаю, ты попросишь меня об иммунитете? – спросил он.

Роуэн покачал головой:

– Мне ничего от вас не нужно.

– Справедливо, – сказал жнец, направился к двери, но, поколебавшись мгновение, повернулся к Роуэну.

– Хочу тебя предупредить, что, кроме меня, ты ни от кого не услышишь доброго слова за то, что сделал сегодня.

Помолчав, жнец добавил:

– И помни, что благими намерениями выстланы многие дороги. И не все они ведут в ад.

Приглашение Ситре пришло в начале января. Пришло обычной почтой – первый симптом того, что дело выходит за рамки обычного. Так приходили только три типа отправлений: посылки, официальные письма и письма от всяких чудиков – единственных людей, которые все еще писали письма. Похоже, это письмо относилось к третьему разряду.

– Ну открой же! – потребовал Бен, гораздо более взволнованный бледно-желтым конвертом, чем Ситра. Адрес был написан от руки, что делало происходящее еще более странным. Каллиграфия в школах преподавалась элективным курсом, но среди знакомых Ситры не было ни одного, кто его когда-либо выбирал. Она вскрыла конверт и достала карточку такого же цвета. Прежде чем прочитать ее вслух, она пробежалась по тексту глазами.

Ни подписи, ни обратного адреса. Кроме карточки, в конверте лежал билет. Один-единственный

– Опера! – разочарованно протянул Бен. – Вот еще!

Такому не возразишь!

– Возможно, какое-нибудь школьное мероприятие? – предположила мать.

Ситра покачала головой:

– Тогда так бы и написали.

Мать взяла приглашение и конверт, чтобы внимательно рассмотреть.

– Ну что же, – сказала она. – Что бы это ни было, это интересно.

– Это какой-нибудь неудачник. Боится открыто подойти и пригласить меня на свидание, вот и придумал.

– Собираешься пойти? – спросила мать.

– Мама, если парень приглашает меня в оперу, то он либо шутит, либо спятил.

– А может, он просто пытается произвести впечатление.

Ситра хмыкнула и пошла прочь из комнаты. Любопытство разбирало ее до такой степени, что она даже забеспокоилась.

– Не пойду и не собираюсь! – крикнула она из своей комнаты, уже зная, что обязательно пойдет.

Ситра поверить не могла, что она действительно ввязалась в это. Какая тайная, разрушительная часть ее личности забрала волю над всей ее жизнью? Что вдруг овладело ей и заставило принять ученичество? Назад дороги нет. Вчера, на третий день Нового года, жнец Фарадей пришел к ним домой, наделил иммунитетом ее брата и отца, а также на несколько месяцев продлил срок иммунитета для матери – чтобы их сроки закончились одновременно. Конечно, если Ситра станет жнецом, их иммунитет примет постоянный статус.

Когда Ситра покидала дом, родители не сдерживали слез. Ситра не знала, были ли это слезы печали, радости или облегчения. Возможно, комбинация всех трех чувств одновременно.

– Мы всегда знали, что ты свершишь в этом мире нечто великое, – сказал отец. А Ситра подумала: неужели в том, чтобы лишить другого человека жизни, есть некое величие?

Ситра без особых церемоний ушла из школы и бегло попрощалась с друзьями. Последние разговоры были пропитаны чувством неловкости.

– Не то чтобы я совсем пропаду; просто не буду ходить в школу.

Но кого она обманывала? Принятие ученичества ставило ее по ту сторону непроницаемой стены. Жизнь теперь пойдет своим путем, она – своим. И это ощущение было, с одной стороны, удручающим, а с другой – взывало к новым силам. Ситра понимала: быть жнецом означало быть живым мертвецом. Быть в мире и одновременно существовать вне его. Жнец – свидетель прихода и исхода поколений.

Хотя Ситра не носила кольца, ей вручили нарукавную повязку, чтобы было ясно: она – ученик жнеца. Такая же повязка была у Роуэна: ярко-зеленая ткань, на которой были изображены изогнутое лезвие фермерской косы и немигающее око – двойной символ жнеца. Этот символ будет переведен в татуировку на руке избранного жнецом ученика. Не каждый видит эту татуировку, поскольку на людях жнец никогда не появляется без мантии.

Ситра знала, что выход у нее есть. Она может не справиться с работой. Может быть плохим учеником. Может в конце концов провалить все задания, и тогда в конце года жнец Фарадей вернет ее родителям, а выберет жнецом Роуэна. Проблема, правда, состояла в том, что Ситра никогда не могла работать спустя рукава. Для нее гораздо сложнее было завалить дело, чем исполнить его на «отлично».

Когда жнец произнес эти слова, Ситра глянула на Роуэна, который пожал плечами.

– Не проблема, – сказал он, и это разозлило Ситру. По меньшей мере он мог бы выказать разочарование.

– Согласна, – сказала Ситра. – Даже если бы не было запрета.

Роуэн усмехнулся, и этот смешок еще сильнее уколол Ситру.

Роуэн, как и Ситра, чувствовал себя крайне неуютно оттого, что сразу же согласился подчиниться запрету на романтические отношения, но он не собирался это демонстрировать. Особенно при Ситре. Да, он выказал холодность по отношению к ней, но, по правде говоря, девушка его привлекала. Однако еще до того, как жнец сформулировал запрет, Роуэн знал, что такого рода отношения не приведут ни к чему хорошему. В конце концов, они были соперниками.

Как и Ситра, Роуэн стоял рядом со жнецом Фарадеем, когда тот наделял иммунитетом каждого из членов его семьи. Его родные братья и сестры, сводные братья и сестры, бабушка, ее слишком идеальный муж, который, как Роуэн подозревал, был ботом. Каждый из членов семьи почтительно становился на колени и целовал кольцо, передавая таким образом данные о своей ДНК во всемирную базу данных, располагавшуюся в отдельном облаке, которое контролировало сообщество жнецов и которое существовало отдельно от «Гипероблака».

Правило состояло в том, что иммунитет сроком на один год получали все члены семьи ученика, а таковых в разросшейся семье Роуэна было девятнадцать человек. Поэтому мать Роуэна воспринимала все происходящее со смешанными чувствами – по крайней мере целый год все эти родственники будут жить в ее доме, надеясь дождаться акта получения постоянного иммунитета – как только Роуэн получит кольцо жнеца. Если он получит кольцо жнеца.

Небольшая заминка возникла только тогда, когда кольцо тревожно завибрировало, отказав в иммунитете новому мужу бабушки, который действительно оказался ботом.

Фарадей привел Ситру и Роуэна к себе домой. Здесь им предстоит начать новую жизнь. Жил жнец в маленьком бунгало в какой-то захолустной части города, о существовании которой Роуэн даже не подозревал.

– Люди играют в бедность, – объяснил Фарадей.

Бедных, строго говоря, больше не было. А некая суровость и даже скудость существования являлась результатом сознательного выбора тех людей, кто сторонился изобилия Эпохи Бессмертных.

Жилище Фарадея оказалось поистине спартанским. Почти никаких украшений. Невыразительная мебель. В комнате, которую жнец отвел Роуэну, была только кровать и небольшой платяной шкаф. У Ситры в комнате имелось по крайней мере окно, но оно смотрело на кирпичную стену.

Как только Роуэн и Ситра устроились, Фарадей не дал им ни минуты, чтобы поразмышлять о своем новом положении. Едва они распаковали свои сумки, как жнец заявил, что они идут на рынок.

– «Жатва»? – спросил Роуэн, мрачнея.

– Нет, достать для вас еды, – сказал Фарадей. – Если, конечно, вы не захотите питаться моими объедками.

Услышав вопрос Роуэна, Ситра ухмыльнулась – словно ее саму не заботило то, что с ней происходит.

– Ты мне гораздо больше нравилась до того, как я узнал тебя получше, – сказал ей Роуэн.

– Ты меня еще не знаешь, – ответила она, и это было правдой.

Она вздохнула, и в первый раз после того вечера в опере высказалась более-менее откровенно.

– Мы вынуждены жить вместе и состязаться за более чем сомнительный приз. Я знаю, что это – не твоя вина, но в нынешней ситуации трудно говорить о дружеских отношениях.

– Я понимаю, – признал Роуэн. В конце концов не Ситра виновата в той напряженности, что возникла между ними.

– Но ведь это совсем не означает, что мы не можем поддерживать друг друга.

Ситра не ответила. А он и не ждал немедленного ответа. Роуэну просто захотелось заронить зерно. За последние два месяца он узнал, что, оказывается, не пользуется ничьей поддержкой. Друзья от него отдалились. В своей семье он был существом второстепенным. И только с одним человеком его связывало общее положение – это была Ситра. Если они не научатся доверять друг другу, что у них будет общего кроме ученического разрешения на убийство?

В другой ситуации поход на рынок был бы обычным, даже скучноватым делом; но отправиться туда в компании жнеца – в этом содержалась изрядная доля безумия.

Как только двери крытого рынка отворились и они вошли, ужас, который овладел торговыми рядами, передался Ситре, и она едва не покрылась гусиной кожей. Ничего откровенно-вульгарного: никаких охов, криков или стонов – люди привыкли к тому, что жнецы время от времени пересекают их жизненный маршрут. Но над рынком повисло гробовое, всепроникающее молчание – словно жнец и его спутники неожиданно вышли на театральную сцену и нарушили ход пьесы.

Как заметила Ситра, здесь были представлены три типа людей.

Тип первый. Всеотрицающие. Эти притворялись, что никакого жнеца среди них нет. Не то чтобы они просто игнорировали того, кто несет смерть. Нет, всем своим поведением они отрицали факт его присутствия. Это напоминало Ситре поведение маленьких детей, которые, играя в прятки, закрывают глаза, думая: если они никого не видят, то и их не видит никто.

Тип второй. Искусные беглецы. Эти скрывались, притворяясь, будто их бегство вызвано естественными причинами. Они неожиданно вспоминали, что забыли купить яиц, или внезапно бросались в погоню за убежавшим ребенком, которого в общем-то и не было. Один покупатель даже оставил свою тележку, бормоча, что забыл дома кошелек, хотя наличие оного выдавал оттопыренный задний карман. Он помчался прочь и больше не возвращался.

Тип третий. Подлизы. Эти забывали про свои дела и подходили к жнецу, чтобы что-нибудь ему предложить, в тайной надежде (да ладно, какая уж тут тайна!), что он наградит их иммунитетом или по крайней мере заберет сегодня не их, а, допустим, соседа справа.

– Ваша честь, возьмите мою дыню. Она больше. Я просто настаиваю!

Знали ли эти люди, что такое лицемерное поведение может склонить жнеца остановить свой профессиональный выбор именно на них? Не то чтобы Ситра немедля назначала бы за подобное поведение смертную казнь, но если бы ей пришлось выбирать между льстецом и каким-нибудь обычным, застывшим на месте беднягой, она выбрала бы владельца дыни.

Был, правда, один покупатель, который не соответствовал ни одному из этих типов – женщина, которая действительно хотела быть им приятной.

– Доброе утро, жнец Фарадей, – сказала она, когда они проходили мимо отдела деликатесов. – Это ваши племянник и племянница?

– Вот еще! – произнес жнец, давая понять, что если родственники у него и есть, то особо он их не жалует. – Взял учеников.

Глаза у женщины слегка расширились.

– Вот как! – сказала она, и по ее интонации нельзя было понять, как она к этому относится. – И у них есть желание заниматься этой работой?

– Ни малейшего, – ответил жнец.

Женщина кивнула:

– Тогда все в порядке. Помните пословицу: «Повинуясь лишь чувствам, теряешь опору»?

Жнец улыбнулся:

– Надеюсь познакомить их как-нибудь с вашим струделем.

Женщина дружелюбно кивнула Роуэну и Ситре:

– Ну, буду только рада.

Когда женщина удалилась, Фарадей объяснил: эта женщина его давняя приятельница.

– Время от времени она для меня готовит. К тому же служит в офисе коронера, а иметь там своего человека при моей работе весьма полезно.

– Вы наделяете ее иммунитетом? – спросила Ситра.

Роуэн подумал, что вопрос выведет жнеца из себя, но тот ответил:

– Сообщество жнецов не одобряет фаворитов, но я обнаружил, что не вызову ничьего раздражения, если буду гарантировать ей годовой иммунитет раз в два года.

– А что, если какой-нибудь другой жнец лишит ее жизни в промежутке между этими периодами?

– Тогда я приду на ее похороны, и мне будет по-настоящему грустно.

Набирая еды в корзину, Ситра прихватила чипсы, на которые жнец взглянул с сомнением.

– Это так необходимо? – спросил он.

– А что вообще необходимо? – ответила Ситра вопросом на вопрос.

Роуэну показалось забавным то, как она парировала недовольство жнеца. Но это сработало, и тот позволил Ситре оставить лакомство.

Роуэн старался быть более практичным, а потому выбирал что посущественнее – яйца, муку, различные белковые продукты, а также то, что можно было бы подать на гарнир к основному блюду.

– Не бери куриное филе, – сказала Ситра, заглянув в его корзину. – Поверь мне. Моя мать – инженер по производству синтетической еды. То, что ты взял – не курица. Это выращивают в чашках Петри.

Роуэн взял еще один пакет замороженных белковых продуктов.

– А это? – спросил он.

– Морской стейк? Ну, если тебе нравится планктон, спрессованный как кусок мяса…

– А может быть, тебе тоже не мешало бы взять нормальной еды вместо сластей и чипсов? – спросил Роуэн.

– Ты всегда такой зануда?

– Разве жнец Фарадей не сказал нам, что мы должны жить так, как живет он? Сдается мне, бисквитный пломбир – не в его стиле.

Ситра состроила ироничную гримаску и тут же переключилась на ванильное мороженое.

Они продолжили движение по рынку, когда Ситра заметила двоих подозрительного вида тинейджеров, которые, похоже, следовали за ними по пятам, притормаживая, когда жнец и его спутники останавливались, и делая вид, что и сами занимаются покупками. Это, вероятно, были фрики – типы, получавшие удовольствие от всего, что граничило с нарушением закона. Иногда они действительно совершали незначительные правонарушения, хотя со временем теряли к этому интерес, потому что неизменно попадались «Гипероблаку» и получали внушение от полицейских. Поведение самых ярых нарушителей корректировали, вводя им в кровь вызывающие шок наночастицы, достаточно эффективные, чтобы помешать фрикам нарушать закон. А если не помогало и это, то фрик получал в сопровождающие персонального полицейского, который пребывал с ним ежедневно, двадцать четыре часа в сутки. У Ситры был такой дядя. К нему приставили женщину-полицейского, которую он называл своим ангелом-хранителем и на которой в конечном счете женился.

Ситра, пока Фарадей отвернулся, потянула Роуэна за рукав и обратила его внимание на фриков.

– Почему они за нами идут, как думаешь? – спросила она.

– Должно быть, рассчитывают, что скоро будет «жатва», и надеются посмотреть, – предположил он.

Правдоподобная версия, хотя, как потом оказалось, у этих двоих были совершенно иные мотивы.

Когда жнец и его спутники уже стояли в очереди к кассам, один из фриков схватил руку Фарадея и поцеловал его кольцо прежде, чем жнец успел его остановить. Камень на кольце заиграл красным, указывая на то, что хулиган получил иммунитет.

– Опля! – ликующе воскликнул фрик. – У меня иммунитет на целый год, и вам его не отменить! Я знаю правила!

Жнец Фарадей нисколько не выглядел взволнованным.

– Ну что ж, – сказал он. – Редкое везение. Ты получил триста шестьдесят пять дней иммунитета.

А потом, пристально посмотрев в глаза хулигана, тихо добавил:

– А на триста шестьдесят шестой день мы с тобой увидимся.

И сразу же самодовольное выражение сползло с физиономии этого парня – словно мускулы его лица сдулись. Он что-то забормотал, но приятель потянул его прочь, и они молниеносно покинули помещение рынка.

– Хорошо сыграно, – сказал стоящий в очереди человек.

Он предложил заплатить за покупки жнеца и его учеников, в чем не было необходимости, так как жнецы в любом случае пользовались всем бесплатно.

– А через год вы его действительно найдете? – спросил Роуэн.

Жнец взял с полки пачку мятных таблеток.

– Я слишком ценю свое время, – сказал он. – Кроме того, он уже наказан. Весь предстоящий год он будет думать о том, что я вскоре приду. И вот вам урок: жнец не всегда должен исполнять свои угрозы; от этого они не теряют своей эффективности.

Несколькими минутами позже, когда они загружали свои покупки в авто-такси, жнец кивнул в сторону парковки.

– Вот, посмотрите, – сказал он. – Видите ту женщину? Ту, что уронила свою сумочку?

– Вижу, – сказал Роуэн.

Фарадей достал свой телефон, направил на женщину камеру, и тотчас же вся информация о ней появилась на экране. Природный возраст – девяносто шесть лет, физический – тридцать четыре. Мать девятерых детей. Менеджер базы данных небольшой транспортной компании.

– Она доставит покупки домой, а потом отправится на работу, – сказал жнец. – После обеда мы наведаемся к ней в офис и займемся «жатвой».

Ситра шумно вздохнула. Не застонала, но что-то в этом роде. Роуэн взял себя в руки, чтобы не выдать свои эмоции, подобно Ситре.

– Но почему? – спросил он. – Почему именно она?

Жнец холодно взглянул на него.

– А почему бы и нет?

– У вас же были основания забрать Кола Уитлока.

– Кого? – спросила Ситра.

– Парня из моей школы. Тогда, когда я впервые встретил нашего досточтимого жнеца.

Фарадей вздохнул.

– Смертельные случаи на парковках составляли 1,25 процента всех несчастных случаев в последние годы Века Смертных. Вчера вечером я решил, что сегодня я выберу очередной объект «жатвы» именно на парковке.

– То есть все время, когда мы ходили по рынку, вы знали, чем закончится наш поход? – спросил Роуэн.

– Да что вы за человек такой! – не удержавшись, воскликнула Ситра. – Даже тогда, когда вы ходите по магазинам, смерть прячется в молочном ряду.

– Смерть никогда не прячется, – сказал жнец с такой усталостью в голосе, что ее невозможно было бы ни описать, ни подделать. – И не спит. Вы это скоро узнаете.

Но ни Роуэн, ни Ситра не стремились к такому знанию.

Рейс отправится вовремя. Как обычно. Хотя полностью контролировать атмосферные условия невозможно, от аэропортов и авиамаршрутов непогоду отгонять научились. Большинство авиалиний могло хвастаться тем, что 99,9 процента их рейсов взлетают и приземляются точно по расписанию.

Все билеты на этот рейс были распроданы, но современные нормативы организации полетов позволяли достаточно щедро распоряжаться внутренним пространством лайнера, а потому никто из пассажиров не чувствовал тесноты. Летать ныне так же удобно, как сидеть в собственной гостиной – добавьте сюда еще и преимущества «живых» развлечений: струнные квартеты и солисты-вокалисты парили за облаками вместе с пассажирами, услаждая их слух. Да, путешествия приобрели теперь гораздо более цивилизованный вид, чем это было в Век Смертных. А путешествие по воздуху, вне всяких сомнений, – самый приятный способ добраться до места назначения. Хотя в этот день пассажиры рейса 922 компании «БигСкай» отправятся совсем не по тому маршруту, который они для себя запланировали.

В кресле 15С, примыкавшем к проходу, уютно устроился бизнесмен. Он всегда требовал это место – не из суеверий, а потакая привычке. Когда это место ему не доставалось, он капризничал и злился на того, кто захватил его любимое кресло. Компания, которую он возглавлял, работала над технологией гибернации, позволяющей в недалеком будущем воспринимать самые долгие путешествия как мгновенные, но пока он был вполне доволен обслуживанием «БигСкай» – тем более, что сидел в своем любимом кресле.

Люди все еще заходили в самолет, занимали свои места. Бизнесмен смотрел, как они идут по проходу – не потому, что питал к ним какой-либо интерес, а для того, чтобы избежать столкновения с ручной кладью, которую они несли.

– Домой или из дома? – спросила его женщина, усевшаяся рядом с ним в кресло 15А. Кресла 15В не существовало – сама концепция кресла «В», где человек вынужден был сидеть между двумя другими пассажирами, давно была выброшена на свалку – вместе с болезнями и правительствами.

– Из дома, – ответил бизнесмен. – А вы?

– А я домой, – ответила она с тяжелым вздохом.

За пять минут до взлета легкий шум в голове салона привлек внимание бизнесмена. В самолет вошел жнец и теперь разговаривал с бортпроводницей. Когда жнец собирается лететь самолетом, он вправе сесть в любое кресло – выдворить из него уже сидящего пассажира, заставить его перейти на другое место, а то и на другой рейс, если свободных мест в самолете нет. Ходили тревожащие слухи о том, что некоторые жнецы попросту расправлялись с пассажирами, на чьи места претендовали.

Бизнесмену оставалось только надеяться, что этот конкретный жнец не нацелился на место 15С.

Необычной была мантия жнеца. Ярко-синяя, украшенная сияющими драгоценными камнями, скорее всего бриллиантами. Пожалуй, слишком шикарно для жнеца. Бизнесмен не знал, что и подумать. На вид жнецу было около сорока, хотя внешний вид теперь не значил ничего: в действительности этому человеку могло быть и за тридцать, и за двести тридцать. Темные, ухоженные волосы. Навязчивый взгляд. Бизнесмен постарался не встречаться со жнецом глазами, когда тот бросал взгляд вдоль прохода.

Неожиданно сзади появилось еще трое. Еще три жнеца! Эти были моложе, вероятно, по двадцать лет с небольшим. Их разноцветные яркие мантии были также украшены камнями. Яблочно-зеленая мантия молодой темноволосой женщины была испещрена изумрудами, на оранжевой мантии первого юноши горели рубины, а желтую мантию второго покрывали топазы.

Каким словом описать целую группу согласно работающих жнецов? «Аккорд», не так ли? Странно, что существует слово для такой редкости. Бизнесмену было известно, что жнецы – одинокие люди, они никогда не путешествуют и не работают группой. Проводница поприветствовала аккорд жнецов, но, как только они прошли мимо нее в салон, повернулась, покинула самолет и побежала прочь по рулежке.

Спасается, подумал бизнесмен. Но затем отринул эту мысль. Вряд ли. Наверняка торопится сообщить контролеру на посадочном терминале о дополнительных пассажирах. Вот и все. Паниковать она не может по определению – бортпроводников специально тренируют, чтобы не паниковали. Но вторая бортпроводница только что закрыла дверь, и ее лицо выражало что угодно, но не покой и уверенность.

Пассажиры принялись разговаривать друг с другом. Слышалось бормотание, нервный смех.

А затем главный жнец возвысил голос, взлетевший над этим обыденным шумом.

– Внимание, пожалуйста, – сказал он. – Мне очень жаль, но весь этот рейс выбран для «жатвы».

Бизнесмен слышал слова жнеца, но мозг уверял его, что он что-то неверно понял. Может быть, жнец шутил? Если, конечно, эти люди способны шутить. Весь этот рейс выбран для «жатвы». Как это может быть? Кто же такое позволит? Или уже позволили?

Через несколько мгновений до пассажиров дошел смысл сказанного. Раздались крики, стоны, хныканье, неконтролируемые всхлипы. Так горевать пассажиры могли только в прошлом, когда самолет терял двигатели, – техника в Век Смертных не отличалась надежностью.

Бизнесмен был человек сообразительный, способный за долю секунды принять решение в кризисной ситуации. Он знал, что нужно делать. Может быть, другие тоже знали это, но действовать начал только он. Выскочив из кресла, он бросился вдоль прохода в хвост самолета. Другие последовали за ним, но у задней двери он оказался первым. Быстро оценив расположение механизмов, он дернул за красный рычаг и распахнул дверь навстречу яркому солнечному утру.

Прыгнув с такой высоты на взлетную полосу, он может сломать кость или вывихнуть сустав, но наночастицы в крови мгновенно разродятся опиатами и снимут боль. И несмотря на повреждение, он сможет улизнуть. Но прыгнуть он не успел, сзади раздался голос:

– Предлагаю вам всем вернуться на свои места, если вы цените тех, кого любите.

Это была обычная процедура – жнецы забирали жизни тех, чьи родственники противились «жатве» или убегали. Одновременно это была эффективная мера устрашения. Но здесь полный самолет народа – если бы он спрыгнул и убежал, как бы жнецы узнали, кто он?

Словно прочитав его мысли, жнец произнес:

– У нас есть полный список пассажиров этого самолета. Мы знаем имена всех, находящихся на борту, а также имя бортпроводницы, которая продемонстрировала трусость, несоотносимую с ее должностью, и сбежала. Ее семья заплатит за это, равно как и она сама.

Бизнесмен опустился на колени и прикрыл лицо ладонями. Сзади протиснулся человек и выпрыгнул из самолета. Приземлился и побежал, более обеспокоенный тем, что происходит сегодня, а не тем, что может случиться на следующий день. Возможно, у него нет семьи, или же он предпочел бы, чтобы они ушли из жизни вместе с ним. Бизнесмен же не мог и мысли допустить, что его жена и дети будут лишены жизни вместо него.

«Жатва» – необходимость, сказал он себе. Все это знают, все согласились с этой необходимостью. Кто он такой, чтобы восставать против общего решения? Ужасно, правда, что теперь он находится под прицелом у смерти.

Бизнесмен увидел, как старший жнец поднял руку и указал на него. Ногти у него были чуть длиннее, чем принято.

– Ну-ка, вы, – сказал он, жестом подзывая бизнесмена, – смельчак! Идите сюда!

Стоящие в проходе расступились, и бизнесмен вдруг ощутил, что он двигается вперед. Ног он не чувствовал, словно жнец просто подтягивал его к себе на веревочке – настолько непреодолимой была власть человека в синей мантии.

– Нужно начать с него, – произнес светловолосый, брутальной наружности жнец, державший в руках нечто, похожее на огнемет. – В качестве примера.

Но главный жнец покачал головой.

– Во-первых, убери эту штуку. С огнем играть не будем. Во-вторых, пример пригодился бы выжившим, а таковых здесь не предвидится. Так что это не имеет смысла.

Блондин, получивший отпор, опустил свое оружие. Остальные молодые жнецы хранили молчание.

– Вы очень быстро сорвались с места, – сказал главный жнец бизнесмену. – Похоже, среди пассажиров этого самолета вы – альфа-особь. Поэтому я позволю вам выбрать последовательность, в которой мы будем забирать жизни этих людей. Если хотите, станете последним в цепочке, но сначала определите очередность среди прочих пассажиров.

– Я… я…

– Перестаньте. Будьте решительнее. Когда вы бежали к выходу, решительность и воля вам не изменили. Пусть они пребудут с вами и сейчас.

Жнец явно получал удовольствие от происходящего. Но ведь это запрещено базовыми принципами сообщества жнецов! Какой-то частью своего мозга бизнесмен подумал: Я должен подать жалобу. Что, правда, будет непросто сделать, если он сейчас умрет.

Бизнесмен посмотрел в испуганные глаза сгрудившихся вокруг людей – теперь они боялись и его. Теперь и он стал для них врагом.

– Мы ждем, – сказала женщина в зеленом, которой явно не терпелось начать.

– Но как? – спросил бизнесмен, пытаясь контролировать свое дыхание, – каким образом вы будете это делать?

Он хотел выиграть как можно больше времени.

Главный жнец откинул складки мантии, демонстрируя внушительную коллекцию аккуратно спрятанных там орудий убийства: ножи разной длины, огнестрельное оружие. Еще что-то, что бизнесмен даже не смог опознать.

– Мы выбираем метод в зависимости от настроения, – сказал жнец. – Но, конечно, никакого огня. А теперь, прошу вас, делайте свой выбор, чтобы мы могли начать.

Женщина-жнец покрепче сжала рукоять мачете, свободной рукой отбросив назад свои черные волосы. Она что, облизнула губы? Это будет не «жатва», а кровавая баня. И бизнесмен понял, что не хочет быть ее инструментом. Да, он обречен, и ничто не может изменить его судьбу. А значит, ему не обязательно играть в грязную игру, навязываемую ему жнецом. Неожиданно страх покинул его; он встал и, посмотрев жнецу в глаза, столь же глубокого цвета, как и цвет его мантии, сказал:

– Нет. Я не буду никого выбирать. И не доставлю вам удовольствия смотреть, как стану до последнего оттягивать свою собственную смерть.

Потом он повернулся к пассажирам и сказал:

– Я советую всем вам покончить с собой до того, как жнецы примутся за работу! Слишком много радости они получают от убийства, и этим они позорят свое высокое звание. Нужно лишить их этого удовольствия!

Главный жнец мгновение смотрел на бизнесмена, затем обернулся к своим спутникам и приказал:

– Начали!

Жнецы выхватили оружие, готовые приступить к страшной «жатве».

– Я – завершение вашего существования! – громогласно заявил старший жнец, обращаясь к обреченным. – Я – последнее слово вашей жизни. Благодарите меня. И – прощайте!

Из складок мантии он выхватил длинный нож, но стоящий перед ним бизнесмен уже приготовился. Как только лезвие сверкнуло перед его глазами, он собрал всю свою волю и бросился на нож грудью. Настоящий человек способен сам распорядиться своей жизнью, не полагаясь ни на кого. Это был его выбор – но не жнеца-безумца!

– В течение того года, что вы проведете со мной, – сказал жнец Фарадей Ситре и Роуэну, – вы научитесь использовать различные лезвия, метко стрелять более чем из дюжины различных видов огнестрельного оружия, получите практические навыки в токсикологии и наиболее опасных боевых искусствах. Мастерами вы не станете – это потребует нескольких лет упорного труда, – но обзаведетесь базовыми умениями и знаниями, которые вы будете совершенствовать.

– Знания и умения, которые для одного из нас окажутся бесполезными.

– Нет ничего бесполезного из того, что мы узнаем.

Хотя дом жнеца поражал скромностью и простотой, одно из его помещений производило неизгладимое впечатление. Это было хранилище оружия, устроенное в старом гараже, на стенах которого рядами висели экспонаты его коллекции. Одна стена была отдана под холодное оружие, другая – под огнестрельное. Третью стену занимали полки, похожие на аптечные, а четвертую – полки и шкафы с различными предметами антиквариата. Здесь лежали и висели изящно изогнутые луки, колчаны со стрелами, оснащенными обсидиановыми наконечниками, пугающе мощные арбалеты, даже булава – хотя трудно было представить, чтобы жнец Фарадей лишал кого-нибудь жизни с помощью булавы. Скорее всего, как решили Ситра и Роуэн, четвертая стена представляла собой музей, хотя до конца в этом они не были уверены, и это обстоятельство их несколько тревожило.

Дневной распорядок был напряженным. Роуэн и Ситра овладевали искусством обращения с различными видами холодного оружия, при этом Фарадей выступал в качестве их спарринг-партнера, демонстрируя необычную для человека его возраста силу и ловкость. Они учились стрелять в специальном тире, предназначенном только для жнецов и их учеников. Там использовалось оружие, запрещенное для обычной публики, но ученики должны были научиться владеть им в совершенстве. Им преподавали основы боевого искусства «Бокатор Черная вдова» – смертоносной версии древней камбоджийской системы рукопашного боя, адаптированной к нуждам сообщества жнецов. Каждое занятие выматывало Ситру и Роуэна физически, но они выходили из него гораздо крепче и сильнее, чем были прежде.

Физические упражнения, однако, были лишь одной из сторон их подготовки. В хранилище оружия, в самом центре, стоял старинный дубовый стол, явно пришедший из глубин Века Смертных. Здесь ежедневно, в течение нескольких часов подряд, жнец Фарадей обучал Роуэна и Ситру искусству жнеца.

Возможности человеческого мозга, история, биохимия ядов, а также ежедневные записи в ученические журналы. Оказывается, о смерти можно узнать гораздо больше, чем они до этого подозревали.

– История, химия, письмо – все как в школе, – ворчал Роуэн, оставаясь наедине с Ситрой, поскольку при Фарадее пожаловаться он бы не рискнул.

Кроме того, была «жатва».

– У каждого жнеца есть квота – двести шестьдесят человек ежегодно, – сказал им как-то жнец Фарадей. – То есть в среднем по пять человек в неделю.

– То есть, у вас есть и выходные, – пошутил Роуэн, стараясь придать разговору слегка нервозную живость.

Фарадей не поддержал Роуэна. В «жатве» для него не было ничего смешного.

– В те дни, когда я не работаю, я посещаю похороны и собираю информацию для будущей работы, – сказал он. – У жнецов, то есть у хороших жнецов, не бывает выходных.

Мысль, что не все жнецы могут быть хорошими, до этого не приходила в голову ни Роуэну, ни Ситре. Всем было известно, что жнецы придерживались высочайших морально-этических стандартов. В своих действиях они были мудры и справедливы. Даже те из них, кто стремился к известности, заслуживали этого. То, что не все жнецы могут быть так же достойны уважения, как жнец Фарадей, не укладывалось в голове его учеников.

– Сегодня я иду на «жатву», – как-то в феврале, на втором месяце ученичества, сказал Фарадей Ситре и Роуэну. – В мое отсутствие вы должны выполнять мои задания.

Он отвел Ситру в хранилище оружия.

– Ты, Ситра, должна отполировать мои лезвия.

Ситра до этого каждый день бывала в хранилище – здесь проходили их занятия. Но остаться одной, наедине со всеми этими инструментами убийства – это было совсем другое дело.

Жнец подошел к стене, на которой висели различные виды оружия – от сабель до выкидных ножей.

– Какие-то лезвия просто запылились, какие-то потускнели. Реши сама, какой уход нужен каждому.

Ситра наблюдала, как взгляд жнеца переходит от одного лезвия к другому, иногда задерживаясь, словно Фарадей что-то вспоминал.

– Вы использовали все из них? – спросила она.

– Только половину, – ответил он. – И только единожды.

Он протянул руку к четвертой стене, где висели старые виды оружия, и взял рапиру. Такую могли бы использовать еще мушкетеры у Дюма.

– В прежние годы у меня был вкус к театральщине, – сказал он. – Как-то мне пришлось работать с человеком, который вообразил себя фехтовальщиком. И я вызвал его на дуэль.

– Вы победили?

– Нет, проиграл. Даже дважды. Он был очень хорош. Первый раз он проткнул мне шею, а второй раз – бедренную артерию. Каждый раз я приходил в себя в восстановительном центре, но потом снова вызывал его. Своими победами этот человек выиграл себе время, но он должен был умереть, и я не отставал. Некоторые жнецы могут менять свое решение, идти на компромисс, а это значит, что они поощряют тех, кто способен убеждать. Мои решения тверды.

Фарадей подумал и продолжил:

– Во время четвертой схватки я пронзил его сердце острием рапиры. Умирая, он поблагодарил меня за то, что я позволил ему побороться за свою жизнь. Это был первый и последний раз за все время моей работы жнецом, чтобы меня благодарили за то, что я делаю.

Он вздохнул и повесил рапиру на место, которое, как поняла Ситра, было местом почетным.

– Но если вы располагаете таким количеством оружия, зачем, когда вы пришли к нашей соседке, вы взяли наш нож?

Жнец усмехнулся:

– Чтобы оценить твою реакцию.

– Я его выбросила, – сказала Ситра.

– Я подозревал, что так и случится, – произнес жнец.

И повернувшись, чтобы уйти, закончил, показав рукой:

– А эти ты отполируешь.

Оставшись одна, Ситра внимательно рассмотрела оружие. Ей не было свойственно нездоровое любопытство к смерти, но хотелось знать, какие из лезвий были использованы, и как. Она считала, что история благородного оружия должна передаваться от человека к человеку, от поколения к поколению. Они с Роуэном вполне могли воспринять эти истории. Они же – ученики жнеца!

Она сняла со стены ятаган. Тяжелая зверюга, способная моментально отделить голову от тела. Использовал ли его жнец Фарадей по назначению? Это в его стиле – быстро, безболезненно, эффективно. Неловко взмахнув ятаганом, Ситра задала себе вопрос: а достало бы у нее сил, чтобы кого-нибудь обезглавить?

О, господи, кем я становлюсь?

Она положила ятаган на стол, взяла тряпку и принялась полировать лезвие. Потом перешла к следующим, стараясь не смотреть на свое отражение в отполированных поверхностях.

Эсме ела слишком много пиццы. Ее мать сказала, что пицца принесет ей смерть. Она и не думала, что это может оказаться правдой.

Жнецы напали меньше чем через минуту после того, как она получила свой кусок, еще горячий от жара плиты. Был самый конец школьного дня, и ежедневные тяготы четвертого класса ее вымотали. Ланч был хуже некуда. Салат с тунцом, который дала ей в школу мать, был теплый и ко времени ланча уже слегка попахивал. Далеко не аппетитная штука. Вообще все, что давала ей в школу мать, особым ароматом не отличалось. Но мать пыталась заставить ее есть здоровую пищу, потому что у Эсме были проблемы с весом. И хотя наночастицы в ее крови можно было перепрограммировать так, чтобы ускорить метаболизм, мать и слышать об этом не хотела. С ее точки зрения это означало воздействовать на симптом, а не на болезнь.

– Ты же не можешь решать все проблемы, перенастраивая свои наночастицы, – сказала мать. – Нужно учиться контролировать себя.

Этому Эсме будет учиться завтра. Сегодня она будет есть пиццу.

Ее любимая пиццерия, «У Луиджи», находилась в продуктовом дворике галереи «Фалкрум Сити», прямо по пути из школы. Или почти прямо. В общем, неподалеку. Эсме разбиралась с сыром, пытаясь таким образом сделать первый укус, чтобы не обжечь себе нёбо, когда в пиццерии появились жнецы. Она стояла к ним спиной и сначала ничего не видела. Но услышала – по крайней мере, одного из них.

– Добрый день! – громко произнес мужской голос. – Ваша жизнь сейчас изменится, и необратимо.

Эсме с удивлением обернулась. Жнецов было четверо, все – в ярких сверкающих мантиях. Эсме никогда не видела никого, кто бы так одевался. Она вообще жнецов до этого не встречала. Эсме с восхищением смотрела на жнецов – пока трое из них не выхватили лезвия, которые сверкали еще более ярко, чем их мантии, а четвертый – огнемет.

– Этот продуктовый дворик выбран для «жатвы»! – крикнул главный жнец, и ужасная работа началась.

Эсме знала, что делать. Забыв про свою пиццу, она нырнула под стол и попыталась уползти. Но здесь, под столом, она оказалась не одна. Похоже, все в пиццерии последовали ее примеру и теперь, сталкиваясь, ползали под столами. Однако это не очень заботило жнецов. Сквозь толпу ползающих по полу людей Эсме видела их ноги. То, что их жертвы оказались под столами, нисколько не замедляло их работы.

Эсме начала паниковать. Она слышала истории о массовой «жатве», но до сегодняшнего дня думала, что это лишь досужие выдумки.

Прямо перед собой она увидела желтую мантию жнеца и подалась назад. И тут же едва не наткнулась на жнеца в зеленом. Эсме пробралась между столами, потом между большими горшками с пальмами, которые жнец поджег своим огнеметом, и оказалась вне укрытий.

Прямо перед ней находилась стойка. Человек, подававший пиццу, был мертв и лежал поперек прилавка. Между мусорным баком и стеной было немного свободного пространства, куда Эсме, не самая стройная девушка в мире, втиснулась, вжав в себя все, что можно было вжать. Если бы она покинула этот уголок, то сразу оказалась бы на линии огня. Она уже видела, как двое мужчин пытались перебежать через свободное пространство к двери, и обоих настигли стальные стрелы, пущенные из арбалета. Лучше не двигаться! Эсме зарылась лицом в ладони, вспомнив, как в детстве, играя в прятки, закрывала глаза, думая, что ее не видно. Так она и сидела, тихо всхлипывая и слушая доносящиеся отовсюду ужасные звуки, пока над пиццерией не повисла тишина. Но и теперь она не открывала глаз, пока не услышала над собой мужской голос:

– Привет!

Эсме подняла взгляд и увидела над собой главного жнеца – того, что был в голубой мантии.

– Прошу вас, – взмолилась она, – не забирайте мою жизнь!

Человек протянул ей руку.

– «Жатва» завершена, – сказал он. – Никого не осталось, кроме тебя. Дай мне твою руку.

Не решаясь отказать, Эсме протянула руку и, вложив ее в ладонь жнеца, поднялась.

– Я искал тебя, Эсме, – сказал жнец.

Услышав свое имя, она вздрогнула. Зачем бы жнецу искать ее?

Тут подошли остальные жнецы, но ни один из них не поднял на Эсме оружия.

– Ты пойдешь с нами, – сказал жнец в голубом.

– Да… но моя мама…

– Твоя мама знает. Я наделил ее иммунитетом.

– Вот как?

– Да, именно так.

Затем женщина-жнец в изумрудной мантии подала Эсме тарелку.

– Мне кажется, это твоя пицца, – сказала она.

Эсме взяла. Слишком холодная, да и аппетит безвозвратно испорчен.

– Спасибо! – сказала она.

– Идем с нами, – сказал жнец в голубом, – и с этого момента в твоей жизни будет все, о чем ты только могла мечтать.

И Эсме ушла с четверкой жнецов, благодарная судьбе за то, что осталась в живых, и стараясь не думать о тех, чьи тела лежали в пиццерии. Не так она представляла себе окончание этого дня; но кто она такая, чтобы бороться с собственной судьбой?

– Да нет, приятель, послушай-ка меня: все только об этом и говорят. Все думают, что ты собираешься стать жнецом, чтобы отомстить школе.

Теплым мартовским днем – в один из редких случаев, когда жнец Фарадей позволил Роуэну отдохнуть от дел, – тот отправился навестить своего друга Тигра, который за последние три месяца ни разу не выбрасывался из окон. Они по очереди кидали мяч в кольцо в парке в нескольких кварталах от дома Роуэна, куда Фарадей не разрешал ходить, – но Роуэн не пошел бы и сам.

Роуэн сделал пас:

– Я не поэтому стал учеником.

– Я-то знаю, и ты знаешь, – усмехнулся Тигр. – Но люди верят в то, во что хотят верить. Да, и теперь я затарен по самое не могу! Они думают, что я помогу им получить доступ к твоему кольцу. Болтают про иммунитет, про то, как можно избежать смерти.

Роуэн едва не рассмеялся, представив Тигра в роли посредника, да еще и собирающего за посредничество некую мзду. Наверное, и цену сам назначает?

Роуэн взял мяч и бросил в кольцо. Ему не приходилось играть в баскетбол с тех пор, как он поселился у Фарадея, но ясно было, что его отношения с мячом изменились: может быть, в точности броска он не прибавил, зато в силе – еще как! Кроме того, он стал вынослив как никогда прежде – все благодаря «Бокатору».

– Когда ты получишь кольцо, – сказал Тигр, – сразу же дашь мне иммунитет, верно?

Он бросил и промазал – намеренно. Хотел, чтобы Роуэн выиграл.

– Во-первых, еще неизвестно, выберут ли меня жнецом. А во‑вторых, я не смогу наделить тебя иммунитетом.

Тигр был по-настоящему удивлен.

– Вот как? Почему это?

– Это называется заводить любимчиков.

– А зачем же тогда друзья?

Подтянулась еще группа тинейджеров. Кто-то из них предложил поиграть команда на команду, но, увидев повязку на руке Роуэна, осекся.

– Нет, нет! Играйте, не будем мешать.

Это было невыносимо.

– Но мы же все можем сыграть, – начал Роуэн.

– Да нет, ничего, мы пойдем еще куда-нибудь.

– А я сказал, что можем! – настаивал Роуэн, но, увидев страх в глазах подошедших, устыдился своей настойчивости.

– Конечно, конечно, – сказал один из подошедших.

И, повернувшись к приятелям, скомандовал:

– Все слышали? Ну-ка, играем!

С самыми искренними намерениями они вышли на площадку, и с таковыми же начали проигрывать – точь-в-точь как Тигр. Неужели он, Роуэн, вызывает такой ужас, что даже друзья боятся состязаться с ним? Единственный, кто способен бросить ему вызов – Ситра.

Роуэн быстро потерял интерес к игре, и они с Тигром ушли. Тигру все это показалось забавным.

– Слушай, приятель, а ведь ты уже не салат. Ты – смертоносная белладонна. Белена, но с особым эффектом.

Тигр был прав. Если бы Роуэн велел этим парням встать на четвереньки и лизать тротуар, они бы подчинились. Это было ужасно, отвратительно, и Роуэн не хотел об этом думать.

Роуэн не знал, что нашло на него, когда он захотел сделать то, что сделал потом. Усталость от одиночества или желание перенести маленький кусочек прежней жизни в жизнь новую?

– Хочешь посмотреть, как живет жнец? – спросил он.

Тигр стоял в нерешительности.

– А он не будет против?

– Он в другом городе, на «жатве». Приедет поздно.

Он знал, что Фарадей спустит на него собак, если узнает, что Роуэн кого-то приводил. Но именно в этом была особая заманчивость непослушания. Ведь он всегда был таким смирным, таким послушным! Пора пойти навстречу своим желаниям.

Когда они пришли, дом был пуст. Ситра, которая также получила выходной, отсутствовала. Роуэн хотел, чтобы они с Тигром встретились, но потом подумал: А вдруг они друг другу понравятся? Вдруг он ее заинтересует? Тигр умел обращаться с девушками. Одну он даже убедил выпрыгнуть с ним из окна. Поэтому он был буквально прав, когда говорил:

– Стоит девице меня увидеть, и она падает.

Той девушке он сказал:

– Мы с тобой будем как Ромео и Джульетта. С той только разницей, что нас воскресят.

Не было нужды говорить, что родители красавицы рассвирепели и, после того, как поставили ее на ноги, запретили ей видеться с Тигром.

Тигр, узнав об этом, лишь пожал плечами.

– Что тут скажешь? Ее жизнь – это повесть, рассказанная дураками.

Шекспир, процитированный дилетантом.

Мысль, что Ситра может увидеть Тигра и пасть (пусть даже и не в буквальном смысле), была Роуэну противна.

– Это, что ли? – спросил Тигр, оглядываясь. – Так это же просто дом.

– А ты чего ждал? Секретный подземный бункер?

– Да что-то типа того. Ты посмотри на мебель! Он что, заставляет тебя жить в этой дыре?

– Здесь не так и плохо. Идем, я покажу тебе кое-что покруче.

Роуэн отвел Тигра в оружейное хранилище, которое произвело на того неизгладимое впечатление.

– Это предел всему! – воскликнул Тигр. – Никогда не видел столько ножей. А это что, пушки? Их я видел только на картинках.

Он взял пистолет и посмотрел ему в ствол.

– Осторожно! – крикнул Роуэн.

– Спокойно! Я прыгун, а не самострел.

И все-таки Роуэн забрал пистолет, но пока вешал его на стену, Тигр завладел мачете и теперь размахивал им, со свистом рассекая воздух.

– Думаю, я на время одолжу эту штуку, – сказал он.

– Ты что! Это невозможно!

– Да брось ты! Вон тут сколько всего! Он и не заметит.

Роуэн знал – если есть возможность оттянуться, Тигр ее не упустит. В этом-то и состояло удовольствие быть его приятелем. Но теперь эта его черта могла привести к большим неприятностям. Роуэн захватил руку Тигра, ударил его под колено, бросил на пол точно выверенным движением из серии «Бокатор» и удерживал руку под неестественным углом, готовый посильнее нажать и причинить боль.

– Какого черта! – прошипел Тигр сквозь стиснутые зубы.

– Брось мачете! Немедленно!

Тигр повиновался, и они тотчас же услышали, как открывается входная дверь.

– Тихо! – громким шепотом произнес Роуэн, отпуская Тигра.

Он выглянул наружу, но никого не увидел.

– Стой здесь, – приказал он, потом выскользнул в переднюю и столкнулся с Ситрой, которая закрывала за собой входную дверь. Похоже, она возвращалась с пробежки – на ней был спортивный костюм, и чуть более открытый, чем требовалось, потому что Роуэн почувствовал, как кровь отливает от его мозга. Поэтому он перевел глаза на ее повязку ученика, чтобы напомнить самому себе, что всякого рода гормональные реакции строго запрещены. Ситра посмотрела на него и дежурно поздоровалась:

– Привет, Роуэн.

– Привет!

– Что-то не так?

– Нет.

– Тогда что ты здесь стоишь?

– А где мне стоять?

Ситра закатила глаза и отправилась в ванную, закрыв за собой дверь. Роуэн вернулся в оружейную.

– Кто это был? – спросил Тигр. – Мисс «как-ее-звать»? Я хотел бы встретиться с твоей соперницей. Может быть, она даст мне иммунитет. А может, еще что-нибудь?

– Нет, – сказал Роуэн. – Это жнец Фарадей, и он уничтожит тебя на месте, если найдет здесь.

Неожиданно бравада оставила Тигра.

– О, черт! И что делать?

– Спокойно! Он в душе. Будешь вести себя тихо, я тебя вытащу.

Они на цыпочках вышли в коридор. Из-за двери ванной, действительно, слышался шум воды.

– Он что, смывает кровь?

– Да! На нем ее целые потоки.

Роуэн довел Тигра до входной двери и как можно быстрее вытолкал наружу.

Пробыв учеником три месяца, Ситра в разговорах со своим внутренним голосом уже не могла отрицать, что хочет получить кольцо. Сколько она ни отнекивалась, сколько ни пыталась уверить себя, что такая жизнь не для нее, она прониклась осознанием ее важности и поняла, что могла бы стать хорошим жнецом. Ее всегда привлекала жизнь деятельная, полная значимости, такая, какую ведут не все. Если она станет жнецом, да, у нее будет кровь на руках; но ведь кровь может и очищать.

Именно так кровь трактуется в системе «Бокатор».

«Черная вдова» показалась Ситре системой упражнений и навыков, которые требовали такой интенсивной физической нагрузки, какую ей никогда не приходилось выносить. Ее тренером был жнец Йингксинг, который для «жатвы» не использовал никакого оружия, кроме своих рук и ног. Он принял обет молчания. Похоже, каждый жнец отказался от какой-то части себя – не по принуждению, а по собственной воле, – словно в качестве платы за право и обязанность забирать чужие жизни.

– От чего ты откажешься? – однажды спросил Ситру Роуэн.

От этого вопроса она поежилась.

– Если я стану жнецом, я откажусь от своей жизни, – сказала она. – Думаю, что этого будет достаточно.

– А еще ты отказываешься от семьи, – напомнил Роуэн.

Ситра кивнула, не желая продолжать разговор. Она была так далека от мыслей о семье, что даже не думала об этом. Трудно было чувствовать что-либо по поводу того, что, может быть, станет важным для тебя только через многие годы. Кроме того, во время тренировки по системе «Бокатор» такие мысли следует держать подальше. Сознание должно оставаться ясным и чистым.

С такими боевыми искусствами Ситра имела дело впервые. Раньше она предпочитала неконтактные виды спорта – легкую атлетику, плавание, теннис, то есть те виды, где между ней и противником была ясно прочерченная разделительная черта. «Бокатор» являлся полной противоположностью всем этим видам. Бой рука об руку, тело к телу. Даже общение в классе было исключительно физическим – немой инструктор, не произнося ни единого слова, поправлял их позы так, словно они были мягкими податливыми куклами. Хрупкое посредничество слов было лишним там, где разговор вели сознание и тело.

Всего в классе их было восемь человек и, хотя их инструктором был жнец, Ситра и Роуэн были единственными учениками. Остальные – младшие жнецы – уже работали от одного года до нескольких лет. Была там еще одна девушка, которая не проявляла никакого интереса к Ситре и не пыталась подружиться с ней. К девушкам здесь не было особого отношения; предполагалось, что никакой разницы между ними и юношами нет.

Самым трудным и изнурительным упражнением на занятиях «Бокатором» был спарринг. Бой начинался достаточно просто, с ритуала агрессивного пританцовывания по кругу, во время которого партнеры дразнили и подкалывали друг друга. Постепенно все становилось серьезно. А потом и жестко. В ход шли самые разные удары, толчки и броски. Ситра надеялась, что получаемые ею синяки можно будет скрыть под одеждой. Ее первый конклав должен был состояться в апреле, и ей совсем не хотелось привлекать внимание собравшихся там жнецов синяком под глазом. С другой стороны, потрепанный в боях ученик должен вызвать уважение старших.

Сегодня ее спарринг-партнером был Роуэн. Движения Роуэна были более точными, но у Ситры имелось явное преимущество в скорости. Он был сильнее, но и выше, что не было достоинством. Более низкий центр тяжести делал Ситру более устойчивой. Если принять во внимание все факторы, они были примерно равны по силам.

Резкий поворот, и Ситра нанесла Роуэну мощный удар в грудь, который едва его не опрокинул.

– Отличный удар, – сказал он.

Жнец Йингксинг жестом напомнил им, что разговор во время боя вести нельзя.

Ситра напала справа, но Роуэн ответил так быстро, что она даже не поняла, с какой стороны он нанес удар – словно у него было не две, а три руки. Она потеряла равновесие, но лишь на мгновение. Его рука оставила след на ее боку. Будет синяк, подумала Ситра и усмехнулась. Он за это заплатит.

Она сделала финт влево и ударила справа, всем весом своего тела. Опрокинув Роуэна на пол, она сверху придавила его, но вдруг – словно силы гравитации поменяли направление – сверху оказался Роуэн. Ситра могла сбросить его, у нее достало бы сил, но она не стала этого делать. Она почувствовала его сердцебиение, словно сердце Роуэна билось в ее собственной груди, и ей вдруг захотелось продлить это мгновение – больше, чем выиграть бой.

Это разозлило Ситру. Злость помогла ей освободиться от захвата и оттолкнуть Роуэна. Между ними не было нарисованной линии, не было сетки. Ничто не разделяло их, кроме стены ее воли. Но эта стена уже потеряла несколько камней и продолжала разрушаться.

Жнец Йингксинг дал сигнал к окончанию боя. Ситра и Роуэн поклонились друг другу и разошлись по разные стороны ринга, в то время как в круг вышли другие бойцы. Ситра принялась внимательно наблюдать за схваткой, решив больше никогда не смотреть в сторону Роэуна.

Ситра и Роуэн не всегда присутствовали на «жатве» вместе; иногда жнец Фарадей брал с собой только одного из них. Самую ужасную «жатву» Ситра наблюдала как-то в начале мая, за неделю до Весеннего конклава, одного из трех, которые Ситра и Роуэн обязаны были посетить в течение своего ученичества.

Их добычей должен был стать человек, который только что сделал полный разворот и установил свой возраст на уровне двадцати четырех лет. Он сидел дома за обедом, вместе с женой и двумя детьми возраста Ситры. Когда жнец Фарадей объявил, за кем они пришли, семья заплакала, а мужчина выскользнул в спальню.

Фарадей для этого случая выбрал мирное кровопускание, но не тут-то было. Когда Ситра и жнец вошли в комнату, их жертва напала на них. Мужчина был в отличной форме, а после перенесенного омоложения еще и полный чувства собственного превосходства; а потому он отказался умирать и напал на жнеца, мощным ударом сломав тому челюсть. Ситра пришла Фарадею на помощь, попытавшись использовать некоторые приемы, которые усвоила под началом жнеца Йингксинга, но очень быстро поняла, что применять боевые искусства в реальной ситуации – это совсем не то, что тренировки в додзё. Мужчина отшвырнул ее и вновь бросился на жнеца, который к этому моменту все еще не оправился от удара.

Ситра вновь вступила в борьбу, уцепилась за нападающего и на сей раз использовала самые простые приемы, норовя ткнуть пальцами в глаза и вырвать ему волосы на голове. Это отвлекло мужчину от жнеца и дало возможность Фарадею выхватить из складок мантии длинный охотничий нож и полоснуть противника по горлу. Тот упал на колени, ловя ртом воздух и отчаянно пытаясь остановить потоки крови, струящейся из разверстой раны.

А жнец Фарадей, держась ладонью за распухающую челюсть, заговорил с ним – без злости, но с величайшей печалью в голосе:

– Вы осознаёте последствия того, что сделали?

Мужчина уже не смог ответить. Дрожа и задыхаясь, он упал на пол. Ситра думала, что смерть от таких ран наступает мгновенно, но это было не так. Никогда еще она не видела столько крови!

– Останься здесь, – приказал жнец. – Смотри на него со всей возможной добротой; пусть это будет последнее, что он увидит.

И вышел из комнаты. Ситра знала, куда он направился. Закон ясно выражается насчет последствий побега или противостояния жнецу. Ситра не могла закрыть глаза, потому что у нее был приказ жнеца, но если бы могла, то заткнула бы уши, зная, что за звуки донесутся из гостиной.

Все началось с мольбы, с которой женщина обратилась к жнецу, прося за своих детей, и отчаянного плача самих детей.

– Не нужно меня ни о чем просить. Покажите этим детям больше смелости, чем показал ваш муж.

Ситра, не отрываясь, смотрела в глаза умирающего мужчины, пока жизнь не покинула его. Тогда она присоединилась к Фарадею, заранее подготовившись увидеть то, что происходит в гостиной.

Дети сидели на диване, а их плач превратился в слезное хныкание. Женщина, стоя на коленях, пыталась успокоить их.

– Закончили? – спросил Фарадей нетерпеливо.

Наконец женщина поднялась. В глазах ее стояли слезы, но она уже не молила о пощаде.

– Делайте то, зачем пришли, – сказала она.

– Отлично, – произнес жнец. – Аплодирую вашему мужеству и смирению. Дело в том, что ваш муж не противился «жатве».

Он потрогал распухшую челюсть.

– Просто мы с моей подручной не поладили, отчего у нас и появились эти повреждения.

Женщина с удивлением смотрела на Фарадея; ее нижняя челюсть слегка отвисла. Ситра тоже недоумевала. Жнец повернулся в ее сторону и свирепо посмотрел ей в глаза.

– Моя ученица будет сурово наказана за то, что бросила мне вызов, – сказал он.

Затем повернулся к женщине:

– Пожалуйста, встаньте на колени.

Женщина не встала, а скорее упала на колени. Фарадей протянул ей кольцо.

– По правилам, вы и ваши дети наделяетесь иммунитетом на один год, – сказал он. – Каждый из вас должен поцеловать кольцо.

Женщина целовала и целовала кольцо, не в силах остановиться.

– Только лишь в сообществе жнецов, – сказал жнец Фарадей, – действует принцип самоуправления. Все остальное регулирует «Гипероблако», которому сообщество не подчиняется. Именно поэтому трижды в год мы собираемся на конклавы, где решаем спорные вопросы, оцениваем общие принципы нашей работы, оплакиваем жизни, которые забрали.

Через неделю, на первой неделе мая, должен был состояться Весенний конклав. Роуэн и Ситра, которые достаточно хорошо изучили то, как устроено сообщество жнецов, знали, что все двадцать пять мировых регионов проводят свои конклавы единовременно и что в их регионе, который охватывал самое сердце континента Северной Мерики, работает триста двадцать один жнец.

– Мидмериканский конклав играет особую роль, – продолжал Фарадей, – потому что мы задаем тон для всего мира. Существует даже выражение: «Куда идет Мидмерика, туда и вся планета». Верховные жнецы Всемирного конклава обязательно прислушиваются к нам.

Фарадей сказал, что на каждом конклаве жнецы подвергаются испытаниям.

– Я не знаю, в чем будет состоять ваше первое испытание, а потому вы должны быть готовыми по всем пунктам.

У Роуэна по поводу конклава скопился целый миллион вопросов, но он придерживал их при себе, позволив Ситре вызывать поминутное раздражение жнеца, поскольку тот вопросов терпеть не мог и никогда на них толком не отвечал.

– Вы все узнаете, когда туда попадете, – сказал Фарадей. – Сейчас же все ваше внимание должно быть сосредоточено на тренировках и изучении теории.

Роуэн никогда не стремился выделиться – уж так был устроен. Если в науках ты слишком хорош или чересчур плох, это всегда привлекает внимание. И хотя ему не нравилось, что его называют салатом, здесь была его зона комфорта.

– Если будешь работать в полную силу, ты будешь среди лучших учеников в классе, – говорил Роуэну преподаватель точных наук, когда он получил высший балл по результатам полусеместровой аттестации. Тогда он сделал все, на что был способен. Но, узнав свой потенциал, он решил больше не напрягаться. Тому было несколько причин, и не последняя из них была связана с его крайне скудными и неверными представлениями о том, кто такие жнецы. Он решил, что роль успешного ученика может превратить его в их мишень. Чей-то друг был уничтожен жнецом в возрасте одиннадцати лет только потому, что был самым умным в классе. Это была, конечно, выдумка, но Роуэн поверил в нее, и это обстоятельство удерживало его от того, чтобы выделяться из массы. А интересно, другие школьники учились спустя рукава по той же самой причине?

Таким образом, прилежание не было сильной стороной Роуэна. Напряженный труд быстро утомлял его, а ведь в программе, помимо химии ядов, истории Эпохи Бессмертных и навыков ведения журнала, были и другие предметы. Металлургия оружия, психология смертных, психология бессмертных, литература сообщества жнецов – от поэзии до философских трактатов и афоризмов, которые содержались в их журналах. И наконец – математическая статистика, на которую так полагался жнец Фарадей.

Для посредственности здесь места не было, особенно накануне конклава.

Роуэн все-таки задал Фарадею один вопрос о конклаве:

– Нас дисквалифицируют, если мы провалим испытание?

Мгновение помедлив, Фарадей ответил:

– Нет. Но будут некоторые последствия.

И не сказал, какие, после чего Роуэн заключил, что неведение не так страшно, как знание.

Последние дни перед конклавом Роуэн и Ситра допоздна сидели в оружейной, изучая инструменты «жатвы». Роуэн уже клевал носом, когда Ситра, громко захлопнув книгу, разбудила его.

– Это ужасно, – провозгласила она. – Церберин, аконит, кониум, полоний. Все эти яды смешались в моей голове.

– Так они быстрее тебя убьют, – сказал Роуэн с усмешкой на устах.

Ситра встала перед ним, скрестив руки на груди.

– А ты-то яды знаешь?

– К конклаву нам нужно знать всего сорок разновидностей, – ответил он.

– Все выучил?

– Выучу.

– Назови молекулярную формулу тетрадотоксина.

Роуэн хотел отмахнуться, но вдруг понял, что не может не принять вызова. Не исключено, что какая-то часть натуры Ситры, любительницы посостязаться, передалась и ему.

– C 11H17N 3O6.

– А вот и нет! – воскликнула Ситра, показывая на него пальцем. – Там 08, а не 06. Проиграл!

Она пыталась разозлить Роуэна – не одной же ей нервничать! Но он не поддавался.

– Может быть, – сказал он и вернулся к своим занятиям.

– Ты что, совсем не волнуешься?

Роуэн вздохнул и закрыл книгу. Когда Фарадей только начал их учить, Роуэн никак не мог смириться со скукой, которую еще со школьных дней вызывали в нем учебники, но со временем начал испытывать удовольствие от переворачивания страниц, а потом и некое подобие катарсиса – это обнаружила первой Ситра – в том, чтобы с шумом захлопнуть книгу.

– Конечно, волнуюсь, – ответил он. – Но я смотрю на все это таким образом. Мы знаем, что нас не дисквалифицируют. Мы знаем также, что нас не убьют. Более того, если мы в чем-то провалимся, у нас есть еще две попытки – до того, как одного из нас изберут жнецом. Какими бы ни были последствия провала на этом конклаве – если кто-нибудь из нас не справится, – мы их преодолеем.

Ситра упала в свое кресло.

– Я не провалюсь, – сказала она, хотя и не очень уверенно. На ее лице было выражение такой обиды, что Роуэну захотелось улыбнуться, но он не стал, поскольку это привело бы ее в ярость. Ему нравилось, когда она злилась, но теперь у них было слишком много работы, чтобы тратить драгоценное время на посторонние эмоции.

Отложив пособие по токсикологии, Роуэн достал справочник по оружию. От них требовалось уметь различать тридцать разных видов оружия, владеть ими и знать их историю. На этот счет Роуэн беспокоился больше, чем по поводу ядов. Он бросил взгляд на Ситру, она перехватила его, и он не без усилия отвел глаза.

Вдруг, словно сама себе, она сказала:

– Я бы по тебе скучала.

Он поднял глаза, она отвернулась.

– Что ты имеешь в виду?

– Если бы в правилах была прописана дисквалификация и тебя дисквалифицировали, мне бы тебя не хватало.

Роуэну вдруг захотелось взять ее руку, тихо лежавшую на столе. Но стол был большой, и, если бы он стал тянуться к ней, это выглядело бы нелепо. А если бы они сидели ближе, это было бы безумием.

– Но этого нет в правилах, – сказал он. – А это значит, что тебе не отвязаться от моего присутствия еще восемь месяцев – что бы ни случилось.

Ситра усмехнулась:

– Верно. И к концу срока ты успеешь мне надоесть до чертиков.

Именно тогда Роуэну пришло в голову, что Ситра не так безразлична к нему, как он думал.

Фалкрум-Сити – крупнейший город, выросший недалеко от центра Мидмерики уже в Эпоху Бессмертных. Там, расположившись среди парящих в небе шпилей, производя впечатление если не своей высотой, то основательной монументальностью, стоит приземистое каменное сооружение. Мраморные колонны и арки поддерживают огромный медный купол – дань архитектуре Древней Греции и Древнего Рима, породивших нашу цивилизацию. И название у этого сооружения соответствующее – Капитолий. Ибо здесь находилась столица штата – в те времена, когда у нас были штаты, а правительство еще не устарело и не сошло на нет. Теперь этому зданию выпала честь быть вместилищем офисов Мид-мериканского сообщества жнецов. Здесь же трижды в год проходят их конклавы.

В день весеннего конклава лил дождь.

Обычно Ситра не очень переживала из-за дождя, но в тот день сочетание мрачной погоды с общим напряжением, которое она испытывала, ощутимо давило. С другой стороны, ясный день был бы в этих обстоятельствах насмешкой. В конце концов Ситра решила – в какой день ни появляйся перед пугающим собранием жнецов, все плохо.

До Фалкрум-Сити на гиперпоезде езды всего час, но, естественно, жнец Фарадей считал гиперпоезда слишком экстравагантными.

– Кроме того, мне нужно видеть по сторонам сцены природы, а не стены подземного туннеля. Я, в конце концов, человек, а не крот.

На обычном поезде поездка заняла шесть часов, и Ситра с удовольствием глазела по сторонам, хотя большую часть времени отдала учебе.

Фалкрум-Сити стоял на Миссисипи. Ситра вспомнила, что когда-то на берегу высилась огромная серебряная арка, но потом она исчезла, уничтоженная еще в Век Смертных тем, что называлось «терроризм». Она могла бы побольше узнать о городе, если бы не была так погружена в зубрежку ядов и оружия.

Они приехали вечером накануне конклава и ночь провели в гостинице в центре города. Утро пришло слишком быстро.

Когда Ситра, Роуэн и жнец Фарадей вышли в половине седьмого утра из гостиницы, шедшие по улице люди бросились к ним и стали наперебой предлагать свои зонтики – они предпочли бы вымокнуть сами, но не дать промокнуть под дождем жнецу и его ученикам.

– Они знают, что вы взяли двоих учеников, а не одного? – спросила Ситра.

– Конечно, знают, – ответил Роуэн за жнеца. – Почему бы и нет?

Но молчание жнеца только раззадорило Ситру.

– Вы ведь решили этот вопрос с Высоким Лезвием, не так ли? – не унималась она.

– У сообщества жнецов лучше просить прощения, чем разрешения, – ответил он наконец.

Ситра посмотрела на Роуэна с выражением ну-что-я-тебе-говорила? но он прикрылся зонтиком и ничего не увидел.

– Проблем не будет, – сказал Фарадей, но не очень убедительно.

Ситра вновь взглянула на Роуэна, который на сей раз не успел закрыться зонтиком и спросила:

– Я что, единственная, кого это волнует?

Тот пожал плечами:

– У нас иммунитет до зимнего конклава, и отозвать его нельзя – все это знают. А что, кроме этого, они могут сделать плохого?

Идя по проходу, Роуэн нечаянно наступил Ситре на ногу. Она недовольно поморщилась, но не стала выговаривать Роуэну.

Ситра была слишком занята повторением про себя свойств ядов и оружия, а потому неуклюжесть Роуэна занимала ее в последнюю очередь.

Ситра думала, что их отведут куда-нибудь в отдельное помещение, приспособленное для экзамена, но другие ученики, которым уже доводилось прежде присутствовать на конклавах, шли прямо по проходу в направлении трибуны. Они выстроились перед лицом конклава наподобие хора, не соблюдая особого порядка очередности. Ситра встала рядом с Роуэном.

– Что это такое? – прошептала она.

– Понятия не имею, – ответил он.

Всего их было восемь. Некоторые стояли с суровым выражением лица, полностью контролируя свои эмоции. Прочие не без труда сдерживали страх. Ситра не знала, как она выглядит со стороны, но ее изрядно бесил Роуэн, стоящий с такой отсутствующей миной, словно ждал автобус на остановке.

– Экзаменатором сегодня будет Досточтимый жнец Кюри.

Ропот голосов пронесся по залу, и жнец Кюри, «Госпожа Смерть», вышла вперед. Дважды пройдя вдоль ряда учеников и смерив их взглядом с головы до ног, она сказала:

– Каждому из вас зададут по вопросу. У вас будет возможность дать приемлемый ответ.

Один вопрос? На каком еще экзамене задают по одному вопросу? Как можно таким способом проверить знания? Сердце в груди Ситры билось настолько яростно, что она представила, будто оно выскакивает наружу. Тогда назавтра ей пришлось бы покинуть восстановительный центр под грохот издевательски-насмешливых аплодисментов.

Жнец Кюри начала с левого фланга. Ситре предстояло оказаться четвертой.

– Джакори Циммерман, – обратилась жнец Кюри к долговязому парню. – Представьте: женщина бросается на ваше лезвие, предпочтя пожертвовать собой ради ребенка, чью жизнь вы явились забрать. Ваши действия?

Юноша мгновение поколебался, а затем ответил:

– Сопротивляясь «жатве», женщина нарушила третью заповедь. Поэтому я обязан лишить жизни всю ее семью.

Кюри мгновение помолчала, после чего сказала:

– Ответ не принят.

– Но… но, – начал Джакори, – она же сопротивлялась! А правила гласят…

– Правила гласят: нельзя сопротивляться, если речь идет о собственной жизни. Если бы эта женщина была избрана для «жатвы», ее случай подходил бы под третью заповедь. К тому же, если мы не уверены в том, как применить правила, руководством нам должно стать сострадание. В вашем случае следует лишить жизни ребенка, а женщину отправить в восстановительный центр, после чего даровать иммунитет сроком на год ей и всем оставшимся членам ее семьи.

Затем жнец Кюри жестом указала на зал:

– Спускайтесь вниз. Ваш наставник выберет вам наказание.

Ситра нервно сглотнула. Разве знание того, что ты провалился, не станет само по себе самым тяжелым наказанием? Какие еще наказания есть в запасе у жнеца для потерпевшего неудачу ученика?

Жнец Кюри перешла к скуластой девушке – такой с виду уверенной, что казалось, она выдержит напор урагана.

– Клаудетта Каталино, – сказала Кюри. – Вы сделали ошибку с выбором яда…

– Такого никогда не случится, – произнесла девушка.

– Не перебивайте меня.

– Но вы исходите из неверной посылки, Досточтимая жнец Кюри. Я знаю свои яды на отлично, ошибка исключена.

– Ну что ж, – невозмутимо сказала Кюри. – Ваш наставник должен быть горд оттого, что руководит самым выдающимся учеником в истории человечества.

Из зала послышались иронические смешки.

– Ну хорошо, – продолжила жнец, – допустим, что некто, раздраженный вашим высокомерием, намеренно испортил ваш яд. Этот человек, не оказавший сопротивления, начинает агонизировать, и становится очевидным, что смерть его будет медленной, а боль – настолько сильной, что его наночастицы будут не в состоянии ее подавить. Ваши действия?

Не колеблясь, Клаудитта сказала:

– Я воспользуюсь пистолетом, который всегда ношу с собой для экстренных случаев, и прерву страдания объекта одной точно пущенной пулей. Но сначала я прикажу остальным членам семьи выйти из комнаты, чтобы не травмировать их картиной баллистической «жатвы».

Жнец Кюри приподняла брови, оценивая ответ, и сказала:

– Ответ принят. И очень хорошо, что вы позаботились о семье – даже гипотетической.

И усмехнулась:

– Жаль, что мне не удалось доказать ваше несовершенство.

Затем пришел черед юноши, уткнувшегося взглядом в черную точку на стене, словно он хотел там обрести свое счастье.

– Ной Збарски? – вызвала Кюри.

– Да, Ваша честь!

Его голос дрогнул. Интересно, что подумает о нем жнец Кюри? Какой вопрос она задаст этому столь перепуганному ученику?

– Назовите пять видов животных, которые выделяют нейротоксины, достаточно сильные, чтобы ими можно было смазывать наконечник отравленной стрелы.

Юноша, до этого удерживавший дыхание, облегченно выдохнул.

– Итак, – начал он, – это филлобатея ауротения, также известная как ядовитая древесная лягушка, синекольчатый осьминог, улитка «мраморный конус», сухопутный тайпан и… палестинский желтый скорпион.

– Отлично! – произнесла жнец Кюри. – Еще можете назвать?

– Да, – ответил ученик. – Но вы ведь сказали – один вопрос.

– А что, если я скажу, что передумала, и хочу, чтобы вы назвали шесть, а не пять видов.

Ной глубоко вздохнул, но на сей раз уже не удерживал дыхание.

– Тогда я отвечу настолько уважительно, насколько возможно, что вы не цените свое слово; а жнец обязан это делать.

Жнец Кюри улыбнулась:

– Ответ принимается. Очень хорошо.

Затем она перешла к Ситре.

– Ситра Терранова.

Ситра уже поняла, что жнец Кюри знает все имена, но, услышав из ее уст свое, она испытала едва ли не шок.

– Да, Досточтимая жнец Кюри.

Женщина склонилась к ней, глубоко вглядываясь в ее глаза.

– Какой поступок в своей жизни вы считаете самым плохим?

Ситра была готова к любому вопросу – но не к этому.

– Простите? – переспросила она.

– Это простой вопрос, моя дорогая. Самый дурной поступок в вашей жизни.

Ситра сжала зубы. Нёбо ее сделалось сухим, как пустыня Сахара. Она знала ответ. Ей даже не нужно было о нем думать.

– Можно подумать? – тем не менее спросила она.

– Не торопитесь.

Вдруг какой-то жнец из зала крикнул:

– Она их совершила достаточно. Выбор не из легких.

Раздался смех. В этот момент Ситра их всех ненавидела.

Жнец Кюри смотрела ей в глаза своим всевидящим взором. Ситра не отводила взгляда. Она знала, что от ответа ей не уйти.

– Когда мне было восемь лет, – начала она, – я столкнула с лестницы девочку. Она сломала себе шею и три дня провалялась в восстановительном центре. Я же сказала, что ни при чем. Это был самый плохой поступок в моей жизни.

Жнец Кюри кивнула и сочувственно улыбнулась, после чего сказала:

– Вы лжете, моя дорогая.

Затем обернулась к толпе и покачала головой чуть более печально, чем следовало:

– Ответ не принят.

После чего повернулась к Ситре и сказала:

– Спускайтесь в зал. Жрец Фарадей изберет вам наказание.

Она не спорила, не настаивала, что якобы говорит правду. Потому что действительно солгала. Но как об этом узнала жнец Кюри?

Ситра вернулась на место, не смея встретиться взглядом с Фарадеем. Тот же не сказал ей ничего.

Затем Кюри перешла к Роуэну, который выглядел таким самодовольным, что Ситре хотелось его ударить.

– Роуэн Дэмиш, – спросила Кюри, – чего вы боитесь? Чего вы боитесь более всего?

Роуэн, нисколько не колеблясь, пожал плечами и сказал:

– Я не боюсь ничего.

Ситра была не уверена, все ли она расслышала. Он что, сказал, что ничего не боится? Он сошел с ума?

– Может быть, вам нужно время, чтобы подумать? – подсказала жнец Кюри, но Роуэн покачал головой.

– Нет, не нужно. Таков мой ответ. Я его не изменю.

В зале повисла абсолютная тишина. Ситра почувствовала, что качает головой, совершенно не желая этого. И вдруг поняла – он делает это для нее! Чтобы ей одной не испытывать унижение от наказания. Чтобы она не чувствовала, – он ее обошел. И хотя ей по-прежнему хотелось ударить Роуэна, причина для этого изменилась.

– Ну что ж, – сказала жнец Кюри, – сегодня у нас был один безупречный ученик и один бесстрашный.

Она вздохнула.

– Но, как я понимаю, нет абсолютно бесстрашных людей, потому ваш ответ, и я уверена, что вы это понимаете, не принят.

Она подождала, думая, что Роуэн как-то ответит ей, но тот молчал. Он ждал, когда она скажет:

– Ступайте вниз. Жнец Фарадей выберет вам наказание.

Роуэн вернулся на свое место рядом с Ситрой – такой же равнодушный, как и до испытания.

– Ты идиот, – прошептала она ему на ухо.

Он пожал плечами – так же, как при ответе жнецу Кюри.

– Ну и что?

– Ты думаешь, я не знаю, зачем ты это сделал?

– Может быть для того, чтобы лучше выглядеть на следующем конклаве. Если бы я дал сегодня удовлетворительный ответ, в следующий раз мне задали бы вопрос потруднее.

Дефектная логика. Вранье. Роуэн совсем не про это думал. А затем заговорил жнец Фарадей – голосом спокойным и ровным, но с такими обертонами, что мороз шел по коже.

– Тебе не следовало так поступать.

– Я приму любое наказание, которое вы сочтете уместным.

– Дело не в наказании.

Тем временем жнец Кюри опрашивала прочих учеников. Одного отправила прочь, двоих оставила на сцене.

– Может быть, жнец Кюри увидит в том, как я поступил, проявление благородства? – предположил Роуэн.

– Думаю, да; как и все остальные, – сказал Фарадей. – Мотивы могут быть весомее оружия.

– Что еще раз доказывает, – сказала Ситра Роуэну, – что ты идиот.

На это Роуэн усмехнулся с самым бесшабашным видом.

Ситра решила, что сказала о случившемся последнее слово, и все закончилось – до той поры, пока они не вернутся домой, где жнец Фарадей, вне всякого сомнения, наложит на них суровое, но справедливое взыскание, соответствующее проступку каждого. Но она ошибалась.

После того как сообщество вволю поиздевалось над учениками, внимание жнецов стало ослабевать. По мере приближения окончания конклава жнецы все громче перешептывались по поводу обеда. Оставшиеся вопросы повестки интересовали совсем немногих. Вопросы по содержанию здания конклава, должны ли жнецы информировать сообщество о том, что собираются омолодиться, чтобы ни у кого на следующем конклаве не вызвать шока своим новым внешним видом, и тому подобное.

Все постепенно сворачивалось, но тут один из жнецов встал и громко обратился к Ксенократу. Это была молодая женщина в зеленой мантии, украшенной изумрудами. Одна из компании жнеца Годдарда.

– Прошу извинить меня, Ваше превосходительство! – начала она, хотя обращалась не столько к Высокому Лезвию, сколько ко всему конклаву. – Я поняла, что очень обеспокоена этими новыми учениками. Особенно – учениками Досточтимого жнеца Фарадея.

Ситра и Роуэн подняли головы. Фарадей – нет. Он словно застыл, безучастно глядя перед собой. Или набирался решимости, готовясь к развитию событий?

– Насколько мне известно, жнецы никогда не брали себе двоих учеников сразу и не устраивали между ними состязания за право получить кольцо.

Ксенократ взглянул на парламентария, который мог прояснить законные основания обсуждаемого дела.

– Закон не запрещает это, жнец Рэнд, – сообщил парламентарий.

– Я понимаю, – продолжила жнец Рэнд, – но в данном случае соревнование превратилось в товарищество, взаимопомощь. Как мы узнаем, кто из них лучший, если они будут продолжать помогать друг другу?

– Ваше замечание принято, – сказал Ксенократ, но жнец Рэнд на этом не остановилась.

– Я предлагаю, – сказала она, – для обеспечения реальной состязательности добавить небольшое условие.

Жнец Фарадей стремительно поднялся, словно взлетел из своего кресла.

– Я возражаю! – крикнул он. – Конклав не может определять условия, на которых я готовлю своих учеников. Это только мое право – обучать, тренировать и наказывать их.

Жнец Рэнд вскинула руки в жесте притворного великодушия:

– Я просто хочу, чтобы ваш выбор был честным и справедливым.

– Вы считаете, что можете отвлечь внимание конклава своими побрякушками? Мы не так наивны, чтобы лишиться рассудка от мишурного блеска.

– Что вы предлагаете, жнец Рэнд? – спросил Ксенократ.

– Я возражаю! – вновь крикнул Фарадей.

– Вы не можете возражать против того, что еще не объявлено.

Фарадей ждал.

Ситра наблюдала, чувствуя себя почти посторонней, – зрителем на теннисном матче; и сейчас разыгрывался решающий мяч. Но ведь она была не зрителем! Она была мячом. И таким же мячом был Роуэн.

И жнец Рэнд сказала – голос ее напоминал атакующего скорпиона:

– Я предлагаю: после того как один из учеников получит кольцо, первым его заданием станет забрать жизнь у проигравшего.

Вокруг раздались вздохи и возмущенные голоса. Но и – Ситра не могла поверить своим ушам – возгласы одобрения и даже смех. Ситра и на секунду не могла допустить, что женщина в зеленом говорит это серьезно. Может быть, это еще один уровень испытания? Фарадей от возмущения вышел из себя; поначалу он не мог даже говорить. Наконец он яростно загрохотал, подобно силам самой природы, подобно штормовой волне, ударяющей в берег:

– Это – пощечина нам всем! Всему, что мы делаем! Мы заняты «жатвой», в то время как вы со жнецом Годдардом и его учениками превращаете нашу миссию в кровавый спорт.

– Ерунда! – возразила Рэнд. – В моем предложении есть смысл. Угроза быть уничтоженным заставит выйти победителем того, кто более достоин жнечества.

А затем, к ужасу Ситры, вместо того чтобы отвергнуть предложение жнеца Рэнда как нелепое, Ксенократ обратился к парламентарию.

– Существует ли правило, запрещающее подобное? – спросил он.

Парламентарий, подумав, сказал:

– Поскольку нет прецедента двойного ученичества, нет и правил, которыми можно руководствоваться в данном случае. Предложение не выходит за рамки наших правовых норм.

– Правовых норм? – вскричал жнец Фарадей. – Правовых норм? Нашими правовыми нормами должны быть моральные принципы сообщества жнецов. Это варварское предложение!

– О, прошу вас! – произнес Ксенократ, жестикулируя несколько преувеличенно. – Поменьше мелодрамы! В конце концов все это – последствия вашего решения взять двоих учеников, хотя достаточно было бы и одного.

Затем часы начали бить семь.

– Я требую обсуждения и голосования! – воскликнул Фарадей, но часы уже пробили три раза, и Ксенократ проигнорировал его просьбу.

– Пользуясь полномочиями Высокого Лезвия, я определяю дополнительное условие в деле Роуэна Дамиша и Ситры Террановой: тот из них, кто победит, по получении кольца обязан будет забрать жизнь другого.

И, стукнув по трибуне молотком председательствующего, он распустил конклав и определил судьбу учеников Фарадея.

Ночь стояла промозглая, и дождь бил по окнам поезда, отчего свет фонарей, горящих снаружи, расплывался пятнами. Потом фонари исчезли, на окна навалилась чернота, и Роуэн понял, что они выехали за город.

– Я не буду этого делать, – наконец произнесла Ситра, прерывая тишину, которая сопровождала их с того момента, когда они покинули конклав. – И они меня не заставят.

Фарадей не произнес ни звука, даже не посмотрел на Ситру, а потому Роуэн решился ответить за него:

– Заставят.

Наконец Фарадей посмотрел на них.

– Роуэн прав, – сказал он. – Они найдут нужную кнопочку, чтобы заставить вас танцевать, и вы не сможете отказаться, как бы ужасна ни была мелодия.

Ситра пнула пустое место напротив.

– Как они могут быть такими жестокими? И почему они так нас ненавидят?

– Не все, – сказал Роуэн. – И я думаю, что дело не в нас…

Было ясно: Фарадей – всеми уважаемый жнец, и хотя он не выступал сегодня против Годдарда, его мнение об этом человеке было ясным и определенным. Годдард видел в Фарадее угрозу. Атака на Ситру и Роуэна была предупреждающим выстрелом.

– А что, если мы оба провалимся? – предположила Ситра. – Что, если мы плохие ученики, и они не смогут выбрать никого из нас?

– Они выберут, – сказал Фарадей веско, так что сомнений не осталось. – Неважно, как вы будете отвечать, они выберут одного, хотя бы ради будущего шоу.

Он хмуро и с отвращением посмотрел вокруг.

– И чтобы установить прецедент.

– Я уверен, что у Годдарда достаточно друзей для поддержки, – сказал Роуэн. – Я думаю, Высокое Лезвие тоже на его стороне.

– Верно, – сказал Фарадей с усталым вздохом. – Никогда не видел такого количества подводных течений в этом озере.

Роуэн закрыл глаза. Он желал бы и сознание свое закрыть, чтобы избавить его от собственных мыслей. Через восемь месяцев я буду убит Ситрой. Или же убью ее. Оттого, что это называется «жатвой», суть не меняется. Он хорошо относился к Ситре, но достаточно ли хорошо для того, чтобы поддаться и дать ей выиграть? Сама Ситра вряд ли пойдет на попятный и уступит ему кольцо.

Открыв глаза, он увидел, что Ситра смотрит на него. Она не отвела взгляда.

– Роуэн, – сказала она. – Что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты знал…

– Не нужно, – отозвался Роуэн. – Не сейчас.

Остаток пути они провели в тишине.

У дверей особняка, в котором жил генеральный директор, стоял жнец. Точнее, их там стояло четверо, но трое держались позади, таким образом оттеняя лидирующую позицию жнеца в ярко-голубой мантии.

Генеральный директор был напуган, напуган до смерти, но он не поднялся бы до таких административных высот, если бы не мог контролировать свои эмоции. У него был острый ум и совершенно бесстрастное лицо. Такого не выведешь из себя видением смерти на пороге – даже если смерть эта наряжена в мантию, украшенную бриллиантами.

– Странно, что вы добрались до моей входной двери, а охрана меня даже не предупредила, – сказал генеральный, изображая на лице полную беспечность.

– Конечно предупредили бы, но мы лишили их этой возможности, – сказала женщина в зеленой мантии, с азиатскими чертами лица.

Генеральный директор постарался, чтобы эта новость никак не отразилась на его лице.

– То есть вам необходимо получить их личные данные, чтобы известить семьи? – спросил он.

– Не совсем, – ответил старший жнец. – Можно нам войти?

И поскольку отказать генеральный директор не имел права, он впустил их и повел внутрь дома.

Жнец в бриллиантах и радуга его подчиненных последовали за ним, оглядывая неброскую, но от этого не менее впечатляющую роскошь обстановки.

– Я Досточтимый жнец Годдард, – представился тот, что был в бриллиантах. – А это мои коллеги жнецы Вольта, Хомский и Рэнд.

– Уникальные мантии, – сказал генеральный, все еще успешно скрывающий свой страх.

– Благодарю вас, – сказал жнец Годдард. – Я вижу, вы человек со вкусом. Мои поздравления вашему дизайнеру.

– Это моя жена, – сказал генеральный директор и тут же смутился, поскольку привлек внимание жнецов к персоне собственной второй половины.

Жнец Вольта, африканец в желтой мантии, прошелся по большому фойе, заглядывая в арки, открывавшие вход в прочие помещения особняка.

– Отличный фэн-шуй, – похвалил он. – Правильно организовать поток энергии крайне важно в таком доме.

– Здесь есть большой бассейн, – произнес жнец в оранжевой мантии, жнец Хомский. Он был светловолос, бледен и выглядел весьма брутально.

Генеральному директору показалось, что жнецы получают удовольствие от затягивания встречи. Чем дольше они будут играть на его нервах, тем большую власть над ним приобретут, а потому он решил прекратить светский разговор, – пока самообладание его не покинуло.

– Могу я узнать, по какому делу вы здесь? – спросил он.

Жнец Годдард посмотрел на генерального, но ничего не ответил. Он кивнул своим подчиненным, и двое из троих удалились. Тот, что в желтом, отправился вверх по винтовой лестнице, женщина в зеленом принялась осматривать неисследованное пространство первого этажа. Бледный жнец в оранжевой мантии остался. Он был самый крупный из всей четверки и, вероятно, исполнял обязанности телохранителя при главном. Хотя кто в здравом уме поднимет руку на жнеца?

Генеральный директор вспомнил о детях. Где они могут быть? Вернулись вместе с няней с прогулки? Наверху? Он не знал. А тут еще жнецы шныряют по всему дому!

– Подождите, – сказал он. – Какими бы ни были ваши цели, я думаю, мы можем прийти к соглашению. Вы ведь знаете, кто я, не так ли?

Вместо того чтобы посмотреть на генерального, жнец Годдард рассматривал живописное полотно, висящее на стене фойе.

– Некто достаточно состоятельный, чтобы владеть Сезанном, – ответил он.

Может ли так случиться, что они просто не знают? Что явились не по плану, а случайно? Конечно, Жнецы обязаны делать произвольный выбор, но ведь не настолько же произвольный! Генеральный директор почувствовал, как плотина, блокирующая его страх, покрывается трещинами.

– Послушайте! – сказал он. – Я Максим Исли! Наверняка это имя кое-что для вас значит.

Жнец посмотрел на него, но взгляд его ничего не показал. Зато отреагировал другой, в оранжевой мантии:

– Вы руководите компанией «Регенезис»?

Наконец дошло и до Годдарда:

– А, понятно. Ваша компания – вторая на рынке омоложения.

– Со дня на день станет первой, – не преминул похвастаться Исли. – Как только мы запустим технологию, позволяющую клеточную регрессию до уровня ниже двадцати одного года.

– У меня есть друзья, которые воспользовались вашей технологией, – сказал Годдард. – Сам я пока не делал разворота.

– Вы можете стать первым, кто официально пройдет эту процедуру.

Годдард рассмеялся и обратился к коллегам:

– Вы можете представить меня тинейджером?

– Никоим образом!

Чем откровеннее жнецы веселились, тем больший ужас овладевал Исли. Не было больше смысла скрывать свое отчаяние.

– Наверное, есть нечто, что вам было бы интересно… нечто, что я могу вам предложить?

Наконец Годдард выложил карты на стол:

– Мне нужен ваш особняк.

Исли с трудом подавил желание переспросить, потому что заявление жнеца никак нельзя было назвать двусмысленным. Однако требование было более чем откровенным. Правда, Максим Исли слыл умелым переговорщиком.

– У меня есть гараж, в котором стоит с дюжину автомобилей Века Смертных. Они бесценны. Последние образцы. Вы можете взять любой из них. А можете взять все.

Жнец приблизился, и Исли почувствовал, что к его горлу, прямо к адамову яблоку, прижато лезвие. А он и не заметил, как жнец достал нож. Он сделал это настолько быстро, что Исли показалось, что лезвие возникло у его горла прямо из воздуха.

– Давайте-ка проясним ситуацию, – спокойно сказал Годдард. – Мы здесь не для того, чтобы совершать обмен и торговаться. Мы – жнецы, и это означает, что по закону мы имеем право забрать все, что хотим. И прервать любую жизнь, если нам это нужно. Все очень просто, проще некуда. Над этим у вас нет никакой власти. Я ясно выразился?

Исли кивнул, чувствуя, как лезвие едва не режет кожу на его горле. Удовлетворенный, Годдард убрал нож.

– Такого размера особняк требует приличного штата обслуги. Уборщики, садовники, может быть, даже конюх. Сколько у вас людей?

Исли попытался ответить, но не смог произнести ни слова. Прочистил горло и попытался вновь.

– Двенадцать, – сказал он наконец. – Двенадцать служащих на полный рабочий день.

В этот момент женщина в зеленом – жнец Рэнд – появилась из кухни, ведя за собой человека, недавно нанятого женой Исли. Ему было чуть за двадцать; во всяком случае так казалось. Исли не смог вспомнить его имени.

– Кто это? – спросил Годдард.

– Служащий бассейна, – ответил Исли.

– Служащий бассейна, – передразнивая Исли, произнесла жнец Рэнд.

Годдард кивнул мускулистому жнецу в оранжевом, тот подошел к молодому человеку и дотронулся до его щеки. Служащий рухнул на пол, стукнувшись головой о мраморные плиты. Глаза его были открыты, но жизнь покинула их. Он был мертв.

– Работает! – воскликнул жнец Хомский, глядя на свою ладонь. – Определенно мы заплатили не зря.

– Так вот, – сказал Годдард. – Хотя мы имеем право взять все, что выберем, я человек справедливый. В обмен на ваш чудесный особняк я предлагаю вам, вашей семье и тем из вашей обслуги, кто выжил, полный иммунитет на каждый год, который мы проведем здесь.

Облегчение, испытанное Исли, было немедленным и полным. Как странно, подумал он, у меня украли дом, а я ликую!

– На колени! – приказал Годдард, и Исли подчинился.

– Целуйте кольцо.

Исли не колебался. Он приложился губами к кольцу так плотно и сильно, что кромка оправы камня врезалась ему в губу.

– Теперь вы пойдете в свой офис и подадите в отставку. С настоящего момента.

На сей раз Исли все-таки не удержался:

– Простите?

– Вашу работу сможет выполнять кто-нибудь другой. Я уверен, страстно желающих занять ваше место целая очередь.

Исли поднялся. Его колени по-прежнему слегка дрожали.

– Но… но почему? – спросил он. – Разве нельзя мне и моей семье просто уйти? Мы вас нимало не побеспокоим. Мы уйдем в той одежде, что на нас надета, и вы никогда нас не увидите.

– Увы! – сказал жнец Годдард. – Я не могу вас отпустить – мне нужен новый служитель бассейна.

Ситра и Роуэн проснулись вскоре после полуночи, оттого что кто-то грохотал во входную дверь. Они выбежали из своих комнат, едва не столкнувшись в коридоре, и одновременно посмотрели на закрытую дверь Фарадея. Ситра повернула ручку, дверь открылась, и она увидела, что в комнате никого нет. Да и белье не было смято – в постели никто этой ночью не спал.

Такое случалось нечасто, но бывало, что жнец не ночевал дома. Ситра и Роуэн понятия не имели, где он проводил эти ночи, а желания расспрашивать у них не было. Любопытство стало одной из первых жертв их ученичества. Они давно поняли, что о многих обстоятельствах жизни жнеца им лучше до поры до времени не знать.

Мощные удары продолжались – не постукивание костяшками пальцев, а полновесные удары кулаком.

– Что это может быть? – спросил Роуэн. – Он что, забыл ключи?

То было самое разумное объяснение, а разве самые разумные объяснения не являются одновременно и самыми правильными? Ситра и Роуэн подошли к двери, внутренне готовясь к серьезной взбучке.

– Вы что, не слышите, как я стучу? – вот-вот раздастся рык Фарадея. – Среди жнецов уже двести лет не было глухих. Вы – первые!

Но когда они открыли дверь, там стоял не жнец Фарадей, а пара офицеров. Не обычная полиция, а офицеры Охраны Лезвия, на что указывал соответствующий знак на груди их униформы.

– Ситра Терранова и Роуэн Дэмиш? – спросил один из офицеров.

– Да, а в чем дело? – ответил Роуэн.

Он выступил немного вперед, словно пытался заслонить Ситру плечом. Ему эта поза казалась галантной, но Ситру она взбесила.

– Вы должны последовать за нами, – сказал офицер.

– Почему? – спросил Роуэн. – Что происходит?

– Ответа не будет. Это выходит за рамки нашей компетенции.

Ситра отодвинула плечо, которое, по замыслу Роуэна, должно было ее защищать.

– Мы ученики жнеца, – сказала она, – а это означает, что Охрана Лезвия должна служить нам, а не наоборот. Вы не имеете права никуда забирать нас против нашей воли.

Вероятно, это было не совсем верно, но на время остановило офицеров.

И тут из темноты раздался голос:

– Я возьму это на себя.

Из темноты выросла знакомая фигура, столь неуместная в скромной обители жнеца Фарадея. Золоченая мантия Высокого Лезвия не сияла, как всегда, в неясном свете, исходившем из дверного проема. Она была тусклой, почти коричневой.

– Прошу вас… вы должны немедленно пойти со мной. Я пошлю кого-нибудь за вашими вещами.

Роуэн был в пижаме, а Ситра – в халате, а потому они не спешили подчиниться приказу, хотя и понимали, что их внешний вид сейчас – не самое важное.

– Где жнец Фарадей? – спросил Роуэн.

Высокое Лезвие глубоко вздохнул.

– Он прибег к седьмой заповеди и лишил себя жизни.

Высокое Лезвие, Ксенократ, был пучком противоречий. Он носил золоченую мантию, украшенную богатым барочным шитьем, и в то же время – потрепанные изношенные тапочки на ногах. Жил в простой деревянной хижине, но эта хижина венчала крышу высочайшего здания в Фалкрум-Сити. Предметы мебели были разрозненны и убоги, словно из лавки старьевщика, зато на полу лежали музейного качества ковры, коим не было цены.

– Я расстроен и огорчен не меньше вашего, – сказал Ксенократ Роуэну и Ситре, которые пока не пришли в себя от шока, а потому не могли сообразить, на каком они свете. Было раннее утро; они втроем приехали в Фалкрум-Сити в частном гиперпоезде, а теперь сидели на небольшой, покрытой деревом площадке, которая выходила на ухоженный газон, лишь невысоким барьером отделенный от края крыши семидесятиэтажного здания. Высокое Лезвие не любил, когда что-то препятствует его взору; а если какой-то глупец ненароком переступит через ограду – придется ему тратить время и деньги на восстановление.

– Когда жнец покидает нас, это всегда ужасно, – со скорбью в голосе говорил Ксенократ, – особенно столь уважаемый член нашего сообщества, как Фарадей.

У Высокого Лезвия внизу была целая свита помощников и лакеев, которые помогали ему справляться с делами, но здесь, дома, не имелось под рукой даже слуги. Еще одно противоречие. Он сам заварил чай и разлил по чашкам, предложив сливки, но не сахар.

Роуэн отпил из своей чашки, Ситра же отказалась хоть что-нибудь принимать от этого человека.

– Он был замечательным жнецом и хорошим другом, – сказал Ксенократ. – Нам будет так его не хватать!

Невозможно было понять, искренен Высокое Лезвие или нет. Как и все, что касалось этого человека, его слова казались одновременно правдой и ложью.

Ксенократ рассказал Роуэну и Ситре о том, как Фарадей закончил свои земные дни. Накануне вечером, около десяти с четвертью он стоял на местной железнодорожной станции. А когда приблизился поезд, спрыгнул на рельсы. Рядом стояло несколько свидетелей, которые были рады тому обстоятельству, что жнец покончил с собой, а не с ними.

Если бы это был не жнец, изувеченное тело пострадавшего мигом бы отправили в ближайший восстановительный центр, но по поводу жнецов правила непреложны. Восстановления быть не должно.

– Но в этом нет никакого смысла! – сказала Ситра, безуспешно борясь со слезами. – Он совсем не похож на человека, способного на такие поступки. Он относился к своим обязанностям жнеца и нашего наставника очень серьезно. Мне не верится, что он мог просто так все бросить…

Роуэн помалкивал, ожидая, что скажет Высокое Лезвие.

– В общем-то, – сказал наконец Ксенократ, – определенный смысл в этом есть.

Сделав мучительно долгий глоток из своей чашки, он вновь заговорил:

– Обычно, когда умирает жнец-наставник, его подопечные лишаются статуса учеников.

Ситра издала стон, осознавая то, что подразумевали эти слова.

– Он сделал это, – продолжил Ксенократ, – чтобы освободить одного из вас от обязанности лишать жизни другого.

– А это означает, – сказал Роуэн, – что все произошедшее есть следствие вашей ошибки.

И добавил, с едва скрытой насмешкой:

– Ваше превосходительство.

Ксенократ посуровел.

– Если ты имеешь в виду решение организовать между вами смертельное состязание, то это было не мое предложение. Я просто выполнил волю сообщества жнецов, и, если быть откровенным, то твои домыслы оскорбительны.

– Но мы не слышали волю сообщества, – напомнил Роуэн, – потому что голосования не было.

Ксенократ встал и закончил разговор словами:

– Я сочувствую вашей потере.

Хотя потеря эта относилась не только к Ситре и Роуэну, но и ко всему сообществу жнецов, Ксенократ об этом не сказал.

– И что теперь? – спросила Ситра. – Мы едем домой?

– Нет, – ответил Ксенократ, не глядя в глаза ни Ситре, но Роуэну. – Обычно в случае смерти наставника учеников отпускают на свободу, но иногда другой жнец может заменить погибшего и продолжить обучение. Это случается редко, но бывает.

– И это будете вы? – спросила Ситра. – Вы решили нас готовить?

Роуэн, не дожидаясь ответа, увидел правду в глазах Ксенократа.

– Нет, это будет не он. Кто-то другой.

– Мои обязанности Высокого Лезвия не позволяют мне брать учеников. Но вам должно быть лестно: не один, а сразу два жнеца вызвались учить вас.

Ситра покачала головой:

– Нет. Мы связаны клятвой со жнецом Фарадеем, и более ни с кем. Он умер, чтобы освободить нас, и мы должны быть свободны.

– Боюсь, что я уже дал свое благословение, а потому дело можно считать решенным.

Затем Высокое Лезвие повернулся к каждому по очереди.

– Ты, Ситра, станешь ученицей Досточтимого жнеца Кюри, – сказал он.

Роуэн крепко-накрепко сжал веки, закрыв глаза. Он знал, что произнесет Ксенократ, еще до того, как тот открыл рот.

– А ты, Роуэн, – закончил Высокое Лезвие, – продолжишь свое обучение в умелых руках Досточтимого жнеца Годдарда.

На самом востоке Мидмерики, почти на границе с Восточной Мерикой, стоял величественный дом, под которым бушевали потоки воды. Вырвавшись из-под дома, они водопадом низвергались в глубокую лощину.

– Его спроектировал известный архитектор, живший еще в конце Века Смертных, – сказала жнец Кюри, подводя Ситру по подвесному мосту к входной двери. – Ныне дом пришел в упадок. Как ты понимаешь, без постоянного ухода такое строение долго не проживет. Оно было в ужасном состоянии, и никто не желал за ним ухаживать. Только присутствие жнеца могло его спасти – появились деньги, на которые дом и был сохранен. И прежняя красота вернулась к нему.

Жнец открыла дверь и пропустила Ситру вперед.

– Добро пожаловать в «Водопад», – сказала она.

На первом этаже находилась огромная комната с полированным каменным полом, деревянной мебелью, большим камином и окнами. Со множеством окон. Водопад пенился прямо под обширной террасой. Постоянный шум воды, бегущей под домом и разбивающейся о камни внизу, успокаивал.

– Никогда не бывала в доме, у которого есть собственное имя, – сказала Ситра, оглядываясь и изо всех сил скрывая грандиозное впечатление, что произвел на нее дом. – Но он не слишком велик? Особенно для жнеца. Насколько мне известно, жнецы живут очень просто, не так ли?

Ситра понимала, что ее слова рассердят жнеца Кюри, но ей было все равно. То, что она оказалась в этом доме, означало, что жнец Фарадей умер зря. Красота дома не принесла ей утешения.

Но в ответе жнеца Кюри не было и намека на злость.

– Я здесь не потому, что мне нравится роскошь, – сказала она. – Мое присутствие – единственный способ сохранить этот дом.

Декор был родом еще из двадцатого века, – времени возведения этого здания. Единственным намеком на модернизацию служили несколько простых компьютерных терминалов в неприметных уголках. Даже кухня своим интерьером напоминала более ранние времена.

– Пойдем, я покажу тебе твою комнату, – сказала жнец.

Они поднялись по лестнице, левая стена которой была выложена гранитными плитами, а правую, противоположную, занимали бесконечные полки с книгами. На втором этаже находилась спальня жнеца Кюри. Третий этаж занимала спальня поменьше и кабинет. Спальня была меблирована очень скромно, и, как и прочие помещения дома, имела множество окон, одетых в рамы из полированного кедра; окна занимали все четыре стены. Из окон был виден лес, и вид был таков, словно ты сидишь в скворечнике на вершине дерева. Ситре очень понравился вид из окна, и она сразу же возненавидела себя за это.

– Вы же понимаете, что я не хочу здесь оставаться, – сказала она.

– Наконец-то я слышу от тебя хоть какую-то правду, – усмехнувшись, ответила Кюри.

– Кроме того, я знаю, что я вам не нравлюсь. Зачем вы взяли меня в ученики?

Жнец посмотрела на нее холодным взглядом непроницаемых серых глаз.

– Нравишься ты мне или нет, не имеет значения, – сказала она. – Чтобы оставить тебя здесь, у меня есть веские причины.

Она попрощалась, и Ситра осталась в комнате одна.

Ситра не вполне понимала, что именно заставило ее вспомнить тот вопрос, который жнец Кюри задала ей во время испытания на конклаве. Может быть, неожиданная близость, которую она почувствовала к Кюри после того, как та накормила потерявшую отца семью и выслушала их рассказ о человеке, которого убила?

Вечером жнец Кюри принесла в комнату Ситры чистые простыни. Они вместе застелили постель, и когда закончили, Ситра спросила:

– На конклаве вы обвинили меня в том, что я говорю неправду.

– Так оно и было, – отозвалась жнец Кюри.

– Как вы узнали?

Жнец Кюри не улыбнулась, но и не рассердилась.

– Когда ты проживешь пару сотен лет, многие вещи становятся очевидными, – сказала Кюри и дала Ситре подушку, которую та стала заправлять в наволочку.

– Я не толкала ту девочку с лестницы, – сказала Ситра.

– Как я и предполагала.

Теперь Ситра сжимала подушку в объятиях. Если бы подушка была живой, она бы задохнулась.

– Я не толкала ее с лестницы, – повторила Ситра. – Я толкнула ее под несущийся мимо грузовик.

Она села и отвернулась от жнеца Кюри, не смея встретиться с ней взглядом, и теперь жалела, что поделилась страшным секретом своего детства. Если Госпожа Смерть увидит в ней чудовище, значит, так оно и есть.

– Это ужасно! – произнесла жнец Кюри ровным голосом, без малейшей тени волнения. – Она была убита?

– Мгновенно! – призналась Ситра. – Конечно, через три дня она опять была в школе, но это ничуть не отменило того, что я сделала… И самое ужасное – никто ничего не узнал. Люди думали, что она просто споткнулась, а все остальные дети смеялись, – вы же знаете, как это смешно, когда кто-нибудь умирает в результате несчастного случая. Но это не был несчастный случай, хотя никто не видел, как я это сделала. А когда эта девочка вернулась, оказалось, что и она ничего не знает.

Ситра заставила себя посмотреть на Госпожу Смерть, которая теперь сидела в кресле напротив, гладя на Ситру своими серыми всепроникающими глазами.

– Вы спрашивали меня о самом скверном моем поступке. Теперь вы знаете.

Жнец Кюри молчала. Она сидела, время текло – беззвучно и томительно. Наконец она произнесла:

– С этим нужно что-то делать.

Я умру.

Роуэн принялся повторять эти слова про себя как мантру, надеясь, что так ему будет легче переварить их содержание. Но все равно ни на шаг не приблизился к тому, чтобы принять их. Даже при том, что они теперь учатся у других жнецов, приговор, прозвучавший на конклаве, должен быть исполнен. В конце срока ученичества он должен будет убить Ситру, или же она убьет его. Слишком пикантный вкус был у этой маленькой драмы, чтобы жнецы захотели отказаться от наслаждения ее финалом, – даже если теперь они не являются учениками Фарадея. Роуэн знал – он не сможет убить Ситру. И единственный способ избежать этого – не участвовать в состязании, заниматься так плохо, чтобы на последнем конклаве они выбрали Ситру и вручили ей кольцо жнеца. И тогда ее первым почетным заданием станет лишить жизни Роуэна. Он верил, что она сделает это быстро, и в этом проявится ее милосердие. Главное, чтобы никто не заподозрил его в том, что он саботирует учебу. Нужно сделать вид, будто он готовится изо всех сил. И никто не должен ничего знать о его истинных намерениях. Такова главная задача.

Я умру.

До того самого фатального дня, когда он вошел в кабинет директора вслед на Колом Уитлоком, Роуэн не сталкивался ни с кем, кто либо умер, либо должен был вскоре умереть. Слухи о жатве всегда доходили до него через нескольких посредников. Скажем, погибал родственник какого-то человека, который был знаком с его, Роуэна, знакомым. Но за эти четыре месяца он, принимая пусть пассивное участие в жатве, увидел десятки смертей.

Я умру.

Еще восемь месяцев. Он еще встретит свой семнадцатый день рождения, но не более. Хотя это будет его собственный выбор, мысль о том, что он станет просто статистической единицей в отчете жнеца, взбесила Роуэна. Вся его жизнь прошла напрасно. Человек-салат. Поначалу он считал это прозвище забавным, чем-то вроде знака отличия. Но теперь оно стало приговором. В жизни его не было и нет ничего существенного, и теперь она прервется. Не следовало принимать приглашения жнеца Фарадея и идти в его ученики. Нужно было продолжать жить своей ничем не примечательной жизнью, и тогда со временем он, может быть, совершил бы что-нибудь значительное.

– С тех пор, как ты сел в машину, ты не произнес ни слова.

– Когда у меня будет что сказать, я скажу.

Роуэн ехал со жнецом Вольта в антикварном, отлично ухоженном «Роллс-Ройсе» времен Века Смертных. Желтая мантия жнеца резко контрастировала с темно-коричневыми тонами интерьера машины. Управлял машиной шофер. Они ехали через район, где дома постепенно становились все больше, а прилегающая к ним территория все обширнее. И вот особняки уже потерялись за внушительными воротами и увитыми плющом стенами.

У Вольты, одного из учеников Годдарда, желтая мантия была украшена цитринами. Он был младшим жнецом, чуть старше двадцати лет – в том возрасте, когда так важно отсчитывать прошедшие годы. Черты лица и цвет кожи Вольты напоминали о его африканских корнях, и по контрасту с тоном лица и рук мантия казалось более желтой и яркой, чем была на самом деле.

– А что, есть какая-то причина, по которой вы выбрали для своей мантии цвет мочи?

Вольта рассмеялся:

– Думаю, ты отлично впишешься в коллектив. Жнецу Годдарду нравится, что все в его окружении остры как лезвия.

– Почему вы пошли за ним? – снова спросил Роуэн.

Этот честный вопрос, казалось, задел жнеца больше, чем плоская шутка про мочу, и он нахмурился:

– Жнец Годдард – визионер. Он прозревает наше будущее. А мне гораздо интереснее будущее сообщества жнецов, чем его прошлое.

Роуэн отвернулся к окну. День был ясным, но тонированные стекла автомобиля блокировали часть света, и потому казалось, что на солнце нашло частичное затмение.

– Вы сотнями лишаете людей жизни. Это то будущее, которое вы имеете в виду?

– У нас такая же квота, как у других жнецов, – только и ответил жнец Вольта.

Роуэн повернулся к жнецу, который, казалось, предпочитал избегать его взгляда.

– Кто был вашим наставником? – спросил Роуэн.

– Жнец Неру.

Роуэн вспомнил, как жнец Фарадей на конклаве разговаривал со жнецом Неру. Похоже, они состояли в дружеских отношениях.

– Как он относится к тому, что вы тесно общаетесь с Годдардом? – спросил он.

– Для тебя он – Досточтимый жнец Годдард! – произнес Вольта немного раздраженно. – И меньше всего меня волнуют чувства жнеца Неру. У старой гвардии жнецов устаревшее представление о жизни. Они неспособны понять мудрость перемен.

Он говорил о переменах так, словно они были вполне осязаемой вещью. Тем, что способно сделать человека сильным за счет одного только своего веса – словно это был гимнастический снаряд.

Они остановились перед коваными железными воротами, которые медленно отворились.

– Вот мы и приехали, – сказал жнец Вольта.

Подъездная дорожка в четверть мили вела к настоящему дворцу. Там их приветствовал слуга, проведший их внутрь.

Громкая танцевальная музыка немедленно обрушилась на Роуэна. Повсюду были люди, своим видом и количеством напоминая: сегодня канун Нового года. Казалось, весь особняк и местность вокруг него пульсируют, подчиняясь ритму музыки. Люди смеялись, пили, – и смех звучал еще громче. Некоторые из гостей оказались жнецами – и не только из разряда спутников и учеников Годдарда. Были там и разного калибра знаменитости. Остальные – просто красивые люди, так сказать, профессиональные посетители вечеринок и разного рода праздников. Тигр, приятель Роуэна, всеми силами стремился к такой роли. Многие об этом говорили, но Тигр действительно имел это в виду.

Слуга провел их за особняк, к огромному бассейну, который больше подходил бы для курортного отеля, чем для дома. Там были водопады, бар, устроенный прямо в бассейне; там танцевали и смеялись еще более красивые люди. Жнец Годдард расположился в пляжном домике на краю глубокой стороны бассейна и обозревал раскинувшуюся прямо перед ним праздничную сцену. Ему прислуживало несколько хорошеньких биороботов женского пола. На Годдарде была мантия обычного для него ярко-синего цвета, но в более роскошном варианте, чем тот, что он носил на конклаве. Это была его праздничная мантия. А интересно, подумал Роуэн, у него и плавки с бриллиантами?

– Роуэн Дэмиш, – произнес Годдард, когда Роуэн, сопровождаемый жнецом Вольта, подошел к домику. Знаком он велел слуге, проходящему с подносом, дать Роуэну бокал с шампанским. Когда же Роуэн не взял бокал, Вольта насильно сунул ему шампанское в руку и растворился в толпе гостей, предоставив своему спутнику самому защищать себя.

– Прошу! Развлекайся, получай удовольствие! – сказал Годдард. – Сегодня подают шампанское «Дом Периньон».

Роуэн пригубил. А не накажут ли его за вино? Ведь ему еще не исполнилось даже семнадцати! Но потом он вспомнил, что эти правила к нему более не применимы. И пригубил из бокала еще раз.

– Я организовал это празднество в твою честь, – сказал жнец, показывая на танцующих.

– Что вы имеете в виду? – не понял Роуэн.

– Именно то, что сказал. Это – твой праздник. Тебе нравится?

Сюрреалистическая картина окружавшей их роскоши была более пьянящей, чем шампанское, но пришлась ли она Роуэну по душе? Он чувствовал себя странно – и еще более странно оттого, что считался на этом празднике почетным гостем.

– Я не знаю, – ответил он наконец. – Мне не приходилось бывать на таких вечеринках.

И это было правдой: его родители были свидетелями стольких рождений, что перестали их праздновать. Ему везло, когда они вспоминали, что неплохо было бы хоть что-нибудь ему подарить.

– Ну что ж, – сказал Годдард. – Пусть этот праздник будет у тебя первым из многих, которые за ним последуют.

Роуэн вынужден был напомнить себе, что этот жнец с обаятельной улыбкой был как раз тем человеком, который организовал его с Ситрой смертельное состязание. Но трудно было не поддаться очарованию этой роскоши. Каким бы безвкусным ни был разворачивающийся перед Роуэном спектакль, адреналин гудел в его крови.

Годдард похлопал по креслу, стоящему рядом. Роуэн сел от него по правую руку и, подумав, спросил:

– А разве восьмая заповедь не запрещает жнецу владеть чем-либо, кроме кольца и мантии?

– Правильно, – весело отозвался Годдард. – Запрещает. Но здесь нет ничего, что принадлежало бы мне лично. Еду доставили мои благодетели, гостей приглашал не я, а само поместье хозяин щедро предоставил в мое распоряжение – на столь длительное время, сколько я сочту уместным освящать эти стены своим присутствием.

При упоминании о поместье человек, чистивший бассейн, взглянул на Годдарда и через мгновение вернулся к работе.

– Ты должен перечитать заповеди, – сказал жнец Годдард. – Ты не найдешь там ничего, что запрещало бы жнецу пользоваться всеми удовольствиями, которые делают жизнь привлекательной. А мрачная интерпретация, которую дает им старая гвардия жнецов, – это реликт прошедших времен.

Роуэн предпочел не высказываться по этому поводу. Именно строгое и серьезное отношение к заповедям, которое выказывал представитель «старой гвардии» жнец Фарадей, произвело в свое время впечатление на Роуэна. Если бы жнец Годдард раньше попытался сделать его своим сторонником, предложив разделить с ним гламурное существование рок-звезды, он бы отказался. Но теперь Фарадей был мертв, а Роуэн сидел рядом с Годдардом, взирая на незнакомцев, которые, оказывается, были приглашены ради него.

– Если это мой праздник, здесь должны быть люди, которых я знаю, правда? – спросил он.

– Весь мир является другом жнеца. Распахни руки и обними его.

У жнеца Годдарда, казалось, был ответ на любой вопрос.

– Твоя жизнь скоро изменится, Роуэн Дэмиш, – провозгласил он, обводя рукой бассейн, толпу блестящих гостей на той стороне бассейна, слуг и массу изысканной еды, которая все прибывала взамен той, что уничтожали гости. – По сути, она уже изменилась.

Среди гостей находилась девочка, чье пребывание на вечеринке казалось совершенно неуместным. Ей было от силы девять-десять лет, и она резвилась в мелкой части бассейна, ничуть не обращая внимания на то, что происходило вокруг.

– Похоже, кто-то из гостей привел с собой на вечеринку ребенка, – предположил Роуэн.

– Это Эсме, – сказал Годдард, – и с твоей стороны было бы разумно относиться к ней хорошо. Она – самый важный человек из всех, с кем ты сегодня встретишься.

– Почему?

– Эта толстушка – ключ к будущему. Поэтому будет лучше, если ты ей понравишься.

Замысловатые ответы Годдарда требовали уточнений, и Роуэн уже готовился задать очередной вопрос, но тут его внимание было привлечено красоткой в бикини, которое, казалось, было нарисовано на ее теле. Роуэн слишком поздно понял, что неприлично уставился на девушку; она усмехнулась, а он, вспыхнув, отвернулся.

– Ариадна! – подозвал ее Годдард. – Не будешь ли ты так добра и не сделаешь ли моему ученику массаж?

– Конечно, Ваша честь, – ответила девушка.

– Может быть… может быть, попозже? – пробормотал Роуэн.

– Чепуха, – засмеялся жнец. – Тебе нужно расслабиться, а у Ариадны – волшебные руки, искусные в шведской технике. Твое тело скажет тебе спасибо.

Ариадна взяла Роуэна за руку, и он потерял способность сопротивляться. Встал и позволил повести себя.

– Если молодой человек оценит твои старания, – проговорил жнец им вслед, – я позволю тебе поцеловать мое кольцо.

Ариадна вела Роуэна в массажную палатку, а он думал: Через восемь месяцев я умру. Так может быть, по пути к смерти он может позволить себе расслабиться?

Праздник продолжался весь следующий день. Торжество излишеств, пиршество напоказ. Роуэн участвовал в шумном веселье, но скорее по обязанности. Он был центром всеобщего внимания, героем дня. В бассейне собравшиеся на праздник красавцы и красавицы плыли к нему навстречу, у стойки бара они всегда были готовы потесниться, чтобы он оказался первым. Роуэн чувствовал себя неловко, но голова его приятно кружилась. Он не мог отрицать, что часть его существа наслаждалась сюрреалистической природой всеобщего внимания. Салат поднялся на самое почетное из мест.

И только когда кто-то из присутствующих на празднике жнецов пожал ему руку и пожелал удачи в смертельном единоборстве с Ситрой, он очнулся и вспомнил, что поставлено на карту.

Он ненадолго забывался сном в одном из домиков над бассейном, и его всегда будили музыка, буйный смех и звук фейерверков. Вечером второго дня, когда жнец Годдард решил, что празднику пора заканчиваться, он негромко выразил свою волю, и уже через час гости покинули дом, а слуги принялись сновать по притихшим газонам, убирая остатки пиршества. В поместье теперь пребывали лишь те, кто здесь жил: жнец Годдард, его свита, состоящая из трех его молодых помощников-жнецов, слуги и та девочка, Эсме, которая, словно призрак, смотрела из окна своей спальни на Роуэна, сидевшего в домике Годдарда в ожидании того, что будет дальше.

В своей развевающейся по ветру желтой мантии подошел жнец Вольта и спросил:

– Что ты делаешь здесь?

– Где же мне еще быть?

– Идем со мной, – ответил Вольта. – Пора начинать обучение.

Дни Ситры были наполнены тренировками и «жатвой», «жатвой» и тренировками.

Ежедневно она сопровождала жнеца Кюри в поездки по городам, выбранным совершенно произвольно. Она наблюдала, как жнец медленно брела по улицам, торговым рядам и паркам, напоминая львицу в поисках доступной добычи. Ситра научилась видеть в людях признаки «застоя», как когда-то назвала это состояние жнец Кюри, но все-таки не была уверена в том, что эти люди вполне готовы к «жатве». Ведь и сама Ситра не раз в своей прошлой жизни испытывала это состояние усталости, отрешенности от всего мира. Если б жнец Кюри встретилась ей тогда, она что, лишила бы Ситру жизни?

Как-то они проходили мимо начальной школы, где только что закончились уроки, и Ситра с ужасом подумала, что Кюри, может быть, собирается забрать жизнь у кого-нибудь из детей.

– Я не работаю с детьми, – сказала жнец. – Во-первых, я никогда не встречала ребенка в состоянии застоя. Но если бы и встретила, все равно не стала бы лишать его жизни. На конклаве мне сделали по этому поводу замечание, но никаких взысканий не налагали.

У жнеца Фарадея не было такого правила. Он строго следовал статистике Века Смертных. В те дни дети умирали редко, но все-таки время от времени умирали. Когда Ситра жила у Фарадея, ему пришлось однажды лишить жизни ребенка. На «жатву» он не позвал ни Роуэна, ни Ситру, но вечером, за ужином, вдруг зарыдал и вынужден был, извинившись, уйти из-за стола. Если Ситру изберут жнецом, она будет следовать принципам жнеца Кюри – даже если у нее возникнут проблемы с лицензионным комитетом.

Почти каждый вечер они с Кюри готовили ужин для скорбящих родственников. Большинство покидали дом жнеца успокоенными. Кто-то оставался в горе, кто-то не скрывал своей ненависти, но таких было меньшинство.

Таковой представала перед Ситрой жизнь и смерть в дни, предшествующие Большому конклаву. Она не могла не думать о Роуэне и не задавать себе вопрос о том, как складываются его занятия. Ситре очень хотелось увидеться с ним, но одновременно она и страшилась этой встречи, потому что знала, что через несколько совсем коротких месяцев она увидится с ним, и как бы ни закончилось их свидание, оно будет последним.

А еще она питала слабую надежду, что ей удастся доказать, что жизнь жнеца Фарадея была взята другим жнецом, и тогда это обстоятельство станет палкой в колеса механизму, запущенному Ксенократом и сообществом жнецов. Препятствием, которое освободит Ситру и Роуэна от необходимости участвовать в смертельном состязании за право носить кольцо жнеца.

Через коридор от комнаты Ситры располагался кабинет. Как и все прочие комнаты в особняке, он имел окна по разные стороны, и, как все в жизни жнеца Кюри, содержался в идеальном порядке. Там был компьютер, и Ситра использовала его для занятий – в отличие от жнеца Фарадея, когда речь шла об обучении, жнец Кюри не избегала цифровых средств коммуникации. В качестве ученика жнеца Ситра имела доступ к базам данных и информации, недоступной для обычных людей. Эта информация называлась «глубинным сознанием» и состояла из элементов памяти «Гипероблака», не предназначенных для использования простым человеком.

До того как Ситра стала учеником жнеца, она использовала в поисках стандартные процедуры, и «Гипероблако», как правило, вмешивалось, говоря: Я вижу, ты ищешь подарок. Могу я спросить, для кого? Может быть, я помогу найти что-нибудь подходящее. Иногда она принимала помощь, а иногда предпочитала искать сама. Но, как только она стала учеником, «Гипероблако» словно онемело, словно ничем не располагало, кроме бездушных данных.

– Тебе придется к этому привыкнуть, – сказал ей жнец Фарадей в самом начале. – Жнецы не могут разговаривать с «Гипероблаком», а оно не говорит с нами. Но со временем ты оценишь его молчание – оно дает тебе возможность опереться на собственные силы.

Но сегодня Ситре, продирающейся через поток файлов, как никогда пригодился бы путеводитель по глубинному сознанию «Гипероблака», потому что дизайн всемирной системы камер наблюдения, с которым она пыталась разобраться, сводил на нет все ее усилия. Отследить передвижения жнеца Фарадея в день, когда он умер, оказалось сложнее, чем она предполагала. Видеозаписи в глубинном сознании «Гипероблака» группировались не вокруг определенного места или определенной камеры. «Гипероблако» организовывало их по принципу сходства и смежности понятий. Например, в одной группе файлов находились записи идентичных схем организации дорожного движения в разных местах мира. В единый блок соединялись записи передвижения совершенно разных людей, но с похожей походкой. В другой подборке оказались записи фантастических по красоте солнечных закатов, снятых уличными камерами. Цифровая память «Гипероблака», как поняла Ситра, своей структурой напоминала человеческий мозг. Каждый момент в любой видеозаписи примыкал к сотням других моментов в других записях всегда по разным основаниям, что означало, что всякая новая связь уводила Ситру все дальше, все глубже в бесконечную лисью нору виртуальной нейронной системы. Попробуйте постичь содержание человеческого сознания, сделав поперечный срез головного мозга! Все это сводило Ситру с ума.

Сообщество жнецов, как она знала, выработало собственный алгоритм работы с этим контентом глубинного сознания, но Ситра не могла спросить об этом жнеца Кюри, не опасаясь вызвать ее подозрений. Жнец доказала, что может легко вычислять ложь, а Ситре не хотелось оказаться в положении, в котором лгать – единственный выход.

Поначалу в своих поисках Ситра руководствовалась простым желанием докопаться до истины. Затем ее увлекли сами трудности поиска – в них она увидела брошенный ей «Гипероблаком» вызов. Наконец поиски превратились в наваждение. Каждый день, час или два она проводила перед компьютером, пытаясь найти материалы, где были бы зафиксированы последние шаги жнеца Фарадея, но, увы, безрезультатно.

А интересно, «Гипероблако» наблюдает за тем, что она делает? Наверняка, если бы могло, сказало бы: О господи! Ты копаешься в моем мозге? Вот проказница!

Затем, через несколько недель, Ситру осенило: если все, загруженное в «Гипероблако», хранилось в глубинном сознании, то там должна быть и частная информация. Посторонний, даже она, ученик жнеца, не имеет права на доступ к информации прочих частных лиц, но ей будут доступны те данные о самой себе, которые она сама и загрузит. А это означает, что Ситра сможет продолжить поиски на просторах глубинного сознания, используя, как инструмент, свою собственную частную информацию…

Оцепенелость. Да, именно это и чувствовал Роуэн. И если для его психического здоровья это было благоприятное обстоятельство, то для его души – нет.

– Всегда и во всем оставайся человеком, – говорил ему жнец Фарадей. – В противном случае ты превратишься в машину для убийств.

Слову «жатва» он предпочитал слово «убийство». Роуэн раньше не слишком задумывался об этом, но теперь он понял: там, где жнец теряет чувствительность, «жатва» заканчивается, и начинается убийство.

Вместе с тем оцепенелость была не худшим из возможных состояний. Это пытка, но пытка серым безразличием. Есть места и похуже. Например мрак, набросивший маску света и просвещенности. В этом месте безраздельно царила яркая голубизна, испещренная звездами бриллиантов.

– Нет! Нет, и еще раз нет! – распекал Роуэна жнец Годдард, когда тот упражнялся в нанесении ударов по набитым ватой чучелам самурайским мечом. – Ты так ничему и не научился.

Роуэн был в ярости, но умело скрывал это, – считал до десяти и только потом поворачивался лицом к Годдарду, который приближался к нему по газону, замусоренному пушистыми останками чучел.

– Что я делал не так на сей раз, Ваша честь?

Говорить «Ваша честь» Годдарду – это было явное издевательство над словом «честь», – Роуэн, казалось, выплевывал это словосочетание.

– Я одним ударом срубил головы пятерым, выпотрошил троих, а остальным вскрыл аорты. Если бы это были живые люди, все умерли бы мгновенно. Я сделал все так, как вы хотели.

– В том-то и проблема! – ответил жнец – Этого хотел я, а не ты. Где страсть, где напор? Ты нападаешь так, словно ты бот.

Роуэн вздохнул и убрал меч в ножны. Сейчас начнется лекция, а точнее – речь, потому что ничто жнец Годдард так не любил, как ораторствовать перед галеркой, даже если на галерке сидел всего один человек.

– Человеческое существо по природе своей – хищник, – начал жнец. – Да, наша природа была извращена гигиенизирующей силой цивилизации, но уничтожить ее полностью цивилизация оказалась не в состоянии. Приди же в объятия человеческой природы! Прильни к ее освежающей груди! Ты думаешь, вкус к «жатве» был нам изначально чужд, и мы приобрели его только постфактум? Нет. Охотничий инстинкт, радость убийства жила и живет в каждом из нас. Осознай их в себе, дай им волю, и тогда мир получит такого жнеца, которого он достоин!

Роуэн ненавидел ремесло жнеца, но в том, что его профессиональные навыки совершенствовались, было нечто самодостаточное, и удовлетворенность этим росла в нем независимо от того, что он думал по поводу жнечества. И он, скорее, ненавидел себя за то, что не находил в себе достаточного количества ненависти по отношению к этому ремеслу.

Слуги заменили изуродованные чучела новыми. Какие же короткие у них жизни! Годдард забрал у Роуэна самурайский меч и вложил в его руки охотничий нож – более интимное орудие смерти.

– Это нож «боуи», который используют техасские жнецы, – сказал Годдард. – Попробуй получить удовольствие. В противном случае ты станешь просто машиной для убийства.

Инженеру нравилось думать, что его работа в Лабораториях магнитного движения приносила пользу, хотя особого смысла в ней не было. Магнитные поезда уже давно работали настолько эффективно, насколько это вообще было возможно. Приспособления для частного транспорта нуждались лишь в незначительной настройке. «Новых и улучшенных» попросту не могло быть. Оставалось играть на другом, на новых стилях, и реклама делала все, чтобы убедить обывателя в том, что новый стиль – это единственное, за чем стоит гоняться, в то время как базовая технология оставалась неизменной.

Теоретически, конечно, могли существовать новые способы использования магнитных технологий – в противном случае зачем «Гипероблаку» заставлять их работать?

В их команде трудились проектные инженеры, которые больше знали о конечной цели их работы, но целостной картиной не владел никто. Хотя какие-то соображения были у всех. Люди давно верили, что комбинация солнечной энергии и магнитного импульса может обеспечить весьма эффективное передвижение в открытом космосе. Это правда, что космические проекты уже многие годы мало кого интересуют, но это не означает, что всегда будет именно так.

В прошлом уже были попытки колонизации Марса, проведения исследований на спутниках Юпитера; корабли отправлялись даже за пределы Солнечной системы, к далеким звездам. Но все эти миссии заканчивались неудачей. Корабли взрывались, колонисты погибали. А смерть в открытом космосе означала только одно – смерть. Сама идея необратимой смерти, смерти без участия жнеца казалась невыносимой человечеству, которое обрело бессмертие. И человечество закрыло все космические программы. Земля стала нашим единственным домом, и останется таковым навсегда.

И именно поэтому, как подозревал инженер, «Гипероблако» продвигало эти проекты так медленно и так осторожно – чтобы не привлекать общественного внимания. Здесь не крылось и тени обмана, поскольку на обман «Гипероблако» было неспособно органически. Одна лишь осторожность. Мудрая, надо сказать, осторожность.

Однажды, вероятно, «Гипероблако» объявит, что в то время как люди смотрели совсем в другую сторону, они – как человечество – успешно проникли далеко в космос, окружающий планету по имени Земля. Инженер с нетерпением ждал этого дня и надеялся, что встретит его. И причин сомневаться у него не было.

Пока однажды его исследовательскую лабораторию не обложила осадой команда жнецов.

Вечером того же дня они устроили себе пир, хотя Роуэн никак не мог обнаружить в себе аппетита, как тщательно ни искал. Зато Годдард ел за семерых. Дневная охота оживила его – как вампира, который набирается жизни, вволю напившись крови. Таким очаровательным, таким обходительным Роуэн его еще не видел. Годдард болтал о пустяках, не закрывая рта, и все смеялись его остротам. Как легко, думал Роуэн, подпасть под его очарование. И стать его поклонником, членом его элитного клуба. Таким, каким стали его ученики.

Хомский и Рэнд, как успел понять Роуэн, были сделаны из того же материала, что и Годдард. В их душе не было и намека на совесть. Правда, в отличие от своего наставника они не слишком были озабочены собственным величием. «Жатва» для них являлась чем-то вроде спорта, приносящего приятные эмоции. Они занимались этим, как точно выразилась жнец Рэнд, потому что умели это делать. Им достаточно было получать удовольствие от самого процесса, в то время как Годдард претендовал на роль Ангела Смерти. Роуэн не мог пока понять – действительно ли старший жнец верит в это или же просто притворяется, чтобы добавить театральности кровавому действу.

Вольта же отличался от них. Да, он участвовал в «жатве» и выполнил свою часть работы, но по пути домой, сидя в вертолете, который нес их под облаками, Вольта молчал. А сидя за обедом, едва прикоснулся к своей тарелке. Зато постоянно вставал, чтобы помыть руки. Наверное, он думал, что этого никто не видит. А вот Роуэн видел. Как и Эсме.

– Жнец Вольта всегда не в себе после «жатвы», – сказала Эсме, наклонившись к Роуэну. – Не смотри на него, а то он чем-нибудь в тебя швырнет.

В середине обеда Годдард запросил точные цифры жертв.

– Двести шестьдесят три, – сказала жнец Рэнд. – Мы вышли за рамки квоты. В следующий раз работы будет меньше.

Годдард раздраженно стукнул кулаком по столу.

– Чертова квота! – прорычал он. – Из-за нее мы не можем каждый день делать то, что делали сегодня!

Потом он повернулся к Вольте и спросил, как тот выполнил данное ему задание. Именно Вольта должен был связаться с семьями погибших и назначить им время, когда они могли бы явиться за положенным им иммунитетом.

– Я потратил на это весь день, – сказал Вольта. – Завтра с утра они будут стоять у внешних ворот.

– Нужно будет пустить их внутрь, – усмехнулся Годдард. – Пусть полюбуются, как тренируется Роуэн.

– Терпеть не могу этих скорбящих, – произнесла Рэнд, подцепив вилкой очередной кусок мяса и перетащив его на тарелку. – Они совсем не следят за гигиеной рта. Мое кольцо смердит после часа работы с ними.

Этого Роуэн уже не мог вынести. Извинившись, он встал из-за стола.

– Я обещал Эсме поиграть с ней в карты после обеда, – сказал он. – Пойду, а то уже поздно.

Это была неправда, но, бросив взгляд на девочку, он поймал ответный кивок – Эсме понравилась идея разделить с Роуэном тайный заговор.

– Но ты пропустишь крем-брюле! – сказал Годдард.

– Нам больше достанется, – ухмыльнулся Хомский, отправляя в свою утробу хороший кусок говяжьего филе.

Расследование, которое провела Ситра, привело к удивительным результатам, которыми она хотела поделиться с Роуэном во время Осеннего конклава. Она не могла поведать о них жнецу Кюри. За это время они стали вполне доверять друг другу, и если бы Кюри узнала, что Ситра тайно пользуется в своих целях ее личным кодом, то могла бы счесть, что ученица злоупотребила ее доверием.

Жизнь Ситры совсем не была похожа на жизнь Роуэна. Она не принимала участия в шумных роскошных празднествах, не тренировалась на живых мишенях. Зато помогала жнецу Кюри успокаивать горюющих родственников, участвовала в спарринг-боях против бота с черным поясом в «Бокатор», готовила смеси ядов, сидя в личной лаборатории жнеца Кюри или в саду токсичных растений, а также изучала их применение. Много читала про известные деяния самых хороших и самых плохих жнецов в истории.

В прошлом плохие жнецы становились таковыми из лени, наличия предрассудков или неумения предвидеть последствия своих действий. Например, кто-то опустошал ближайшие к своему дому территории, потому что ему лень было отправиться куда-нибудь подальше. Были и такие, кто, несмотря на дисциплинарные взыскания, ориентировался на людей со специфическими этническими характеристиками. Множество примеров было тому, насколько непредусмотрительными могли оказаться жнецы. Так, жнец Сартр почти уничтожил родео как вид спорта, потому что любил совершать «жатву» во время состязаний, чем полностью отбил у зрителей охоту ходить в манеж.

Конечно, плохие жнецы были не только в прошлом. Но современные жнецы такого сорта называются не «плохими», а «инновативными», или «смотрящими далеко вперед».

Такими были жнец Годдард и его кровожадные приятели.

Массовая «жатва» в Лабораториях магнитного движения, хотя и не попала в официальные хроники, быстро стала новостью номер один. В «Гипероблако» было загружено множество частных видео, на которых Годдард и его апостолы раздают иммунитет – словно хлеб для бедных. В самом центре происходящего был Роуэн. Ситра не знала, что и думать по этому поводу.

– У нашего мира особый талант делать звезд из тех, кто прольет больше всех крови, – сказала Кюри, посмотрев несколько роликов.

Затем, более задумчиво, она проговорила:

– Мне хорошо известны капканы, в которые попадает жнец, ищущий популярности.

Ситра уже знала о том, в чем жнец признавалась ей сейчас.

– В молодости я была глупа и излишне прямолинейна, – сказала Кюри. – Я думала, что, уничтожив вовремя тех, кого следовало уничтожить, я сделаю мир лучше. В своей самонадеянности я полагала, что владею полной картиной того, что происходит и что было скрыто от других глаз и умов. Но конечно же я была такой же ограниченной, как и прочие жнецы. Уничтожив президента и правительство, я потрясла мир; но мир давно уже сотрясался и без меня. Меня назвали «Мисс Бойня», а со временем я получила имя «Госпожа Смерть». Больше ста лет я потратила, чтобы вернуть себе безвестность, но все равно меня знают даже самые маленькие дети. Я для них бука. Когда детки плохо себя ведут, их родители говорят: если не перестанешь, придет Госпожа Смерть и заберет тебя.

Кюри печально покачала головой.

– Слава большинства людей – вещь преходящая, – продолжила она. – Но если ты жнец, то о главных твоих делах будут помнить вечно. Послушай моего совета, Ситра: храни свою анонимность.

– Вы могли быть знаменитым жнецом, – отозвалась Ситра, – но даже в самых ужасных своих деяниях вы ни в какое сравнение не идете с Годдардом.

– Слава богу, нет, – кивнула головой Кюри. – Я никогда не занималась «жатвой» с целью получить удовольствие. Видишь ли, есть жнецы, которые стремятся к известности для того, чтобы изменить мир, а есть те, кто хочет этот мир поработить. Годдард – из числа вторых.

А потом она сказала то, что на несколько ночей лишило Ситру сна.

– Я бы больше не доверяла этому твоему другу, Роуэну. Годдард разлагает человеческую душу как кислота, попавшая в глаз. Самое благое дело, которое ты можешь совершить, – это выиграть кольцо на Зимнем конклаве и быстро лишить этого парня жизни, пока кислота не проникла глубже, чем сейчас.

Ситра была рада, что до Зимнего конклава оставалось еще несколько месяцев. Лучше было бы побеспокоиться о конклаве Осеннем. Поначалу Ситра с нетерпением ждала сентября, но когда он оказался не за горами, она начала бояться. Беспокоили ее не грядущие испытания. Она была готова к любому заданию, которое может быть предложено ученику. Чего она боялась, так это встречи с Роуэном, потому что и представления не имела, что с ним произошло за те месяцы, что он провел под опекой Годдарда. Выиграй кольцо на Зимнем конклаве и быстро лиши этого парня жизни. Так сказала жнец Кюри. Сейчас Ситре не нужно было об этом беспокоиться. До момента принятия этого решения должно было пройти еще четыре месяца. Но часы ведь не остановишь. И время неумолимо двигалось к точке, за которой один из них должен был умереть.

Быть мертвым – это куда как хуже колик. Без вопросов.

Когда Ситру объявили живой в полном соответствии с законом, она проснулась и увидела лицо медсестры восстановительного центра, которая проверяла ее жизненные функции. Лицо незнакомое, но профессионально приветливое. Ситра попыталась осмотреться, но не смогла – ее шея по-прежнему была в ортопедическом воротнике.

– Добро пожаловать к живым, милая! – произнесла медсестра.

Стоило Ситре двинуть глазами, и комната принималась вращаться. Теперь в ней были не только седативные наночастицы, но и сенсоблокираторы, восстановительные химикаты и микроботы.

– Сколько? – произнесла она осипшим голосом.

– Два дня, – весело ответила сестра. – Переломы, разрыв спинальных путей. Все достаточно просто.

Два дня, похищенных из ее жизни. Два дня, которые она не сумела сберечь!

– А моя семья?

– Прости, милая, но у нас предписание от жнеца. Их не известили.

Сестра похлопала Ситру по руке.

– Ты сама им все расскажешь, когда вы увидитесь в следующий раз. А теперь самое лучшее для тебя – это отдых. Полежишь у нас еще денек, и будешь как новенькая.

И она предложила Ситре мороженое – самое вкусное из того, что она когда-либо пробовала.

С последнего конклава жнец Кюри не выходила на «жатву», все внимание отдавая Ситре.

– Запас времени у меня есть, – говорила она. – Наверстаю без особого труда.

За обедом, в тот день, когда они вернулись в «Водопад», Ситра рискнула обратиться к предмету, сам разговор о котором ее страшил.

– Я хочу кое в чем признаться, – сказала Ситра через пять минут после начала обеда.

Жнец Кюри выдержала паузу перед тем, как спросить:

– Что за признание?

– Вам не понравится.

– Я слушаю.

Ситра изо всех сил постаралась не съежиться от холода серых глаз Кюри.

– Все это время я кое-чем занималась. Тем, о чем вы не знали.

Губы жнеца сложились в кривую усмешку.

– Ты искренне думаешь, что в твоих занятиях есть нечто, что бы от меня ускользнуло?

– Я исследовала историю убийства жнеца Фарадея.

Вилка с грохотом выпала из пальцев жнеца Кюри.

– Ты делала что?

И Ситра рассказала жнецу Кюри все. Как она копалась в глубинном сознании «Гипероблака», с каким трудом восстанавливала маршрут Фарадея в его последний день. И как нашла двоих из пяти свидетелей, которым был дан иммунитет, что предполагало, если не доказывало, что убийство было совершено именно жнецом.

Жнец Кюри внимательно выслушала все. Ситра закончила и, склонив голову, настроилась на худшее.

– Я готова к дисциплинарному воздействию, – сказала она.

– Дисциплинарное воздействие? – сердито переспросила жнец Кюри, но ее негодование было направлено явно не на Ситру. – Это меня нужно подвергнуть дисциплинарному воздействию за то, что я была поражена непростительной слепотой и не увидела, чем ты занимаешься.

Ситра выдохнула.

– Ты сказала об этом кому-нибудь еще?

Ситра поколебалась, но потом сообразила, что скрывать правду бессмысленно.

– Роуэну, – ответила она.

– Этого-то я и боялась. Вспомни-ка теперь, Ситра, что он сделал после того, как все узнал? Я скажу – он сломал тебе шею. Думаю, это много говорит о том, чью сторону он занимает. Бьюсь об заклад, что жнец Годдард в курсе твоих подозрений.

Но Ситре было явно не до этого.

– Мы должны найти этих свидетелей и попробовать заставить их заговорить.

– Оставь это мне, – сказала Кюри. – Ты и так сделала больше, чем нужно. Выбрось все из головы и сосредоточься на учебе и тренировках.

– Но если в сообществе жнецов назревает скандал? И даже больше?

– Тогда единственное, что ты сможешь сделать – это стать жнецом, и тогда уж бороться внутри сообщества, а не извне.

Ситра вздохнула. Именно это сказал ей Роуэн. Жнец Кюри была гораздо упрямее самой Ситры, и, когда она принимала какое-нибудь решение, изменить его было невозможно.

– Слушаюсь, Ваша честь, – сказала Ситра.

И пошла в свою комнату – с явственным чувством того, что Кюри что-то от нее скрывает.

Ситру провозгласили живой в 9 часов сорок две минуты утром в четверг, в полном соответствии с графиком, и из юрисдикции «Гипероблака» сразу же передали в юрисдикцию сообщества жнецов.

Она пришла в себя, чувствуя себя более слабой, чем в прошлый раз. Похоже, ее основательно накачали лекарствами. Голова ее плыла, глаза не без труда поворачивались и еле-еле различали предметы. Рядом стояла сестра и мрачно качала головой.

– Не следовало будить ее так рано, – проговорила сестра с акцентом, источник которого Ситра определить не смогла. – Объявили живой – нужно еще часов шесть полежать без сознания. Тогда будет комфортно просыпаться. А то какой-нибудь сосуд порвется или сердце не выдержит. Опять оживлять придется.

– Я беру ее под свою ответственность, – услышала Ситра голос жнеца Кюри.

Она повернула голову в ту сторону, откуда слышался голос, но тотчас ощутила тошноту. Ситра закрыла глаза, ожидая, когда это прекратится. Когда неприятное ощущение прошло, она увидела, что жнец Кюри ближе придвинула свой стул.

– Твоему телу нужен еще день для полного выздоровления, но для этого у нас нет времени, – сказала жнец и, повернувшись к сестре, попросила:

– Пожалуйста, оставьте нас.

Сестра проворчала что-то по-испански и с недовольным видом покинула комнату.

– Высокое Лезвие… – с трудом выговаривая слова, прошептала Ситра. – … он обвинил меня в том…

– Тихо! – сказала жнец. – Я знаю об обвинении. Ксенократ пытался скрыть его от меня, но мне все рассказал жнец Мандела.

Когда Ситра наконец смогла сфокусировать зрение, за спиной жнеца Кюри она увидела окно. В отдалении высились горы, покрытые снегом. Снег шел и за окном. Ситра ничего не понимала.

– Сколько времени я лежала мертвая? – спросила она. Неужели, чтобы привести ее в порядок после этого прыжка, потребовалось несколько месяцев?

– Чуть меньше четырех дней, – ответила Кюри и, оглянувшись, проследила за взглядом Ситры.

Потом вновь повернулась к девушке с усмешкой на устах.

– Вопрос не во времени, а в пространстве. Ты находишься на самом юге Чильаргентинского региона. Сейчас конец сентября, но для этих мест это означает самое начало весны. Хотя сюда, на самый дальний юг, весна приходит поздно.

Ситра попыталась вспомнить карту и определить, как далеко ее занесло, но от усилия голова ее вновь закружилась.

– «Гипероблако» решило, что это самое надежное место, чтобы уберечь тебя от клешней жнеца Ксенократа и коррумпированного сообщества Мидмериканских жнецов. Но как только ты пришла в себя, их об этом известили – таков закон.

– Но как вы узнали, где меня искать?

– Один из друзей моих друзей – агент Нимбуса. Новость достигла моих ушей только вчера, поэтому я приехала так быстро, как могла.

– Спасибо! – сказала Ситра. – Спасибо, что приехали.

– Будешь благодарить, когда окажешься в безопасности. Ксенократ наверняка поднял местных жнецов. Думаю, уже послана команда, чтобы тебя забрать, а потому нам нужно поскорее отсюда уходить.

Ситра едва могла двигаться, не то что ходить – ее пережившее удар о землю тело восстановилось не до конца; наночастицы выбрасывали в ее кровь целые потоки опиатов, кости болели, мозг словно плавал в кувшине с водой, мускулы были скручены в тугие узлы, а попытавшись встать на ноги, она едва не потеряла сознание, потому что справиться с таким объемом болевых ощущений наночастицы не могли. Не случайно сестра предпочла бы, чтобы Ситра еще некоторое время оставалась без сознания.

– Так не пойдет, – сказала жнец Кюри и, взяв Ситру на руки, понесла.

Коридоры восстановительного центра казались бесконечными, и каждый раз, когда Ситра чувствовала толчок, тело ее трепетало от боли. Наконец она увидела себя распростертой на заднем сиденье старомодного автомобиля, который жнец Кюри вела с такой скоростью, словно хотела сломать себе шею. Мысль заставила Ситру тихо рассмеяться. Какое странное выражение – ведь, чтобы сломать шею, не обязательно куда-то нестись. Летевшие к земле хлопья снега на этой скорости выглядели как буран, стелющийся параллельно шоссе. Впечатление было гипнотическое. Наконец словно некое отупение овладело Ситрой, и сон начал овладевать ею как зыбучий песок…

Но за минуту до того, как Ситра потеряла сознание, она вспомнила сон, который, вполне вероятно, сном не был. Разговор в том месте, которое не являлось ни жизнью, ни смертью, а располагалось ровно посредине.

– «Гипероблако»… оно говорило со мной, – сказала Ситра, изо всех сил стараясь остаться в сознании, чтобы успеть.

– «Гипероблако» не говорит со жнецами, моя милая.

– Я была еще мертва… и оно назвало имя. Имя человека, который убил жнеца Фарадея…

Но зыбучий песок поглотил ее, не дав договорить.

Ситра проснулась в хижине, и на мгновение ей показалось, что все произошедшее с ней было галлюцинацией. «Гипероблако», восстановительный центр, поездка на машине, метель. Ей показалось, что она по-прежнему находится в жилище Высокого Лезвия Ксенократа, на крыше огромного дома, и скоро начнется пы-тка. Но нет, свет здесь был совершенно не такой, да и дерево за стенами хижины было тоном светлее. За окном – ближе, чем было до этого, – возвышались горы, хотя снегопад прекратился.

Через несколько минут появилась жнец Кюри с подносом и миской супа.

– Хорошо что ты проснулась, – сказала она. – Надеюсь, за последние несколько часов ты поправилась достаточно для того, чтобы чувствовать себя чуть более собранной и чуть менее несчастной.

– Собранной – да, – ответила Ситра. – Но не менее несчастной. То есть несчастной, но чуть по-другому.

Ситра села в постели, чувствуя себя неплохо, но несколько во взвешенном состоянии, а жнец Кюри поставила ей на колени поднос с тарелкой.

– Это куриный суп, сваренный по рецепту, передававшемуся из поколения в поколение, – сказала она. – Настолько древнему, что никто и не помнит, сколько ему веков.

Суп выглядел как обычный суп, только в середине тарелки плавала круглая лунообразная масса.

– Что это? – спросила Ситра.

– Лучшая часть блюда, – ответила Кюри. – Клецка из измельченного пресного хлеба.

Ситра попробовала суп. И суп, и клецка были вкусны и ароматны. Успокаивающая еда, подумала Ситра, – каким-то чудесным образом ее обволокло чувство безопасности.

– Моя бабушка говорила, что им можно вылечить простуду, – сказала Кюри.

– Что такое простуда?

– По-моему, это какая-то смертельная болезнь из Века Смертных.

Фантастика! Всего два поколения отделяли жнеца Кюри от людей, живших в Эпоху Смертных, от людей, ежечасно, ежедневно опасавшихся за свою жизнь, знавших, что смерть – это не исключение, а правило. А интересно, что бабушка жнеца Кюри подумала бы о современном мире, где ее супом, в общем-то, нечего лечить?

Когда с едой было покончено, Ситра приготовилась рассказать Кюри все, что знала.

– Ксенократ, – начала она, – показал мне то, что написал жнец Фарадей. Почерк был его, но я не понимаю, как он смог такое написать.

Жнец Кюри вздохнула:

– Смог.

Ситра этого не ожидала.

– Так вы это видели? – спросила она.

Жнец утвердительно кивнула.

– Но почему он так написал? Будто бы я хочу его убить. Что я замышляла ужасное преступление. Все это неправда!

Жнец Кюри улыбнулась самой ироничной из своих улыбок.

– Он не о тебе писал, Ситра, – объяснила она. – Это написано обо мне.

Инструкции жнеца Кюри Ситра усвоила быстро. Теперь бы ничего не забыть! Она сумеет. Месяцы ученичества научили ее рассчитывать только на себя, на свои ресурсы. Первое авто-такси она оставила в каком-то маленьком городке как раз вовремя. Ситру беспокоило, сможет ли она найти здесь другую машину – место было достаточно глухим, а Чильаргентина считалась провинциальным регионом. Но «Гипероблако» прекрасно обслуживало местные потребности – во всем необходимом предложение здесь соответствовало спросу.

Ситра уже переоделась в грубое одеяние тоновика и надвинула капюшон на лоб. Было забавно наблюдать, как сторонятся ее люди.

То, что Ситра каждый час меняла машины, означало, что ее преследователи постоянно шли по ее следу. Она решила, что ей следует петлять – как это делали грузовые корабли в военное время в Эпоху Смертных. Тогда она запутает своих преследователей, и они не смогут, рассчитав ее маршрут, устроить ей засаду.

Прошло уже больше суток, а поспать ей удалось не больше часа. Более того, иногда по обе стороны дороги не было никаких следов цивилизации, и ей приходилось прибегать к ухищрениям, оставляя машину недалеко от города, где ее уже ждали чильаргентинские жнецы и офицеры местной охраны Высокого Лезвия. Как-то она прошла в непосредственной близи от какого-то жнеца, но проявила необходимую ловкость и зашла с подветренной стороны, чтобы его ДНК-детектор ее не засек. Тот факт, что охотой на нее занимались сами жнецы, не передоверившие это дело простым охранникам, пугал Ситру, но одновременно, как ни странно, заставлял ее чувствовать себя важной персоной.

Из истории сообщества жнецов Ситра знала, что за этим кроется. Слишком многие жнецы, приезжающие в отпуск в Амазонию из других регионов, занимаются здесь «жатвой» за пределами своих законных угодий. Местные законы не запрещают такой практики, но из-за этого местные жнецы отказываются сотрудничать с пришлыми и чинят им всяческие препятствия, вместо того чтобы помогать.

Сложности могли возникнуть с самим поездом из Буэнос-Айреса. Конечно же Ситру будут поджидать на каждой станции и в каждом аэропорту. Спасла ее группа тоновиков, направлявшихся на Панамский перешеек.

– Мы будем искать Великий Камертон на перешейке, соединяющем Север и Юг, – сказали ей тоновики, полагая, что она принадлежит к их компании. – Ходят слухи, что он спрятан в каком-то инженерном сооружении. Нам кажется, что его замуровали в одном из шлюзов Панамского канала.

Ситра изо всех сил постаралась не рассмеяться.

– Присоединяешься ли ты к нам, сестра?

И она присоединилась, чтобы сесть на поезд прямо под носом несметного количества снующих там жнецов, сдерживая дыхание – не из страха, а чтобы обмануть ДНК-детекторы, установленные на станции.

В этой группе было семь тоновиков. Как видно, члены этой ветви культа путешествовали группами по семь или двенадцать человек, как то предполагают математические законы музыки; но эти семеро были рады нарушить общее правило и добавить в группу еще одну сестру. Судя по акценту, они были не из Мерики, а откуда-то из Евроскандии.

– Куда заводили тебя твои странствия? – спросил Ситру один из группы, вероятно, их лидер. Разговаривая, он то и дело улыбался, отчего не становился более привлекательным.

– То туда, то сюда, – ответила Ситра.

– А какова твоя цель? Что ты ищешь?

– Цель?

– Разве странники не имеют цели?

– Да, – ответила Ситра. – Я ищу… я ищу ответ на мучающий меня вопрос: что это – ля-бемоль или соль-диез?

– Даже не спрашивай, ответа не будет, – проговорил кто-то из группы.

В поезде, летевшем по подземной вакуумной трубе, не было окон, а потому не было и заоконных пейзажей. Ситра путешествовала и на самолете, и в поездах на магнитной подушке, но в узком вагоне гиперпоезда она страдала от клаустрофобии.

Зато тоновикам, привыкшим к долгим переездам, было все равно. Они обсуждали старинные легенды, спорили, что в них правда, что вымысел, а что зависло между первым и вторым.

– Где мы только не были, – сказал лидер группы. – От пирамид Израливии до Большой Паназиатской Стены. Ищем Великий Камертон. Хотя важнее, конечно, сам поиск. Не уверен, что кто-нибудь из нас знает, что нам делать, когда мы его найдем.

Как только поезд достиг крейсерской скорости в восемьсот миль в час, Ситра извинилась, вышла в туалет и, чтобы изнеможение окончательно ее не добило, стала умывать лицо холодной водой. Она забыла запереть дверь. Если бы она это сделала, путешествие ее, вероятно, приняло бы совсем другой оборот.

В туалет вломился мужчина. Сначала Ситра подумала, что он сделал это по ошибке, решив, что туалет свободен, но потом, еще до того, как она смогла повернуться, она увидела у своего горла лезвие с позолоченным острием.

– Вы были избраны для «жатвы», – произнес человек на Всеобщем, но с ясным портозонийским акцентом. Портозонийский, как Ситра знала, был изначальным языком Амазонии. Мантия вломившегося была темно-зеленого цвета, и Ситра вспомнила, что все жнецы этого региона носили мантии одного, а именно этого, оттенка.

– Вы делаете ошибку, – проговорила Ситра, торопясь успеть, пока он не раскроил ей горло.

– Что за ошибка? – переспросил жнец. – Но только побыстрее!

Ситра попыталась придумать что-нибудь правдоподобное, что заставило бы жнеца отнять руку с ножом, но поняла, что это невозможно. Тогда она сказала:

– Я ученица жнеца. Если бы вы меня убили, меня бы все равно восстановили, а вас подвергли бы дисциплинарному воздействию за то, что вы не сверились с кольцом.

Жнец улыбнулся:

– Ну все, как я и думал. Ты именно та, кого они ищут.

Он отнял лезвие от горла Ситры и сказал:

– Слушай меня внимательно. На этом поезде полно чильаргентинских жнецов, переодевшихся простыми пассажирами. Тебе не избежать встречи с ними, но, если хочешь избежать захвата, тебе лучше пойти со мной.

Инстинкт Ситры подсказывал ей: откажись! Ты сама справишься! Но, поразмыслив, она решила обуздать инстинкт и пошла вслед за жнецом. Он провел ее в следующий вагон, где, несмотря на то что поезд был переполнен, рядом с ним оказалось свободное место. Мужчина представился как жнец Поссуэло из Амазонии.

– И что теперь? – спросила Ситра.

– Ждем.

Ситра натянула на лоб капюшон, и действительно через несколько минут из заднего вагона прошел человек, одетый как обычный пассажир, но шедший медленно и постоянно поглядывающий на маленький предмет размером с телефон, который лежал у него на ладони.

– Не беги, – прошептал ей на ухо жнец Поссуэло. – Не дай ему контролировать ситуацию.

Когда переодетый жнец дошел до их мест, прибор в его руке принялся пищать, как счетчик Гейгера. Человек остановился. Он нашел, что искал.

– Ситра Терранова?

Ситра спокойно подняла капюшон. Ее сердце грохотало в груди, но она ничем не выдала своего волнения.

– Примите мои поздравления, – сказала она. – Вы меня нашли. Медаль вам за это.

Стоящий над ней человек, судя по выражению лица, был ошеломлен, но это его не остановило.

– Я вынужден вас задержать.

И извлек электрошокер.

– Не пытайтесь сопротивляться, – продолжил он. – Вам же будет хуже.

В этот момент к нему повернулся жнец Поссуэло.

– Чьей властью вы совершаете эти действия? – спросил он.

– Властью Лаутаро, Высокого Лезвия Чильаргентинского региона, а также Ксенократа, Высокого Лезвия Мидмерики.

– Она за пределами их юрисдикции.

– Прошу меня извинить, но…

– Нет, это я прошу вас меня извинить, – сказал Поссуэло, с должным уровнем негодования в голосе. – Мы пересекли границу Амазонии по крайней мере пять минут назад. Если вы попытаетесь и дальше настаивать на своих требованиях, она имеет полное право защищаться, даже с помощью летального оружия, и даже от нападения жнеца.

Ситра восприняла эти слова как команду. Достав из складок одежды припрятанный там охотничий нож, она встала лицом к лицу с нападающим.

– Одно движение шокера, и им придется заново приделывать вам руку, – сказала она.

Подошел проводник, привлеченный громкими голосами.

– Сэр, – сказала Ситра. – Этот человек – жнец из Чильаргентины, но у него нет ни кольца, ни мантии. Разве это не противоречит законам Амазонии?

Как хорошо, что она так подробно изучила историю жнецов!

Проводник, сузив глаза, с подозрением посмотрел на человека с шокером. Ситра поняла: проводник на ее стороне.

– Кроме того, все иностранные жнецы обязаны регистрироваться при пересечении границы – сказал проводник. – Даже если они пользуются туннелем.

Нервы жнеца из Чильаргентины не выдержали.

– Не лезьте не в свои дела, а то я вас уничтожу! – крикнул он проводнику.

– Вы не сможете этого сделать, – сказал жнец Поссуэло таким спокойным голосом, что Ситра усмехнулась. – Я наделяю его иммунитетом, и он не может быть объектом «жатвы».

Жнец из Амазонии поднял руку к лицу проводника, и тот прижался к кольцу губами.

– Благодарю вас, Ваша честь, – сказал проводник.

– Этот человек угрожал мне, – сказала ему Ситра. – Я требую, чтобы он и прочие переодетые жнецы из Чильаргентины, с которыми он вместе путешествует, сошли с поезда.

– Сделаю это с удовольствием, – сказал проводник.

– Вы не имеете права! – возмутился переодетый жнец.

Но очень скоро он убедился в обратном.

Ситра внесла его внутрь дома, усадила на диван и перетянула ногу жгутом, чтобы остановить кровь. Фарадей, начав приходить в себя, застонал. Когда же сознание вернулось к нему, первая мысль его была о Ситре.

– Тебе нельзя здесь оставаться, – сказал Фарадей слабым голосом, и слова его были невнятны – результат того, что болеутоляющие наночастицы заполнили его кровоток. Но, несмотря на обезболивание, гримаса боли кривила его лицо.

– Нужно доставить вас в больницу, – сказала Ситра. – Наночастицам не справиться.

– Ерунда. Они уже почти сняли боль. И вылечат без постороннего вмешательства.

– Но…

– У меня нет выбора, – объяснил Фарадей. – Если я попаду в больницу, сообщество жнецов узнает о том, что я жив.

Он поменял позу, изо всех сил сохраняя на лице бесстрастное выражение.

– Совместными усилиями наночастиц и природы мы добьемся излечения. Это займет время, но временем я как раз не ограничен.

Ситра подняла ногу Фарадея, перевязала ее, а потом села на пол рядом с раненым.

– Ты была так разозлена моим бегством, что решила отомстить, нанеся телесные повреждения? – спросил он как бы в шутку. – Тебя обидело то, что я тайно скрылся, а не убил себя?

– Я приняла вас за другого человека, – сказала она. – Человека, которого зовут Джеральд Ван Дер Ганс.

– Это мое настоящее имя, – сказал Фарадей. – Имя, от которого я отказался, когда стал Досточтимым жнецом Фарадеем. Но это не объясняет твоего присутствия. Я же освободил вас обоих – и тебя, и Роуэна. Когда я инсценировал самоубийство, вы автоматически перестали быть моими учениками. Ты должна была вернуться к своей обычной жизни, забыв, что я тебя из нее вытащил. Так почему ты здесь?

– То есть вы ничего не знаете?

Фарадей выпрямился, чтобы иметь возможность смотреть Ситре в глаза.

– Не знаю что?

И Ситра все рассказала. Рассказала, как вместо освобождения они с Роуэном стали учениками Кюри и Годдарда. Как Ксенократ попытался повесить на нее убийство Фарадея, и как Кюри помогла ей добраться сюда. Ситра говорила, а Фарадей отчаянно сжимал виски, словно желая вдавить их в череп.

– Я сижу здесь, наслаждаюсь покоем, а там происходит такое!

– Как же вы могли всего этого не знать? – спросила Ситра.

Она всегда полагала, что Фарадей, по определению, знает все – и даже то, чего знать не может.

Фарадей же вздохнул.

– Мари, – сказал он. – То есть жнец Кюри – единственный человек из сообщества жнецов, который знает, что я жив. Я полностью отключен от всех сетей. Единственный способ добраться до меня – прийти сюда лично. Поэтому она послала тебя. Ты одновременно и посланник, и послание.

За окнами вовсю разыгрывался шторм. Гром накатывал со стороны моря, молнии сверкали все ярче.

– Это правда, что вы семь раз умирали за нее? – спросила Ситра.

Фарадей кивнул:

– А она – за меня. Она тебе все рассказала, так? Да, это было очень давно.

Снаружи полил дождь, грохочущими полосами обрушиваясь на крышу.

– Мне нравится, как здесь идет дождь, – сказал Фарадей. – Он напоминает о том, что есть силы природы, неподвластные человеку. Это вечные силы, и то, что они есть, лучше всякого бессмертия.

Так они сидели и слушали успокаивающий шум дождя, пока Ситра не почувствовала, что вот-вот рухнет от изнеможения. Она даже думать была не в состоянии.

– А что теперь? – спросила она.

– Все очень просто. Я выздоравливаю, ты отдыхаешь. Все остальное – потом.

И показал рукой:

– Спальня там. Спать будешь целую ночь. А утром будешь вспоминать яды, сортируя их по степени токсичности, и рассказывать мне.

– Яды?

Несмотря на боль и взвешенное состояние, вызванное опиатами, жнец Фарадей улыбнулся:

– Именно яды. Ты моя ученица или нет?

Ситра не могла удержаться от ответной улыбки:

– Да, Ваша честь, ученица.

Зима неумолимо приближалась. Поначалу Роуэн вел счет жизням, которые он временно прерывал, но по мере того как шло время, он перестал это делать. Дюжина псевдосмертей каждый день, неделя за неделей, месяц за месяцем. Все смешалось и слилось в единый поток. За восемь месяцев, которые он провел в ученичестве у жнеца Годдарда, он временно лишил жизни более двух тысяч человек, главным образом людей, которые, восстановившись, приходили к нему снова и снова. Как относились к нему эти люди? Ненавидели? Или просто понимали, что у него такая работа? Временами от них требовалось, чтобы они либо бежали, либо оказывали сопротивление. Большинство не владели навыками самозащиты, но некоторые были вполне тренированы. Случались занятия, когда у объектов было оружие. Роуэн получал и ножевые, и даже огнестрельные ранения, но недостаточно серьезные, чтобы попасть в восстановительный центр. Он стал исключительно умелым убийцей.

– Ты превзошел самые смелые мои ожидания, – сказал ему Годдард. – Я полагал, что в тебе есть искра, но оказалось, что там – целый ад огня!

Как и обещал Годдард, Роуэн даже начал получать от этого удовольствие, но, как и жнец Вольта, презирал себя за это.

– Я очень жду, когда тебя посвятят, – сказал ему Вольта как-то во время дневных занятий. – Может, тогда мы с тобой вдвоем уйдем от Годдарда. Будем заниматься «жатвой» в удобном для нас ритме.

Но Роуэн понимал, что Вольте никогда не преодолеть сил притяжения, которые привязывали его к Годдарду.

– Ты полагаешь, что выберут меня, а не Ситру? – спросил Роуэн.

– Ситра исчезла, – напомнил Вольта. – Ее уже несколько месяцев нет ни в одной сети. Если она и покажется на конклаве, лицензионный комитет вряд ли проявит к ней благосклонность за столь долгую самовольную отлучку. Все вы должны проходить финальное испытание, и конечно же ты победишь.

Именно этого Роуэн и боялся.

Весть об исчезновении Ситры до Роуэна дошла через слухи и сплетни. Официально он ничего не знал, не знал и всей истории. Ксенократ обвинял ее в чем-то. В дисциплинарном комитете проходили экстренные собрания, и жнец Кюри выступала там от ее имени, доказав ее полную невиновность. Обвинения наверняка были сфабрикованы Годдардом – он рвал и метал, когда комитет принял решение снять их. Добавило ему злости и то, что Ситра бесследно исчезла. Никто, даже жнец Кюри не знал, где она.

На следующий день после заседания комитета Годдард забрал Роуэна и вместе с остальными своими жнецами отправился на очередную массовую «жатву». Свою ярость он излил на многолюдный праздник урожая. На этот раз Роуэну не удалось никого спасти, так как Годдард держал его рядом с собой в качестве оруженосца. Жнец Хомский своим огнеметом поджег гигантский лабиринт, стены которого образовывали заросли кукурузы, а остальные жнецы убивали всех, кто, спасаясь от дыма и огня, выбегал из него.

Вольта стал объектом всеобщей ярости, потому что он лишил Годдарда и остальных значительной доли удовольствия, бросив в лабиринт контейнер с ядовитым газом.

– Лучше уж сразу умереть от газа, чем мучиться в огне, – пояснил Вольта свой поступок. – Тем более, если бы они выбежали и решили, что спаслись, их бы тут и подстрелили.

Может быть, Роуэн и ошибался насчет Вольты. Не исключено, что он все-таки уйдет от Годдарда. Но без Роуэна он вряд ли на это решится – еще одна причина, по которой следовало завоевать кольцо.

Хотя к концу этого ужасного дня они и выполнили свой план, Годдард все еще не был удовлетворен массовым кровопролитием. Он в пух и прах принялся разносить систему и своих собратьев по работе жнецов, надеясь, что придет день, когда все квоты будут отменены.

В последний день года, ровно за три дня до начала Зимнего конклава, жнец Годдард решил провести еще одну «жатву».

– Но мы уже выполнили квоту на этот год, – напомнил ему жнец Вольта.

– Я НЕ собираюсь слепо следовать инструкциям! – закричал Годдард.

Роуэн боялся, что Годдард ударит Вольту, но старший жнец заставил себя успокоиться и сказал:

– К моменту, когда мы начнем «жатву», в Паназии уже наступит Год Капибары. Насколько я понимаю, это дает нам право отнести убитых к статистике будущего года. А закончим – вернемся к новогоднему гала-концерту.

Годдард решил, что сегодня они будут работать самурайскими мечами, хотя Хомскому было жаль расставаться с огнеметом.

– Это часть моего имиджа. Почему я должен его уродовать?

Роуэн к этому моменту участвовал уже в четырех массовых «жатвах» Годдарда. Чтобы не чувствовать себя соучастником бойни, ему пришлось отыскать глубоко в своей душе место, куда можно было бы скрыться. Он снова стал салатом. Бесчувственным и второстепенным. Таким, какой не замечают и легко забывают. Это был единственный способ сохранить рассудок, пребывая в самом центре кровавой охоты, учиняемой Годдардом. Иногда он был так незаметен в этой свалке, что помогал людям спастись. В иных случаях ему приходилось быть рядом с Годдардом, заряжая или меняя для него оружие. Роуэн не знал, какую роль ему отведут сегодня. Если жнецы будут орудовать самурайскими мечами, то оруженосец Годдарду не понадобится. И тем не менее он потребовал, чтобы Роуэн захватил лишний меч.

Когда они собирались на «жатву», в поместье уже полным ходом шла подготовка к вечеринке. Прибыл грузовик со всем необходимым, и по всему газону расставляли столы. Новогодний гала-концерт был одним из ежегодных событий, которые Годдард всегда тщательно планировал. Состав гостей обещал быть звездным.

На газоне перед домом приземлился вертолет, сдув уже установленный для вечеринки тент – легко, словно салфетку.

– Сегодня мы отправляем очень важную для общества службу, – сказал Годдард оживленно. – Разгребем кое-какой мусор.

Но он не объяснил, что имел в виду. И именно поэтому Роуэн почувствовал, как сердце у него опустилось на самое дно желудка – и не от быстрого подъема.

Они приземлились в городском парке, в самом центре пустого футбольного поля, слегка припорошенного снегом. На краю парка располагалась игровая площадка, где несколько малышей, которых не напугала холодная погода, лазали по горке, качались на качелях и копались в песке. Как только их родители увидели вертолет и выходящих из него жнецов, они похватали своих чад и бросились прочь, несмотря на протесты подрастающего поколения.

– Наша цель – в нескольких кварталах отсюда, – сказал своим спутникам Годдард. – Не хотел приземляться слишком близко; важен эффект неожиданности.

Затем он по-отечески обнял Роуэна за плечи.

– Сегодня у Роуэна инаугурация, – сказал он. – Первая «жатва».

Роуэн едва не отшатнулся от Годдарда.

– Я? Но я не имею права! Я только ученик.

– С моего согласия и по моему поручению, мой мальчик! Точно так же, как в тот раз ты наделял людей иммунитетом, сегодня примешь участие в «жатве». Жертвы я запишу на свой счет. Считай это подарком. Благодарить меня не стоит.

– Но это… это не разрешено!

Смутить Годдарда было невозможно:

– Кто-нибудь желает оспорить? А? Я ничего не слышу! Вот видишь – тишина, жалоб нет.

– Не переживай, – сказал Роуэну Вольта. – Для этого ты и готовился. Ты все провернешь с блеском.

Именно это и волновало Роуэна. Он не хотел «блеска». Он хотел сострадать и сопереживать людям. Более того, он хотел провалить это испытание, потому что знал – только провал и удержит его в рамках человечности. Роуэн чувствовал: его мозг готов взорваться. Как хорошо было бы, если бы это случилось! Тогда ему не пришлось бы участвовать в «жатве». Если мне придется делать это, мной, как и жнецом Фарадеем, будет руководить милосердие, сказал он себе. Никакой радости! НИКАКОГО удовольствия!

Они завернули за угол, и Роуэн увидел их цель: скопление окруженных стеной глинобитных строений, совершенно нелепых и неуместных в холодной Мидмерике. Металлический символ на макушке самого высокого шпиля – вилка о двух остриях.

Монастырь тоновиков.

– Там, внутри, около сотни тоновиков, – сказал Годдард. – Наша задача – лишить их жизни. Всех!

Жнец Рэнд усмехнулась. Жнец Хомский проверил кнопки своего оружия. И только жнец Вольта задал вопрос:

– Всех до одного?

Годдард пожал плечами, словно вопрос не имел никакого смысла. Как не было, по его мнению, смысла и в жизни людей, которых он собирался уничтожить.

– Тотальное уничтожение – наш брэнд, – сказал он. – У нас не всегда получается, но мы стремимся к этому.

– Но это… это нарушение второй заповеди. Мы не можем руководствоваться предвзятым отношением.

– Прекрати, Алессандро! – сказал Годдард покровительственным тоном. – Какая предвзятость? Против кого? Тоновики не являются зарегистрированной культурной группой.

– Разве их культ нельзя считать религией?

– Ты что, смеешься? – ухмыльнулась жнец Рэнд. – Это издевательство над религией.

– Совершенно верно, – кивнул головой Годдард. – Они издеваются над верой людей Эпохи Смертных. Религия – всеми почитаемая часть нашей истории, а они превратили ее в фарс.

– Руби их всех! – отрезал Хомский, приводя в боеготовность свое оружие.

Годдард и Рэнд обнажили мечи. Вольта быстро взглянул на Роуэна и тихо сказал:

– Единственный плюс этой «жатвы» то, что все быстро кончается.

Затем выхватил свой меч и последовал за остальными через арку ворот, которые тоновики всегда оставляли открытыми в надежде, что к ним забредет очередная потерянная душа, ищущая утешения в гармонии. Знали бы они, что на них надвигается!

В часовне монастыря Годдард завершал свое страшное дело. Крики снаружи начали ослабевать – Рэнд и Хомский заканчивали свою часть работы. На той стороне внутреннего дворика пылало здание. Дым, мешаясь с холодным воздухом, проникал в разбитые окна часовни. Годдард стоял у алтаря, прямо напротив сияющей вилки камертона и каменной лохани с водой.

В часовне оставался лишь один тоновик. Это был старый лысеющий человек в точно такой же одежде, какая была на разбросанных повсюду мертвых телах. Одной рукой Годдард держал старика за руку, в другой держал обагренный кровью меч. Оглянувшись, он увидел Роуэна и улыбнулся.

– А, Роуэн! – воскликнул Годдард. – Ты как раз вовремя. Я оставил викария для тебя.

Викарий смотрел на них скорее с презрением, чем со страхом.

– То, что вы сделали, – сказал он, – только послужит нашему делу. Свидетельства мучеников более искренни, чем свидетельства живых.

– Мучеников? Мучеников во имя чего?

Годдард усмехнулся и хлопнул мечом плашмя по камертону:

– Во имя этой чепухи? Я бы рассмеялся, если бы мне не было так противно.

Роуэн подошел ближе, не обращая внимания на лежащие вокруг тела и не сводя взгляда с Годдарда.

– Отпустите его, – сказал он.

– Почему? Ты предпочитаешь движущуюся мишень?

– Я предпочитаю не иметь мишени.

Жнец Годдард понял. Он усмехнулся, словно Роуэн сказал нечто изысканно-оригинальное.

– Наш юноша чем-то недоволен? – спросил он.

– Вольта мертв, – сказал Роуэн.

Веселое выражение сползло с лица Годдарда, но не до конца.

– На него напали тоновики? Они за это дорого заплатят.

– Они ни при чем.

Роуэн даже не пытался скрыть своей враждебности.

– Он убил себя.

Годдард молчал. Викарий дергался, пытаясь освободиться от захвата, и Годдард с размаху треснул его о каменную лохань – удар был сильным и вполне мог бы вышибить дух из старика. Тот бессильно сполз на пол.

– Вольта был самым слабым из нас, – сказал Годдард. – И я не слишком удивлен его самоубийством. Как только ты примешь посвящение, я с удовольствием возьму тебя на его место.

– Нет!

Годдард принялся внимательно изучать Роуэна. Читать его душу. Он словно вполз в нее, нарушив границы личности юноши, которого изучал. Роуэн чувствовал: Годдард сидит у него в голове, даже глубже – в душе. И Роуэн понятия не имел, как выставить его оттуда.

– Я знаю, вы были близки с Алессандро, – сказал Годдард. – Но он совсем не такой, как ты, поверь мне, Роуэн. В нем не было твоего голода. А в тебе есть. Я вижу это по твоим глазам. Видел, когда ты тренировался. Ты жил каждым моментом тренировки. Каждый нанесенный тобой удар – это совершенство.

Роуэн почувствовал, что не может отвести от Годдарда глаз. Тот положил свой меч и протянул Роуэну руки, словно хотел принять его в свои объятья, объятья спасителя. Бриллианты на его мантии сверкали, словно далекие огни костров. Они завораживали.

– Нас могли назвать иначе, – сказал Годдард, – но отцы-основатели нарекли нас жнецами, потому что бессмертное человечество вручило нам свое самое острое оружие и поручило вести «жатву». Мы – оружие человечества, а ты, Роуэн, – самое острое оружие. Острое и точное. И когда ты наносишь удар, это великолепно! Неподражаемо!

– Прекратите! Это не так! – воскликнул Роуэн.

– Ты знаешь, что я прав. Ты рожден для этого, Роуэн. Не отказывайся от своего дара.

Викарий, приходя в сознание, начал стонать. Годдард схватил его и подтащил ближе, бросив под ноги себе и Роуэну.

– Вот он! – крикнул жнец. – Убей его! Не сопротивляйся своей судьбе. Убей! И пусть это принесет тебе радость!

Глядя в затуманенные беспамятством глаза викария, Роуэн все сильнее сжимал рукоять меча. Внутреннее напряжение разрывало его на части.

– Вы чудовище! – воскликнул он. – Самое ужасное из чудовищ, потому что вы не только убиваете, но и превращаете в убийц других людей!

– Смотри на вещи шире, Роуэн. Хищник для жертвы всегда является чудовищем. Для газели лев – демон. Для мыши орел – воплощение зла.

Он сделал шаг вперед, по-прежнему удерживая викария.

– Кем же ты предпочитаешь быть, Роуэн? Орлом или мышью? Ты хочешь летать или ползать? На сегодня это твой единственный выбор.

В голове Роуэна все плыло, а мысли путались от запаха крови, который смешивался с запахом дыма, вливавшегося внутрь часовни через прорехи окон. Викарий ничем не отличался от тех незнакомцев, на которых он день за днем практиковался в искусстве убивать, и на мгновение Роуэну показалось, что он, как обычно, находится на зеленом газоне и тренируется, тренируется… Он обнажил меч и двинулся вперед, чувствуя неодолимый голод, переживая это мгновение как единственное и неповторимое – именно так, как говорил Годдард. И голод давал ему свободу – свободу, чувство, неописуемое словами. Многие месяцы Роуэн готовился к этому, и теперь он понял, почему Годдард требовал, чтобы последнюю жертву он оставлял жить, воздерживаясь от завершения на расстоянии одного удара.

Так Годдард готовил его к тому, что должно произойти сегодня, сейчас.

Именно сегодня он достигнет этого завершения, и потом, в череде наступающих дней, отправляясь на «жатву», уже не станет останавливаться и будет убивать, убивать, убивать – до последней пули и последнего взмаха мечом.

Не успев обдумать то, что пронеслось в его голове, еще до того, как сознание приказало ему остановиться, Роуэн рванулся вперед, выбросив лезвие меча по направлению к телу викария, обретя, наконец, это чувство тотального завершения.

Старик охнул и дернулся в сторону, лезвие меча пролетело мимо него и настигло настоящую мишень: по самую рукоять Роуэн погрузил свой меч в тело жнеца Годдарда.

Их лица почти соприкоснулись. Глядя в широко раскрытые, безумные глаза своего наставника, Роуэн сказал:

– Я есть то, во что ты превратил меня. И ты прав: мне это нравится, нравится больше, чем что-либо в этой жизни.

Свободной рукой Роуэн дотянулся до кольца Годдарда и сорвал его с пальца своего бывшего наставника.

– Ты недостоин носить кольцо жнеца.

Годдард открыл рот, чтобы что-то сказать – возможно, красноречивый, риторически выверенный предсмертный монолог, – но Роуэн, за эти месяцы изрядно наевшийся болтовни наставника, сделал шаг назад, вытянул меч из живота жнеца и, взмахнув, одним изящным ударом отделил от тела его голову, которая плюхнулась в лохань с грязной водой – словно посудина была установлена там именно для этой цели.

Тело Годдарда рухнуло на полчасовни, и в воспоследовавшей тишине Роуэн услышал сзади себя:

– Какого черта ты наделал?

Роуэн повернулся и увидел Хомского и Рэнд, стоящих в дверях часовни.

– Когда его восстановят, он разрежет тебя на тысячи мелких кусочков!

И Роуэн дал волю своим навыкам. Я есть оружие! – сказал он себе. Смертоносное, неумолимое, точное оружие. Хомский и Рэнд защищались, но, хотя делали они это умело, с Роуэном им было не сравниться. Меч Роуэна нанес жнецу Рэнд глубокую рану, но она выбила лезвие из его руки умелым ударом, на что Роуэн ответил еще более мощным ударом, сломав ей позвоночник. Хомский обжег Роуэну руку пламенем своего огнемета, но Роуэн, нырнув под струю огня, волчком прокатился по полу и, вскочив на ноги, вырвал огнемет из рук противника, а затем, схватив лежавший на алтаре молоток камертона, обрушил его на голову Хомского, словно молот Тора, и мерно и сильно бил, словно выбивал часы, пока викарий не остановил его, взяв за руку, и не сказал:

– Довольно, сын мой. Он мертв.

Роуэн бросил молоток и только теперь позволил себе отдышаться.

– Идем со мной, сын мой, – сказал викарий. – Среди нас есть место для тебя. Мы можем скрыть тебя от жнецов.

Роуэн посмотрел на протянутые к нему руки старика, но из глубины памяти до него донеслись сказанные Годдардом слова: «Орел или мышь?» Нет, он не станет ползать и прятаться. Еще многое предстоит сделать.

– Уходите отсюда, – сказал он старику. – Найдите выживших и уходите, только быстро.

Мгновение старик смотрел в глаза Роуэна, потом повернулся и вышел из часовни. Как только он ушел, Роуэн поднял огнемет и принялся за дело.

– Трагедия. Ужасная трагедия!

Высокое Лезвие Ксенократ сел на плюшевый диван в зале грандиозного особняка, который еще два дня назад занимал жнец Годдард. Напротив него стоял ученик, который казался слишком спокойным для юноши, только что прошедшего через столь опасное испытание.

– Завтра на конклаве мы обязательно вынесем запрет на использование огня при «жатве» в Мидмерике, – сказал Ксенократ.

– Давно пора было это сделать, – сказал Роуэн. Он произнес это тоном не ученика, но равного Ксенократу, тоном жнеца, что не могло не разозлить Высокое Лезвие.

– Тебе повезло, что ты выбрался оттуда живым, – сказал он.

Роуэн посмотрел ему в глаза.

– Меня поставили у внешних ворот, – сказал он. – Когда я увидел, что огонь вышел из-под контроля, сделать уже ничего не мог. Жнец Годдард и все остальные попали в ловушку. Монастырь – это настоящий лабиринт. Ни единого шанса выбраться.

Затем Роуэн помедлил, словно вглядывался в самое существо Ксенократа, который, в свою очередь, вглядывался в него.

– Наверное, – продолжил он, – все остальные жнецы считают, что я приношу несчастье. Погибает мой второй за год наставник. Думаю, это повод для того, чтобы поставить крест на моем ученичестве.

– Ерунда, – покачал головой Ксенократ. – Ты так много сделал, столькому научился! Из уважения к памяти жнеца Годдарда ты обязан сегодня вечером пройти финальное испытание. Не могу говорить за лицензионный комитет, но я абсолютно уверен, если принять во внимание все, через что ты прошел, что они примут твою сторону.

– А Ситра?

– Если ты получишь кольцо, то конечно же заберешь ее жизнь, и на этом мы закроем эту неприятную страницу нашей истории.

Подошел слуга с шампанским и канапе. Ксенократ осмотрелся. Особняк, в котором в прошлом было множество слуг, обезлюдел. Остался лишь один слуга. Другие же исчезли в тот момент, когда узнали, что Годдарда и его учеников пожрало пламя. Похоже, Ксенократ был не единственным, кому принесла свободу безвременная кончина Годдарда.

– Почему ты все еще здесь, хотя другие разбежались? – спросил Ксенократ слугу. – Не из любви же к своему бывшему хозяину?

За слугу ответил Роуэн:

– Вообще-то особняк принадлежит ему.

– Да, – кивнул головой человек. – Но я буду его продавать. Моя семья даже и думать не может, что мы останемся здесь жить.

Он протянул шампанское Ксенократу и сказал:

– Но я всегда рад служить Высокому Лезвию.

Из слуги этот человек превратился в лизоблюда. Не очень большая дистанция. Как только слуга отошел, Ксенократ принялся за то, ради чего и пришел – потрясти дерево и посмотреть, не упадет ли что.

Он наклонился к Роуэну.

– Ходят слухи, что к пожарным возле горящего монастыря вышел и обратился какой-то жнец. Или по крайней мере человек, который выглядел, как жнец.

Роуэн даже не моргнул:

– Я тоже слышал. Есть даже видео. Но там так много дыма, что изображение совсем неясное. Многого не увидишь.

– Да, и все это добавляет путаницы, – согласился Ксенократ.

– Желаете сказать еще что-нибудь, Ваше превосходительство? – спросил Роуэн. – Просто я очень устал, и если меня сегодня вечером ждет финальное испытание, то мне нужно как следует отдохнуть.

– Но ты же понимаешь, что не все из жнецов считают, что это был несчастный случай, верно? Мы просто обязаны начать расследование, чтобы твердо во всем увериться.

– Разумно, – сказал Роуэн.

– К настоящему моменту мы смогли идентифицировать жнеца Вольту и жнеца Хомского по кольцам, а также драгоценным камням, которыми были украшены их мантии и которые лежали вокруг их останков. Что касается жнеца Рэнд, то она, вне всякого сомнения, завалена обломками, упавшими со шпиля вместе с камертоном.

– Разумно, – кивнул Роуэн.

– Но поиски жнеца Годдарда поставили перед нами проблему. Понятно, что перед тем, как огонь вышел из-под контроля, в монастыре было уничтожено много тоновиков, что затруднило идентификацию. Можно было предположить, что в районе останков Годдарда должны быть разбросаны маленькие бриллианты, а рядом лежать большой камень с его кольца – даже если оправа расплавилась.

– Разумно, – в третий раз сказал Роуэн.

– И наибольшая странность – что вокруг скелета, который, как мы подозреваем, принадлежит Годдарду, ничего этого нет, – сказал Ксенократ. – И у него, кроме всего прочего, отсутствует голова.

– Действительно, странно, – согласился Роуэн. – Но где-то он должен быть! Я уверен!

– Думаю, да.

– Может быть, стоит поискать повнимательнее?

Именно тогда Ксенократ заметил на пороге комнаты девочку. Она явно не могла решить – войти ли ей или пойти прочь. Ксенократ раздумывал, слышала ли она его разговор с Роуэном, как будто это имело значение.

– Эсме, – сказал Роуэн, – входи. Ты помнишь Его превосходительство, Высокое Лезвие Ксенократа, не правда ли?

– Угу, – ответила Эсме. – Он еще прыгнул в бассейн. Это было смешно.

При упоминании о том прыжке Ксенократ поежился. Как бы он хотел забыть тот случай!

– Я сказал всем, что Эсме возвращается к своей матери, – продолжил Роуэн. – Но может быть, вам хочется самому отвезти ее туда?

– Мне? – переспросил Ксенократ, изображая полное равнодушие. – Почему?

– Потому что вы очень хорошо относитесь к людям, – сказал Роуэн и подмигнул – вовремя и быстро. – А к некоторым лучше, чем к другим.

Глядя на дочь, которую он никогда не сможет публично признать своей, Ксенократ несколько отмяк сердцем. Все, конечно, спланировал этот юноша. Этот Роуэн Дэмиш хитер и изворотлив – замечательная черта характера, если ее правильно направлять. Наверное, он требовал большего внимания, чем то, что уделял ему Ксенократ в прошлом.

Эсме ждала, что будет дальше, и Ксенократ наконец улыбнулся ей широко и дружелюбно.

– Мне будет приятно отвезти тебя домой, Эсме.

Произнеся эти слова, Ксенократ встал. Но уйти сразу он не мог. Было еще одно дело, не требующее отлагательства. Нужно принять еще одно решение, и это решение – в его власти. Он повернулся к Роуэну.

– Вероятно, мне следует использовать свое влияние, чтобы прекратить начатое расследование, – сказал он. – Из чувства уважения к павшим товарищам. Да не будет светлая память о них запятнана лапами криминалистов, способных оклеветать любого.

– Пусть мертвые останутся мертвыми, – согласился Роуэн.

Так было достигнуто устное соглашение. Высокое Лезвие перестанет трясти дерево, а Роуэн будет надежно хранить его тайну.

– Если тебе понадобится жилище, после того как ты покинешь этот особняк, Роуэн, знай, что мои двери всегда для тебя открыты, – сказал Ксенократ.

– Благодарю вас, Ваше превосходительство!

– Нет, это я благодарю тебя, Роуэн.

Ксенократ взял Эсме за руку и повел ее к машине, чтобы отвезти домой.

Второго января Года Капибары, накануне Зимнего конклава жнец Кюри повезла Ситру в Фалкрум-Сити. Их конечной целью было здание Капитолия.

– Твое финальное испытание состоится сегодня вечером, но результаты ты узнаешь только завтра, на конклаве, – сказала она.

Но Ситре это было известно.

– Испытание одно и то же для каждого ученика, из года в год.

А вот это для Ситры было внове. Испытание имело смысл только в том случае, если по его условиям все кандидаты должны были доказать свое соответствие некому стандарту. Оказывалось, что это не так. И особенно беспокоило то обстоятельство, что каждый ученик подвергается испытанию в одиночку, а не в компании таких же, как он, учеников. Получалось, что для Ситры это будет состязание не с Роуэном и прочими, а с самой собой.

– Скажите, в чем состоит испытание, – попросила она жнеца Кюри.

– Я не могу, – ответила Кюри.

– То есть не хотите?

Жнец обдумала слова Ситры.

– Ты права. Не хочу, – сказала она.

– Могу я говорить с вами откровенно, Ваша честь?

– Разве когда-нибудь ты говорила не откровенно?

Ситра откашлялась и постаралась быть максимально убедительной.

– Вы слишком щепетильны, и это ставит меня в более трудное положение. Вы же не хотите, чтобы я страдала из-за вашей излишней щепетильности, верно?

– В нашей работе щепетильность – одно из главных условий.

– Но я уверена, что другие жнецы сказали своим ученикам, в чем состоит испытание.

– Возможно, что и сказали, – ответила жнец. – А возможно, что и нет. Есть традиции, которые не рискнут нарушить даже самые беспринципные из нас.

Ситра сложила руки на груди, но ничего не сказала. Она знала, что это каприз, что она ведет себя как ребенок, но ей было все равно.

– Ты доверяешь жнецу Фарадею? – спросила жнец Кюри.

– Да.

– Доверяешь ли ты также и мне?

– Доверяю.

– Тогда пусть все идет своим чередом. Я верю в твои способности, верю в то, что ты с блеском пройдешь испытание, даже не зная наперед, в чем оно состоит.

– Я поняла, Ваша честь.

В полночь закончил свое действие наложенный на Ситру Терранову и Роуэна Дэмиша иммунитет. Теперь, если будет исполнено решение сообщества жнецов (а судя по всему, жнецы настроены настаивать на его исполнении), один из них должен будет лишить жизни другого.

Во всем мире жнецы активно обсуждают проблемы жизни, но чаще и активнее всего – проблемы смерти. Первый в этом году конклав жнецов МидМерики должен был стать историческим событием. Никогда доселе жнецы не погибали во время «жатв», и двусмысленный характер этого события делал его еще более значимым – равно как и двусмысленное событие трехмесячного отсутствия ученика, которое последовало за фиктивным его обвинением со стороны Высокого Лезвия Мидмерики. На сегодняшнем конклаве даже присутствовали наблюдатели от Мирового Совета жнецов, и хотя имена учеников обычно мало кому известны за пределами регионального лицензионного комитета, Ситру Терранову и Роуэна Дэмиша знали жнецы во всех уголках мира.

Утром Фалкрум-Сити был охвачен леденящим холодом. Лед покрывал предательской коркой мраморные ступени, ведущие к зданию Капитолия. На них поскользнулся не один жнец, сломав себе руку или растянув связки на лодыжке, а потому восстанавливающие нано-частицы этим утром трудились вовсю. Это зрелище несказанно радовало зевак, которые с удовольствием пользовались всем, что тормозило подъем жнецов по ступеням, ради удачных фотографий.

Роуэн приехал на авто-такси, без наставника и без покровителя. Он был одет в черное – цвет, который жнецы недолюбливали. На его фоне зеленая ученическая повязка выделялась ярким пятном и, казалось, бросала вызов собравшейся публике. На прошлом конклаве он был лишь приложением к Годдарду и его блестящей компании; теперь же зрители, отталкивая друг друга, боролись за удобные места, чтобы сфотографировать Роуэна. Он же, не обращая на них никакого внимания, отправился вверх по ступеням, уверенно впечатывая ноги в лед.

Шедший рядом с ним жнец поскользнулся и упал. Роуэн знал его, хотя их и не знакомили – это был жнец Эмерсон. Роуэн протянул руку, чтобы помочь жнецу, но тот, сверкнув глазами, отверг помощь.

– От тебя я не хочу никакой поддержки, – сказал Эмерсон.

Столь язвительного сарказма, который Эмерсон вложил в это тебя, к Роуэну за все семнадцать лет его жизни еще не обращал никто.

Но затем, когда Роуэн добрался до вершины лестницы, его приветствовал какой-то незнакомый жнец.

– Вам пришлось вынести гораздо больше, чем обычному ученику, мистер Дэмиш, – сказал этот жнец приветливо. – Я надеюсь, что вас посвятят в жнецы. Как только это произойдет, я рассчитываю выпить с вами чашечку чая.

Приглашение казалось вполне искренним, никоим образом не несущим политической окраски. Так обстояли дела, когда Роуэн вошел в ротонду. Он столкнулся с жесткими взглядами, а также взглядами ободряющими и успокаивающими. Мало кто из жнецов не знал Роуэна и не составил о нем свое мнение. Его считали либо жертвой обстоятельств, либо преступником, каковых не бывало со времен Века Смертных. Самому Роуэну было бы страшно интересно узнать, кем все-таки он является на самом деле.

– Привет, Ситра. Рад тебя видеть.

– Привет, Роуэн.

– Прошу кандидатов воздержаться от посторонних разговоров перед лицом конклава, – произнес Ксенократ.

Шепоток, поднявшийся было из рядов зала, стих, как только Ситра и Роуэн повернулись к жнецам лицом. Никогда еще такая тишина не поражала зал конклава. Роуэн слегка улыбнулся – улыбкой не радости, а удовлетворения. Стоя бок о бок, они, Ситра и Роуэн, смогли заставить замолчать три сотни жнецов. Да, ничего более серьезного здесь никогда не происходило. И что бы ни случилось сегодня, одного этого Роуэну будет достаточно, чтобы сказать себе, что жизнь прожил он не зря.

Ситра стояла, не позволяя волнению хоть как-то отразиться на ее лице.

– Лицензионный комитет рассмотрел результаты вашего ученичества, – провозгласил жнец Мандела, обращаясь к ним, но имея в виду весь конклав. – Мы оценили результаты, показанные вами во всех трех испытаниях, первые два из которых вы провалили, хотя оба раза у вас были смягчающие обстоятельства. Ваш инстинкт заставлял вас защищать друг друга, хотя первой задачей для всех нас является защита сообщества жнецов. Любой ценой.

– Правильно! – крикнул какой-то жнец из последнего ряда.

– Решение, принятое нами, было не из легких, – продолжал Мандела. – Знайте, что мы старались рассмотреть ваши дела как можно более полно и справедливо.

Затем Мандела возвысил голос и задал вопрос:

– Кандидаты в члены сообщества жнецов, готовы ли вы принять решение лицензионного комитета Мидмерики?

Как будто это решение можно было бы и не принимать!

– Да, Ваша честь! – ответила Ситра.

– Согласен, Ваша честь! – произнес Роуэн.

– Да станет всем известно, – провозгласил жнец Мандела, – что отныне и вовеки… Ситра Терранова будет носить кольцо жнеца, равно как и бремя тех обязанностей, что связаны с его ношением.

Зал взорвался радостными криками. Кричали не только те, кто поддерживал Ситру, но и почти все остальные. Даже жнецы, бывшие на стороне Роуэна, одобрили решение комитета, потому что, в конце-то концов, какую реальную поддержку в сообществе имел Роуэн? Те, кто восхищался Годдардом, Роуэна недолюбливали, а те, кого по его поводу терзали сомнения, уже поддержали Ситру. Только теперь стало ясно, что посвящение Ситры в сан жнеца осуществилось в тот момент, когда Годдард и его свита сгинули в пламени пожара.

– Поздравляю, Ситра, – сказал Роуэн сквозь рев толпы. – Я знал, что у тебя получится.

Она вдруг почувствовала, что не может ответить ему, не может даже поднять глаз.

Жнец Мандела вновь обратился к Ситре:

– Вы избрали себе имя? Имя Покровителя или Покровительницы?

– Да, Ваша честь.

– Тогда возьмите кольцо, которое я держу в руке, наденьте его себе на палец и объявите сообществу Мид-мериканских жнецов, кем вы… явились… миру… сейчас… и навеки!

Руки Ситры дрожали так, что она едва не выронила кольцо. Надела его на палец – подошло идеально. Тяжелое кольцо, золотая оправа. Кольцо быстро нагрелось теплом ее тела. Она подняла руку с кольцом – как это делали до нее другие посвященные жнецы.

– Меня зовут жнец Анастасия, – воскликнула Ситра. – В честь младшей дочери семьи Романовых.

Собравшиеся в зале жнецы поворачивались друг к другу, обсуждая меж собой сделанный выбор.

– Мисс Терранова, – сказал Ксенократ, недовольный происходящим, – я не могу признать это удачным выбором. Российские цари известны скорее своей любовью ко всяческим излишествам, чем своим вкладом в цивилизацию, а Анастасия Романова за свою короткую жизнь не сделала ничего значительного.

– Именно поэтому я выбираю ее, Ваше превосходительство, – ответила Ситра, не сводя глаз с Ксенократа. – Анастасия была продуктом прогнившей системы, потому у нее и отняли ее жизнь – почти как у меня.

Ксенократ ощетинился, Ситра же продолжала:

– Если бы Анастасия выжила, кто знает, что бы она сделала? Может, изменила бы мир и прославила свою семью! Я выбираю имя Анастасия и клянусь, что стану источником и опорой изменений, которых она не смогла совершить.

Высокое Лезвие выдержал взгляд Ситры. Молчание длилось и длилось. И тут поднялся один жнец и начал аплодировать. Это была жнец Кюри. Ее поддержали другие, и вскоре все сообщество стояло на ногах, дружной овацией приветствуя новоявленного жнеца Анастасию.

Роуэн понимал, что комитет принял правильное решение. А когда он услышал, как Ситра защищает свой выбор Покровительницы, он был восхищен. Если бы он уже не стоял, он бы подключился к овации.

Наконец обряд посвящения был завершен, жнецы расселись, и жнец Мандела обратился к Ситре:

– Вы знаете, что вам предстоит сделать?

– Да, Ваша честь.

– Какой способ вы выбрали?

– Лезвие, – ответила Ситра. – На испытании я работала лезвием, почему теперь должно быть иначе?

Конечно, тотчас же нашелся поднос с ножами, который внес молодой жнец, посвященный на Осеннем конклаве.

Роуэн внимательно смотрел на Ситру, но она не отвечала ему взглядом, а разглядывала набор ножей, лежащих перед ней. Наконец она выбрала жуткого вида лезвие.

– Таким ножом я вчера убила собственного брата, – сказала она, – и думала, что уже не прикоснусь к нему. Ан нет!

– И как он? – спросил Роуэн.

Наконец Ситра взглянула на него. В ее глазах был страх, но и решимость.

Хорошо, подумал Роуэн. Пусть будет решительной. Все пройдет быстрее.

– Он в Центре, – ответила Ситра. – Сливочное мороженое с фруктами и сиропом ждет, когда он проснется.

– Счастливчик, – покачал головой Роуэн и взглянул на сидящих в зале жнецов, которые перестали быть конклавом и стали обычными зрителями.

– Публика ждет представления, – сказал он. – Устроим?

Ситра слегка кивнула.

И нисколько не лукавя, Роуэн прочувствованно произнес:

– Для меня большая честь – отдать вам свою жизнь, жнец Анастасия.

Затем он вздохнул и приготовился принять в себя лезвие. Ситра же явно колебалась. Вместо того чтобы нанести последний удар, она посмотрела на свое кольцо.

– А вот это тебе, – вдруг сказала она, – за то, что сломал мне шею.

Она резко отвела назад кулак и ударила Роуэна в лицо с такой силой, что едва не сбила с ног. Общий вздох вырвался из груди сидевших в зале – такого поворота они явно не ожидали.

Роуэн поднял руку и ощутил на лице кровь; кольцом были рассечены губы и щека.

Ситра подняла нож, чтобы завершить «жатву», но в этот момент с трибуны позади нее прозвучало громкое:

– СТОП!

Это был парламентарий конклава. Он держал свое кольцо высоко над головой, и оно пульсировало алым цветом. Так же вело себя кольцо Ситры и кольца всех жнецов, которые сидели на расстоянии не более десяти ярдов – их кольца светились.

– Этот юноша не может быть подвергнут «жатве», – провозгласил парламентарий. – Он наделен иммунитетом.

Волна гнева поднялась над залом. Роуэн посмотрел на покрытое его кровью кольцо Ситры. Кровь передала информацию о его ДНК в базу данных гораздо быстрее, чем это сделал бы поцелуй. Пораженный, он улыбнулся:

– Ситра! Ты гений!

– Для вас я не Ситра, а Досточтимый жнец Анастасия, – ответила она. – И я совершенно не понимаю, о чем идет речь. То, что произошло, совершеннейшая случайность.

Но мерцание в ее глазах говорило о другом.

– Тишина! – крикнул Ксенократ и с силой ударил по столу молотком председательствующего.

Жнецы начали успокаиваться, и Ксенократ с самым угрожающим видом нацелил на Ситру палец.

– Сит… то есть жнец Анастасия! Вы грубо нарушили решение конклава!

– Нет, Ваше превосходительство! Я была готова забрать его жизнь, но меня остановил ваш собственный парламентарий. Мне и в голову не могло прийти, что мой удар наделит Роуэна Дэмиша иммунитетом.

Ксенократ недоверчиво посмотрел на Ситру и вдруг, не сдержавшись, расхохотался.

– Да неужели? Какая искусница! – проговорил он сквозь смех. – А как ловко выкручивается! И объяснение готово! Вы отлично с нами поладите, жнец Анастасия!

Затем он обернулся к парламентарию и спросил, какие у них есть варианты.

– Предлагаю годичное заключение, пока иммунитет не будет исчерпан, – сказал парламентарий.

– А что, разве есть место, где человека можно официально заключить под стражу? – спросил один из жнецов.

Жнецы, сидящие в зале, принялись наперебой выкрикивать свои варианты. Кто-то предлагал посадить Роуэна под домашний арест, что могло быть как хорошо, так и плохо – если исходить из мотивов предлагавшего.

Пока разворачивалась дискуссия по поводу возможного будущего Роуэна, Ситра наклонилась к нему и прошептала:

– Рядом с тобой целый поднос ножей, а у восточного выхода ждет машина.

И отошла от Роуэна, предоставив ему возможность взять свою судьбу в собственные руки.

А он-то предполагал, что большего впечатления, чем она уже произвела на него, произвести уже не сможет! Ситра доказала, что он был неправ.

– Я люблю тебя, – сказал Роуэн.

– И я тебя, – ответила Ситра. – А теперь проваливай!