Сверх-Я здорового человека – это руины погибших комплексов. Сверх-Я курильщика – это то же самое, но с преобладанием оральных фиксаций. Сверх-Я невротика – это катакомбы, в которых спрятался недобитый Эдип. Сверх-Я психотика – это закрытый на ремонт храм Хроноса. Сверх-Я пограничной личности – это тихий омут, в котором Нарциссы водятся. Сверх-Я психопата – это уродливая карикатура на Эдипа, Хроноса или Нарцисса.

По Фройду, успешное психосексуальное развитие невозможно без окончательного разрушение Эдипова комплекса.

В чем вообще суть Эдипова комплекса и почему он должен рухнуть? Все просто. Эдип – это совокупность всех амбивалетных отношений с родительским объектом. Амбивалентность, то есть противоречивость, это самое важное испытание для юной психики. О вас хорошо заботятся, но вам многое запрещают; вам хочется и подражать родителям во всем, и проявить свою упрямую индивидуальность и т. д.

Родители служат маяками-магнитами для всех психических ожиданий, амбиций и влечений ребенка. Возник новый способ взаимодействия с реальностью – в первую очередь он тестируется на родителях. Или родительская речь позволяет ребенку изобрести новую стратегию познания мира.

Но вот в игру включается чисто физиологический процесс – организм начинает подготовку к половому созреванию. И все. Эдип рушится. Психика быстро и решительно блокирует попытки нового – генитального – влечения присоединиться к эдипальному букету. Так мы устроены, это врожденное табу, результат длительного отбора.

Со стороны разрушение Эдипа выглядит так, будто ребенок психически отдаляется от родителей, начинает много времени проводить в кругу сверстников. Что касается либидо, то психосексуальная жизнь словно замирает – энергия направляется на познавательную, спортивную, творческую и иную активность. Это так называемый латентный период. “Латентный” потому, что сексуальность прячется в кокон, скрытно вызревает. Правда, уже Фройд в своих последних текстах поставил под сомнение существование латентного периода. Да и современная информационная среда попросту не позволит никому “отвлечься” от сексуальной проблематики.

Не будем вдаваться в концептуальные подробности. Главное, что между чистой генитальной сексуальностью и остальной психикой создается выжженная область. Подростку предстоит преодолеть эту пропасть: найти в своем кругу новый объект и соединить сексуальное влечение с чисто человеческим интересом. Параллельно юный субъект должен выстроить (опять же заново) систему доверительных отношений с родителями.

Все эти мероприятия требуют значительных психических усилий. Нужно ли говорить, насколько фатальным для слабой психики может оказаться отвержение со стороны коллектива сверстников. Также вы наверняка наслышаны о патогенном воспитании, когда отношения в семье не позволяют субъекту спокойно выйти на новый уровень развития. Негативных факторов множество, они нас сейчас не интересуют*.

При классических неврозах комплекс не разрушается полностью, а частично вытесняется в бессознательное. Там этот проштрафившийся царь отсиживается, ожидая удобного момента. Стрессовая ситуация или неудачная ассоциация – осколок комплекса прорывается в сознание. Последствия могут быть разными: стандартные неврозы, ночные кошмары, беспричинная неприязнь к случайному человеку, шаблонные жизненные неудачи. Возможны и экзотические сценарии, о которых мы сегодня говорить не будем.

У невротиков есть общая черта: их крайне трудно “заподозрить” в Эдипальных фантазиях. Как правило, это высокоморальные или творческие люди, эрудированные, аккуратные, неконфликтные. Они страдают от своих проблем, но успешно справляются со своими демонами. Психическая борьба рано или поздно изматывает их настолько, что они либо зарабатывают себе настоящий клинический диагноз, либо решаются на визит к аналитику. И лишь в результате обстоятельной (иногда длительной) работы клиенты откапывают, проговаривают и структурируют свои бессознательные влечения. Царство Эдипа поднимается из руин, чтобы быть уничтоженным вновь, уже окончательно.

Как видите, это длительный процесс, без фанфар и шок-контента. Практически рутина. Многие потенциальные невротики и вовсе не пробуждаются. Так и ходят, укрывая недобитых царей в бессознательном.

Значительная “часть” жизни невротика свободна от влияния комплексов. Если случайно не растревожить комплекс, то ни окружающие, ни сам человек и не заметят ничего особенного.

Совершенно не так дело обстоит с психопатами. “Вот это у него комплексы!” – посещала ли вас подобная мысль при общении с некоторыми людьми? Наверняка. Конечно, “комплекс” здесь понимается на бытовом уровне, но именно это нам и нужно. Настоящий психоанализ изначально ориентирован на использование знаний в быту. Давайте использовать! Сформулируем:

Как же так? Мы говорили, что психопатов невозможно исправить. Почему, если их комплексы предельно просты? Потому что речь идет о психоаналитической простоте. Есть феномены, которые анализировать – одно удовольствие. Например, невротики довольно быстро начинают самостоятельно толковать свои сновидения. Еще Фройд заметил, что в ярких невротических содержится вся цепочка ассоциаций, ведущая от симптома к вытесненному материалу. Так вот, поведение психопатов даже анализировать не надо – там сразу всем все понятно. Всем-всем-всем. И вам тоже скоро станет все понятно.

Вы задали очень хороший вопрос! Очевидно, что психопатия – это точно не невроз. Но возможно, это психоз? Возможно, это просто Хронос буянит. Или Нарцисс капризничает. Мы же сказали “комплексы”, а не “комплекс”.

Ответим сразу: нет, психопатия – это не психоз, не невроз и не пограничный феномен. И в то же время у одних психопатов ярко проявляются эдипальные черты, у других – замашки Хроноса, третьи вообще похожи на гибрид царя и титана.

Пока что бытовая формула “психопат – это закомплексованный неадекват” лидирует в плане точности и применимости.

И знаете что? Давайте пока подвесим этот вопрос в воздухе. Доверимся житейской интуиции. По ходу пьесы все встанет на свои места, мозаика сложится сама собой.

Если мы сейчас сунемся в психозы, в комплекс Хроноса – точно костей не соберем. С Нарциссом вообще мрак.

Раз уж начали говорить об Эдипе, то царской дорогой и пойдем, товарищи. По пути познакомимся с первыми двумя персонажами: истероидом и гипертимом…

Давайте не затягивать с вопросом о взаимодействии разных психопатов между собой. Просто о психопатиях вы можете и в других книгах прочитать (обо всех, кроме виктима и рефлексоида). Нас интересует, например, какое влияние истероид может оказать на гипертима? Как гипертим отреагирует на появление истероида?

Ответ вас слегка разочарует. Почти никак. Истероид и гипертим спокойно уживаются на одной жилплощади, в одном офисе, в одной политической партии… Иными словами, они совместимы. Не расстраивайтесь. Это просто такая удачная пара – они находятся на полюсах оси Эдипа, поэтому органично дополняют друг друга. В следующих главах мы познакомимся с более жесткими видами взаимодействия.

Что же такое совместимость?

Мы будем обозначать совместимую пару знаком |. Например, И|Г[9].

Иногда со стороны может показаться, что совместимые психопаты помогают, дополняют, чуть ли не “лечат” друг друга. Это обманчивое впечатление. Они по-прежнему дезадаптивны. Даже если они образовали устойчивую пару, то адаптивность этой пары (как целого) тоже оставляет желать лучшего. Они ни в коем случае не обмениваются чертами характера, не достигают “просветления”…

Скорее наоборот – они почти никак не взаимодействуют: каждый продолжает чудить, как чудил раньше. Как будто на одну полку поставили книги по физике и иностранные словари. Ни одна книга не поменяется с соседними содержанием или обложкой, страницы не воспламенятся. Да, это очевидно. Однако это редкость. Впереди нас ждут такие взаимодействия, при которых книги будут друг друга с полки сбрасывать и в форточку выпархивать.

Но как такое возможно, что неугомонный гипертим и гиперсексуальный истероид спокойно сосуществуют? Дадим простой ответ на уровне социальных ролей.

Взаимодействие истероида и гипертима – это союз кинозвезды третьего разряда и деятельного продюсера. Гипертим обращает на истероида минимальное внимание, не переходя черту человечности, не претендуя на серьезное общение. Кроме того, он еще сумеет найти для истероида публику. Утомить истероида своим вниманием гипертим не может, потому что сам утомится от длительной концентрации на одном человеке.

Вспомним, что гипертим сваливает все виды отношений в одну кучу, поэтому вполне вероятна и сексуальная связь, но только как часть продюсирования. Истероида такой чисто технический момент вполне устраивает – именно в силу своей “техничности”, функциональности, безобъектности.

В общем, эти двое станут друг для друга прекрасными инструментами.

Теперь самое сложное – не для вас, а для автора – избежать долгих и нудных лекций о комплексе Хроноса. Можно было бы послать читателя в какую-нибудь серьезную научную книгу на эту тему. Но проблема в том, что автора угораздило первым открыть и описать этот комплекс. Так что серьезных научных книг у нас для вас нет. Есть только несерьезная научно-популярная: “Либидо с кукушкой” называется.

Если очень кратко, то комплекс Хроноса – это противоречивое отношение человека к течению времени и к порожденным объектам. Гениальные или идиотские идеи, произведения искусства, негорящие рукописи, блудные сыновья, посаженные деревья и недостроенные дома – все то, что человек способен породить.

Но важны не объекты сами по себе, а их темпоральность, то есть способность меняться с течением времени. Или не меняться. В пределе: внезапная смертность и абсолютное бессмертие. И не так важно, ради чего мы воюем и кого пытаемся обессмертить. Главную роль в комплексе Хроноса играет психическое время. Может ли человек осознать и смириться с тем, что он смертен? Попытается ли наивно обрести бессмертие через свои песни, книги, детей? Опоздать на полчаса или припереться заранее и полчаса ждать под дверью? Сова или жаворонок? И другие вечные философские вопросы.

В этой главе нас не интересуют полутона и промежуточные состояния. Либо человек полностью сдается на милость Хроносу – и тогда вся его активность подчинена течению чистого физического времени. Либо вечное противостояние, поиск бессмертных идей, бегство от всевидящего ока.

О господи. Сколько пафоса. Как будто не о психопатах пишем, а продолжение “Властелина колец”. Короче. Либо циклоид, либо параноид. Поехали.

Что тут у нас за кресты кладбищенские?

Полно! Будьте оптимистами. Это плюсы. Так мы обозначаем новый вид взаимодействия – конкуренцию.

Главный вопрос: за что конкурируют психопаты? Финансы, ресурсы, территория, половые партнеры? Нет, это все вторично. Суть психопатии в чем? В неадекватном, в неполноценном общении. Для одного психопата доступен только один ограниченный набор коммуникативных реакций, тем, стилей, сценариев. Для другого психопата – другой набор. Про болевые точки (триггеры) тоже не забываем.

Психопату трудно общаться с адаптивными людьми, потому что они спонтанны, то есть непредсказуемы и могут случайно зацепить болевую точку. Общение одного психопата с другим – еще более сложная проблема. Допустим, вы видите, что человеку неприятен ваша манера общения. Что вы сделаете? Либо перестанете общаться, либо измените свой стиль, либо будете специально раздражать собеседника.

Психопат же ничего не может поделать со своим коммуникативным стилем. Он также не может понять, почему собеседник вдруг пытается сбежать из коммуникации, из комнаты, из дома, из страны. Психопаты с трудом могут допустить мысли, что их манера общения кого-то не устраивает. Они же не назло, они просто по-другому не умеют.

В итоге можно наблюдать забавную картину. Первый психопат активно лезет общаться, второй психопат всеми силами игнорирует первого. Или первый навязывает свою любимую тему, а второй на эту тему вообще не может и не хочет говорить. Или первый соскальзывает с темы на тему, а второй требует придерживаться единой генеральной линии разговора. Или первый вязнет в воспоминаниях, а второй рвется штурмовать воздушные замки будущего.

Почему мы обозначили столь бессмысленную борьбу символом +, то есть знаком сложения? Дело в том, что

Не будем далеко ходить и рассмотрим конкуренцию циклоида с двумя уже разобранными психопатами.

Как истероид строит коммуникацию? Сначала он в центре всеобщего внимания. Если вы проявили слишком сильный интерес, истероид убегает. Если вы проявили слишком слабый интерес, истероид пытается вас “соблазнить”. То есть коммуникация истероида зависит от активности собеседника. От чего зависит коммуникация циклоида? Правильно. От времени.

Теперь представьте, что истероид успешно флиртует с циклоидом, плавно повышая градус. Истероидная психика уже предвкушает тот момент, когда циклоид перейдет некую черту – и нужно будет убегать, попутно упрекая поклонника в “превратном вульгарном понимании”. И вдруг у циклоида щелкает внутренний таймер, и он резко выходит из коммуникации. Истероид не понимает, что это за дичь произошла, почему кто-то присвоил себе амплуа беглеца. Конечно, циклоид никуда не убегает – у него просто сменилось настроение и ему нужно побыть в одиночестве. Но истероиду-то этого не объяснишь! Истероид наращивает мощность флирта, вгоняя циклоида еще глубже в самоизоляцию. Тем сильнее будет откат, когда у циклоида по расписанию наступит время общаться – и на истероида, успевшего обидеться, простить, забыть и расслабиться, обрушится шквал циклоидного внимания. Уже истероид попытается избежать коммуникации… но попробуйте отмазаться от циклоида в период хорошего настроения.

С гипертимом все еще проще. Гипертим и циклоид начали совместную работу над проектом (вне совместной деятельности коммуникация с гипертимом затруднительна). Оба пашут, оба радуются. Но на часах пять вечера (или вторник на календаре, или лунный день “плохой”) – и циклоид резко выходит из игры: либо вежливо отказываясь от сотрудничества, либо попросту пропадая из виду. Гипертим обижается, пытается вернуть циклоида в работу – напрасно. Довольно скоро сам гипертим разочаруется в своем деле и найдет новое увлечение… Тут-то циклоид вернется из депрессивной экскурсии и загорится желанием продолжать работу конкретно над старым проектом. Гипертим же предложит участвовать не в старой, а новой деятельности.

Не факт, что новая гипертимная идея заинтересует циклоида – циклоидная скука привязана ко времени, а не к проекту. То есть если некая тема или работа была интересна циклоиду, то интерес не улетучится спонтанно, просто в какие-то часы или дни циклоид не может проявить свой интерес. А у гипертима меняется именно объект интереса (с проявлением всегда все хорошо). И уже циклоид будет уговаривать гипертима вернуться к старой деятельности. Вполне возможно, что уговоры увенчаются успехом: разочаровавшись в первом, втором, третьем… n-м деле, гипертим вернется к первому и позовет циклоида в старый проект. Аккурат в этот момент у циклоида снова поменяется настроение и он пошлет гипертима куда Захер-Мазох телят не гонял.

Только наш человек может бесконечно обещать себе не засиживаться на работе допоздна. А потом, бесконечно это обещание нарушая, удивляться: почему руководство вытирает об него ноги вместо того, чтобы выписать премию за усердие. Наш человек свято верит, что для начальника составляет высшее удовольствие постоянно созерцать взмыленные измотанные физиономии подчиненных. И, исходя из этой святой уверенности, наш человек умудряется пахать по два года без отпуска, изображая живую скульптурную композицию римского периода упадка. Стоит ли удивляться, что именно таких галерных рабов увольняют при первом же кризисе? Увольняют накануне ожидаемого повышения, фантазии о котором зародились где-то в недрах мозга, атрофированного от монотонного каторжного труда.

Пожалуй, единственная возможность для таких черных лошадок заявить о себе и сохранить должность – подняться одним прыжком как можно выше, где нет хитрых начальников и самодовольных ленивых коллег. Откуда невозможно сковырнуть, уволить или свергнуть. И, уже добравшись до вершины, заставить пахать всю вертикаль, превратив генеральную линию партии в натянутую по самые гланды струну.

Остапенко знал цену офисному планктону, равно как и властной вертикали. Он вообще всему знал цену. И ни в каких офисах он допоздна не засиживался. У него вообще не было офиса. Ни одного. Зато успешных бизнес-проектов – несколько десятков. Что не мешало этому гражданину регулярно рассказывать на радио “Эхо свободы” о том, как злобная власть мешает всем (и ему в первую очередь) строить бизнес. Впрочем, ругань в адрес Кремля за последние несколько лет тоже стала чем-то вроде хорошего бизнеса.

Эфир – не офис. Время летит незаметно. Особенно если после передачи главред приглашает на рюмку чая. Главред: лохматый, в меру умный, не в меру болтливый, тоже любит ругать власть. У лохматого главреда тоже свой бизнес. Они почти коллеги. Жаль, что Остапенко за рулем, и рюмка чая превращается в обычную чашку. Но беседа все равно затягивается до позднего вечера: жизнь-то бурлит, кипит, а информационную пенку снимать некому. Не порядок.

Весенние сумерки подло застигают Остапенко на пустом участке Рублево-Успенского шоссе. Почему пустом? Он сам удивляется. Есть в области такие загадочные места, которые в самый час-пик внезапно вымирают. Раз – и нет машин. Моргнешь – есть машины. Остапенко всегда был любопытным, даже звонил Лоскутову узнавать: не перекрывает ли кто движение там-то и там-то. Но заммэра только отмахивался: как тут перекроешь, если по всей стране тлеет и коптит пожарище бунта? Действительно. Коптит. На этих пустынных участках всегда пахнет гарью. И если тебе удается без приключений проскочить такую зону отчуждения, то будь готов выложить хорошие деньги за очистку машины от сажи и копоти.

Из сумерек, напоенных пеплом далеких горящих торфяников, выплыл гаишник. Да правда, что ли? Пустая дорога, кроме Остапенко – никого. Выходит, именно ему это дитя тьмы машет жезлом? Уставший бизнесмен прижался к обочине и опустил стекло.

Ёперный балет, никакой это не гаец! Все, пора завязывать с круглосуточной деловой активностью. Обычный гражданин голосовал. И не жезлом, а зонтиком. Хотя прикид у него – будь здоров. Вроде белый костюм, а похож на офицерскую форму. Зрительная память у Остапенко была отменная, фотографическая. Он сразу вспомнил кадр из какой-то патриотической кинохроники. Вот стоит над картой фельдмаршал, втолковывает что-то… кому? Нет, не фюреру. И не товарищу Сталину. Да хоспади, чей же это офицер? Белые мундиры, у кого были белые мундиры?

– Гутен абенд в хату, герр Остапенко. Нарушаем?

Бррррр. Мент все-таки? А почему по-немецки? Стебется? Хотя время сейчас такое, может и грабануть запросто. Муха на бляхе, зачем только тормознул? Вот же дурья башка.

– Ничего не нарушаем. Едем сотку, как на знаке, – какого-то черта оправдываться начал.

– Нарушаем режим информационного перемирия, герр Остапенко.

Со второго раза бизнесмен осознал, что гражданин обращается к нему конкретно по фамилии.

– Какого…?! – “перемирия”, хотел спросить одинокий автостранник, но когда мужчина с зонтиком уселся на соседнее сидение, вопрос сам по себе обрел именно такую форму.

– Обычного. Вялого. Вы разве не видите, что в стране происходит? Поэтому сейчас все вменяемые политические силы договорились соблюдать тишину и не срываться с цепи. А к невменяемым посылают меня. Энгельрот фон Морфних, sehr angenehm!

Остапенко вспомнил. Та кинохроника с офицером была постановочной и относилась она не к Великой Отечественной, а к Первой мировой. Белые мундиры были у австрийцев. Выходит, что слухи не врали, и на помощь Кремлю из Высокого дома[13] действительно прискакал политтехнолог особого назначения.

– Я конечно все понимаю. Деньги превыше политики. Поэтому формально на вас информационное табу не распространяется. Но ситуация, герр Остапенко, ситуация на фронтах обостряется, – пассажир продолжал монологичное мурчание. – По инструкции, мне бы следовало вас тут же и ликвидировать. Но, на ваше счастье, все инструкции я составляю сам, поэтому сегодня для вас действует спецпредложение.

Морфинх замолчал так внезапно, что бизнесмен еще несколько минут внимательно вслушивался в мурчание – но не пассажира, а не заглушенного мотора.

– Какое предложение? – рефлексы взяли свое, и предприниматель, услышав знакомое слово, не преминул прояснить ситуацию.

– Ничего особенного, чистая логистика, – зонтик указал куда-то вперед. – Надо довести одну девушку, тут недалеко.

– Куда довезти? – не расслышал Остапенко. – В принципе, не вопрос. Пусть садится, довезем.

– Не довезти, а довести. Вот она, впереди, в свете фар.

Бизнесмен усилием воли перестал отслеживать круговые движения зонтика, внутри которого его испуганный разум уже поместил пару пулеметов Томпсона, ПЗРК и шприц с “Новичком”. В нескольких шагах от капота топталась, пританцовывая и изредка подпрыгивая на одной ноге, прилично одетая девица. Она то приближалась к краю освещенной фарами области, то отскакивала в самый ее центр, с трудом удерживая равновесие. А еще она издавала звуки, под которыми подразумевался хохот, но которые больше напоминали лай рассерженной лисицы.

– А что с ней? – Остапенко поднял стекло, чтобы не вслушиваться в этот искаженный смех. – Фигли ей так весело? Она под грибами? Может, просто вызвать скорую?

– Не знаю, – честно ответил фон Морфинх. – Полчаса назад у нее слезы шли тремя ручьями. Вы же сами знаете, насколько загадочны могут быть женщины. Сейчас главное ехать медленно вперед, не выключая фары.

– И…?

– И не задавая лишних вопросов.

Тише едешь, дальше будешь. Дальше от попыток рационально объяснить происходящее. Чувствовать каждую секунду, остро переживая за каждые десять градусов поворота колес – о таком тайм-менеджменте можно было только мечтать. В иной ситуации, разумеется. Хотя чем дальше ползла машина бизнесмена, тем яснее он осознавал – вот как раз и она, иная ситуация. Иные смыслы, иные законы.

Пустое шоссе, темнота, дым с горящих торфяников, странный субъект на соседнем сидении. И девушка, упруго отскакивающая от границы светового конуса. Ее клокочущий истеричный смех рвал стальные бизнес-нервы в клочья, не оставляя нервным клеткам и шанса на счастливую реинкарнацию.

Остапенко, пытаясь заглушить мерзкие звуки, включил радио. «Wohl auf, Kameraden! Aufs Pferd, aufs Pferd! Ins Feld, in die Freiheit gezogen» – грянул бравурный марш из динамиков. Из огня да в полымя. Где тут шансон? «Mädel, gib acht! Schließ dein Fenster heute Nacht!» – откликнулись на другой волне опереттой Кальмана. Третья, контрольная попытка. Гитарные рифы – и несколько хриплых венгров нестройным хором запели что-то про пастушьи костры. Понял, не дурак. Будем слушать венгров. А то такими темпами недолго настроиться на трансляцию выступления Дольфуса.

– Вы фанат «Карпатьи»? Хороший вкус, – с издевкой заметил Морфинх. – Так-так-так. Ну все, приехали. Здравствуйте, девочки. Можете тормозить.

– Куда мы приехали? – не понял бизнесмен, озираясь.

– Я в том смысле, что эксперимент вступает в решающую фазу.

– Это что? Электрошокер?!

– Успокойтесь. Это не для вас, а для безопасности экспериментатора. Ваша безопасность, увы, методикой эксперимента не предусмотрена. Выключайте фары. И не надо шуметь, а то спугнете нашу бешеную лисицу.

Внезапно Остапенко обнаружил, что может легко конвертировать ощущение нереальности происходящего в опционы спокойствия и умеренного бесстрашия. По самому выгодному курсу. Шокер был выбит из рук пассажира резким и точным ударом. Девушка впереди, словно почуяв опасность, застыла в напряженной до судорог позе, оставаясь спиной к машине.

– Не советую, – ледяным тоном предупредил пассажир.

– Да плевал я на твои советы, – бизнесмен уверенно зафиксировал прибыль от опционов бесстрашия, вложившись в облигации решительных действий.

Жаль, что пространство иномарки не позволило как следует размахнуться. Но и этого бокового удара кулаком под кадык хватило, чтобы Морфинх захрипел и стал медленно сползать по сидению. Бизнесмен уже прикинул направление второго удара, когда у его виска просвистела тяжелая рукоятка зонтика. Облигации пошли вверх, он угадал тренд. Можно и дальше играть на повышение.

Остапенко самонадеянно хмыкнул и замахнулся, чтобы навсегда лишить Кремль этой австрийской снайперской противотанковой винтовки ближнего боя. Сейчас он обрушит рынок, сконсолидировав и с малой задержкой сбросив несколько пакетов.

И только когда слева разбилось стекло, когда самого бизнесмена кто-то поволок наружу, когда до зрительных нервов дошла новость о резкой смене освещенности… Только тогда Остапенко понял, что его пассажир целился зонтиком вовсе не в висок. Линия тренда ударилась об уровень сопротивления и отскочила.

Фон Морфинх не промахнулся. Цель была поражена. Цель – рычажок выключения фар.

Как это часто бывает на бирже, Остапенко вдруг оказался полным банкротом. В сконсолидированных пакетах вместо акций обнаружились части расчлененного тела.

– На мне лежит родовое проклятье! Уверяю вас. Я это чувствую. Я это знаю. И не пытайтесь меня разубедить, фон Морфинх!

– Для вас, фрауляйн, просто Бэзил.

У камина примостилась хрупкая барышня, заламывая руки и мелкими частыми укусами укладывая бледные губы черепицей из засохшей кожи. На фоне чугунной решетки, мраморного гербового панно и вороньих лап канделябров урожденная княжна Волкова беспощадно терялась и блекла. Да, княжна. Подумаешь, что в фамильных древах русского нобилитета нет никаких Волковых. Власть же взяла курс на возрождение духовности и исторического наследия. Почему бы не стать маленькой духовной скрепочкой, пусть и чисто декоративной, пусть еще и за свои собственные деньги?

– Раз вы все знаете, то зачем меня пригласили? – в фамильном кресле вальяжно развалился демонолог. Да, в фамильном. Подумаешь, что изначально мебель принадлежала совершенно другой фамилии.

– Снимите же его с меня! – всплеснула руками барышня.

– А больше с вас ничего не надо снять? – этот господин, только что расправившийся с авансом в виде парочки запеченных тушек черной трески, мог позволить себе подобный тон. Он был единственным в Европе демонологом-консультантом. Монополия развращает.

– Что, например? – растерялась дворянка.

– Например, все, – зрачки чернильными пятнами полезли за пределы радужки, но вовремя опомнились. – Потому что иных способов решить вашу проблему я не вижу.

– Да что вы себе позволяете?!

– Что? Например, все, – снова маневр зрачками. – Вы же мне позволяете позволять. Лучше повторите ваши основные жалобы.

– Приступы страха, чувство одиночество, тоска на закате…

– Позвольте! Проклятьем тут и не пахнет. Это тот досадный вид женского недомогания, когда никто не домогается. Достаточно понаблюдать за вами краем глаза: судорожное напряжение икроножных мышц, вертикальные движения бровями. Озабоченная голова рукам покоя не дает.

– Оставьте в покое мои движения! Я бальными танцами профессионально занимаюсь.

– Конечно-конечно. Я-бальными надо заниматься в вашем возрасте, а не бальными.

– Следите за речью! Вы барон, а не ефрейтор!

– Не стоит недооценивать низшие офицерские чины, им иногда патологически везет на власть. Да и какой я, к дьяволу, барон? Ни земли, ни наследства, ни свиты. Вас благородная кровь тоже не особо спасает. Слова-то что? Их можно выучить и произносить в нужные моменты. С жестами труднее. Они выдают вас с потрохами. Точнее, с лоном. Стоило мне затронуть тему интимной жизни, как вы начали буквально полировать канделябр вашей изысканной ладошкой.

Жертва строгого воспитания отдернула руку от толстого подсвечника.

– Тоска – это всего лишь предвестник! Вы даже не пытаетесь дослушать, – преодолевая смущение с помощью воинственного тона, воскликнула девушка. – Сперва смутное беспокойство на закате. Постепенно тревога разрастается, захватывая весь разум. А потом начинается.

– И что же у вас потом начинается?

– Не помню.

– Ну например? Например, все? – в третий раз щелкнул зрачковыми диафрагмами демонолог.

– Не смешно! Не смешно! – поток пресных слез из ее больших темно-синих глаз быстро иссяк, не найдя никакого сочувствия со стороны собеседника. – Я не хочу попасть под грузовик, как моя матушка десять лет назад!

– Внезапно из-за угла нелепого повествования выехал еще более нелепый грузовик, – усмехнулся мужчина. – Что будет дальше?

Множественный сарказм был прерван брошенной в лицо тряпкой.

– Если не хотите слушать меня, фон Морфинх, то взгляните на это.

– А что это у нас такое? – Бэзил брезгливо развернул подарок. – Обычная ночнушка, с дурацкими рюшечками и бантиками. Детский сад какой-то. А я-то надеялся, что в лицо мне сейчас прилетят ваши трусики… Руки!

Княжна отошла от подсвечника подальше.

– Вы не понимаете! – трагически зашептала она. – Последнее время я стала просыпаться не только с амнезией, но и с мелкими ушибами по всему телу. А сегодня утром обнаружила на ночной сорочке след от колеса. Там, сбоку.

– Действительно. Отпечаток зимних шин. Кто-то явно не торопится менять резину. А еще, – демонолог принюхался. – А еще я чувствую запах крови. Хотя никаких кровавых пятен не вижу. Или это прелые яблоки? Не разберу.

– Боже мой! Я кого-то убила! – Волкова демонстративно пошатнулась, готовясь лишиться чувств, но мужчина не шелохнулся. Обморок пришлось отложить. – Так и знала. Эффект лисицы.

– С каких пор лисы охотятся на людей?

– Бешеные лисицы выходят к людям, забыв о своей любви к одиночеству. Видите наш герб? – костяшки пальцем легким перестуком прошлись по червонно-золотому панно. – Две лисицы по краям. Две. Каждая из них нарушила обет одиночества.

– Может, они просто готовятся к спариванию? – с самым невинным видом предположил Бэзил, искоса наблюдая, как Волкова избегает контактов с подсвечником.

– Опять вы за свое. Нет, это родовое проклятье, передается по женской линии. Единственный способ его обуздать – жить здесь, в тихом уединенном поместье.

– Так. Бла-бла-бла заканчиваем. Княжеский титул ваше семейство купило относительно недавно. Герб вам составил дизайнер-фрилансер. И никакое это не поместье, а обычный загородный домик. Тут до шоссе рукой подать.

Княжна стояла, понурив голову и едва сдерживая рыдания. Демонолог, тем временем, продолжал свою фривольную лекцию.

– В отличие от одной озерной ведьмы, я не силен во всякой там психиатрии, но уверен: все дело именно в затворническом образе жизни. От вас же пышет молодостью и жаждой приключений! Хотите, как вариант, познакомлю вас с Морисиком? Это тот паренек, который меня сюда привез и сейчас смиренно ждет в холле… Языческие боги, бедный канделябр!

Девушка была готова удушить подсвечник в мануальных объятиях.

– Ладно, уговорили. Я берусь за это дело, как бы по-бейкерстритски пошло это ни звучало, – Бэзил достал из нагрудного кармана черный маркер, начертил что-то на салфетке и протянул послание клиентке. – Осталась одна мелочь. Оплата.

– Мелочь?! – Волкова бросила полный ужаса взгляд на шестизначное число. – Откуда тут столько нулей?!

– Это на благотворительность!

– На какую?

– На какую?!

– Да! На какую-такую? – большие темно-синие глазища смотрели на Бэзила со смесью осуждения, непонимания и восхищения.

– На такую, на какую! Маракуйю атакую, – демонолог подвис на пару секунд. – Ах да! На такую! На строительство, ремонт и содержание больницы. Я же больницу строю. Целый больничный комплекс! Представляете? Один мааааленький демонолог на целую большуууую больницу, населенную всякой картонной нечистью и бомжами.

– Хорошо-хорошо, пусть будет больница! – гость произвел на княжну такое впечатление, что она была готова с упоением вслушиваться в любую красивую ложь. Но больница, увы, существовала в реальности. В нескольких реальностях. – Предположим, я теперь хочу зачеркнуть не три нуля, а два. Но все-таки хочу.

– Нет у вас сердца, фрауляйн! А как же дети?

– Больница детская?

– Не дай бог. Еще мне не хватало с вашим уполномоченным по правам ребенка связываться. Она уже грозилась бригаду попов на меня натравить.

– Тогда какие дети?

– Ну как какие?! Мои, наверное. Шесть или семь детишек, которые растут без отца.

– Погодите минутку. Вы же отец. Почему без отца?

– Видите ли, фрауляйн! – Бэзил медленно покинул теплое пространство кресла и принялся неторопливо расхаживать по комнате. – Демонолог – это вымирающая профессия, передающаяся только по наследству. Почти как болезнь, только наоборот. У особо везучего наследника внезапно проявляется целый букет рецессивных признаков: интеллект, харизма, стальные нервы, оккультное чутье… А как добиться такой геномной экспрессии? Правильно: найти подходящую пару, у которой будет свой набор, кхм, особенностей.

– Так какая проблема? Интернет-знакомства и…

– Тише-тише-тише, – Морфинх, проходя мимо княжны, не удержался и закрыл ее ротик ладонью. – Перебивать нехорошо. Вы послушайте, что это за признаки идеальной женщины. Легкое безумие. Раз. Нездоровый интерес к аномальщине. Два. Необычный узор на радужке правого глаза. Три. И самое главное – нулевые, абсолютно нулевые навыки готовки. Чтобы ни разу в жизни близко к плите не подходила!

– А при чем тут готовка и плита?

– При том, что свободное развитие личности заканчивается там, где начинается бытовой ад. Прикованная к плите женщина не способна проявить себя в отношениях, что уж говорить о талантливом потомстве. Талант задыхается в кухонной копоти.

– Я не знаю, из какого средневековья вы вылезли, – пробубнила сквозь забрало чужих пальцев княжна. – Но евгеника давно признана антинаукой.

– Кем признана? – Бэзил усилил речеподавляющий барьер. – Леволибералами, которые захватили научный дискурс и средства массовой информации! Но это нам только на пользу. Иногда лучше опасному знанию лучше попасть под поток наспешек, чем быть уничтоженным или, того хуже, превратиться в общедоступную безделицу. А то люмпены начнут массово экспериментировать с выведением идеальных менеджеров да топ-моделей. Такого наплодят! Они и без евгеники умудрились за шестьдесят лет превратить Европу в генетический отстойник.

Фон Морфинх глубоко вздохнул, загоняя праведный геополитический гнев поглубже. В России этот австриец чувствовал себя, как ни странно, в полной безопасности. И дело даже не в том, что он приехал сюда по особому приглашению. Здесь, хотя бы, его не пытались арестовать за мурчание под нос любимых маршей.

– Вот, а теперь представьте этот образ идеальной женщины. С такой опасно жить в одном городе, не то что под одной крышей. Поэтому каждый демонолог обязан совершить турне по Европе, найти в разных странах несколько идеальных вторых половинок и произвести должное впечатление. Своеобразное паломничество.

– Все время мало? – сумел разобрать демонолог. Княжна не пыталась освободиться, только прожигала собеседника темно-синим пламенем глаз-плошек.

– Намекаете на мужской азарт? Не буду спорить. Но дело здесь в теории вероятностей. Мы же не знаем наверняка, какая новая мутация возникнет у наследника на фоне такой интеллектуальной селекции. К тому же не факт, что талантливая молодежь решит заниматься именно демонологией. Я вас убедил? Ну что вы молчите? Ах да, – Морфинх второй рукой аккуратно зафиксировал затылок княжны и изобразил ее головой кивок. – Будем считать, что формальности соблюдены. Приступим.

Не тратя больше времени на разговоры, Бэзил включил небольшой диодный фонарик и обвенчал зрачок клиентки сияющим фотонным нимбом.

– Что можно там так долго разглядывать? – возмутилась княжна спустя пару минут офтальмологического обследования.

– Да глаза у вас красивые, черт побери, – признался демонолог. – Вот из-за таких глаз раньше гремели пушечные залпы. А теперь только щелкают счетчики лайков в социальных сетях. Какие узоры! Дурная наследственность сплела свою паутину на вашей радужке, не иначе.

– Как хорошо, что вы не гинеколог.

– Но посмотреть могу, – луч фонарика переместился к другому глазу, попутно описав мертвую петлю между ног девушки. – Хотя зрачки у вас сейчас трепещут ничуть не хуже, чем…

Демонологу пришлось уворачиваться от пощечины. Потом еще от одной. Княжна вовсе не пыталась защитить оскорбленные чувства – нахальное внимание ей только льстило. Она атаковала, пыталась вогнать ногти поглубже в чужую плоть. Зачем? А действительно, зачем?..

– Ой! Я вас не ранила?

– Не дождетесь! – ответил Морфинх, выключая фонарик. – Так это и есть ваше фамильное проклятие? Распускать ногти по любому незначительному поводу?

– Простите. Я не знаю, что на меня нашло. Я правда не знаю!

– Важнее другое. Когда именно это на вас нашло? Когда я светил в левый глаз? Нет. В правый? Тоже нет, агрессия возникла чуть раньше. Значит, где-то посередине. Так, проверка…

Световое пятно снова посетила дворянскую паховую область. Ноль реакции. Бэзил для верности изобразил фонариком несколько примитивных фигур. Ухмыльнулся. Поймал на себе внимательный, укоряющий, негодующий, но уже наполняющийся обожанием взгляд княжны. Снова ухмыльнулся. Зажмурился, не в силах устоять перед темно-синими омутами, покрытыми ряской меланиновых росчерков. Почувствовал на щеке горячее дыхание княжны.

– Стоять! – он добавил последние остатки льда в океанический прибой собственного голоса. – Хотя бы один человек тут должен думать головой. Идите потеребите канделябр, вас это успокоит.

Разочарованный, укоряющий выдох ударился о губы демонолога. Девушка успела отойти к каминной стойке до того, как у Бэзила выбило последние пробки. Убедившись, что нанимательница вернулась на свое привычное место и тискает подсвечник, Морфинх открыл глаза. Странно, но всего несколько шагов свели на нет действие ее чар. Да, глаза, да, фигура. Маловато, чтобы терять над собой контроль. И голос у нее, конечно, богат обертонами, но какой-то уставший, без огонька.

Запах? Бэзил втянул воздух. На раскаленную сковородку бросили щедрую горсть высушенной гвоздики. Потом в этом буйстве эфирных масел попытались поджарить прелые яблоки и ржавые гвозди. Выдыхай, бобер, выдыхай!

Демонолог вытер испарину первой попавшейся под руку тряпкой. В нос ударил тот же букет ароматов. Что за черт? Австриец задумчиво уставился на ночнушку, которую княжна пыталась выдать за вещдок. Отпечаток шины. Нет, грузовики так не пахнут. Кровь. Мужчина помахал ладонью над пятном, направляя воздух к себе – так нюхают опасные реактивы. Картина начала складываться.

– Как погибла ваша матушка?

– Она ушла гулять в очередное полнолуние, вышла на шоссе. Там ее настигла фура.

– Прямо настигла? – демонолог пожалел, что здесь не присутствует пранкер Вольнов, признанный специалист по чужим матушкам и дальнобойщикам.

– Да. Она не смогла убежать от машины.

– Удивительно. Она что, бежала по прямой?

– Я же вам говорила! Эффект лисицы. Лиса, попав в свет фар, не может выбежать из освещенной воронки. Поэтому лисы массово гибнут под колесами. Это наше проклятье.

– И безумие начинается ровно в полнолуние?

– Ну…

– Да или нет?

– Не знаю. Может, днем раньше, днем позже.

– Вот теперь все стало ясно.

– Тогда что вы молчите? Мерзкий, циничный хер…

– Херр демонолог! – ворвался в комнату молодой человек с гривой каштановых волос. – У нас злостное нарушение перемирия!

– Морисик, ну как тебе не стыдно так внезапно врываться?

– Это ему как не стыдно врываться в эфир с призывами к экономическому мятежу?!

– Кому?

– Ну этому. Ну как его там. Ну там короче бизнесмен есть. Он сейчас по радио призывает массово капитал вывозить и отстреливаться от ментов.

– Было бы что вывозить… – пробормотала княжна.

– Разберемся, – спокойно, но решительно заявил демонолог. – Когда там эфир заканчивается?

– Минут через двадцать.

– Ага. Сделаем скидку на любовь либеральной публики к долгим посиделкам. Часа полтора у нас в запасе есть. Сейчас мне нужно подумать. Фройляйн, вы танцуете?

– Я?!

Не дождавшись ответа, Бэзил крепко обхватил девушку за талию и кивнул Морису. Тот включил на смартфоне “Во глубине” Тимура Шаова. Околдованная нефтяными пятнами австрийских зрачков, княжна медленно плыла в пространстве в такт музыке. Лень да скука, скука да лень, окутавшие страну, сгустились и опаясывающим лишаем крепких рук сомкнулись на девичьей талии. Она успокоилась, отдыхая перед решающим броском. Полная луна заглянула в окно – проверить боеготовность своей подопечной.

Песня смолкла. Княжна застыла, распахнув свои безумно-синие глаза навстречу лунному свету. Демонолог поспешил высводить шею из ледяных ладоней девушки.

– Где там наш нарушитель?

– В двадцати минутах езды отсюда, – Морис сверился со смартфоном.

– Уверен?

– Данные идут прямиком с навигатора.

Австрийцу повезло, что лохматый главред “Эха свободы” оказался достаточно умным и пошел на сделку с контрреволюцией. По договору, он подбрасывал отслеживающие маячки всем оппозиционным гостям оппозиционной радиостанции. Как бы оппозиционной. Как бы радиостанции.

– Давайте активировать нашу маленькую машинку для убийства.

Луч фонарика уставился в правый глаз княжны. Затем в левый.

Никакой реакции.

Демонолог забеспокоился. Он ошибся в расчетах?

Луч принялся перемещаться от одного глаза к другому. Все быстрее и быстрее.

Княжна издала утробный рык и шагнула к австрийцу. Еще несколько шагов – и мужчине пришлось пятиться. Еще немного, и дворяночка прыгнет, чтобы вонзить зубы в шею гостя.

Австриец вспомнил о лисице, которая не может покинуть световую воронку. Что не так? Вот же у него в руках рукотворная фара. А фар у нас сколько? Две.

– Морис! У тебя в смартфоне есть фонарик?

– Есть.

– Врубай! На полную мощность. Скорей!

– Но если я включу фонарик, смартфон испортится.

– А если не включишь, тогда испорчусь я!

Ловить светящийся телефон Бэзилу пришлось уже в прыжке, уворачиваясь от броска княжны. Она упала на четвереньки, залаяла, как плохо одомашненная лисица, и предприняла еще одну атаку.

Ее белоснежные зубки уже коснулись шеи демонолога, когда два луча одновременно ударили ей в оба глаза. Девушка встала, как вкопанная, не в силах ни отвести взгляда, ни пошевелиться. Только судорожная улыбка иногда пробегала по ее личику.

Демонолог шагнул вперед. Княжна шагнула назад.

Демонолог шагнул назад. Княжна шагнула навстречу.

– Идеально, zum Teufel, идеально. Морисик, откроешь нам дверь?

– Машина нужна?

– Нет. Нам тут недалеко. Мы только штрафанем одного проштрафившегося бизнесмена и вернемся. Одна нога туда. Другая нога и другие части тела – оттуда.

– Вы уж простите за электрошокер. Не болит?

Княжна слегка мотнула головой, стараясь не мешать чистке зубов. Демонолог, вооружившись пинцетом, иглой от железного шприца и нитью, освобождал ротик девушки от останков чужой плоти. Она сидела на софе, ужасаясь и упиваясь опытом первой охоты. Ее мышцы, наконец-то расслабленные после длительного стресса, слегка дрожали.

В камине горел живой огонь. Горели свечи на канделябре, до блеска отполированном ищяной ладошкой. Труп луны, сделав свое дело, деликатно спрятался за тучи, рядом с мертвым ликом Сатурна.

– Я все понял, когда вы поставили под сомнение абсолютную власть луны. Днем раньше, днем позже. Это уже не полнолуние. Затем ваша ночная рубашка. Морис проверил все криминальные сводки. Никаких убийств или ДТП за последние месяцы в этом районе. До сегодняшнего дня. Хе-хе. Так что это была ваша кровь. Не та кровь, которая струится в жилах и изливается в момент убийства.

– Как вы это поняли?

– Запах.

Демонолог завершил стоматологические процедуры, взял девушку за подбородок, и наклоняя ее голову в разные стороны, придирчиво оглядел результат.

– Запах?

– Да. Обычная кровь так не пахнет. Здесь аромат более тяжелый. С нотками ржавчины, запеченых яблок и жареной гвоздики. Ни с чем не спутаешь. А я-то все думал, почему вы мне так голову вскружили…

Он растянулся на софе, нагло используя колени княжны в качестве подушки и, раздувая ноздри, втянул воздух.

– Критические дни, не так ли?

То ли свет пламени, то ли княжна слегка покраснела.

– Ни одно полнолуние не сравнится по силе с вашими персональными лунными циклами. Проклятье действительно есть, но оно простирается на всю прекрасную половину человечества.

– То есть я не оборотень? И у меня не ликантропия?

– Гораздо хуже, – улыбнулся демонолог, демонстрируя острые треугольные зубы. – У вас обыкновенный ПМС. И необыкновенные глаза.

Княжна вспомнила о чем-то важном и наклонила голову. Их взгляды встретились.

– Право, что такого необыкновенного может быть в глазах?

– Узоры на радужке. И взгляд слегка безумной поклонницы аномальных явлений.

Она осторожно прикоснулась подушечками ледяных пальцев к его виску.

– А еще я совершенно не умею готовить.

Чем монументальнее фигура гения, тем величественней черная тень за его спиной. Таков закон.

У каждого великого писателя, художника, композитора или супергероя должен быть злой гений. Сущность, взращенная в толще черного обелиска, одиноко возвышающегося среди бессознательной пустоши. Демон, сквозь дрему с завистью и презрением наблюдающий за первыми шагами хозяина. Наступит миг – и он вырвется на волю, спроецируется вовне. Добрый художник, которого каждый может обидеть, не заметит и не захочет замечать бегства своего главного детища в реальность. И наступит подлинный триумф гения. Падший ангел воплотит в жизнь все запретные фантазии Творца, который имеет безлимитную индульгенцию. Какие злодеяния? Это не он. Это все злой двойник.

Черный человек, Сальери, Мориарти, Веном, Балрог, пирамидоголовый. На них можно свалить все зловещие совпадения и роковые случайности, которые вдруг сгущаются вокруг беззлобного гения. Преступная сеть Лондона? Не смотрите косо на скучающего Шерлока – это Мориарти виноват. Суицидальные наклонности Моцарта – это Сальери яд подсыпал. Беспробудное пьянство, беспорядочные связи и пропаганда сельского бандитизма – это бродит-бродит-бродит черный человек. Далеко не каждому дано сбросить своего злого двойника в Райхенбахскую бездну. Пламя Удуна не привыкло отпускать добычу – точным ударом хлыста оно утащит хранителя огня Анора за собой в бездну. Только чудо поможет гению воскреснуть в Белом облике.

Без злого двойника гений не может творить. Творчество – это создание новой реальности, то есть психоз. По определению.

Игнатий старался держать эти мысли при себе. Благо, пациент попался говорливый. Поток его гениальных откровений не иссякал, что позволяло гипнотерапевту загадочно молчать и внимательно разглядывать лысеющую макушку посетителя.

Высокий почти молодой человек с крупными чертами лица, сочетающими в себе болезненный аристократизм и купеческую мясистость. Он не выглядел ни сломленным, ни больным, ни невротичным. Это был типичный холеный нарцисс. И этот факт заставлял Игнатия сомневаться сразу в двух вещах: в ориентации и психической целостности клиента. Нельзя просто так прийти на прием и уверенно изображать из себя слишком здорового человека, и говорить разумные вещи, и вести себя адекватно. Что-то в монологе пациента не клеилось. И это что-то лежало вне наших представлений об этом мире, вне наших знаний о неврозе и психозе. Нечто, окутанное легким флером зарождающейся паранойи, могло стать как источником вдохновения, так и генератором вечного ночного кошмара. Кошмара, пробудившись от которого, пациент бы обнаружил себя на соседней койке с Наполеоном.

– Я пишу книгу о Наполеоне!

Игнатий вздрогнул. Неужели он невзначай озвучил свои рассуждения? Или у него все на физиономии высвечивается? Впрочем, не исключено, что пациент уже успел где-то вычитать про манию величия и пытался вжиться в роль понравившегося ему диагноза. Читать пациент явно любил.

– Я историк! Я эстет!

Еще он очень любил говорить о себе.

– Я не потерплю, чтобы какие-то бактерии, сидящие на подсосе у государства недоисторики, дешевки! Чтобы они воровали мои концепции, отравляли мне жизнь, чтобы они клеветали в мой адрес!

Еще он очень любил своих врагов.

– А вы уверены, что они о вас вообще говорят?

Это Игнатий уже точно произнес вслух. На свою беду.

Из нежно-поросячье-розового лицо клиента стало пунцовым, он повысил голос до драматического тенора и, выразительно двигая лошадиной нижней челюстью, убедительно продекламировал.

– Конечно! Они постоянно обо мне говорят! Они одержимы мной. Я не даю им покоя. Мои научные труды перевернули историю. Я объездил все архивы, обработал тонны документов и разоблачил этих дешевок. И совершил ряд великих открытий! Конечно, эти бактерии не могут мне этого простить. Они меня ненавидят. Они мне завидуют. Они меня боятся. Они на меня клевещут.

“Конечно…” – подумал Игнатий, а вслух спросил:

– Вы же пришли сюда не за антибиотиком против назойливых бактерий?

– Конечно нет! Но вы же должны видеть психологический портрет исторической личности, с которой работаете? Или вы дилетант?!

Игнатий был кем угодно, только не дилетантом, но возмущаться не стал. Пока он не понимал, чего хочет этот нарцисс – а это был именно нарцисс с ярко выраженными парафренными замашками. Пришел ли он вообще к кому-то или просто решил разнообразить публику, включив в список слушателей еще и лучшего в стране гипнотерапевта. Кстати, о гипнозе – он здесь был абсолютно бесполезен, потому что нарциссы не формируют переноса на терапевта, а без переноса гипноз невозможен (если точнее, гипноз является всего лишь частным случаем переноса). Придется слушать. Тем более, что почти молодой человек редко признавал за другими какое-либо амплуа, кроме роли пассивных и восхищенных слушателей.

– Знаете, да, у меня проблема, – выразительный взгляд в упор, от которого Игнатию стало немного нехорошо.

Казалось, пациент заметил нечто, стоящее за спиной гипнотерапевта. “Картонный человек хочет, чтобы его заметили, но не хочет, чтобы его видели”. По соседству с тараканами в голове Игнатия жили свои картонные демоны, от которых он прятался за стенами психологического центра “Озеро”. Пусть и в качестве не пациента, а так называемого специалиста.

– У меня проблема, – повторил пациент и многозначительно замолчал.

Он явно ожидал удивленных возгласов вида: “Как? У такого благородного, успешного, талантливого, красивого, эстетичного, умного, эрудированного, обворожительного, неотразимого, грациозного, тактичного, загадочного, безупречного, чистосердечного, честного, неповторимого и скромного сверхчеловека могут быть вообще какие-то проблемы?!”. Однако Игнатий все же кое-что смыслил в нарциссах, ибо сам был тем еще нарциссом. Пациент возгласов не дождался и продолжил:

– Мне кажется, у меня появился соавтор. Кто-то ночью пишет за меня книгу. Это немыслимо! Я пишу о Наполеоне! Да! О Наполеоне и о его войне с Россией. Там все было по-другому. Я объездил все архивы!..

Пациент пошел на новый виток самопиара.

– Хорошо. Архивы… – эхом откликнулся Игнатий и наконец-то решился взять инициативу в свои ухоженные психолингвистические руки. Ему не хотелось слушать очередную лекцию о Наполеоне, хотя сам он был тем еще бонапартистом. – Так кто же за вас пишет книгу? Враги?

– О нет! Куда им! Они двух слов связать не могут. Нет. Понимаете, я пишу по ночам. Но перед самым рассветом я иду гулять. Солнце еще не встало, и поэтому я избавлен от мучительного созерцания нашей великодуховной разрухи. Я иду. Нет. Я шляюсь. Только аристократ может не идти, а шляться. Я шляюсь и вспоминаю свои прогулки по Неаполю.

Игнатий хотел едко поинтересоваться, почему столь одаренная и успешная личность до сих пор не эмигрировала в свой любимый Неаполь, но профессиональное любопытство успело взять верх. Терапевт слушал.

– Итак, я прихожу домой, к своей бесценной коллекции исторических раритетов. Прихожу… И вижу, что кто-то успел напечатать лишние три страницы. Нет, они написаны прекрасно! Это гениальные мысли, и они сформулированы так точно и филигранно, как будто их формулировал я. Но это был не я! Нет. Вы поймите. Я работаю в идеальной чистоте, чистыми сухими руками. Вы видите, какие у меня ухоженные руки? – Игнатий видел и быстро сделал безмолвный вывод, что его руки более ухожены, чем у клиента. – А тут на клавиатуре капли воды! И кресло мокрое. И вонючее, как будто на нем сидела какая-то лохматая скотина. Дешевка какая-то! Вот знаете, есть дамы, истинные европейские аристократки, гуляют по Неаполю в скромной, но стильной и изысканной одежде. А вот наши девицы платят огромные деньги за кричащие меха, которые моментально промокают в Лондонском тумане или во влажном неаполитанском бризе. Они промокают и пахнут мокрыми крысами! Или кошками. Нет, я решительно не понимаю, что за ондатра или иной какой бобер облюбовал мое кресло, но воняет знатно! Мне приходится высушивать кресло феном. Я скоро куплю итальянский стул, деревянный, с жесткой спинкой, который не будет впитывать в себя эту вонючую сырость.

Игнатий перестал что-либо понимать в туманных рассуждениях клиента о туманном Альбионе. Оставалось надеяться, что к концу десятой встречи непризнанный историк все-таки озвучит реальную проблему, если проблема там вообще была. Как узнать наверняка? Логика элементарная. Какая любимая психическая защита у нарциссов? Проекция. Их психика вышвыривает вовне все нежелательное содержание. Недостаточно идеальные качества приписываются кому-то другому. Чем сильнее нарциссизм, тем больше субъект недоволен собой, тем чаще его психика использует проекцию. В итоге все “плохие” влечения проецируются во внешний мир, где могут случайно сфокусироваться в одной точке. Либидо, собираясь с помощью самодельной психической лупы, прожигает ткань реальности, выпуская во внешний мир бессознательных монстров. Красивая теория, не более того. Но что мешает проверить ее прямо сейчас? Возможно, пациент бессознательно недоволен качеством своей великой монографии?

– Меня всегда восхищали люди, которые пишут книги, – охотно признался Игнатий, который сам был тем еще графоманом и пописывал статьи по психолингвистике и психиатрии. – Скажите, а у вас когда-то возникали мысли о смерти? Что вот сейчас вы напишете великий труд, и можно умирать со спокойной совестью.

– Ну разумеется! – пациент зарделся от гордости, переливаясь всеми оттенками малинового. – Знаете. о чем была моя первая книга? Обо мне! Я первый, кто начал свой путь с мемуаров. В двадцать пять лет написать настоящие мемуары не каждый сможет.

– Но сейчас вы пишете не о себе…

– Нет. Но настоящий историк обязан использовать свою собственную жизнь, как призму, чтобы читатель увидел весь спектр истинных мотивов действующих лиц.

– И тот, кто пишет книгу за вас, нарушает чистоту спектра?

– Безусловно!

– Возможно, кто-то пытался вырезать из спектра важную составляющую?

– Возможно… – пациент заерзал в кресле.

– Российские спецслужбы заинтересовались вашей работой? – Игнатий надавил на любимую болевую точку каждого параноика, убежденного в тотальной государственной слежке. – Потребовали убрать неудобную правду?

– Не только российские!

“Но и неаполитанские” – язвительно подумал Игнатий, но прикусил язык: пациент приблизился к неприятным мыслям. Гипнотерапевт ограничился заинтересованным приподнимаем лобных морщин.

– Меня втянули в международные геополитические игры. Меня и моего Наполеона! Я уже собирался нести рукопись в издательство. Я соблюдал все меры предосторожности. Максимальная секретность! Даже мои рецензенты не понимали до конца, какой грандиозный труд они рецензируют! Никто ничего не знал, – о своих регулярных скандальных выступлениях на ток-шоу конспиратор скромно умолчал. – И вдруг со мной на связь вышел один австриец, который буквально потребовал вставить в книгу целую главу об исторической роли Австрии. Ну вот скажите, как можно тратить столько текста на второстепенного персонажа? На сцене должен блистать гений Наполеона! Австрийцы, эти нерешительные и вероломные господа в белых мундирах, должны оставаться в тени и аплодировать. Но демонолог, хоть и европеец, ничуть не лучше наших имперцев. Он грезит о величии империи Габсбургов, поэтому…

– Демонолог?! – гипнотерапевт лихорадочно пытался вспомнить других пациентов, которые рассказывали о странном австрийце. Бессознательное гипнотерапевта лихорадочно пыталась не выпустить эти воспоминания из темницы. Незачем уважаемому специалисту вспоминать всякие легенды и мифы Арбата. Иначе невозможно оставаться в рамках традиционной медицины, – Вы же говорили о спецслужбах.

– Да что вы, в самом деле?! Каждая собака знает, что для подавления революции наши чекисты наняли специально обученного австрийского демонолога. Он теперь охотится на ведьм в рядах интеллектуальной и финансовой элиты. Вы должны об этом знать, если к вам ходят сливки общества. Но, похоже, вы самая обыкновенная дешевка! Подлец! Я чуть не поверил, что вы действительно специалист. Всего хорошего! – возмущенный пациент вскочил и, путаясь в угловатых длинных ногах, покинул кабинет.

Снова провокационное сочетание букв. И снова две противоположности оказались совместимы. Совпадение? Подумаем. Но попозже. Сперва ответим на вопрос – почему параноид спокойно реагирует на циклоида? Почему не подозревает этого переменчивого товарища в заговоре и измене?

Элементарно. Циклоид предсказуем. Уж кто-кто, а параноид быстро заметит темпоральную закономерность в поведении циклоида. Каждый перепад настроения по расписанию будет лишний раз успокаивать параноида. Дело в том, что параноидам вообще очень трудно распознавать чужие эмоции[14] – люди кажутся им излишне непредсказуемыми и спонтанными. А тут такой почти механический подарок! Вот если бы циклоид вдруг отошел от своего расписания… Впрочем, и эта мысль тоже успокаивает параноида, ибо он получил бесплатный “маркер”.

Помните в сериале “Шерлок” есть эпизод, где главный герой рассказывает о маркерах? Это люди, за которыми он постоянно следит. Они ведут вполне обычную предсказуемую жизнь. Любое изменение в их распорядке дня – индикатор того, что Мориарти опять что-то задумал.

Что касается циклоида, ему тоже комфортно в присутствии параноида. Еще бы! Наконец кто-то не ругается, а радуется из-за твоей периодической смены настроения. А то, что он про какие-то заговоры рассказывает – так ведь можно и не слушать…

Сама идея всеобщего наблюдения очень льстит истероиду, но не в пафосном параноидном изложении. Истероид-то думал, что следят именно за ним, а оказалось, что за всеми.

Внимание со стороны параноида – тоже штука странная и стремная. Вроде он о чем-то убедительно и страстно рассказывает (истероид любит убедительную страстность). Вроде делает много туманных намеков (истероид любит намеки). Но постепенно до истероида доходит, что внимание направлено куда-то мимо. Не на другого человека или объект, а просто – мимо. В область, далекую от реальности.

Истероид попадает в щекотливую ситуацию. Бежать или флиртовать? Непонятно. Может, вызвать у параноида ревность? Но оказывается, что он уже “все знает”. На флирт и бегство не реагирует, воспринимая как инсценировку – в кои-то веки пригодилась привычка разоблачать заговоры! Истероид крайне неохотно мирится с таким положением вещей и периодически старается спровоцировать параноида на конкретные действия.

Напомним, что конкуренция – это попытка навязать свои правила коммуникации. По правилам параноида все разговоры и действия должны быть направлены на воплощение великого проекта и против проклятых заговорщиков. Правило гипертима – нарушать скучные чужие правила. Этим все сказано.

По началу гипертим может увлечься планами параноида, принять в проекте активное участие. Но дождется ли он одобрения? Вряд ли. Параноид воспринимает помощь как должное и, зараза, требует конкретных результатов в кратчайший срок. Желательно – вчера. Какого конкретного результата можно дождаться от гипертима? Правильно. Что ему конкретно наскучит бегать на посылках у злого гения.

Из списка единомышленников гипертима быстро перекинут в список врагов. А ему это только в кайф. Он вполне может увлечься новой деятельностью – помешать планам параноида. То-то будет потеха (особенно для параноида), учитывая, что теперь гипертим хорошо осведомлен о параноидных замыслах и запасах компромата.

Но не успеет параноид подготовить план мести, как гипертиму надоест играть роль врага или вообще захочется вернуться на службу. Непростое испытание для параноидной конспирологии. Что это за эпичное возвращение? Блеф? Двойной блеф? Тройной… Ой. Гипертим опять куда-то ускакал.

Минутка древнегреческой философии. “Все объекты ценные” и “ни один объект не ценный” – одно и то же? Для стороннего наблюдателя разницы нет. Посмотрим с позиции самих объектов. Берем ровно один объект. В первом случае он ценный, в втором нет. Теперь разница очевидна. Философское упражнение для разжижения мозгов закончили.

Истероид и гипертим противоположны в своем отношении к объектам. Для истероида каждый объект – слишком ценный, для гипертима каждый объект – недостаточно ценный. Истероид, получив объект, будет вкладывать в него все либидо. Гипертим, получив объект, будет вкладывать либидо во все объекты, кроме “своего”.

Параноид и циклоид относятся к объектам одинаково: им фиолетово, что происходит в объективной реальности. Им важно, чтобы “их” объекты правильно встроились в темпоральную ткань. Психика циклоида приносит все объекты в жертву Хроносу, подчиняет их потоку времени. Параноид использует объекты, чтобы развернуть время вспять, обессмертить свою сверхценную идею.

Для обоих психопатов объекты обладают нулевой ценностью. Всего лишь это топливо, которое сжигают в печке комплекса, чтобы получить поток энергии и раскрутить лопасти темпоральной турбины. Циклоид крутит свою турбину в “положительном” направлении (то есть согласованно с током времени), параноид – в “отрицательном” (пытается затормозить ток времени).

К чему это мы? Сейчас все станет понятно.

Делай раз – рисуем ось Эдипа. Справа истероид, у которого любой объект ценный. Слева гипертим, у которого любой объект обладает “отрицательной стоимостью”, то есть его нужно поскорее сбагрить.

Делай два – рисуем ось Хроноса. Она перпендикулярна оси Эдипа. Это значит, что движение строго по вертикали не меняет ценности любого объекта. Сверху циклоид, у которого любой объект зависит от времени. Снизу параноид, у которого любой объект претендует на бессмертие, то есть направлен против времени. Движение строго по горизонтали не меняет темпоральности любого объекта.

Делай три – совмещаем нули обеих осей. Чем дальше от центра, тем ярче выражена та или иная психопатия.

Фокус-покус! Теперь все стало очевидно. Мы получили две независимые координаты, чтобы “закодировать” известные нам психопатии. И сами собой высветились пустые области на координатной плоскости (рис. 14), которые так и хочется заполнить. Чем? Смешанным отношением к объектам.

Например, правый нижний угол – это ценные объекты, которые желательно уберечь от хода времени. Два требования вместо одного. Не слишком ли жестко? Согласны. Поэтому психика вынуждена умерить свои аппетиты. Объекты ценные, но не такие уж ценные, как при истероидной психопатии. Скажем так: не дешевые. И вместо бессмертия теперь достаточно вязкой стабильности. Недешевая стабильность, короче. Ничего не напоминает? Это же…

Хитрый прием на случай, если нужно срочно стать невидимым для эпилептоида. Шаг первый. Прикиньтесь циклоидом: демонстрируйте регулярную смену настроения и обязательно рассказывайте окружающим о своем состоянии. Шаг второй. Дождитесь, когда эпилептоид обратит внимание на вашу проблему, пожалуйтесь ему на тяжкую судьбу человека с беспричинными эмоциональными перепадами. Шаг третий. Стиснув зубы, попытайтесь выслушать все занудные лекции эпилептоида о пользе правильного сна, о необходимости соблюдать режим, о святости рабочего графика. Шаг четвертый. Какой-то время изображайте борьбы с собой и своим “недугом”. Шаг пятый. Торжественно сообщите эпилептоиду, что вы “исцелились”, поблагодарите за советы и поддержку. Шаг шестой. Вернитесь к привычному поведению.

Готово. Эпилептоид снисходительно похлопает вас по плечу, самодовольно улыбнется и забудет про вас. С этого момента вы абсолютно невидимы для психопата.

Что произошло? Вы просто воспользовались совместимостью эпилептоида и циклоида. Последний (с точки зрения первого) следует жесткому расписанию – и это “хорошо”, но это следование автоматическое, бесконтрольное. Кто у нас специалист по самоконтролю? Эпилептоид. Он охотно делится своим бесценным опытом, упиваясь чувством организационного превосходства над циклоидом.

Но реальный циклоид не сможет исправиться, даже под давлением эпилептоида – как же они уживаются? Достаточно спокойно, просто у них дело не продвигается дальше четвертого шага. Циклоид находит отдушину, жалуясь эпилептоиду на свою нелегкую жизнь и очередной приступ тоски. Эпилептоид выслушивает с постным видом и – так уж и быть – отпускает циклоиду его прегрешения. Все довольны.

Гипертим суетлив и энергичен, но его кипучая деятельность лишена выраженной направленности. Эпилептоид исправляет эту оплошность, нагружая гипертима мелкими, но очень “ответственными” поручениями. Там подмести, тут принести, здесь проявить качества хорошего мальчика и встать на задние лапки. Гипертим не возражает, потому что не успевает заскучать. Кроме того, эпилептоид не скупится на похвалы и моральные поощрения. Гипертим не замечает эпилептоидного лицемерия и плохо скрываемого презрения к жизнерадостной шестерке. Зато он замечает висящий перед носом список кем-то востребованных подвигов, не требующих длительной концентрации.

Подъехало обещанное мясцо.

Этим все сказано. Переделать психопата невозможно. Но столь же невозможно психопату отказаться от этой бессмысленной затеи, если он встретил своего раздражителя. Крики, скандалы, агрессия, разборки, неопознанные летающие тарелки, опознанные трупы – все это вам обеспечено, стоит познакомить двух взаимных раздражителей. Мы сказали “взаимных”? Это лишнее, потому что раздражение всегда симметрично и взаимно.

Раздраженный психопат тратит все психические ресурсы на войну с раздражителем. Остановится он лишь в двух случаях: либо враг капитулирует и позволит себя переделать, либо врагов разведут по камерам. Первый вариант, как вы прекрасно понимаете, невозможен. Хотя именно раздражение играет ключевую позитивную роль во взаимном обогащении двух личностей, если они не являются психопатами. Но это отдельная тема, здесь мы ее не касаемся.

Можно ли заранее, не перебирая все типы, сразу предсказать, какие психопаты будут раздражать друг друга? Можно, если вспомнить о нарциссизме малых различий. Согласно этой идее Фройда, человек бессознательно крайне враждебно реагирует на свою “бракованную копию”. Это либо злой зеркальный двойник (очень популярный художественный сюжет), либо тот, кто похож на тебя почти во всем. Ключевое слово здесь – “почти”. Вроде бы у вас общая история, похожие языки, равные условия развития, близкое мировоззрение; но один разбивает яйцо с тупого конца, а второй с острого. И понеслась междоусобная война лилипутов.

Кстати, внутриевропейские конфликты были гораздо более кровопролитными, чем войны против внешних врагов Цивилизации: османов, мавров, коммунистов. А жаль… Жаль немецких крестьян, которых в Тридцатилетнюю войну погибло (по разным оценкам) от 50 до 70 процентов. Еще раз: от рук солдат и ландскнехтов, говорящих на том же языке и исповедующих почти ту же веру, погибло более половины мирного населения германских княжеств. Например, за тридцать лет религиозной войны население Богемии (нынешняя Чехия) сократилось с 3000000 до 800000 человек. За подробностями отсылаем читателя к книгам Шимова, Гейссера, Поршнева и других историков.

Мы не просто так начали размещать психопатов на комплексной плоскости. Можно предположить, что чем ближе расположены две психопатии, тем больше их психическая общность. Значит, психопат будет остро реагировать на соседа. Во-первых, он почувствует родственную душу и потянется к “братскому народу”. Во-вторых, он быстро столкнется с малыми различиями в соседском поведении, мироощущении, коммуникации. Как это прикажете понимать? Как предательство или попытку обмана. Или как опасное заблуждение, от которого “брата” нужно срочно избавить. В-третьих, подобное отношение будет симметричным, что приведет к быстрой эскалации конфликта. В-четвертых, психопаты не способны со стороны посмотреть на конфликт и отрефлексировать коммуникацию, то есть их убежденность в порочности, дефектности, неправильности оппонента будет только крепнуть.

Да, мы по-прежнему говорим о психопатах. Какая еще политика? Довольно опасных обобщений и абстрактных рассуждений. Берем эпилептоида и скрещиваем его с двумя ближайшими соседями.

Эпилептоидный порядок – идеальное воплощение того самого мирового правительства, которое охотится за параноидом. Колкие замечания, очевидное лицемерие, пренебрежительная мимика, попытка взять над параноидом иерархический контроль… Лучших доказательств желать не приходится. Параноид мгновенно заводится и начинает всех призывать к свержению эпилептоидной диктатуры.

Сперва окружающие не верят слишком пламенным речам параноида. Вежливый, аккуратный, высокоморальный (тем более, сидящий на высоком посту) эпилептоид пользуется уважением у неискушенной публики. Публика искушенная просто знает, что не надо трогать фекальные массы во избежание острых обонятельных ощущений. Тогда параноид топает ногой и изрекает: “Ну погодите, я вам еще докажу, я выведу этого лицемера на чистую воду!”. Этим обычно все кончается, но только не сейчас. Сейчас все только начинается.

Что любит делать эпилептоид? Читать нотации и составлять списки. Идеальный плацдарм. Параноид, обладая патологически хорошей избирательной памятью, запомнит все идеалы и правила своего врага. Он не спустит с эпилептоида глаз. Как только наш великий моралист совершит промах, нарушит собственные принципы, параноид выскочит из-за угла или просто выложит компромат в Интернет. Долго ждать не придется. Эпилептоиды – мастера двойной морали: подчиненных и зависимых они заставляют жить по архаичным и пуританским законам, оставляя за собой и начальством святое право эти законы нарушать.

Между эпилептоидом и параноидом разворачивается война компроматов. Параноид обвиняет эпилептоида в лицемерии. Эпилептоид параноида – в фанатизме и бытовых странностях. Оба правы, оба не прощают обид, оба готовы идти до конца.

У эпилептоида – реальный статус, реальные богатства и связи, реальные шестерки и просто запуганные зависимые лица. У параноида – искусство Паноптикума и неиссякаемый фанатизм.

На первый взгляд, эпилептоид легко выигрывает. Однако его Ахиллесова пята – именно реальность. Он цепляется за реальное место в иерархии и реальный порядок. У параноида в этом вопросе нет тормоз от слова “совсем”: ни субординации, ни священного трепета перед начальством, ни почтения к старшим, ни страха перед ревизорами и вахтерами. Дикий! Бедный эпилептоид так старался, лез наверх, не щадя своего шершавого языка. Для чего? Чтобы вызванный на ковер параноидный подчиненный вел себя, как король, как гениальный изобретатель или, того уже, как свободный человек в свободной стране?! Можно уволить, но чихать хотел параноид на эти ваши увольнения.

Реальный порядок на столе тоже оказывается под ударом. Это у параноида все схемы и глобальные проекты существуют только в воображении (попробуй дотянись!), а к эпилептоиду можно зайти в кабинет или комнату и почувствовать себя офицером Штази.

Что делали эти бравые коммунисты из ГДР? Они проникали в дома диссидентов и вносили легкие изменения в домашнюю обстановку. Переставляли книги, меняли полотенца, прятали посуду, вытирали пыль. Такой спецотряд горничных, только без сетчатых чулок и с щетиной. Педантичные немецкие граждане не могли понять, что происходит с их зоной комфорта и медленно сходили с ума.

Понаблюдайте за знакомыми параноидами. Часто, войдя в режим монолога, они автоматически берут ваши вещи, вертят в руках и кладут куда попало. В этом параноид и эпилептоид тоже похожи – оба не уважают чужих границ и оба негативно реагируют на нарушение своего жизненного пространства. Разница в том, что территория эпилептоида лежит перед вами, как на ладони. Это своего рода витрина, музей наград и достижений. Чем параноид и пользуется, на автопилоте разрушая эпилептоидный порядок вещей, заставляя врага орать не хуже, чем музейная сигнализация, и собирая таким образом дополнительный компромат.

Что же касается параноидной территории, то она представлена не объектами, а межобъектными связями и так называемым аппаратом влияния. Не будем сейчас лезть в эти дебри, а то придется посвятить отдельную главу расшифровке вспомогательных терминов. Достаточно примера: параноиду достаточно пристально наблюдать за объектом, чтобы считать объект своим. Эпилептоид этого никогда не поймет, а значит будет вечно трястись в агрессивном страхе за свою территорию, пока рядом расхаживает параноид.

И опять под ударом иерархия! Истероиду невозможно объяснить, что он не может быть центром вселенной, что хотя бы на пять минут нужно забыть о своей неукротимой привлекательности. Он просто не даст эпилептоиду довести до конца ни одну занудную тираду. Истероид будет перебивать, задавать тупые вопросы, отвлекаться и отвлекать других – все этого быстро выведет эпилептоида из вязкого равновесия, взрывы агрессии последуют один за другим. Это еще больше раззадорит и возбудит истероида.

Кстати, о возбуждении. Истероид не столько игнорирует социальную иерархию, сколько сексуализирует ее. Да-да, чистый Эдип. У невротика начальник – это бессознательный образ отца. У истероидного психопата начальник – это и есть отец. Эпилептоид же претендует на роль не просто отца, а как минимум осеннего патриарха. Значит, он автоматически становится приоритетной целью для соблазнения.

Вроде бы ни один эпилептоидный начальник не будет возражать против доступной и соблазнительной истероидной секретаршей. Но какое же разочарование его ждет! Во-первых, эпилептоид требует субординации: например, секретарша должная садиться к нему на колени только по прямому указанию, а не когда ей вздумается. Во-вторых, эпилептоид – страшный собственник, особенно в вопросах половой верности (хотя сам или сама регулярно изменяет основному партнеру). Что такое собственность? Один объект получает исключительные права на другой объект. Истероид не против побыть сексуальным объектом-игрушкой, но с собственником возникает проблема. Собственник – это кто? Человек. Истероид может воспринимать своего сексуального партнера как человека? Не может. Значит, и собственника нет. И чем больше эпилептоид злится по поводу истероидной неверности, чем жестче наказывает, тем больше его истероид уважает… как человека, как всемогущего отца. И тем глубже пропасть между сексуальными и человеческими отношениями. Круг замкнулся.

Хотите быстро поссорить кучку эпилептоидов, образовавших коалицию против вас? Подкиньте им истероида противоположного пола и запасайтесь попкорном. Это вам не афроамериканцев от гэнгбэнга баскетбольным мячиком отвлекать.

– Так! Значит, будешь выпендриваться – выселим из Ховринки к едрене фене.

– Беда-беда. Да я на одном ремонте уже успел трижды разориться, – огрызнулся демонолог, но на всякий случай не стал выпендриваться.

– Тогда скажи на милость, – майор Белкин остервенело крутил баранку полицейского бобика. – На кой моченый хрен тебе эта развалюха?

– Место силы, – Бэзил хотел пожать плечами, но машину лихо подкинуло на кочке.

– Какой силы? Ты же сам говорил, что не веришь в свою демоническую хрень.

– Хрень разная бывает. Есть хрень, которая происходит сама по себе. Верить или не верить тут бесполезно, исследовать нужно. Я не верю. что за всей этой хренью стоит какая-то деструктивная и хорошо организованная сила.

– Так! Значит, в организованную силу ты не веришь. Но к нам приехал охотиться на эту самую силу.

– Не путайте демонологию с политикой. У революции есть объективные интересанты и бенефициары.

– По-русски!

– Барыги, бандюги и аферюги. Из плоти и крови.

– И зачем нам тогда демонолог?

– А затем, что по чистой случайности вокруг некоторых людей постоянно происходит всякая мистическая хрень. И всегда есть вероятность, что человек научится извлекать выгоду из этой хрени. Также есть вероятность, что банлюги и аферюги смогут приспособить эту хрень для своих преступных делишек.

– Например, для разжигания революции?

– В том числе. И я, как демонолог, могу снизить вероятность этого преступного мистического сговора.

– Убедил. А места силы тогда зачем?

– В местах силы вероятность обнаружить какую-то хрень значительно выше. Правда, выше и риски: что хрень первая обнаружит тебя.

– Вот! Значит, мы и едем на место преступления, где какая-то хрень кого-то обнаружила.

Машину затрясло.

– А нечего во всяких деревнях и селах жить. Там сейчас этой хрени – тьма. Вам по телевизору потом рассказывают, что села вымирают. Не вымирают. Их хрень кушает.

– Так! Значит при чем тут деревни и села? Мы в Подмосковье.

– Да неужели? А почему тут дорога, как в селе?

– Почему-почему. Чтобы ваши танки до Москвы не доехали.

– Сколько раз повторять? Я австриец, а не немец! Мои собраться не меньше пострадали от нацистской оккупации жалких солдафонов-пруссаков.

– Как скажешь. Потом отправим тебя в Ямало-Ненемецкий автономный округ. Так! Значит, приехали.

У ворот частного рекреационного парка их уже ждал встревоженный заместитель генерального директора.

– Как хорошо, что вы приехали! – воскликнул немолодой, но богато одетый и загорелый джентльмен. – Владимир Серафимович, вы меня помните?

– О! Какие кадры! Виктор Сергеевич, он же Шконка. Отсидел и за ум взялся? В люди выбился?

– Выбился. В зятья мэра выбился.

– Так! Значит, и парк себе отгрохал. Небось на территории бывшего заповедника?

– Ну зачем вы так сразу, Владимир Серафимович, – из-под загара проступила легкая бледность: жива была еще память о подвигах легендарного неподкупного мента, который в девяностые сажал самых отбитых бандитов. – Мы тут это. Тут пустырь был. Мы его оприходовали… ой, то есть облагородили. Деревьев вот засадили.

– Смотри, Шконка. Засадят тебя снова. Дооблагораживаешься. И будешь ты не Шконкой, а Подшконкой. Так. Значит. Давай к делу.

– К делу. Вызвали меня из командировки с Сейшел. Наш егерь делал обход и наткнулся на трупец. Говорит, что никогда такой чертовщины не видел.

– Егерь? У тебя тут парк или целое лесное хозяйство?

– Что-то среднее. Парковое хозяйство. Сейчас я вам все покажу.

Пока компашка топала по гравиевой дорожке, Виктор Сергеевич (он же Шконка) болтал без умолку, с опаской косясь на демонолога. В свете последних событий австрийского консультанта стоило бояться куда больше, чем силовиков.

– Здесь все продумано. Аллеи образуют идеальную квадратную сетку. Каждый квадрат – десять на десять метров. В каждом квадрате – своя небольшая экосистема, включающая все ярусы зеленых насаждений: от травяных растений и сидератов до вековых хвойных. Конкурирующие виды разнесены минимум на один-два квадрата.

Они миновали первую развилку.

– И сколько всего квадратов?

– Пять на двенадцать.

– Шестьдесят соток себе отхапал! Никакое место не треснет?

Они прошли еще один квадрат и повернули направо.

– Тело обнаружил егерь?

– Он. Охранники патрулируют парк по ночам, но ходят только по дорожкам, чтобы не вытаптывать экосистему. А егерь приводит экосистему в порядок, систему полива регулирует, пока парк пустой. Вот он тело и обнаружил, сразу вызвал мус… простите, Владимир Серафимович, сотрудников. И мне позвонил. Ранним утром я уже был здесь, и егерь меня провел к месту убийства.

– Что за егерь? Давно работает? Из местных?

– У… Еще из каких местных. Живет тут с того дня, как война закончилась. Сам словак. Потомственный коммунист. Когда немцы его страну дербанили, активно партизанил. Потом в красной армии воевал, даже какие-то награды получил.

– Так сколько ж ему лет?

– Кажись, под сотню. Но крепкий дед. На здоровье никогда не жаловался.

Белкин достал из кармана отчет местных следаков, изрядно помятый после автомобильной тряски. Что-то в документе ему сильно не понравилось.

В молчании миновали еще одну развилку.

– В парке обитает несколько редких видов птиц. Под их гнездовья выделены особые квадраты, которые при необходимости изолируются от внешней среды. Там поддерживается нужные температура и влажность.

– Вдоль границы парка дорожек нет?

– Нет. Там живая изгородь и лесопосадка высокой плотности. Была выкопана специальная траншея, чтобы во время дождей грязевые потоки не выливались на дорогу.

– Вот! Значит за это спасибо.

Очередной квадрат остался позади.

– Получается, короткая сторона парка выходит на дорогу, по которой мы приехали? – не унимался Белкин.

– Нет. Парк как раз вытянут вдоль дороги. Сейчас мы идем по длинной стороне.

– И сколько до забора?

– Да что вы все квадраты считаете, майор? – подал голос Бэзил. – У вас в отчете же все написано.

– Вот! Значит, а кто составлял отчет?

– Местные следователи со слов егеря, – откликнулся Шконка.

– Который обнаружил тело? – Белкин сердито пошевелил рыжими усищами. – Так сколько до конца, если идти не сворачивая?

– Ээээ… Центральный вход делит парк пополам… Метров триста.

– Тебя надо из замдиректора разжаловать в тракториста. Как ты тут сам до сих пор не заблудился?

– Я тут особо и не бываю. Командировки, знаете ли…

– Так, значит знаем. По курортам разъезжаешь, а на вверенной тебе территории людей мочат. Уверен, что правильно идем?

– Уверен. Егерь меня лично довел до места преступления. И еще видите ленточки на некоторых деревьях? Это тоже он повесил, чтобы нам путь проложить.

– Какой предусмотрительный! – съязвил майор.

Они миновали очередную развилку и прошли буквально пару метров, когда ответственное лицо ответственно заявило:

– Все. Пришли. Теперь налево.

– Точно не направо?

– Точно-точно. Ленточка вот висит.

– Пошли в заросли. Висит вот значит у него, – проворчал майор.

– Можно я туда не пойду? Не хочется еще раз на труп любоваться.

– Не изменился ты, Шконка. Деньги чужие по своим карманам прятать ты не боялся, а от вида крови сразу – брык – и в обморок. Ладно. Можешь не ходить. Но сделай одолжение.

– Какое?

– Егерь сейчас на территории?

– Да. В своем домике.

– Сходи и займи его задушевным разговором. Только сильно не спаивай. Знаю я тебя.

– Без базара. Старику только дай волю: все уши прожужжит солдатскими байками. Я пошел.

– Не заблудишься, горе парковое?

– Да чего там. Нужно идти от центрального входа все время прямо до последней развилки, а оттуда направо до упора.

– А как ты к центральному входу вернешься?

– Дык по ленточкам.

– Ну иди-иди, ленточный. Мы к тебе скоро присоединимся. Значит вот, херр австрийский, иди тело осматривай. Ау! – Белкин огляделся, но демонолог уже успел скрыться среди деревьев. – Да чтоб тебя…

Демонолог лениво топтался по месту преступления, игнорируя гневные окрики майора. Ни развороченная грудная клетка убитого, ни образующие идеальную окружность воткнутые в землю ребра, ни кровавые славянские руны на деревьях не произвели на специалиста никакого впечатления.

– Вы его так просто отпустили, герр майор. А вдруг…

– Никаких вдругов. Этого хлыста я давно знаю. Он если и зарежет кого, то сам рядом и свалится с разрывом сердца. Куды лапы суешь?!

– Кстати, да, – Морфинх деловито пошарил рукой в разорванной грудие трупа. – Сердце действительно отсутствует. Вроде сделано все грамотно, по правилам, но как-то без огонька. И чего-то не хватает.

– Что сделано-то? Ритуал?

– Ритуал. Хотя это громко сказано. Старый обряд поглощения жизни. Практиковался западными славянами. Жертву одурманивали отваром ядовитых растений, вырывали ребра, потом каждое ребрышко втыкали в землю. Вот такой круг получался. Вырывали сердце и скармливали воину, чтобы тот забрал себе молодость жертвы. В завершении вояка вонзал меч в лоб или в рот несчастного и шел по своим делам. Ровно в полдень к нему переходила вся жизненная сила жертвы.

– Вот! Значит посмотри теперь внимательней и скажи еще раз – чего не хватает.

– Хм. Расстояние между ребрами правильное, руны тоже грамотно написаны.

– Да что ты все к деталям цепляешься?! – не выдержал Белкин. – Главное в обряде что?

– Жрец.

– На дуде игрец! – рявкнул майор. – Главное в обряде, тьфу, в убийстве – это орудие убийства. Сам же сказал, что в жертву надо меч воткнуть.

– Ну можно не меч, а ритуальный кинжал.

– И где?! – следователь красноречиво указал широченной ладонью на распахнутый рот трупа.

– Действительно, – озадаченно протянул демонолог. – Ну тогда весь обряд коту под хвост. Меч или нож должен быть воткнут в жертву как минимум до полудня. Иначе ничего не получится. А то и обратка может воину прилететь. Так что можете смело исключать вашего егеря из списка подозреваемых.

– Это еще почему? Словаки разве не западные славяне? К тому же он воевал. Если верить Шконке, егерь – мужик общительный, любит байки травить. Заговорил зубы какому-нибудь туристу, устроил бесплатную экскурсию, предложил дерябнуть на посошок и опоил дурманом.

– А где бы он нашел травы для дурманящего зелья?

– Ты, херр Морфинх, вроде умный-умный, а тупой. Вокруг оглянись. Мы в парке, напичканном редкими растениями. И егерь тут каждую травинку знает. Не удивлюсь, если эти воротилы в каком-нибудь особом квадрате мак с коноплей выращивают.

– Убедили, майор, убедили. Но все ваши подозрения рушатся одним точным ударом. Егерь не только обнаружил труп, но и поднял панику. Привел оперативников к трупу. И зачем рисковать? Охранники все равно ходят только по дорожкам, в кусты не суются. Глядишь, тело бы спокойно пролежало до полудня.

– Не пролежало бы. Толпа туристов. Кто-то бы точно набрел на место преступления. Риск выше гораздо получается.

– Получается. Но туристы бы не стали трогать тело. А оперативники приехали, изъяли нож изо рта жертвы и нарушили весь обряд.

– Вот! Вот!

– Значит?

– Значит! – Белкин торжествующе ткнул в отчет. – Не изымали они никакого ножа. И меча не изымали. Вообще ничего не изымали.

– Может, забыли написать?

– Не забыли! Читай!

«… раны нанесены неустановленным холодным оружием. Орудие убийства не обнаружено…»

– Понял? А теперь дальше читай.

«Тело обнаружено на расстоянии 15 (пятнадцать) метров от границы лесопарковой зоны».

– И?

– Ну ты даешь, австриец, – разочарованно протянул Белкин. – А еще консультант называется. Как, по-твоему, они такое расстояние измерили? Рулеткой?

– Кто ж знает, какие у вас в застенках рулетки.

– Обыкновенные у нас рулетки! Пять, ну максимум десять метров. И криминалисты у нас не дураки, как либерасты думают. Ребята сообразили, что парк разбит на одинаковые квадраты. Размер квадрата сами измерили или у егеря спросили. А дальше подсчитали, в каком квадрате относительно забора труп валяется.

– Поэтому вы считали квадраты?

– Поэтому я удивился, когда мы свернули налево, а не направо.

– Не понимаю.

– Да повышенный МРОТ! Смотри сюда.

Варварски отломав у ближайшего кустарника ветку, Белкин начертил схему парка.

– Согласно отчету, тело нашли в пятнадцати метрах от границы парка. Каждый квадрат – десять метров. Значит, приграничные квадраты не подходят, слишком близко. А вот смежные с приграничными подходят, – Белкин заштриховал область на схеме. – Вот так мы шли. Прошли два квадрата на север от входа.

– Там разве север?

– Там… Нихай будет север. Не перебивай. Повернули направо. Пока Шконка трындел о своих птичках-лавочках, мы прошли полных три квадрата на восток. Площадь территории – 12 на 5 соток. Каждый квадрат – сотка. Вспомни, что центральный вход делит парк ровно пополам. То есть от входа до границы, шесть квадратов, если пилить на восток, и пять квадратов, если на север. Итого. Куда не плюнь, до ближайшего забора нужно еще два полных квадрата пропахать. Два!

– А нужно, чтобы было один.

– Именно. Вот если мы повернули направо, то оказались бы вот тут. И это было бы похоже на правду.

– Ну хорошо. Предположим, у того, кто отчет составлял, цифра 2 на цифру 1 похожа. Тогда все сходится. От тела до границы 25 метров.

– Почему же 25, а не примерно 20? Или тоже скажешь, что 0 и 5 похожи? Очнись! Лишние пять метров означают, что тело должно лежать ближе к центру квадрата, но никак не в двух шагах от тропинки. Понимаешь?

– То есть это не то тело и не то место преступления?

– Надо же! Дошло!

– Тогда давайте искать первое тело, к которому егерь привел ваших ребят, а не бестолкового зятя мэра.

– Ты не менее бестолковый. В каком квадрате искать прикажешь?

– Но тут же у вас написано: в 15 метрах от границы.

– Вот! Значит, это меня и вводит в заблуждение. От какой именно границы?

– От каждой, видимо. Дайте-ка еще раз на отчет взглянуть. Это точно «от границы», а не «от границ»? Может, он так букву «ц» пишет, с лишней завитушкой.

Белкин пригляделся.

– Поздравляю. На этот раз ты угадал.

– Таким образом, нужно проверить вот эти четыре квадрата, – Бэзил повторил акт полицейского произвола, тоже отломав веточку кустарника, и повторно заштриховал области, соприкасающиеся с угловыми квадратами.

– Вот, значит не надо тут только на готовенькое решение приходить. И все четыре проверять тоже не надо. Где тут дом егеря? Вспоминай! Даже Шконка помнит. От входа все время на север, потом на восток до упора. Значит, и начнем с квадрата, который ближе всего к егерьскому дому. Тут идти-то всего метров двадцать, если по диагонали срезать.

Чутье не подвело майора. В самом центре «северо-восточного» квадрата, одной вершиной соприкасающегося с угловым участком, лежало тело. Точно такой же круг из воткнутых в землю ребер. Точно такие же руны. Точно такая же развороченная грудина. Однако здесь уже изрядно кто-то потоптался (и это был не демонолог). И самое главное…

– А вот и ножик! – обрадовался Бэзил. – Но в отчете сказано, что орудие убийства не обнаружено. Не сходится.

– Как раз все сходится. Егерь все рассчитал. Заманил к себе и опоил двух туристов. Оно и понятно: на троих легче соображается. Ночью совершил двойное убийство. Первый труп показал сотрудникам полиции, чтобы надолго закрыть парк для посетителей. Как только ребята провели первичный осмотр места преступления, составили отчет и уехали, убийца закончил первый ритуал.

– Это снижает качество обряда. Нож нужно вонзать в жертву сразу после поедания сердца. И вообще крайне нежелательно делать паузы во время ритуала.

– Тут старому хрычу повезло. У нас проблемы с квалифицированными кадрами. Судмедэксперты загружены по уши, поэтому редко выезжают на место убийства. Терпеливо ждут в морге, пока им покойничка доставят. Прибывшие сотрудники провели только первичный осмотр. Сам понимаешь, их интересовало главным образом орудие убийства. В душу и грудину трупа они не лезли. Да и кто мешал убийце вызывать полицию до начала ритуала? Пока соберутся, пока по этой дороге дотрясутся.

– Умно, умно. То есть жаждущий вечной жизни егерь распрощался с полицаями, отправил охранников стоять на воротах, а сам побежал сооружать фальшивый алтарь. И утром, когда частным рейсом прилетел этот ваш Шмонька…

– Шконка.

– Как угодно. Егерь привел этого господина ко второму трупу. Показал дорогу, ленточки на деревьях развесил. Чтобы Шконка потом водил всех заезжих специалистов на поклон к кровавой приманке. Только зачем он столько сил потратил на точное копирование первого ритуала?

– Затем, что слухи о тебе давно ползут нехорошие. Каждая брехливая собака знает о демонологе, который активно силовиков консультирует. И каждая молчаливая собака тоже знает, но помалкивает. Егерь подозревал, что ты тоже приедешь на труп поглазеть. Видишь, как для тебя люди стараются, аж ребрышки в землю заколачивают.

– Надо отдать леснику должное. Ритуалистика у него доведена до автоматизма. Интересно, сколько веков он свои омолаживающие процедуры принимает? За ночь такой сложный алтарь соорудить, да в двух экземплярах, да без ошибок. Небось, у второй жертвы он сердце не просто вырезал и выкинул, а тоже выжрал. Для полноты картины. Чтобы уж наверняка всем работы хватило. И демонологам, и следакам. Расследуйте, гости дорогие, стройте оккультные теории, – только от первого трупа подальше держитесь. А то вдруг ножичек раньше времени вытащите.

– Кстати, о времени. Когда обряд считается полностью завершенным?

– В полдень. То есть у нас еще в запасе, – демонолог полез в карман пиджака за смартфоном. – У нас в запасе ноль минут. Двенадцать ровно.

– Ну-ну.

Бэзил разочарованно спрятал телефон обратно в карман и уставился на Белкина, сжимающего в руках нож с костяной рукоятью.

– Иногда лучше сначала делать, потом задавать вопросы и только потом думать, – майор назидательно погрозил ритуальным оружием.

– Однако. А как же целостность места преступления? И ваши отпечатки…

– Скажу, что собирался зарезать одного болтливого демонолога, – отмахнулся Белкин. – Пошли, навестим словацкого лесника. Как думаешь, куда нам сейчас надо свернуть?

– Эм… Направо?

– Калена подкова, кругом одни топографические кретины! Не отставай!

Спешка оказалась излишней. У егерьского домика стоял испуганный и растерянный Шконка.

– Владимир Серафимович! Клянусь! Мы только чуть-чуть коньяка жахнули. Старик просто переволновался. Рассказывал, как в атаку на венгров ходил и прямо посередь фразы – чихуахуак – за сердце схватился, со стула сползать начал и весь скрючился, посинел.

– А нечего было на венгров в атаку ходить, – самодовольно бросил демонолог.

– Опять скажешь, что совпадение? – повернулся к австрийцу Белкин и выдернул из воздуха воображаемый нож.

– Не совпадение, а вероятность. Вся демонология строится на теории вероятностей. Не нужно никаких демонов, никакого абсолютного детерминированного зла. Только из независимых случайных событий можно сплести по-настоящему зловещий узор.

И демонолог улыбнулся собственным мыслям, чисто случайно демонстрируя два ряда идеально ровных бритвенно-острых треугольных зубов.

Эпилептоид охотно окружает себя конформоидной свитой, потому что заискивание перед статусом и богатством является социально одобряемым поведением. И не надо делать вид, что это не так. Здесь все очевидно и немного грустно.

Итак, эпилептоид заявляет о своих правах собственности на свиту. Поначалу свита соглашается и славит нового собственника на все лады. Конформоид, в отличие от истероида, не отделяет процесс (поклонение, лизоблюдство) от объекта (наставник, начальник). Эпилептоид – полноправный объект-собственник. Но недаром конформоид лежит в левой полуплоскости. Власть, сила и статус не добавляют эпилептоиду какой-либо особой объектной ценности. Он лишь один из множества объектов, просто в данный момент он активно напоминает о своем присутствии.

Стоит лишь эпилептоиду уехать в отпуск или отлучиться в туалет, как конформоиды отправляются на поиски нового авторитета. И опять уточним, что дело не в авторитете как таковом, а в том, что пресмыкательство и лизоблюдство являются социально одобряемыми стратегиями. Речь, конечно, идет о той социальной среде, которая пафосно называется “народом” – другая социальная среда, под названием “Нация”, подобными мерзостями не занимается[16].

Таким образом, конкуренция здесь разворачивается вокруг коммуникации с третьими лицами. Эпилептоид хочет быть первым и единственным лицом. Конформоиды дружную толпой бегают от первого лица ко второму, третьему…

Эпилептоиду приходится усиливать прямой контроль и чаще прибегать к иерархическому садизму, то есть ярче проявлять психопатические черты. Конформоиды ничего с собой поделать не могут и регулярно бегают лизоблюдничать на сторону. Единственное, что им остается: чуть-чуть более оперативно реагировать на возвращение эпилептоида, чуть-чуть быстрее мимикрировать – то есть ярче проявлять психопатические черты.

Публика и кумир – вот самое емкое описание этой парочки. Яркий истероид обязательно привлечет внимание одного-двух праздно шатающихся конформоидов. Остальные подтянутся по ходу пьесы и попадут в малую группу с уже сформированным мнением, с уже устоявшимся кумиром. Никакого настоящего (объектного) внимания к истероиду они проявлять не будут: им интересен не сам кумир, а лишь факт причастности к тусовке фанатов. Истероида это вполне устраивает.

Конформоид вызывает у параноида два чувства: ненависть и презрение. Он-то, параноид, старается: разоблачает заговоры, вскрывает тайные связи, видит врагов насквозь. Тупые конформоиды отказываются верить и идут на поводу у системы. Часто в это противостояние вклинивается эпилептоид, которому конформоиды прислуживают и который является приоритетной целью для параноидных атак.

Параноид вызывает у любого добропорядочного конформоида суеверный страх. Где это видано – обвинять лидеров в заговоре, бросать вызов обществу, собирать компромат на уважаемых эпилептоидов? Это же противоречит традиционным ценностям! Поэтому параноид является идеальным пугалом, козлом отпущения.

Параноид чувствует, что конформоиды по первому зову присоединятся к враждебному эпилептоиду и устроят коллективную травлю. Параноид решает действовать на опережение (как всегда). Он разворачивает пропагандистскую сеть, вещает о теориях заговора, гипнотизирует конформоидных кроликов не хуже удава. Клюнув на параноидную пропаганду, конформоиды бросаются друг на друга, подозревая ближнего своего в самых тяжких преступлениях, то есть ведут себя почти как параноид. Эта жалкая пародия на параноидальность только укрепляет убеждение параноида в том, что все конформоиды – тупые управляемые скоты, которых надо гнать на амбразуру. Конформоиды массово копируют героический паттерн и высвобождают деструктивную энергию: идут громить, резать, воевать, бунтовать, кидать зиги.

Счастлив ли параноид? Наоборот. Ему категорически не хочется воплощать свои революционные проекты в жизнь. Но конформоиды уже не спрашивают: действуя по инерции, они создают вокруг нового (параноидного) лидера новую (параноидную) реальность. Это может быть мелкая секта или большой тоталитарный рай. Параноид превращается в заложника своей пассионарной паствы. Ситуация переворачивается.

Параноид фактически играет конформоидную роль, ибо его сверхценная идея стала центром социального одобрения. Конформоиды сумели правильно приготовить, охладить и подать блюдо под названием “месть”. Параноид не может с этим смириться и устраивает чистки или ритуальное массовое самоубийство. Революция, подобно Хроносу, пожирает своих детей.

Гипертим все время придумывает новые проекты, поэтому с большой вероятностью выходит за устоявшиеся социальные рамки. Конформоид негативно реагирует на любое нарушение устоев, даже если гипертим предлагает разумные и прогрессивные идеи. В обществе, где “всякая инициатива наказуема”, борьба приобретает остросоциальные формы. Конформоиды массово подписывают петиции с требованиями посадить гипертимных активистов на бутылку. Гипертимы сбиваются в политические движения и занимаются максимально скандальной и бесполезной активностью, чем еще больше раздражают конформоидных лоялистов.

Думаете, в либерально-демократическом обществе дела обстоят лучше? Как бы ни так. Там вместо “команды конформоидов” и “команды гипертимов” идет сражение между множеством мелких и крупных групп, в каждой из которых есть гипертимное ядро и конформоидная массовка. Западная политическая жизнь давно выродилась в скандальное ток-шоу, где партии и СМИ соревнуются в бесполезных инициативах, где борьба за права важнее самих прав. Социально-бытовая сфера там тоже до предела “гипертимизирована”: родительские комитеты, локальные религиозные общины, студенческие кружки гендерного равенства – у всех вечно где-то зудит. Лопасти этого гипертимного миксера интенсивно месят конформоидную глину, превращая туповатых обывателей в агрессивных стражей политкорректности и борцунов за права террористов.

Почему изменчивое настроение циклоида не раздражает конформоида? Разве опоздания, отмененные встречи и приступы лени не порицаются обществом? Как конформоид может с этим смириться?

Трудно сказать. Возможно, конформоид воспринимает эти качества в отрыве от их носителя (как истероид не может соединить сексуальность и сексуальный объект). Но, судя по рассказам разных циклоидов, еще ни один конформоид не упрекнул его за срыв сроков. Конформоид словно теряется, если ему прямо заявить: «Работу не сделал, потому что навалилась лень. Ну влом было вчера. Сегодня сделаю». Главное – говорить об этом уверенным и будничным тоном, словно так принято. По сути, у циклоидов действительно «так принято». Возможно, конформоид пасует перед самой авторитетной силой – перед временем, перед Хроносом.

Мы предлагаем любопытную гипотезу. Конформоиду важно, чтобы мнение всех совпадало с мнением большинства. Что это значит? Что вокруг не должно быть носителей иного мнения. Логично? Так вот, конформоид не воспринимает циклоида и астеноида в качестве потенциальных носителей своего мнения. И действительно: астеноид воплощает собой слабость, а циклоид и вовсе живет по жесткому психическому расписанию. Ну какое у них может быть мнение?

Конечно, здесь конформоид судит по себе: его система ценностей на самом деле не его, она подобна флюгеру на ветру. Он испытывает беспокойство, если флюгер собеседника повернут в другую сторону. Если направления флюгеров совпадают, конформоид радуется. Но если сравнение мнений невозможно, то невозможна и реакция (ни негативная, ни позитивная). Так и происходит. Приходит конформоид в чужой монастырь со своим флюгером, пытается сравнить, но тут выясняется, что сравнивать не с чем. У циклоида вместо флюгера – часы и метроном, у астеноидной принцессы флюгер спрятан под матрасом, где-то в районе горошины.

Многим знакомо ощущение брезгливости, которое вызывают не сами аддиктоиды, а их откровенно блаженные и слепые родственники. “Нет у сыночки никакой компьютерной зависимости, это он так зарабатывает”, “опять вы моего Колю спаиваете”, “Наташа, ну зачем тебе худеть, вот еще скушай конфетку”. Ужасное зрелище. Нередко страдают и третьи лица: семейная коалиция потакающей матери и великовозрастного аддиктоида-неудачника против его несчастной жены, которая “жизнь испортила сыночке-корзиночке”.

Понятно, что психика защищается от реальности. Но какой конкретно механизм срабатывает? Мы можем предположить, что у родственников обостряются эпилептоидные черты, потому что чистый эпилептоид не видит в поведении аддиктоида ничего плохого. Аддиктоид же всегда добровольно и радостно принимает эпилептоидную гиперопеку.

Все-таки удачно мы выбрали художественный пример. Сами посудите. Бада любит порядок, держит пасеку, приучает зоков к правильному образу жизни. Он склонен к накопительству: забитое медом и шоколадками медохранилище служит ему индикатором жизненного успеха. А если вам кажется, что он весь такой лохматый и добренький, то…

«Это что же такое, – подумал бада, – завелись у меня, мед едят да еще и спать не дают. Вот рогами-то их набодаю!» Рога лежали у бады в шкафу. Рогов было много, только он их почти не носил. Были острые рога, были крутые рога, ветвистые рога, винтовые рога, даже праздничные бенгальские рога были. На первый раз бада привинтил просто острые рога. Увидев его с рогами, зоки сразу притихли и выстроились по росту.

– А давай я тебе расскажу, что бухать плохо?

– А давай ты пойдешь на…

– Ну ладно.

Типичная конкуренция за тему разговора. Конформоид считает, что аддиктоиду просто необходимо поговорить о его зависимости. Потому что так принято, это социально одобряемая модель – с идиотским участливым видом обсуждать чужие проблемы.

Попав в аддиктоидный коллектив, конформоид вряд ли испытает соблазн скопировать зависимое поведение. Дело в том, что сами аддиктоиды не воспринимают свою зависимость как нечто достойное, ценностное. Напомним, что психопаты не способны отрефлексировать свое поведение. Значит, и аддиктоид не относится к аддикции как к поведению, не признает и не осознает самого факта зависимости. Следовательно, и “транслировать” конформоиду свою модель поведения аддиктоиду не сможет. Это превращает конформоида в потенциально чуждый элемент в аддиктоидном сообществе.

Итак, риск впасть в зависимость у конформоида низкий. Однако он может добровольно помочь аддиктоиду с поиском очередной “дозы”. В аддиктоидной среде того, кто “с собой принес”, встречают очень радостно. Здесь вновь проявляется конкуренция: конформоид колеблется, потому что “нехорошо потакать чужим разрушительным слабостям”. Попади конформоид в тусовку обычных торчков или алконавтов (не психопатов), ему там просто бы промыли мозги, объяснив, что он совершает благое дело и что нет ничего дурного в “культурном отдыхе”. Но аддиктоидные психопаты не желают вообще разговаривать о факте зависимости. Попытки конформоида навести этические мосты обречены на блокировку.

В отличие от конформоида, гипертим так просто не сдается. Совсем не сдается. Гипертим чувствует, что аддиктоид относительно легко переключается с одной зависимости на другую, поэтому наивно мечтает переключить оппонента с зависимости на интересную деятельность.

Противостояние гипертима и аддиктоида – вечная борьба ЗОЖников и сибаритов, минздрава и табачного лобби, качков-кабачков и киберспорстменов. Гипертимы любят создавать всякие общественные движения, в том числе клубы анонимных алкоголиков. Простым людям с настоящей зависимостью такие заведения помогают – к вящей радости гипертима. Но аддиктоида буквально колбасит от одного вида трезвенника-энтузиаста.

Аддиктоид защищает свою зависимость от гипертимных благих намерений. Кроме того, аддиктоид мечтает переманить на свою сторону гипертима, чтобы последний предавался разрушительным удовольствиям с полной самоотдачей. Надо сказать, что настоящий аддиктоид не умеет наслаждаться получаемым удовольствием, неспособен к тотальному переживанию своего состояния. Он завидует гипертиму, который кайфует от самого процесса бурной деятельности.

Акции «один день без Интернета», программа «Десять шагов», кружки по вышиванию для заядлых онанистов (интересно, такие есть?) – раздражащая приманка для аддиктоида. Он из вредности пойдет в клуб анонимных алкоголиков с бутылкой виски, предварительно сообщив всем свои паспортные данные. Или запишется в кружок по вышиванию с соответствующими целями…

Аддиктоид подчинен биохимическому времени своей зависимости, но может (при поддержке окружения) долго воздерживаться, чтобы затем уйти в длительный “запой”. Циклоида никто и ничто не заставит переломить колебания настроения – это нейропсихологическая диктатура. С одной стороны, в этом преимущество и стабильность циклоида. С другой – это его оковы. Поэтому циклоид и аддиктоид завидуют, не доверяют, презирают друг друга – в общем, испытывают взаимное раздражение.

Замечено, что нередко аддиктоид “ругается” с циклоидом на языке своей зависимости. Например, у его знакомого циклоида настроение меняется раз в два дня. Аддиктоид (ценой психической дестабилизации) попытается воздерживаться от удовольствия в течение трех и более суток. Зачем? Чтобы показать, насколько он стабильнее циклоида. Да, на целых двадцать четыре часа – феноменальный запас стабильности, ничего не скажешь. Потом аддиктоид, конечно, сорвется и уйдет в запой с загулом – тоже на три-четыре дня. Психопаты способны на почти невозможные подвиги назло своим раздражителям. Это не сознательный выбор, а предопределенная реакция, но тем легче использовать этот инструмент.

Коль скоро истероид – это недоступная или полудоступная фигура всеобщего обожания, из него может получиться неплохой предмет зависимости. Даже не из самого истероида, а из созданного сценического образа. Расклеить вокруг афиши звезды и любоваться, когда эта самая звезда (голая и без макияжа) по комнате расхаживает. Опять же, звезду вполне устраивает, что ей самой не уделяется внимание как человеку – только как сексуальному объекту или трофею. Подобные пары – истероидная знаменитость и спивающийся бизнесмен-аддиктоид – распространены и отличаются стабильностью. Если там и вспыхивают скандалы, то исключительно постановочные, нарочито громкие, с бурным примирением. На фоне кипящих страстей партнеры умудряются не замечать друг друга, что их вполне устраивает.

Аддиктоид тотально зависит от источника быстрого удовольствия – полная предсказуемость, милая параноидному сердцу. И, что особенно приятно, локус контроля располагается вовне аддиктоида. В буквальном смысле. «Доза» управляет аддиктоидом, пока она не попала внутрь его организма, пока она маячит на горизонте, как морковка перед мордой ишака. Идея внешнего контроля хорошо укладывается в параноидную картину мира.

Что получает аддиктоид? Защиту от общественного мнения и заманчивую идею заговора. Это не он пьет, это его враги спаивают. Это не он в покемонов играет, это американцы с японцами разжижают ему мозги. План Даллеса, великий народный фейк, лучший параноидный подарок на аддиктоидные именины.

С помощью этой пары лучше всего иллюстрировать принцип малых различий.

1. Оба психопата часто демонстрируют психосоматические симптомы. Однако у истероида психосоматика сексуально окрашена, похожа на театральную постановку и служит для привлечения внимания. Астеноид страдает от психосоматических проблем по-настоящему и плохо относится к массовому сочувствию.

Астеноид реально страдает от хронического недомогания. Истероид вполне может ограничиться словами. Общество склонно жалеть и сочувствовать именно на словесном уровне: взаимодействовать с по-настоящему больным человеком захочет далеко не каждый. Все довольны: истероид на словах жалуется, охает и вздыхает, окружающие вроде бы верят, сочувствуют и подбадривают. Занавес, аплодисменты. Астеноид бесится от такого наглого лицемерия.

Как астеноид может заставить истероида испытывать настоящее недомогание? Очень просто. Астеноид начинает расспрашивать истероида о симптомах, проблемах, невзгодах. Будучи опытным страдальцем и упрямцем, астеноид будет весьма въедлив и досконален при допросе. По интонации и структуре вопросы больше похожи на утверждения. «Говоришь, у тебя мигрень? А боль была пульсирующей? Нет? Как? Она должна быть именно пульсирующей! Ты уверена, что у тебя сейчас не пульсирует висок? Уверена?! Должен пульсировать!». Разве может внушаемый истероид противостоять подобному гипнозу? Нет. Теперь голова болит по-настоящему, и сил на новый спектакль уже недостаточно.

2. Астеноид делится секретами, чтобы поощрить “хорошего” человека и чтобы человек эти секреты хранил. Истероид делится секретами, чтобы завоевать чье-то расположение и чтобы секрет стал общественным достоянием. Астеноид умеет хранить чужие тайны, истероид… не трудно догадаться. Теперь представьте, какое горькое разочарование и обида ожидает астеноида, неосторожно доверившего сокровенную тайну истероиду.

3. И покровитель астеноида, и поклонники истероида ценятся не за личные качества, а за успешное выполнение функций. Однако концепция “доступа к телу” разная. Малое различие рождает большое недопонимание. Вот две подружки. Одна искренне удивляется: «Как?! Он тебя окружил такой заботой, он такой уютный и одновременно загадочный. Как ты могла ему не дать?!». Думаете, это истероид спрашивает? Вот видите, «как мало вы еще знаете про добрых фей».

Чувствуете, как фраза, истероидная по форме, оказалась астеноидной по сути? И так во всем, вплоть до образа жизни. Заботливый и уютный мужчина на истероидном языке означает «немужчина». Заботливая и уютная женщина для мужчины-истероида тоже женщиной не является. Уют и забота сексуальны именно с точки зрения астеноида.

Что объединяет циклоида с астеноидом и аддиктоидом? Расписание. Почему циклоида раздражают его соседи (не настоящие, а диаграммные)? Их расписание недостаточно строгое, недостаточно прозрачное. Циклоид – человек простой: в определенное время его настроение меняется определенным образом, без посторонней помощи.

Астеноид (с точки зрения циклоида) хаотичен и непоследователен: перепады настроения больше напоминают каприз, хронические заболевания оказываются не такими уж и хроническими. Еще и покровителей ему подавай! Вполне может статься, что циклоид попросту завидует: время управляет им напрямую, а астеноид сумел найти сговорчивого «посредника» – психосоматику. Циклоиду психопатия мешает общаться с людьми, а на слабость астеноида клюют желающие почувствовать себя рыцарями-защитниками.

Циклоид (с точки зрения астеноида) тоже хаотичен и непоследователен. Его перепады настроения тоже больше напоминают каприз, потому что не имеют видимых причин. Еще и встречи отменяет, постельный режим не соблюдает! Астеноид подозревает, что циклоид тоже болеет чем-то хроническим, но вот чем? Это астеноид и пытается выяснить. Встретив циклоида, астеноид капризничает и меняет настроение очень бурно и активно. Зачем? Предположим: он пытается спровоцировать у циклоида психосоматическую симптоматику и внести турбулентность в строгое циклоидное расписание. Но что такое циклоид со сбитым расписанием и психосоматикой? Астеноид. Вот вам и перетягивание каната.

Гипертим любит делать добрые дела. Ухаживать за самым больным в мире человеком гипертиму поначалу нравится, но быстро надоедает. Однако астеноид идеально вписывается в гипертимную концепцию малых побед и смены деятельности. Во-первых, страдания астеноида носят периодический характер. Астеноид бессознательно “подстраивается” под гипертимную заботу и чудесным образом выздоравливает именно тогда, когда энтузиазм гипертима на исходе. В результате гипертим записывает эту “победу” на свой счет. Во-вторых, астеноид понемногу поощряет гипертима, делясь своими сокровенными секретами. Эти секреты могут быть абсолютно пустяковыми, но гипертиму важен сам факт поощрения и востребованности.

Втереться в доверие к параноиду практически нереально, однако можно свести к минимуму его подозрительность. У астеноида это получается само собой: он излучает слабость и беззащитность. Страдает он тоже вполне по-настоящему, и параноида это устраивает.

Астеноид легко соглашается с параноидными фантазиями о плохом обществе, злых клеветниках и заговорщиках. Почему бы не согласиться, если взамен параноид обеспечивает надежную защиту?

Астеноид верен параноиду, параноид верен астеноиду. Впрочем, параноид просто получает удовольствие от того, что держит над кем-то щит. Если по-тихому подменить подзащитного астеноида, параноид не сразу заметит подмену. Это уже откровенное чудо, потому что одна из любимых параноидных фантазий – это фантазия о подмене.

«Выпей, и все пройдет» – примерно так реагирует аддиктоид, встретив страдающего астеноида. Попытки подсадить собеседника на быстрое удовольствие не прекратятся. Аддиктоид попросту не может простить астеноиду непробиваемую трезвость и органическое упрямство. Как это так? С виду слабый и хилый интеллигент, а такой волевой и стойкий?! Надо срочно принимать меры.

Разумеется, давление со стороны аддиктоида будет встречно пренебрежительным молчанием. Астеноид считает свою хроническую слабость вершиной психосоматического развития. Зависимость у аддиктоида тоже базируется на психосоматике, но с точки зрения астеноида – это низшая ступень, психосоматическое днище. По этой причине особо напряженная атмосфера царит в семье, где родитель-аддиктоид пытается воспитывать ребенка-астеноида. Родитель кожей чувствует то холодное презрение, с которым на него взирает дитя. И закономерно еще глубже погружается в зависимость.

Но отвлечемся от семейных разборок – там ситуация всегда несимметричная, да еще и неизвестно, как разрешатся комплексы у детей. Пусть астеноид и аддиктоид примерно равны по статусу и развитию. И аддиктоид очень активно, размахивая руками и тряся грязными патлами, объясняет глубинные мотивы и тайные причины своей зависимости. Молча выслушав, астеноид внезапно переходит в контрнаступление. И вот тут-то вы понимаете, что лучше бы эта молчаливая хрупкая девушка и дальше хранила загадочное молчание. Нет никого зануднее астеноида, читающего нотации.

Как аддиктоид ответит? Будет демонстративно предаваться быстрому разрушительному наслаждению. Астеноиду эту на руку. Когда аддиктоид дойдет до черты, ему понадобится медицинская помощь. Астеноид обязательно этим воспользуется, чтобы доказать свою правоту. Возможно, на радостях подарит аддиктоиду свою коллекцию лекарств.

Так они и будут бегать друг за другом: один – с охапкой таблеток, другой – с бутылкой и колодой карт. Периодически астеноид будет прятаться под одеялом, а аддиктоид – уходить в глубокий загул. Оклемавшись, они тут же продолжат хвастаться друг другу: один – способностью к долгим страданиям, другой – доступом к быстрым удовольствиям.

Конкуренция за откровенную коммуникацию. Эпилептоид хочет контроля и порядка. Ему непонятно, с чего вдруг астеноид ведет себя “странно”, упрямится по мелочам, да еще отказывается озвучивать причины. Это не мешает эпилептоиду попутно выполнять обязанности няньки: гиперопекающей, эмоционально холодной, собственнической. Астеноид не против побыть объектом собственности, коль скоро в обмен получает достаточно заботы. Конкуренция будет тлеть, иногда вспыхивать (синхронно с агрессивными припадками эпилептоида) – в ответ астеноид просто продемонстрирует усиление психосоматических симптомов. Проще говоря, сбежит в болезнь. Из этого состояния его ни один эпилептоид не выковырит – будет, как миленький, заботиться и обиженно сопеть.

В обществе, где поощряется забота о слабых, конформоид охотно помогает астеноиду. Сам астеноид не важен, а важен лишь сам факт заботы, факт социального одобрения. Астеноида это вполне устраивает: капризы исполняются, защита какая-никакая обеспечена, психические давление не оказывается.

Если же в обществе слабых не жалуют, конформоид бережно и тактично помогает астеноиду взобраться на ближайшую скалу. Ничего личного. Просто традиции.

Можно ли говорить о комплексе Нарцисса как об устойчивой структуре? Вопрос крайне дискуссионный, неоднозначный, сложный и абсолютно неуместный в данной книге. Достаточно знать, что нарциссизм – это динамический процесс, а не черта характера. Любой субъект использует нарциссический маневр, чтобы уйти из-под ударов судьбы. Потеря ценного объекта, профессиональные неудачи, жесткая общественная критика, разрыв долгих отношений – психика может справиться с этими ситуациями только с помощью нарциссизма.

Здесь уместно уточнить: а куда либидо возвращается? Как правило, в свой резервуар, то есть в Оно. Уже оттуда либидо приливает к участкам Я, отвечающим за самооценку (Selbstgefühl). Таким образом психика обесценивает некогда важные и любимые объекты и пытается инвестировать свой энергетический капитал в нечто более надежное. Та легкость, с которой некоторые личности расстаются с прошлым, вызывает в инертном обществе зависть. Неудивительно, что словечко “нарцисс” приобрело негативную окраску. Однако именно нарциссические личности являются наиболее адаптивными, эволюционно перспективными и психически свободными.

Что же может пойти не так? Например, некоторые объекты в Я перехватят лакомый кусок энергии. Этот сценарий разобран Фройдом в работе “Введение в нарцизм”[18] и здесь не рассматривается. Кто еще может претендовать на либидо? Сверх-Я, кто ж еще. И у психопатов это главный и безальтернативный кандидат на победу.

Так, сама по себе, вырисовывается отдельная группа психопатов, которые в любой ситуации, при любых обстоятельствах, при первой возможности возвращают либидо от реальных объектов в паутину Сверх-Я. Там либидо не успокаивается и продолжает гулять, сшивая воедино фантазии и реальность, прошлое и будущее, страхи и надежды, факты и вымыслы. В этом случае говорят об интроверсии.

Или, что то же самое, деятельность интроверта разворачивается в его внутреннем мире.

Только не надо думать, что все интроверты – это психопаты. Вовсе нет. Интроверсия свойственна многим творческим и вдумчивым людям. Это не какая-то там черта характера (как полагают современные психологи), а динамический процесс, выполняющий определенную функцию. Обработка большого объема информации, поиск нестандартных решений, фантазирование, медитация, рефлексия – для всех этих полезных операций интроверсия просто необходима. Однако нельзя быть интровертом вечно: когда-то человеку захочется представить плоды своего умственного труда широкой публике или кругу избранных.

Как вы уже догадались, интровертные психопаты всегда интровертны. Направить либидо во внешний мир для них – невыполнимая миссия.

Классификация и дифференциация интровертных психопатов – задача непростая хотя бы потому, что их внешняя активность достаточно низкая. Однако если уж интроверт-психопат вступил с вами в коммуникацию, обязательно обратите внимание на структуру речи. Нас особо интересуют два вопроса: 1) можно ли выделить в разговоре основную мысль, 2) обращен разговор в прошлое или в будущее. Логика очевидна, если еще раз взглянуть на большую диаграмму и вспомнить психический смысл координатных осей. Этих двух критериев вполне достаточно для классификации.

Далее, интроверты чувствительны не столько к стимулам, сколько к отсутствию стимула. В частности, они очень ярко реагируют на ваше молчание. Третий критерий (реакция на ваше молчание) не является самостоятельным, однако нам интересно посмотреть, как он “ложится” на уже построенное двумерное пространство. Этим мы займемся в конце главы.

Приятным бонусом для послужит уже накопленная информация по таким классическим, “эталонным интровертам”, как шизоид и сенситив. Ее мы также перескажем (сжато) в этой главе. Наша классификация психопатов отличается наличием двух новых типов: рефлексоида и виктима. Эти двое бывают довольно разговорчивы, но их “внешняя” активность – это обманный маневр, попытка затянуть собеседника в психопатическое болото. Актуальность нашего нововведения, надеемся, станет очевидна после описания новичков.

Шизоид и параноид конкурируют за ресурсы. Не в буквальном, само собой. а в коммуникативном смысле. Они могут беседовать на любую тему, но каждый будет настаивать на своем контексте.

Параноид говорит о глобальном потеплении – подразумевает заговор промышленников, которые целенаправленно ухудшают климат, или заговор экологов, которые фабрикуют результаты исследований. О сверхценной идее тоже не забываем. Для параноида разговор об экологии может быть лишь поводом, чтобы рассказать о своем гениальной технологической идее уровня Николы Теслы. Как изобретет он сейчас дармовой источник энергии или климатическое оружие – и все климатические проблемы будут решены. Опять же, “власти мешают, власти скрывают”.

Шизоид говорит о глобальном потеплении – подразумевает все, что угодно: от реального многофакторного анализа до одомашнивания красных панд. Шизоид не хочет делать никаких выводов, ему приятен сам процесс сбора и структурирования информации. Так, он засыпет собеседника графиками среднегодовой температуры, розами ветров, цветными картами подводных течений. Выводы пусть делает параноид – и он их обязательно сделает. Увы, к этому моменту шизоид уже соскользнет на другую тему, поставив параноида в неловкую ситуацию. Из чего параноид сделает еще один вывод: шизоид над ним издевается, шизоид – предатель, шизоид с ними заодно. Параноидные черты слегка обострятся.

Обострится ли психопатия у шизоида – вопрос открытый. Скорее всего, да: он будет чаще соскальзывать с темы на тему. Дело в том, что параноид со своей сверхценной идеей умеет быстро выжать из темы максимум. Засчет высокой интенсивности и пассионарности диалога шизоид быстрее утомляется и, как следствие, быстрее соскальзывает.

Здесь все стандартно и предсказуемо. Истероид требует к себе постоянного внимания. Шизоид сначала встраивает истероида в свой мир, идеализируя и демонстрируя ненужное истероиду особое отношение. Бегство истероида никак на шизоида не влияет: зачем реальный “кумир”, когда его образ надолго поселился в пустом лабиринте? Добровольно вернувшись из незамеченного побега, истероид напрасно ждет бурных оваций. Тогда в ход идет уже знакомые вам соблазнение, флирт и хулиганские выходки – долго выдержать подобное активное общение шизоид не сможет. Перевести разговор в сексуальное русло у истероида тоже не получится, потому что его конкурент просто соскользнет на нейтральную тему.

Поначалу эпилептоид будет весьма доволен шизоидом. Последний быстро впитает эпилептоидную систему ценностей, потому что он вообще все впитывает. Однако шизоид темпорален. В его психике чужие взгляды подвергнутся медленной, но верной трансформации. Эпилептоид весьма удивится, когда из его старых, проверенных и простых ценностей шизоид сплетет диковинный узор.

Эпилептоид потребует объяснений, и немедленно. Шизоид поначалу подчинится, но перенервничает и быстро соскользнет с темы – к вящему эпилептоидному гневу. После скандала и встряски шизоид заново впитает правила и ценности конкурента. Оба успокоятся, однако эпилептоид усилит контроль за собеседником, а шизоид построит из анальных эпилептоидных кирпичей новый коридор в непроходимом лабиринте.

Конкуренция рефлексоида и шизоида с очевидностью следует из двух различий в их манере общения. Рефлексоид возвращается к главной теме, шизоид постоянно соскальзывает (у него нет главной темы). Первая смена темы позитивно воспринимается обоими собеседниками, но вскоре соскальзывающий шизоид начинает мешаться под ногами великого мемуариста. Рефлексоид замораживает время, погружаясь в прошлое. Шизоид обязательно протянет мостик из прошлого в будущее, чтобы время свободно текло по многочисленным ассоциативным руслам. К слову, это легкий способ отличить шизоидную любовь к истории от рефлексоидной. Шизоид сравнивает события прошлого с актуальными событиями. Рефлексоид сравнивает исторические эпохи между собой, не касаясь настоящего.

Кроме того, шизоидные структуры развиваются, разрастаются, поглощая новые элементы. И пленники лабиринтов тоже развиваются. Образ идеальной женщины у шизоида может долгое время жить собственной жизнью, строить планы и стареть. Реальному прототипу постоянно будет ставиться в упрек несоответствие абсурдному идеалу.

Рефлексоид же будет вполне доволен, если его избранница (избранник) хотя бы однажды проявила себя достойным образом. Психопат сохранит ее реальные достоинства и будет о них часто с благодарностью вспоминать, публично нахваливать. Неудивительно, что в долгосрочной перспективе именно рефлексоидный подход придется второй половинке по душе.

Одного особо мечтательного шизоида воображаемая муза вообще умудрилась бросить и, громко хлопнув форточкой, сбежала из мира грез. Ушла к общему знакомому-рефлексоиду. А еще друг называется!

Аддиктоид не любит, когда кто-то напоминает о самом факте зависимости. Рефлексоид не может не напоминать о столь важной черте конкурента: это человек-мемуары, его общение сводится к воспоминанию, припоминанию и напоминанию. Даже став собутыльником аддиктоида, рефлексоид не поменяет своих привычек. Да, он хороший слушатель и замечательный рассказчик. Однако эта скотина помнит все! И мало того, что помнит, так еще другим забыть не позволяет.

«А помнишь, как ты вчера выпил на спор бутылку абсента, и мы тебя всей кафедрой философии откачивали?» – иронично напомнит рефлексоид, хотя сам в одну философскую харю вылакал две и еле стоял на ногах. Чувство вины, с таким трудом потопленное в алкогольном море, радостно всплывает на поверхность. Опять топить придется… Аддиктоид очень быстро спивается в дружной компании таких же аддиктоидов, но еще быстрее лед трогается, если в компанию затесался рефлексоид.

Рефлексоид, кстати, философствует за столом вовсе не от хорошей жизни. Вполне возможно, что ему хочется просто посидеть, помолчать и помечтать о своих былых свершениях. Однако аддиктоид не потерпит чужого молчания и будет навязываться с пьяными вопросами и жалобами на родственников. Рефлексоида столь низкопробный материал не интересует (в мемуары не вставишь), поэтому он играет на опережение и сам занимает роль рассказчика.

Чем активнее рефлексоид вспоминает и припоминает, тем глубже аддиктоид ныряет в зависимость. Соответственно, чем сильнее зависимость аддиктоида, тем глупее и скучнее его монологи и тем упорнее рефлексоид борется за роль рассказчика.

Гипертим постоянно в действии, в движении, в гуще событий. Чем не герой исторического романа? Рефлексоид постоянно в воспоминаниях, в рассказах, в мемуарах. Чем не автор исторического романа?

На первых порах все хорошо. Рефлексоид наблюдает за гипертимом, запоминая подвиги и разочарования. Гипертим с удовольствием позирует для словесного портрета. Результат не устраивает обоих.

Монологи рефлексоида слишком скучны, чтобы гипертим их слушал. Дела гипертима велики и чудны, но слишком далеки от завершения, чтобы рефлексоид о них вещал с должным пафосом. Да и как можно всерьез относиться и тем более рассказывать о недоделанных подвигах? «Муссолини подвел войска к Тиролю и собирался напасть на Гитлера, но ему стало скучно и он напал на Эфиопию»?. Гипертиму тоже, знаете ли, не очень приятно в глазах аудитории выглядеть эдаким вертопрахом с семью пятницами на неделе.

Пытаясь исправить ситуацию, гипертим бросается во все тяжкие и совершает все новые и новые подвиги, чтобы поведать о них рефлексоиду. Подвиги, как всегда, до ума не доводятся и в летописи не попадают. Рефлексоид не хочет общаться с гипертимом; если и рассказывает публике о герое, то только в ироничном ключе. Словесное кружево расползается из-за незавершенности, поэтому рефлексоиду приходится вплетать в сюжет непропорциально большое количество действующих лиц и воспоминаний. Чем больше подвигов (не)совершает гипертим, тем труднее рефлексоиду поспевать за ним, тем больше дыр в сюжете, тем больше воды и тем больше исторический роман похож на болтовню старого Мазая.

Мы не располагаем достаточно точными данными касательно пары Р+Ц. Мы лишь предполагаем, что они конкурируют между собой. Во-первых, такой прогноз вытекает из их положения на диаграмме (см. Приложение, рис. 2, 14). Во-вторых, мы не претендуем на строгий научный подход, поэтому можем обратиться за помощью к аналитической психологии Юнга. Читатель всегда может проверить наши гипотезы на практике, познакомив циклоида с рефлексоидом.

Казалось бы, при чем тут Юнг? Основатель аналитической психологии в своих поздних работах активно апеллировал к архетипам. Архетип – это символ (объект, образ, миф…), который вызывает схожий психический отклик у разных представителей одной культуры. Эти поэтические и красивые образы позволяют на интуитивном уровне прочувствовать глубинную общность внешне никак не связанных феноменов, предвосхитить неочевидные результаты исследований. Не стоит, однако, забывать, что метод архетипов не является научным, это всего лишь эффективное и эффектное упражнение по развитию своего бессознательного, юнгианская «медитация». Так что давайте немного помедитируем.

Циклоид ассоциируется с архетипом воскрешения, чередования смерти и возрождения из мертвых. Это и ежедневная борьба бога солнца с хтоническим крокодилом, и праздник урожая, и циклы пассионарности Гумилева, и лунные календари с гороскопами. Все это очень красиво и занимательно, но правдиво лишь наполовину. История повторяется, но не только повторяется. Биохимические процессы в организме носят колебательный характер, но эти колебания затухают.

Рефлексоид не принимает циклоидной полуправды и начинает активно делиться опытом. Он-то знает, что прошлое не повторяется, а накапливается. Нет двух одинаковых историй (иначе зачем было рассказывать непременно обе?). Миф о вечном повторении разрушается под натиском мемуаров и биографических очерков.

Но где та ось времени, которая превратит круг в спираль? У рефлексоида таковой не имеется (он вам не параноид). Поэтому на смену архетипу вечного повторения приходит архетип вечного возвращения. Чем дальше мы убегаем от какого-либо сюжета, тем выше вероятность неожиданно вернуться в исходную точку. Всякое событие – одновременно и эхо, и предвосхищение чего-то более важного. Человек накапливает опыт не для того, чтобы им пользоваться, а чтобы о нем рассказывать. И это накопление бесконечно во времени и в пространстве.

Циклоид своим примером опровергает полуправду рефлексоида. Он не может отрефлексировать опыт резкого изменения настроения, не может рассказать о нем. Возвращение также недоступно циклоиду. Предположим, полный цикл психического расписания у какого-то циклоида составляет сутки. Как ему вернуться в состояние, которое было час назад? Подождать двадцать три часа – единственный способ. Никак больше. Рефлексоидный миф о том, что «прошлое – это опыт, к которому всегда можно обратиться», разрушен.

Истероид свято верит, что черный пиар – это тоже пиар. Отчасти это правда. Правда, которая не устраивает перфекциониста-сенситива. Сенситив свято верит, что недостаточно идеальный шедевр – это не шедевр. Отчасти это правда. Правда, которая не устраивает провокатора-истероида.

Едва истероид заметит закручинившегося сенситива, начинается эмоциональная мотивирующая беседа. Как?! Как ты можешь сомневаться в своем творчестве! Это же божественная картина! Срочно на выставку, срочно скандал, срочно пиар! Внимание общественности, прикованное к сенситивному творчеству, рикошетом достается и успешному истероидному продюсеру.

Если бы эти двое были не психопатами, а акцентуантами (адаптивными субъектами с сильно выраженными истероидными и сенситивными чертами), то тандем просуществовал бы долго и достиг вершин славы. Но истероид не может остановиться: в погоне за известностью он требует у сенситива отказаться от самокритики вовсе. И зря. Потому что сенситив, по правде говоря, ленив, капризен, обидчив – такие очень быстро скукоживаются в лучах славы.

Из этой ситуации у сенситива два выхода: либо идти на поводу у истероида, либо избегать общения.

В первом случае сенситив быстро деградирует в творческом плане, острее чувствует свое несовершенство и глубже погружается в самообвинение. Получив новую дозу «продюсерских проповедей» от истероида, на короткий период забывает о самокритике.

Во втором случае ломка начинается не у «певца», а у «продюсера». Истероид чувствует себя покинутым, отвергнутым, обесцененным: только что были перечеркнуты все его реальные успехи по «соблазнению» и раскрепощению интровертного перфекциониста. Чувство отвержения и неудачного соблазнения – лучшее топливо для дальнейшего нарастания истероидных черт. Став сильнее (психопатичнее), истероид будет снова конкурировать с сенситивом за право уничтожить правду. Рано или поздно «кризис жанра» у творческого тандема повторится, и пара опять окажется перед непростым выбором.

Сенситив видит, что у циклоида резко меняется настроение, и принимает это на свой счет. Что он сделал неправильно, чем расстроил циклоидного собеседника?

Разумеется, сенситив тут же лезет с вопросами и извинениями. Циклоид тоже принимает это на свой счет. С его точки зрения, ничего особенного не произошло, но собеседник внезапно разволновался.

В процессе общения выясняется неприятная правда. Сенситив еще ни в чем не виноват (даже в чужой переменчивости), но циклоид уже ни в чем не уверен (даже в своей устойчивости).

Присутствие расстроенного сенситива заставляет циклоида чуть глубже нырнуть в эмоциональную яму. Расстройство присутствующего циклоида заставляет сенситива чуть активнее заниматься самобичеванием.

Самый авторитарный режим на планете – это постельный режим астеноида. И если сам психопат «ложится под режим» искренне и с удовольствием, то окружающие особого энтузиазма не испытывают. Особенно сенситив, которого случайно забыли наедине с астеноидом.

По старой привычке сенситив во всех бедах винит себя, нелюбимого. Капризы и слабость астеноида быстро занимают первое место в списке этих бед. Сенситив переживает: вдруг он недостаточно заботлив, плохо ухаживает или чем-то расстроил астеноидного друга. Отчасти это так. Сенситив на самом деле очень плохо ухаживает, ибо погружен в свои переживания. А искренней заботы от него вообще не дождешься, потому что реальный мир, реальные люди и реальные проблемы его заботят мало.

Астеноиду не нравится, что рядом слоняется, вздыхает и ноет какой-то проходимец, который даже ухаживать толком не умеет. Приходится прозрачно намекать: дескать, тут человеку плохо, надо подушку взбить и мохито принести, а вы тут о неведомых шедеврах вздыхаете. Сенситив получает новый повод для самоупреков, испытывает острый укол жалости к… к себе, но не к астеноиду. Опять мимо!

Конкуренты возвращаются на исходные позиции, но уже порядком эмоционально потрепанные. Сенситив уверен, что из него получается никудышный защитник слабых (хотя изначально он и не претендовал на эту роль, а просто зашел одолжить соли). Астеноид полностью разделяет уверенность сенситива, но мириться с халатностью «сиделки» не собирается. Унылое молчание, наполняющее комнату, вскоре будет прервано новым (еще более настойчивым) капризом астеноида, и конкуренция совершит очередной виток.

Мы почти не располагаем экспериментальными данными по этой паре. Можем лишь взглянуть на большую диаграмму и предположить, что эти двое раздражают друг друга. Ключевая общая черта: оба постоянно ищут идеал в пустых лабиринтах внутреннего мира. Здесь же кроется и различие. Шизоид получает удовольствие от процесса: ему нравится достраивать и перестраивать психические связи, порождая новые и новые фантазмы. Сенситив страдает, ибо жаждет результата и свято верит, что единственная призрачная возможность сотворить неведомый шедевр безвозвратно упущена.

Сенситива коробит рефлексоидная привычка встраивать людей в свои рассказы. Как же так? Взять – и на публике, беспричинно, бесцеремонно упомянуть человека в совершенно абсурдном контексте! Рефлексоид так общается, ему нормально. Сенситив воспринимает «неподобающее» упоминание себя как агрессию, обесценивание, оскорбление, психическое убийство! Он непременно будет требовать у рефлексоида объяснений, конкретизации, извинений. Рефлексоид постарается оправдаться, объяснить сенситиву ситуацию. Но как он это сделает? Правильно: единственным известным ему способом – через завуалированный долгий рассказ, куда непременно вставит своего сенситивного собеседника. Конфликт будет повторяться со все возрастающей силой, сенситив доведет себя до слез или громко хлопнет дверью. Рефлексоид, испытывая раздражение от надуманных (по его мнению) претензий, выделит для сенситива отдельную главу в мемуарах. Для сцены, где сенситив громко хлопнул дверью, – целых две главы.

– Да вы не волнуйтесь, Аннушкин. Ничего с вашей подопечной не случится. Я лично помню каждого пациента и каждому уделяю должное внимание. Кстати, как ее зовут?

– Камилла Кл., 19** года рождения.

– Анамнез? Сценическая роль?

– С детства отличалась ранимым характером. Капризная, чувствительная, замкнутая. На критику реагирует крайне болезненно.

– От таких в труппе одни проблемы.

Стороннему наблюдателю могло показаться, что главврач всея Москвы издевается. Но Игнатий прекрасно знал биографию Ерванда Оганезовича. И года не прошло с тех пор, как этот театральный режиссер и политолог переквалифицировался в психиатра. Власти затеяли масштабную модернизацию и оптимизацию психушек и, не тратя драгоценное время на размышления, объединили все столичные психбольницы в одну. Под сокращение попали многие светила отечественной психиатрии.

В воцарившемся полумраке засияло новое светило в лице светлоликого Смирнова. За лояльность и ряд побед на идеологическом фронте ему подарили хлебное место. Он стал единственным в Москве главврачом, зажав в дряхляющем железном кулаке все некогда разрозненные клинические княжества. Не в силах отделаться от режиссерских привычек, этот умудренный лысиной старец обращался с больными как с непослушными актерами. И, надо сказать, подобный неоклассический подход порой приносил неожиданные плоды.

Побочный эффект – теперь лучшим специалистам приходилось ходить на поклон к театральному режиссеру, дабы получить право на аудиенцию с интересным пациентом. Однако нужно отдать должное Ерванду Оганезовичу: он не лез в лечение и не возражал против клинических экспериментов, вылезающих за тесные рамки европейской врачебной этики.

– В подростковом возрасте пациентка увлеклась лепкой и гончарным делом. Родители отдали ее в частную художественную школу. Там девушка нашла новых друзей, избавилась от психопатических черт, достигла впечатляющих успехов. Ее работы неоднократно выставлялись на международных выставках.

– Что же разрушило идиллию?

– Шизофрению по праву считают самым загадочным эндогенным заболеванием, – развел руками Игнатий. – Генетически предопределенный механизм саморазрушения должен был включиться. И он включился. В возрасте девятнадцати лет девушка увидела сон, потрясший ее до глубины души. Она проснулась от собственного крика и не могла успокоиться до приезда скорой. Два дня она провела в состоянии кататонического ступора. После этого еще сутки отказывалась от еды. Тогда-то я и начал ее наблюдать.

– Что же такого она увидела во сне? – Смирнов потер дужку очков, скептически взирая на Игнатия поверх оправы.

– Не увидела, а услышала. Возможно, психика заблокировала картинку. Или картинки вообще не было. Это выяснить не удалось. Но звуки, цитируя пациентку, были “мерзкими и богохульными: крики сумасшедших сектантов, скрежет подводных скал, океанический прибой и тяжелое дыхание спящего бога”.

Ерванд Оганезович не поверил в хорошую память коллеги и открыл историю болезни. Найдя на первой же странице нужную цитату, он одобрительно хмыкнул.

– Выписана в феврале 20** года. Почему?

– Демонстрировала стойкую ремиссию, своей недуг осознавала, к прописанному курсу нейролептиков относилась позитивно.

– Вышла из роли… Но ремиссия оказалась нестойкой?

– Такое часто бывает, – Игнатию не нравилось оправдываться, но Ерванд Оганезович был признанным мастером мягкого давления на собеседника. – Спустя два месяца она начала беспощадно уничтожать свои творения. Десятки гениальных работ оказались разбиты на мелкие осколки. Камилла не использовала подручных средств, сильно порезалась и потеряла много крови.

– Но вы в истории болезни вы пишете, что попыткой суицида это считать нельзя.

– Нельзя. У нее было помрачение сознания.

– Это она вам так сказала? Поглядим… Да. “И тень спящего бога накрыла мой разум, как будто морок пал на тихий рыбацкий город”. И вы ей поверили?

– Не было поводов не верить. Она была потрясена и подавлена гибелью своих работ. Повторяла, что никогда не сможет повторить свой успех.

– Мне знакомо это чувство. После моих первых театральных постановок, свершивших перестройку в сознании советской элиты, я пребывал в растерянности и глубокой депрессии. Доведется ли мне повторить тот триумф воли? Как видите, довелось…

– Как видим. Пациентке вот не довелось. Год она не притрагивалась ни к глине, ни к мрамору, ни к гипсу. Раз в два-три месяца ей снился “гомон толпы на площадях подводного города” и “крики безумного араба”. Кататонического ступора после пробуждения больше не наблюдалось, но сны приходили все чаще. Лекарственная терапия не смогла замедлить нарастание недуга, но облегчила эмоциональные страдания пациентки.

– Надо полагать, резкая смена декораций произошла, когда Кл. попыталась вернуться к творчеству?

– Именно так. Она с ужасом убедилась в своих самых мрачных догадках. Мрамор ее больше не слушался. Вместо греческих богинь и героинь японских мультфильмов из-под резца выходили низкорослые мужланы с глазами на выкате, одутловатыми уродливыми лицами и складками на шее, похожими на жаберные щели. Она панически боялась своих новых порождений, уничтожала их, в кровь сбивая костяшки пальцев. Пыталась снова. С каждым разом творения выходили все уродливее и примитивнее. Когда у пациентки появились первые признаки нервной анорексии, я настоял на повторной госпитализации.

– Озерская неоднократно отзывалась о вас как о лучшем психиатре. На меня вы производите прямо противоположное впечатление. Вы идете на поводу у пациентки, беспомощно наблюдая за нарастанием негативной симптоматики.

– Я никогда не позиционировал себя как психиатра, – холодно ответил Игнатий. – Я гипнотерапевт, пусть и с ординатурой профессора Кибица за плечами. Не вижу ничего зазорного в том, чтобы прислушиваться к пациентам. Только они и знают путь, ведущий из лабиринта безумия. Но по разным причинам почти никогда не пользуются своим знанием. То, что нам кажется тюрьмой с минотаврами, для некоторых служит последним рубежом обороны.

– Давайте обойдемся без вашей лирики. Вы не врач, а философ. Вместо того, чтобы сражаться с безумием, вы стремитесь сдаться ему в плен.

– Иногда из меня получается неплохой коллаборант.

– А в этом случае?

– И в этом тоже. Я разрешил пациентке работать с глиной. Под моим присмотром, разумеется. Она ослабла настолько, что могла лепить только самые примитивные изделия. Поначалу я принял это за признак дальнейшего психического распада. Но оказалось, что так пациентка пыталась опредметить свой панический ужас, навеянный еще первым сновидением. Она сумела изготовить несколько глиняных свистулек и положила их на сквозняк. Свист ветра, по ее утверждению, был похож на звуки из сна. Мелодия действительно жутко звучала.

– Действительно жутко то, что ваша подопечная подхватила воспаление легких из-за сквозняка. Вот это действительно жутко, Аннушкин.

– Не спорю. Однако психические страдания пациентки пошли на убыль. Она не отказывалась от пищи, много спала, кошмары ее не тревожили. Дозу лекарств мы начали постепенно снижать.

– Так что вы от меня, в таком случае, хотите?

– Мне нужно с ней пообщаться. Она говорила, что глиняные свистки не могут передать фактору звука должным образом. Это недовольство может стать очагом нового рецидива. Я хочу выяснить, можно ли оцифровать мелодию из ее сна и довести до “совершенства”, используя стандартный аудио-редактор. На конечный результат рассчитывать было бы наивно, но сам процесс работы со звуковой дорожкой может стать ценным ресурсом для истощенной психики. Можно заказать у наших коллег планшет с усиленным тактильным откликом…

– Можно-можно. Все можно, – главврач небрежно пролистал историю болезни до последней страницы. – Но на аудиенцию вам придется прорываться самостоятельно.

– В каком смысле “прорываться”?

– В таком, – в лицо Игнатию ткнули печатью с костыльным крестом. – Ее перевели в Ховринскую больницу.

– Это шутка?!

– Никаких шуток. Ховринская психиатрическая больница является лечебно-исследовательским центром мирового уровня, оснащенным современным оборудованием, с целым штатом квалифицированных сотрудников.

– На бумаге?

– На бумаге.

– И пациентку туда перевели тоже на бумаге?

– Ну почему же? У нас ее физически забрали.

– Кто?

– Как бы это выразиться… Заведующий… Нет. Внештатный сотрудник… Тоже нет. В общем, хозяин Ховринки и забрал.

– Кто?!

– Ой, Аннушкин, не забивайте себе мозги. И мне голову не морочьте. По нашим документам перспективную пациентку перевели в передовой центр, оснащенный по последнему слову техники, с замечательными врачами. Что еще нужно? Если хотите погулять по заброшенным объектам – вперед. Не втягивайте меня в свои приключения. Только учтите, что “заброшенный” не значит “необитаемый”.

Виктима раздражает манера рефлексоида «забалтывать» тему. Тут трагедия, драма, преступление! До виктима двадцать лет назад домогался продюсер. Надо срочно принять меры! Какие же меры принимает рефлексоид? Правильно. Рассказывает, как сам когда-то кого-то домогался, как потом его кто-то домогался, как вчера одна странная барышня тут кричала про домогательства… Этой странной барышней, разумеется, был виктим, который тотчас взорвется от возмущения и потребует к себе особого отношения. Особого, значит? Хорошо – ему тоже выделят отдельную главу в мемуарах, с шутками и философскими рассуждениями о благотворном влиянии домогательств на женскую нервную систему.

Конкуренция гипертимов и виктимов – основная причина, по которой левая оппозиция в России еще не скоро объединится.

Гипертим суетится, собирает пикеты, митинги, сидит на бутылке, радеет за правду, проводит расследования, поднимает бучу. Его суета лишена вектора, смысла, целей, результатов. Но в политической среде процесс часто важнее результата, особенно если речь идет о локальных движениях. Так что не стоит недооценивать полезность гипертимов для гражданского общества.

Виктима аргумент о локальной полезности категорически не устраивает. Он требует немедленно покарать карателей, притеснить притеснителей, оприходовать домогателей. В своей священной ярости виктим бросается на первых попавшихся сограждан – на гипертимных активистов. Остальные граждане либо не обращают на психопата внимания, либо жестко ставят зарвавшуюся «жертву» на место.

Гипертим допускает фундаментальную ошибку: начинает оправдываться перед виктимом. Мол, смотрите, сколько мы уже всего хорошего сделали во имя равенства, прав недочеловека и эмансипации. Подобные тезисы (порой вполне обоснованные и логичные) вызывают у виктима удвоенную ярость: ведь это он и только он (виктим) вправе определять степень своего страдания и правового ущемления.

Чтобы показать, насколько ничтожны победы гипертима, виктим устраивает еще более показательные страдания. На гипертима сыплется град обвинений в оппортунизме, популизме, поверхностном подходе.

Гипертим не унывает и пытается делом доказать свою гражданскую состоятельность. Своей беготней он оттеняет пустую болтовню виктима. Не за горами прямые обвинения виктимных конкурентов в бездействии. В разоблачительном запале гипертим обесценивает даже те реальные проблемы, которые неминуемо возникают у виктимов в патриархальном обществе (читай: в обществе с господствующей триадой Д+Э+К). И вместо того, чтобы строить новое общество, оппозиция вновь и вновь раскалывается, все глубже увязая в В+Г склоках, из политической силы вырождаясь в тусовку психопатов.

Случай аналогичен конкуренции шизоида и рефлексоида, то есть все проблемы от несовпадения нарративных привычек.

О чем говорит виктим? Домогательство, угнетение. Угнетение, эксплуатация. Эксплуатация, домогательство. Главные темы, с которых виктим никогда не слезет. Попытка навязать их сенситиву обречены на провал.

– Ну ты же жертва! Посмотри! Они тебя дискриминируют.

– Просто мои творения несовершенны.

– Ты себя недооцениваешь! Это влияние сексистского общества. Ты должен восстать против шейминга.

– Я должен был восстать против собственного несовершенства еще десять лет назад, но не сделал этого. Теперь я навеки отлучен от чистого искусства, изгнан в мир потерянных форм.

Диалог, в котором участники непрерывно отдаляются друг от друга. Сенстив тонет в безобъектном прошлом. Виктим грудью бросается на амбразуру объективированного настоящего.

Параноид не терпит неискренности, ищет (и находит!) заговоры, подозревает окружающих в неискренности. И тут ему попадается виктим – психопат, который только и делает, что изображает жертву, проявляется ничем не обоснованные эмоции. Его даже разоблачать не надо: все шито белыми нитками. Ложь виктима настолько очевидна и однозначна, что даже параноид не ищет в ней скрытых подтекстов.

Но параноид не может жить без заговоров. Если нет виктимной лжи и двойного дна внутри виктима, то нужно поискать вовне. И параноид начинает страстно убеждать собеседника, что весь мир, вся система изначально организованы так, чтобы угнетать несчастную жертву и домогаться ее. Параноид помогает выявить наиболее опасных врагов, докопаться до их мотивов.

Виктим паникует, прячется от коммуникации. Как не паниковать, если параноид рассказывает о внешней власти, о непреодолимой зловещей силе? Ощущение тотальной беспомощности превращает виктима из агрессивной жертвы в пассивную жертву обстоятельств. Виктим хочет сам выбирать своих угнетателей: желательно среди слабых и мимо проходящих, но не в рядах представителей тайной власти.

Попутно параноид открыто обвиняет виктима во лжи, в дешевом актерстве, в извлечении выгоды из красивомученической роли. В принципе, здесь параноид прав, с тем уточнением, что виктим действует не по расчету, а следуя врожденной склонности. Но виктиму такая правда категорически не нужна. Он возмущается, быстро находит проходящего мимо «угнетателя», ловит и мысленно ведет на допрос к параноиду. Виктим пытается влезть во все мыслимые неприятности, лишь бы доказать конкуренту обоснованность своих претензий на главную роль жертвы. Параноид мгновенно объявляет все доказательства сфабрикованными и пытается игнорировать виктима. На это виктим отвечает еще более виктимным поведением. Но единственное, в чем удается убедить параноида, так это в очередном заговоре…

Особо следует отметить случай, когда параноид увлекается духовными практиками. Тогда место страшной системы занимает «карма», «судьба», «воздаяние». Виктим, мол, чем-то прогневал «высшую силу», вот и огребает по полной программе. Так ему, родимому, и надо. Параноид настойчиво предлагает конкуренту поискать истину где-то рядом. Но виктиму не нужно «рядом»: он желает, чтобы его все жалели здесь и сейчас, поэтому все разговоры параноида о тайном знании пресекаются. Параноид заявляет, что неверие и скептицизм виктима – это испытание. Для кого? Для обоих. Главным образом, для самого параноида, которому свыше указано принести свет в темную виктимную душу. Простой любитель оккультизма превращается в пророка и духовного наставника. Таков типичный механизм создания небольших, но очень деструктивных сект.

Конформоид – настолько слабый тип, что в паре с виктимом ведет себя, как интроверт: избегает общения, уходит в себя, прячется за покровом иллюзий. Виктим бегает за конформоидом и вещает о своем статусе жертвы, требует присоединиться к коллективному осуждению угнетателей и домогателей.

Здесь уместно вспомнить о сочетании врожденных и приобретенных особенностей. Само наличие психопатии – «заслуга» генетических и биохимических факторов, однако выбор психопатической роли зависит от социальной среды. Конформоид и виктим конкурируют благодаря господствующей в обществе двойной морали. С одной стороны, принято сочувствовать слабым, помогать жертвам и рассказывать сказки о равенстве. С другой – «сама виновата» и прочий домострой. Поэтому, несмотря на присущую виктиму пассионарность и агрессивность, конформоид не может принять сторону жертвы. Иначе ему придется бросить вызов патриархальным ценностям и пойти против «чистой силы» (то есть естественного стремления человека превратить ближнего своего в объект, в инструмент).

Виктим чувствует, что его собеседник колеблется, поэтому усиливает натиск, ярче проявляет свою жертвенность. Конформоид не может устоять и делает шаг вперед, пытается по привычке прогнуться под нового авторитета. Однако этот «прогиб» автоматически усиливает в конформоиде его психопатические черты, повышает восприимчивость к внешнему мнению. После этого обязательно совершается два шага назад. Действительно: восприимчивость повысилась, а общество никуда не исчезло. Поэтому конформоид, поначалу готовый проявить сочувствие, вдруг резко останавливается, оглядывается по сторонам, вспоминает о принятых нормах морали и думает: «А может, действительно она сама виновата?».

Подобное сомнение трактуется виктимом как предательство: жертва направляет свою агрессию на конформоида, что дает формальный повод ответить на возникший вопрос утвердительно: «Ну конечно, сама виновата, посмотрите, как она себя ведет…». И так по кругу, до бесконечности, обеспечивая заоблачные рейтинги всяким ток-шоу с агрессивным жертвами недоказанного насилия в главной роли и кондовыми конформоидными «экспертами».

Виктим никогда не простит шизоиду привычки бродить по пустым лабиринтам, безучастно взирая на замурованных “жертв”, не испытывая сочувствия к угнетенным. После второго-третьего соскальзывания с политкорректной темы виктим встает на дыбы и принимается методично пикировать на шизоида. Виктимные удары сыпятся в одно и то же больное место. За подобные фокусы шизоид может и придушить. Не кровопролития окаянного ради, а встраивания в свою систему для.

Умершвленный жестоким способом, виктим занимает достойное место в лабиринтах шизоида. Вот теперь шизоидный психопат будет почитать свою жертву и сочинять для нее стихи. Помните, не так давно один психически нездоровый студент жестоко убил свою психически нездоровую сожительницу? Этот прелюбопытный кейс известен в просвещенном анонимном форуме под названием “Мертвишко-тян”.

Официальная версия гласит, что и убийца, и жертва были чуть-чуть психически больными. Мы полагаем, что изначально их диагнозы не выходили за рамки психопатического регистра. Существуй они порознь, трагедии можно было избежать. Угораздило их (типичного шизоида и типичную виктимку) поселиться на одной жилплощади. Произошло взаимное раздражение, дестабилизация и взрыв сексуально окрашенной агрессии. В рамках нашей модели сей печальный исход очевиден и, что особенно полезно, предсказуем. Единственное, о чем еще можно было поспорить: кто из них первым схватится за нож. Виктимы тоже способны к жестоким убийствам – так им легче выставлять себя «жертвами, которых довели до преступления».

Напомним, что для раздражение необходимо и достаточно, чтобы два психопата различались ровно по одному ключевому критерию. Пока мы находились только во внешнем или только в малом круге, сюрпризов не было. Например, у истероида и астеноида “положительный Эдип”, но у астеноида выражена хронотическая компонента, а у истероида – нет. Или: у шизоида и сенситива – анти-Эдип, но первый подчиняется Хроносу, второй – противостоит.

Может ли раздражение возникнуть между психопатом из внешнего круга и психопатом-интровертом? Оказывается, может. Это те четыре случая, когда соотношение между Хроносом и Эдипом у психопатов совпадают, а нарциссические предпочтения различаются. Иными словами, один психопат является интроверсией другого. Так, рефлексоида можно рассматривать как очень нарциссического эпилептоида, сенситива – как нарциссического конформоида и т. д.

Вы не ослышались. В какой-то мере рефлексиод, самый безобидный и забавный психопат – это интроверсия мерзопакостного эпилептоида. Стремление к порядку, накопительству, эмоциональная вязкость, вспышки гнева, анальный садизм – все эпилептоидные черты мы наблюдаем у рефлексоида, но есть нюанс. Эпилептоид наводит порядок во внешнем мире, рефлексоид занят бесконечным упорядочиванием мира внутреннего, то есть своих воспоминаний. Эпилептоид накапливает богатство, награды и должности. Рефлексоид накапливает материалы для мемуаров и образы достойных учеников. Эпилептоид медлителен, улыбчив и слащав напоказ. Рефлексоид улыбается своему прошлому, его вязкость в словах, но не в делах и конкретных решениях. Эпилептоид проявляет агрессию к людям в форме крика, бумажных проволочек, насилия. Рефлексоид агрессивен, когда вплетает вас в свои рассказы и шутки, – это его своеобразный способ «мести». Эпилептоид хочет ударить и унизить вас. Рефлексоиду достаточно упомянуть ваше имя в неожиданном контексте и также неожиданно вернуться к теме разговора.

Виктим в какой-то степени – это перенос слабости астеноида внутрь психики. Астеноид, внешне абсолютно слабый, довольно упрям и обладает психическим стержнем. Виктим демонстрирует агрессию и решительность, умеет искать приключения на пятую точку, но внутренне неустойчив и внушаем. У виктимов нет системы ценностей, только пустота, которую нужно заполнить образами преследователей, домогателей и угнетателей, – образами нереальными, не имеющими объективных оснований. Астеноид нуждается в совершенно конкретных защитниках, которые придут извне и окажут реальную заботу (но в свой внутренний мир астеноид их не пустит).

Шизоид получает удовольствие от разрастания своих психических лабиринтов, как аддиктоид – от предмета зависимости. Когда шизоида вытаскивают на свет, заставляют общаться с людьми, он паникует, подобно аддиктоиду, лишенному дозы. Раздражение от невозможности вовремя погрузиться в себя нарастает, шизоид портит настроение себе и окружающим, становится агрессивным и опасным. То же характерно для аддиктоида в период длительного воздержания. Как аддиктоиду все равно, от чего зависеть, так и шизоиду без разницы, какой образ идеализировать, о каких прекрасных далях мечтать.

Конформоид чувствителен к общественному мнению и стремится внешне соответствовать моде, внешне соблюдать нормы, внешне походить на кумира. Сенситив чувствителен к собственным ожиданиям и пытается что-то доказать своим внутренним демонам, оправдаться перед воображаемой аудиторией, поймать ускользающий идеал.

Существуют ли интроверсии у параноида, циклоида, истероида и гипертима? Вопрос не совсем корректный. К ним можно применить теоретическую «операцию интроверсии», но в результате вы не получите новую психопатическую структуру. Истероид может очень долго и настойчиво привлекать к себе внимание, но в критический момент обратится в бегство, замкнется в себе. То есть истероид (как и остальные три товарища) чередует экстравертную и интровертную стратегию[21].

Гипертим совершает интровертный маневр при каждой смене деятельности. Потеря интереса к ценному объекту (представляющему в психике какую-либо работу или какого-либо человека) – это то же самое, что отвод либидо от объекта.

У циклоида интроверсия проявляется совсем просто. У них от времени зависит вся психическая жизнь, так? Так. Настроение, общительность, работоспособность – это ее внешние компоненты. Соответственно, внутренние нравственные страдания по четвергам, вечерний наплыв мыслей, регулярно повторяющиеся сновидения – компоненты «внутренние». О последних можно было бы поговорить отдельно, но никакой дополнительной практической информации этот разговор сейчас не принесет.

Параноид, перебравший с интроверсией, рискует вообще выйти за пределы психопатического регистра. Фройд утверждал, что психика, уставшая от собственного нарциссизма, может пойти на крайний шаг и приступит к «самоисцелению». Побочным эффектом успешного самоисцеления является, например, парафрения: сложный гибрид бреда преследования, бреда величия, галлюцинаций.

Допустим, слабый эпилептоид попадает в коллектив дерзких параноидов. Порядок поддерживать не дают, командовать не разрешают, постоянно следят. Эпилептоид вздыхает и “превращается” в рефлексоида.

Адаптацией здесь не пахнет – психопат не принимает сознательного решения о маскировке и вряд ли отдает себе отчет о новой модели поведения. Это простая, предсказуемая реакция на некомфортные условия.

Помогает ли превращение психопату избавиться от дискомфорта? Нет. Происходят ли структурные изменения в психики в этот момент? Нет. Освоил ли психопат новую модель поведения? Нет. Одна психопатия исчезла, уступив место новой? Нет.

Эпилептоид остался эпилептоидом. Просто он теперь немного похож на рефлексоида. Стоит вытащить его из враждебного окружения, как психопат в качестве благодарности продемонстрирует вам брезгливо поджатые губы.

Если вы видите затюканного сенситива, то присмотритесь к его окружению. Может, это конформоид, притворяющийся сенситивом как раз потому, что его затюкали раздражители (параноиды или гипертимы). Чтобы не проигрывать им психическую битву, конформоид нырнул во внутренний круг.

Аналогично, не нашедший заботы и сочувствия астеноид может притворяться виктимом. Уж тогда-то его точно пожалеют!

Аддиктоид, насильно закодированный и лишенный всех источников удовольствия, замыкается в себе и ведет себя, как шизоид. А вы думали, он за ум возьмется и работу нормальную найдет? Ну-ну.

Ложная интроверсия не влияет ни на болевые точки, ни на основные параметры речевой манеры, ни на психическую структуру. Самое главное – взаимодействие с другими психопатами тоже не меняется. Эпилептоид, даже глубоко вжившись в роль рефлексоида, будет по-прежнему конкрурировать с конформоидом и аддиктоидом. Сенситива и виктима он ни за что не будет воспринимать как полноценных раздражителей. Древняя вражда с истероидом и параноидом тоже никуда не денется.

Мнимый интроверт отличается от “оригинала” в многочисленных мелочах. Но вам не обязательно вглядываться и искать на двух картинках десять отличий. Не стесняйтесь ловить на живца. Сомневаетесь, что перед вами шизоид? Подбросьте ему гипертима. О-па, пошла агрессия! Значит, это не шизоид, а аддиктоид. Прячьте алкоголь.

Вы наверняка заметили, что некоторые взаимодействия в предыдущих главах пропущены. Халтура? Не совсем. Просто сейчас наиболее уместно прихвастнуть главным преимуществом нашей концепции – наглядностью. Взгляните, к примеру, на кольцевую диаграмму Личко (см. Приложение, рис. 15). Удобно ли ею пользоваться? Возможно. Легко ли ее запомнить? Ну такое. Можно ли нарисовать, предварительно не запоминая, а руководствуясь исключительно общими соображениями? Попробуйте.

Не беремся утверждать, что наша диаграмма (см. Приложение, рис. 16) отличается самоочевидностью. Вы-то ее нарисуете без проблем, потому что автор прожужжал вам все уши своими абсурдными идеями. А кому легко?

Чтобы не искать по списку, какие взаимодействия еще не рассмотрены, нарисуем несколько алхимических узоров. Во-первых, соединим все совместимые психопатические пары (см. Приложение, рис. 17). Полюбуемся. Во-вторых, сделаем то же самое с взаимными раздражителями (см. Приложение, рис. 18). Снова полюбуемся. В-третьих, поднапряжемся и изобразим все случаи конкуренции (см. Приложение, рис. 19). Любоваться не забываем. Наконец, соединим все, что осталось (см. Приложение, рис. 20). Вот они, недостающие взаимодействия.

В повседневной жизни требуются некоторые осознанные усилия, чтобы подавить волю другого человека. Психопаты подавляют друг друга совершенно без напряга. Никакой мистики. Банальная фрустрация. В самом начале общения у психопата создается ложное впечатление, будто он может получить психическое удовольствие за счет собеседника. Внезапный облом столь сокрушителен, что психопат впадает в легкий ступор. Полезный урок: порой достаточно не совершать действий, которых от тебя с нетерпением ждут.

Какое замечательное взаимодействие! Успокоить гипертима, заткнуть рефлексоида, стабилизировать циклоида – о подобном можно только мечтать. Идеального подавления на практике почти не наблюдается. Психопаты всего лишь сбавляют обороты и стараются лишний раз не отсвечивать. Компенсация за отказ от активности не положена: ни новых реакций, ни чудесного исцеления – психопат остается психопатом в любой ситуации. Тем лучше. Вы же не хотите с нуля собирать сведения, добытые таким трудом.

Еще одна приятная новость.

Сколько бы ни собралось психопатов во имя мое, подавление возобладает над раздражением, конкуренцией и совместимостью. Параноид, истероид, астеноид и конформоид могут хоть обзаимодействоваться между собой, но придет рефлексоид (их общий “подавитель”) – и взрывоопасная психопатическая смесь растеряет свой агрессивный потенциал. Виктим и истероид поодиночке могут поставить на уши средних размеров коллектив. Но поместите их в один офис – и оба притихнут, притухнут, припухнут.

Побочный эффект: при подавлении психопат нередко демонстрирует снижение общих когнитивных и трудовых способностей. Но разве это высокая плата за блаженную тишину?

Вы все еще скучаете по прямым манипуляциям? Бросьте. Зачем бежать к телевизору и подкручивать громкость с помощью плоскогубцев? Управляйте агрегатом, дистанционно. Не пультом. Прошлый век. Считайте, что в вашем психическом смартфоне установлено приложение с удобным интерфейсом. Тапнув по диаграмме или пальцем нарисовав на экране линию, вы легко добиваетесь от психопата нужной реакции.

Наиболее показательное взаимодействие. Оба психопата, как вы уже знаете, славятся многословностью. Но, оказавшись в одном помещении, они предпочитают помалкивать. Как же так получается?

Параноид не зря славится своими сверхценными идеями: они увлекают, очаровывают, гипнотизируют. Рассказывая часами о своих планах и теориях заговора, параноид подавляет желание рефлексоида плести словесные кружева. Разве можно вспоминать какие-то истории из жизни, когда речь идет о мировом заговоре и великих изобретениях?

С одной стороны, рефлексоид любит послушать параноидные фантазии – это занимательный материал для мемуаров. Какой рефлексоидный преподаватель не мечтает об ученике, собирающемся захватить мир? С другой стороны, о чем мемуарить? Где результат? Где добытые вещественные доказательства заговора? Где Нобелевская премия за гипноизлучатель, подчиняющий массовое сознание пингвинов? Нет предмета обсуждения. Поэтому рефлексоид предпочитает лишний раз не рассказывать о параноиде.

Параноиду нужна обратная связь и новые сторонники. Он не просто рассказывает о наболевшем – он вербует. Способен ли рефлексоид на подобающую реакцию? Параноид чувствует, что его вроде бы оценили, услышали и пару раз процитировали – и придраться вроде бы не к чему… Но что дальше? Где действия? Почему рефлексоид еще не превратился в неофита? Предатель и соучастник заговора? Но нет, не похоже. Рефлексоида трудно заподозрить в чем-то нехорошем: он безобиден и максимально искренен. Как к нему относиться? Непонятно. На всякий случай параноид будет помалкивать, чтобы не ляпнуть лишнего.

Глупо ждать заботы от рефлексоида. Он составляет мемуары, а не больничные журналы. Что такого интересного может рассказать астеноид? Тут мы вспоминаем о астеноидных сокровенных мыслях. Они вполне достойны мемуаров. Однако с кем астеноид делится секретами? С доверенным лицами, с покровителями. Чтобы стать таковым, рефлексоиду необходимо проявить заботу. Петля отрицательной обратной связи замыкается. Рефлексоид не может получить от астеноида подходящую новую информацию. Астеноид не хочет лишний страх психосоматически страдать, потому что заботы все равно не получит.

Годятся ли романтические годятся для мемуаров? Годятся, если там есть колоритные персонажи, то есть ценные объекты. У истероида объект всегда отделен от процесса, то есть от сюжета. Сюжет без героев, герои без сюжета – какие тут могут быть мемуары? Рефлексоид не может переварить истероидные рассказы о порхании с фаллоса на фаллос. Биографический пыл быстро остывает, и рефлексоид откладывает воображаемый блокнот на дальнюю полку.

Истероиду скучает, слушая рефлексоидные мемуары. Что за романтика, что за повышенный интерес к сексуальным объектам? Красивые истории любви не нужны истероидному коллекционеру бульварных порнографических рассказов. Заигрывать с рефлексоидом тоже бесполезно – он слишком увлечен прошлым. Истероид подавлен настолько, что даже не пытается перетянуть на себя внимание публики. Зачем? Публика, готовая слушать скучные мемуары, не менее скучна.

Рефлексоид ищет в другом человеке новые материалы для мемуаров. Новые идеи, новые воспоминания, новые шутки. Помимо новизны рефлексоиду важна аутентичность, оригинальность. Конформоид к оригинальности не способен. Он вкушает интеллектуальную пищу, которую окружение уже успело переварить. И это, однажды переваренное, потом снова потребленное, конформоид отрыгивает и пытается скормить рефлексоиду. Мерзко? Вот и рефлексоид не собирается включать сии мерзости в мемуары. Зачем покупать копию древней вазы по цене оригинала, если оригинал уже стоит на каминной полке?

Конформоид, послушав рефлексоида, впадает в легкую прострацию. Голосом оратора-мемуариста говорят прошлые идеалы и авторитеты. Конформоид пытается перенять ценности минувших дней, но не получает ожидаемого поощрения. Историческое очарование улетучивается, психопат теряет интерес к рассказам рефлексоида.

Враждебности между психопатами тоже не возникает. Во-первых, рефлексоид сам по себе абсолютно неконфликтен. Во-вторых, конформоид оказывается слегка обманут. Рефлексоид ведь не просто рассказывает: он постоянно ссылается на опыт своей социальной среды. Легкая ностальгия придает рассказам мягкий положительный эмоциональный фон. Отсюда конформоид делает поспешный вывод, будто рефлексоид никогда не шел против системы. Но это в прошлом, а что в данный момент? А нет данного момента. Рефлексоид прячется от конформоидной ревизии за тканью истории.

Шизоид крайне неохотно впускает астеноида в свой пустой особняк. Кто захочет превращать гостиную в лазарет? Лечить же придется! Астеноид не позволит шизоиду незаметно соскользнуть.

Встроить астеноида в свою структуру можно – спору нет. А как переваривать будем? Ценностное ядро (сокровенные мысли) астеноид спрячет под матрасы, аки принцесса горошину. Если же шизоид каким-то чудом добьется астеноидного расположения, то ситуация не улучшится. Астеноид будет долго и нудно делиться своими секретами. Для шизоида, уже успевшего привыкнуть к астеноидному молчанию, это будет серьезным испытанием.

Как конформоид отличает своего от чужого? Очевидно, чужой – тот, кто не разделяет господствующих коллективных ценностей. Получается, все остальные – это свои? Да, если они прошли некую проверку. Проверка осуществляется путем непосредственного наблюдения. Проще говоря, конформоид пытается спалить вас на неверности режиму. При этом он играет роль внешнего наблюдателя.

Тут приходит шизоид и быстренько встраивает конформоида в свою структуру. Будучи прирожденным хамелеоном, конформоид это бессознательно чувствует и добровольно поселяется в одном из многочисленных тупичков лабиринта. Это лишает его психической возможности провести внешнюю ревизию шизоидных ценностей, так как он сам находится внутри ценностной структуры. Приехали.

Шизоид не получил никакого удовольствия от поглощения новой жертвы. Конформоид не привнес в лабиринт ничего нового. Он только помешает, когда шизоид устроит новую перепланировку. Во-первых, сначала конформоид будет сопротивляться новому положению в шизоидной структуре, храня верность старой. Во-вторых, после короткого сопротивления конформоид опять растворится во мраке лабиринта, словно его там и не было.

Вы бы купили хитрожопую картину, холст которой мимикрирует под цвет и текстуру обоев.

Встраивать гипертиму в лабиринт шизоиду структурно невыгодно.

Поначалу все нормально. Гипертим занят некой бурной деятельностью. Под его активность строится новая комната в лабиринте с медалями на стенах и добытыми мамонтами в углу. Затем гипертим резко переключается на другую деятельность. Хорошо. Вот новая комната, с новыми трофеями. Не жалко. И так до бесконечности.

Казалось бы, шизоид должен радоваться множеству новых комнаток в лабиринте. Но не забывайте, что этот психопат подчиняется Хроносу. При первой возможности он использует не причинно-следственные, а темпоральные связи. Шизоид пытается построить хронологию на основе гипертимных увлечений. От действия А к действию Б, от действия Б к действию В… Человек один, деятельность каждый раз разная и случайно выбранная. Связать действие А и действие В уже крайне затруднительно. Единственный способ – это построить длинную хронологическую цепочку. То есть: “Сначала герой недосовершил подвиг А, потом подвиг Б, спустя три дня – подвиг В…”. И вот из-за очередного поворота выстреливает длинная макаронина комнат, которая грозит растянуться на несколько километров. Громоздкая конструкция, которая не привносит никакой структурной сложности и, как следствие, не доставляет шизоиду удовольствие. Единственное утешение, если гипертим случайно от подвига Е вернется к подвигу Б – но пока дождешься, успеешь дважды весь лабиринт перекопать.

Ладно. Предположим, что шизоид нехотя построил длиннющую анфиладу и поселил гипертима в последней (крайней) комнате. Там они и встретились. Гипертим бурно рассказывает о своем новом проекте. Шизоид охотно поддерживает беседу, так как новая комната посвящена аккурат текущей деятельности гипертима. Однако соскальзывание никто не отменял, шизоид хочет сбежать в другую камеру лабиринта, то есть сменить тему. Но куда бежать? Тут только один коридор, и он ведет в музей прошлого гипертимного недоподвига. Получается, что посреди интересной беседы гипертиму вдруг напоминают о предыдущем проекте, буквально вчера из суперперспективного стартапа обесцененного до полного дауншифтинга.

Шизоид любит достраивать и перестраивать мировоззренческую структуру. Но структура, которая меняется сама по себе, – это уже перебор. Только он поселил циклоида в свой внутренний мир, а тот внезапно поменялся. Хорошо. Старого выселили, поселили нового. Опять смена активности. Не очень хорошо. Повторили процедуру. После пятого циклоидного перепада шизоид устанет.

Действует ли это подавление в обратную сторону, мы не знаем. Если верить нашей модели, то (по идее) да. Однако хотелось бы провести больше наблюдений. Теоретических соображений на этот счет тоже нет. Или мы попросту обленились.

Рядом с сенситивом гипертим испытывает дискомфорт. Трудно наслаждаться процессом, когда рядом все время плачет некто, повернутый на идеальном результате.

Каково сенситиву? На его глазах успешно низвергается священный принцип перфекционизма. Гипертим порождает много маленьких недоделанных шедевриков. Сенситив сравнивает свои результаты с результатами гипертима и быстро утомляется, потому что гипертим работает с эффективностью конвейера. Неполноценность и незавершенность гипертимных творений позволяет сенситиву чуть-чуть расслабиться и не так сильно париться по поводу своего недостаточного совершенства. Все познается в сравнении.

Сенситив излучает чувство вины и воплощает самокритику. Аддиктоид принимает молчаливые сенситивные самоупреки на свой счет и на всякий случай старается не так часто прикладываться к предмету зависимости.

Аддиктоид поглощен процессом потребления. Единственный возможный результат – источник удовольствия иссяк – заставляет психопата нырнуть в новый процесс, связанный с поиском новой дозы. Призрачные попытки борьбы с зависимостью – тоже процесс без результата.

Сенситив с тоской взирает на аддиктоидный безрезультатный процесс. Похоже на поиск упущенного идеала? С большой натяжкой. Саморазрушение аддиктоида нагоняет такую безысходную тоску, что сенситиву не по себе. Не выглядит ли он со стороны так же? Эта крамольная мысль лишает сенситива последней радости – мазохистского удовольствия, получаемого в процессе самокопания.

Эпилептоид готов угнетать и подавлять вообще всех желающих. Любое сопротивление карается анальной агрессией. Сенситив умеет сопротивляться, но делает это максимально пассивно. Ноет. Сенситивное нытье абсорбирует эпилептоидную агрессию, играя роль своеобразного глушителя.

Сенситив поначалу побаивается эпилептоида, но не более. Ну ходит тут какой-то педант, придирается, агрессию проявляет, статусом помахивает. Удивил! Сенситив и так прекрасно знает о своей неполноценности.

Будем справедливы: эпилептоид умеет хвалить за “правильные” поступки. Он навязывает сенситиву максимально рутинную и тупую работу. Пример: люди “старой закалки” постоянно советуют молодежи бросить творчество и пойти на заводы. У многих этот совет вызывает стойкое желание послать советчика далеко в распавшуюся страну советов. Сенситив же внезапно подчиняется (не в буквальном смысле) и пытается сделать хоть что-то “общественно полезное”. Прокрастинация и перфекционизм ему не позволят, конечно же. Но за спиной нависнет эпилептоид и будет нахваливать старания нерадивого ученика. Сенситиву подумает-подумает и не станет лишний раз ныть. Тем более, что за нытье можно и схлопотать от эпилептоида. Некогда заниматься самокопанием – грядки копать надо, от забора и до обеда.

Общение с сенситивом вызывает у параноида чувство легкого неудовлетворения. Параноид предлагает сенситиву защиту от враждебного окружения. Сенситив не может оценить такой подарок: он винит во всем себя, а не окружающих. Его шедевры так и не нашли никакой опоры во внешней реальности. Что может сделать параноид с чужой сверхценной идеей, утонувшей в нарциссическом омуте? Ничего. Параноидные механизмы – это проекция, обращенность к внешним источникам власти. Внутренние переживания других людей для параноида были и остаются неизведанными дебрями.

Параноид отступает перед дремучим лесом сенситивной души. Желание оказать протекцию не заменяется на подозрительность. У сенситива алиби. Его дремучий лес сводится к трем соснам: самокопание, перфекционизм, прокрастинация. Сенситиву нельзя пришить ни одной параноидной статьи. Разве может оказаться заговорщиком человек, который впадает в отчаяние по поводу собственного несовершенства? Как вообще можно сомневаться в своем совершенстве? По меркам параноида, это полная чушь. Он-то, параноид, совершенен! А от сенситива, пожалуй, стоит держаться подальше. Какой-то он странный.

Виктим отечественной сборки любит жаловаться на близких людей. Классический сюжет – виктимная психопатка всем рассказывает, какой у нее плохой муж: пьет, подарки не дарит, бьет, из дома выгоняет, изменяет. Но предположим, этот муж спился окончательно, умер или сбежал. Появился новый супруг – да не простой, а психопат-аддиктоид. Который не просто пьет, а ПЬЕТ. Постоянно. Или в карты режется целыми днями. И еще он психопат.

Попав в реальный плен своих самых смелых фантазий, виктим уже не ощущает себя полноправной жертвой. Виктим – не просто жертва, а агрессивная жертва. Аддиктоид забирает у виктима право на агрессию, оставляя только жертвенность. Поэтому виктим терпит молча, не требует к себе сочувствия и не рвется в атаку на несправедливый мир.

Многие виктимные родители громко и прилюдно жалуются на «сына-игромана», хотя отпрыск хорошо учится, подрабатывает, а за компом проводит не более пары часов законного свободного времени. И то: не играет, а занимается самообразованием. И вот у тех же родителей подрастет младший сын с аддиктоидной психопатией, который реально целыми днями рассекает на танках. В его адрес никаких громких обвинений не звучит. Парадокс воспитания? Никаких парадоксов. Обычное психопатическое взаимодействие.

Сам аддиктоид не меньше виктима хочет казаться жертвой. Он ведь физически не может остановиться, а тут еще общество со своими претензиями. И кому он будет жаловаться? Виктиму? Это как со свиньей в грязи бороться. От зависимого поведения аддиктоид не откажется, но – если это вас утешит – будет испытывать гораздо меньше удовольствия.

Иногда поведение истероидным дам, навязчиво и вызывающе флиртующих, ошибочно называют “виктимным”. Якобы они сами “провоцируют” морально нестойких товарищей на половые преступления. Как вы теперь знаете, на товарищей им наплевать. Их основная цель – привлечь внимание. Если попутно удалось убедиться в собственной сексуальной востребованности, тем лучше. Жертвой истероид себя чувствует, если его никто не домогается и не берет штурмом.

Виктим наблюдает за истероидом и чувствует себя ущемленным в правах. Как же так? Столько сил положено, чтобы разоблачить и очернить домогателей, столько копий сломано. А тут выходит истероид и заявляет: «Ну, меня вот регулярно совращают незнакомцы, и это нормально, никто не хочет попробовать?».

Истероид, притягивая к себе внимание, обесценивает и лишает смысла всю деятельность виктима по «обличению» домогателей. Кому нужны агрессивные рассказы виктима о домогательствах, когда на сцену выходит истероид и предлагает перейти от слов к делу? Виктиму нужно либо представить конкретные факты, либо промолчать. Фактов нет, так что цыц.

Истероид и виктим отдаленно похожи. Они одинаково резво ищут своего охотника, который в гробу видел такую дичь и вообще у него ружье давно не стреляет. В остальном: им нечего делить, кроме своего Эдипа. Для истероида все сексуальные партнеры (даже настоящие насильники) – это трофеи, а не люди. Для виктима все мимо проходящие люди – это угнетатели и домогатели.

Малые различия? Нет. Разные малые миры.

Для виктима домогательство (и иная объективация) – это одиночный акт, маленькая веха на временной оси. Тирания эпилептоидная заморожена во времени. Эпилептоид осуществляет одиночные акты насилия только при вспышках гнева. Все остальное время он поддерживает гомеостаз патогенной среды, “излучает ауру” насилия. Виктиму не за что зацепиться. Просто так скалить зубы психопат боится – чувствует, что огребет несимметричную ответку от эпилептоида. Последний, в силу своей “экстравертности”, значительнее искуснее в телесном взаимодействии.

Эпилептоид, не встречая особых препятствий, проявляет садизм к виктиму, но «медоеду все пофигу». Жертва мечтательно вздыхает по идеальному охотнику. Эпилептоид, помешанный на иерархии, шкурой чувствует, что его с кем-то сравнивают. И сравнение явно не в его пользу. Эпилептоид не чувствует себя ни охотником, ни победителем. Жертва страдает, но это не его заслуга.

Пример из истории. Виктимная интеллигенция с удовольствием терпит эпилептоидных деспотов, но охотно вымещает агрессию на слабых реформаторов. К Николая Палкину и реакционеру Александру III русский «креативный класс» относился лояльно, изредка тявкая нечто невразумительное. Александра II Освободителя интеллигенция и записные либералы люто ненавидели и шпыняли при всяком удобном случае. Не потому ли, что монарх начал освобождение России с самого себя? Двор не простил ему открытого проявления сильных взаимных чувств к Долгоруковой (Юрьевской).

Взаимным подавлением виктима и эпилептоида объясняется и небольшой современный парадокс. Эпилептоид, известный своим открытым деспотизмом и хамством, крайне редко попадает под шквал обвинений виктима. Настоящий угнетатель, домогатель и (нередко) насильник спокойно избегает разоблачительной критики. Что поделать? Психопат по определению неадекватно реагирует на проблемные ситуации.

Каемся. У нас нет никаких предположений, почему между циклоидом и виктимом возникает взаимное подавление. Ни одной идеи, несмотря на то, что практических подтверждений нам удалось накопить достаточно. Надеемся на ваше понимание.

В качестве компенсации приведем два практических примера.

Пример первый. Случайно обнаружено, что на виктимов подавляюще действует громкое тиканье часов и щелчки метронома. Тикающий или щелкающий агрегат желательно держать поближе к себе. Если вы демонстративно включите метроном и всем видом покажете свою власть над временем (можете для солидности передвинуть метрономный грузик), то виктим с большой вероятностью не будет вас трогать. Такой вот темпоральный оберег.

Пример второй. Некий виктим стал громко жаловаться на депутата, который слишком много себе позволяет в общении с секретаршей. На это некий циклоид философски заметил, что у депутата знак зодиака такой, ему по гороскопу положено. Виктим, вместо привычной пассионарной тирады промямлил нечто невнятное и соизволил заткнуться. Не исключено, что это не подавление, а нежелание дискутировать с человеком, всерьез верящего в гороскопы.

Взаимодействие между психопатами для каждого психопатического типа. Буквами обозначены: И – истероид, А – астеноид, Ц – циклоид, Д – аддиктоид (по второй букве), Г – гипертим, К – конформоид, П – параноид, Э – эпилептоид, Р – рефлексоид, В – виктим, Ш – шизоид, С – сенситив. Белая буква в черном круге обозначает психопата, для которого построена диаграмма. Цвета означают: красный – раздражение, оранжевый – подавление, желтый – конкуренцию, зеленый – совместимость.

Рис. 1.

Рис. 2.

Рис. 3.

Рис. 4.

Рис. 5.

Рис. 6.

Рис. 7.

Рис. 8.

Рис. 9.

Рис. 10.

Рис. 11.

Рис. 12.

Рис. 13а. Авторская топическая модель Сверх-Я. Источник: Чибисов. В.В. «Вся фигня от мозга?!» // АСТ, 2017.

Рис. 13б.

Рис. 14. Промежуточный этап построения психопатических координат.

Рис. 15. Кольцевая диаграмма смешанных типов по Личко. Двойные линии – сочетания и трансформации типов в силу эндогенных механизмов; штриховая двойная линия – предполагаемая возможность такого сочетания; линии со стрелками – направления наслоения черт одного типа на другой в силу воздействий окружающей среды («амальгамные типы»). Источник: Личко А.Е. Психопатии и акцентуации характера у подростков // Психология индивидуальных различий. Тексты, ред. Ю.Б. Гиппенрейтер, В.Я. Романова, М.: МГУ, 1982, с. 288–18.

Рис. 16. Основной результат наших исследований – размещение психопатов на координатной плоскости. Для удобства восприятия оси не изображены.

Рис. 17. Все совместимые пары психопатов. Четыре интровертных типа не показаны, так как они ни с кем не совместимы.

Рис. 18. Все раздражительные пары психопатов. Обратите внимание, что ни один осевой психопат (истероид, гипертим, циклоид, параноид) не испытывает раздражения ни к одному интровертному психопату (рефлексоид, сенситив, шизоид, виктим). И это, разумеется, взаимно.

Рис. 19. Все конкурирующие пары психопатов. Конкуренция – самый распространенный сценарий парного взаимодействия: 22 из 66 парных комбинаций, то есть одна треть! Этим объясняется пугающая густота линий. Для удобства обозначения областей убраны.

Рис. 20. Все взаимно подавляющие пары психопатов. Легко запомнить: каждый «экстраверт» подавляет ровно двух «интровертов», каждый «интроверт» подавляет ровно четверых «экстравертов». «Интроверты» оказались вдвое эффективнее в вопросах подавления, чем их «экстравертные» друзья. Экстраверт не может подавлять экстраверты, интроверт – интроверта.