У псины кровь хлещет из пасти, как из пробитой банки.

Ты отводишь взгляд, подталкиваешь Рика плечом, как бы невзначай, как бы случайно, идём, мол, идём. Не на что здесь таращиться – просто ещё одно сдохшее существо. Вам ли привыкать к этому, да?

Нам же не привыкать, Рик.

Но Рик цепляется взглядом за пацана, который сидит на деревянных ступеньках разваленной веранды, вцепившись в щётку жёсткой шерсти пальцами и раскачивается из стороны в сторону, обхватив руками крепкую пёсью шею. Голова волкодава у него на коленях. Штаны залиты багряным, почти чёрным – оно выплёскивается из раскрытых челюстей. Густыми карамельными потёками стекает по крепким клыкам и ложится на мокрое дерево лестницы и на грязные штаны, как будто кто-то ритмично выкачивает кровь из выключенного тела.

У псины мутные открытые глаза, и тебе на мгновение кажется, что она ещё жива. Тебе кажется, что она смотрит на тебя. Тебе кажется, что её бока дрожат, как жабры у выброшенной на берег рыбы. Ещё один грязно-бурый сгусток течёт по вываленному набок языку. Плавно ложится на землю, и тонкая нитка тянется, тянется, тянется из пасти.

Когда она обрывается, ты отворачиваешься.

– Рик.

Рик смотрит. Пацан застывший, как кукла.

Ты видел много таких кукол в заброшенных и разрушенных комнатах, среди которых вы блуждаете, как призраки, высасываете из голых стен последнюю жизнь, оставшуюся в них. Этот дом должен был стать следующим среди сотни других, и вдруг бы там обнаружилось что-то. Случайная пачка сигарет. Случайная рубашка в чужом шкафу. Случайная бутылка с алкогольной отравой. Вы случайно доживаете до момента, когда понимаете, что всё это начинает терять смысл. Теперь вы цепляетесь за крошечные случайности, и, наверное, лучше было бы не доживать.

– Идём отсюда.

Пацан похож на куклу, у которой нет глаз. Две небольшие чёрные впадины. Он смотрит на вас, опустив голову, касаясь острым подбородком шкуры собаки. Он смотрит так, словно вы собираетесь подойти ближе. Но вы не подойдёте.

– Рик.

В лицах фарфоровых кукол больше жизни чем в этом бледном слепке. Он раскачивается из стороны в сторону. Кровь ложится на деревянные ступеньки.

Этот дом занят, поэтому вы проходите дальше. Рик не оборачивается, а тебе не по себе, потому что только теперь до тебя доходит, насколько этот пацан был похож на Карла.

В тебе всё больше звериных замашек.

Ты чувствуешь запахи животных.

Ты можешь жрать что угодно, чтобы выжить.

Ты не уверен, что твоего желудка хватит ещё на пару лет, прежде чем он откажет к чертям, потому что – чем дальше, тем хуже. И – вряд ли что-то изменится. Это, знаете, такое испытание, которое запускается однажды. Не вырубается никогда.

Билет в один конец.

Сыграйте в нашу лотерею. Никаких проигравших. Никаких выигравших – но это не так уж важно. Не теперь.

Ты сидишь на продавленном диване, поставив арбалет между расставленных коленей, и смотришь в тёмную прорезь окна. Там ночь. Там тихо. Но лучше бы не оказаться сейчас снаружи.

Ты говоришь себе, что вы живы и что вы боретесь.

Ты говоришь себе, что вы сможете делать это и дальше.

Ты опускаешь взгляд и смотришь на серое лицо Рика, который упирается затылком в твоё бедро. У него ровные выгоревшие на солнце ресницы и блестящая кожа, отражающая собой неровный огонь костра, разведённого прямо посреди чьей-то гостиной. Сквозь штанину ты чувствуешь, что у Рика всё ещё жар. Его грудная клетка туго перехвачена серым (серо-красным, да) растрепавшимся бинтом. В комнате пахнет кровью. В тебе всё больше звериных замашек – ты выучил запах крови.

Рик лежит на продавленном диване и тяжело дышит.

Ты не хотел, чтобы он засыпал. Тебе страшно, что он может не проснуться, но ты не будишь его. Ты смотришь на его волосы и рассматриваешь седеющие виски.

Седеющие виски.

Сколько ему лет? Сколько тебе лет? Господи, кажется, вам обоим за сотню.

Ты смотришь на глубокие морщины, перерезающие лоб Рика. Ты смотришь на глубокие морщины в углах его закрытых глаз. Ты смотришь на него, и тебе кажется, что он может не проснуться.

Ты протягиваешь руку и осторожно касаешься горячего липкого плеча.

Дырка от пули ниже, здесь ему не должно быть больно.

Но, кажется, ты проебался – он тяжело сглатывает и болезненно задерживает дыхание. Ты убираешь руку и думаешь: хорошо. Он жив. Это хорошо. Мёртвым не бывает больно. Мёртвые не дышат.

Ты ждёшь, пока Рик успокаивается, и снова смотришь в темноту окна. Ты думаешь о том парнишке с дохлой псиной. Ты думаешь о том, как из её пасти вытекала жизнь.

Ты мысленно возвращаешься назад.

Ты не можешь найти себе места с тех пор, как застаёшь его с глоком, прижатым дулом к горлу. Это примерно вторые сутки после смерти Карла.

Хуйня. Глупейшая хуйня. У Карла болел живот в течении недели, а потом он просто рухнул на землю прямо во время патрулирования. По словам Рика, он просто упал. А когда Рик подбежал, Карл уже не дышал. Это полнейшая хуйня, таких смертей сейчас быть не должно.

А теперь вот это.

Граймс прижимает свою пушку к своей гортани. И ты смотришь, и не имеешь ни малейшего представления, что тебе делать, и, наверное, это ужас в твоей груди. Ты всё ещё чувствуешь его, когда выбиваешь пистолет из руки и смотришь, как Рик поднимает голову. У его ног твоя открытая бутылка с бренди. Бренди практически не осталось.

Ты смотришь на его разбитое лицо и понимаешь, что оно в слезах.

Ты понимаешь, что Рика больше нет.

Ты понимаешь, что испытывать злость на Карла неправильно, нельзя, нечестно. Но ты злишься. Ты подбираешь пистолет, который отлетел в другой угол комнаты – у тебя голова кругом и с тех пор ты не находишь себе места.

Проходит почти полгода до вашей встречи с пацаном и дохлой псиной. Каждый день тебе кажется, что именно сегодня Рик пальнёт из глока себе в рот.

Иногда тебе кажется, что всё ваше существование – это помесь тошноты и усталости. Априори. Ваша установка по умолчанию.

А иногда – что всё не так плохо.

Иногда даже бывают дни без красного, бордового, тягучего, с запахом железа. Без голода и боли в кишках. Без тупого наслоения сажи на собственные мозги. И вы – вы оба, – в эти дни уставшие не меньше, чем обычно, но они – эти короткие дни, – немного другие. И ты запоминаешь каждый.

Потому что ты, взрослый, к чёрту, мужик посреди грёбаного зомби-апокалипсиса, как в галимом Тарантиновском фильме, улыбаешься, глядя, как второй такой же здоровый мужик пытается попасть из твоего арбалета в висящую на верёвке шину.

Детский, блядь, сад.

Рик щурится от солнца, мокрые волосы лезут ему в лицо, а ты лежишь на тёплой земле, чувствуешь спиной нагретый песок и смотришь, приоткрыв один глаз, как он старательно целится. И ты знаешь, что он промажет. Он, блядь, самый херовый арбалетчик в мире.

Стрела со свистом улетает в кусты.

Рик матерится.

Ты смеёшься, прикрыв глаза ладонью – солнце слишком яркое. И говоришь, как он безнадёжен. О твой голый живот разбивается кусок сухой земли. Ты лениво стряхиваешь его с себя, не открывая глаз.

Чувствуешь, как Рик садится рядом.

Ты знаешь, что он смотрит на небольшой пруд перед вами, уперевшись локтями в колени и иногда глубоко вдыхая чистый воздух. Тебе кажется, что вы в безопасности, потому что ты не слышишь ни звука.

Ни звука, кроме шороха травы и скрипа нагретой коры. Тихого плеска воды и спокойного дыхания слева от себя. Ты протягиваешь руку и кладёшь ладонь на гладкую спину Граймса. Тот дышит медленно и глубоко. Его кожа тёплая и ты снова чувствуешь улыбку на своих губах.

Вы живы, вы боретесь. Это ваша зацикленная реальность, замкнутая на вас обоих. Хороший день, плохой день, хороший день, плохой день, плохой день, плохой день. Возможно, вы немного застряли в этом. Но…

Ты гладишь пальцами линию его позвоночника, а потом снова закрываешь ладонью лицо. Солнце слишком яркое. Ты не думаешь о том, что настоящей безопасности не существует.

Что люди всегда чувствуют себя в безопасности перед смертью.

Безопасность – это самый огромный в мире наёб. Ты не думаешь об этом. Ты думаешь, что вы живы – и сейчас это лучшее, что может быть. Априори.

Рик открывает глаза, когда за окном светает.