Сколько Каллен себя помнил, Ферелден пах давленной в пыли травой и жаром земли, перемешанной с осколками камней. Пах плотным бархатом, магией, камнем и тюремным контролем.

Иногда ему казалось, что других запахов не существует. Спёртый кирвоколлский дух ржавых цепей и соли стал для него чем-то диким и новым. Из порта тянуло гнильём, а от Нижнего города — битой псиной. В Эльфинаже всегда стоял тяжёлый воздух, пропитанный корой мёртвых, сухих деревьев. Клоака собрала в себе всю эту вонь, добавив к ней стойкий дерущий дух мертвечины. В Кирвоколле всегда было слышно море, но почти никогда не видно. Оно билось о стены и накатывало на подгнивающие пристани порта, но отсюда даже море казалось тошнотворной лужей. Семь лет — смрад мёртвого города впитался в костный мозг, грозил отравить кровь, но не успел, сметённый огнём, что вырос в настоящее инквизиционное пламя.

Убежище ошибочно пахло надеждой. Иллюзия, не более того. Надежда, погребённая под сошедшей с гор лавиной льда и снега, снесшей тела сотен храмовников в Убежище, как в выгребную яму, превратив его в ледяную братскую могилу. Смесь тел тех, за кого сражались люди Каллена и тех, за кого когда-то сам Каллен готов был возложить голову на окровавленную плаху. Вместе с лавиной будто рухнул целый мир.

Каллен поклялся не верить больше ни одному запаху в своей жизни, когда появился Скайхолд.

Цепляющий пиками небесный свод, сияющий светлым камнем в лучах горящего меж морозных гор солнца. Устойчивый и надёжный. Крепкий, внушающий, вынуждающий любоваться им, хочешь ты того, или нет. Отсюда не было видно моря, но, поднявшись на Северную Башню и вытянув руку вверх, можно было коснуться облаков. Здесь возвращались воспоминания, здесь возвращалась вера, что когда-нибудь станет лучше.

Скайхолд был прекрасен.

Здесь не пахло ничем.

У раздражения запах Дориана Павуса.

Дориан казался уродливым в устоявшемся и уже привычном к войне мире. Со дня его появления всё шло наперекосяк.

Он был… лишним. Словно огненная птица среди воронов. Это сложно объяснить.

Если бы Каллену приказали отрапортовать, он бы не смог назвать ни одной серьёзной причины своего раздражения. Когда добрый десяток лет имеешь за плечами гарнизон воинов, готовых выдрать себе из груди сердце по твоему приказу, сложно осознавать, что есть другие солдаты.

Дориан — изворотливая гадюка, не солдат.

Скользкий и юркий уж, которого хотелось бросить в раскалённый котёл, чтобы увидеть, как он будет корчиться, насладиться этим зрелищем сполна, но всё никак не удавалось ухватить его за хвост.

Не то чтобы Каллен пытался. Скорее, наоборот — внутренне ощетинивался каждый раз, когда этот маг оказывался неподалёку. Словно воздух в его присутствии вдруг становился отравой, а гибкое тело — смертоносной брешью в небесах, из которой вот-вот полезут демоны, накинутся на Каллена, как псы — на сырое мясо.

Ловить себя на этих мыслях, чувствовать себя настолько незначительным в присутствии мага — унизительно, даже если ты уже пару лет как не храмовник. Но ведь нельзя однажды покинуть Орден и тут же перестать быть тем, кем был большую часть своей жизни. Твои латы храмовника давно носит кто-то другой, а ты по-прежнему опускаешь свой щит во время боя вниз, под углом — чтобы уберечь лицо и грудную клетку от кислоты и магического огня. Это то, чему тебя обучала Церковь и так просто от этого не избавишься. Просто не получится, как у убийцы не получится стать невиновным, лишь отмыв руки от засохшей крови.

Каллен молча сжимал губы и отводил взгляд каждый раз, когда Инквизитор внимательно выслушивал какие-то немыслимые бредни, льющиеся изо рта этой магической сошки.

Инквизитор одобрительно кивал головой.

Инквизитор всецело доверял ему. Пустой номер.

Кассандра каждый раз лишь тяжело вздыхала, ловя остановившийся, тяжелый (ещё более тяжёлый, чем обычно) взгляд Каллена, когда в ставку командования вальяжно вплывал Дориан.

Они уже привыкли. Каллен — нет.

Когда это произошло впервые — прямо, Создатель его раздери, посреди совета! — все на несколько секунд опешили, глядя на явление, толкнувшее тяжёлую дверь плечом и широко улыбающееся, громогласно возвещающее:

— Надеюсь, я не опоздал!

— Что ты здесь делаешь? — после напряжённой паузы потребовала Кассандра, опираясь руками о стол с разложенными на нём стратегическими картами.

— Глубокоуважаемый Инквизитор пригласил меня на ваш тайный бал, — Дориан расекается в карикатурном поклоне, слегка мазнув кончиками пальцев одной руки по застланному ковром полу, учтиво склонив голову, словно перед ним стоит как минимум сама королева Анора.

Концентрат издевательства Дориана на концентрат раздражения Каллена даст смесь похлеще той взрывчатки, которая когда-то отправила половину Кирвоколла на воздух, думает он.

— Верно, — говорит Инквизитор, обращаясь к Кассандре, — я посчитал, что нам могут пригодиться его знания здесь.

И снова тишина. Каллен не двигается, лишь стискивает челюсти и чувствует, как закипает гнев Кассандры.

Спор тихий, но яростный. Она что-то негромко, но жёстко говорит, повернувшись к Инквизитору, а тот отводит её на несколько шагов в сторону, спиной отгораживая от остальных — напряжённых голосов не разобрать. Лелианна прикрывает глаза и потирает кончиками пальцев висок. Мадам Монтилье делает вид, что её чем-то чрезвычайно заинтересовал пергамент, лежащий на краю стола, с подробным отчётом лейтенанта Кадрима о патруле на тракте к Редклифу.

Каллен молча смотрит, как Дориан поднимается из своего карикатурного поклона.

Каллен чувствует, как у него дёргается щека.

О, этот змеёныш с удовольствием устраивает целое представление. Сначала из-под упавших на лоб волос появляется лукавый взгляд, затем — кошачья ухмылка, а затем Дориан полностью выпрямляет спину и складывает руки на груди. Смотрит на присутствующих, высоко подняв голову, то ли демонстрируя себя, то ли изучая каждого из стоящих у стратегического стола. Когда цепкий взгляд касается лица Каллена, тому кажется, что всё это затеяно назло ему.

Бред. Он хорошо изучил Дориана. Дориану плевать на кого бы то ни было, кроме себя самого и своих идеально уложенных волос.

Небо разрывается изумрудными трещинами то там, то тут, а Дориан следит чтобы его прическа соответствовала последней тевинтерской моде. Вот в чём разница между ним и нормальным миром.

— Рыцарь-коммандор, сэр, — учтиво мурлычет Дориан, не отводя взгляда.

Каллен не говорит ни слова. Лишь кривится слегка, углом рта, и отворачивается, заводя негромкую беседу с Жозефиной.

Со дня появления Дориана всё идёт наперекосяк.

И всё бы ничего, если бы не Варрик.

И угораздило же Каллена идти из казарм через излюбленное место Варрика на площади, где они с Сэрой играли в кости неподалёку от навеса, где солдаты разводили костры и жарили мясо на ужин. Вот уж кто нашёл друг друга, так это эти двое.

— Ты напивался хотя бы раз, капитан? — интересуется Варрик как бы между прочим, любовно поглаживая Бьянку по деревянному боку, блестящему в свете разведённого кострища. — За всю свою жизнь, — говорит он, бросая кости на доску свободной рукой, — переполненную морами и церковной преданностью, хотя бы раз тебе хотелось плюнуть на всё, пойти в таверну и надираться до тех пор, пока порождения тьмы не заползут обратно в глубинную задницу, из которой они вылезли, прихватив с собой по парочке магов?

Каллен наблюдает, как Сэра ругается себе под нос, косясь на гнома, как бы рассчитывая, удастся ли смухлевать, пока Варрик отвлекся.

— Нет. Мне это не нужно для поддержания боевого духа.

— Тебе, — громко говорит Варрик знающим тоном, — не будет что вспомнить, когда мы усадим Корифея его лириумной задницей на острие инквизиторского меча.

— Пытаешься соблазнить меня на поход в таверну? — Кален приподнимает брови, недоверчиво морща лоб.

— «Три кабана» — слишком скучная затея, Каллен. У меня есть идея получше.

Сэра отвлекается от игровой доски и глаза её постепенно наполняются восторженным светом. Она оборачивается к Варрику всем телом, берёт его за плечи и выдыхает:

— «Белла»?!

Гном благосклонно кивает, и что-то в выражении его лица заставляет Каллена напрячься.

Всё получается само собой.

Варрик тащит Каллена в «Беллу», а Сэра горячо поддерживает эту идею, чуть ли не подскакивая на месте и тараторя, что Каллен в последнее время стал слишком нервным, какой кунари его укусил? Кассандра засела с военными документами в ставке командования, а Каллен слишком вымотан, чтобы отпираться от этой дружеской осады.

Гномы бывают невероятно приставучими и убедительными.

В «Белле» тепло, почти горячо, что явно контрастирует с морозным воздухом снаружи. Здесь пахнет людьми, поленьями в камине, огнём и спокойным уютом. Каллен никогда особенно не интересовался здешней публикой и никогда не обращал внимания на происходящее за крепкой деревянной дверью с резной вывеской. Из разговоров солдат, долетевших случайно до слуха, становилось ясно, что здесь можно разживиться хорошенькой девушкой на час или на ночь. Но какая таверна не включает в себя подобного рода развлечения?

Церковь бы этого не одобрила. Но какая, прости Андрасте, в задницу, церковь сейчас, когда весь мир с ума сходит, треща по швам огромными, размером с небольшую городскую площадь, адскими дырами прямо в небесах.

Какая, в задницу, церковь?

Здесь оказывается много людей, но это, на удивление, не мешает. Скорее, дарит странное ощущение одиночества, потому что никто не обращает внимания на тех, кто заходит сюда. Несколько храмовников удивлённо окидывают Каллена взглядом, пока тот проходит за Варриком к свободному столу. Взгляд этот не осуждающий, а скорее опасливый, словно Каллен сейчас остановится около них и потребует объясниться: что благородные воины, бывшие почти-монахи, делают в подобном заведении.

Признаться, у Каллена возникла такая мысль, но быстро исчезла. Ведь он сам здесь. Так, верно, и появляются общие секреты.

Официантка в откровенном наряде поставила перед ними на стол кувшин «лучшего эля на юге», подмигнула Каллену, наверняка не узнав в нём члена совета, и ушла, оборачиваясь через плечо и покачивая бёдрами. Сэре не сиделось, она то и дело ёрзала, рот у неё не затыкался — как никогда. Варрик отвлекал её разговорами о том, как они с Хоук в лучшие свои времена устраивали в «Висельнике» гулянки, громкие настолько, что об этом потом гудел весь Кирвоколл. Варрик поглядывал на напряжённого Каллена и отвлекал Сэру, чтобы дать ему возможность немного расслабиться.

— Попробуй, — говорит он, кивая на кувшин, когда Сэра в толпе замечает какого-то своего знакомого и выносится из-за их стола, как юркое торнадо, — здешний эль действительно хорош. Выдыхай, Каллен. И убери оттуда руку.

Каллен прикрывает глаза, выдыхая через нос, и разжимает пальцы, стиснувшие рукоять меча. Чувствовать себя не в своей тарелке ему непривычно, потому что единственным местом, которое он посещал кроме казарм и ставки командования, была тренировочная площадка. Там всё проще. Оружие и цель. Идея и стратегическая карта. Чернила и пергамент, чтобы написать отчёт.

Солдатская жизнь — проще не придумаешь.

Когда не нужно держаться за меч и просчитывать свой следующий шаг… это сложно. Каллен никогда не думал, что то, что называют отдыхом обычные люди — настолько сложно. Он провожал взглядом каждого проходящего мимо человека. Следил за передвижениями плотного мужчины за прилавком, который выставлял на него полные кружки эля. По деревянным бокам стекала густая пена. Незнакомые люди чокались и смеялись, говорили и вели себя так, словно войны за порогом «Беллы» нет, никогда не было.

— Они такие… — Каллен запинается, когда видит, как взвизгнувшую официантку со смехом хватают за руку и усаживают к себе на колени, а она смеётся, шутливо отбивается от крепких рук какого-то мужчины, которого Каллен никогда ещё не видел ни среди солдат, ни среди жителей Скайхолда. — Беззаботные.

Варрик посмеивается, наклоняется вперёд, опираясь локтями о крепкий стол. С улыбкой осматривает зал, словно собственными руками укладывал тут каждую доску, и вздыхает.

— Не так себя ведут в ставке командования, а?

Каллен впервые за целый день усмехается краем губ. Потом выдыхает, словно решаясь. Варрик одобрительно смотрит как он обхватывает пальцами кружку с элем. Протягивает свою — они гулко чокаются.

— Ну, давай, чтоб сердце пело.

Каллен хмыкает ироничной сентиментальности, но выпивает. Эль горчит и мягко отдаёт хлебом. Три жадных глотка и узел удавки, затянутый на шее, начинает медленно ослабевать. Гном загребает полный кулак жареных с тмином и травами сухарей из миски и высыпает их в широкий рот, аппетитно жуёт, прикрыв глаза. Каллен тоже собирается попробовать жареный хлеб, но внезапно замирает. Он не двигается, смотрит, и заинтересованный Варрик поворачивает голову, следя за взглядом.

— О, — говорит он. — Знакомые все лица. Ты подумай, давненько я его тут не видел.

Дориан сидит, откинувшись на спинку деревянного стула, и что-то не спеша рассказывает своему собеседнику, сидящему напротив. В своей привычной манере, откинув голову и плавно жестикулируя рукой. Собеседник, или же, скорее, слушатель, ловит каждое его слово. Едва ли не в рот заглядывает, склонившись вперёд. Взгляд его блуждает по лицу Дориана, зачарованный, околдованный, влюблённый. И всё бы ничего, Каллен и внимания бы не обратил, если бы Дориан не держал этого молодого мужчину за руку, сплетая и расплетая их пальцы, словно ничего более нормального, привычного, ему делать ещё не приходилось.

Каллен даже не успел привычно взбеситься при виде его, потому что удивление начисто смело все остальные эмоции. Нет, конечно, он много слышал о мужчинах, которые предпочитают мужчин, которые предпочитают их не только для дружбы, но здесь? Сейчас? Не стесняясь окружающих людей, прямо посреди полного зала, да ещё и кто!

— Он… — отчего-то все слова застревают в глотке и стираются с языка. Варрик переводит на Каллена насмешливый взгляд, и прежде чем успевает что-то сказать, к столу возвращается Сэра, возникая так же внезапно, как исчезла.

— Там одна дамочка на другом конце зала — ну просто огонь! Варрик, ты обязан с ней потолковать о том, чтобы она как-нибудь присоединилась к нашей игре в кости и… а что это ты сделал с капитаном? — трещёткой тараторит она, замечая выражение лица Каллена.

— Это не я, Лютик, уж поверь мне.

И кивает себе за плечо. Сэра тут же радостно подскакивает на месте. О, нет, нет, нет…

— Дориан! — голосит она и приветливо машет рукой, подняв её высоко над головой. — Ты посмотри, кого мы привели!

Каллен жалеет, что не может исчезнуть отсюда прямо в этот самый момент. Он стискивает челюсти и отворачивается, сверля невидящим взглядом тёмный проём окна около плотно закрытой двери на улицу.

— Не стоит мешать ему отдыхать, Сэра, — рычит сквозь плотно сжатые зубы, но краем глаза замечает, что Дориан уже поднимается со своего места.

Пока он подходит к их столу, здороваясь с некоторыми проходящими мимо людьми, Каллен сосредоточенно пересчитывает висящие на стене таверны плошки.

— Глядите-ка, — мурлычет ненавистный голос, — кое-кто оказался простым смертным человеком. Рад видеть.

Сэра хлопает в ладони и смеётся, а Каллен заставляет себя оторваться от созерцания стены, чтобы не выглядеть глупо, и переводит каменный взгляд на Дориана, который смотрит на него с обычной своей полуулыбкой. На одной стороне его лица скачут отблики от огня в камине. Хочется стереть их кулаком, почувствовать костяшками эту выступающую скулу и крутой свод челюсти.

Он, как и всегда, вылизан, словно был создан для того, чтобы слыть эталоном самых аккуратно уложенных волос и узкого, холёного лица. У него слишком гладкая и смуглая кожа, слишком светлые, почти жёлтые глаза и слишком тёмные ресницы. Слишком тонкие пальцы и слишком аккуратный вид. На фоне всех этих мужчин в грязных одеждах, со щетиной на лицах, с неопрятными гривами, он смотрится неуместно.

Каллен знает солдат, у которых нет ни единого дюйма гладкой кожи.

Он знает солдат, которые зубами выдерут врагу глотку по одному лишь приказу, не имея рук, чтобы держать щит или меч. Под его командованием только такие люди, а Дориан… Он не такой и никогда не будет.

— Павус, — выдавливает из себя сухое приветствие Каллен.

Проще было бы поздороваться с порождением тьмы.

— Как вам это удалось? — потешается Дориан, игнорируя ледяной тон и обращаясь на этот раз к Варрику, подливающему себе ещё эля. — Наобещал суровому господину Резерфорду воспеть его в своих байках, если он пропустит с тобой кружечку в местном борделе?

— Ловкость рук, Посверкунчик, и ничего более. Присядь, выпей с нами, расскажи как дела в лагере тех, у кого всегда всё прекрасно.

Дориан качает головой, как бы не замечая иронии. Очень удобная модель поведения.

— Прошу прощения, но я здесь не один. Странно было бы приходить сюда и проводить здесь время одному.

— Да, наверное, — бурчит Варрик, — я уже давно не проводил время в одиночестве, правда, Сэра?

— Ты бы затосковал без меня, гном, — щебечет она.

Каллен сидит, прижимая кулак к губам, и смотрит на них, чувствуя себя участником какой-то постановки, которому забыли выдать его реплики. Эта беседа такая бессмысленная и обыкновенная, если попытаться понять, о чём они говорят, голова может разорваться на мелкие кусочки. Он смотрит на них, прижав кулак к губам, и не может перестать думать о том, что Дориан только что держал за руку мужчину, оставшегося за чужим столом.

Его взгляд опускается на руки Павуса. Тонкие пальцы, которые только что были переплетены с пальцами того парня. Что ещё они делали? Что ещё делали эти руки? Прости Андрасте, но мысли сидели в голове, и кто-то словно лил на его темя кипяток тонкой и неровной струёй.

— Покажите ему все прелести жизни, прежде чем он снова запрётся в своей ставке командования, — врывается в размышления голос Дориана, заставляя поднять на него глаза. — Мне порой кажется, что он даже спит там, укрывшись картами Верхних Земель.

Каллену кажется, что какой-то сложный механизм в его груди начинает работать слишком активно, нагреваясь и жужжа. Руки так и чешутся от желания сжать рукоять меча, подняться, применить силу, заставить его закрыть рот, потому что раздражение, о, слава Создателю, оно возвращается с такой скоростью, что Каллен не успевает взять под контроль своё выражение лица.

Словно почувствовав недоброе, Павус с притворным сожалением вздыхает:

— К сожалению, не могу скрасить вашу компанию дольше, меня ждут.

— Ох, да-да, мы видели этого красавчика, он очень хорошенький! — громким шёпотом хвалит Сэра, хватая его за руку и косясь в сторону оставленного Дорианом стола, откуда молодой мужчина бросает в их сторону тоскующие взгляды. — Он без ума от тебя, Дориан! О, мятежные боги, если бы на меня кто-то смотрел так же, я была бы самой самодовольной в Скайхолде!

Дориан негромко смеётся, говоря что-то о заносчивости юных эльфиек, но Каллен больше не слушает ни слова. Он смотрит в сторону и следит за своим дыханием, пытаясь понять причину, по которой вывести его из себя стало настолько просто.

Когда Дориан уходит, он допивает свой эль до последнего глотка, но так и не находит её.

Всё летит кувырком, когда в клубке случайной заварушки на тракте Каллен прикрывает его своим щитом.

Не думая и не сомневаясь ни секунды. Пронзает мечом тело навалившегося на него солдата и бросается прямо к Дориану, который не мог заметить опасности за своей спиной, занятый помощью Инквизитору. Он опаздывает всего на какую-то секунду — в грудь Дориана врезается плотный магический шар, разлетаясь на куски и вынуждая того согнуться пополам, хватая ртом ледяной воздух, смаргивая тьму перед глазами. Каллену кажется, что он слышит хруст его рёбер.

В первый миг, когда щит опускается перед Павусом, а рука Каллена подхватывает его за локоть и тащит вверх, тот с силой отталкивает его от себя, видимо, всё ещё пребывая в пылу боя, но затем застывает. Узнаёт.

— Живой?! — кричит Каллен ему в лицо, которое стремительно бледнеет.

Дориан резко кивает, хрипло выдыхает какие-то слова по-тевинтерски, а затем…

Обхватывает его запястье у самого щитового ремня и Каллен чувствует, как по руке бежит энергия. Колющая, болезненная, неправильная. Магия впитывается в жилы и выливается в железо. Как раз вовремя — пламя срывается с ладоней вражеского некроманта и ударяется о подставленный щит, словно могучая волна — о стены гниющего изнутри Кирвоколла.

И единственная мысль в голове Каллена такая же безотчётная и неуместная, как весь его поступок.

«Успел!»

Огонь шибает по железу с такой силой, что кажется, будто кость левой руки вбивают в плечо огромным гномьим молотом, но магия скрадывает часть боли и часть удара.

Каллен задыхается, сцепив и оскалив зубы, наклонив голову, чувствуя шипящие брызги огня, сжигающие воздух вокруг них. Успел. Он поднимает глаза и тут же напарывается на прямой взгляд Дориана. У того сбито дыхание, губа рассечена до самого мяса и лента крови вьется откуда-то из-под растрёпанных волос. Ладонь прижата к грудной клетке, вцепившись в ткань лёгкого кожаного доспеха. Наконец-то, наконец-то он не тот прилизанный модой мальчишка, наконец-то этот образ слетел с него, как слетают сорванные с пик флаги под шквальным ветром. Каллен отмечает это краем сознания, чувствуя, как от жара огня выступает на лице испарина. Запах сражения въедается в лёгкие, запах крови, смерти, мокрой земли и магии, он теряется во всём этом, глядя в светлые, почти жёлтые…

На мгновение оба застывают, на мгновение Дориан сильнее впивается пальцами в его руку, дышит со страшными хрипами, на мгновение он тоже вглядывается Каллену в лицо своими тевинтерскими глазами, больше похожими на два лисьих камня, в которых сейчас — изумление пополам с болью. На мгновение разбитые губы этого сумасшедшего растягиваются в безумной улыбке, в которой — весь жар пережитого боя.

Но всё это лишь мгновение.

Затем слышится сдавленный крик и огненная волна исчезает, отчего Каллена против воли ведёт вперёд, пальцы Дориана разжимаются, а опущенный, дымящийся щит кажется непомерно тяжёлым. В ушах звенит. Павус опускается на землю и к нему тут же подбегает Сэра, обхватывая костлявое лицо, бормоча что-то непривычно-серьёзно. Каллен словно не здесь.

Он смаргивает крупные капли пота, что жгут глаза, облизывает сухие и горькие губы, смотрит, как Железный Бык вытирает свой меч о штанину, а некромант, едва не убивший Дориана, лежит у него меж широко расставленных ног — распластанный на земле, с раной прямо в центре груди. Глядящий в тёмное небо пустыми глазами.

И повисает тишина, давящая на уши, как бывает всегда после сражений.

— Бас любят бить в спину, — говорит Бык, кривя широкие губы и сплёвывая на землю. — Ашкаари брезгуют пачкать свой меч их трусливой кровью. Но сегодня это было необходимо.

Каллен всё ещё слегка задыхается, когда искренне говорит хиссраду:

— Спасибо.

Он чувствует спиной возвращающийся взгляд Дориана до самого Скайхолда.

Он клянётся себе не смотреть на него в ответ.

…Манекены для тренировочных боев недолговечны.

Под мечом Каллена тем поздним вечером слетает подпорка и деревянная кукла летит на землю, вспахивая основанием мягкий, вытоптанный сотней солдатских сапог, грунт. С каждым ударом меча и отдачей в руку Каллен чувствует, как отпускают его сознание тиски ненужных, возвращающихся в голову мыслей.

Удар — выдох. Удар — выдох. Удар — выдох.

Беспроигрышная стратегия никогда не подводила его. Казалось бы, после такого насыщенного дня, приправленного хорошим боем, любой воин свалился бы без сил. К Каллену сон не шёл.

Солдат уже давно не было на тренировочной площадке, несколько патрульных появлялись и исчезали на каменных лестницах, перемещаясь по Северной Стене, и не обращали на Каллена никакого внимания. Или делали вид, что не обращали.

Упавший на бок манекен снова содрогнулся от мощного удара. Голова была пустой и в то же время переполненной тяжестью. Оформленные мысли исчезли — остались лишь образы, снова и снова подкидываемые сознанием.

Горящие глаза, похожие на два лисьих камня.

Удар.

Безумная улыбка кровавыми губами.

Удар.

Столик в «Белле» и переплетённые пальцы. Тонкие, мужские — с другими, мужскими.

Удар-удар-удар.

Если бы не щит Каллена, Дориана уже не было бы в живых. Возможно, прямо сейчас Инквизитор клал бы на его могилу золотые монеты. И Каллен, спаси Андрасте, всей душой желает, чтобы так и произошло на самом деле. Сегодня он впервые увидел Дориана в бою, и эти образы тоже не покидали сознания, вызывая уже такое привычное, но ни капли не успокаивающее раздражение. Он сражался не так, как сражаются маги. Он дрался, как дерутся животные. Отчаянно, вертясь волчком, оказавшись в самой гуще боя, отражая атаки солдат и исходя кровавым потом. Он был не слабее остальных — эта мысль не давала Каллену покоя. Он был таким же как они. Он был не хуже, Создатель его раздери!

Мысль билась, как и та, единственная, несколько часов назад — успел.

Удар. Удар. Удар.

Рефлекс. Элемент банальной человечности. Ноги сами понесли его, рука сама выставила щит.

Он так же отгородил бы от огня Кассандру или Варрика. Это ничего не значит. Ничего не значит. Ничего. И ярость на собственную глупую одержимость сегодняшним эпизодом отражается на движениях. Меч вгрызается в древко и достаточно нескольких направленных ударов, чтобы оно с хрустом треснуло пополам.

— Не хочу показаться невеждой, но тебе бы бабу, капитан.

Каллен не вздрагивает только благодаря военной выправке, привитой Орденом ещё в юном возрасте. Этот человек будто издевается, будто одних только мыслей о нём недостаточно.

— Я уже давно не капитан, — рычит Каллен, не оборачиваясь.

Нанося удар за ударом по сломанному манекену.

Дориан молчит какое-то время, и Каллен вдруг замечает, что все образы вымелись из его головы.

Словно присутствие наглого тевинтерца каким-то образом заставило их застыть на месте, исчезнуть, остановить свой сумасшедший хоровод. Слава Андрасте.

— Но ведь всегда приятно вспомнить былое, не правда ли?

— Что тебе нужно, Дориан?

После недолгой паузы насмешливый голос тянет из-за спины:

— Думается мне, что ваш враг уже повержен.

Каллен не насчитывает и десяти ударов, когда оборачивается и смотрит прямо на стоящего у Стены Павуса. Тот выглядит преотвратно. Губа опухла, судя по напряжённым лицевым мышцам — он испытывает боль, а судя по тому, как опирается на свой посох — будто бы игриво, но кого это сейчас обдурит, — у него серьёзно повреждена грудная клетка.

Только взгляд остаётся острым и хитрым, как всегда. Каллен поднимает подбородок, и смотрит свысока. Дориан не пытается перехватить инициативу и подколоть взглядом в ответ. Он коротко улыбается, насколько может, а потом отталкивается от Стены и, морщась, делает несколько шагов к нему.

— Я здесь, — говорит Дориан, сжимая пальцами посох, — чтобы выразить вам свою искреннюю благодарность, рыцарь-коммандор Резерфорд.

Благодарность и провокация обжигают одинаково сильно. Заслышав обращение, Каллен долго смотрит в скуластое лицо, морщится и резким движением прячет меч в поясные ножны. Впервые он желает, чтобы их уединение во внутреннем дворе Скайхолда нарушил хотя бы кто-то. Чтобы посреди ночи здесь оказалась целая рота солдат, желающих потренироваться. Прямо сейчас он осознаёт, что они впервые за всё время их знакомства одни, и впервые ведут беседу.

— Так поступил бы, — говорит Каллен, глядя в сторону, — каждый на моём месте.

— Отнюдь. Однако я не устаю удивляться твоей вере в человеческую добродетель.

Он неприятно удивлён фактом того, что чувствует неуместное смущение от неуместной благодарности. Дориан же вовсе не смущается — он еще ни разу не отвернулся. Только часто сглатывает — видимо, пытается смочить пересохший рот. Здорово ему досталось.

— Уже поздно, — коротко отвечает Каллен, бросая быстрый взгляд на бледное лицо, выделяющееся в опустившейся темноте, как бельмо. Лицо напряжено, но улыбка его не покидает. Упрямый сукин сын. Будет улыбаться, даже если его стрелами изрешетить. Каллен злится, потому что отводить взгляд не хочется. Хочется рассмотреть, понять: действительно ли улыбка искренняя, или это всего-навсего давняя маска баловня судьбы.

— Не думаю, что кто-то тебя хватится. Когда я выходил, все расходились по комнатам. Денёк сегодня выдался — само очарование.

Дориан говорит спокойно, но, кажется, что что-то мешает ему дышать. Он впервые отводит взгляд и шарит им вокруг, как бы ненароком. Наверное, думает Каллен, ищет место, чтобы присесть. Рука, сжимающая посох, начинает подрагивать, а пальцы давно уже побелели. Каллен чувствует знакомый тик — край верхней губы дёргается, когда он поворачивается и собирается уйти. К демонам всё это. Что он вообще здесь делает? Что они оба тут забыли?

Но он не уходит. Смотрит на высокие стены, подпирающие тёмное небо, и тяжело вздыхает, прикрывая глаза.

— Ты сам доберёшься до койки? — спрашивает как можно холоднее, и ему кажется, что позади раздаётся облегчённый выдох, потому что после очень короткой паузы Дориан отвечает: «нет».

Бывает, что ты чувствуешь, когда жизнь подсовывает тебе контрольную точку отсчёта. Как будто кто-то ударил в гулкий колокол, и ты понял, что с этого момента вдруг что-то изменилось.

Каллен не имеет ни малейшего представления, что с ним делает та ночь, когда он волочит Дориана в башню, закинув его руку на своё плечо и прислушиваясь к тяжёлому надорванному дыханию над самым ухом. Он представления не имеет, что могло измениться.

Весь путь до библиотеки они преодолевают молча. Почему именно библиотека — Каллен не спрашивает. Кажется, ему всё равно. Ещё ему кажется, что Дориан не хочет оставаться в спальне, потому что по приказу Инквизитора туда ежечасно заглядывает целитель.

Он отпускает Дориана у самого кресла, и тот кажется куда более бледным, чем во внутреннем дворе. Каллен смотрит на него с непроницаемым выражением лица — ему хочется верить в это, — и зачем-то спрашивает:

— Какого дьявола ты спустился в таком состоянии? Тебе разве можно ходить?

— Вообще-то — нет, — хрипло смеётся Дориан, тяжело опускаясь в кресло и держась за грудную клетку. У него на лбу плёнка испарины. — Вообще-то, скорее всего, прямо в этот момент целитель объявляет меня в розыск и весь Скайхолд поднимается на рога, чтобы разыскать очаровательного пропавшего мага.

— Не нужно переоценивать свою значимость.

— Скажи это Инквизитору, капитан.

— Я уже давно не…

— Не заводись. Я помню. Но тебе ведь это нравится.

Каллен втягивает воздух через нос и сжимает губы, поднимая голову.

Он ждёт очередной вспышки раздражения, но, глядя на болезненно застывшего в кресле человека, сжимающего одной рукой посох, а второй — мягкий подлокотник, Каллен видит не это. На Дориана падают прямые лунные лучи, подкрашенные витражным стеклом окна меж книжных полок, а Каллен видит, как тот рычит заклинания, вскидывая руку и направляя посох, поражая огненным залпом замахнувшегося на Инквизитора врага. Как он, забыв об осторожности и о страхе, скалит крепкие зубы, пропуская через своё тело поток электричества, который через секунду охватывает следующего отступника и отшвыривает в сторону. Как резко оборачивается, и смолянистые пряди падают на вспотевший лоб, Дориан смотрит на следующего врага из-под них, дыша тяжело, как зверище, готовое кинуться на любого, кто приблизится к нему хотя бы на один шаг.

Каллен никогда не видел, чтобы маги сражались так самоотверженно, как чёртов Дориан. Каллен никогда не думал, что тело, похожее на это, может притягивать взгляд, зачаровывать на поле боя.

Каллен никогда не думал, что спасёт жизнь такому, как он. Он никогда не думал, что нужно будет насильно гнать из головы мысли о переплетённых пальцах за столиком в местном борделе.

— Страшно представить, о чём ты размышляешь с таким-то выражением лица, — тихо произносит Дориан, глядя снизу вверх. В его глазах нет больше издёвки, это просто прямой и уставший взгляд. Словно добрую тысячу лет Дориану не помогали подняться по ступеням, когда у него в костях сотня трещин, а лицо в кровоподтёках. Словно Дориан никогда и никого не просил об этом. А Каллен просто случайно оказался рядом — и ведь так оно и есть. Он ведь и Каллена не просил.

Каллен хочет сказать, мол, где же ты потерял своего приятеля из «Беллы», и что же это за приятели такие, обществу которых предпочитаешь общество человека, которого умеешь лишь раздражать? Где он, когда тебе нужна помощь? Хотя бы один товарищ, готовый прикрыть тебя щитом. Есть такие?

Вместо этого он говорит:

— Мы с тобой не друзья. — Просто чтобы запомнил и имел в виду.

— Я иллюзий и не строил.

— Я тебе не сиделка и не нянька, понял?

Дориан кончиком языка касается раны на губе. Улыбается.

— Понял. Расслабься, рыцарь-коммандор.

— Я больше не… — Каллен перебивает сам себя, захлопывая рот. В который раз повторять одно и то же — слишком похоже на издёвку. А издёвка — слишком похоже на Дориана. Поэтому он молча складывает руки на груди и смотрит.

Смотрит, как хрипло и беззлобно смеётся Дориан, осторожно откладывая посох на пол. Такой умиротворённый, спокойный, словно бы целый и невредимый, словно бы ничего странного нет в том, что они оба посреди библиотеки, а за окном плотная ночь, скоро небо начнёт синеть. Всё это злит Каллена неимоверно сильно.

— Время только зря потратил, — шипит раздражённо, разворачиваясь и направляясь к лестнице.

Нужно быть полным идиотом, чтобы воспринимать эту магическую сошку всерьёз, и как же рад Каллен этой ярости, что наворачивает в груди. Он решительно шагает вперёд и даже не задумывается о том, смотрят ли ему в спину. Какая разница? Сейчас он вернётся в свою спальню, ляжет в постель и через несколько часов наступит новый день, который снова будет наполнен отчётами для Кассандры и неутешительными вестями с трактов, который начнётся с утренней тренировки, где не нужно будет думать о том, каким сиплым казалось дыхание Дориана, когда Каллен волок его на третий этаж библиотеки. Как это прекрасно, когда не нужно думать ни о чём, относящемся к человеку, оставшемуся за спиной.

Его внезапно становится слишком много.

Это беспокоит Каллена. Это беспокоит его так сильно, что он обещает себе больше не патрулировать округ Скайхолда, чтобы не ввязываться в перепалки Инквизитора, на которые натыкается совершенно случайно, как сегодня. Это не его дела. Его дела — стратегия. Его дела — приказы и ставка командования. Плевать он хотел на…

— Каллен.

Дориан зовёт негромко, когда до лестницы остаётся всего пару шагов, и, судя по голосу, он больше не смеётся. Наоборот — в нём бездонное море какой-то болезненной тоски.

От собственного имени, слетевшего с его уст, Каллена пробирает мурашками. Он ещё не слышал, как его произносят тевинтерцы. Разница небольшая, но мягкая и тёрпкая, как тёплое орлесианское вино. За два месяца Дориан впервые назвал его по имени.

И Каллен почему-то останавливается у первой ступеньки вниз. Поворачивает голову и тяжело вздыхает куда-то в сторону.

— Что тебе нужно, Дориан? — спрашивает устало. Второй раз за вечер.

Дориан второй раз за вечер отвечает не сразу. Словно сомневается, стоит ли, но всё-таки говорит:

— Подай мне книгу с полки, будь любезен. Самому не дотянуться.

Каллен оборачивается. Он видит как Дориан, откинув голову на спинку кресла, смотрит в окно, и в лунном свете кажется, что его чёрные, растрёпанные волосы сплошь покрыты сединой. Он впервые не обращает внимания на то, как выглядит его причёска.

…Каллен не имеет ни малейшего представления, что с ним делает эта ночь. Когда он волочит Дориана в башню, закинув его руку на своё плечо и прислушиваясь к тяжёлому надорванному дыханию над самым ухом.

Как будто кто-то ударил в гулкий колокол, и ты понял, что с этого момента вдруг что-то изменилось.

Из целого ряда болезненных воспоминаний он всегда выбирает то, в котором боль самая острая и сладкая. Та боль, что граничит с чем-то бесконечно родным и до першащего горла знакомым.

Та боль, что часто является к нему во снах, таких редких сейчас: иногда он засыпает прямо за столом, уронив руку на один из бесконечных отчётов, порученных Кассандрой. Не засыпает — скорее, выключается. Как истощённый, вышедший из строя механизм. Осадный требучет, в который внезапно попал слишком здоровенный камень, сломав главные рычаги.

Только тогда ему видятся сны.

Яркие, как утренние лучи сквозь пальцы. Такие сны, каких на войне не бывает. Ему видится дом и отец.

Отец, которого ещё не сожрала скверна — в этих снах нет ни тени Мора.

Отец, который сгребает в кулак комья влажной, только вспаханной земли, подносит к лицу и глубоко вдыхает в себя её запах — дождя и солнца, — счастливо улыбаясь. Каллен улыбается ему в ответ, и сердце бьётся так больно, что кажется, будто вот-вот остановится, сохранив перед глазами этот образ из далёкого, почти ненастоящего прошлого. Разрушительное счастье, испытывая которое скорее выберешь смерть, чем возвращение в настоящее.

Обычно, просыпаясь, Каллен чувствует себя поверженным воином с проломленной грудиной. Могучий удар молота в самое сердце был бы милосерднее. Сны разрушают его, подбивают крепкие подпорки железного контроля и упрямой, больной сосредоточенности.

Обычно, но не сегодня.

Сегодняшний сон другой. Он горяч и ярок, до последнего вспыхивает образами перед глазами. До последнего перехватывает дыхание и пропитывает жаром каждую мышцу. Сегодня, открыв воспалённые глаза, уставившись на заваленный исписанным пергаментом дубовый стол, Каллен в ужасе застывает, чувствуя, как колотящееся сердце холодеет.

Потому что сегодня ему снится вовсе не отец.

У одержимости запах вечного поиска.

У одержимости запах сладкий и запретный. Стыдный и словно бы ускользающий. У одержимости запах плавной жестикуляции и крепкого травяного чая. Каких-то одному Создателю известных пряностей, от которых ведёт голову, стоит только одержимости пройти неподалёку. Каллену категорически не нравится этот запах.

А Дориан… он явно что-то знает.

Он появляется повсюду. Его становится так много, что не уследишь, куда лучше не следует бросать свой взгляд. Где бы ненароком не наткнуться на нахальное лицо, скуластое и светящееся то ли самодовольством, то ли неясной никому гордостью.

Проходит достаточно времени, чтобы рваная рана на губе Дориана превратилась в тонкую затянувшуюся царапину, похожую на тёмный порез, покрытый кровяной коркой. Проходит достаточно времени, чтобы Дориан наконец-то смог ходить, не замирая изредка от резкого движения в сторону, не задерживая дыхания, непроизвольно касаясь ладонью повреждённых рёбер. Достаточно времени для всего этого, но недостаточно, чтобы Каллен объяснил для себя свой… интерес.

У него челюсти сжимаются каждый раз, когда он пытается дать этому какое-то объяснение. Две недели, каждый день из которых начинается с мысли: почему мне снится это? Мысль унизительная, заставляющая краснеть и закрывать лицо руками, зарываясь пальцами в волосы. Занимать руки чем угодно, лишь бы не позволить себе опустить их ниже пояса, хотя в паху так и ломит, и это похоже на какой-то затянувшийся кошмар.

Он выбрасывает мысли о своих снах из головы, как только открывает глаза и сухо сглатывает, чтобы хоть как-то промочить пересохшее горло. Он готов заплатить любую цену за то, чтобы забывать их, как забывал раньше, но эти… они не идут ни в какое сравнение со снами, которые он видел.

Раньше в них был дом и родные. Мия и Орден. Бесконечные поля Хонлита — чем Ферелден и мог похвастать, так это пейзажами. Теперь же…

Теперь Каллен в тихом отчаянии сжимает в кулаки свои волосы, успокаивает дыхание и поднимается с постели. Поддаться этому нельзя, но и не поддаться невозможно.

В ставке командования Дориан всегда становится напротив, будто специально. Складывает руки на груди, внимательно слушая мадам Монтилье, склонив голову и кивая в знак согласия с её словами. У Дориана снова аккуратно уложены волосы, и Каллен чувствует себя кретином, когда вместо того, чтобы смотреть на стратегическую карту Орлея, опирается руками о стол, опускает голову и исподлобья смотрит на склонённую голову Павуса. Тёмные вихры отливают синевой в солнечном свете, и, действительно, нужно быть настоящим идиотом, чтобы обращать на это внимание. Коротко остриженные над ушами, они кажутся светлее смоляно-чёрных, густых, слегка спадающих на одну сторону лба и чуть вьющихся на затылке. Прямые ресницы, аккуратные хрящи ушей и жилистая шея — это не то, на что мечтал глазеть Каллен в свои тридцать лет. Сколько он себя помнил, ему нравились только женщины. У него были только женщины. Он не собирался изменять себе, конечно же, нет. Но сейчас Каллен смотрит на кожаный открытый доспех Дориана, открывающий плечо для удобства ведения боя, смотрит на это плечо с небольшой выступающей косточкой на самом верху, гипнотической косточкой, по которой хотелось провести пальцами, и кровь ударяет в виски, как кузнечный молот по раскалённому металлу. Так, что искры летят.

Пока Кассандра с Инквизитором, изучая карты и переставляя с места на место флажки, негромко о чём-то спорят, Каллен клянёт себя и горит на медленном огне. Он коротко облизывает пересохшие губы, когда внезапно Дориан поднимает взгляд и встречается с ним глазами.

Каллен отворачивается почти рывком.

Он шкурой чувствует улыбку Павуса, перерезанную на две неровные части его раной, которая наверняка оставит после себя шрам. Это ничего, говорит он себе, судорожно пытаясь вникнуть в суть спора мадам Монтилье и Лелианны.

Это ничего.

Это может продолжаться бесконечно долго, думает он. Он думает: ведь если игнорировать проблему, она может уйти сама по себе.

И она бы ушла.

Если бы однажды Каллен не обнаружил себя, волочащего Дориана буквально за шкирку в полумрак каменного коридора, ведущего к складским помещениям и внутренней лестнице к Восточной Стене. Здесь тихо, из открытого окна слышны лишь удары железа о железо — на эту сторону выходит тренировочная площадка. Дориан почему-то молчит, хотя Каллен изо всех сил старается хорошенько встряхнуть его, пока целенаправленно тащит вперёд и пока не сворачивает на лестницу вверх, к патрульным постам. Он швыряет запыхавшегося Павуса спиной в стену. Тот морщится, видимо, ещё не все кости залечила магия.

Каллен не понимает, как это началось.

Вот он тренирует новобранцев, а потом вдруг чувствует направленный взгляд, от которого волосы на загривке шевелятся. Он почти пропускает удар, выбивает меч из рук молодого лейтенанта и резко оборачивается, вперившись в стоящего на другой стороне полигона под каменным балконом Дориана. Тот опирается спиной о стену у дверного проёма, смотрит прямо на него, и если бы в этом взгляде был хотя бы намёк на насмешку, Каллен бы просто отвернулся.

Может быть, разозлился бы по-настоящему.

Может быть, сделал бы что-то, о чём бы потом смог вспоминать без сожаления.

Но взгляд серьёзен и глубок. Как будто Дориан внезапно осознал что-то очень важное, что-то, чему здесь места нет. Словно он настолько сильно испуган этим, что даже на насмешку не хватает не то желания, не то сил.

И когда Каллен отшвыривает тренировочный меч на стойку, игнорируя громыхнувшую сталь висящего там оружия, когда он идёт прямо к нему, сжимая челюсти, пылая яростью из глаз, глаза Дориана слегка расширяются. Он становится похож на лиса, затаившегося в зарослях орешника. Он медлит всего секунду, а затем отступает в тень арки. Не бежит.

Он его ждёт.

И теперь, глядя как Дориан сухо сглатывает, прижимаясь плечами к стене и глядя на него, глаза в глаза — не так, как смотрела бы девушка, потому что роста он такого же, как и Каллен, — ему кажется, что он готов убить его прямо здесь. Убить, уничтожить, чтобы вылез вместе со своими чёртовыми глазами, чёртовыми волосами из головы, где он мешает, как стрела, пробившая плечо.

И сердце заходится так жарко и сильно, будто они оба стоят сейчас посреди поля боя и вокруг тысячи поверженных врагов, и руки выкрашены в их горячей крови.

— Чего ты добиваешься? — зло рычит Каллен ему в лицо, и звучит это как «что ты делаешь со мной?» или ещё более беспомощное «если ты не прекратишь, я за себя не отвечаю».

Дориан молчит, лихорадочно всматривается в глаза Каллена. На его лице какое-то сумасшедшее нетерпение, он словно не понимает, что хочет сделать больше, оттолкнуть от себя, или впечатать в стену, потереться, как кот, выгибая спину и закрыв глаза, об эту глыбу напускного льда и жаркой ярости.

— Как член военного совета, — сорванным голосом говорит Каллен, тяжело дыша, — я приказываю тебе, — взгляд Дориана опускается на его губы, — прекратить.

Павус смотрит на его губы, поедает их взглядом, как одержимый, словно ничего более желанного в мире не существует, и ничего более сумасшедшего, чем этот взгляд, Каллен просто не может себе представить. Павус смотрит на его губы и облизывает свои. Когда они стоят настолько близко друг к другу, когда соприкасаются одеждой и почти соприкасаются лицами, сложно ощущать что-то кроме горячего жара тела, сложно соображать и здраво мыслить.

— Ты чокнутый! На всю голову больной, — яростно хрипит Каллен, игнорируя острый запах одержимости, которым исходит Дориан. Игнорируя пересохшее горло и бешеные удары сердца, — я не собираюсь больше терпеть это. Я требую…

Каллен не успевает отшатнуться.

Рука Дориана поднимается и сжимает ткань тренировочной куртки, туго затянутой ремнями на груди. Движения пальцев суетливые и это так не похоже на обычные тевинтерские жесты, полные самолюбивой грации. Грации здесь нет. Дориан дышит приоткрытыми губами и с нажимом проводит ладонями по его грудной клетке, не отрывая торопливого взгляда от собственных прикосновений, словно боится, что это вот-вот прервётся. Словно тысячу раз представлял себе, как делает это.

Каллен задерживает дыхание, а затем с силой бьёт по его рукам.

— Остановись.

Дориан продевает пальцы в тугие ремни и сжимает стёганную кожу. Поднимает взгляд.

Говорит:

— Я пытаюсь.

И звучит это слишком тихо, чтобы быть ложью.

Каллену хочется впечатать кулак в стену рядом с головой Дориана. Каллену хочется взять меч и измесить тренировочный манекен в щепки. Каллену хочется, чтобы душащая ладонь наконец-то отпустила. Он хочет сделать что-то, чтобы прекратить всё происходящее. Он резким движением отталкивает от себя руки Дориана, сверлит его прямым взглядом несколько секунд, а потом обхватывает пальцами прохладные впалые щёки и одним слитным движением прижимается губами к его губам.

Создатель…

Дориан застывает, чуть ли не в струну вытягивается, поверить не может или наоборот — пугается. Каким-то краем сознания Каллен надеется, что его сейчас оттолкнут, но через секунду Дориан обхватывает его за затылок и с силой прижимает крепче к себе, поднимая лицо навстречу. Шумно втягивает воздух через нос, скользит рукой по горячей шее, вдавливает подушечки в выступающие гребни позвонков, царапает короткими ногтями — спину продирает дрожью от загривка до поясницы.

Каллен не понимает, когда отпускает челюсть Дориана из своей хватки.

Он не понимает, когда впервые наклоняет голову и прижимается к его губам по-настоящему, приоткрыв рот и языком собирая вкус крепкого чая. Он даже не замечает, когда Дориан хватается за его куртку и тянет на себя, прижимаясь спиной к стене, а животом — к его животу. Он трётся о Каллена всем своим гибким телом, судорожно дыша приоткрытым ртом, но не отрываясь от его губ. И соображать что-либо уже совершенно не получается, потому что всё это так похоже на те сны, что не дают ночами отдыха, а приносят только возбуждение и неудовлетворённую боль в паху, которая сейчас сменилась на невыносимо сладкую пульсацию.

И каждый из этих снов воплощается прямо сейчас.

Дориан жадно зарывается в его волосы пальцами, сжимает их в кулаки, и Каллен больше не думает ни о чём, когда позволяет себе слегка наклонить голову, расслабить губы и ощутить чужой язык у себя во рту. Это вовсе не противно — наоборот, кровь закипает в животе и в паху. Язык горячий, влажный, упругий и слишком быстрый — врывается внутрь и тут же отступает. Так быстро, что приходится обхватить его губами, чтобы не ускользал, не торопился, потому что вкупе с поступательными движениями, которые Дориан совершает, мягко толкаясь бёдрами, это по-настоящему сводит с ума. И жёсткая одежда под пальцами раздражает — хочется прикасаться к коже, потому что, Каллен уверен, кожа у Павуса гладкая и горячая, но всё что сейчас открыто — это шея.

И он обхватывает её руками.

Прости его Создатель, убереги, Создатель, но всё, чего он желает — это сильнее ощутить возбуждение Дориана, поэтому бёдра сами совершают сильный толчок, от которого тот запрокидывает голову и давится воздухом, сдерживая то ли вскрик, то ли стон, вцепившись одной рукой ему в волосы с такой силой, что кожу головы печёт и от этого хочется зарычать.

— Ты — отрава, — шепчет Каллен, задыхаясь, прижавшись лбом ко лбу, утопая в звериных янтарных глазах. Толкаясь бёдрами снова и снова, чувствуя, как напряжённый член, скованный плотной тканью штанов, трётся о член Дориана, а тот опускает руки и сжимает пальцы на его бёдрах, тянет на себя с каждым разом всё сильнее, дыша через рот. — Проклятая отрава…

— Да, — отвечает сбито. — Да-а…

И уже через несколько минут приходится с силой зажать Дориану рот, потому что он начинает издавать звуки, от которых всё нутро словно окунается в кипяток, и которые наверняка могут услышать патрульные на Стене. Каллен кончает, плотно прижав руку к напряжённым губам тевинтерца. Глядя, не отрываясь, на болезненный излом бровей и жёлтые глаза с расплывшимися во всю радужку зрачками, которые на миг закатываются прямо перед тем, как тело начинает сотрясать судорожная дрожь.

И только когда Каллен может спокойно вдохнуть, прижавшись лбом к каменной стене над плечом Павуса, он вдруг понимает, что от Дориана пахнет свежим потом и возбуждением. Что от него пахнет мускусом и пряностями. Чаем и теплом разожжённого камина.

Он слегка поворачивает голову и осторожно втягивает носом запах у самой запрокинутой шеи.

У Дориана запах животного, блуждающего по миру, но так и не нашедшего своего дома. Собирающего запахи чужих земель на себе, как записи в дневнике. Каллен глубоко вдыхает, прикрывая глаза, и понимает, что этому запаху он верит.

Поднимает голову и смотрит в лицо Павусу, который, каким бы невозможным это ни казалось, выглядит несколько смущённым. Если бы здесь горел свет, он бы, наверное, даже глаза отвёл. Сейчас же только облизывает пересохшие губы и пытается удержаться на ногах, когда Каллен отстраняется.

— Нам, — хрипло говорит Дориан, — наверное, теперь следует поговорить. Обо всём этом.

— Наверное, следует, — соглашается Каллен.

Почему-то у него совершенно нет никаких переживаний на счёт этого разговора. Почему-то его тянет улыбнуться, как идиоту, но он сдерживает себя в руках.

У одержимости запах сладкий и запретный. Стыдный и словно бы ускользающий. У одержимости запах плавной жестикуляции и крепкого травяного чая.

У одержимости запах Дориана Павуса. И, вполне возможно, это первый запах, который понравится капитану Каллену Резерфорду, который давно уже не капитан.