Ли — не принципиальный и честный парень. Если его хорошенько отделать в Клетке, на уличном ринге, он тебе ни слова не скажет. Хлопнет по плечу, улыбнётся кровавым ртом, сплюнет на асфальт и, если будет в настроении, отведёт в ближайшую забегаловку закрытого типа, где бармен пожмёт ему руку. Нальёт вам выпить. Не спросит документов, в глаза не заглянет.

Бывают же хорошие дни.

Рыжий запрокинет голову, будет смотреть в слегка плывущий потолок над собой и не думать ни о чём (ни о ком). Ещё рано, даже не стемнело, поэтому здесь будет тихо. Эта рыгальня — другой мир, в который можно попасть через одну мрачную дверь, ведущую с одного мрачного переулка. В этом местечке «для своих» Рыжий будет смотреть в потолок и не думать.

Кайф в том, что в компании Ли можно посидеть молча. Настоящее благословение после школьного дня и Хэ Тяня.

После боя в рёбрах ещё долго будет гудеть: кулаки этого парня крепкие, но Ли — здоровяк, а Рыжий — он легче. Ему проще обскакать огромного и неуклюжего медведя, ускользнуть из-под удара и нанести ответный, после которого запросто можно вылететь в нокаут, даже если в тебе пять пудов веса. В Рыжем всего пуда четыре, но тонна ощетиненной злобы сверху, а Ли иногда нравится, когда его колотят. Какие-то свои загоны, в которые лезть не нужно, Ли вообще лучше не задавать вопросов.

Иногда он будет откровенно поддаваться (чем разозлит Рыжего), а иногда изобьёт до полусмерти — да так, что ты руки поднять не сможешь; да что там — даже моргнуть не получится, — и тогда будет злиться сам. И ногой ещё наподдаст, как будто гематом и кровавой каши под носом недостаточно. Рыжий не обидится, Рыжий всё понимает: непростая семья и непростые отношения с отцом. Разное бывает настроение.

По сути, это всё.

Вот всё, что он знает о Ли — отец у него такой же гондон, как у Рыжего. Только не сидит. И что по почкам его, — Ли, — лучше не бить. Хронический пиелонефрит. В прошлый раз еле оклемался, а в боях, как в танцах — постоянного партнёра терять не хочется.

Вот какие отношения у них с Ли.

За всё семимесячное знакомство они и десяти минут не проговорили, а Ли как будто самый близкий человек из всех, что были у Рыжего. Кроме матери.

Мо Пейджи…

Он подумает о ней, откроет глаза и уставится в пыльный потолок.

Сунет руку в карман, сожмёт прохладными пальцами деньги за бой.

Подумает: нужно поднимать задницу и идти в «Тао-Тао», чтобы помочь матери на кухне. Потом — вернуться домой.

Сделать ужин.

Напомнить ей о таблетках.

Разобрать грёбаные счета.

Прикинуть, насколько они не укладываются в сроки оплаты.

Снова напомнить о таблетках: перед ужином те, что в голубой капсуле. Жёлтые — после завтрака. Розовые в обед — их осталось больше всего. О них он не может напоминать, потому что для этого пришлось бы сбегать с занятий и ехать в «Тао-Тао» каждый божий день (мобильный мама не слышит). (Быть может, делает вид).

Дождаться, пока Пейджи уснёт, и возвращаться в Клетку — вечером там всегда очень много желающих поглазеть и намять тебе бока.

Будет обыкновенный длинный день. Привычные места. Проживать эту жизнь — как разгадывать кроссворды в одинаковых журналах: знаешь слово заранее, ещё не прочитав вопрос.

Да, бывают обыкновенные дни.

А бывают дни такие, как сегодня.

Рыжий укладывает обоих братьев Гао — тощих, нескладных. Никакого удовольствия — оба дерутся с дурниной, вкладывают всю силу в удар, бьют, не думая, просто бьют, бьют, бьют. Колотят воздух. Дышат шумно, не берегут дыхание, злятся, словно Рыжий им задолжал, а теперь ещё и ужом выворачивается, не подставляется под тощие костяшки. Таким нельзя выходить на ринг — таким лучше смотреть и делать ставки. Такие ребята не контролируют своё тело. Они сжимают кулаки и швыряются на тебя, но понятия не имеют, как по тебе попасть. Рыжий складывает носом в асфальт сначала одного, а потом — второго. Это не Ли — с ними слишком просто и неинтересно. Рефери (Фанг Чжо, его узнать легко — всегда в старой красной толстовке и затёртой зелёной кепке с плоским коротким козырьком, лежащим на затылке) останавливает бой, бьёт Рыжего по плечу, отсчитывает деньги — он совсем не удивлён. Никто не удивлён. Даже толпа вокруг не орёт с надрывом, не свистит, как бывает на боях Рыжего и Ли.

Всё заканчивается быстро, поэтому сегодня он освобождается раньше — за двоих дали приятную сумму, теперь можно купить свежих овощей, вернуться домой, сложить матери на работу пакет с завтраком. Закончить доклад по истории. Лечь спать до двух часов ночи — редкая удача.

Рыжий чувствует неприятности, когда почти выходит из сквера, когда слышит торопливые шаги за своей спиной. Слева от него глухой бетонный забор, справа — пустой парк для выгула собак. Над головой чистое небо и круглая луна, а под подошвами кед — гладкий асфальт, который внезапно бросается в лицо, сразу за сильным ударом в затылок. Падая, Рыжий успевает подумать: Гао. Одного из них он узнаёт по кроссовкам, которые тут же появляются перед глазами — дорогие и фирменные дутые найки. В таких неудобно драться — слишком тяжёлые, слишком неуклюжие… В глазах темнеет, за шиворот течёт, поэтому обернуться или избежать второго удара почти невозможно — под череп будто гвоздь вогнали.

Мысли какие-то глухие и смазанные.

Падать ни в коем случае нельзя, упасть — это смерть, особенно когда кругом ночь и только разозлённое шумное дыхание сверху.

Падать нельзя, но его уже берут за волосы и с силой прикладывают лицом об асфальт. Как из деревянной коробки — приглушённо, тихо, сквозь писк в ушах, — на краю сознания вспыхивает звук быстро приближающихся шагов, и это последнее, что он слышит.

У Рыжего бывают плохие дни.

Не то чтобы он сразу заметил его отсутствие.

То есть, да, ещё в среду он бы заметил сразу. В среду он стоял посреди кишащего людьми парка и орал в удаляющуюся спину: один ужин, и я от тебя отъебусь! В среду у него были ледяные руки и ледяная ухмылка на губах, от которой к вечеру начало сводить мышцы лица.

В среду Хэ Тянь представлял собой статую эпохи ренессанса, которая воплощала человека с протянутыми руками: дружи со мной, дружи со мной, дружи со мной. У меня никогда не было людей, похожих на тебя. У меня никогда ещё так не горела задница от того, что кто-то добровольно отказался проводить со мной время.

Сегодня понедельник, и Рыжего в школе нет — это становится ясно после пятого урока, когда он не появляется в курилке, не выходит погонять мяч на площадке, не бросаются в лицо его волосы — его просто нет. Можно было бы вообще не обратить на это внимание, но Хэ Тянь с субботнего вечера усиленно пытается забыть разговор с Йонгом, который позвонил ему и как бы между делом сообщил:

— А ты слышал, что в пятницу избили кого-то из наших? Не знаю, кого именно. Не знаю, кто. Ночью, недалеко от парка для выгула собак. Завуч сказала, что это парень из нашей школы, но кто из наших мог шататься в такой глуши после полуночи, да? Слухи, наверное.

Хэ Тянь тогда ответил:

— Ага. Наверное.

Ему показалось, что он сейчас начнет задавать тысячи уточняющих и совершенно точно сдаст себя с потрохами. Например: не знаешь, случайно, какой у этого придурка был цвет волос?

Или: и что этот парень? Жив?

Или: Йонг, у тебя никогда не возникало желания зациклиться на человеке, к которому нет ни одного адекватного способа подобраться?

Йонг спас его сам. Он, как генератор бесполезной информации, мог говорить обо всём и сразу. Никакая тема не задерживалась в его голове надолго — господи, храни Йонга.

— Кстати, помнишь Чан Си? Ту симпапулю из старшего класса. Как думаешь, старшекласснице пойти на свидание с парнем из средней школы — это полный зашквар?..

Если бы ты знал, подумал он. И спокойно ответил:

— Нет, думаю, это не полный зашквар.

Полный — это когда ты поклялся себе завязывать, но никак не можешь завязать. Это когда у тебя нет ни одного человека, которого можно взять за грудки и сказать: я не знаю, что мне делать с тем, что со мной происходит, чувак. Вытащи меня из этого болота, чувак.

Поскорее, чувак.

Но болото только сгущается.

В субботу на семейном ужине отец особенно молчалив, а мать особенно уставшая и бледная. Хэ Тянь смотрит на этих двоих, смотрит на Хэ Чэна, смотрит на свой салат. У отца газета в руках. У матери тени под глазами. Хэ Чэн молча ест.

— Как твоё здоровье?

Мать поднимает взгляд, говорит бодро:

— Работы много, некогда болеть.

— И всё же?

— Запись к врачу на следующей неделе. Да и не болит уже почти. — И небрежным жестом потирает кончиками пальцев грудную клетку.

— Не будем говорить о недугах за столом, — прерывает её отец. — Лучше положи Хэ Чэну ещё мяса с подливой.

Хэ Тянь мысленно благодарит неизвестно кого за то, что семейный ужин проходит один раз в неделю, а не два или пять. Или семь. Однажды он бы точно подавился.

Это даже не отвлекает.

Мысли об избитом неизвестном проедали его подкорку целые выходные. Составило бы проблему сосчитать количество раз, когда он брал в руки мобильный, набирал сообщение — что-то вроде «ты там живой?», или «не соскучилась по мне, дворняжка?», или «слышь, кунжут поджаривают или сырым хреначат?», — но стирал ещё до того, как доходил до знака вопроса.

Если этот избитый перец — не Рыжий, на подобное сообщение придет довольно однозначный ответ, в этом сомневаться не приходилось. И всё станет только хуже.

Поэтому лучшим выходом было вбить себе в голову вот что: мне пофиг.

И, блин, получилось.

В воскресенье ему даже удалось посмотреть «Крепкого орешка», ни разу не вспомнить о… лишнем. Мантра «мне пофиг» сработала.

Теперь Хэ Тянь сидит на скамейке, глядя, как парни гоняют по площадке тугой оранжевый мяч, и сжимает в кармане коробок спичек.

Эти дурацкие спички сломали всю стабильность его выходных и его понедельника. Стёрли спасительную мантру, стоило случайно сунуть руку в карман. Как кожуру с апельсина содрали одним большим куском. Чем сильнее Хэ Тянь стискивает зубы, тем сильнее сжимается кулак. Коробок вот-вот начнет мяться. Иррациональное желание достать его из кармана и поднести к носу — это настоящий вынос мозга. Гос-споди, аж зубы сводит от ненормальщины. Какой-то дебильный абсурд.

Он опускает взгляд и напряженно смотрит на носки своих кед.

Вообще-то, Хэ Тянь никогда не пользовался спичками. Он поклонник зажигалок, поклонник прогресса, поклонник комфорта, но в пятницу днем — чёрт, именно в ту пятницу, когда он узнал имя Рыжего, — колесико его любимой зажигалки свернулось и отскочило на асфальт. Зажигалки ломаются — так бывает. Но не всегда в тот момент, когда рыжая дворняга проходит прямо около него.

Рыжий замечает боковым зрением, как о крапиву обжигается: уничтожает Хэ Тяня быстрым прицельным взглядом, как курок спустил — в лицо, на незажженную сигарету за ухом, на расстегнутую спортивную кофту. Бах, бах, бах. Он в немых психах дёргает верхней губой, отворачивается, глубже суёт кулаки в легкую куртку. Бесится. Ткань чётко натягивается на рельефных костяшках.

Судя по выражению лица, Рыжий еле держит себя в руках. Хэ Тянь чувствует себя психом, но ощущает желание потыкать палочкой в эту готовую сдетонировать бомбу. Сознание ещё хранит их утренний разговор, его напряженный голос, его отрывистое «Гуань Шань», от которого сердце на пару секунд остановилось. Сейчас брови Рыжего нахмурены сильнее, чем обычно, рот сжат в тонкую полоску. Так сильно, что ему, наверное, сложно будет долго удерживать это выражение. Но Хэ Тянь ведь не из стеснительных ребят, он ухмыляется и приподнимает подбородок:

— Эй, там.

Рыжий напрягается всем телом, его плечи так сковывает, что кажется, будто они вот-вот порвут одежду. Он не останавливается, и разговаривать с его затылком, честно говоря, откровенно достало. Розовая дымка перед глазами, оставшаяся с утреннего разговора, слетает моментально. Хэ Тянь отталкивается от стены и сгребает Рыжего за шиворот куртки.

— Я к тебе…

Бомбу разрывает с такой готовностью, будто всё, чего ей требовалась — этот крошечный жест.

Рыжий выворачивается резвым волчком, ткань в кулаке трещит, на секунду кажется, что кусок ветровки останется у Хэ Тяня в руках. Через мгновение в плечи прилетает сильный и жесткий толчок.

А в лицо прилетает отрывистое:

— Отъебись от меня.

Это получается на удивление тихо, но звучит, как какая-нибудь «Авада Кедавра» из Гарри Поттера. Секунду назад он был очень близко, поэтому Хэ Тянь чувствует слабый запах сигаретного дыма. Сложнее всего в такой ситуации — удерживать лицо. Это сложно, но с этим можно справиться, поэтому Хэ Тянь с ухмылкой поддаётся. Подыгрывает. Делает шаг назад.

Смотрит, как Рыжий рывком поправляет на себе одежду. Следит, как пытается проглотить свою злость, глядя прямо в глаза.

— Отъебись, — членораздельно повторяет он. — Мы всё вчера порешали. Хватит тут шататься.

— Я тут учусь.

— Я имею в виду, — цедит Рыжий, — хватит за мной шататься. Понял? Дошло? Или повторить?

— Ну что случилось? Двойку получил? Не навалял какому-то бедолаге?

Хэ Тянь не имеет в виду: утром ты был другим, — но Рыжий слышит именно это.

Или, знаете, что-то вроде: я думал, теперь мы с тобой друзья. Ты же вернул мои деньги. Давай постоим, покурим вместе, за руки подержимся, посмотрим на облака, мяч, знаешь, попинаем. Вместе, да?

Рыжий, наверное, понимает именно так, и от этих мыслей выпадает в осадок.

Он выразительно поднимает брови. У него говорящее выражение лица: «серьёзно?». «Скройся в туман». «Ты затрахал». В его взгляде отлично читается всё это, и ещё — напряжённое предупреждение: мы не друзья, дебил. И не будем.

От молчаливых гляделок печёт в висках.

Тем не менее, Рыжий разжимает челюсти:

— У меня всё зашибись. Свинтишь, и станет вообще супер. Ещё чё-то надо?

Хэ Тянь слегка щурится. Он пытается увидеть в этом человеке хотя бы что-то, посмотреть немного глубже непробиваемого кретинизма. И натыкается на глухую кирпичную стену. Снова и снова. Бам, бам, блядь. Бам. Как будто там, чуть глубже, действительно больше ничего нет.

Ладно, решает он.

Разговоры, беседы… пустой номер. Бессмысленно. Не с этим парнем.

Он отводит взгляд, морщится, достаёт из кармана пластиковую капсулу с газом и сломанным навершием.

— Колесо отлетело, с неё не подкуришь.

— Насрать мне, что там у тебя отлетело. — Рыжий снова насилует сжатыми кулаками свои карманы.

Разворачивается и чуть ли не подскакивает на месте, когда Хэ Тянь кладет ладонь ему на плечо. Снова. На этот раз — без намерения выдрать с мясом воротник ветровки.

— Просто одолжи мне подкурить, — быстро говорит Хэ Тянь с неожиданной усталостью, прежде чем у Рыжего изо рта снова начнут литься привычные помои. — Без выебонов. Я ничего такого не попросил.

Статуя имени ахуя.

Рыжий таращится то в лицо, то на руку, которая лежит у него на плече. Если сильно присмотреться, наверное, можно увидеть, как в его голове морскими узлами завязываются извилины от диссонанса происходящего.

А у Хэ Тяня своя вавка в голове.

Ему хочется чего-то необъяснимого. Типа — взять покрепче, впиться пальцами в нагретую кожей ткань, потрясти хорошенько, чтобы мозги, мозги на место встали. Спросить, мол, почему, ну почему ты не такой, как остальные? Что в твоей жизни, нафиг, произошло?! И эта лихорадочная мысль — всё, что успевает оформить в своей голове Хэ Тянь, прежде чем Рыжий ужом выворачивается из-под ладони. Смотрит, как на помойного жука. Снова рывками поправляет куртку, чуть ли не руки отряхивает. Раз — и его нет. И этого прикосновения тоже как будто никогда не было.

Потом он как-то нервно, судорожно лезет в карман.

Шипит:

— Да подавись ты.

И с короткого, сильного размаха швыряет коробок. Жри, мол, заебал. А через секунду уже летит через школьный двор, не оборачиваясь.

Спички ударяют по животу, Хэ Тянь ловит их, трясёт в пальцах. Слышно, что прилично ещё осталось.

Думает: как же ты меня достал. И громко орёт в злую улыбку:

— Премного благодарю! — вслед стремительно удаляющейся спине.

На этот раз он не достоин даже поднятого среднего пальца.

Он опускает взгляд и смотрит на спички.

Вчера — утка с овощами. Сегодня — это. Что это? Благотворительные подношения? Прийти домой и возложить коробок на алтарь, посвящённый Рыжему? Прямо там, рядом со вчерашним подгоревшим ужином? Он закрывает глаза и вытаскивает сигарету из-за уха, сжимает её губами. Господи, какой бред.

Хэ Тянь достает спичку, чиркает серной головкой о шершавый бок, подносит к лицу, глубоко затягивается. Тогда это и происходит. Как обухом по голове. Как контрольный, между глаз.

Он замирает.

Вынимает сигарету изо рта.

Медленно подносит коробок к кончику носа и делает вдох. Ну, блядь, приехали, готово…

Порошок. Немного — кондиционер. Мыло. Запах, который только слегка дразнит обоняние каждый раз, когда Рыжий достаточно близко, чтобы увидеть шрам на его скуле — маленький, похожий на изогнутую запятую, скорее оставшийся после ветрянки, чем поставленный в драке. Этому запаху невозможно дать конкретное название. Скорее всего, так пахнут вещи Рыжего, после стирки лежащие у него в комоде; так пахнет у него дома рано утром, когда никто ещё не начал готовить завтрак. Так, наверное, пахнет от его волос или рук.

…стоп.

Волейбольный мяч громко ударяет о сетку. Кто-то улюлюкает.

В груди замирает и холодеет, а потом вдруг несётся вниз, ударяет льдом под колени и под лопатки. Собирается студеной коркой вдоль позвоночника. Холодеют даже кончики пальцев — хорошо, что Хэ Тянь сейчас сидит на лавке, а не стоит.

От волос или рук?

Серьёзно?!

Он действительно сейчас вспоминал, как пахнет от волос Рыжего?.. Он действительно снова достал коробок сраных спичек из кармана, чтобы проверить, остался ли на плотном картоне этот запах?

Стоп… нет. Не-е-ет, нет!

О такой чепухе он не думал. Всё дело в том, что дурацкие навязчивые мысли, связанные с этим человеком, сидят в голове уже столько времени, что выходят боком. Вот такими бессмысленными выбросами.

Оранжевый мяч подкатывается по асфальту прямо к его ногам и врезается в голень, заставляет слегка вздрогнуть.

— Прости, Хэ Тянь! — кричат с площадки, а Хэ Тянь понимает, что поднял взгляд и смотрит куда-то сквозь машущих ему парней из параллельного класса. — Подашь мяч?

Он моргает раз, другой.

В груди всё ещё неприятно давит что-то холодное и быстро растущее. Он протягивает руки к мячу и ловит в голове отрешенную мысль: чёрт. Это страх.

После того, как Рыжий вернул ему конверт с деньгами, всё как будто вернулось на исходную.

Иллюзорная уверенность в том, что вот-вот, вот сейчас станет проще, понятнее, спокойнее — успокаивает совсем недолго.

Сначала Хэ Тянь смотрит и не верит, он думает, что это развод. Думает даже, что в этом конверте какие-нибудь грязные насекомые, или надрочил он туда, или ещё чего похуже. Но Рыжий просто выпаливает ему в лицо своё имя, и Хэ Тянь понимает — там деньги.

Рыжий недовольно хмурился, но вываливал информацию (которую по крохам пытался выдавить из него Хэ Тянь на протяжении последних недель), с таким видом, будто отчитывал малолетку. Ведет себя, как гордая сучка, которая споткнулась на виду у всех, а теперь с достоинством оправляет платье.

Его зовут Мо Гуань Шань, и со знанием его имени медленно, но верно, возвращается привычная уверенность в себе. Как будто тебя обокрали, а потом подкинули украденную вещь на придверной коврик. Чувствуешь себя то ли победителем, то ли кретином.

Негромкий голос внутри шепчет: ты выиграл.

Второй добавляет: ничего удивительного, это же ты.

А третий всё портит: да, но соизволь помыть нож, которым три дня назад эта бродяжка шинковала салат на твоей кухне.

И ты проводишь отличный выходной. Не ищешь глазами Рыжего. Улыбаешься в ответ на шутки Йонга и Чуни. Не ищешь глазами Рыжего.

Ты возвращаешься домой.

Ты снимаешь сумку с плеча.

Ты заходишь на кухню и смотришь на сраный нож.

Ты понимаешь: ничего не прекратилось. Что-то всё ещё происходит, пусть даже ты теперь не ищешь глазами Рыжего.

Как новенькая «део», которая блестит гладкими боками, словно облизанный леденец, но у которой через неделю после покупки начинает стучать под капотом. Можно не обращать внимания, ездить, выпендриваться перед девчонками, просто врубать музыку погромче, чтобы не слышать, но однажды уйти в кювет, стать смятой консервной банкой. Вот как-то так у Хэ Тяня стучит движок. Но теперь он хотя бы может контролировать свои стрёмные порывы. Вроде тех, что — сорваться в «Тао-Тао» посреди учебного дня.

Вроде тех, что — пожалуйста, поговори со мной, я заплачу тебе, ты только говори.

Вспоминать об этом стыдно… унизительно. Он представляет, как это выглядело со стороны.

Одержимый больной олень.

Обратись к врачу.

Может, у тебя реально с головой непорядок? Может, это только первый этап? А скоро ты начнёшь преследовать людей и душить их кошек проволокой? Ведь всем маньякам было семнадцать, верно?

И вот так, волнами, это то накатывало, то исчезало совсем. Наверное, это хороший знак — у него нет психолога, чтобы спросить.

Иной раз за эти двое суток он почти забывал о том, что нужно мысленно вернуться в эту мёртвую петлю, как инвалиды порой забывают, что им ампутировали ногу — поднимаются с постели и падают, расшибают себе лоб. Старые привычки чертовски живучи.

И всё здорово изменилось всего за несколько дней.

В понедельник он не ищет глазами Рыжего.

Потому что, ну… Рыжий больше не загадка — его зовут Мо Гуань Шань.

Он всего лишь элемент мира, с которым Хэ Тянь не знаком и знакомиться вовсе не хочет. Он посредственность, примитив, машу-кулаками-матерюсь-как-идиот, бактерия, одноклеточное с потенциалом — из этого вполне может развиться разумный организм. Но это не скоро, не сейчас — пока он просто хулиган, таких тысячи, десятки тысяч.

Не стоит даже думать об этом. Увидел, отвернулся и забыл. Идеально. Просто прекрасно. Вы как два монорельса: один на север, другой — на юг. Можно расслабиться, выдохнуть.

Осталось только одно крошечное дельце, которое всё сломает.

Отправиться играть в баскетбол, сесть на скамейку, попить воды, сунуть руки в карманы и наткнуться на долбаный коробок. Чтобы пятница вернулась к тебе, вывернулась тебе на голову, как водопад.

Он думает обо всём этом, выходя из учительской и сжимая в кулаке бумажку с адресом Мо Гуань Шаня.

— Мой одноклассник такой идиот… я хотел помочь ему в пятницу, а он случайно забрал мой учебник, теперь не смогу подготовиться к завтрашнему тесту, а вы знаете, как строга Баожей Ао, верно? Не хочется схлопотать у неё пару, тем более, по этому предмету в конце года у меня будут…

Он не знает, что он буровит и что он делает.

У него есть адрес, есть деньги на проезд и мысль о том, что в пятницу крепко избили какого-то парня из их школы. Всё очевидно.

Если бы, зло думает Хэ Тянь, застегивая ветровку под самую челюсть и сбегая по ступенькам, если бы Рыжий просто и без лишних разговоров принял протянутую ладонь, было бы куда проще. Этот придурок не высек бы никакой искры интереса, всё их знакомство закончилось бы там, около школы, когда Рыжий, избитый, сидел на бордюре и зыркал своими глазищами.

Если бы всё сложилось немного иначе, Рыжий вылетел бы у него из головы уже через минут десять. Да что там, три минуты, если не меньше!

Если бы:

— Кто это тебя так?

— Да забей, это мой товарищ, деремся с ним после школы. А ты тот парень, Хэ Тянь? Я слышал о тебе, ты классный. Сходим вместе на тренировку?

Если бы всё было как всегда, Господи, Хэ Тянь бы даже не вспомнил о нём.

Но что-то пошло не так, как что-то идёт не так, когда встречаешь первого в своей жизни человека, в тебе не заинтересованного. Как белая ворона в стае ласточек. Как мешающая колючая бирка, впивающаяся в седьмой позвонок.

Хэ Тянь обрезает такие бирки под самый корень.

…Рыжий живет в доме с белой калиткой.

Почему-то Хэ Тянь ожидал чего-то другого. Не то, чтобы он готовился войти на подъездную дорожку, усыпанную мёртвыми птицами и напороться на заточенный кол, вкопанный в землю, но белая калитка — это перебор.

Он заходит не сразу.

Сначала сверяется со своей бумажкой, выданной в учительской. Сверяется с номером дома, с указателем на перекрёстке. Бросает взгляд на табличку «Мо» на слегка перекошенном почтовом ящике. Он никогда не был дотошным, но сейчас хочет найти ещё больше доказательств того, что это — дом Рыжего. Где-то на уровне подсознания очень хочется ошибиться адресом.

Он стоит здесь достаточно долго, чтобы занавеску в ближайшем окне беспокойно задёрнули. Слишком яркое солнце мешает рассмотреть, кто это был. Вряд ли Рыжий — он бы уже швырял в него из окна стулья или, чёрт его знает, метал бы кухонные ножи. Открывая калитку, — облупленная краска царапает ладонь, — он вспоминает все эти дурацкие слухи, которые с удовольствием обсасывают в школе. О его отце, поджигающем собак, и о матери, которая стоит на учёте в психиатрической лечебнице.

Люди любят городить какую-то чушь и обязательно верить в неё.

Солнце светит в спину и бликует в окнах. В этом доме всего один этаж, веранда два на два и четыре крепкие деревянные ступеньки. Вторая негромко скрипит, как и петли входной двери.

— Добрый день.

Его мать не выглядит, как шизанутая.

В том, что это мать Рыжего, не приходится сомневаться — да, у неё тёмные волосы, но глаза слишком похожи на солнечный свет, если посмотреть на него через слабо заваренный чай. Крайне редкий оттенок. У Рыжего точно такой же.

Она несмело улыбается. Это до странного приятно. И дверь открывает достаточно широко, чтобы не появилось ощущения, что у их семьи есть секреты. Что сейчас она достанет из-за спины отвёртку и воткнёт Хэ Тяню в глаз.

Он с ответной улыбкой здоровается, мысленно удивляясь двум вещам.

Первая — за её плечом нет трупов обгоревших собак или убитых соседей. Небольшая прихожая и чисто убранный коридор с тремя дверьми и аркой, видимо, в гостиную — это всё. Не так уж впечатляюще для школьных слухов.

Вторая — в этой семье умеют улыбаться.

Он мысленно пытается спроецировать эту спокойную улыбку на лицо Рыжего. Ни хрена у него не выходит, для этого нужна фантазия побогаче.

— У вас почтовый ящик перекошен, — говорит он, указывая себе за спину.

Женщина на миг застывает. Затем часто моргает, улыбка сходит с её лица. Негромко, но быстро, говорит:

— Да, я знаю, если вы по поводу счетов, я уверяю вас, всё будет выплачено, как мы и договорились с господином…

Хэ Тянь никак въехать не может, о чем она, а когда понимает, торопливо выставляет руку.

— Нет, — говорит. — Я пришёл к… Гуаню. Мо Гуаню. Он здесь живёт?

Что-то неуловимо меняется в её лице. Сначала на нём появляется облегчение, а затем — почти сразу, — между бровей пролегает глубокая морщина.

— У него проблемы?

— Нет, я…

— Что… — Она снова часто моргает, закрывает глаза, собираясь с силами, — что он натворил?

— Всё нормально. Мы учимся в одной школе, он забыл отдать мне конспекты, вот и всё.

Её взгляд настолько недоверчивый, неуверенный, что становится не по себе.

— Это точно?

— Совершенно точно.

— Он не ввязался в неприятности?

Хэ Тянь открывает рот, но не знает, что сказать, глядя в обеспокоенное лицо. Не к месту вспоминается собственная мать, вечно занятая и куда-то спешащая, деловая бизнесвумен, работающая в высоком стеклянном здании, у которой своя горничная, прибирающая их просторную квартиру на тридцать четвертом этаже. Которая дежурно целует Хэ Тяня в лоб каждую субботу после ужина, и этого поцелуя хватает на целую неделю вперёд. Ровно до следующей субботы. У которой нет времени даже на консультацию у врача.

На женщине, застывшей перед ним сейчас, не надеты туфли на каблуке и деловой костюм. На ней бежевый фартук с небольшой латкой и домашние тапочки. От неё не пахнет Лакостом, но из дома слегка тянет овощным бульоном и кипячёной водой.

— Я его друг, — говорит Хэ Тянь.

Её лицо снова освещает улыбка, снова немного неуверенная, как будто иначе уже не получается.

— Хорошо.

Говорит она и улыбается шире.

— Хорошо! Пожалуйста, проходи. Как тебя зовут? Гуань никогда не говорил о своих друзьях, я даже не знала, что… что…

Что они у него есть, наверное, хочет сказать она. Но не говорит. Перебивает сама себя:

— Моё имя Пейджи.

Хэ Тянь проходит в прихожую и, пока Пейджи закрывает дверь, мельком осматривает светлые стены, старый коврик под ногами, пару оберегов, висящих над вешалкой для одежды. На низкой обувной полке ровно стоят убитые кеды Рыжего.

— Хэ Тянь, — представляется он, цепляясь взглядом за них, а потом — за небольшое зеркало в деревянной рамке с крошечным сколом на углу. — Очень рад знакомству.

— Как здорово, что ты зашел, Хэ Тянь! — Она возбуждённо переплетает пальцы и прижимает их к груди. — Ты голоден? Не торопишься? Пожалуйста, проходи. Я готовлю лапшу с овощами. Гуань так мало рассказывает о своих делах в школе, я совсем не знала, есть ли у него друзья, а после того, что случилось в пятницу…

Школьные туфли становятся рядом с кедами Рыжего, когда Хэ Тянь быстро поднимает взгляд на лицо Пейджи. Обеспокоенность в её глазах, как сигнальный огонёк с тонущего фрегата. В груди неприятно и сильно жмёт.

— В пятницу? — переспрашивает он.

— Да, он… — Пальцы сжимаются сильнее. — Он в порядке, но…

Чёрт.

Несколько секунд она держит себя в руках. Поджимает губы, а затем отводит взгляд и смаргивает. Кажется, у нее слегка воспалены белки, но рассмотреть не получается, потому что дальняя дверь открывается. Хэ Тянь медленно выпрямляет спину. Застывает, подняв глаза.

От взгляда Рыжего начинает подташнивать моментально.

От взгляда на Рыжего — судорожно сжимается желудок. Скула, глаз, бровь, челюсть — от этой палитры синего, фиолетового и воспаленно-красного сжимаются зубы. Даже ненависть в глазах Гуаня не производит привычного, нужного эффекта, потому что, глядя на его лицо, Хэ Тянь чувствует, как у него дёргается щека по другой причине. Он, черт возьми, зол.

Он пытается мысленно реконструировать драку, воссоздать череду ударов, прилетевших по тощему лицу, но получается какой-то бред, типа: приложили об асфальт. Раз сорок. Это даже не кулаки. Кулаками так не выйдет.

Хэ Тянь все еще скрежещет зубами, когда Пейджи радостно восклицает:

— Гуань, взгляни, кто пришёл!

А Рыжий молчит не потому, что одна часть его губы расквашена — буквально. До мяса. Блядь, по-настоящему, больно — до мяса. Кажется, даже швы видны. Он молчит, потому, что, если откроет рот, его мать услышит всё то говно, которое он собирался вывалить — вовсе не на неё. Хэ Тянь не может отлепить взгляд от содранных костяшек на его пальцах и коротко говорит:

— Привет.

И думает: он отбивался. Иначе и быть не могло.

Рыжий переводит напряжённый взгляд с матери на Хэ Тяня и обратно. Видимо, замечает что-то в глазах Пейджи, потому что на секунду его брови изламываются в странном выражении, которого раньше на этом лице никогда не было. Как будто ненависть на секунду отпускает его шкирку. Он разлепляет запекшиеся губы и говорит ей:

— Пусть проваливает.

По всему видно: хотел сказать что-то совсем другое. Жалящее, грубое, грязное.

— Гуань! — ужасается Пейджи.

— Нет. — Хэ Тянь осторожно касается её плеча, отводит глаза от Рыжего и натягивает на лицо улыбку. — Всё в порядке.

Во взгляде Пейджи растерянность, она всё ещё прижимает сжатые пальцы к груди. Эта женщина ни черта не знает, и почему-то Хэ Тяню очень хочется, чтобы она ни черта не узнала. Никогда.

Пейджи слегка вздрагивает, когда Рыжий разворачивается и резко захлопывает за собой дверь в комнату. Растерянно поднимает глаза.

— Извини, я… у него непростой характер, а после… я уверена, он очень сожалеет…

Хэ Тянь хочет спросить: а уверены, что вы воспитали своего сына?

Вместо этого он повторяет:

— Всё в порядке, я пойду.

— Конечно, но я не…

Он повторяет в третий раз:

— Всё будет в порядке.

А Пейджи… Кажется, Пейджи не верит.

Мать обычно звонит только по пятницам, чтобы удостовериться, что субботний ужин в силе.

С отцом в последний раз Хэ Тянь говорил по телефону лет семь назад, и не то чтобы он был против таких раскладов. У всех с отцами своя Большая История. У него истории почти нет. У него и отца практически никогда не было.

Поэтому, когда поздним вечером вторника на прикроватном столе разрывается звоном мобильный, Хэ Тянь, не глядя, нащупывает его рукой и принимает звонок, уверенный — это Йонг.

Этому полудурку всегда есть, что обсудить. В этом его большой плюс и его же огромный минус.

Хэ Тянь даже взгляд от телевизора не отрывает.

Смотрит, как симпатичная стройная девушка в коротеньких шортах наклоняется, чтобы подтереть Супер Впитывающей Губкой разлитый по полу сок. А если вы приобретете специальный Супер Удобный Держатель, вам даже не придётся наклоняться!

— Что, не спится? — лениво спрашивает Хэ Тянь, сонно моргая.

— Я выслал за тобой машину, — произносит отец, и Хэ Тяня подкидывает с постели. Он судорожно прижимает мобильный к уху.

— Что случилось?

Супер Впитывающая Губка всего за четырнадцать долларов, если вы позвоните прямо сейчас!

— Ты что, совсем идиот?

— Не понял.

— Ты себя видел?

— Ну, видел. Дальше что?

Взгляд Чжо задерживается сначала на рассеченной губе, потом — на разбитой брови. Многозначительно останавливается на глазах. Вот сука. Рыжий подаётся вперёд. Говорит проникновенно:

— Не знал, что тут только моделям можно пиздиться, чувак.

— Послушай… — Чжо откладывает планшетку с какими-то списками и цифрами на стол. Он сам себе бухгалтер и менеджер. — Дай себе ещё, — говорит, — немного времени, ладно? Восстановиться. Отдохнуть.

— Я долбаную неделю из дому не выходил. Этого отдыха достаточно.

— Тебе прилично досталось, ты…

— Мне поебать.

— …выглядишь так, как будто даже я смогу тебя уложить.

— Ну, попробуй.

Конечно, Чжо не пробует.

Чжо тяжело вздыхает и качает головой. Сплетает пальцы. Он не в Клетке, но на нём всё равно его любимая зелёная кепка и красная худи. Он как ходячий неофициальный бренд самого себя.

Рыжий слишком хорошо знает этот вздох, слишком хорошо знает эти сцепленные пальцы.

Он резко поднимается со стула и резко взмахивает рукой.

— Ну и нахер тебя.

— Гуань, послушай…

— Иди ты нахуй, Чжо. Я сам в состоянии решить, когда буду готов драться. Где Ли?

Чжо морщит лоб и жестом, полным раскаяния, разводит руками.

Блядь, если Ли тоже куда-то пропал, дело пахнет жареным. Однажды он уже исчезал — вернулся через пару недель со свежими синяками, оставленными явно не в уличных боях. В них было слишком много личного. Такие синяки оставляют бухие отцы или ёбнутые отчимы.

Чжо как будто мысли читает. Говорит:

— Он предупреждал, что его не будет какое-то время. Не хочет работать без тебя.

И добавляет осторожно:

— Слушай, по поводу Гао…

— Плевать на Гао.

— Я настоял на том, чтобы они больше носа здесь не показывали.

— Им же лучше, — на ходу бросает Рыжий, сверлит разъярённым взглядом железную дверь и здоровяка в чёрной обтягивающей футболке возле неё.

— Я жду тебя в следующее воскресенье, — говорит Чжо. — Могу посоветовать хорошую заживляющую мазь.

Рыжий оборачивается у самого выхода. Рядом с ним тяжело дышит хмурый охранник. Ходят слухи, что он даже говорить умеет, но Рыжий не слышал ни разу. Только тяжёлое, как у питбуля, дыхание. Чжо обожает называть его «секьюрити», но никак не сподобится заказать этому чуваку официальную форму с принтом.

— Я приду в среду, — говорит Рыжий. — И если ты опять выставишь меня, распрощаемся, понял?

Так выглядит блеф. Хорошая мина при плохой игре.

— А в школу ты не ходишь? — Чжо тактично игнорирует вторую часть фразы.

— Ты моя нянька, что ли?

— Боже упаси.

— Увидимся в среду.

«Секьюрити» захлопывает за ним железную дверь так многозначительно, что толчком воздуха даёт по лопаткам.

На улице пасмурно. На лице тоже.

Рыжий знает, как он выглядит. Как будто его отмудохали мордой об асфальт в конце прошлой недели. Поэтому молча хмурится в ответ на взгляды прохожих, когда выходит из переулка и идёт в сторону «Тао-Тао».

Легко сказать «приходи через неделю», когда у тебя в сейфе куча бабок. Урод.

Чжо урод не в том смысле, когда так и чешутся руки рожу начистить. Если так подумать, он прав, и выйти на бой с двумя едва затянувшимися ранами на лице, это всё равно, что сразу объявить всем обо всех своих слабых местах. Или встать посреди военного стрельбища со здоровенной красной мишенью на груди и умереть, прежде чем закончишь орать: «Хуй вы в меня попад…».

Рыжий провожает взглядом автобус, мысленно подсчитывает свои сбережения и немного успокаивается: до среды протянуть можно. Если не покупать сигареты и экономить на проезде. В «Тао-Тао» платят после каждой смены, поэтому с голой жопой он в любом случае не останется.

Безвылазная неделя дома — это три потерянных боя. Обидно. Со школой как-то проще — вчера матери звонила завуч и интересовалась, как здоровье Гуаня. Мать ответила, что уже значительно лучше. Завуч предложила их семье услуги школьного психолога. Мать бросила быстрый взгляд на сосредоточенно жующего свой ужин Рыжего и, прикрыв трубку рукой, вежливо отказалась. Затея с психологом — полное гонево, тут даже в воду не гляди. Рыжий не какой-нибудь шизик.

От мысли о школе начинают ныть зубы. И дело вовсе не в разбитой десне.

Школа означает, что ко всем его проблемам опять добавится этот… уёбок. От одной мысли о нём хочется по чему-нибудь врезать. Эта неделя дома была приятным отпуском по сравнению с тем, как проходили последние полтора месяца.

Как Рыжий ни старался, у него не вышло найти этому объяснение. Мажор, который самоутверждается? Мажор, которому стало скучно? Мажор, которому настолько крышу рвёт от собственной крутости, что он решил посвятить себя дебильным задрочкам?

Что это вообще? Это поддаётся хотя бы какой-то классификации?

У Хэ Тяня хоромы больше, чем вся их улица. Самомнение примерно того же размера. У него дорогая одежда и какие-то галимые чайные духи. Такая порода чуваков — это единственное, что может вывести Рыжего из себя за сотую долю секунды. Как мотор завести. Врн-н-н.

Какого хрена ему неймётся?

Они просто случайно встретились взглядом, когда после боя с Ли Рыжий еле доволок ноги до школы, а там присел на бордюр, дыхалку перевести, потому что в таком состоянии домой было нельзя. Только вот Рыжий отвернулся, а Хэ Тянь как будто до сих пор на него смотрел.

Как тебя зовут. Приготовь мне ужин. Дай мне подкурить.

Рыжий сжимает зубы, и в челюсти тянет тупой нарастающей болью. Чёрт.

Врач сказал: чудо, что тебе не сломали челюсть. Чудо, что это просто сильный ушиб. Чудо, что тебе прилетело в ухо, а не, к примеру, в висок. Шум в голове пройдёт: чудо, что ты вообще слышишь. Чудо, чудо, повсюду, блядь, чудеса.

Почему не случилось другого чуда? Например: Хэ Тяня шибануло амнезией, и он забыл, кто такой Рыжий.

Хотя… по ходу, всё же, забыл.

После того, как Хэ Тянь припирается к нему домой, проходит шесть дней, и каждый из этих шести дней Рыжий гонит от себя мысли о нём подальше. Его невольно накрывает унижением, когда он представляет, что подумал Хэ Тянь, когда увидел их крошечную прихожую. Что подумал бы он сам, если бы жил в здоровенной студии с огромными сияющими окнами от пола до самого потолка.

Он бы подумал: как можно жить в конуре, вроде этой?

Им здесь вообще хватает воздуха, чтоб дышать?

Отвратительные мысли. Ничего подобного раньше даже не приходило ему в голову. Какая вообще, в задницу, разница, что подумал этот уёбок? Пусть дальше жрёт свою утку на ужин и смотрит в свою вонючую плазму. Пусть подавится своими деньгами.

Тем более, после того, как Рыжий сказал ему выметаться, он просто взял и исчез. Сука, просто взял и испарился. Вот это внатуре — чудо! Дэвид Блейн отдыхает.

Аж зло берет от того, насколько гнилыми оказываются эти мажорные существа. Интересно, чего ждал Хэ Тянь. Что Рыжий живёт в таких же хоромах, как и он сам? Что у него стеклянная крыша и Порш припаркован на газоне? Ага. Трижды. Прямо между старым садовым фонтанчиком, плюющим на мамины розы ржавой водой, и сломанным почтовым ящиком, который всё равно косится вбок, сколько его ни приколачивай.

Ну, что ж. Теперь он узнал. Прекрасно. Хуй с ним.

Рыжий против воли ускоряет шаг и хмурится сильнее. От него шарахается какая-то милая девушка, выходящая из кондитерского магазина. До «Тао-Тао» шагать ещё минут семь. Издали уже виден парк и та лавка, на которой когда-то ждал его Хэ Тянь прямо посреди школьного дня.

Рыжий яростно думает: мне поебать. Было и будет.

Думает: какого хуя я вообще о нём вспомнил?

И: если теперь в школе он прекратит преследовать меня, как долбаный доберман, будет лучше для него же. По крайней мере, не придётся поджидать его в коридоре и позорно выбивать дурь. Конкретно так. До бурой юшки из дебильно ухмыляющегося рта.

Этот урод просто-напросто сам себя спас.

Рыжий сначала удивляется, когда Хэ Тянь тупо мимо проходит: никаких задрочливых улыбочек или руки на плече. Никаких: «привет, дворняжка» и «сыграем в мяч после уроков». Никаких странных взглядов, от которых хочется отвернуться, а потом — отмыться. Ничего. Хэ Тянь просто проходит мимо.

У Рыжего аж челюсть отвисает на секунду.

Он смотрит ему в спину и не верит своему счастью.

Нет, конечно, он подозревал, что рано или поздно этот ебанутый интерес подохнет, но чтобы вот так? Чтоб скромное Жилище Мо настолько изменило все слагаемые, что плюс на плюс внезапно дал минус… вот это эффект.

Получается, вот в чём вся тайна? Надо было в первый же день волочить его к себе домой?

Только когда в застывшего Рыжего врезается какой-то перец (судорожно извиняясь и заливаясь обморочной бледностью), его отмораживает. Он отмирает, отводит глаза от болезненно прямой спины Хэ Тяня, который как раз исчезает за поворотом.

Бросает, не глядя:

— Смотри, куда прёшь.

И молча шагает в класс.

Ничего особенного не произошло, но он зачем-то прислушивается к себе. Внутри херово. На удивление. Херово, тревожно. Рыжий убеждает себя, что так в нём выражается буйная радость. Он не особенно к ней привык, так что хрен его знает, может быть, этот зуд в солнышке и напряжённые мышцы лица — как раз то, что надо. Но-о короткая вспышка облегчения, когда это уёбище протискивается мимо, когда даже головы не поворачивает — точно была.

Облегчение сложно спутать с чем-то ещё. Это то, что испытывает Рыжий, когда побеждает бой, когда видит Ли после долгого отсутствия, когда мать улыбается искренне. Когда школьный мажор проходит мимо тебя, ничего не сказав.

Рыжий очень плох в распознавании эмоций, поэтому просто старается выкинуть всё это из головы.

В понедельник Хэ Тяня больше не видно ни в коридорах, ни на площадке. Ни в курилке, ни во дворе. Рыжий пробегает коротким и хмурым взглядом по всем дылдоватым парням, но мажорчика не находит. Интересно, где эта уёбина потерялась.

Он сам не знает, для чего его ищет. Получается само.

Но Хэ Тяня нет, и Рыжий, мусоля фильтр сигареты в зубах, шагает домой.

Во вторник он снова чуть не проходит мимо.

Обычно, когда Хэ Тянь появлялся в пределах видимости, Рыжий отводил взгляд и упёрто смотрел в противоположную сторону, уходил, добровольно сдавал позицию. Даже если бы ядерный взрыв шибанул за спиной Хэ Тяня, он бы не повернул головы. Всё, что происходило на той стороне света, где был Хэ Тянь, резко переставало его интересовать. Резко прекращало своё существование.

Сейчас Рыжий подпирает лопатками стену курилки и исподлобья следит за теми, кто заходит на школьный двор. Конечно, никого не ждёт. Просто наблюдает.

Первым он видит Йонга. Этого педоватого дружка мажорчика, который носит психованные футболки со странными надписями и вылизывает глазами каждую девчачью жопу в школе. Сегодня на нём белая футболка с кривым принтом «Даже темнота боится Чака Норриса». Выглядит жалко.

Йонг активно жестикулирует и что-то рассказывает, как обычно, только вот слишком часто косится на Хэ Тяня, идущего рядом. Как будто проверяет его реакцию.

У Хэ Тяня обычное выражение лица: то ли надменное, то ли выёбистое. Наверное, дело в этом блядском изгибе губ. Он смотрит перед собой, солнце бьёт в неподвижную рожу, глаз не видно за солнцезащитными очками, рука сжата на лямке сумки. Не то чтобы Рыжий изучал его поведение, но обычно он руки держит расслабленными. Так, просто наблюдение. Просто привычка бойца — замечать мелочи. Следить за руками.

Боже, какого хрена.

Рыжий резко мажет бычком по стене, щёлкает его в урну и несётся вверх по школьным ступенькам, прежде чем Хэ Тянь и Йонг подходят к курилке. Прежде чем замечают его.

Что-то в сегодняшнем дне необъяснимо выводит из себя. Он бесится.

Сдавленно матерится и бросает какую-то мерзость девчонке, на которую налетает в коридоре. Она роняет сумку; тут же слышится пластиковый цокот по полу. Они оба молча смотрят на рассыпанную стопку тетрадей и разлетевшиеся из пенала цветные ручки.

Рыжий рычит:

— Твою ж…

Приседает и начинает резкими движениями собирать всю эту ебаторию. Мать твою. Какого фига стоять посреди коридора. Через секунду девушка тоже опускается рядом, как будто ей подломили колени, поднимает сумку, складывает свои тетради обратно в аккуратную стопку.

Рыжий на автомате считает подобранные ручки и шумно, разъярённо сопит.

— Пожалуйста, извини, — говорит она.

Рыжий молча считает: четыре, пять.

— Я немного неуклюжая.

Шесть. Семь. Сколько у неё, блядь, ручек?!

— Совсем не смотрю под ноги. — Она сдувает с глаз мягкую чёлку, задевающую ресницы, и Рыжий чувствует её неуверенный взгляд. Зло косится в ответ и бурчит:

— Чего вытаращилась?

— Это ты… друг Хэ Тяня?

— Что?! — выпаливает он, чуть не выронив букет разноцветных ручек. Это было реально внезапно. — Что ты несёшь. Нет, я не друг этого уёбка.

— Прости, я… я видела вас и решила…

Она быстро облизывает губы, и Рыжий замечает, что волосы собраны на затылке в неряшливый хвост, так что несколько медовых прядей выпадают из-под резинки и касаются покрасневших щёк.

Что за день.

Он грубо суёт ей ручки. Замечает валяющуюся недалеко точилку и тянется за ней. Неловко сталкивается с её пальцами. Отдёргивает руку и резко поднимается. Мрачно смотрит в сторону. Она поднимается следом.

Говорит:

— Меня зовут Ван.

Рыжий хмурится. Подтягивает съезжающую лямку рюкзака на плечо и почему-то смущается. Отвечает негромко, глядя на бесконечный ряд железных шкафчиков:

— Да пофигу мне, как там тебя…

— Вот это манеры.

И этот голос шилом впивается в мозг. Рыжего почти коротит.

Он резко оборачивается одновременно с тем, как Ван поднимает взгляд ему за плечо.

«Даже темнота боится Чака Норриса» и Хэ Тянь стоят за его спиной. Оба. Хэ Тянь поднимает руку и снимает с носа очки. Судя по теням под его глазами и бледным заострившимся скулам, уёбку действительно жопа. Несмотря ни на что, на его лице появляется неживая, натянутая усмешка.

Рыжий смотрит на неё, как идиот.

— Это тебя, что ли, на прошлой неделе отпинали? — подаёт голос Йонг.

Приходится рывком перевести взгляд.

— Не твоего ума дела, мудень.

Йонг с коротким смешком поднимает руки в карикатурном «сдаюсь». Слегка наклоняется вбок и заискивающе улыбается Рыжему за спину.

— Хэ-эй, кто тут у нас. Привет, милашка.

Ван неуверенно здоровается в ответ.

Рыжий ещё несколько секунд сверлит сложным взглядом сложное выражение лица Хэ Тяня, а потом резко обходит его, задевая плечом. Как когда-то. Но на этот раз практически не чувствует сопротивления. Не чувствует отдачи. Сука, что с этим уёбком не так?

Школьный коридор летит навстречу.

С каждым злым шагом Рыжий повторяет про себя: иди нахуй. Иди нахуй. Просто иди нахуй.

В среду Хэ Тянь опять это делает.

Молча проходит мимо. И в Рыжем одно желание: догнать его, взять за волосы и ебануть лицом о своё колено. Пиздить, пока он не оживёт, не поднимет глаза, не ухмыльнётся, как ухмылялся раньше, широко, чтобы было видно кровавые зубы, и не скажет:

— У меня предложение.

Посмотрит своими пиздливыми глазами, оближет свои блядские губы, и скажет:

— Приготовишь мне ужин, а я от тебя отъебусь.

Но хера с два.

Хэ Тянь молча проходит мимо. Как будто он, сука, сдох.

Этот уёбок, как древесная тля, прожрал кору Рыжего, а теперь выедает его изнутри. И Рыжему уже надоело считать свои этапы. От яростного смирения («спасибо за одолжение, мудень, кому вообще нужно твоё сраное внимание») до спокойной злости («я просто добью его, чтоб не мучился»).

И если раньше он вообще не думал о нём, то теперь мысль о Хэ Тяне сидит в голове — тупо, — фоном.

Когда он говорит с матерью.

Когда отвечает сквозь зубы на уроке.

Когда заходит в кабинет Чжо и записывается на вечерний бой.

Когда замахивается и со всей дури вколачивает кулак в нос несчастному ублюдку Си, который после этого удара берёт у рефери пятнадцать секунд, чтобы прийти в себя. Когда орёт собравшаяся вокруг Клетки толпа сделавших ставки зевак, которым лишь бы поглазеть на уличный мордобой.

Когда смотрит на себя в отражении зеркала здоровенного лифта — Си, сучка, всё-таки крепко залепил ему пару раз, рана в углу губ снова открылась, а на скуле уже вспухла новая гематома, — щурясь от сияющих лампочек, натыканных здесь по всему потолку.

Что за мажористые приколы — чем ярче, тем пизже? Как, блин, попугаи.

Это единственное, о чём он себя спрашивает. Больше не задаётся никакими вопросами, ни одного вопроса в гудящей голове. Просто проходит по светлому коридору, останавливается, поднимает руку и стучит в дверь. Так стучит, чтобы все услышали.

Так стучит, чтобы не передумать. Я злой и страшный. БАХ-БАХ-БАХ.

И лёгкая паника нападает только в тот момент, когда щёлкает замок. Рыжий быстро берёт себя в руки, стискивает влажным кулаком подкладку куртки в кармане.

Думает раздражённо: успокойся, блядь.

Хэ Тянь удивлённо приподнимает брови. Скользит по нему быстрым, деревянным взглядом, у него осунувшееся бледное лицо. А Рыжий — злой и страшный. Он немного на взводе. Хмурит рожу в ответ.

И оба молчат.

Рыжий сильно сжимает губы, поднимает подбородок. И прежде чем успевает хоть что-то сказать, Хэ Тянь отступает, пропуская Рыжего в квартиру.

Просто бросает открытой дверь, идёт в глубину комнаты. Рыжий заходит следом, потому что, что он, дебил — прийти и стоять на пороге?

Рядом с диваном валяется пара журналов и стоит чашка. Чай? Кофе? Вода? Фрэш из сраной дыни юбари? Здесь не пахнет ничем. Только страницами глянца и сияющим ночным городом. На Хэ Тяне мятые домашние штаны и боксёрка. Свет приглушен. Конечно, счета за электричество недешёвые для таких-то хором. Хотя… вряд ли поэтому.

Рыжий закрывает за собой дверь. Осматривается. Ни хрена здесь не изменилось. Стены голые, как в морге.

Он внезапно вспоминает, как стоял на этом самом месте и насмешливо бросал через плечо: «что ж тебя не спасают твои друзья?».

Тогда Хэ Тянь почти вынудил его прийти сюда. А теперь он пришёл сам, по делу. Кстати, об этом.

Хэ Тянь на диван не садится — опирается задницей о спинку и складывает руки на груди. Устало смотрит на Рыжего, приподняв голову.

— Ты спички мне не вернул.

И, больно пожевав кончик языка, добавляет:

— Уёбок.

Только вот на «уёбка» Хэ Тянь не реагирует. Спокойно поднимается, подходит к прикроватной тумбочке, достаёт из ящика спички. И от того, с каким пустым выражением лица он всё это делает, хочется разбить ему нос.

Рыжий суёт коробок в карман. Коробок был в руке у Хэ Тяня всего секунд десять, но тонкий картон как-то успевает оставить на себе призрачное тепло.

— Не думал, что ты запомнил, где я живу, — говорит с тенью насмешки, садясь на диван.

Было не сложно.

Рыжий молча кривит губы, разворачивается и идёт к двери. Мысленно готовится бросить ему в ответ какую-то гадость, когда Хэ Тянь схватит его за плечо, остановит, скажет что-то типа «что, ехал за спичками через весь город»? Нет, не ехал. Шёл. Но тебе-то оно зачем.

Только вот Хэ Тянь не хватает. Не останавливает.

И Рыжий сам яростно оборачивается у двери. Бросает злой взгляд, цедит:

— Не знаю, что за говно ты задумал, но, на будущее, — мне насрать, понял?

А тот даже не смотрит, даже голову не поворачивает. Сидит на диване, воткнулся локтями в колени, переплёл пальцы. Профиль подсвечивает ночной город за окном. Рыжего аж к полу примораживает от этого. Ему вдруг почти становится страшно.

Он орёт:

— Алло! Я с тобой разговариваю, слышь!

Хэ Тянь поворачивает голову, касается кончиком языка угла губ. Смотрит, как долбаное привидение из полутьмы. В комнате горит только ночник за его спиной, поэтому всё как-то иррационально-крипово. Тишина тупо давит на уши.

Рыжий уже ни хрена не понимает, поэтому тон не понижает.

— Если весь этот игнор — это какой-то твой план, то он не сработает, понял? Я таких мажоров, как ты, на раз-два, понял? Ты подумай своей башкой на кого нарываешься.

— О, на тебя бы я нарываться точно не стал, — с глухим смешком отвечает Хэ Тянь.

И от этого в грудной клетке слегка отпускает сведенные мышцы. Он в норме. Он в норме, вот они, его интонации. Подъёбливые и мерзкие.

— Что, всю неделю готовился вести себя, как уёбок, пока меня на занятиях не было?

— Меня тоже не было.

Он смотрит ещё недолго, блестит своими глазами, потом опускает руку. Поднимает с пола чашку. Допивает, что бы там ни было, сильно запрокинув голову.

Рыжий думает: какого хуя я стою здесь, как дебил? Какого хуя я вообще обернулся, а не вышел за дверь?

— Чувак, меня правда не ебёт, где бы ты ни был всю неделю. Но ведёшь ты себя стрёмно. Я, бля, не подписывался…

— Ты есть хочешь?

— Чё?..

Хэ Тянь покручивает в руке чашку, поднимается с дивана и идёт в сторону раздвижных дверей.

Там кухня. Рыжий помнит.

Он так и зависает с эмоционально поднятой рукой, которая бессильно падает вдоль тела, когда он остаётся один в комнате. Сквозь приоткрытую дверь из толстого мутного стекла вспыхивает свет. Желтым облаком падает на застеленную кровать.

Серьёзно. Что тут происходит? Мажорчик, что ли, двинулся?

— Тут есть курица, — раздаётся приглушенный голос Хэ Тяня. — И немного риса.

Рыжий, не разуваясь, проходит ко входу в кухню и опирается плечом о перегородку. Складывает руки на груди. Скептично смотрит на приоткрытую дверь холодильника. Хэ Тянь выпрямляется, у него в руках лоток, замотанный пищевой пленкой. Он бросает спокойный взгляд на Рыжего, ждёт ответа. Слегка дёргает бровью. Ставит лоток на обеденный стол. Лезет обратно в холодильник.

Лотка оказывается четыре, и каждый кочует на стол. Все четыре довольно большие для одного человека. Похожи на эти пакеты на вынос, которые выдают в ресторанах с собой. Ни один из них не распечатан.

— У тебя с головой всё нормально? — серьёзно спрашивает Рыжий.

Хэ Тянь закрывает дверь холодильника и говорит:

— Курица или рыба? Есть ещё суши.

Рыжий действительно хочет жрать, он не ел с раннего утра. Но если он сейчас подойдёт и сядет за стол, разве это не будет… стрёмно? То есть. Хэ Тянь, который ведет себя, как будто его неделю по мозгам колотили битами, который задрачивал его, как мог, предыдущие два месяца, который ведёт себя, как самодовольная задница, всегда. И Рыжий. Который просто пришёл за своими спичками. Охуеть, парочка.

— Если ты не хочешь есть здесь, я отдам тебе их с собой.

— Ты всю неделю учился жрать готовить, что ли? — кисло спрашивает Рыжий.

— Нет.

— Чё за ребусы, мажорчик? Ты у меня вот уже где.

Хэ Тянь смотрит на ладонь Рыжего, ребром прижатую к гортани. Отворачивается, снимает с ближайшего лотка плёнку, мнёт её в кулаке. Заглядывает внутрь.

— Курица и рис, — говорит. — Иди вымой руки.

И открывает микроволновку.

В ванной Хэ Тяня Рыжий чувствует себя полным говном. Эта ванная — произведение искусства на изогнутых ножках, — не идёт ни в какое сравнение со старенькой душевой кабинкой с треснутой дверцей и унитазом с зелёным ободом у Рыжего дома. Но здесь ничего не идёт в сравнение с домом Рыжего.

Разве что запах. Тут как будто никто не живёт.

Подходишь к раковине — легкая отдушка жидкого мыла, закручивающегося перламутровыми волнами в прозрачной капсуле. Возле сушки полотенец — слегка тянет гелем для душа. Запах, скорее, угадывается, чем существует. Дома всегда пахнет приготовленной едой или мамиными розами из сада. Или, если она затевает стирку, порошком. Или мылом. А иногда, когда ей опять становится хреново — лекарствами и болезнью. Но о Плохих Периодах лучше не вспоминать.

Пока Рыжий вытирает руки, он косится на себя в отражении сияющего зеркала с рядом лампочек на верхней панели. Внезапно появляется желание нервно заржать. Но он просто продолжает смотреть на свою разбитую рожу, освещённую как минимум с трёх сторон.

Какой бред.

Что ты тут забыл, чувак. Серьёзно. Что тебе тут нужно?

Как будто чья-то рука сгребла уличного пацана из дождевой грязи, отряхнула и швырнула в вылизанную квартиру, построенную из золота и мрамора, а сверху присыпанную волшебной пыльцой мажорных фей. Он сжимает зубы и отворачивается.

Хэ Тянь уже сидит за столом перед лотком с дымящейся нагретой едой. Поднимает взгляд на вошедшего Рыжего, прекращает крутить в пальцах мобильный.

— Я думал, ты заблудился.

— Иди на хрен.

Рыжий садится на стул и пытается избавиться от ощущения, что вся эта кухня сейчас обвалится ему на голову. Он здесь уже был, он тут даже готовил. Но сейчас почему-то кажется, что эта квартира выдавливает его из себя, как гнойник. Может быть потому, что напротив сидит Хэ Тянь, так близко, что под столом можно почувствовать тепло его ног, и смотрит, слегка прищурив воспаленные глаза.

— Я не буду извиняться за то, что здесь дорогая сантехника.

Рыжий хочет огрызнуться, мол, а что здесь дешёвое? Но его накрывает слишком острым облегчением, что Хэ Тянь, оказывается, всё ещё умеет разговаривать, и он отвечает только:

— Как-нибудь проживу без унитаза, подмывающего жопу.

— Приятного аппетита, — выразительно говорит Хэ Тянь.

И это первая яркая интонация в его голосе за последние несколько дней. Не то чтобы они много общались…

Рыжий смотрит, как Хэ Тянь кладёт в его тарелку рис и кусочки пожаренной курицы. Пахнет вкусно. В желудке урчит, он торопливо кашляет, чтоб не спалиться. Но, по ходу, Хэ Тянь всё слышит.

Говорит:

— Не стесняйся. Тут много еды.

Пофиг.

Рыжий уплетает за обе щеки. Сложно только первые пару вилок. Потом, когда он понимает, что Хэ Тянь не собирается глазеть на то, как он жуёт, еда начинает заходить на ура. Действительно, вкусно. Хотя по жесткости риса чувствуется, что приготовлено не сегодня.

По мере того, как пустеет его тарелка, до Рыжего постепенно по новой начинает доходить, что он, вообще-то, ужинает с Хэ Тянем. На его здоровенной кухне. Под его дорогущей и яркой лампой, похожей на длинный багет, спущенный на железной поножке с потолка.

С этим уёбком, который совал ему бабки в конверте, как шлюхе, обслужившей его на дому. И это оказалось ещё более унизительной шнягой, чем казалось до этого.

Рыжий бросает короткий взгляд на лицо напротив.

Хэ Тянь молча ест, собирает вилкой рисовую кашу на средину тарелки, тщательно пережевывает, хотя на вилке риса совсем немного. Он такой обычный, словно ужинает здесь один. Рыжий смотрит на быстро движущиеся желваки — как будто кулак сжимается, и костяшки ходят под кожей. У Хэ Тяня столько еды, а он ни хрена не жрёт, судя по тому, как запали щёки и вылезли скулы. Не то, чтобы Рыжий рассматривал его лицо до этого, но… У матери было так же, когда в Плохие Периоды она на несколько дней отказывалась от еды.

Хэ Тянь поднимает глаза одновременно с тем, как Рыжий — опускает.

— Вкусно?

— Нормально, — мрачно говорит он последнему куску жареной курицы в тарелке.

— Значит, ты хмуришься даже когда тебе вкусно?

Рыжий бросает на него злобный взгляд. Это ещё не ухмылка, но явно что-то, похожее на неё. Хэ Тяня как будто выволокли из криокамеры и оставили размораживаться. В нём постепенно начинает просматриваться тот уёбок, которого Рыжий знал до того, как они начали вместе ужинать и не посылать друг друга при встрече.

— Какого хуя с тобой творится?

— Почему из тебя вечно прёт эта помойка? — задаёт встречный вопрос Хэ Тянь своим обычным, будничным тоном, тщательно собирая остатки риса на вилку. — Ты не умеешь общаться нормальными, человеческими словами? У тебя настолько приятная мать. Ты точно не приёмный?

Рыжий медленно поднимает голову и чувствует, как ему на глаза опускаются красные шторки.

— Ещё раз скажи что-то о моей матери.

— Пейджи — прекрасная женщина. Но я говорю о тебе.

Рыжий со звоном откладывает вилку. Хэ Тянь резко поднимает глаза. У него настолько глубокие тени под нижними веками, что они почти отдают в бордовый. Почти касаются переносицы. А взгляд — стеклянный. Кажется, если сейчас с замаху пиздануть ему в лицо, он даже не моргнёт.

Рыжий шумно дышит носом и подаётся вперёд.

Шипит:

— Ужин просто охуенный. Ещё раз начнёшь заёбывать меня в школе, пожалеешь. Где бы ты ни шатался всю прошлую неделю, мне… до одного места мне. Просто прекрати меня напрягать. Уяснил?

Мажорчик спокойно смотрит на него в ответ. Потом протягивает руку, берет чистую салфетку и осторожно промокает Рыжему разбитый угол рта.

Отшатывается Рыжий только через пару секунд — настолько он охренел. Просто врезается спиной в жёсткую спинку стула и зачем-то вытирает запястьем рот. Затем ещё раз. И ещё. Недоумённо морщит лоб. Выдыхает:

— Бля…

Хэ Тянь молча рассматривает кровавое пятно на своей салфетке, а потом поднимает подбородок и говорит:

— Я был на похоронах.

— Хоронил свою адекватность? — ядовито шипит Рыжий, подскакивая со стула. — Придурок. Ещё раз меня тронешь…

— Нет. — Хэ Тянь аккуратно складывает салфетку и кладёт на стол. — Хоронил свою мать.

И, на полпути к двери, со сжатыми кулаками и стиснутыми зубами, алеющими кончиками ушей и чокнуто колотящимся сердцем, с мерзко жужжащими словами на кончике языка и вздыбленными волосами на загривке Рыжий застывает на месте.

Такие новости немного похожи на маленькое землетрясение в груди.

Рыжий ни разу не видел его мать, да ему было откровенно поебать, что за женщина воспитала такого кретина, но на секунду Рыжий представляет, что умерла Пейджи, и сердце покрывается льдом. И смесь иррациональной жалости, адекватного сочувствия и бешеного раздражения — это коктейль, от которого начинает крутить в животе.

С Хэ Тянем проще не становится. С ним, по ходу, не бывает просто. Этот кокон, в который он время от времени зарывается, приходится сдирать с него силой, с мясом. Пока не закостенел, пока не сожрал его целиком. Говорят, если помогать бабочке вылупиться, она никогда не сможет летать.

Но Рыжему поебать на полёты.

Он с силой пихает Хэ Тяня плечом, когда тот перекрывает ему дорогу в школьном коридоре и колотит кулаком Хэ Тяню в дверь поздним вечером.

Он кроет Хэ Тяня матом, когда тот в очередной раз не замечает его, погрузившись в свои мысли, и готовит Хэ Тяню овощи с мясной подливой по рецепту, который любила его мать.

Он игнорирует сообщения Хэ Тяня, швыряя телефон на матрас с такой силой, как будто хочет пробить кровать насквозь, и с сарказмом протягивает, находя в его квартире сложенный мольберт: «Ну, чё ещё? Может, ты и на скрипке лабаешь?»

Через пару дней Йонг подходит к Рыжему в школе. Он выглядит охренеть, как решительно, даже сложил руки на груди, но надпись «Я Король Единорогов» на футболке видна всё равно. И это пиздец.

— Привет.

Рыжий промокает взмокшее лицо полотенцем. Бросает мяч остальным парням на площадке, сам идёт к лавкам. Йонг торопится за ним.

— Классная футболка, — говорит Рыжий, скручивая крышку с горлышка бутылки.

— Хэ Тянь сказал мне, что ты считаешь все мои футболки кончеными. Но спасибо.

Рыжий молча и жадно пьёт, пока бока бутылки не слипаются посередине. Выдыхает. Осматривает площадку. Нашаривает в кармане сигареты. И натыкается взглядом на Йонга.

Он ещё здесь.

— Что тебе надо?

— Я друг Хэ Тяня.

— Поздравляю. Съебись, дай мне отдохнуть.

— Нет, послушай меня. — Йонг кладёт руку ему на плечо и тут же слегка робеет под ледяным взглядом. Но руку, на удивление, не убирает. Сжимает плечо крепче. — У него сейчас непростой жизненный период. А ты не хороший парень, вся школа знает, кто ты и кем был твой отец. Так что…

Йонг болезненно орёт прежде, чем успевает закончить свою мысль. Он выгибает спину, пытаясь облегчить давление на заломленное за лопатки запястье. Рыжий рычит ему в затылок:

— Ещё раз подойдёшь ко мне, я сломаю её нахуй, ясно?

— Пусти!

— Что ты хотел сказать о моём отце?

— Н-ничего!

— Уверен?

— Да ни хрена я не хотел сказать о нём, отпусти меня!

Рыжий отпихивает его вперед. Йонг сгибается пополам, прижимая локоть здоровой рукой.

— Ты что, дикий?! — орёт он. — Господи!

— Всё нормально, — громко говорит Рыжий вытаращившимся на них парням, застывшим посреди спортивной площадки. Потерянный кем-то мяч катится по асфальту к другой стороне поля.

Рыжий поднимает отброшенную бутылку. Поворачивается к возмущенно растирающему руку Йонгу. Говорит:

— Я не плохой парень.

— Да, я вижу.

— Просто не лезь ко мне. Не говори о моём отце. Вообще ни хрена мне не говори.

Йонг качает, почти трясёт башкой, как будто поверить не может в какую-то чушь. Говорит:

— У Хэ Тяня, по ходу, с головой совсем плохо.

— По ходу, — справедливости ради, соглашается Рыжий.

— Я не говорил, что у него конченые футболки.

— Ты сказал, что он трахнутый шизик, который носит шизанутые вещи.

— Это не одно и то же.

Хэ Тянь вздыхает. Рыжий морщится. Слушать эти вздохи, лёжа в своей постели — последнее, чего ему хочется перед сном. Но он, сука, слушает. Потому что, — да, это долбаный шантаж, — но Хэ Тянь пообещал дать ему погонять приставку, если он вечером ответит на звонок. Рыжий вовсе не продажная задница, но…

Бля, он простой смертный человек, у которого никогда не было приставки.

И говорить с ним по телефону оказывается не так уж стрёмно. Хэ Тянь чем-то там гремит — похоже на звук, когда чашку ставят на стол. Рыжий опять морщится. Прикрывает глаза рукой и массирует ноющий висок. Свет выключен, но башка всё равно болит.

В комнату заглядывает мать.

— Доброй ночи, милый.

— Доброй ночи, — слишком быстро отзывается он и слегка напрягается, замерев с приподнятой головой. Прислушивается к динамику телефона.

— У тебя чудесная мать, — наконец говорит Хэ Тянь после короткой паузы.

— Если сейчас опять собираешься пиздануть о том, что я приёмный…

— Не собирался, — негромко смеётся он, и от этого тихого смешка Рыжего внезапно прошибает то ли мурашками, то ли холодным потом. Он напрягается с головы до ног. Его окатывает этим, как кипятком обжигает — сильно и ощутимо.

Чё за…

Он резко прочищает горло. Сверлит взглядом тёмный потолок.

— Ты там? — спрашивает Хэ Тянь.

— Нет, — отвечает Рыжий. — Уже съебался.

— И этим ртом ты говоришь со своей…

— Что я делаю этим ртом, придурок, тебя вообще не… в смысле… — он прерывает сам себя и сдавленно матерится. Хэ Тянь молчит, но когда снова начинает говорить, в его голосе слишком явно слышна улыбка.

— Я привезу приставку завтра утром. Будь дома.

Он видел его нормальную улыбку всего один раз — и уже почти забыл, как она выглядит. Без налёта выебонства и всего остального говна. Простая и искренняя улыбка. И сейчас он не может себе представить эту улыбку в сочетании со стеклянным взглядом Хэ Тяня. Он вообще не собирается её представлять. Но улыбающийся голос лизнул в самое ухо, и теперь Рыжий чувствует, как быстро и неприятно потеют ладони.

Он стискивает зубы и отнимает горячий телефон от пылающего уха. Сбрасывает звонок. Подвисает на пару секунд, а потом бьёт мобильным по одеялу.

— Твою мать, — шипит он и зарывается лицом в прохладную наволочку.

— Придурок, — шипит он.

— Какая радость! — восклицает мама.

— Мам…

— Почему ты не сказал, что твой друг снова придёт к нам в гости? Проходи, пожалуйста, Хэ Тянь!

Рожи довольнее, чем у Хэ Тяня в тот момент, когда он с приставкой подмышкой переступает порог их дома, Рыжий не видел уже очень давно. Он с мрачным смирением смотрит, как мажорчик нежно улыбается Пейджи, и у него в сердце на секунду отказывают все имеющиеся клапаны. Просто небольшой и застывший толчок. Но через секунду всё снова нормально.

Хэ Тянь поднимает взгляд и легко подмигивает ему. Рыжий закатывает глаза и идёт в гостиную. Он честно заслужил эту приставку. Отработал целую неделю игры на ней.

— Ты голодный, Хэ Тянь? Позавтракаешь?

— Нет, спасибо, — говорит Хэ Тянь. — Я ненадолго.

И заходит в комнату за ним. Мама торопится следом.

— Я почти закончила готовить рисовую лапшу, — частит она, прижимая руки к груди. — И Гуань только что заварил целый чайник травяного чая.

— От чая не откажусь.

Маму сносит на кухню со скоростью ветра. Рыжий со вздохом закрывает глаза.

Он упрямо отрубает в себе тот отдел мозга, который со вчерашнего вечера пропитывает его голову мыслями, что Хэ Тянь снова почувствует сраный контраст между их домами. Этот мажор из крутейшей стеклянной высотки с сияющими лифтами и перламутровым жидким мылом только что поднимался по старым, скрипучим ступенькам и шагал по затёртому коврику с таким видом, словно его внезапно занесло в Эдем.

— Сюда? — спрашивает он, кивая на телевизор.

Рыжий хозяйским жестом усаживается на диван и складывает руки на груди.

— Ты чё, видишь ещё места, куда можно её подсоединить? Не знаю, попробуй к холодильнику. Кухня вон там.

— Ты всегда недоволен, — говорит Хэ Тянь, опускаясь рядом с телевизором и распутывая провода, торчащие из приставки. — Это ненормально.

Рыжий смотрит на проступающие позвонки у основания черепа Хэ Тяня и думает: я скажу тебе, что ненормально.

Он думает: вот эта вся херня — ненормальна. Наша с тобой дружба, или что это вообще такое. Что бы это ни было. Чем бы ни были эти вечерние звонки и редкие совместные ужины. Чем бы ни были эти шатания по его студии, короткие взгляды в школе, разговоры с Йонгом в стиле «обидишь моего друга — получишь пизды». Вся эта хренотень.

Каждый раз, вдыхая безвкусный запах его квартиры, Рыжий чувствует, что заходит немного дальше, чем в ванную комнату, чтобы помыть руки. Немного дальше, чем на кухню, чтобы взять из холодильника бутылку воды. Немного дальше, чем к книжному шкафу в углу комнаты, чтобы увидеть, что он читает.

Вчера Рыжий, сунув руки в карманы, останавливается у здоровенного окна, глядя как внизу яркими точками фар движется по трассе бесконечный ряд машин. Как зажигаются и гаснут окна в высотках вокруг, как мигает вдалеке вышка. А потом натыкается на отражение собственных глаз. И, чуть дальше, у себя за спиной — на сидящего на диване Хэ Тяня. Он курит, откинувшись затылком на спинку, расставив ноги, поставив на одно бедро стеклянную пепельницу. Курит, повернув голову к Рыжему, глядя на него, и отсюда не видно выражения его глаз. В любом случае, когда Рыжий оборачивается, Хэ Тянь уже залипает взглядом в выключенную плазму и снова выглядит, как долбаный манекен.

Чем бы ни было всё происходящее — это ненормально. И ненормально то, что Рыжий позволяет этому продолжаться. В нём как будто запустили дозиметр, и каждый раз, когда импульс учащается, Рыжий чувствует, что можно поднять его ещё выше. Найти ещё большую частоту. Дожать уровень до максимума. Он не знает, нахрена, но это работает, как наркотик. Оторваться невозможно. В последний раз его так захватывал бой с Ли, когда ему удалось повалить его на лопатки. Рыжий вышел из Клетки, отпизженный до кровавых пузырей, но счастливый донельзя.

Он смотрит, как Хэ Тянь подключает провода приставки к панели за телевизором, и вместо всего этого говорит:

— Не смей вербовать мою мать.

На что Хэ Тянь берёт покоцанный временем пульт и безмятежно отвечает:

— Ничего не могу поделать. Женщины от меня без ума.

И мать действительно без ума от этого уебана.

И весь окружающий мир без ума от этого уебана.

И когда Рыжий лихорадочно вдавливает кнопки в джойстик, пытаясь завалить персонажа, за которого играет Пейджи (беспорядочно нажимает на всё подряд, время от времени запальчиво интересуясь у Хэ Тяня, «который из этих мужчин герой, которым я играю?»), он закусывает нижнюю губу, забывая обо всём на свете, кроме того, что на небольшом экране телевизора сейчас Сабзиро, которого выбрал Хэ Тянь для матери, медленно, но уверенно, отнимает у Скорпиона Рыжего оставшиеся жизни. И когда Скорпион с достоинством откидывается, а Сабзиро исполняет кровавейшее фаталити с выдиранием позвоночника, а мама вскакивает с дивана, вскидывает руки и издаёт победоносный клич, Рыжий понимает, что смеётся, уронив голову в ладони. Понимает, что поднимает взгляд и смотрит, как Хэ Тянь обнимает Пэйджи за плечи. Поздравляет её с чистой победой профессионала, а потом натыкается взглядом на улыбку Рыжего и застывает, как будто внезапно забывает сделать вдох.

И застывает всё. Если бы какой-то мудила сейчас додумался кинуть в окно камень, он бы просто завис в воздухе вместе со стеклянными осколками.

И вдох действительно сделать очень сложно.

И прежде, чем резко отвернуться, уставившись на свой джойстик, Рыжий понимает. Он знает наверняка, почему весь окружающий долбаный мир без ума от этого уебана.

Блядь.

Ковролин под ногами такой мягкий.

Рыжий отрешённо думает: сколько же бабок угрохали на эту помпезность. Ему это не особенно интересно. Просто… дурацкая мысль.

У него сильно болит губа. Болят руки и ребра. Почему они так любят бить в челюсть и в зубы — загадка. Может быть, это что-то по Фрейду. Рыжий обычно целит в солнышко, чтоб сразу минус дыхалка. Так проще. В рожу — как-то слишком лично. Вот мажорчику в рожу он бы звезданул. А в Клетке — нет. Там нужно другое.

Когда Рыжий стучит, — громко, как обычно, — на двери остаётся небольшое бурое пятно от расквашенных костяшек.

Рыжий смотрит и думает — пиздец. Ходячий фарш.

Но когда Хэ Тянь открывает дверь, он больше не думает ничего.

Дверь открывается вовнутрь, а Рыжий встал так близко, что теперь почти на пороге. Хэ Тянь секунду хмурится, как будто только проснулся. Видимо, опять сидел на своём диване и таращился сквозь журнал. Теперь он коротким мазком осматривает всё тело Рыжего от носков убитых кед до глаз.

Говорит спокойно:

— Почему ты всегда избитый до полусмерти.

И это тоже не вопрос. Тоже просто дурацкая мысль.

На нём худи с крупной змейкой и закатанными рукавами. Домашние штаны и небольшой мазок соуса на щеке. Рыжий глубоко дышит носом и внезапно чувствует… запах.

Из квартиры пахнет едой.

Горячим мясом, печеными овощами. Приправами. Чем-то вкусным и аппетитным. Тёплым, как дома.

— Есть будешь? — спрашивает Хэ Тянь. Неловко показывает себе за плечо. — Я ужин приготовил.

Он приготовил ужин. Он приготовил долбаный ужин.

Рыжий хмурится.

Протягивает руку и сгребает в кулак крупную змейку на его худи. Делает шаг в эту мажорную квартиру, в эти ночные огни за стеклом, в этот запах и этот взгляд. И сталкивается разбитыми губами с горячим ртом.

Это даже не больно.

Не больно, когда Хэ Тянь, застывший на секунду, приходит в себя и, как ненормальный, обхватывает его затылок, с ходу делая поцелуй глубоким, — глубоким, — и теперь вкус крови не только у Рыжего на языке. Хэ Тянь как будто боится, что лафа сейчас закончится. С ходу начинает задыхаться, отрывается от Рыжего, заглядывает ему в глаза. Тотальная растерянность. Как у мальчика, заблудившегося в лесу. А потом целует опять. Мажет губами по его губам. Закрывает глаза и изламывает брови. Сипло дышит и гладит стриженные волосы у него за ушами.

У Хэ Тяня знатно срывает гайки. Рыжий смотрит, не отрываясь, как его корёжит, и это тоже похоже на маленькое землетрясение в грудной клетке.

Он отвечает на поцелуи и продолжает смотреть. Впитывает в себя этого ебанутого, как губка. Очень сухая губка, которую бросили в миску с водой. Это как кино. Он горячо дышит приоткрытым ртом и скалит зубы, когда Хэ Тянь толкает его от себя, к стене, но тут же оказывается рядом, притирается к его телу. Не отпускает ни на секунду. Приближает своё лицо к его лицу, смотрит в глаза горящими глазами, касаясь носом его носа.

Я ненавижу тебя, думает Рыжий. И это самая трезвая мысль за всю его жизнь.

— Я ненавижу тебя, уёбок. По-настоящему.

Хэ Тянь гладит его по лицу и кивает.

Хэ Тянь гладит его по губам и говорит что-то.

Кажется, он говорит: хорошо.

Рыжий то ли стонет, то ли рычит, выёбывая языком изо рта Хэ Тяня всё то дерьмо, что он ему говорил, всё то дерьмо, что он ему ещё скажет. Этот придурок приготовил для него ужин. В квартире этого придурка запах запечённого мяса.

Хэ Тянь без остановки гладит его по скулам, по челюсти и по шее, и пальцы скользят по коже, будто он засыпал и просыпался с мыслью о том, как делает это, минимум несколько лет подряд. Он оставляет в покое его губы и шелестит щекой по уху Рыжего, зарывается носом в короткие волосы, а рукой — в отросшие на затылке. Крепко прижимает к себе. Замирает на вдохе.

И Рыжий не двигается тоже.

Он чувствует, как остро режет в глазах, и думает, что до этого момента его обнимала только Пейджи. И ему до судороги хочется ударить Хэ Тяня, отпихнуть от себя и пулей вылететь из этой квартиры, спуститься вниз и бежать до самого дома.

— Ты есть будешь? — очень хрипло спрашивает Хэ Тянь.

И Рыжий кивает:

— Да.

Рыжий с тяжёлым вздохом отрывается от телефона и смотрит на учителя. Вспоминает, как пару дней назад Ли молча, с убийственным скептицизмом, сверлил сложным взглядом надпись на футболке Йонга: «Можешь Потрогать Меня За Задницу, Если Купишь Мне Пиццу». Он тогда перевел взгляд на Рыжего и спросил:

— Серьёзно?

А Рыжий ответил:

— Я предупреждал их, что это хуёвая идея.

Ли кивнул и снова задумчиво уставился на дебильную футболку.

Учитывая, что на фоне массивного Ли, Йонг был больше похож на сморчок, повисший на кусте, чем на человека, он, нужно признать, держался неплохо. И учитывая, как одержимо он рвался познакомиться со всеми друзьями Рыжего, которых оказалось… один. Разбивающий лица здоровяк. Он даже почти не расстроился.