…Всё самое омерзительное и паскудное начинается после фразы «приготовишь мне ужин».

Всё просто начинает меняться.

Всего становится много, Рыжий, кажется, тонет во всем, что делает с ним этот придурок.

Квартира у Хэ Тяня такая же навороченная, как его характер. Как запах его дурацкой туалетной воды, как бирки на его одежде. Дорого. Рыжий делает шаг на порог, и его практически вышвыривает из этого дизайнерского высера обратно, в коридор. Видимо, убитые конверсы не прошли мажорный фэйс-контроль, или Рыжий ожидал чего-то другого. Рассчитывал на обыкновенную комнатушку пятнадцать на девять со старыми скрипучими дверями и раскладным диваном, пока они вдвоем заходили в высотку класса «люкс», поднимались в стеклянном бесшумном лифте, где только музыка тилинькает из невидимых динамиков, пока шли по коридору, пола которого было не видно из-за густого кремового ворса ковролина. Пока они преодолевали путь от парковки до двери квартиры Хэ Тяня, Рыжий чувствовал себя, как упаковка дешевых чипсов на обеденном столе Елизаветы Второй.

Он нашел выход — не смотреть по сторонам. Просто под ноги. Это всего-навсего окружающий мир. Важен не он, а то, что внутри. То, что вот здесь, в твоей голове. Здесь тебе комфортно, а остальное может отсосать.

— Всё в порядке? — зачем-то спрашивает Хэ Тянь.

— Заткнись уже, — морщится Рыжий. И заходит в квартиру. Семьдесят пять на пятьдесят восемь. С порога становится ясно: раскладные диваны и скрипучие двери в этом месте отсутствуют.

Он ненавидит эту квартиру с первого взгляда.

…Всё меняется не потому, что у Хэ Тяня самая здоровенная студия из всех, в которых бывал Рыжий. Не потому, что от него все время несёт туалетной водой, которую на подсознательном уровне хочется вдохнуть глубже — слишком приятный, мать его, запах. С этим спорить тупо. Не потому, что пришлось содрать старый плакат Бритни Спирс со стены, пф-ф.

И даже не потому, что Хэ Тянь настолько охуительный друг — друг он никакой. Просто потому, что у Рыжего друзей не было и нет. А что там мутит Хэ — совершенно его не касается. Пусть хоть головой в землю зароется и прорастёт.

Всё меняется от того, что творит Хэ Тянь. Это выносит Рыжему мозг по полной программе.

То, что этот парень пидор, Рыжий прознал не сразу. Сначала он просто казался… странным. Особенно когда смотрел: вроде бы спокойно, а вроде бы щурится, как от солнца, и вглядывается как будто. Рассматривает. Улыбочка эта, прикосновения, которые Хэ Тянь обожает, а Рыжий — опять-таки — ненавидит до трясучки.

Он так себя накручивает, что однажды не выдерживает — в очередной раз, когда Хэ Тянь закидывает руку ему на плечо, Рыжий выворачивается волчком.

Делает шаг назад, как будто в этот момент до него вдруг дошло абсолютно всё.

И говорит:

— Чувак, завязывай, понял?

Хэ Тянь мог бы прикинуться, что ни хрена он не понял.

Мог бы на дурачка упасть — это он умел. Тупо пошутить или шуточно заломить ему руки, приговаривая что-то типа «тебе что, жить надоело?!». Но поступил иначе — только брови приподнял, взгляд на лице Рыжего задержал — такой, что тут же захотелось потереть щёки. А потом пожал плечами: не надо, мол, значит — не надо. И пошёл на баскетбольное поле.

Рыжий коротко выдохнул и рывком поправил куртку.

Блин.

Кто-то там умный сказал, что выплескивание энергии во время физических занятий благотворно влияет на эмоциональное состояние человека.

Рыжий записывается на баскетбол не только поэтому, ещё и потому, что мама в восторге от Хэ Тяня. Не совсем ясно — она в восторге конкретно от него, или от того, что у её сына появляется первый одушевленный друг, но это и не важно. Глядя в её сияющие глаза, Рыжий готов хоть до скончания века терпеть тренировки со странным парнем, говорить с ней о нём, изредка приглашать его на обед.

И он терпит. Терпеть-то он, блядь, умеет.

…Он ебанутый.

На всю голову, блядь, ударенный. Никакой злости на него не хватает, никаких нервов на этого придурка не напасешься. Рыжий с силой стискивает зубы и гипнотизирует взглядом белоснежную стену напротив себя. Жесткое сидение стула врезается в задницу, повсюду врачи и противно пахнет резиновыми перчатками, трубками, таблетками. Блевать тянет ото всех этих запахов — Рыжий с малых лет ненавидит больницы, с этим тоже связана счастливая история из детства, которую лучше вообще не вспоминать.

Поэтому он и зол. Он ненавидит Хэ Тяня за то, что тот вынудил его снова здесь оказаться.

Он вообще…

Он не знает, что здесь делает.

Хэ Тянь сам виноват — полез защищать его. Ввязался, не пойми зачем. Только царапину от ржавого гвоздя на шее заработал и ладонь распорол. Придурок. Какой же придурок, а. Ну, ничего. Зато помучается теперь. В следующий раз башкой подумает, прежде чем лезть.

Вообще-то, у Рыжего, конечно, есть подозрение, что всё у Хэ Тяня было спланировано. Что бы ни произошло. Даже если такси сбило уличный фонтанчик, Хэ Тянь это тоже мог иметь в виду. Как минимум — предполагать.

Долбоёб. Бывают же долбоёбы. Как будто Рыжему своих забот мало.

Когда врачи заканчивают со швами, Рыжий нехотя входит в палату и качает головой, глядя, как Хэ Тянь натягивает на перевязанную руку рукав ветровки. Молча поворачивает голову, зачем-то скользит взглядом по нему— от лица до самых кед, и только потом смотрит в глаза. Хочется сказать что-нибудь резкое, а Хэ Тянь, по лицу видно, просит смолчать. Его, наверное, накачали чем-то там, воняющим пластмассой и антисептиком. Ему, наверное, мать его, больно.

Рыжий морщится:

— Я таких ебланов, как ты, давно не ви…

— Поехали ко мне, поможешь с обедом, — перебивает Хэ Тянь.

Это совсем тихо, поэтому Рыжий затыкается. А ещё, наверное, потому, что тот после крохотной паузы добавляет:

— Пожалуйста.

И, — контролировать это не выходит, — затылок, как кулаком, стягивает мурашками.

…Он теряется, когда пытается классифицировать чувство, возникшее внутри ото взгляда на Хэ Тяня, закинувшего руку какому-то мудиле на плечо. Они вроде в одной баскетбольной команде играли, а сейчас просто сидят рядом на лавке, отдыхают. Смеются с остальными парнями. И никого ни хрена не смущает — ни рука на плече, ни расслабленность Хэ Тяня, ни эта пидорская поза.

Они что, реально не въезжают?.. Они, блядь, ослепли?

Рыжий резко останавливается, спустившись со школьных ступенек.

Даже не так: он понимает, что остановился, только когда ребята сзади задевают его плечами — а он просто напарывается взглядом на эту картину и ощущает себя, как дергающий крыльями мотылек, пришпиленный к поролону. Как будто несильно под дых ударили. Не кулаком, а вот так — плашмя. Дыхание слегка перехватило, сжало, скрутило — да и всё. У Рыжего вообще проблемы с классификацией чувств, и конкретно в это он тоже не вникает. Нахер надо.

Он зачем-то смотрит, как Хэ Тянь запрокидывает голову и хохочет, прикрывая ладонью глаза, как ерошит волосы этого мудилы рядом с собой, как отпускает шуточку, с которой ржет вся их мажорная компашка. Рыжий смотрит на всё это, а затем дёргает головой, в себя возвращается.

Разворачивается и шагает к школьным воротам, не чувствуя асфальт под ногами.

Судорожно считает свои шаги, потому что чувствует, что если не отвлечет свой мозг на счёт, вернётся и разобьёт ебало каждому из них. За что? Неизвестно. Просто, блядь, в башке стучит дебильное «пидор», а руки… руки горят. Чешется между пальцами, как когда-то, тысячу лет назад. Когда он вмазал рожу какого-то голого мужика в стену, а мать кричала за его спиной, цеплялась руками за плечи.

У него давно не было таких дней. Он отвык от них, как отвыкают ото всего, что хочется забыть навсегда.

Чем ближе к дому подходишь, тем сильнее заворачивается всё внутри, сжимается в плотную пружину, нагревается, почти кипит. Это злость, и Рыжий понимает, что это она, узнаёт её, как старую знакомую — настоящая, та, что он испытывал в детстве. Тогда, когда отец размахивался и бил маму по лицу, а она падала, и всё, что говорила…

Рыжий хлопает дверью изо всех сил.

Мать на работе, дом пустой, у него жужжит в грудной клетке от желания взять полочку для обуви и ебануть о стену. А следом за ней — вазу, старый сервиз, железный чайник. Голову Хэ Тяня.

Свою голову.

К моменту, когда в дверь стучат, он молча сжимает ледяные руки, сидя на своей постели в комнате пятнадцать на девять. Ему жарко, но пальцы холодные, влажные. Он напряжен так, что болит всё тело. Это очень тупо.

И он злится уже на это.

Поднимается и плетется открывать, пытаясь припомнить, когда мама в последний раз забывала дома ключи.

Но на пороге стоит Хэ Тянь, у него в руках спортивная сумка, на лице улыбка, такая привычная и постоянная — он всегда так смотрит. Сейчас только в этом взгляде есть что-то, напоминающее беспокойство.

Говорит:

— Куда ты делся?

И ловит прямой взгляд. Резко замолкает.

Рыжий редко смотрит прямо в глаза, разве что, когда хочет что-то сказать.

Вот так они и стоят, глядя друг на друга, а когда Хэ Тянь открывает рот, дверь перед ним захлопывается, даже ногу подставить не удается. Щелкает замок.

Рыжий шумно дышит, сверля взглядом свои сжавшиеся на дверной ручке пальцы. Он шумно дышит, стискивая зубы, и слышит, что Хэ Тянь не двигается с места. Стоит, его почти можно почувствовать, и Рыжий знает: он наверняка пытается понять, что произошло, а он и сам не мог бы ответить на этот вопрос.

Просто с размаху бьет по двери ладонью и орёт:

— Проваливай отсюда!

Больно так, что до самого локтя прошибает. Но он бьёт ещё раз, и ещё. Он ненавидит его так сильно, что бьёт, пока не перестаёт чувствовать пальцы. Рука горит, он тяжело дышит, но знает, что этот придурок всё ещё здесь.

Хочется заорать, чтобы шёл в жопу, но он же, мать его, пидор, ему это будет по кайфу.

— Открой, Гуань.

Голос слишком спокойный, чтобы поверить в это спокойствие. Ещё — он слишком близко. Как будто Хэ Тянь прижимается лбом к двери, но этого не может быть, он же не псих.

Рыжий проверять не собирается.

Это становится последней каплей. Последней, мать её, каплей, которая окончательно подтверждает, что что-то изменилось, и изменения эти не желанны, отвратительны, от них несет гнилью и грязью.

Он возвращается в свою комнату, садится на постель, зарываясь руками в волосы, сжимая их в кулаках. Правая рука онемевшая и горячая. Левая — ледяная. Рыжий закрывает глаза и прислушивается изо всех сил, но в дверь больше не стучат.

…За неделю ничего не меняется, ничего и не могло измениться.

Они так круто игнорируют друг друга в школе, что любой бы позавидовал. Рыжему кажется, что на него постоянно косятся одноклассники. Ему кажется, что все знают: он якшается с пидором, которого обожают все вокруг. Магия, не иначе.

Рыжий всю жизнь думал, что быть пидором стыдно. А тут оказывается, что Хэ Тянь в списках на первого ученика школы, что его боготворят учителя и девчонки чуть ли не дарят ему свои трусики.

С одной он даже начинает ходить за руку, и мысль закрадывается в голову — а пидор ли он?

Да и — важно ли это?

Рыжий хмурится каждый раз, когда понимает, что смотрит на Хэ Тяня. Его не устраивают такие расклады, он не хочет на него смотреть, следить за его передвижениями и считать девчонок, которые меняются под его рукой со скоростью света. Ему вообще насрать.

Матери легко врать, что у них всё прекрасно, но уже второй раз он придумывает какую-то дебильноватую отмазку, чтобы не приглашать Хэ Тяня на обед. В первый раз мать повелась без вопросов. Во второй — кажется, что-то заподозрила.

Всё это стрёмно.

Рыжий бесится, потому что — что-то изменилось. И меняться обратно явно не собирается. Его это в корне не устраивает.

Он отвлекается на тренировки — конечно, не одновременно с этим придурком, и решает, что посеял свою куртку где-то на спортивной площадке, но, оказывается, она у Хэ Тяня. И нужно забрать её. И сам факт того, что он снова едет на автобусе в этот мажорный район, выводит его из себя. Р-р-р.

Это последнее, решает он, что меня с ним связывает.

Заберу куртку и унесу ноги. Может быть, разок дам ему по лицу — грех отказывать себе в удовольствии. Всю неделю он только и думал об этом — каково было бы приложить его кулаком в тощую скулу. Наверное, очень, очень приятно.

А ещё, решает он, заставлю его удалить мой номер. Так, чтобы при мне. Чтобы я увидел.

Все эти смски уже вот у него где. Бесит, блядь.

Он проецирует их разговор и так, и эдак, но всё равно не угадывает совершенно ничего. В холле девушка за ресепшном с вежливой улыбкой интересуется, куда он направляется. Затем тактично намекает, что лучше бы ему подождать в гостевой зоне, а она пока наберет мистера Тяня, предупредит о госте.

Мистера, блядь, Тяня. Пиздец. Директор мира, президент мажорского благополучия.

Минуты три он молча кипит изнутри, сверля уничтожающим взглядом девушку в блузе со строгим воротником и бликующим пейджиком на груди, пока она по внутреннему телефону связывается с Хэ Тянем.

Наконец-то с улыбкой извиняется и предлагает провести его до лифта. Рыжий отвечает, что он не дебил и найдёт лифт самостоятельно.

Мистер, сука, Тянь.

Тилинькающая музыка раздражает его. Он снова чувствует себя пожеванной жвачкой, приставшей на каблук лакированной туфли за пару тысяч долларов.

Он ненавидит это здание и человека, в дверь которого стучит, не жалея сил.

Когда Хэ Тянь открывает, Рыжий внезапно с йокнувшим сердцем ловит мысль, что он может быть не один. Он не может понять окончательно, кого бы он ожидал увидеть больше — девчонку или парня, но это и не важно. Куда сильнее ему не нравится собственный сердечный ритм.

— Привет, — говорит Хэ Тянь.

Рыжий молча отодвигает его плечом и заходит внутрь. Только дойдя до середины огромной комнаты, скользнув взглядом по панорамному окну, открывающему бликующий вечерними огнями город, по мелькнувшей в темноте кухне и заправленной кровати, он оборачивается, глядя на Хэ Тяня, который стоит у закрытой входной двери с его курткой в руках.

То есть он даже не планировал впускать его в квартиру. Хотел сунуть ветровку в проем двери, как собаке, и выпроводить.

Заебись.

Рыжий чувствует, как у него дёргается щека.

Сует руки в карманы штанов, задирает подбородок и пренебрежительно рассматривает спокойного Хэ Тяня. На нём обычные домашние штаны, обычная домашняя футболка. В эту квартиру он вписывается куда лучше, чем одна только оранжевая куртка в руках, которая даже Рыжему сейчас кажется безвкусной тряпкой.

Хэ Тянь прочищает горло.

Видимо, понимает что-то, что Рыжий понять не в состоянии. Понимает, почему он просто не может забрать свою вещь и свалить уже, наконец. Потому что, скорее всего, после такого расставания они больше здесь не увидятся.

— Чаю хочешь?

— Ни хера я не хочу. Верни куртку.

— Держи, — тут же отзывается он.

Протягивает ветровку и делает шаг, два. Три. Он босой. Четыре.

Рыжий сверлит Хэ Тяня ненавидящим взглядом, пока он подходит. Губы жмёт, не двигается, пока рука с курткой не оказывается практически перед носом.

— Держи, — мягко повторяет Хэ Тянь.

Он делает что-то. Прямо сейчас он что-то делает с Рыжим. С чем-то в его грудной клетке. Ёбаный Гудини. Ловкость рук, и никакого мошенничества — но сердце пропускает удар так основательно, что становится страшно от этого фокуса.

Да ну нахуй.

Внутри такая воронка неопознанных эмоций, что голова вот-вот начнет кружиться. Рыжий отчаянно пытается вызвать в себе хотя бы каплю бешенства, которое изводило его всю дорогу сюда, но не может.

Будто чиркать старой зажигалкой, в которой давно закончился газ. Колесико только слабые искры высекает — вхолостую.

И внезапно, — это случается реально внезапно, — в глазах начинает резать с такой силой, что болью отдаёт в виски. Как будто на солнце посмотрел. Как будто кто-то сжал твою глотку рукой и заставил смотреть на солнце.

Рыжий выдирает из руки Хэ Тяня свою куртку и дышит, словно пробежал марафон — ему не хватает воздуха, чтобы разозлиться. Его душит что-то другое.

— Я ненавижу тебя, — рычит он сквозь зубы.

Хэ Тянь даже не моргает.

Смотрит слегка исподлобья и как будто знает. Как будто знает всё, что Рыжий сейчас скажет. Он всё, блядь, просчитывает верно. Даже если такси вдруг сбило уличный фонтанчик… ну, вы поняли.

Все всё поняли, только Рыжий не понимает.

Он делает шаг назад, прижимает сжатый кулак к губам, растерянно оборачивается. У кровати горит ночник. На кровати обложкой вверх лежит недочитанная книга. У него в руках куртка — мятая, будто на ней поспали. Или в ней поспали. Или она валялась где-то в ворохе другой одежды.

Он возвращается потерянным взглядом к Хэ Тяню. Тот смотрит на него спокойно, и все мысли, которые казались страшными до этого, становятся просто… мыслями.

Негромко говорит:

— Если хочешь бросаться вещами — не стесняйся. Стёкла не разобьются.

— Я не шучу, блядь! — орёт Рыжий. — Ненавижу тебя, как никого в жизни. Мудила. Какой же ты придурок.

Хэ Тянь в ответ делает шаг вперёд, оказывается ближе. Дыхание снова перехватывает, в глазах режет. Сердце снова пропускает удар. Может быть, у него сердечный приступ?

Слова тихие и спокойные:

— Всё нормально, Гуань. Можешь говорить.

— Я тебе не Гуань! И разрешение своё засунь себе…

Хэ Тянь будто не слышит. Делает ещё шаг, оказывается так близко, что носа касается запах грёбаной туалетной воды.

— Можешь даже ударить, — добавляет шёпотом, который оглушает, как оплеуха.

У Рыжего почти стучат зубы, когда Хэ Тянь протягивает руку и зарывается пальцами в короткие волосы над его ухом. Это не больно, но очень страшно.

— Не плачь.

Только теперь до горящего мозга доходит, почему лицо Хэ Тяня настолько нечёткое. Почему печет под веками и трудно дышать — белки сильно, стыдно воспалены. Слезы действительно вот-вот потекут из глаз, и это так унизительно, что хочется заорать. Упасть на колени и заорать.

Рыжий с силой бьёт по его руке. Набирает в сжатую грудную клетку воздух и орет:

— Ненавижу людей, которые заявляются в мою жизнь и имеют её так, как им хочется! Вертят моей, сука, жизнью, типа имеют на это право. Где ты вообще взялся?!

Хэ Тянь смотрит на него очень внимательно, а как только Рыжий затыкается, чтобы сделать ещё один судорожный вдох, протягивает руку, обхватывает его затылок и прижимается губами к судорожно сжавшимся губам.

Тишина такая оглушительная, что, кажется, барабанные перепонки сейчас вылетят из ушей.

Сердце в груди колотит: заряженное, бешеное. Первое желание — оттолкнуть, — вспыхивает в подсознании, как сверхновая. Оно перекрывает все остальные, среди которых — грязное, стыдное, — вцепиться пальцами в его футболку, подтащить к себе и сделать больно. Пусть, даже губами, пусть, поцелуем — впиться в тёплые губы и укусить, зализать, сжать волосы в кулак, отпустить себя, показать этому мерзкому пидору, что он, Рыжий, не беззащитная малявка. Что он тоже умеет делать больно.

Делать больно так же, как Хэ Тянь.

Но сейчас он не может ничего. Только жмурить глаза, почти насильно приоткрывать губы, гореть от того, как медленно и трепетно этот придурок обхватывает горячими ладонями его челюсть, гладит подбородок, а когда Рыжий позволяет его языку скользнуть внутрь, выдыхает беззвучным стоном прямо Рыжему в рот, и это так грязно, что спину продирает болезненной дрожью.

Всего пару секунд, он чувствует себя маленьким мальчиком, закрытым в своей комнате, зажимающим уши руками. Его колотит почти так же, ему страшно почти так же.

И это возвращает его. Прикладывает о пол этой распиздатой квартиры.

Первый удар кулаком в плечо кажется неощутимым, хотя боль вспыхивает глубоко в кости — видимо, сердце слишком сильно колотит, чтобы чувствовать что-то ещё, кроме этого. Второй удар значительно сильнее — Хэ Тянь почти отлетает назад, но успевает выставить локоть, чтобы не приложиться спиной о стену со всей дури.

Рыжий задыхается, прижимая сжатый кулак ко рту. В его взгляде откровенный страх, он чувствует его. Почти ужас.

— Дятел, блядь, — глухо выдыхает, делая шаг назад.

Хэ Тянь тоже тяжело дышит.

Облизывает губы, смотрит, не отрываясь. Поднимает руку и большим пальцем вытирает угол рта. От этого движения диафрагма болезненно поджимается до самой глотки.

Рыжий сжимает оранжевую куртку в руках, хочет сказать что-то ещё, но только головой трясет. На нетвердых ногах проносится мимо и вылетает в коридор.

Яркие лампы бра, как софиты, слепят глаза. Он даже не замечает их. Ничего, кроме горящих губ и загнанного сердца.

Он знает: за ним никто не гонится, но всё равно срывается на бег и бежит.